Алина Феоктистова

Выше только звезды

На сцене появилась девушка лет восемнадцати в длинном платье, стилизованном под наряд сказочной принцессы. Волосы были убраны под сеточку. Вся она была воплощением невинности и неприступности. В зале погас основной свет, разноцветные прожекторы включили свои фонари, заиграла лирическая нежная музыка. Движения танцующей девушки были поначалу тоже грациозны, но невинны. Потом изящным движением руки она отстегнула пояс, и юбка упала, открыв великолепные ноги. Данила напряженно всматривался в девушку. В свете прожекторов поблескивали украшения на ее волосах и на глубоком вырезе декольте. Ее движения были по-прежнему пристойны и даже несколько надменны, когда она, продолжая танцевать, расстегивала пуговки на груди. Она продолжала производить впечатление наследницы престола, даже оставшись в бюстгальтере и трусиках с кружевами, а когда она, скинув сеточку с волос, освободила их и они упали золотистым дождем на обнаженные плечи, зал восторженно засвистел и зааплодировал.

Из протокола осмотра места происшествия

…В помещении, служащем женской гримерной ночного клуба «Элита», принадлежащего Дому творчества, обнаружен труп женщины, на вид лет двадцати. Труп находится на полу гримерной, головой к зеркальному столику… Одежда на трупе: серое платье из хлопчатобумажной ткани с многочисленными дырами, черные кожаные туфли, на шее — веревка с амулетом в виде черепа… В грудной клетке в области сердца обнаружен нож. Рукоятка ножа из пластмассы синего цвета. При обработке рукоятки спецпорошком были обнаружены отпечатки пальцев. Никаких других следов насилия на теле не найдено, следов борьбы в помещении не обнаружено. На полу, слева от трупа, лежит черный шерстяной платок размером 0,5x0,5 м^2. В коридоре ночного клуба, в двадцати метрах от гримерной, в трех метрах от выхода в вестибюль, найден белый носовой платок с бурыми пятнами, похожими на кровь. На платке вышиты буквы «В.Р.»… Смерть женщины наступила предположительно в районе двадцати четырех часов.

Из детской сказки

В одном королевстве жила-была Маленькая принцесса. Это была самая добрая, самая умная и самая красивая из всех принцесс, живущих на земле, и все ее любили. Маленькая принцесса обладала одним замечательным свойством — любой человек, стоило ему лишь поговорить с ней, тоже становился добрым и умным, разом теряя все дурные качества, если таковые у него были. Даже преступники становились добропорядочными жителями королевства. Злоба, коварство, склонность к лени, лжи мигом улетучивались из их душ, вытесненные силами добра, любви, трудолюбия и честности. И вскоре в королевстве не осталось ни одного плохого человека, а злые силы были вынуждены бежать из душ людей. Они спрятались в глухом лесу, до которого никак не доходили руки вечно занятого короля. Густые ветви деревьев переплетались над непроходимыми болотами, не пропуская в чащу живительные лучи солнца. Там, на этих болотах, и встретились все злые силы, изгнанные из королевства. Они объединились между собой и, питаясь ядовитыми испарениями болот, не погибали, а лишь становились крепче и сильнее. Однажды они почувствовали себя настолько сильными, что решили вернуться в королевство, причем не просто вернуться, но завоевать его.

— Нам никогда не удастся этого сделать, — сказало Коварство, — если мы не обезвредим Маленькую принцессу. Она наш главный враг.

И Коварство изложило остальным свой план.

Ночью, когда принцесса спала, они проникли в королевство. Они захватывали одну за другой души спящих людей, выгоняя из них все хорошее. Злых сил было так много, что, когда люди проснулись, оказалось, что они полностью порабощены. В их душах не осталось ничего хорошего, и Маленькая принцесса со своими речами только раздражала и злила их. Они попросту изгнали ее из дворца. Но теперь Король, отец принцессы, смотрел на свою некогда столь любимую дочь с ненавистью и отвращением. Что же касается сил добра, то, пока те спали, злые силы связали их и спрятали все в том же непроходимом лесу. Там они чахли, не в силах освободиться. Только Любви удалось каким-то чудом ускользнуть из леса, потому что это все-таки самое сильное чувство. Но и она была так одинока и слаба, что, когда выбралась, никак не могла спасти королевство. Единственное, на что она была способна, это помогать Маленькой принцессе, когда та попадала в беду. А случалось это часто, ведь люди теперь ее ненавидели и, подученные разгулявшимися силами зла, строили ей бесконечные каверзы… Любовь не могла действовать на всех, но она поселялась в сердце какого-нибудь одного человека, и тогда он бросался на помощь принцессе в самую трудную минуту и спасал ее, когда, казалось, спасения не было. Но злые силы тут же замечали этого человека и набрасывались на него, изгоняя из его сердца Любовь. Тогда она поселялась в сердце другого человека, и он опять вовремя приходил на помощь Маленькой принцессе…

…Много бед и испытаний пришлось ей перенести, и кто знает, смогла бы она выдерживать их и дальше, если бы все не изменилось. Однажды в королевство приехал Самый добрый, Самый умный и Самый мужественный человек. Злые силы сразу же набросились на него, стараясь поработить и его душу, но им это не удалось — настолько силен он был духом и настолько сильны в нем были Любовь, Справедливость, Доброта, Порядочность, Честь…

…Он вступил в сражение с силами зла, но даже он не мог победить их в одиночку. И тогда он нашел силы добра, умиравшие в лесу, и освободил их. Они ожили и окрепли благодаря его силе, и все вместе они победили силы зла, навсегда изгнав их из королевства. Король, наконец, занялся своим лесом и сделал из него прекрасный парк. Маленькая принцесса вернулась в замок. Все по-прежнему ее любили и очень раскаивались, но она простила всех, ведь они не были виноваты в том, что случилось. А Любовь росла и крепла и объединяла сердца людей, и объединила в одно и сердца Маленькой принцессы, и Самого доброго, Самого сильного, Самого мужественного человека, принеся им Счастье…

Пляж дачного поселка работников искусства удовлетворял запросам всех возрастных групп. В его тихой отдаленной части, куда почти не доносился шум голосов молодежи, под тенистым раскидистым тополем расположились на удобных лежанках с мягкими подушечками три старушки. Одна из них, с легким редким пушком на голове, выкрашенным, однако, в ярко-оранжевый цвет, зажав зубами, которым пунцовая помада придавала смешную детскую форму, стебелек ромашки, перевела взгляд с высоты неба на лежащую рядом подругу. Вынув изо рта цветок, она отбросила его в сторону и продолжила разговор. В былые времена цветок, на котором остался след ее помады, был бы подобран влюбленным в нее мужчиной, безнадежно влюбленным, а может, и не совсем безнадежно, и заботливо засушен в толстой книжке, конечно же, в его собственной. Только писатели способны на такую романтическую любовь… А сейчас трое мужчин стоят на пологом берегу с удочками в руках и даже не смотрят в их сторону. Известные писатели, опубликовавшие не один толстенный том. Сейчас их собрания сочинений покрываются пылью на полках книжных магазинов, где их никто не покупает, в библиотеках, где их никто не читает. Пришли другие времена, и появились другие писатели…

— Это была моя первая крупная роль, — рассказывала рыжеволосая. — На премьере я сходила с ума от страха, я ведь понимала, что от того, как сыграю, зависит вся моя будущая карьера. Играла я тогда Роксану. У меня было изумительное платье с пышной юбкой в пол. Ну, и от волнения наступила туфелькой себе на подол и услышала треск — оборвалась оборка. А это была сцена объяснения с Кристианом, и мне предстояло еще несколько раз пройтись по сцене. Я была в ужасе! Но партнер упал на колени передо мной и совсем не по тексту сказал: «Я люблю тебя, Роксана, и буду так стоять, пока не опустят занавес». Разумеется, занавес сразу опустили, а я привела себя в порядок, и зрители ничего не заметили. Спектакль был спасен, меня забросали цветами и вызывали на «бис», и его тоже… Как он любил меня! А я вышла замуж за другого, потому что тот, другой, любил меня не меньше. Он посвятил мне книгу. Она имела большой успех и получила премию. О чем же она была? Да, о производстве стали. Там директор завода влюбляется в одну из рабочих, и история их любви — это история нашей любви. Правда, героиня романа блондинка, а я всегда была рыжеволосой, но не мог же он точно передать мою внешность — это было бы неэтично. Так я стала женой писателя. Но мой партнер продолжал любить меня, и он был так красив и пылок, что и я не устояла. Он был моим любовником. Должна покаяться перед тобой, Тамара. Это был твой муж. Он тогда сразу женился после моей свадьбы, не мог вынести, что я с другим. На моей подруге. То есть, на тебе. Я всю жизнь чувствовала вину перед тобой. — Старушка пальчиком изящно смахнула слезинку со щеки, другая осталась на ресницах. Она решила, что слезинка красиво смотрится в лучах солнца, пятнами пробивавшегося сквозь листву тополя, и не стала ее смахивать. — Простишь ли ты меня? — Она положила высохшую руку с длинными крючковатыми пальцами, унизанными кольцами, на руку подруги. — Прости, я так мучилась, но что я могла…

Внимательный острый взгляд собеседницы, другой старушки, с седыми, подстриженными аккуратным каре волосами, вместо гнева осветился улыбкой, собравшей около глаз глубокие морщинки. Тонкие губы иронично дрогнули. Тамара Викторовна Евстафьева была когда-то популярной писательницей, ее рассказы нарасхват брали все юмористические журналы. Сейчас она не писала, но по старой привычке от души забавлялась над смешной ситуацией, глядя, как престарелая подруга изображает из себя кающуюся грешницу, потому что все, что ей остается, — это изображать. Да и это ей не удается, потому что мутная слеза на полувылезших ресницах смотрится прямо-таки отвратительно.

— Прости меня, пожалуйста, — продолжала выжимать слезу бывшая актриса. — Я ведь тоже его любила и даже назвала дочь Роксаной в память о том спектакле. А он хотел назвать внучку Травиатой, потому что именно после этого спектакля я отдалась ему, прямо в гримерной.

— Но ведь не назвал, — продолжая улыбаться, возразила бывшая писательница.

Ее поведение злило актрису. Ей хотелось гнева, слез, истерики, а потом прощения и примирения. Как в театре. Ей очень этого не хватало, а собеседница не давала ей почувствовать себя королевой обольстительниц еще раз.

— Если уж разговор зашел об этом, то мне тоже есть в чем признаться тебе, Елизавета. В первом романе твоего мужа описаны наши с ним отношения. Помнишь, героиня выходит замуж за другого, а не за директора завода, хотя и любит его, потому что беременна не от него. Он согласен взять ее и с чужим ребенком, но она — честный человек. Это была я, у меня, как ты помнишь, раньше были тоже светлые волосы. Мы с Сафроновым любили друг друга и хотели пожениться, он, правда, хотел этого сильнее, чем я. Меня же тогда интересовали только мои рассказы. А мой будущий муж Евстафьев, твой партнер, просто взял меня силой после одной вечеринки. Обмывали мою юмористическую пьеску, вышедшую в «Крокодиле». И я была так пьяна от шампанского, что не могла сопротивляться. А Колька Евстафьев давно меня домогался, вот и выбрал удачный момент. И я за него вышла. Не хотела, чтобы у ребенка был другой отец, да и он был красив. Тогда Сафронов от злости женился на тебе и даже посвятил тебе роман. Ты была моей подругой, и он хотел сделать мне больно. Успел даже жениться раньше, чем я вышла замуж. Посчитай, когда родился мой первый ребенок, и поймешь, что я права, — доверительно сообщила Евстафьева.

— Но как же так? — Елизавета Сафронова была жалка и растерянна. Зато ее собеседница довольно и несколько злобно хохотала.

Чуть в стороне лежала третья старушка. Ее лицо было закрыто шляпой, и можно было подумать, что она спит. Но, если прислушаться, можно было услышать, как она тихо смеется под шляпой. Это была Вера Анатольевна Горшкова, жена писателя Григория Горшкова. Она была его женой и матерью его детей, больше никем. Нет, она была еще женщиной. И только она одна знала, кого на самом деле любили и Евстафьев, и Сафронов, как, впрочем, и Горшков. Они любили ее, именно потому, что она была просто женщиной, и с ней они чувствовали себя настоящими мужчинами. Она думала о них, а не о себе и своем творчестве, которое никому не нужно. И еще она думала о детях, и не только о своих, и заботилась о них. Кто знает, что получилось бы из той же Роксаны, если бы не она. Это она вытаскивала малышей из воды, когда во время пикников подвыпившие родители напрочь забывали о них. Это к ней они прибегали, когда именитые матери уезжали на гастроли или в творческие командировки и, несмотря на достаток, забывали купить своему ребенку школьную форму к первому сентября. Она заботилась о них так же, как и об их отцах, которые, хоть и были женаты, могли подолгу ходить с оторванными пуговицами. Она пришивала им пуговицы, помогала в выборе одежды и всегда кормила их, вечно голодных гениев, и они чувствовали, что только она могла бы подарить им в постели настоящую нежность и любовь, которой не могли им дать их жены. Оба, и Сафронов, и Евстафьев, все годы их знакомства умоляли ее развестись с мужем и уйти к ним. Сами же были готовы развестись немедленно и без сожаления. Они были удачливее, чем ее муж, талантливее, богаче. Ее Горшков, хоть и был членом Союза, мало что представлял собой в творческом плане и если как-то и держался на плаву, то лишь благодаря ей. Она подсказывала темы и сюжеты его пьес и рассказов, а часто и писала их за него — тогда-то они и получались интересными. Но, в отличие от так называемых писательниц вроде Тамары Евстафьевой, она не относилась к своему творчеству серьезно, понимая, что интерес читателей к нему мимолетен и недолговечен. И разве не доказало время, что она была права? Кто сейчас вспоминает Евстафьеву или Сафронова, как, впрочем, и Горшкова? А если и вспоминает, то лишь в связи с произведениями, на обложках которых имена их детей. Только дети имеют смысл в жизни, потому что они ее продолжение, только ради них и стоит жить. Так получилось, что всех детей своих друзей она, наравне со своей дочерью, считает своими — они ведь выросли на ее руках. И если она когда-нибудь и думала уйти от Горшкова, то лишь ради них. Конечно, было бы проще заботиться о них, будь у нее больше денег. Тогда бы не пришлось самой шить им школьные платьица — можно было покупать их в магазине и выбирать самые красивые, чтобы ее девочки выглядели лучше всех. Впрочем, они и так выглядели лучше всех, но для этого ей приходилось ночами сидеть за швейной машинкой. И тогда она лучше бы кормила их, больше давала бы витаминов… Но она жила с Горшковым, несмотря на насмешки подруг, потому что всегда помнила — это он, городской писатель, когда-то заметил ее в деревенском клубе, где он и другие приехавшие из области поэты читали свои стихи. Другие только развлекались с такими, как она, много обещали, а потом уезжали, а он отнесся к ней серьезно, увез из деревни, женился, и она поклялась себе, что он никогда не пожалеет о сделанном. Кем бы она была без него? Женой комбайнера? А она, как и любая деревенская девчонка, мечтала о городской жизни. И она вписалась в нее как нельзя лучше; что бы делали эти работники искусства без нее? Без ее доброты и женского ума? А еще когда-то она была красива. Естественной, натуральной красотой. Не то что эта кукла Елизавета, уверяющая всех, что ее волосы всегда были рыжими. Они такими не были никогда. Краску для волос она умудрялась доставать всеми правдами и неправдами даже тогда, когда ее не было у нас в магазинах, умоляла всех «выездных» купить ее за границей и наивно полагала, что никто об этом не догадывается.

— Как повезло твоей Роксане с мужем. — Старушки уже помирились между собой. — Роберт — такой достойный мужчина.

— Да, Роберт — человек достойный по всем статьям, — согласилась мать Роксаны. — И красив, и умен, и талантлив, и так любит и ее, и дочь, мою внучку. Но и твоей Лиле повезло. Владимир тоже отличная партия. Роберт все же раньше не принадлежал к нашему обществу, он не нашего круга: родители — обыкновенные рабочие. А родители Володи Дегтярева скульпторы с именем. И он тоже любит твою дочь. А какие у тебя внуки!

— Да, наши дочки сделали замечательные партии. — Бывшие соперницы наконец нашли общий язык. — Не то что ее. — Тамара Евстафьева кивнула в сторону Веры Горшковой, понизив голос до шепота, чтобы не разбудить «спящую».

— Да уж, ее дочка выбрала — позор, да и только! С другой стороны, кто бы ее еще взял, она ведь не такая красавица, как наши. Зато их сын, Верин внук, занял первое место в конкурсе на самого красивого малыша. Откуда бы мог взяться красивый ребенок у родителей, на которых и смотреть страшно? Как ты думаешь, кто настоящий отец Алика? — спросила Елизавета Сафронова.

— Думаю, Роберт. — Губы писательницы-юмористки опять искривила ироничная усмешка. — Кто в нашем обществе самый красивый мужчина?

— Ты что, как ты можешь такое говорить! — возмутилась подруга. — Роберт без ума от моей дочери, он ей не изменяет. Может быть, это Володя Дегтярев?

— Владимир любит мою Лилю не меньше, чем Роберт твою Роксану. — Старушки опять начали ссориться. — К тому же, — умные глаза писательницы сияли торжеством, — мой зять не так красив, как твой.

— Но он и не урод, как зять Горшковой, — возразила актриса и прибавила ехидно: — Зато их видели вместе в очень пикантной ситуации, когда твоя Лиля уезжала на гастроли.

Тут даме под шляпой очень захотелось скинуть оную и прекратить эту болтовню. Ее охватило негодование. Как они смеют нести такую чушь! Ее внук красив, потому что у него была красивая бабушка, и он унаследовал ее черты. Но она сдержалась и даже не пошевелилась. Пусть болтают, что хотят. Глупые старые сороки. Она не опустится до их уровня. Молчала, когда они спорили по поводу своих мужей, промолчит и на этот раз. Все в прошлом. Сейчас она такая же старая карга, как и они, но, в отличие от них, еще не выжила из ума.

— Так или иначе, а брак Жени Горшковой и Виктора — мезальянс. — Писательница первая пошла на перемирие.

— Да, — приятельницы согласились друг с другом, — это смешно и отвратительно, и никому это не нравится, и ничем хорошим не кончится.

Против последних слов возразить было нечего даже Вере Горшковой. Ей самой не нравился этот брак. Конечно, хорошо, что ее дочери, невзрачной и без особых способностей, вообще удалось выйти замуж. Хотя она иногда и недоумевала, за что талантливый архитектор полюбил Женю, она не считала их брак мезальянсом и была не согласна с теми, кто утверждал, что он женился на ней ради карьеры, чтобы войти в их всемогущественный клан, помогающий друг другу и не терпящий посторонних. Она знала, что Виктор по-настоящему талантлив, а если ты талантлив, то пробьешься и без посторонней помощи. Она считала, что Виктор любил ее Женю, и верила, что он является отцом ее внука. Тем не менее что-то в этом браке ей не нравилось и ничего хорошего она, как и все остальные, от него не ждала.

Бывший актер Николай Евстафьев, седой господин лет семидесяти, сохранивший гордую сценическую осанку, и бывший писатель Иннокентий Сафронов, полный, лысый, того же возраста дружно выуживали из воды огромную рыбину. Евстафьев осторожно тянул леску на себя, стараясь не оборвать, а Сафронов пытался подцепить бьющего хвостом судака сачком. Им было сейчас хорошо и беззаботно, как не было хорошо и беззаботно в повседневной жизни, с напряженной работой и интригами. Время примирило их, вечных соперников, впрочем, считавшихся лучшими друзьями. Григорий Горшков внимательно наблюдал за их возней, деловито помогая ценными советами. Толк в рыбалке он понимал, и ему, в отличие от друзей, везло. Пока они совместными усилиями ловили одну рыбину, у него в ведре плескался уже целый десяток, и здесь он ощущал свое превосходство, чего никогда не было в работе и вообще в жизни.

Вере Горшковой, наконец, надоело невольно подслушивать всякую муру, и она, потянувшись, села, как будто только что проснулась.

— Как спалось, дорогая? — Подруги ласково улыбнулись ей.

Роксана Сафронова-Вершинина, молодая детская писательница, стройная миниатюрная женщина с загорелыми изящными точеными плечиками, каштановыми, подстриженными под мальчика волосами, со вздернутым маленьким носиком, покрытым веснушками, напоминала, несмотря на свои тридцать, пятнадцатилетнего подростка. Она полулежала на деревянном стульчике с высокой откидной спинкой, расположившись в тени пестрого зонтика на молодежном пляже, и что-то писала в блокноте. Потом отложила блокнот и долго смотрела, как ее муж, фотограф Роберт Сафронов-Вершинин, стоя на десятиметровой вышке для прыжков в воду, перегнувшись через поручень, разговаривает со стоящей у подножия вышки двадцатичетырехлетней Женей Горшковой, женой архитектора Виктора Горшкова. Сам архитектор, привычно ссутулившись, отчего его голова всегда оказывалась ниже плеч, сидел за рулем водного велосипеда и терпеливо ждал жену, поглядывая на нее и рослого красавца атлета Роберта. Округлая спина, и эти брови, длинный унылый нос и жидкие коричневатые волосы не позволяли отнести Виктора к числу красавцев, хотя и выделяли его из толпы, и на него частенько засматривались женщины. Красивыми были только его глаза, большие, карие и выразительные, обрамленные длинными пушистыми ресницами, но и они терялись на его лице, потому что выражение затравленности и страдания никогда с него не исчезало. Роксана, да и все окружающие, понимали, что брак Виктора и Жени был вынужденным. Только желание пробиться толкнуло Виктора Романовского, тогда еще двадцативосьмилетнего архитектора, жениться на типичной писдочке Горшковой, капризном и ничего собой не представляющем существе, обладающем к тому же серенькой внешностью и плоской безгрудой фигурой, и даже заставило его, по ее настоянию, поменять свою эффектную фамилию на ее, куда менее благозвучную. Зато Виктора, несмотря на молодость, уже хотят сделать главным архитектором города. Виктора Горшкова, а не Романовского. А согласилась выйти замуж за него девятнадцатилетняя девушка потому, что было у нее зеркало, и она понимала, что если она и вступит рано или поздно в брак, то претендентом будет тот, кому нужно ее положение, вернее, не ее, а отца, и его связи. Так что она предпочла это сделать, будучи молодой, и вышла за человека, у которого были перспективы, чтобы никто не думал, что он женился ради карьеры. Но все равно все считали именно так и судачили об этом направо и налево. Женя все еще стояла и смотрела снизу вверх на Роберта, хотя тема разговора уже иссякла, и она понимала, что привлекает внимание. Но она смотрела на него и вспоминала его поцелуи, не обращая внимания ни на окружающим, ни на мужа. Она знала, что муж ничего не скажет. Так оно и получилось. Когда она, наконец, уселась с ним рядом на велосипед и он повез ее по волнам, он был с ней, как всегда, ласков и мил и ни словом не обмолвился о Роберте. Роксана видела, как Женя что-то говорит своему мужу, показывая пальцем на Роберта, а он согласно кивает лысеющей головой. Роберт же, расправив широкие плечи с рельефной накачанной мускулатурой, уже стоял на мостике вышки, готовясь к прыжку. Он сложил руки над головой и прыгнул ласточкой, красиво и правильно войдя в воду, потом его темноволосая голова показалась из воды, и он помахал рукой жене, увидев, что она на него смотрит, и поплыл к берегу. Брак Роксаны никому бы и в голову не пришло назвать мезальянсом. Это был ее третий брак, и все говорили, что она знает, что делает. У Роберта была незаурядная внешность: чуть вьющиеся густые темные волосы, которые он всегда очень коротко стриг, и это не относило его к числу людей, отстающих от моды, а, наоборот, приближало к тем, кто имеет собственный стиль. У него были редкого цвета глаза, синие-синие, и четкие правильные черты лица, словно изваянные великим мастером. А кроме того, он был настоящим мастером художественной фотографии. Он буквально творил чудеса, умело работая со светом и тенью, виртуозно применяя цветовые эффекты. И хотя он и не принадлежал к их избранному кругу, как и Виктор, но бомонд безоговорочно его принял. Ни у кого никогда не повернулся язык назвать его мудописом (муж дочки писателя) — так презрительно в литературной среде называли таких, как Виктор. Буквально все приклеивали этот ярлык к архитектору и никто — к фотографу. Тем более что саму Роксану нельзя было назвать просто писдочкой, хоть ее отец и был писателем. Но она, в отличие от Жени, и сама была способна на многое и уже была членом Союза писателей — не благодаря положению папы, а просто потому, что писала рассказы для детей и явно без папиной помощи — у нее был свой стиль и своя тематика.

Роберт вышел из воды и подошел к жене. Она поднялась ему навстречу. Все, кто был на берегу, как завороженные уставились на эту пару. Роберт был на пять лет старше жены, но, как и ей, ему никто не давал его возраста. Они оба представляли картину молодости, здоровья и счастья. Их благополучие бросалось в глаза, чего нельзя было сказать об их друзьях — Викторе и Жене. Пары дружили семьями. Была еще одна пара супругов, третья в их компании. Владимир и Лиля. Только что они с хохотом съезжали в воду по спирали лестницы-трамплина, обдавая друг друга фейерверком брызг, и вдруг неожиданно исчезли, но Роксана-то догадывалась, куда и зачем.

— Пойду посмотрю, как там дочка, — сказал Роберт, снимая со спинки стульчика, на котором сидела Роксана, фотоаппарат с длинным объективом пятикратного увеличения. — Заодно сделаю фотографии для конкурса. Пойдешь со мной?

— Нет, хочу закончить рассказ, — сморщила веснушчатый носик Роксана.

— Хорошо, пойду один, никаких проблем. — Он провел ладонью по волосам жены и поцеловал ее в макушку Роксана едва доставала мужу до плеча, и от этого они особенно смотрелись — его мужественность и сила контрастировала с ее женственностью и хрупкостью. — Да, я забыл свою книгу. — Он совсем было собрался уходить, но вернулся.

Роксана вынула из-под блокнота, на котором писала, небольшую книгу в тонком переплете с огромной бабочкой на обложке и, улыбаясь, прочитала название.

— Да, и не выходи надолго из тени, это может повредить малышу, — сказал Роберт, заботливо глядя на жену.

— Тебя волнуют только дети, — состроив очаровательную гримаску, сказала Роксана. — Я тебя так не интересую, как они.

— Просто я люблю детей, — возразил Роберт, а потом повернулся и пошел в сторону детского пляжа.

Детский пляж был расположен на длинной отмели, можно было идти в глубь реки от берега достаточно долго, а все равно было мелко. Роберт посмотрел на детей, убедился, что они в полном порядке, и, растянувшись на песке, занялся настройкой фотоаппарата, а потом принялся фотографировать малышей, выбирая момент, когда они не обращают на него внимания и ведут себя естественно. Иногда получались очень смешные кадры; правда, чтобы сделать их, приходилось очень долго следить за поведением и играми ребятишек, но Роберту это занятие было по душе. Четверо ребятишек возились в песке у воды. Его дочь, Ло, Лолочка, Лолита, задорная бойкая избалованная девочка, копия мамы: с каштановыми волосами, собранными на макушке в пучок тремя разноцветными резинками — красной, желтой и оранжевой, и в точно таком же цветном французском купальничке, имитирующем настоящий, с подобием бюстгальтера, который надевать было не на что, потому что девочке было только четыре года. Но она была уже маленькой дамой и ни за что бы не пошла купаться в трусиках, как ее сверстницы. Вот он и привез ей из Парижа купальник, когда в последний раз ездил туда со съемочной группой. У Лолочки был такой же, как у мамы, веснушчатый носик и даже такие же ужимки и гримаски, но все равно она была папиной дочкой, и все это знали. Двое близнецов с одинаковыми светлыми кудряшками и голубыми глазами, с одинаковым ровным загаром, в одинаковых синих трусиках, отличающиеся только характерами и еще тем, что один из них был мальчиком, а другой, вернее, другая, девочкой. Дина и Даня, Диана и Даниил, дети его друзей, Володи и Лили. И, наконец, Алик, Альберт, сын Жени и Виктора, самый красивый ребенок их поселка и самый неуправляемый и озорной. Всем четверым было по четыре года, и родились они в один месяц. Это казалось более чем странным и смешным: три дружные семейные пары произвели на свет детей почти одновременно. Не казалось странным это только им самим, потому что они знали, что никакого чуда здесь нет, а если и есть, то совсем немного. Это было пять лет назад, когда в их город приехал знаменитый психотерапевт, дающий массовые сеансы исцеления. Помимо прочих болезней: анурезов, камней в почках и прочего, прочего, прочего, он лечил бесплодие. Идея зачать детей под его воздействием появилась у архитектора Горшкова. Он мотивировал свое желание тем, что Женя якобы не может забеременеть, а он хочет иметь ребенка. Но все понимали, что это предлог. Поводом же все посчитали то, что Виктору просто надоела некрасивая жена и он решил разнообразить ощущения, придать им остроту. Он предложил пригласить психотерапевта и одновременно заняться любовью во время его сеанса. Каждому со своим супругом. Это будет интересно, — сказал он, — и, если кто-то узнает, никто не сможет обвинить нас в аморалке, потому что групповухой это не назовешь. Обычная медицинская процедура». Врач, конечно же, отказался, вернее, они просто не смогли встретиться с ним и договориться, несмотря на то, что принадлежали к высшей прослойке общества. Тогда они просто засняли его выступление в здании цирка и однажды предались любви под работающий видеомагнитофон. Все три пары одновременно. Под тихую, словно журчание ручейка, музыку, сопровождавшую сеансы. Высшим пилотажем считался оргазм на последних словах врача в конце сеанса, но мало кому из мужчин удавалось продержаться так долго, разве что Роберту. Это вызвало бурные протесты Роксаны, и соревнование в продолжительности прекратили. Все понимали, почему это предложил Виктор, однако никто не понимал, почему согласились остальные, но своя причина, вероятно, была у каждого. Так или иначе, а довольны остались все. Ровно два месяца три пары занимались любовью на глазах друг у друга. В конце первого месяца забеременели Женя и Роксана, а в начале второго — Лиля. И тут Виктор неожиданно вышел из игры, которую сам и затеял, сославшись на ее ненадобность. Женя автоматически вышла вслед за ним, потому что осталась без партнера, и никто так и не понял, почему Виктор прервал понравившееся всем занятие. Трио распалось. А плоды выдумки архитектора появились на свет почти одновременно, с интервалом в несколько дней, и справляли дни рождения в один месяц, а сейчас играли друг с другом в песок и морской бой.

Внимание Роберта, лежащего на песке с фотоаппаратом, привлекла еще одна девочка. Она не играла с детьми, а наблюдала за ними из окна ресторана, расположенного на берегу, недалеко от детского пляжа. Она сидела на подоконнике в белых трусиках, с распущенными светлыми волосиками и смотрела на детей, но не делала попыток присоединиться к их игре, несмотря на то, что, вероятно, в здании ресторана сейчас было невыносимо душно, да и окно, в которое выглядывала девочка, как предполагал Роберт, находилось на кухне. Он навел на девочку объектив. Мощная линза позволяла разглядеть ее, словно она была рядом. Она понравилась фотографу, и он стал делать снимки.

Песчаная полоска пляжа протянулась у подножия холмистой возвышенности, поросшей зеленью. Наверху, прямо в лесу, расположился дачный поселок работников искусства. Дачи, построенные по индивидуальным проектам, свидетельствовали о вкусе и достатке хозяев. Одна из них по всем признакам могла быть отнесена к самым шикарным: трехэтажная, с мансардой, застекленной верандой, балконами, большим ухоженным садом, посреди которого красовался бассейн с плещущимся фонтаном. Эта дача принадлежала знаменитому скульптору Дмитрию Дегтяреву. Сейчас скульптор с женой находились в Швейцарии. А в прохладном, благодаря кондиционеру, холле дачи на удобном диване занималась любовью молодая супружеская пара: сын скульптора Владимир Дегтярев, тридцатилетний писатель, и его жена, двадцатишестилетняя актриса Лиля Евстафьева. Несколько детективов, ставших отечественными бестселлерами, принесли Владимиру одновременно и славу, и самостоятельный, независимый от родителей денежный доход. Что касается молодой актрисы, то помимо приятной внешности она обладала еще и талантом. Кроме того, она принадлежала к знаменитой актерской династии. И потому все первые женские роли в городском драмтеатре бесспорно принадлежали ей.

Длинные золотистые волосы женщины, достающие до тонкой талии, рассыпались по обнаженным плечам. Она, полусидя, откинулась на согнутые колени мужа, и по ее красивому лицу, как и по лицу ее мужа, обрамленному разметавшимися по подушке русыми кудрями, пробегала судорога сладострастия. Веки ее полуприкрытых глаз вздрагивали, а высокая упругая грудь тяжело вздымалась. Ее тело двигалось в унисон с телом мужа, и по слаженности их движений, по одинаковому выражению лиц можно было смело судить о гармоничности их брака. Молодые люди были удачливы во всем, им посчастливилось родиться в известных благополучных семьях, и их никогда не затрагивали многие проблемы их обычных сверстников. Им не приходилось решать ни финансовых, ни жилищных вопросов, все у них получалось как бы само собой. Они получили отличное образование, знали по нескольку языков, были остроумны и начитанны, и в общем-то, если не считать того, что им не приходилось пробиваться в люди из неизвестности, сделали себе карьеру сами. Они с некоторым презрением относились к тем, кто в их возрасте не сумел ничего добиться. Эти двое явно были довольны собой и вполне счастливы. Даже после шести лет брака они не надоели друг другу, и когда они вдруг исчезали, незаметно покидая своих друзей, ни у кого не вызывало сомнений, зачем и куда они уединились. Конечно, и у самой счастливой пары бывают недоразумения. Так, после года совместного проживания у них был период охлаждения. Они вдруг ощутили, что им скучно вдвоем, и пока Лиля подумывала, не завести ли кого-нибудь на стороне и даже ради этого согласилась поехать на гастроли в захолустье со вторым составом актеров, ее муж, не долго думая, решил претворить ее «планы» в жизнь. Правда, начало его супружеской измены было не совсем успешным. В первый же вечер, как только он остался один, к нему зашла жена его друга, архитектора Горшкова, Женя. Он думал, что она, совсем не интересная внешне, сумеет несколько разнообразить его половую жизнь. Но она была настолько некрасива, особенно оставшись без одежды, что он, к своему величайшему стыду, просто ничего не смог и, почти мечтая в тот момент о своей красавице жене, выдумывал отговорки о невыносимой головной боли, резях в желудке, делая удрученное лицо, предполагал, чем бы он мог отравиться за ужином, сетовал на кухню ресторана, которая в тот день, как обычно, была превосходной, и облегченно вздохнул, когда Женя ушла. Когда на следующее утро он встретился за завтраком в ресторане с ней и ее мужем, он сел с ними за один столик и, продолжая вчерашнюю версию, стал рассказывать Виктору о своем отравлении. Официантка, которая их обслуживала, услышала его слова и, обольстительно улыбнувшись, пообещала разобраться с поварами, хотя вообще-то она уверена, что в их ресторане он отравиться не мог. У нее было приятное, хоть и несколько простоватое лицо, и, когда она во время разговора наклонялась к нему, показывая сквозь глубокий вырез на груди свой пышный бюст, и при этом лукаво поглядывала на него, он чувствовал прилив желания. Когда она отошла от их столика и направилась в кухню, он проводил ее долгим взглядом. Она так сексуально покачивала бедрами, что окончательно заворожила его. Он перехватил понимающую улыбку Виктора, встал, отыскал администратора и стал наводить справки. Дмитрий Николаевич, шустрый худощавый парень лет двадцати пяти, словно рожденный для своей работы, требующей подвижности и сообразительности, доверительно сообщил, что официантку зовут Таней, что ей девятнадцать лет, она не замужем и ревнивого любовника у нее тоже нет. Он сам вызвался поговорить с ней, зная застенчивость Владимира. Часов в двенадцать ночи в дверь его дачи робко постучали, и на пороге возникла Таня, показавшаяся Владимиру еще более желанной от некоторой деревенской скромности, столь контрастирующей с поведением девушек его круга. Он был в полном восторге от проведенной ночи и все время, пока отсутствовала Лиля, наслаждался ее пышным мягким телом и очень огорчался, когда она не приходила Он был слишком умен, чтобы думать о ней всерьез, никогда не смог бы появиться с ней в обществе, да и понимал, что через какое-то время она так же надоест ему, как и жена. Лиля вернулась из поездки раздраженная и недовольная, не пробыв на гастролях и половины срока. Ее побег администрация театра простила, так как ехать ее никто не заставлял и замена была. Друзьям она объяснила, что провинциальные городки в летнюю жару невыносимы из-за пыли и мух, а сама-то знала, что вернулась, так и не найдя себе достойного сексуального партнера, с которым можно было бы завести милую и непродолжительную интрижку. Ее раздражение вылилось на мужа, с которым отношения и так были неважными, и они уже всерьез обсуждали проблему развода, довольно сложную в отношении имущества. Все изменилось, когда Виктор Горшков неожиданно предложил секс под «руководством» психотерапевта. Оба, и Лиля и Владимир, сознавали, что развод принес бы много осложнений, бытовых неудобств, и подсознательно его не хотели. То, что предложил Виктор, им понравилось. Это придавало остроту приевшимся ощущениям. Они ни разу не пожалели о содеянном, даже Лиля, которой пришлось вынашивать двойню и уйти на полгода со сцены, а потом долго восстанавливать фигуру с помощью изнурительных упражнений. Они преодолели кризис, им было так хорошо в те незабываемые два месяца, что и сейчас, пять лет спустя, когда они занимались любовью, в их ушах звучала мелодия, под которую психотерапевт проводил свои сеансы, и оттого, что оба слышали ее, они действовали слаженно и в такт.

Громкий плач ребенка донесся с детского пляжа.

— Опять Данька ревет, — прошептал Владимир.

— Ничего страшного, с ним Динка. — Женщина на секунду открыла небесно-голубые глаза, делающие ее лицо еще красивее. — Она не даст его в обиду.

Плач ребенка не утихал, но они уже его не слышали, продолжая свое занятие.

Дверь со скрипом распахнулась, заставив их вздрогнуть. В комнату влетела Лолита.

— Тетя Лиля, дядя Володя, скорее! — закричала она. — Алик опять обижает Данечку.

— А где Динка? — Лиля вскочила, натягивая махровый халат мужа, валявшийся на полу.

— Дина ушла покакать. — Девочка с интересом смотрела на взрослых.

Владимир беспомощно озирался по сторонам, пытаясь прикрыть руками наготу, и не решался подняться. Лиля протянула ему полотенце, и он встал, обмотав его вокруг бедер.

— Вы загорали? — Маленький веснушчатый носик недоуменно морщился, а бровки вопросительно поднялись.

— Да, — в один голос облегченно выпалили взрослые.

— Загорать нужно на солнышке, — назидательно сказала девочка. — Так мама говорит. Я вчера играла вечером в пляж и легла на пол позагорать с куклой. А мама сказала…

Володя с Лилей подошли к окну. Русоголовый кудрявый малыш в синих трусиках, их сын, ревел и пытался отобрать у другого, темноволосого, свою зеленую формочку, но тот отталкивал его. Даня упал в воду и сел, уже даже не пытаясь драться, смирясь с поражением, заплакал еще горше, размазывая по лицу слезы и песок. Роберт лежал на песке и, не вмешиваясь в драку, фотографировал. Помощь подоспела с другой стороны. Из кустиков выскочила Динка и, натягивая на ходу синие трусики, бросилась на обидчика с воинственным кличем. Она торопилась и потому натянула трусики только спереди и сверкала белой попкой, отчетливо выделяющейся на ее коричневом от загара тельце. Она что-то прокричала, схватила совочек и стукнула драчуна по голове.

Мальчик послушно протянул формочку ревущему Дане. А сидящая на подоконнике ресторана девочка наблюдала за детьми, засунув от волнения палец в рот, вытянув вперед шею, и чуть не вывалилась наружу, но вовремя ухватилась ручонками за оконную раму. Роберт, не переставая, делал снимки.

— А почему ты не попросила папу помочь? — спросила Лолиту Лиля. — Он ведь рядом, а тебе пришлось бежать так далеко.

— Папа работает, — уважительно ответила Лолита.

Дети работников искусств с малолетства были приучены не мешать творческому процессу родителей.

— Ну, вступилась бы за Даньку сама, — недовольно произнес Владимир. — Ты ведь его любишь, кажется? Вот и бери пример с Динки, учись драться. В жизни пригодится.

— А зачем? — засмеялась девочка. — У меня есть папа. Он сильный и всех поколотит.

— Ну, папа не всегда будет с тобой, — сказала Лиля.

— Всегда, — уверенно ответила Лолита. — Он меня любит. А я люблю Данечку и женюсь на нем. Динка согласна.

— Ну, если Динка согласна, значит, женишься. Вернее, выйдешь замуж, — засмеялась Лиля.

На берегу Дина, успокаивая ревущего братишку, сооружала куличики из песка. Алик, уперев кулачки в бока, пытался их раздавить, но всякий раз, встречая взгляд Динки и слыша ее протестующий возглас, убирал ногу. Роберт подошел к детям, поправил на девочке трусики и стал беспокойно оглядываться в поисках дочери.

— Беги, невестка! — Владимир подергал Лолиту за смешно торчащий вверх на макушке каштановый хвостик. — Тебя папа потерял.

Они проводили взглядом красный купальник, замелькавший на дорожке сада.

— Папочка, папочка, я нашлась, — звонко кричала Роберту девочка. Он подхватил ее на руки, закружил, потом отнес к помирившимся детям и расположился рядом, взяв книжку и углубившись в чтение.

— Слава Богу, что мы не назвали Динку Травиатой, как предложил мой папа, — усмехнулась Лиля. — А то было бы как в «Даме с камелиями»: Альберт и Травиата. Но те любили друг друга, а эти, видимо, так и будут всю жизнь ссориться из-за Даньки. И чего этот драчун не оставит нашего в покое?

— Кто их знает, — сказал Володя. — Но ты правильно придумала насчет Дианы. Красиво, и к ней подходит. Такая же смелая. Диана-охотница.

— Я назвала ее в честь своей первой роли, — возразила Лиля. — Я ведь играла Диану в «Собаке на сене».

— Да, да, конечно, — согласился муж, задумчиво глядя в окно.

Хотя Лиля, присмотревшись к нему, поняла, что он уже ничего не видит — весь углубился в себя.

— Послушай, Володя, как ты думаешь, кто эта девочка? — спросила она, чтобы отвлечь его, и кивнула в сторону девочки, сидящей на подоконнике ресторана.

— Лиля, я придумал новый роман, — по-прежнему витая где-то далеко, сообщил Владимир.

Он отошел от окна, снял полотенце, бросил его на кресло-качалку, надел сухие плавки и, отобрав у жены свой халат, направился в рабочий кабинет, где на письменном столе стоял компьютер.

— Я буду работать, — сказал он, включая монитор.

— Не сейчас: мы ведь хотели еще искупаться, и скоро придут дети, — возразила Лиля, выдергивая компьютер из сети. — Все равно ты не успеешь даже начать.

— Ну хотя бы послушай, — умоляюще произнес Владимир.

У девочки, что сидела на подоконнике ресторана, тоже было экзотическое имя, но это не было следствием творческой фантазии родителей, а объяснялось эстонским происхождением ее матери — она назвала дочку Властой в честь своей бабушки. Сама мать Власты носила русское имя Ирина и даже русское отчество Ивановна, хотя и была чистокровной эстонкой: бабушка Власты, Власта Эвальдовна, репатриированная, будучи беременной, из Прибалтики в Казахстан в тридцать девятом, постаралась сделать все, чтобы у дочери не было проблем. Ни сама маленькая Власта, ни ее мама никогда не были на исторической родине. Встретив на танцах шофера междугородных грузовых перевозок Сашку Ракитина, балагура и весельчака, Ирина вышла за него замуж и уехала с ним в Россию, поселилась в областном провинциальном городе и родила дочь. Сколько Власта себя помнила — а она была чуть старше детишек, игравших на детском пляже, ей было пять лет, стало быть, помнила она себя не так давно, — она всегда любила мать и ненавидела и боялась отца. С мамой было хорошо. Она обнимала ее, целовала, вкусно кормила и отводила в садик, а потом забирала оттуда и вечером укладывала ее спать и даже иногда рассказывала сказки. Но чаще всего она просто плакала у ее кроватки и, подперев щеку рукой, как обычная русская деревенская баба, говорила: «Бедные мы с тобой, дочка. Сволочи это мужичье. Ничего им, кроме бутылки, не нужно». Власта знала, что она имеет в виду ее отца, и еще знала, что стоит ей только уснуть, как он придет, будет громко шуметь, кричать, сначала целовать ее и называть доченькой, и от него будет противно чем-то пахнуть. А потом он будет бить ее мать, а та начнет голосить и вырываться. Потом он упадет на кровать и захрапит, а мать еще долго будет плакать, а потом уснет тоже. Утром он встанет, охая и хватаясь за голову, скажет ей: «Дочка, у папки головка болит». В такие минуты ей было немного жаль его, но вскоре жалость исчезала и оставалась только ненависть. Потом он уходил на работу, и Власта знала, что работает он на серой машине с черными клеточками, которая называется такси. Потом мама отводила ее в садик, и так было каждый день. Власта не знала, что в жизни бывает по-другому, и такая жизнь казалась ей вполне нормальной и устраивала ее. В садике у нее были хорошие добрые воспитательницы, и она любила их, правда, чуть меньше, чем маму. И чем старше она становилась, тем больше жалела и любила маму и ненавидела отца, и очень боялась, что однажды он побьет ее так же, как бьет мать. Позавчера это произошло. Все было, как обычно. Власта уже спала, и ее разбудил свет в коридоре и громкий крик отца. Пожалуй, он никогда не ругался так громко и так гадко. Все слова, которые он произносил, были Власте давно известны, так же, как известно было и то, что они плохие.

— Опять напился, — проворчала мама. — А ведь вчера обещал, Саша.

— Пошла отсюда, стерва! — Он ударил жену и пошел к дочери.

Власта жутко испугалась. Раньше он бил маму потом, после долгих криков, а сейчас ударил сразу. И он был какой-то особенно злой. Она решила, что сейчас произойдет то, чего она всегда боялась, и, не дожидаясь, пока он подойдет, она вскочила и залезла под кровать. Он пытался извлечь ее оттуда, жутко ругаясь, почти достал, схватив за рубашонку, но тут она укусила его, и он, вскрикнув, выпустил ее рубашку и кулаком ударил в лицо. То, что случилось дальше, Власта не видела — она забилась в дальний угол под кроватью. Истошно кричала мать, стучали в стенку соседи, кто-то звонил в дверь. Потом мать уже не кричала, а только стонала, и по квартире ходили чужие люди. Она продолжала кусаться, когда чьи-то руки все-таки вытащили ее из убежища. Руки принадлежали незнакомому дяде в сером костюме и такой же серой фуражке. Власта знала, что это милиционер. А мама лежала в луже крови, и около нее суетились другие дяди, в белых халатах. Врачи. Они унесли маму на носилках. Дяди в сером увели папу, а Власта переночевала у соседей, которые жили через стенку. Рано утром ее забрала тетя Таня, папина сестра, и повела в садик, но воспитательница, о чем-то пошептавшись с тетей Таней, сказала: «Побудешь несколько дней дома с тетей Таней, а потом придешь к нам опять». Но тетя отвела ее не домой, а долго везла на автобусе, и они вышли там, где дорога закончилась и начинался лес, в котором росли елки, такие, как ставила мама на Новый год. Но на них не было игрушек, и их было очень много. Они спустились к реке, и вместо того чтобы пойти купаться и загорать, как другие, вошли в душный дом.

— Я здесь работаю, — сказала тетя Таня.

Она провела Власту на кухню и посадила на подоконник.

— Здесь не так жарко, — сказала она. — И ты не будешь путаться под ногами.

— Я поиграю с ними? — Власта показала на детишек, плещущихся в воде и играющих в песок.

— Нельзя, Власточка, понимаешь, нельзя, — прижав ее к себе, сказала тетя. — Мы с тобой потом искупаемся и поиграем, когда я освобожусь. Ладно? А то меня прогонят с работы, и я не куплю тебе новую куклу.

— Я не хочу куклу, — сказала Власта. — Ты мне лучше купи такие же формочки, как у мальчика, и такой же купальник, как у девочки, и они потом примут меня поиграть.

— Хорошо, — пообещала тетя. — Но только ты сиди здесь и никуда не убегай.

— Ладно, — согласилась Власта. Она поняла, что тетя любит ее тоже, как мама и воспитательницы.

Ей очень хотелось поиграть с детьми. Двое из них были совсем одинаковыми, словно две куклы в магазине на прилавке, и понравились ей.

— Тетя Таня, — закричала она, повернувшись. — Смотри, одинаковые дети.

— Это близнецы. — Тетя Таня произнесла какое-то непонятное слово. — Не мешай мне, детка.

Когда понравившиеся ей ребятишки, одновременно встав, побежали к кустам, росшим под окном, где она сидела, она удивилась. Один из детей сел, спустив трусики, как она сама, и, внимательно глядя себе под ноги, пустил лужу. А другой, чуть приспустив их спереди, достал маленький краник и стал задумчиво поливать куст. Потом спрятал краник и убежал. Власта поняла, что это мальчик. Она ведь ходила в детский сад, где у детишек был общий туалет с двумя стоящими рядом унитазами. Дети сами разделили их между собой, один — для мальчиков, другой — для девочек. И не раз, находясь на своей территории, Власта могла созерцать, что мальчики делают то же, что и девочки, но по-другому. А еще у них была общая спальня, и половые различия демонстрировались и там. Девочка осталась в кустах. По тому, как напряглось и покраснело ее лицо, Власта поняла, что у нее болит живот. Она сама недавно съела в садике слишком много гороховой каши, свою порцию и порцию своей подружки, которая кашу не любила и согласилась с ней тайком поменяться тарелками, а потом у нее тоже болел живот. А мальчик тем временем подрался с другим мальчиком, девочка в красном купальнике куда-то побежала. Власту очень пугал поначалу дядя со странной штукой в руках, которую он постоянно направлял на нее, и, если бы не запрет тети, она бы убежала, но потом она успокоилась. Из штуки ничего не вылетало, как из водяных пистолетов, которыми брызгались у них во дворе мальчишки, и она не стреляла, как пистолет в телевизоре, и она перестала обращать на него внимание, особенно потому, что окончательно была покорена бесстрашной девочкой в синих трусиках, которая поколотила мальчишку. Она просто влюбилась в нее. Девочки вообще нравились ей больше, чем мальчики, которые дрались и задирались. А девочка, которая могла победить мальчика, стала для нее идеалом. У Власты как-то неприятно заныло сердце, когда девочка в красном купальнике бросилась на шею своему папе и сама обняла его. Она не боялась его, как Власта своего отца, и он закружил ее в воздухе, чего ее папа никогда не делал. Первой ее заметил брат понравившейся ей девочки и показал на нее остальным. Потом девочка, взяв брата за руку, направилась к ней. Сердце у Власты заколотилось от счастья. Девочка шла сама знакомиться с ней.

— Ты чего здесь сидишь? — спросила девочка.

Власта не знала, почему она здесь сидит, и не нашлась, что ответить.

— Она глухонемая, — сообщила брату девочка. — Она хулиганка, как Алик, — прибавила она. — У нее синяк под глазом.

— Я не хулиганка, — сказала Власта. — Это меня папа стукнул.

— Папа? — Рты у детей открылись от удивления.

— Правильно, Данечка. — К разговору подключилась девочка в красном купальнике, которая, как и другой мальчик, уже присоединилась к остальным. — Значит, она хулиганка. Меня папа тоже один раз шлепнул, когда я не хотела пить молоко и сбросила чашку на пол. Но мне больно не было, и синяка не было. А она хуже. Ты что сделала?

Власта опять промолчала. Она не знала, что она сделала такого.

— Я его укусила, — подумав, сказала она.

— Данечка, не будем с ней дружить, она плохая, — заключила девочка в красном купальнике.

— Хочешь с нами поиграть? — спросил мальчик, которого называли Данечка. — Я тебе формочку дам. А Динка умеет лепить куличики.

— А я умею плавать, — сказал другой мальчик. — Меня зовут Алик.

— А меня Динка, а его Даня, а ее Лолита, — несмотря ни на что, девочка была согласна с ней дружить. — А тебя?

— Меня Власта. — Власта собиралась уже нарушить запрет тети и убежать с этими чудесными детьми.

— Пошли с нами играть, — позвал ее Даня. — Дина, скажи ей.

— Пойдем. — Дина протянула ей руку, чтобы помочь спрыгнуть с подоконника.

В этот момент появилась тетя Таня, и, не слушая протестов, схватила Власту и поставила на пол кухни, а потом захлопнула окно.

— Тебе нельзя с ними играть, — сказала она. — Я тебе потом объясню, почему. А сейчас сиди здесь. — Она принесла стул. — И не мешай.

Но Власта опять приникла к окну, которое теперь было закрыто, и с сожалением смотрела, как дети уходят к воде. Она подумала, что, может быть, права та девочка в красном купальнике, и она на самом деле плохая. Но почему?

По лестнице в обнимку спускались Лиля и Володя. Лиля облачилась в уже успевший высохнуть купальник Бикини было такого же голубого цвета, как ее глаза.

— Привет, Роберт, — окликнули они лежащего на песке мужчину. — Что читаешь?

— Набокова. — Роберт встал, отложив книжку.

— Ты так его любишь? — спросила Лиля.

— Да. Набоков — мастер словесной игры, эстет, — улыбаясь, сказал Роберт. — Его письмо виртуозно.

Дети шумной стайкой возвращались от здания ресторана к пляжу.

— Что же это ты, Роберт, не помог моему сыну? — шутливо спросил Владимир.

— Он вполне мог справиться сам, — объяснил Роберт. — Он ничуть не слабее Алика, просто привык, что Дина его защищает, вот и ленится драться.

Близнецы, взявшись за руки, подошли к ним. Они были одного роста и одинакового телосложения — крепенькие, ровненькие, как два огурчика с одной грядки. Чтобы быстрее их различать, Лиля пыталась сделать им разные, как положено мальчику и девочке, прически, но они устраивали по этому поводу скандалы и даже одеваться хотели всегда одинаково. Взгляды взрослых опустились к низу синеньких трусиков.

— Сколько еще ты. Дина, будешь защищать этого лентяя? — спросил Роберт, «вычислив» девочку. — Он мальчишка, пусть сам и дерется.

— Дядя Роберт, — девочке понадобилось затратить много труда, чтобы выговорить трудное имя, — но я ведь старшая. А старшие сестры всегда защищают младших братиков.

— Она старшая, — подтвердил Даня.

Близнецы родились в один час, но девочка десятью минутами раньше, чем она очень гордилась.

— Да, Диночка, ты настоящая старшая сестра, — смеясь, похвалил дочку Владимир.

— Зря вы это… — начал Роберт, но его прервала подбежавшая дочка.

— Л, о — ло, л, о, л — лол, — пыталась прочесть она, склонившись над брошенной на песке книжкой.

— Прочти по слогам, а не по буквам, — Роберт присел рядом с девочкой.

— Ло-ли-та, — прочитала она радостно, — Лолита! Это ты написал?

— Нет, — засмеялся Роберт. — Я ведь не пишу книжек, Лолочка.

— Мама? — допрашивала Лолита.

— Нет, один дядя. Он уже давно умер, — объяснил отец.

— А откуда он про меня знал? — Глаза девочки округлились от удивления.

— Это не про тебя, про другую девочку, — засмеялась Лиля.

— Я буду на нее похожа? — допытывалась Лолита.

— Надеюсь, что нет, — ответил Владимир, вспоминая историю двенадцатилетней сироты, ставшей любовницей стареющего похотливого Гумберта. — Это была очень несчастная девочка.

— Алик, пора идти ужинать, — позвала внука подошедшая женщина в широкополой соломенной шляпе. Вера Горшкова.

— Привет, мама Вера, — целуя, приветствовали ее Лиля и Володя.

— Здравствуйте, Вера Анатольевна, — поздоровался Роберт.

— Мама Вера, Алик проходу не дает Даньке, — пожаловалась Лиля.

— А чего он обзывается! — Алик подбежал к бабушке и взял ее за руку. — Баба Вера, он первый начал, он обзывался.

— Ничего я не обзывался, — возмутился Даня. — Я только сказал…

— Когда взрослые вмешиваются в ссоры детей, получается только хуже, — махнула рукой бабушка. — Они уже и забыли, что поссорились. Разве я когда-нибудь выясняла, кто из вас виноват, когда вы дрались? Пойдем, Алик.

— Да и нам пора, — Роберт взял дочку за руку.

— Пока, Данечка, — Лолита послала мальчику воздушный поцелуй, полностью игнорируя его сестренку.

Взрослые рассмеялись.

— Пойдешь заниматься с Ло? — спросила Лиля.

Если бы он сказал «да», она бы отправила с ним и своих детей. Они ведь хотели еще искупаться, а потом продолжить прерванное так некстати появившейся Лолитой занятие. Теперь же, когда детская компания разошлась по домам, близнецы будут ходить за ней как привязанные, и ей не удастся ни одно, ни другое.

«Нужно нанять детям гувернантку», — подумала она.

— Нет, я иду к Виктору, Женя сказала, что он после велосипеда пойдет домой, а она хотела остаться до вечера на пляже, — ответил Роберт.

— Интеллектуал, любитель Набокова, — подняв брови, произнес Владимир, когда Роберт ушел. — А помнишь, как мы ошиблись в нем, когда увидели впервые?

— Да, у Роберта прекрасный вкус и отменные манеры, — сказала Лиля. — Не понимаю только, зачем он так носится с этим мудописом Горшковым? Практически только из-за Роберта мы и терпим его в своей компании. Не говоря уж об этом противном Алике, который обижает моего сына.

— Может, он его жалеет? — предположил Владимир. — Роберт — натура великодушная и жалостливая. Посмотри, как он носится со своей дочкой и как вообще относится к детям.

— А может быть, слухи насчет того, что Алик его сын, небезосновательны? И он чувствует свою вину перед Виктором? — предположила Лиля.

— Ну, что Женя влюблена в Роберта, как кошка, ни для кого не секрет, — усмехнулся Владимир. — Так что это вполне вероятно.

— Но Роберту-то зачем нужно было с ней спать? Он что, с ума сошел? — недоумевала Лиля. — Она ведь страшная. Разве мало красивых женщин, если ему вдруг надоела Роксана?

— Вероятно… — пробормотал писатель и замолчал, закончив фразу в уме. «Вероятно, Роберт — сексуальный гигант, если по какой-то причине смог заставить себя переспать с Женей. Или маньяк, если он ее хочет».

У официантки ресторанчика дачного поселка Тани Ракитиной закончился рабочий день. Сегодня она вышла во вторую смену, хотя должна была работать в первую, но подруга ее заменила. Рано утром администратору поселка позвонили из милиции и сообщили о ночном несчастье в семье Ракитиных, попросив Таню приехать. От участкового она узнала только, что ее брат в состоянии сильного алкогольного опьянения нанес тяжелые увечья своей жене, и до суда будет находиться под заключением. В больнице ей сообщили, что Ирина Ракитина доставлена ночью в тяжелейшем состоянии с черепно-мозговой травмой в отделение нейрохирургии и что врачи не ручаются за ее жизнь. Пятилетнюю племянницу она нашла у соседей, которые и вызвали милицию. Сама Таня знала немного больше. Брат приехал к ней вчера вечером в поселок, где она жила в домике для обслуги, не на своем такси, как обычно, а на попутке.

— О, Сашка, опять навеселе, — укоризненно произнесла она и тут заметила, что на этот раз, пожалуй, ошиблась.

— Это я с горя, — махнул рукой брат. — Все, Танька, хана мне. С работы вытурили и права отобрали.

— Правильно, а ты пей побольше, — сказала Таня.

Она была даже рада случившемуся. Она в последнее время жила в постоянной тревоге за брата. Он пил все больше и часто пьяный садился за руль.

— Это все она, стерва. Добилась-таки своего, — с угрозой сказал брат. — Ну, да она у меня попомнит. Накляузничала начальству.

Почему Александр Ракитин во всех своих бедах, напившись, винил жену и почему так жестоко вымещал на ней свою злость, он, протрезвев, и сам не мог объяснить. Он неплохо к ней относился, любил свою дочь, но, когда бывал пьян, на него что-то находило, как он потом объяснял своей сестре. Ирина же его слушать уже не хотела. Она и забыла, что он когда-то был другим — добрым и веселым парнем. Но Таня это помнила. Они выросли в семье, где пил отец, а мать работала с утра до ночи, и только от Саши Таня слышала ласковые слова. Он рано пошел работать, и первые игрушки и лакомства она получила тоже от него.

— Дай мне выпить, Танюшка, — жалостливо произнес он. — Я ведь знаю, у тебя всегда есть бутылка для хахалей.

Несмотря на ее протесты, он сам залез в тумбочку и, достав водку, отхлебнул прямо из горлышка.

— Все они против меня, все меня ненавидят. — Он стучал кулаком по столу. — Я их друзьями считал, а они меня с работы…

Таня была в ужасе от того, что ее и саму могут уволить с работы за дебош, который он может устроить ночью. А что утром об этом станет известно начальству, она не сомневалась. Ее обвинят в том, что она водит мужчин, нарушающих отдых творческой элиты.

— Сашенька, потише, не шуми, — увещевала она брата, отбирая у него бутылку.

— А, и ты меня ненавидишь, — сказал он и встал. — Одна доченька меня понимает и любит. Она одна у меня осталась. Я к ней поеду.

Таня была рада, что он уходит, но ей было не по себе. Как он доберется до дому в таком состоянии, что может учинить дома? Но удерживать его она не стала. То, что произошло, она теперь могла легко представить себе из детского лепета девочки Всегда бессловесно терпевшая побои, мать вступилась за дочь, на которую, как и на всех прочих, разобиделся пьяный отец. Таня в случившемся винила себя и рыдала и в милиции, и в больнице. Сдержалась только, когда вела девочку в садик.

— Пусть посидит дома, пока не заживет ссадина, — посоветовала воспитательница. — Она перенесла тяжелую психическую травму, ей лучше сейчас прийти в себя дома и не травмировать своими рассказами психику других детей. Малыши станут ее спрашивать…

Так Таня оказалась с девочкой на улице Она пять лет работала в ресторане дачного поселка и держалась за эту работу двумя руками. Может, зарабатывать в обычном баре она могла бы и больше, но ей очень нравилась культурная публика. Тане было уже двадцать четыре, и она мечтала выйти замуж за порядочного непьющего человека. Насмотрелась и на брата, и на отца и повторять судьбу своей матери или невестки не хотела. Творческие работники, конечно, тоже пили, и иногда даже напивались. Но и в таком виде они были вежливыми и обходительными. Правда, засматривались на нее в основном женатые мужчины, но ее это не сильно расстраивало — она знала, что у всех у них проблемы с женами, и надеялась, что рано или поздно кто-нибудь из них да разведется. С ее румяного миловидного лица с карими глазами редко сходила приветливая улыбка. Не случайно администратор Дома творчества, ведающий подбором обслуживающего персонала, оказавшись однажды в забегаловке при таксопарке, где работала Таня, понаблюдав за девушкой, пригласил ее на работу. В забегаловку Таню устроил брат, и она, разнося пиво и слушая матерщину, мечтала о сверкающем огнями ресторане, где она, нарядно одетая, в кипенно-белом фартучке с кружевами, будет обслуживать мужчин во фраках и разодетых дам. И однажды Мужчина во фраке, но без дамы, влюбится в нее, и она будет посещать этот же ресторан, но уже вместе с ним, сама разодетая, как эти дамы. Естественно, она согласилась на предложение администратора, не задумываясь. Она скороговоркой перечислила ему свой послужной список, хотя, кроме этой забегаловки, практически нигде не работала, упомянула самый модный городской ресторан, горячо уверяя, что сама ушла оттуда из-за назойливости одного клиента. Он прервал ее, сказав, что его это не интересует. Интересовало его только, замужем ли она и есть ли у нее дети. Получив два отрицательных ответа, он сказал, что это его устраивает полностью. Поначалу Таня очень боялась, что он уволит ее, узнав о ее отношениях с женатыми мужчинами: неженатые парни предпочитали своих подружек из дачного поселка. Но он лишь одобрительно подмигивал ей в ресторане, когда видел, как она, будто случайно, задевает бедром одного из своих любовников, ужинающего с женой. Среди товарок соперниц у Тани не было. Хотя они тоже были симпатичными, но мужчины явно предпочитали ее. Конечно, она хотела бы, чтобы у нее был один-единственный мужчина, она была воспитана братом в достаточно строгих правилах, но когда у нее появился поклонник, то ночами он почему-то рассказывал о не устраивающей его жене, с которой разводиться вовсе не собирался, и она, чтобы не упустить шанс, завела другого. Но и этот тянул.

Правда, сейчас ее мучили несколько иные мысли. Весь день она молилась, чтобы Ирина осталась жива. «Может быть, — думала она, — тогда Сашку не посадят!» И еще она не знала, как объяснить племяннице, что ей нельзя играть с детьми творческих работников. «Их мамаши раскудахчутся, когда увидят Власту, — думала она, — и побегут к администратору». Такой случай уже был однажды. Дочь кого-то из сотрудников играла с остальными детишками, и мамаша учинила скандал, уверяя, что ее ребенка могут заразить какой-нибудь инфекцией, начиная от глистов и кончая корью. Таня видела, что детишки не очень интересуют этих матерей, но рисковать не хотела.

— Я что, хуже их? Я плохая? — непонимающе спрашивала Власта, выслушивая ее объяснения. — Со мной нельзя дружить и любить меня?

— Нет, маленькая, ты хорошая девочка. Я тебя очень люблю. Но это другой мир, у них другая жизнь, и нам пока там места нет. Но скоро все изменится, вот увидишь, и ты сможешь с ними играть, — говорила Таня, мечтая о том, как выйдет замуж за творческого работника. — Поняла что-нибудь?

Власта, подумав, сказала, что поняла. Она и сама удивилась, когда увидела сегодня, как живут эти детишки. У них красивые модные родители, они смеются, обнимают друг друга и детей, вместе плавают. Они не дерутся и покупают детям игрушки. Добрые мамы Власту бы не удивили, ее удивила только веселость мам. Но у них были добрые и веселые папы! Этого Власта не видела никогда и не знала, что такое бывает. Она облегченно вздохнула, выяснив, что дело вовсе не в ней самой, а в существовании двух миров. И пообещала не подходить к тем детям никогда и ждать, когда все изменится.

Таня привела девочку в домик для обслуги, в свою комнату, и поняла, что существует еще одна проблема. Она дала Власте поиграть колоду цветных карт и, пока та отделяла карты с рисунками теть и дядь от карт с крестиками, сердечками, перевернутыми квадратиками и сердечками с треугольником, побежала по подружкам. Вернулась она с раскладушкой и большой картонкой, которую накрыла занавеской, соорудив самодельную ширму.

— Ну вот, смотри, как здорово, — сказала она весело и поцеловала девочку.

Немного тревожило Таню то, что девочка станет скучать по родителям и плакать.

— Ты не хочешь домой, Власта? — спросила она, глядя в широко расставленные, как у матери-эстонки, глаза племянницы, цвет которых был, как у нее самой и у ее брата, карий.

— Нет, мне с тобой лучше. — Девочка тряхнула льняными, как у матери, волосиками. Они разлетелись в стороны и снова упали на плечики.

— Вот и славненько, значит, плакать не будешь ночью, — радостно заключила Таня.

Роберт, подходя к даче архитектора Горшкова, страстно желал только одного: чтобы архитектор действительно оказался дома, а его жены там, наоборот, не оказалось. Он нажал кнопку звонка, но к двери никто не подошел. Он подумал, что звонок сломался, и постучал. От прикосновения дверь открылась — она оказалась незапертой.

Роберт, удивившись, вошел в холл и остановился, в который раз с восхищением осматривая изысканный авангардный интерьер. Он рассматривал устройство полукруглой лестницы, ведущей на второй этаж и состоящей из легких белых блоков причудливой формы, придуманных, как и все остальное, хозяином дачи, и великолепно смотревшихся на фоне синих обоев. Потом он услышал, как за одной из закрытых дверей что-то упало. Он знал, что за дверью находится мастерская, и, постучав, но не дождавшись ответа, все-таки вошел. Посреди комнаты стоял кульман. Архитектору нравилось такое расположение рабочего места. Когда он работал с цветом, он ставил доску горизонтально, и краски не стекали вниз, пока сохли, а он мог подойти к доске с любой стороны. Сейчас доска стояла именно горизонтально, а на ней возлежала обнаженная Женя, мило ему улыбаясь. Роберт на мгновение замер, глядя на нее. Впрочем, лишь от неожиданности. Он не стал бы ее разглядывать — столько раз видел. Вдруг ему показалось, что на него кто-то пристально смотрит, помимо Жени, со спины. Он резко повернулся. От окна отпрянула чья-то фигура. Роберт голову мог дать на отсечение, что это Виктор. А если и не он, все равно через десять минут станет все известно — творческие люди жить не могут без сплетен, особенно артисты и писатели. Надо же было Жене расположиться именно в мастерской, с большими стеклянными окнами, на самом виду у любого, кто проходит мимо дачи. Если она не может иначе, то могла бы выбрать место потемнее.

Резко повернувшись, он вышел из мастерской.

— Роберт, не уходи, ведь я тебя люблю, — раздалось ему вслед.

Это не было для него новостью. Если бы она крикнула: «Я тебя ненавижу», он бы, пожалуй, от неожиданности остановился. Он привык слышать эти слова любви из ее уст в последние пять лет и не остановился, а поспешил побыстрее оказаться на улице — пока их не увидел еще кто-нибудь. Конечно же, как он и ожидал, никого возле дачи не было. Роберт шел домой, раздосадованный на самого себя. Именно подобной выходки со стороны Жени он опасался, когда шел сюда, и все же попался, как последний идиот. Он злился на себя, а не на нее. Что с нее взять? Безмозглая писдочка. А вот ему следовало быть на чеку и догадаться. Неужели архитектор оставил бы дверь открытой и не стал бы отзываться на звонки и стук? Она ловко заманила его, но не смогла обмануть мужа, и тот, видя, как они беседовали на пляже, а потом она одна пожелала пойти домой, конечно же, обо всем догадался и пришел удостовериться. Теперь опять придется объясняться и оправдываться В который уже раз… за пять лет.

Роберт немного успокоился, когда пришел к себе и стал укладывать дочку спать. Он рассказал ей на ночь новую сказку, написанную матерью, и девочка уснула, несмотря на стук машинки, доносившийся даже в детскую спальню. Она к нему привыкла. Мама писала очень много и сейчас сочиняла очередную сказку.

Он заботливо подоткнул одеяло, чтобы девочка не раскрылась во сне, и прошел в комнату к жене. Она, прищурившись и сморщив носик, азартно стучала своими хорошенькими пальчиками по клавишам.

— Милый, пожалуйста, не сегодня, я хочу допечатать сказку. Может, завтра отдам в редакцию. Буду сидеть всю ночь, — сказала она.

— Нет проблем, — легко сказал он и, улыбнувшись, поцеловал ее в макушку, а потом пошел проявлять отснятую днем фотопленку. Он проявил и высушил пленку, зарядил ее в фотоувеличитель, когда в дверь комнаты постучали. Он повернулся и вздрогнул. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Виктор. Его глаза были такими несчастными, а в свете красной лампы он казался еще страшнее.

— Виктор, я… — начал было Роберт.

— Что, готовишься к конкурсу? — прервал его Виктор, кивнув в сторону фотоувеличителя.

— Да, сегодня снимал детей, — облегченно вздохнул Роберт. Кажется, на этот раз объяснения не будет.

— Дерзай, ты ведь самый талантливый фотограф в городе, — усмехнулся Виктор. — Так, кажется, говорят милые дамы?

— Виктор, ну зачем ты так? Не надо, я… — Роберт смутился. — Ведь ты же знаешь…

— Я-то знаю. — Архитектор смотрел на него и думал, что хотя Роберт и старше его на два года, но выглядит моложе лет на десять, и волосы у него густые, а у него самого они катастрофически редеют, и даже смущение ему к лицу, да и вообще… и, кажется, это главное, именно это. Он нахмурился и замотал головой, чтобы отогнать неприятные мысли.

— Ну, ладно, оставим это, покажи, что тут у тебя. — Он подошел к столу.

Роберт был почти счастлив, что разговор вроде бы свернул в безопасное русло.

— Я знаю, что ты заходил, — мимоходом сообщил Виктор, и фотограф насторожился.

— Давай попробуем вот этот кадр, — вдруг предложил Виктор.

Роберт сел за увеличитель.

— Недурно, совсем недурно, — бормотал архитектор, удивленно разглядывая, как на фотобумаге, плавающей в ванночке с проявителем, появляется изображение девочки на подоконнике. У девочки были перепутанные длинные светлые волосенки, ссадина под глазом. Во рту она держала палец, а в глазах было что-то, заставляющее задержать на ней взгляд. — Есть в ней что-то такое… эротическое. Как тебе удалось подметить это в ребенке?

Роберт молчал. Затрагивать такую тему ему сегодня не хотелось совсем, тем более с Виктором.

— Готово, — Виктор, не дождавшись ответа, поддел пинцетом лист и переложил его в фиксаж.

Роберт вставил в распрямитель новый чистый лист и сфокусировал на нем следующий кадр — портрет мальчика. Он отработанным движением переложил готовый лист в проявитель и занялся третьим кадром, а архитектор все молчал, стоя у него за спиной. Роберту было как-то не по себе, и он повернулся к другу, забыв о том, что засвечивает под лампой увеличителя бумагу — он не поставил красный фильтр, — и ему стало еще больше не по себе, когда он увидел, что Виктор, склонившись над ванночкой, внимательно, словно видит впервые, разглядывает крупное, во весь лист, лицо Альберта.

Он так долго вглядывался в фотографию, что она стала темнеть, передержанная в проявителе. Роберт хотел сказать ему, чтобы он бросил ее в фиксаж, но не смог. Когда лист почернел, архитектор поднял на него глаза, и от его взгляда Роберту захотелось отвернуться.

— Не отворачивайся, — скомандовал Виктор.

Роберт повиновался.

— Ничего общего, — бормотал архитектор, пристально глядя на Роберта. — Если не видеть цвета глаз и волос. Но подумаешь, редкость, темные волосы. — Он провел себя рукой по голове. — Да и синие глаза не такое уж чудо.

Роберт послушно сидел, не двигаясь, лишь только сжимал ладони в кулаки, каждым из которых мог бы запросто убить тщедушного Виктора. Но он только матерился про себя, пока Виктор с такой же внимательной настороженностью, как только что лицо сына, разглядывал его лицо.

Роберт опять винил лишь себя за то, что позволил втянуть себя в эту унизительную историю. Чтобы не запрезирать себя окончательно, он сам затронул тему, которая его пугала.

— Кто тебе сказал, что я заходил на дачу, — досчитав до трех, чтобы решиться, спросил он.

— Я сам видел, — мрачно ответил архитектор.

— А с Женей ты разговаривал? — Роберт не представлял, что сделал бы с женой, если бы она поступила так же.

— Да, я зашел к тебе от нее, — сказал Виктор.

У Роберта мелькнула страшная мысль, что тот убил ее.

— И что? — спросил он с опаской.

— Тебя интересует, не сделал ли я с ней чего-нибудь? — невесело засмеялся Виктор. — Чтобы успокоить тебя, скажу. Я проделал с ней то, на что она и рассчитывала, укладываясь на кульман.

Роберт расхохотался, но оборвал смех под взглядом Горшкова. Он ничего не понимал и чувствовал себя полным кретином.

— Но… — начал было он.

— Хочешь меня спросить, почему я не вошел? И почему ты не видел меня, когда вышел на улицу? — Архитектор читал его мысли. — Я ушел к женщине, которая любит и понимает меня. Мне нужно было успокоиться. А потом вернулся к жене. Если ей так хотелось трахаться, то почему бы не со мной?

«Надо же, кто-то его понимает», — подумал Роберт.

Когда Виктор ушел, была глубокая ночь. Но Роберт не мог уснуть. Ему нужно было снять напряжение от общения с этой четой Горшковых. Он встал и, постояв нерешительно у двери Роксаны, прислушиваясь к стуку ее печатной машинки, вышел на улицу и отправился к женщине, которая тоже любила и понимала его и при этом не была замужем.

Она, даже если и была чем-то занята, всегда оставляла свои занятия, когда он приходил, с ней можно было быть самим собой. Он пропустил вслух крепкое словечко, увидев, что в ее комнате появилась в углу картонная ширма, и сообразив, что за ней спала девочка. Он хотел было уйти и напиться, но женщина задержала его, уверяя, что девочка крепко спит и не проснется, даже если стрелять из пушки. Она так любила его в эту ночь и была с ним так нежна и ласкова… Это было именно то, чего ему хотелось.

Малыши дачного поселка работников искусств уснули в этот вечер под новую сказку детской писательницы Роксаны Сафроновой-Вершининой. Роксана подарила их родителям за ужином в ресторане по тоненькой новой книжке с автографом, только сегодня полученной из издательства. Сказка называлась «Маленькая принцесса». Алику прочла ее бабушка, на даче которой он жил отдельно от родителей. Дане и Дине — мама, думая о том, что скоро укладывать детей будет гувернантка, сама же она в это время будет купаться с мужем в теплой вечерней воде, стараясь попасть в лунную дорожку, как известно, приносящую влюбленным счастье. Лолите сказку прочел папа, сообщив, что она и есть Маленькая принцесса. Власта на этот раз тоже не была исключением из общего правила. Сказку ей прочитала тетя Таня. Ей книжку подарил муж писательницы, сказав, что видел ее девочку и был ею очарован.

Власте сказки на ночь рассказывали не часто — маме обычно бывало не до этого. А если она и рассказывала, то это были сказки, которые девочка давно знала. Например, про Колобка или Красную Шапочку. А то, что прочла ей тетя Таня, было так интересно — про Маленькую принцессу. Она жила в королевском замке, и все любили ее. Ей пришлось пройти через очень страшные испытания, когда на нее ополчились Зло и Ненависть. Власта от волнения всякий раз, когда принцессе бывало особенно трудно, засовывала в рот палец, забывая, что это нехорошо. Но в самый ужасный момент, когда принцессе, казалось, уже не спастись, ей на помощь приходила Любовь. Она поселялась в сердце какого-нибудь человека, и он шел выручать принцессу. Власта облегченно вздохнула на последней фразе, где все закончилось хорошо — Зло и Ненависть победил самый отважный, сильный и добрый человек, вернув миру Любовь, которой прежде приходилось прятаться, кочуя из сердца одного человека в сердце другого, чтобы ее не нашли коварные злые силы. Успокоенная, она моментально уснула, и ей приснилось, что Маленькой принцессой была она сама. А люди, приходящие ей на помощь, — мама, воспитательницы, тетя Таня. И еще ей снилась бесстрашная девочка с пляжа, отважно сражающаяся со Злом.

Несмотря на то, что дети происходили из разных семей и воспитывались по-разному, переживания их были схожими. И сны им снились в ту ночь на одну тему. Лолита в образе Маленькой принцессы видела себя, а в образе отважного человека своего папу. Дане и Алику снилось, что сильными, добрыми и бесстрашными были они. И они спасали окончательно Маленькую принцессу, принося ей Любовь и Счастье навсегда. Конечно, Маленькая принцесса каждому виделась по-разному. Только Динке снился сон, не имеющий никакого отношения к сказке. Сказка ей не понравилась — у Маленькой принцессы не было брата, а значит, к ней самой она никакого отношения не имела.

Таня Ракитина, уложив девочку, еще долго не ложилась. Всякий раз, когда она нечаянно что-то роняла на пол или слишком шумно отодвигала стул, она подбегала к ширме, где спала Власта, и проверяла, не разбудила ли ее. Но девочка сладко посапывала, то улыбаясь во сне, то хмуря бровки. Поэтому, когда в дверь негромко постучали и в комнату вошел ее любовник, она с чистой совестью уверила его, что девочка ничего не услышит. Она не была образованной, не могла бы поговорить с ним на те темы, на которые могла поговорить с ним его жена, но она интуитивно понимала каким-то женским чутьем, что нужно ему, и была такой, какой он хотел ее видеть, хотя ей было совсем не до него. Сегодня рано вечером к ней уже приходил один ухажер. И она тоже не отказала ему, умело изображая страсть, делала заинтересованное лицо, выслушивая его жалобы и проблемы, удрученно качала головой и кивала, соглашаясь, хотя голова у нее была забита своими проблемами, которые были куда сложнее смешных «проблем» этих мужчин. Но она так хотела замуж… чтобы хоть часть своих проблем переложить на чьи-то плечи…

Власта моментально проснулась в ужасе, когда свет из коридора проник сквозь щель ширмы и осветил ее лицо, и она услышала нехорошее слово. Одно из тех, что слышала от отца. Она не реагировала на грохот и стук, производимые Таней, но тут природный инстинкт самосохранения сработал сразу, откликнувшись на выработанный условный рефлекс. Она немного успокоилась, когда увидела, прижавшись к щели, что вошел папа девочки в красном купальнике. Этот дядя показался ей добрым, и он подарил ей книжку про принцессу. Сегодня уже приходил один дядя, и тетя Таня выставила ее за дверь, в коридор, вручив прыгалку и сказав, чтобы она из коридора не уходила никуда. Она послушно скакала, пока не услышала за дверью шум, а потом стон. Что это значило, она знала. Дядя бьет ее тетю. Это было для нее рядовым явлением, только теперь сердце замирало от жалости к тете Тане, как раньше — к маме. Когда дядя вышел из комнаты и протянул к ней руку, она инстинктивно присела, думая, что он стукнет и ее, но он погладил ее по голове и ушел. Тетя Таня не плакала, когда она вошла. Она сидела на кровати, облокотясь о стол и подперев щеку рукой, как делала мама. А потом прижала к себе Власту и заплакала. Власта не сомневалась, что плачет она из-за нехорошего злого дяди.

Когда пришедший дядя, казавшийся ей добрым, бросил ее тетю на кровать, зачем-то раздевшись, отчего происходящее было еще страшнее, и навалился на нее, а она стонала и извивалась под ним, стараясь защитить себя, Власта поняла, что добрых и хороших дядь не бывает. Как бы они ни притворялись, они все такие же, как ее папа. Она кусала палец, чтобы не закричать от страха, и еще долго потом не могла уснуть, даже когда дядя ушел. Утром, когда тетя Таня убежала на работу, заперев ее в комнате и, чтобы она не скучала, сунув ей опять колоду игральных карт, она порвала на мелкие кусочки всех нарисованных дядь.

— Что ты наделала, Власта! — охнула забежавшая проведать ее тетя Таня, разглядывая разбросанные по полу обрывки того, что раньше было вальтами и королями. — Ты зачем испортила карты?

— Сволочи это мужичье, — ответила Власта маминой фразой с маминой же интонацией.

— Знаешь, Власточка, — собирая с полу мусор, вдруг сказала тетя Таня. — Я и сама начинаю так думать. — И продолжила, вроде бы обращаясь к девочке, но разговаривая сама с собой: — Вчера говорил мне, что и такая она и сякая, а сегодня за завтраком так и кружит вокруг нее. А меня словно нет.

Власта внимательно слушала, радуясь, что ее не наказали за разорванные карты, но ничего не понимала, как ни старалась.

В шестом «А» колледжа искусств, созданного с благородной целью — чтобы юные дарования могли развивать свои таланты, шел урок физкультуры. Учительница, миловидная стройная женщина лет тридцати, Наталья Сергеевна, передвинула алюминиевую планку на пять сантиметров выше нормы, положенной для двенадцатилетних учеников. Она была хорошей учительницей, прошедшей огромный конкурс, чтобы получить эту высокооплачиваемую должность в престижном колледже. Преподавать физкультуру детям из творческих семей, где к спорту в лучшем случае относились снисходительно, было делом нелегким, но Наталье Сергеевне удавалось их заинтересовать. Сейчас они в полном составе — пять мальчиков и пять девочек шестого «А», одетых в одинаковую форму — красные футболки, белые спортивные трусики с красными лампасами и белые кроссовки, — учились прыгать в высоту. Девочки уже давно сошли с дистанции, уселись на длинной лавочке, расположенной вдоль стены спортзала, и болтали. Мальчики их пока не интересовали, и они не следили за их прыжками, хотя победителю и был обещан приз. Никто не знал, какой, но все увлеченно соревновались. Наталья Сергеевна подумала, что нужно было бы выделить двух победителей — среди девочек и среди мальчиков, потому что в этом возрасте девочкам соревноваться с мальчиками уже невозможно. Но она отвергла эту мысль. Маленькие эмансипэ эмансипированных мам, соперничающих с мужчинами в творчестве, были воспитаны на идее равенства полов и ни за что не согласились бы с ее предложением.

Мальчики подпрыгивали на месте от нетерпения, каждый ждал, когда она назовет его фамилию. Вызывала она их не по списку, а по понятным только ей соображениям. Один за другим ребятишки сходили с дистанции, сбивая планку, и отправлялись на ту же лавочку у стены. Только, в отличие от девочек, они внимательно следили за оставшимися. Оставались только двое.

— Горшков, — вызвала одного из них учительница.

Мальчик приготовился к разбегу. Он стоял, откинув назад голову с давно не стриженными темными волосами, которые, по-видимому, редко знавали расческу, и пристально мерил глазами расстояние до планки и ее высоту, рассчитывая прыжок. Его футболка, выбившаяся сзади из испачканных трусиков с оторванной полоской лампас, была скорее розовой, чем красной, от того, что он носил ее не снимая, и она выцвела от дождя и солнца на открытых стадионах города, была мятой и порванной, и если на кого-то девочки иногда и поглядывали, то не на него. Только учительница понимала, какая у него ладная спортивная фигурка, какие красивые черты лица и какие чудные синие глаза. «Пройдет немного времени, — думала она, — и эти девчонки будут сходить из-за него с ума». Мальчик тяжело дышал, глядя на планку. Он не мог не победить и боялся поражения.

— Вперед, Горшков! — Наталья Сергеевна заметила его состояние. — Раз, два…

На счет «три» мальчик сдвинулся с места. Он легко и красиво одолел планку, даже не коснувшись ее. Он прыгал не так, как остальные, отталкиваясь ногой и перебрасывая через планку другую. Он перебросил гибкое тело через плечо и, перевернувшись в воздухе, ловко приземлился на мат. Мальчишки восторженно закричали и засвистели, а девочки оценить красоту прыжка пока не смогли. Правда, Наталья Сергеевна заметила, что одна из них все же настороженно наблюдает за тем, как прыгает мальчик, даже приоткрыв рот от волнения. А мальчик с сияющими синими глазами гордо прошел к восхищенным друзьям, пренебрежительно ухмыляясь и махнув рукой, словно взять такую высоту было для него делом незначительным.

— Дегтярев, — вызвала учительница последнего ученика.

К черте вышел юный денди. В чистенькой отглаженной ярко-красной футболке, аккуратно заправленной в кипенно-белые трусики с такими же яркими лампасами, в кроссовках, выглядевших так, словно они только что куплены в магазине. Его волнистые темно-русые волосы были модно подстрижены. Пожалуй, чуть длинновато для мальчика. Но ему шло. Наталья Сергеевна специально заставила его прыгать после Горшкова. С Данилой Дегтяревым ей приходилось мучиться больше, чем с остальными. Несмотря на все ее усилия, физкультура его совершенно не интересовала и дома он находил поддержку. Она вызывала как-то его родителей, но они не пришли, и тогда она сама отправилась к ним. Они были очень вежливы и тактичны в разговоре с ней, явно пряча ироничную усмешку и раздражение от ее назойливости. Они снисходительно пообещали, что он будет посещать уроки, и сам мальчик, которого позвали, когда разговор был окончен, так же снисходительно согласился удовлетворить просьбу родителей. Сейчас она надеялась, что азарт все-таки захватит его, ведь, несмотря на творческие заморочки, он оставался ребенком, и ей хотелось его растормошить, пробудить в нем дух соперничества, тем более что соперник у него оставался только один, и если проигрыш в общей массе незаметен и Дегтярев мог этим воспользоваться и прыгнуть не стараясь, то теперь он этого сделать не мог. А как «творческим» детям хочется быть во всем первыми, она знала. Теперь две девочки не сводили с мальчика глаз. Одна была та, что следила за прыжком Горшкова, с точно такими же чертами лица, как у Данилы, и с точно такой прической. Издали, одетую в такую же спортивную форму, ее можно было принять за брата. Рядом с Диной Дегтяревой, которая очень волновалась и даже зажала руки между голыми коленями, сидела Лолита Сафронова-Вершинина. Даже когда она сидела, было видно, какая она миниатюрная — самая маленькая девочка в классе. У нее был курносый, усыпанный веснушками носик и каштановые косички с белыми бантиками. Она что-то весело говорила Дине, показывая на ее брата, но та не слушала. И Наталья Сергеевна поняла, что так беспокоит девочку. Это она применила ошибочную тактику. Вместо того чтобы вызвать в душе Даниила боевой азарт, она вызвала страх, и голубые глаза мальчика растерянно оглядывали планку.

— Давай, Дегтярев! — подбодрила учительница.

Но это был не Алик, привыкший к спортивным командам.

Наконец мальчик неуверенно побежал и, добежав до цели, неожиданно свернул.

— Вторая попытка, — спокойно сказала Наталья Сергеевна, исправляя свою ошибку, теперь ей приходилось подбадривать его.

Он снова разбежался и сбил планку животом.

— Третья попытка, — сказала Наталья Сергеевна.

— Я не могу. — В голубых глазах Дегтярева стояли слезы.

— Можешь, — сказала учительница.

— Это несправедливо, — закричали дети, а громче всех Дина и Лолита. — Почему все остальные прыгали по одному разу!

— Горшков победил! — вопили мальчики.

Наталье Сергеевне оставалось только смириться. Не могла же она объяснить детям, что по природной конституции Дегтярев единственный не уступал Горшкову и проиграл только из-за своих выкрутас.

Она ушла в комнату, где хранился спортинвентарь, за призом для победителя, и вернулась, держа в руках новую спортивную форму.

— Победил Альберт Горшков, — провозгласила она громко, вручая мальчику приз, и тихо добавила: — Молодец, Алик.

Похоже, она была единственной, кто думал об этом ребенке. То, что творческие родители не очень заботятся о детях, она знала. Но у некоторых из них, например у Дины и Данилы Дегтяревых, была гувернантка, у Лолиты, на ее счастье, заботливый отец, а этот малыш никому не нужен, хотя его мать сидит дома, не работает и даже ничего не пишет. Раздался звонок на большую перемену, и она пошла в столовую выпить кофе. А мальчишки и две девочки задержались в спортзале, поздравляя победителя. Впрочем, один из них его не поздравлял. Он стоял в стороне, по-печорински скрестив руки, и что-то замышлял. Наконец и он присоединился к остальным и, мило улыбаясь, что-то сказал победителю на ухо, обняв его за плечи, словно хотел поздравить. Счастливая улыбка сразу сбежала с лица Алика, и его кулак врезался в челюсть мальчика, отчего тот отлетел к стене и сильно ударился о нее затылком. Даня вскочил и бросился на обидчика. Началась драка. Лолита побежала звать учительницу, а остальные с интересом наблюдали.

— Давай, Данька, бей его. — Три мальчика и девочка были на стороне Данилы. По их мнению, Алик начал первым, к тому же ни с того, ни с сего. Но, несмотря на поддержку болельщиков, Дегтярев был слабее и быстро сдавал. Горшков сидел сверху, уложив его на обе лопатки, и мутузил кулаками.

— Извинись, гад, ну… — шипел он.

Но избитый Данила упорно молчал.

Никто из товарищей ему не помогал. Все знали, что Горшков — первый драчун и хулиган, и никто не хотел с ним связываться. Помощь подошла со стороны девочки. Динка, схватив Алика за плечи, повернула к себе и по-мальчишечьи, изо всех сил заехала ему кулаком в нос. Алик вскочил, схватившись за нос. На футболку закапала кровь.

— Оставь в покое моего брата! — Дина, сжав кулаки, готовилась драться. Вид у нее был решительный и воинственный.

— Врежь ей, Алик! — Сейчас симпатии болельщиков были на его стороне. Мальчишки не могли допустить, чтобы драка закончилась победой девчонки.

— Да ну ее, — Горшков повернулся и пошел в раздевалку.

В дверях спортзала стояли Наталья Сергеевна и Лолита.

Лолита, увидев разбитую губу Данилы, подскочила к Алику.

— Я все расскажу папе, — закричала она. — Он тебя поколотит. Он сильнее.

Но Данилу, которого сегодня победили уже дважды, ее защита не устраивала. Его разбитые губы вздрагивали, на глазах были слезы.

— Правильно, Лолиточка, расскажи. Пусть займется воспитанием своего сына, — выкрикнул он в запале фразу, неоднократно слышанную им в разговорах родителей.

Он слышал ее всякий раз, когда возвращался из школы, избитый Аликом. Тогда мать уговаривала отца сходить поговорить с Робертом, а отец всякий раз отказывался, ссылаясь на неэтичность такого разговора. Он не совсем понимал, почему они так говорили и что стоит за этим. Вероятно, Алик понимал больше, потому что опять набросился на него, правда, теперь Наталья Сергеевна уже крепко держала Алика за плечи.

— Ты что, Даня, дурак? — Лолита покрутила пальцем у виска и засмеялась. — У меня нет брата.

А с Даниила Дегтярева наконец слетел наигранный дендизм, и он заревел в голос и выбежал в раздевалку.

— Чтоб больше не подходил к моему брату, понял, — бросила через плечо Динка и убежала, но не в раздевалку мальчиков, куда ушел плакать ее брат, и не в раздевалку девочек, чтобы снять спортивную форму, а почему-то на улицу.

Наталья Сергеевна увела Горшкова в тренерскую.

— Алик, ты же победил, за что ты его так? — спросил она.

— Он сказал, что мой папа мудопис, — Горшков тоже заревел.

А Наталья Сергеевна подумала, что ей стоит поговорить не с родителями Данилы, которые опять будут иронично улыбаться, и не с родителями Алика, которым нет до него дела, а с отцом Лолиты, который любит свою дочь и желает ей добра. Благодаря учительнице рисования Альбине Петровне, знающей пикантные подробности из жизни людей искусства, сплетню о том, кто якобы является настоящим отцом Алика Горшкова, знал весь преподавательский коллектив. Наталью Сергеевну эти разговоры обычно раздражали. Но теперь, когда сплетня стала повторяться детьми, она стала опасной, и отцу Лолиты следовало бы перевести девочку в другой класс или забрать из школы, пока она не начала что-то понимать. Иначе произойдет трагедия, и ей с этим классом будет работать еще тяжелее. А все, что у нее было, — это работа. Работа и дочка, которая немногим старше этих шестиклашек. Когда-то давно, пятнадцать лет назад, она тоже любила соперничать с мужчинами. Правда, не в творчестве, а в спорте. И боролась за женскую независимость. В результате осталась одна с ребенком, о котором отец даже не знает из-за того, что когда-то давно она любила демонстрировать свою самостоятельность. Но тогда ей было восемнадцать и она была глупой девчонкой, а теперь уже слишком поздно. Она успокаивала ревущего Горшкова, отвлекая его разговорами о спорте, хотя от собственных мыслей ей самой хотелось реветь, когда в тренерскую вбежала встревоженная секретарша и позвала ее в учительскую. По дороге она рассказала ей, что директору позвонили ее соседи, жившие этажом ниже, и сообщили, что их квартиру заливает водой через потолок. А значит, вода льется из ее квартиры.

— Наташа, может, ты кран забыла закрутить, когда на работу собиралась? — спросила учительница рисования.

— Скорее, это лопнула труба, — предположил учитель физики.

— Может, дети опять разыгрывают? — спросил директор.

— Похоже на их стиль, — сказала Наталья Сергеевна. — Но следующий урок у шестого «Б», а они обычно не срывают уроки.

— Они просто бредят физкультурой, — сообщила классная руководительница шестого «Б».

— Тогда поезжайте домой, Наталья Сергеевна, проверьте, — сказал директор. — А мы проведем совместный урок рисования у шестого «А» и шестого «Б». Возьмите мою машину. Так будет быстрее.

Наталья Сергеевна уехала на директорских «жигулях», думая по дороге, что соседи снизу по идее позвонить не могли, потому что работают на заводе инженерами и раньше шести домой не возвращаются.

Учительница рисования, Альбина Петровна, была типичной «училкой»: неприметная одинокая стареющая женщина далеко за тридцать, из тех, кого называют «серыми мышками» из-за незаметной внешности и полного отсутствия шарма. Она вся была какой-то блеклой и выцветшей, даже косметика не могла оживить ее тусклые черты лица. Она это знала, и потому косметикой не пользовалась. Она вела урок, с ненавистью посматривая на Алика Горшкова. Этот неуправляемый парень вечно устраивал какие-нибудь пакости. То подкладывал ей на стул кнопки, то засовывал кусочки резинки в замок двери, отчего она не открывалась, то пускал на уроках «дымовухи». А если все было в порядке и она, расслабившись, отворачивалась к доске, чтобы наглядно объяснить детям, как нужно закомпоновать рисунок, ей в волосы летели пластилиновые шарики, или одежду заливала струя воды либо чернил, пущенных из самодельной ручки-брызгалки. И остальные мальчики, которые были воспитаны лучше, чем он, и без него себе такого не позволяли, начинали ему подражать. Только девочки слушались ее и прилежно рисовали, выполняя ее задания. За это она терпеть не могла мальчишек, а особенно Горшкова, и, будь ее воля, учила бы только девочек. А этих маленьких извергов выбросила бы за дверь, как щенят. Но она была учительница, и все, что ей оставалось, это скрывать свое настроение, чтобы не потерять престижную работу. В отличие от Натальи Сергеевны, у которой, помимо работы, была еще дочь, у Альбины Петровны была только работа и прилежные милые ученицы, которые ее слушались. Мужчины никогда, даже в прежние времена, не жаловали ее своим вниманием, предпочитая красивых женщин. Этот недалекий пол и не подозревал, что под невзрачной внешностью может скрываться нежная добрая душа, которой тоже требуется хоть немного любви и тепла и которая согласна сама дарить его, осчастливливая другого человека. И она до сих пор оставалась девственницей, так называемой «старой девой». Впрочем, она давно смирилась с этим и даже больше не расстраивалась по этому поводу. Расстраивали ее только мальчишки, которые совершенно ни во что ее не ставили. Вот и сейчас. Шел сдвоенный урок. Она привыкла работать с классом, в котором было небольшое количество детей. Так было принято и в этом колледже, и в хореографическом училище, где она тоже работала. И она была несколько растеряна из-за того, что перед ней сидело целых двадцать человек, вернее, восемнадцать, потому что двое отсутствовали, хотя и были, судя по записи в журнале, на предыдущем уроке. Ее беспокоило, куда делись эти двое и не придется ли ей за них отвечать, если с ними что-то случится, и ей было трудно охватывать индивидуальным вниманием, входящим в методику творческих школ, всех присутствующих. Да еще Горшков без конца крутится, оглядывая класс, и о чем-то со всеми шепчется. Никому не дает спокойно рисовать, особенно своей хорошенькой соседке по парте Лолите, которая сегодня ведет себя не лучше, чем он, хотя обычно увлеченно рисует.

Лолита очень милая, не то что этот бандит. Он и сейчас выглядит отвратительно: лохматый, с разбитым носом. Даже не удосужился переодеться после физкультуры, пришел в спортивной форме. Альбину Петровну несколько удивляло, что форма такая чистенькая и немятая. Нехарактерно для такого неряхи. Ей хотелось взять его за ухо и вывести за дверь.

Девочку же, которая ей тоже мешает, она бы выгнать не смогла — слишком уж она прелестная. Ее хочется посадить на колени и гладить по волосам. К таким, как она, Альбина Петровна испытывала только нежность. «И ничего странного, — думала учительница, — что у сына архитектора нет тяги к рисованию. Просто он ему вовсе не сын». Она, как художник, была приближенной к творческому бомонду, считала себя его членом и всегда была «в курсе».

В спортзале, запершись изнутри, находились двое шестиклассников. Данила в который раз добегал до планки и поворачивал назад.

— Я же говорю тебе, Дина, я не могу, не могу, — повторял он.

— Данечка, ну это же так просто, — уговаривала его Динка. — Только разбегись посильнее и прыгни. Ну, зажмурься, если хочешь.

Даня зажмурился и врезался в стойку.

— Пойдем отсюда, — жалобно сказал он, потирая ушибленный лоб. — С меня хватит. Попробуй сама взять эту высоту. — Он опять заплакал.

Теперь никому не пришло бы в голову смотреть на низ трусиков, определяя, кто из них мальчик, а кто девочка. Несмотря на то, что подстрижены и одеты они были одинаково, в Дине заметно угадывалась девочка, а в Дане мальчик. Плечи у Дины были поуже, черты лица помягче, а под тканью футболки уже выступали маленькие бугорки.

— Ну, смотри, это совсем не страшно, — Динка разбежалась и прыгнула, подражая Алику.

Она упала, больно ударившись плечом и спиной, и несколько минут не могла вздохнуть от боли.

— Это совсем не страшно и… — Она сама не верила своим глазам, видя, что планка шатается у нее над головой, но не падает. — И не больно, — добавила она, скрывая от брата слезы.

— Теперь я, отойди, — сказал Даня.

Он легко перемахнул через планку совершенно обычным стилем, и у него еще оставался огромный резерв. Он был пошире в плечах, чем его сестра, у него были более развитые мышцы на руках и ногах, но и он сам, и Дина, и его родители считали девочку старшей.

В дверь зала постучали. Вернее, стучали уже давно, но дети не обращали внимания. Данила открыл. На пороге стояли Наталья Сергеевна, Алик и Лолита. Они оказались у двери почти одновременно. Алика выгнала с урока Альбина Петровна. Лолита отпросилась в туалет, а Наталья Сергеевна успела вернуться, выяснив, что дома все в порядке, как она и ожидала. Они все, не сговариваясь, догадались, что происходит в спортзале. Алика мучила вина, Лолиту любопытство, а Наталья Сергеевна боялась за Дину.

— А я могу взять высоту, — весело сообщил Данила пришедшим. — Смотрите!

Но Наталья Сергеевна смотрела на девочку, которая сидела на лавочке, держалась рукой за плечо и была ненатурально бледной. Данила сам подошел к Алику.

— Извини, Алик, я тут наговорил лишнего. Я был неправ, — сказал он, протягивая ему руку. — Мир?

— Мир, — Алик хлопнул по протянутой руке.

— И ты извини, Лолита, — сказал Данила и уже переключился на Алика, взахлеб рассказывая ему о прыжке.

— За что? — удивилась Лолита. Она не помнила, что он ей сказал, ее больше удивляло то, что он опять водится с этим драчуном, который его разукрасил, и не обращает внимания на нее, а ведь она его защищала.

— Идите, ребята, а ты, Дина, останься, — сказала Наталья Сергеевна.

Случилось именно то, чего она боялась. Но, к счастью, у девочки было всего-навсего вывихнуто плечо, и учительница сама его вправила. А могло бы все кончиться гораздо хуже.

— Ты понимаешь, что ты девочка, а они мальчики, и тебе с ними не равняться, — отчитывала Дину Наталья Сергеевна.

— Я понимаю, но Даня боялся, — сказала девочка.

Если бы сама Наталья Сергеевна в свое время это понимала, то жизнь бы у нее сложилась иначе. Так что хорошо, что эта девочка не такая.

Она проводила девочку до дверей и увидела, что друзья ждут ее в коридоре.

— Влетело за спортзал? — участливо спросил Данила.

— Да, — солгала Дина.

Данила и Алик, как любые только что помирившиеся друзья, стояли, обняв друг друга за плечи. Если их спросить, они оба не смогли бы объяснить, что обидного в слове «мудопис», как не могли объяснить это тогда, когда впервые стали из-за него драться — лишь только начали осмысленно говорить, правда, теперь знали, как оно расшифровывается, чего не знали тогда, но оскорбительный смысл до них не доходил. Они просто видели реакцию взрослых. И один знал, что так называют отца другого, а другой знал, что это почему-то оскорбительно.

Лолиту же расстраивало в этой жизни только то, что мальчики не обращали на нее внимания. Ну ладно, Алик, он хулиган и бандит. Но и Данила с ней обращался, как с любой другой девчонкой в классе. А папа уверял ее, что она лучше всех, и называл Маленькой принцессой. Когда она жаловалась ему, рассказывая о равнодушии мальчиков, он уговаривал ее потерпеть еще года три-четыре. Он уверял, что тогда они будут носить ее на руках и заботиться о ней. А пока для этого есть он. Она ему верила. Папа всегда говорил правду.

А Дина размышляла о том, в какую бы спортивную секцию ей записаться, чтобы и в будущем всегда защищать брата. Она думала о том, что сегодня, несмотря на поддержку товарищей, Алик ее не тронул, наивно переоценивая ее силы. Думал, что может не справиться с ней на глазах мальчишек. А она уже перестала удивляться тому, что становится слабее Даньки. Он ее побарывал, когда они шутливо соревновались дома, правда, пока это случалось после продолжительной борьбы, но она знала, что дальше будет хуже. И Наталья Сергеевна это подтвердила. А ведь раньше силы ее и Дани были равны. Конечно, она девочка, но это не значит, что ее младший брат должен оставаться беззащитным. А потом она весело расхохоталась и принялась рассказывать ребятам, как бегала по улице и приставала ко взрослым прохожим с просьбой позвонить директору школы, а никто не соглашался, и как ей удалось все же уговорить одного дяденьку, который в детстве тоже был хулиганом. Она сказала ему, что хочет сорвать урок математики, а он начал говорить, как в свое время срывал уроки физики, но она убежала, потому что торопилась обратно. Они пошли домой, потому что уроки у них закончились, и долго смеялись по пути. Жили они все в одном доме, построенном недавно Союзом писателей по проекту Виктора Горшкова. А это значило, что у дома был великолепный экстерьер и удобный интерьер. И сюда переселились три семейные пары со своими детьми, без сожаления расставшись со стариками, которые не возражали, потому что любить внуков по выходным и праздникам было проще, чем ежедневно, когда хочется тишины и покоя.

Наталья Сергеевна, поменяв спортивный костюм на обычный женский, превратилась из учительницы физкультуры в нормальную женщину. Она стояла в тренерской перед большим зеркалом, придирчиво себя рассматривая. Ей было чуть за тридцать, и именно на столько она и выглядела. Она была высокая, статная, с плечами, может, несколько широковатыми, но отнюдь ее не портящими. Зато ей не приходилось, как другим, подшивать к платьям и джемперам подплечники. Фигура, как у нее, была сейчас в моде. У нее была красивая упругая грудь, развитые мышцы брюшного пресса не дали появиться животу, хотя она и рожала, тренированные мышцы уберегли ноги от варикоза. Так что, можно сказать, спорт помог ей надолго сохраниться красивой и молодой. Да и только. Профессиональной спортсменкой она не стала, и никогда не бывала на олимпиадах, о чем мечтала в юности. Но даже те блага, которые дал ей спорт, пропадали даром. Она так и осталась матерью-одиночкой и перестала надеяться на то, что это изменится. А ведь она еще могла родить. Но коллектив у них был в основном женский, мужчины только женатые, и если и предлагали что-нибудь, то только не брак. Она распустила волосы, забранные в хвост, и они черной лавиной упали на плечи. Они были ее главным богатством и прекрасно сочетались с серыми глазами. Она подкрасилась и еще раз осмотрела себя. «В общем-то ничего, — подумала она. — Только зачем? Все равно он женат, обожает свою дочь и никогда не разведется, хоть и любит женщин. Иначе откуда было бы взяться разговорам о внебрачных детях». Она собиралась зайти на работу к Роберту Сафронову-Вершинину, отцу Лолиты и, возможно, еще одного мальчика. Она усмехнулась, мысленно произнося его фамилию. Странно, что некоторым женщинам так нравится унижать своих мужей, заставляя их брать свои фамилии, а главное, что те на это соглашаются. Она знала по рассказам Альбины, что Алик Горшков носит фамилию матери, как и его отец. «Жена Роберта уступает ей в стервозности — она все же позволила своему сохранить хотя бы часть мужского достоинства, согласившись на двойную фамилию, но все равно свою поставила первой». Наталья Сергеевна знала, что если бы она вызвала Сафронова-Вершинина в школу, он бы обязательно пришел — его беспокоило все, что касалось его ненаглядной доченьки. Но дело было в том, что вызывали его в школу слишком часто. Хотя Лолита повода для этого не давала. Просто у них в колледже было слишком много молодых учительниц, а у Лолитиного отца, благодаря рассказам Альбины, была репутация «ходока», не слишком обеспокоенного общепринятой моралью. И каждая надеялась очаровать его, оставшись вечером наедине в пустой классной комнате. Чем все это заканчивалось, никто не знал, учительницы загадочно отмалчивались, тем самым только возбуждая любопытство остальных. А Роберт Михайлович, несмотря на свои сорок три, был по-прежнему красив и по-прежнему находился в великолепной физической форме. Не устояла даже биологичка — пятидесятилетняя женщина, недавно ставшая бабушкой. Все приставали к ней с расспросами, но она, как и остальные, загадочно молчала. Наталья Сергеевна не хотела уподобляться им. Она знала, что Роберт — известный фотокорреспондент популярного цветного журнала с громким названием «Жизнь», а значит, завален работой, и ей не хотелось надолго отвлекать его и еще не хотелось, чтобы он подумал, что и она — как все.

Она ехала в троллейбусе из центра, где находился колледж, к набережной, на которой возвышалось высотное здание городских редакций, и вспоминала…

Это было четырнадцать лет назад. Наталью Сергеевну звали тогда Наташей. Она была красива, но это ее не особо волновало, хоть и было приятно, что на нее обращают внимание и даже часто объясняются в любви. Ей предлагали руку и сердце, но тогда в ее планы замужество и семья не входили. Ей было восемнадцать, а она уже была мастером спорта по плаванию и чемпионкой области. Победить на первенстве России ей казалось делом простым. А дальше должна была осуществиться главная мечта — войти в олимпийскую сборную. Когда в их спортивное общество «Кристалл» пришел новый тренер и начал работать с их группой, она из себя выходила, стараясь проплыть стометровку как можно быстрее, чтобы он включил ее в сборную на первенство России. Поглядывая краешком глаза в его сторону, она вдруг обнаружила, что он не сводит с нее глаз, и душа ее затрепетала от счастья. Когда же она, едва переводя дух, вышла из воды и подошла к нему, он, вместо того чтобы легонько хлопнуть ее по плечу и сказать: «Молодец, девочка», показывая секундомер, как это делал предыдущий тренер, ничего не сказал, а все так же молча глядел на нее. Она тоже молчала, дожидаясь, когда же он, в конце концов, ее похвалит или, если ему что-то не понравилось, скажет об этом. Так они долго стояли, как два идиота, около кафельного портика бассейна, пока она не замерзла. Тогда он, увидев, что ее кожа покрылась мурашками, сказал: «Ты простудишься. Иди переоденься». И почему-то покраснел.

— Какой результат? — спросила она.

— Я не смотрел на секундомер. — Он покраснел еще сильнее.

Она никак не могла привести в норму дыхание, но, зная, что первое впечатление самое сильное и что нужно именно сегодня доказать ему, на что она способна, сказала: «Засекайте время, я проплыву еще раз».

— Нет, на сегодня хватит, ты устала, — возразил он.

Вероятно, ему не понравилось, как она плыла, и он зачислил ее в неперспективные. Иначе он бы заинтересовался ее результатом, ведь он все время на нее смотрел.

— Я сказала, засекайте время. — Она вспыхнула от злости и направилась к лесенке бассейна. Если так будет продолжаться, то первенства ей не видать.

— А я сказал, на сегодня хватит. — Он поймал ее за руку, оттащив от края бассейна, и, легко преодолев ее сопротивление, подвел к двери, ведущей в женскую раздевалку, а потом повернулся и пошел в сторону душевой.

«Кретин», — шепотом выругалась она, чтобы он не услышал. Обозвать его вслух она бы не посмела — за это можно было не только не поехать на первенство, но и вылететь из команды.

К ее ужасу, он вдруг обернулся, но, не сказав ей ни слова, ушел. Она долго ревела, стоя под душем и потом, в раздевалке, пока сушила волосы под феном, ревела от злости, обиды и страха.

Выйдя на улицу, она все еще не могла успокоиться, и слезы текли у нее в три ручья. Расставаться со спортом только потому, что к ним прислали какого-то дебила, который в тренерской работе ничего не смыслит, а она была настолько возмущена, что сказала правду о нем, — это казалось ей верхом несправедливости.

— Ты что, Наташа, обидел кто? — участливо спросил ее старичок-сторож, выходя вслед за ней, чтобы запереть дверь вестибюля.

— Да ну, дядя Коля, — пожаловалась она сторожу, стоя на крыльце, — у нас вместо Сергея Николаевича такой… — Она осеклась, заметив сквозь слезы, что дядя Коля делает ей какие-то знаки, указывая глазами на что-то за ее спиной.

Она резко обернулась, и внутри у нее все оборвалось. На крыльце, засунув руки в карманы модного кожаного плаща, стоял ее новый тренер. Первой ее мыслью было: «Он все слышал». Второй: «Что он здесь делает?». Третьей: «Если дядя Коля запер дверь, значит, во дворце никого не осталось, и ждет он меня». И тут ей стало совсем плохо: «Значит, он слышал то, что я сказала у дверей раздевалки, и ждет, чтобы выгнать меня из команды». А он все это время, пока она соображала, стоял как истукан и молча смотрел на нее, а потом достал из кармана платок и вытер ей слезы.

— Пройдемся, — сказал он.

И они шли по желтым осенним листьям, шуршащим у них под ногами. Она украдкой посматривала на его красивый профиль и думала, что в лучшем случае он предложит ей извиниться, а в худшем скажет, что больше не хочет видеть ее на тренировках. И она понимала, что ни за что на свете не сможет просить у него прощения, хотя и рискует расстаться со спортом. Может, потому, что, несмотря на возраст, он был очень интересным, и оттого его невнимание было особенно обидным. Поэтому она так себя и вела. Но разве это объяснишь? Она готовилась к резким жестким словам.

— Я ждал тебя, чтобы пригласить в ресторан, — наконец вымолвил он. — Но в ресторан идти ты не в состоянии. — Его слова звучали неожиданно мягко и тепло.

— А зачем в ресторан? — опешив, остановилась Наташа.

— Поговорить. — Он опять смутился.

— Но ведь я вам не понравилась, — Наташа решила, что он хочет обсудить с ней ее участие в первенстве.

— Этого я не говорил, — возразил он, помолчав, и вдруг предложил: — Может, пойдем ко мне?

— Да, — с радостью согласилась Наташа.

Похоже, ее переживания были необоснованны.

Его квартира ей очень понравилась и показалась верхом совершенства: вымпелы, кубки, медали были украшением интерьера. Пока она с восхищением рассматривала их, он подошел к ней.

— А я думала, что не заинтересовала вас, — весело призналась Наташа, повернувшись к нему.

— Наоборот, чересчур заинтересовала. — Он вдруг обнял ее.

Она от удивления вырвалась и отшатнулась. Они ведь шли разговаривать о первенстве.

— Иди ко мне, — властно сказал он.

К командам тренеров она привыкла с детства, и то, что их нужно исполнять, знала тоже и, конечно же, подошла к нему только поэтому. Когда он целовал ее, пол уходил из-под ее ног, и она отвечала на его поцелуи, убеждая себя, что делает это лишь потому, что тренерам нужно подчиняться беспрекословно. У нее был строптивый характер, и бывший тренер, старичок Сергей Николаевич, без конца говорил ей об этом. Правда, кроме спортивных достижений, он от нее ничего не требовал, да и она не особо ему подчинялась, как, впрочем, никогда не подчинялась никому, считая себя личностью, а не просто спортсменкой. И когда его руки, такие ласковые и умелые, раздевали ее, она тоже не сопротивлялась, объясняя это тем, что ради участия в первенстве можно принести и такую жертву. А когда они лежали в постели и она полностью растворялась в нем, переставая ощущать себя, и ее тело, независимо от нее самой, отдавалось ему, она больше ни о чем не думала, потому что ее самой как личности или как спортсменки уже не существовало. Была лишь женщина, которая самозабвенно любила мужчину и была полностью его и телом, и душой, и разумом. Впрочем, потом, когда все закончилось, а он, не выпуская ее из объятий, называл милой, любимой и самой лучшей из всех живущих на земле, она чувствовала себя счастливой, объясняя это лишь тем, что теперь первенство России ей обеспечено. И она была ужасно собой недовольна, когда очень скоро поняла, что странным образом начинает подпадать под власть этого человека не только в постели, но и вообще в жизни. Она теряла свое «я», зависела от его взгляда, от его слова. Ее это бесило, она всеми силами сопротивлялась этой зависимости, но ничего не могла с собой поделать. Она всегда была гордой, независимой и самостоятельной, и даже родители смирились с ее непокорностью: «Наташку все равно не переупрямить», — говорили они, и она делала, что хотела. С ней все всегда мучились: и учителя в школе, и прежний тренер. Ни криком, ни угрозами от нее ничего добиться было нельзя. А ему достаточно было посмотреть на нее и спокойно сказать, и ей хотелось исполнять любое его желание. Это было так унизительно, что она с превеликим трудом ему этого не показывала. И еще она привыкла чувствовать себя сильной. Она ведь была спортсменкой, и даже мальчишки в школе не могли с ней сладить. А с ним она чувствовала себя слабой, а главное, боялась, что он ее бросит. Боялась безумно, хоть и продолжала уверять саму себя, что спит с ним ради карьеры. Когда она прогорела на первенстве России и не вошла в сборную, ее больше всего расстроил не сам этот факт. Она думала, что теперь-то он ее бросит, потому что она далеко не самая лучшая. И была искренне удивлена, когда после этого он все же продолжал с ней встречаться. А потом она поняла, что беременна. Сказать ему об этом она не решалась, понимала, что не бросает он ее лишь из жалости, к тому же о браке он никогда не заговаривал. Сам он был неоднократным чемпионом России, и она знала: чтобы он ее любил, нужно тоже быть сильной, мужественной, непреклонной, чтобы побеждать. А она теряла одно за другим все эти качества. Конечно, она решила избавиться от ребенка. Собственно, из-за беременности она и проиграла первенство. Но для этого все же нужно было сказать ему. Во-первых, чтобы отпустил ее на две недели с тренировок, во-вторых, чтобы объяснить, почему она приплыла к финишу чуть ли не последней. В тот день, когда Наташа отважилась все-таки ему все сказать, он не пришел на тренировку, и она подумала, что это еще одно свидетельство его охлаждения. С ней занимался второй тренер, его заместитель. Но, когда она вышла, он ждал ее на улице. Он был не такой, как раньше, мрачный и суровый, и от этого она его любила еще сильнее. Ей так хотелось, чтобы он обнял ее, прижал к себе, но она из гордости старалась этого не показывать, а когда он взял ее под руку, высвободила руку.

— Пойдем ко мне, — предложил он.

— Лучше в ресторан.

Она знала, что в квартире разговора не получится, не до разговоров.

— Как знаешь. — Он стал еще мрачнее.

Когда они ехали в его «москвиче», он был таким неприступным, что она не смела и слова вымолвить. К тому же чувствовала себя не очень, и от этого особенно хотелось, чтобы он был с ней ласков. Она была так растерянна в связи с этой свалившейся на нее беременностью, ей так нужна была его сила, поддержка. Но когда он протянул руку, чтобы помочь ей выйти из машины, она сказала: «Я сама». Не хотела показывать, как сильно зависит от него. Так сильно, что сама даже не в состоянии принять решение. Если быть честной перед самой собой, то разговор затевался не только по тем причинам, в которых она себя убеждала.

— Неужели нельзя без фокусов? — сквозь зубы процедил он.

В ресторане было многолюдно, играла громкая музыка, за соседним столиком сидела шумная компания, и девушки беззастенчиво и оценивающе разглядывали ее красивого спутника. Разговора не получалось.

— Ты любишь детей? — Долго же она собиралась с духом, чтобы задать этот вопрос.

— Я их безумно люблю! Они такие забавные. — Он впервые за вечер улыбнулся.

Дальше нужно было говорить без обиняков и подтекста.

Но она так и не смогла решиться и говорила намеками. Он их не понимал или делал вид, что не понимает. Когда официант принес счет, он собирался расплатиться. Но она не могла этого допустить. Она сама затащила его сюда, сама заказала дорогостоящие блюда, и если он ее не любит, то и оплачивать ее ужин не должен. Она опередила его и протянула официанту деньги. И тут он ее ударил. От пощечины она чуть не слетела со стула, и только благодаря хорошей реакции успела удержаться за край стола.

— Чтобы этого никогда больше не было! — сердито сказал он.

— И не будет, — ответила она не менее сердито и встала. — Потому что я тебя больше знать не хочу.

На нее во все глаза, похихикивая, пялились девицы с соседнего столика, и ей нужно было показать им, да и ему тоже, что все случившееся ее совсем не волнует. Она подошла к первому попавшемуся парню и попросила у него сигарету, хоть и не курила никогда. Просто она знала, что ее любимый терпеть не может курящих женщин, а значит, надо ему показать, что ее больше не интересует его мнение. А когда парень пригласил ее танцевать, она согласилась, не стала даже возражать, когда он прижал ее к себе и его рука стала гладить ее по спине, опускаясь все ниже. Было противно, рука была холодной и влажной, она ощущала это даже сквозь ткань платья, но терпела. Щека все еще полыхала огнем, он ударил ее очень сильно. Но она испытывала непреодолимое желание подойти к нему и, прижавшись к ударившей ее руке, просить у него прощения. Это было невероятно, но это было так, потому она стала целоваться с пригласившим ее парнем, чтобы не сделать этого. Впрочем, это не помогло, и она уже хотела было поддаться своему желанию, но тут увидела, что на ее месте сидит наглая девица с соседнего столика и, кокетливо улыбаясь, говорит что-то ее любимому. Потом они встали и тоже пошли танцевать, и в сторону Наташи он даже не смотрел, обворожительно улыбаясь хорошенькой девушке. Девица так и прижалась к нему, буквально повисла у него на шее, чего Наташа не позволяла себе никогда. А потом у девушки сломался каблук, и он подхватил ее на руки. Как они смотрелись, и как он улыбался ей, а она ему! Видеть это было невыносимо.

— Пойдем к тебе, — как можно громче сказала она парню, заметив, что ее любимый находится совсем рядом и должен ее слышать.

— Пойдем, конечно, сейчас, — засуетился парень. Он, вероятно, был очень удивлен, когда на улице она сразу же бросила: «Пока!» — и покинула его.

— Что это значит? — заорал он, догнав ее и схватив за руку.

— Спокойной ночи, мне пора. — Она вырвала руку.

— Пошли со мной, тварь. — Он попробовал силой подтащить ее к своей «волге».

Он видел, как с ней обошелся ее спутник, и, вероятно, полагал, что и ему все дозволено. Но тут-то он и ошибся. Ей не составляло особого труда разделаться с ним, и он отключился после четвертого удара.

— Я же сказала, спокойной ночи, — спокойно произнесла Наташа и пошла домой.

После драки она слегка успокоилась и стала смотреть на все несколько иначе. Конечно же, ему не нужна эта пигалица, он пошел с ней танцевать лишь из ревности, а значит, он ее все-таки любит. Она все ему объяснит, извинится, и они поженятся. Она едва дождалась следующей тренировки, но он не пришел опять. Не приходил он и к ней.

Она решила оставить ребенка. Теперь ей почему-то очень этого хотелось. Кроме того, решиться на аборт без его согласия она не имела права… Он появился в бассейне лишь через месяц и общался с ней холодно и отстраненно. Она поняла, что теперь не сможет ему доказать, что беременна от него, что не была близка с другим. Но ничего. До девяти он считать умеет, а в том, что ребенок будет похож на него, она не сомневалась. Но сказать все же стоило. Она вышла из здания первая и направилась к его машине, решив его дождаться. В машине сидела девица из ресторана…

Наташа долго ревела по ночам, но от своей идеи не отказалась. Когда ребенок родится, он сам к ней придет. Через несколько дней до нее дошли слухи, что он женился, так и не узнай, что случилось с Наташей, потому что ушел с тренерской работы. Больше они никогда не встречались. Наташе оставалось только утешаться тем, что это она сама в погоне за женской независимостью бросила мужчину. Теперь-то Наташа, вернее, Наталья Сергеевна, знала, что в ее чувствах к любимому не было ничего позорного и сверхнеобычного, то же самое испытывает любая женщина. Так Господь наказал их прародительницу Еву за непослушание. «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рожать детей; и к мужу твоему влечение твое, и будет он господствовать над тобой», — повелел он, прогоняя ее и Адама из рая. Вот и Наташа в болезни родила свою дочь, а любимый человек не стал ее мужем, потому что она пошла против женского естества. Власть мужчины провозглашена Богом, заложена природой, а она старалась не признавать ее. Поэтому она несчастна. Попытки обрести счастье с другими были неудачными. Однажды она даже собиралась выйти замуж, тот человек жил у нее, но несмотря на то, что он хорошо относился к ее дочери, они расстались. Что-то было не то в их отношениях. Вероятно, потому, что все эти годы, и даже сейчас, четырнадцать лет спустя, она все еще не могла забыть своего первого мужчину и по-прежнему любила его. Интересно, а как же эти светские женщины, матери ее учеников, господствующие над своими мужьями? Впрочем, кто сказал, что они счастливы? Их мужья живут с ними не потому, что любят, а ради комфортной жизни, ради карьеры. А страдают дети. Как сейчас Алик Горшков, как потом будет страдать Лолита, потому что и на них распространяется проклятие за грехи родителей. И, вероятно, их мужьям тоже непросто. «В поте лица своего будешь добывать хлеб свой» — такими словами напутствовал Бог Адама, а в его лице и всех мужчин. И они должны нести свой крест так же, как и женщины. А те, кто нарушает эту заповедь, вроде Роберта Сафронова-Вершинина, расплачиваются за это своим унижением. Это была еще одна причина, по которой Наталья Сергеевна хотела встретиться с ним — посмотреть, счастлив ли человек, живущий под властью женщины, или ему так же плохо, как ей самой.

Она подошла к высотному зданию, где располагалась редакция.

Прохладный ветерок, дующий с реки, освежал лицо, разгоряченное воспоминаниями и волнением по поводу предстоящего разговора.

Она оставила паспорт у вахтерши и прошла через крутящийся турникет к лифту, поднялась на девятый этаж и подошла к двери с табличкой «Редакция журнала «Жизнь».

— Могу я видеть Сафронова-Вершинина? — спросила она.

Головы сидящих за столами сотрудников поднялись от бумаг. Все внимательно осмотрели ее и снова погрузились в работу.

— Кто там, Лида, посмотри. Это не статью принесли? — услышала она мужской голос, донесшийся из кабинета начальника.

К ней вышла симпатичная молоденькая секретарша.

— Это опять к Роберту, — не без иронии сообщил секретарше парень в очках.

Девушка понимающе улыбнулась и ушла в кабинет.

— Это к Роберту Михайловичу, — донесся до Натальи Сергеевны ее язвительный голосок. — Очередная красотка.

Из кабинета вышел начальник, плотный седой мужчина. Он приветливо улыбнулся Наталье Сергеевне, а сам, как только что его сотрудники, оценивающе ее разглядывал.

— Поднимитесь на десятый этаж, — посоветовал он. — Там фотолаборатория. Если повезет, там его застанете.

— Одного! — вставил парень. Все засмеялись.

— Я — учительница его дочери, — сгорая от стыда, начала оправдываться Наталья Сергеевна.

Смех стал еще громче, и она вылетела в коридор, захлопнув дверь.

— Мне нужен Роберт Вершинин. — Постучав, она открыла дверь фотолаборатории на десятом этаже.

— Если приходит красивая женщина, то непременно к Роберту, — шутливо проворчал сидящий за столом худой длинноволосый мужчина, в усах и бороде. — А я, простите за нескромный вопрос, ничем не могу вам его заменить? Его, вынужден вас огорчить, нет. Он на объекте.

— Нет, — отрезала Наталья Сергеевна. — Я — учительница его дочери и пришла поговорить с ним. Я преподаю физкультуру.

— А если я отдам свою дочь в вашу школу, то все учительницы будут приходить ко мне? — осведомился фотограф. — Как вы думаете? Или женская часть вашего коллектива по-прежнему будет предпочитать Роберта? Тогда я не буду нарушать учебный процесс своего ребенка. Посоветуйте, как мне быть.

Наталья Сергеевна, буквально озверев, вылетела на улицу. К стоянке перед зданием подъехал синий «шевроле», и из него вышел Роберт. На нем был модный широкий легкий плащ синего цвета. Он был отчаянно хорош. Но она не стала к нему даже подходить. С нее достаточно. Кто она такая, чтобы вмешиваться в чужие судьбы? Кто ей дал право мнить себя демиургом, способным влиять на течение жизни? Полезла не в свое дело и получила. Пусть эта чертова элита сама разбирается со своими проблемами.

Сегодня Власта Ракитина возвращалась из хореографического училища немного раньше, чем обычно. На уроке танца у нее закружилась голова, и учительница ее отпустила. Жили они вдвоем с тетей Таней. Отец год назад погиб в тюрьме в результате несчастного случая, когда до окончания срока ему оставалось лишь несколько месяцев. Мама по-прежнему находилась в больнице, но теперь уже в другой. Власта видела ее лишь раз за все эти восемь лет, года три назад. Мама неузнаваемо изменилась и Власту не узнала, как ей ни объясняли, что перед ней дочь. Тетя Таня поменяла свою комнату в коммуналке и квартиру родителей Власты на двухкомнатную квартирку, и теперь у них были отдельные комнаты. Власте очень хотелось поскорее прийти домой и лечь — у нее болела голова и тупо ныло в низу живота. Причину она знала. Сегодня ночью она стала девушкой. Ей было почти тринадцать лет. Зайдя в подъезд, она привычно осмотрелась, проверяя, как учила тетя, не идет ли за ней следом незнакомый мужчина, и вошла в лифт. Она была готова к тому, что с ней произошло, будучи девочкой просвещенной. Но все равно ночью, когда живот резко схватило и заколотилось сердце, она ничего не поняла, решила, что умирает, и, придерживаясь рукой за стенку, чтобы не упасть, пошла к тете Тане. С испугу она даже забыла, что к тете Тане сегодня пришел один из кавалеров, и вспомнила о нем лишь когда вошла в комнату и увидела его. Но у нее не было сил уйти, она лишь опустилась в кресло, держась за живот, и шепотом сообщила тете, что умирает. Взрослые вскочили, оделись, зажгли свет. Тетя побежала за водой, а мужчина, подняв ее с кресла, повел к кровати, но вдруг рассмеялся.

— Ты спятил? — Власта впервые услышала, как ее покладистая тетя кричит на мужчину. — Девчонке плохо, а он ржет. Вызывай «скорую»!

Но ее кавалер, продолжая смеяться, указал тете Тане на Властин подол, и та тоже зашлась от смеха. Потом подошла к шкафу и, вынув оттуда пачку гигиенических пакетов, протянула племяннице.

— Вот не думала, Власта, что ты у меня еще такая дуреха, — сказала она.

А мужчина, сев в кресло и усадив на колени Власту, которая сгорала от стыда, начал втолковывать ей вещи, которые она прекрасно знала и без него. Потом он, к ее удивлению, на руках отнес ее к ней в комнату и, уложив на кровать, вернулся к тете Тане. Скоро Власта услышала привычные звуки и стон. Девочки из училища давно объяснили ей, что это значит. Многие из них, приехав из разных городов и деревень области, жили в интернате, а там, по соседству со старшими подругами, просвещались быстро и потом просвещали глупых домашних детей. Но ко всему этому Власта по-прежнему относилась с ужасом и омерзением. Ей казалось, что это больно и противно. Иначе тетя Таня так не стонала бы. К мужчинам она тоже относилась по-прежнему и была полностью солидарна с тетей, когда та говорила: «Ничего путного от них не дождешься. Все они кобели». Но она догадывалась, зачем тетя с ними дружит. Они приносили им конфеты, дефицитные продукты. Один даже подарил Власте магнитофон, другой подарил тете заграничную косметику, а еще один подарил им по платью, и они хвастались друг перед другом своими подарками. Власта была убеждена, что только из-за подарков женщины и терпят мужчин. Старшие девочки мечтали выйти замуж за богатых парней, чтобы они их обеспечивали, значит, замуж выходят ради денег. Мужчины гадки и омерзительны, и поэтому платят несчастным женщинам за то, что те их терпят. Она очень радовалась, что тетя Таня не так глупа, как другие, и не выходит замуж, а потому ей не приходится выносить этот кошмар ежедневно — мужчины приходили хоть и часто, но все же не каждый день. Иногда они давали и деньги, и Власта радовалась, что тетя Таня так ловко использует этих гадов, как они их за глаза называли.

Власта зашла в комнату и от испуга попятилась — на кровати в ее комнате сидел вчерашний тетин ухажер. Власта не знала его имени, как не знала имен остальных — их было много, и она не пыталась их запоминать.

— Не убегай, Власта, — ласково сказал он. — Тетя Таня дала мне ключи, чтобы я подождал ее. Она скоро придет. А я зашел к тебе, чтобы узнать, как ты после вчерашнего. Очень испугалась?

Власта молча исподлобья смотрела на него. Его приветливый тон не мог ее обмануть. От мужчин ничего хорошего ждать не приходится, она это знала точно. Особенно просто так, ни с того ни с сего. И подарки, и деньги они дают за что-то.

— Не бойся, подойди, — сказал он.

Она не двигалась. Он сам встал и подтянул ее к себе за руку. Она хотела убежать, но поняла, что все равно не успеет.

— Ну вот, так будет лучше. — Он посадил ее к себе на колени. — Ты знаешь, крошка, что ты очень красивая? — Он наклонился и поцеловал ее.

От отвращения ее затошнило. Это действительно было противно. Его язык, с силой раздвинув ее губы, проник в рот, и она изо всех сил пыталась вытолкнуть его обратно и освободиться, но он был сильный и крепко держал ее.

— Не понравилось? — миролюбиво спросил он, заглядывая ей в глаза, — это с непривычки. Потом сама войдешь во вкус.

— Пустите. — Она уже не вырывалась, понимая, что это бесполезно.

— Ты очень эротична, девочка, — сказал он. — Если будешь послушной, я для тебя сделаю все, что пожелаешь. Я куплю тебе платья, игрушки, сладости. Все, что попросишь. — Он опять наклонился к ее губам.

— Нет, отстаньте! — Она вертела головой, стараясь увернуться.

— Ты вчера стала девушкой, — спокойно увещевал он. — И должна вести себя как взрослая. Все взрослые этим занимаются. И твоя тетя, и девушки из вашего училища.

Это она знала, и даже знала, кто и с кем, благодаря своей подружке из интерната, но сама этими вещами заниматься не собиралась даже за обещанные подарки — настолько ей было страшно и противно.

Когда он снова прижался к ее губам, она его укусила.

— Вот что, — его тон переменился, стал строгим и властным, — если ты еще раз посмеешь мне сделать больно, тебе будет плохо. Поняла?

— Да, — сказала она и залилась слезами. Что может сделать мужчина с причиняющей ему боль женщиной, она знала прекрасно. Ее мать ударила отца, и уже восемь лет не выходит из больницы.

— Не плачь, малышка, не плачь. — Он, достав платок, вытирал ее слезы. — Все будет хорошо, только делай, что тебе говорят. Я тебя хочу, ты знаешь, что это значит? Ты будешь моей, только моей. — Он покрывал поцелуями ее лицо, и она содрогалась от отвращения, но ничего не могла поделать. — Я хочу тебя. Но сегодня ты немного не готова стать женщиной, и мы поступим по-другому.

Он спустил ее на пол и, с силой нажав на плечи, заставил встать на колени. Вскочить она не могла — он продолжал крепко удерживать ее между колен. Она не знала, что он хочет сделать — детское просвещение таких вопросов не касалось. Он, больно сжав ей челюсти, заставил ее раскрыть рот и расстегнул ширинку.

— Только не вздумай сжать зубы, — ласково посоветовал он.

Потом Власту долго рвало в туалете, а он заботливо отпаивал ее водой.

— Это тоже с непривычки, — объяснял он. — Потом будет легче, а вскоре и понравится.

Когда девочка успокоилась, он сам умыл ее и сказал, посмотрев на часы:

— А теперь мы пойдем в театр. У тебя есть красивое платье?

Он сам на руках перенес ее из ванной в ее комнату и раскрыл шкаф.

— Да, с гардеробом у тебя плоховато, — сказал он, снимая с плечиков единственное красивое платье. — Помнится, я сам тебе его и подарил.

Он, умело действуя, надел его на нее, потом причесал. Власта не сопротивлялась. Она была в шоке и все еще не могла прийти в себя. Она вытерпела этот кошмар, потому что боялась, хотя терпеть это было невозможно. Теперь она убедилась на собственном опыте, как плохо приходится женщинам и отчего они не могут сдержать стона даже тогда, когда их могут услышать. Она мечтала только об одном: поскорее рассказать обо всем тете, когда он уйдет.

Разумеется, тетя Таня придет в бешенство и согласится уехать куда-нибудь подальше, где он их не сможет найти. То, что тетя Таня может его просто выгнать или сделать что-то похуже, ей пока что в голову не приходило.

Они вышли на улицу, и он распахнул перед ней дверцу какой-то синей машины.

— Прошу садиться, моя принцесса, — сказал он.

Власта сидела рядом с ним и смотрела в сторону — лишь только ее взгляд обращался к нему, как новая волна тошноты захлестывала ее. Она пыталась смотреть в окно, но точно такое же впечатление на нее производили и другие мужчины. Она закрыла глаза.

В театре она немного отвлеклась и стала забывать, что с ней произошло. Спектакль назывался «Полеты над гнездом кукушки» и не совсем соответствовал ее возрасту. Ей ничуть не было жаль бедного Макмерфи, как было жаль его всем остальным зрителям. Она лишь радовалась, наблюдая, как медсестра жестоко расправляется с ним и с другими пациентами — ведь они были мужчинами. И она думала злорадно: «Так им и надо», в то время как главный герой содрогается под разрядами электрошоковой терапии. А когда он погиб в конце спектакля, она встала, как все остальные, и стала бурно аплодировать, радуясь финалу.

— Понравилось? — глядя на ее довольное лицо, спросил мужчина.

— Да, — она даже заговорила с ним.

Он, как и прежде, галантно посадил ее в машину.

— А теперь послушай внимательно, — сказал он, берясь за руль. — Если ты расскажешь кому-нибудь о том, что было между нами сегодня, с тобой будет то же, что с главным героем.

— Не врите, — сказала она. — Я не дурочка. С какой это стати?

— Не перебивай, — строго сказал он. — И учись хорошим манерам. Ты знаешь, что твоя мама лежит точно в такой же лечебнице?

— Знаю, — сказала Власта. — Ну и что?

— Понимаешь, малышка, все люди знают, что психические болезни передаются по наследству. Если не веришь мне, спроси у того, кому веришь. Так вот, если ты станешь болтать, мне не составит особого труда отправить тебя туда же, объявив сумасшедшей. У меня большие связи, и я это сделаю. А там… врачи будут поступать с тобой так же, как ты только что видела в театре. Поняла?

У Власты от ужаса по спине забегали мурашки и пересохло в горле. Она смогла только кивнуть головой.

— Ну и замечательно. — Он остановился за квартал от ее дома. — А теперь беги домой, и чтоб ни слова никому, даже тете Тане.

Он помог ей выйти и смотрел вслед, как она неслась к дому, оглядываясь на него. Было темно и страшно, а от того, что он сделал с ней и сказал, еще страшнее, но он был единственный живой человек в этой темноте.

Таня смотрела на стрелку часов, приближающуюся к одиннадцати, за окно, где была кромешная темень — у них на окраине были побиты все фонари, — и глотала валерьянку. Племянница была послушной девочкой, у них никогда не было проблем, они любили друг друга, и она только отмахивалась, когда ей на работе советовали отдать девочку в интернат при училище.

— Ты знаешь, что такое одной воспитывать девчонку-сироту в переходном возрасте! — внушали подруги. — Сбагри ее с рук долой. Что случится, тебе же потом отвечать. А там за нее будут отвечать другие. И личную жизнь тебе нужно устраивать, а она небось мешает.

Личной жизни Власта не мешала. Она совершенно равнодушно относилась к мужчинам, с которыми Таня спала уже скорее по инерции, чем на что-то надеясь. Они восемь лет пели одну и ту же песню, и ни один из них пока не развелся, чтобы жениться на ней.

И вот Власта, которая всегда возвращалась домой в положенные ей восемь часов вечера, отсутствовала. Таня предполагала самое ужасное. Ей даже в голову не могло прийти, что Власта могла «уйти в загул», как порой сама она в тринадцать лет — просто пойти на последний сеанс с мальчиком. Власта была не такая, какой она была в ее возрасте. И она проклинала своего любовника, который обещал к ней прийти сегодня на вечер и на ночь и даже взял ключи от квартиры, сказав, что может освободиться раньше и подождет ее у нее дома. Если бы он пришел, как и обещал, он, может быть, посоветовал бы ей, где искать девочку. Но его не было и ей даже не с кем было посоветоваться. Когда позвонили в дверь, она побежала открывать, чувствуя, что сердце колотится у нее где-то в животе, и готовясь к самому страшному. На пороге стояла Власта, живая и невредимая.

— Ты где была? — Таня от радости бросилась ее целовать.

— Нигде, — неожиданно для Тани ответила Власта.

Таня опешила и уставилась на племянницу. По виду девочки было заметно, что с ней что-то произошло.

— Уже одиннадцать, где ты была, что случилось? — расспрашивала она, но та упорно молчала, как партизан на допросе, лишь как-то по-новому на нее глядя.

Таня поняла, что случилось то, о чем ее предупреждали подруги.

— Где ты шлялась? — закричала она. — Отвечай сейчас же, я ремень возьму. — Так когда-то давно кричал на нее саму ее брат.

— Не скажу, — тоже перешла на срывающийся крик девочка и убежала к себе в комнату, захлопнув дверь. Таня услышала рыдания.

«Переходный возраст, — подумала она и усмехнулась. — Ремень возьму! А где, скажите на милость, я его возьму?»

Зазвонил телефон. Таня взяла трубку.

— Танечка, прошу прощения, не смог заехать. Был занят на работе, — услышала она голос своего любовника. — Как девочка? Лучше себя чувствует? Отошла от вчерашнего?

— Даже слишком, — раздраженно сказала Таня. — Шлялась неизвестно где, и ничего не говорит. Я стала настаивать, а она заперлась у себя и ревет. Что велят делать с такими умные люди? Бить их, что ли?

— Умные люди советуют оставить их в покое и обращаться как можно мягче, — сказал он. — И не настаивать на объяснениях. Трудные дети, когда на них давят, становятся только хуже. Но я хотел поговорить не о ней, а о нас с тобой. Она меня интересует только как твоя племянница.

— О чем? — не поняла Таня.

— Я долго думал… я ухожу от жены… все равно это не жизнь, — произнес он с паузами. — Может быть, ты выйдешь за меня замуж, когда утрясется с разводом? Мы бы уже могли жить вместе.

— Что?! — Тане даже показалось, что она ослышалась или что ей это снится.

— Давай поженимся, — повторил он. — А завтра я к вам перееду.

— Хорошо, — только и сказала она и долго стояла, слушая гудки в трубке и не веря своему счастью.

— Власта! — Таня даже забыла, что поругалась с ней. — Представляешь, я замуж выхожу! Он только что позвонил и сделал мне предложение. Он по-настоящему разведется и женится, и уже завтра придет к нам жить.

Власта сидела, укрывшись одеялом, подтянув ноги к подбородку. Таня присела к ней на кровать.

— Это тот, вчерашний? — спросила девочка.

— Ага, — Таня мечтательно смотрела в потолок. — Я уж и не ждала. Тридцать два года все-таки. Это тебе в тринадцать легко рассуждать. Вчерашний! Я на него восемь лет потратила. Восемь!

— Ну его, тетя Таня, — сказала девочка. — Не надо. Давай лучше жить вдвоем. Может, уедем куда-нибудь, в другой город.

— Ты что мелешь? «Ну его!» Советчица! — рассердилась Таня. — Думаешь, мне легко одной?

— Тетя Таня, а это правда, что он важный человек и что у него большие связи? — спросила девочка.

— Да, — гордо ответила Таня. — А ты откуда знаешь?

— Слышала, — сказала она.

— Ну вот, заживем мы теперь! У него денег куры не клюют, — радовалась Таня. — Будет у тебя, Власта, дядя. Все равно что папа.

— Я не хочу, чтобы он с нами жил, не хочу. Не хочу. — Девочка опять разрыдалась.

Таня поняла, что сказала лишнее, напомнив ей об отце. Конечно, девочка не хочет повторения трагедии, произошедшей в ее семье. Но ведь этот человек не чета ее брату.

— Ну ладно, ладно, завтра поговорим, — сказала Таня, вспомнив его совет по обращению с трудными детьми.

— Тетя Таня, — девочка продолжала рыдать, — а это правда, что если у меня мама сумасшедшая, то и я могу быть такой же? Это передается по наследству?

— Не знаю, — пожала плечами Таня. — Спи лучше. Что тебе в голову пришло?

Она винила себя за то, что напомнила девочке об отце и о матери, и, сокрушаясь, ушла к себе, но сокрушалась недолго: кажется, у нее наконец начинается новая жизнь.

Во дворе около подъезда Лолита увидела синий «шевроле» и, даже забыв попрощаться с Даней и друзьями, побежала домой. Она не стала дожидаться лифта и буквально взлетела на третий этаж, чтобы было быстрее. В прихожей на вешалке она увидела плащ отца. Значит, она не ошиблась, это его машина, и он — дома, несмотря на то, что редко уходил с работы раньше шести. На вешалке висел и мамин плащ, но это было делом обычным — мама работала дома.

— Папочка, — Лолита ворвалась в комнату отца. — А у нас в школе… Ты что, уезжаешь в командировку?

На столе стоял раскрытый чемодан, и отец укладывал туда вещи. Другой чемодан, с уже застегнутыми ремешками на замках, стоял на полу.

— Да, — отец кивнул. — Я уезжаю, Ло.

— За границу, да? — Лолита уселась на стол рядом с раскрытым чемоданом. — И надолго. — Она пальчиками пересчитывала уложенные рубашки. — Я угадала? Даня называет это методом дедукции. Иначе зачем столько вещей, если не за границу. А какая страна?

Он ничего не ответил, только погладил ее по голове и прижал к себе.

— Зачем же изображать из себя любящего папочку? — В комнату зашла с полотенцем на голове заплаканная мама. — Скажи своей дочери правду.

Он по-прежнему молчал.

— Он нас бросает, доченька. — Мама заплакала. — Он уходит к другой женщине. Он нас больше не любит.

— Зачем ты так, Роксана? — Роберт повернулся к жене. — Ведь ты прекрасно все понимаешь. Зачем травмировать ребенка?

Он смотрел на жену, осознавая, что напрасно тратит слова. Перед ним стояла излишне полная для своего низкого роста женщина с расплывшимися чертами покрытого пятнами лица, с заметной сединой в тусклых, некогда каштановых волосах, с красными прожилками в белках с ненавистью на него смотрящих глаз.

— А что, я не права? — Она истерически зарыдала. — Ты не уходишь к другой? Чем она лучше меня, Роберт? Обычная плебейка.

— Папа, а я? — Лолита спрыгнула со стола и вплотную подошла к отцу, запрокинув голову и с испугом глядя на него. — А как же я?

— У него будет там другая дочь, Лолочка. — Мама уже справилась с собой. — Пусть уходит, проживем и без него. Знаешь, к кому он идет?

— Я не знаю, что сделаю с тобой, Роксана, если ты не замолчишь, — сурово сказал отец и захлопнул второй чемодан. — Лолита, я тебе сейчас все объясню. — Он сел в кресло. — Я тебя очень люблю.

Лолита забралась к нему на колени и, обняв за шею, старалась заглянуть ему в глаза, но он сначала отворачивался, а потом вообще их закрыл.

— Зато знаешь, что сделаю я, если ты не замолчишь и не уйдешь сейчас же, и не перестанешь морочить ребенку голову?

— Это правда, что ты меня любишь? — доверчиво спросила Лолита. — Тогда возьми меня с собой.

— Нет. — Он вдруг разжал руки дочери, причинив ей помимо душевной физическую боль, резко поставил ее на пол и, не оглядываясь, пошел к двери, легко подхватив чемоданы.

— Роберт, подумай! Я могла бы все забыть, и все будет по-прежнему, — вслед ему крикнула Роксана.

— У меня было время подумать. — Он захлопнул за собой дверь.

— Нам будет хорошо вдвоем, доченька, — Роксана обняла девочку.

Лолита не плакала. Она только смотрела на дверь, за которой скрылся отец, словно ожидала, что он вот-вот зайдет обратно.

Весь день Таня с замиранием сердца ждала конца работы. И сразу же после смены поспешила домой, отмахиваясь от вопросов подруг. Она боялась спугнуть свое счастье, если расскажет о нем раньше времени. Но больше всего боялась, что он передумает. Вдруг он просто поссорился с женой, а теперь помирился? Около дома она вздохнула свободней — у подъезда стоял, совершенно не вписываясь в унылый экстерьер обшарпанной хрущевской пятиэтажки, синий «шевроле». Но ведь это еще ничего не значит. Он мог заехать извиниться — он был очень вежливый и воспитанный, как раз ее идеал.

— Я пришел, как мы и договорились, — весело сказал он.

У него был вид человека, решившегося на трудный для него поступок, суливший ему счастье. Его глаза так и сияли, освещая лицо. Власта, наоборот, была мрачна и сердита, хотя обычно встречала Таню с работы весело. Таню радовало, что этот мужчина, ушедший ради нее от своего ребенка, старается наладить отношения с ее племянницей. Она боялась, что он разозлится, когда Власта ворвалась к ним среди ночи, но он был на удивление мягким и тактичным с этой глупышкой. И сейчас он привез ей два новых красивых платья, модный плащ, импортные дорогие сапожки, а она только бросает на него злые взгляды и, когда он к ней обращается, отвечает односложно или вообще не отвечает. Вместо того чтобы мирно, по-семейному поужинать всем вместе и отметить счастливое в жизни тети событие, она, шарахнув дверью, ушла к себе, отказавшись ужинать вообще и заявив, что ее тошнит.

— Я поговорю с этой мерзавкой, — возмутилась Таня и направилась в комнату девочки. — Надо же, какая вредная!

— Оставь ее, — властно остановил будущий муж. — Привыкнет, и все образуется.

Но Таня еще сильнее рассердилась на племянницу. С ней по-хорошему, а она… Тане было даже обидно, что он столько подарков привез этой несговорчивой девчонке и забыл о ней, хотя она понимала, что о ней он вовсе не забывал, просто его беспокоит мир в доме и он приручает девочку.

— Ведь тринадцать лет, уже взрослая деваха, — искренне возмущалась Таня на следующий день, когда рассказывала обо всем подружкам на кухне ресторана. — А понять не хочет, что у меня с ним будет все совсем не так, как у ее матери с моим братом. Он же, слава Богу, не чета моему Сашке-алкашу, царство ему небесное.

— Дело не в этом. — Посудомойка Лиза закрутила кран, чтобы шум воды не мешал серьезному разговору, и, вытирая о фартук красные руки, подошла к ней. — Девчонка тебя просто ревнует. Она у тебя была свет в окошке, и вдруг ты привела чужого дядю.

— Да он сколько приходил, — возразила Таня. — А ей было все равно.

— Одно дело зашел-ушел, — обстоятельно разъясняла Лиза. — А другое — жить пришел. Ты будешь его кормить, о нем заботиться, а раньше заботилась только о ней. Вот она и бесится. У моей знакомой такой же случай был… — Лиза долго рассказывала, как не состоялась свадьба ее подруги из-за несогласия дочери. — Что поделаешь? Расстались. Мужик тоже не железный, каждый день скандалы выносить. Так и живет одна, уж скоро пятьдесят, как и мне. И эта так и будет вам счастье портить.

— Что же делать? — растерянно спросила Таня.

— А то и делать, что тебе советовали. Отдан ее в интернат. — Лиза вернулась к раковине. Зашумела вода, зазвенела посуда.

— Может, и правда, Лиз, ведь впервые так повезло, — Таня задумчиво оперлась на стол с грязной посудой. — Нет, подожду еще. Может, образумится.

Таня колебалась несколько дней. Она ждала, что Власта привыкнет, но становилось только хуже. Чем больше старался Роберт, тем агрессивнее и невыносимее становилась девочка. Таня по своим каналам навела справки в загсе района, где он жил, и узнала, что заявление о разводе он еще не подавал. Она не сомневалась, отчего, и выхода у нее не оставалось.

— Власта, ты не спишь? — Она зашла к племяннице в комнату.

Та сидела, подтянув ноги к подбородку — любимая поза в последнее время — и уткнувшись лицом в колени.

— Ласточка, я не знаю, что нам делать, — начала тяжелый разговор Таня. — Он к тебе так хорошо относится, ты ему нравишься. А ты как себя ведешь?

— Он мне не нравится, — вскинула голову Власта, и Таня увидела, что лицо у нее опять зареванное. — Я не хочу с ним жить.

— Может быть, может быть… — Таня никак не могла решиться. — У вас ведь есть интернат. Что, если бы мы, если бы ты… Только попробуешь, а если будет плохо, вернешься домой.

— Мне не будет плохо! — Власта вдруг бросилась ее обнимать. — У меня там подружка живет. Вот здорово!

Таня вышла из комнаты в растрепанных чувствах. «Любила, как родную дочь, а она так легко из дома бежит, — разочарованно думала она. — Но с другой стороны, хорошо, что согласилась. Может, я еще ребеночка рожу. Комната для маленького будет нужна, чтобы мужику не мешать по ночам».

Несколько дней она пробегала по комиссиям, собирая документы и уверяя всех в необходимости интерната для местной девочки, имеющей жилье и городскую прописку.

— Я на работе допоздна, не знаю, где она, что с ней, — говорила она в приемных. — Возраст опасный, характер трудный. Родители сами знаете где. Мало ли что с девочкой случится?!

Дина с Данилой и Алик вышли из лифта на Аликовом этаже. Дверь открыл Виктор.

— Здравствуйте, дядя Витя, — хором поздоровались близнецы.

— Привет, папа, — смущенно произнес Алик.

— Как прошел симпозиум, дядя Витя? — важно осведомился Данила.

— Спасибо, Даниил, симпозиум прошел на высшем уровне, — улыбнулся Виктор. — Мой проект признали лучшим. А что, скажи мне, произошло с твоим лицом? Защищал честь дамы?

— Нет, — Даниил залился краской. — Я просто упал.

— Ох, какие мы скрытные, — рассмеялся архитектор, но перестал смеяться, взглянув на сына, собирающегося проскользнуть мимо него в комнату. — А это еще что? — Он указал на свежие ссадины.

— Я тоже упал, — хмуро сказал Алик.

— Все ясно, Даниил, мой тебя опять разукрасил, — сказал Виктор. — Передай родителям, что я сам зайду к ним извиниться за этого бандита, и ты тоже прими мои извинения. — Он повернулся и ушел.

— Я расскажу ему, — Данила торопливо начал расшнуровывать ботинки. — Расскажу все, как было.

— Только попробуй, — угрожающе сказал Алик, скидывая сапоги, один вправо, другой влево. — Так отделаю — никакая Динка не поможет.

— Ну, это мы еще посмотрим, — взъерепенилась Дина, — кто кого отделает.

— Альберт. — Из комнаты выглянул архитектор. — Хотя бы с девочкой веди себя прилично. — Он посмотрел на близнецов. — Я одного не могу понять, почему вы, нормальные воспитанные дети, дружите с ним и все это терпите? — Он скрылся за дверью.

— Пошли ко мне, — Алик, небрежно насвистывая мелодию, направился к своей комнате.

— Сколько раз тебе можно повторять, что свистеть — это дурной тон. — Из кухни вышла Женя. — Здравствуйте, ребята, — заулыбалась она, увидев близнецов. — Вот Данечка, разве он свистит?

— Данечка не свистит, — усмехнулся Алик. — Он и свистеть-то не умеет.

— Нашел чем гордиться, — рассердилась Женя. — За что такое наказание? У всех дети как дети. Ну в кого ты такой?

— Вполне с тобой согласен. — Архитектор слушал их разговор, прислонясь к косяку двери своей комнаты. — В кого бы ему быть?

— Надоели! — Алик ушел к себе.

— Извините, — промямлили близнецы и ушли за ним.

— Лолита сказала, что Альбина Петровна поставит двойки всем, у кого не будет в альбоме той вазы, которую они рисовали на уроке, — сказал Данила, усаживаясь на стул.

— Веди себя прилично с девочкой, — Алик спихнул его со стула. — Она же дама, предложи сначала стул ей. Так тебя учит гувернантка?

— Гувернантка советует поступать вот как, — Дина попыталась кинуть в Алика стулом, но он был слишком тяжелый и с грохотом упал.

— Вы живы? — В комнату заглянул архитектор. — Представляю, что будет, когда ваш милый друг вырастет. — Он поставил стул на ножки и ушел.

— Это Альбина из-за меня взбесилась, — сказал Алик, вполне довольный собой. — Она меня не выносит и хочет мне вывести за год двойку, чтобы меня из колледжа поперли. Меня ведь на уроке не было, она выгнала.

— Из-за тебя она и Дане двойку поставит, — сказала Дина. — Его на уроке тоже не было, и тоже из-за тебя, между прочим.

— При чем тут это? — возразил Данила. — Она вообще мальчишек не любит и будет рада, конечно, поставить нам двойки.

— Ага. — Лицо Алика расплылось в улыбке. — Она обожает только паинек-девочек, а пацанов терпеть не может. И меня особенно. У вас альбомы с собой?

— Да, — Данила достал из рюкзака альбом. — Только что мы будем рисовать? Разве у тебя есть такая же ваза?

— Зачем она нам? — удивился Алик. — Она ведь в кабинете рисования шестой год стоит. Сейчас мы ее и забабахаем.

— Нет, я так не могу, — возразил Данила. — Мне нужна ваза. Может, нарисуем другую, какая ей разница? Спроси у мамы.

— Ну и схлопочешь пару, — сказал Алик. — Альбина ведь крыса. Вот, смотри, это же так просто. — Он придвинул к себе альбом Данилы.

— Ух ты, как настоящая, — восхищенно разглядывал Данила появляющийся рисунок.

— Свет должен падать из окна, значит, справа, — рассуждал Алик. — Тень будет слева, а здесь будет такая фиговина, где ни то и ни другое.

— Теперь себе, — сказал Данила. — Рисуй себе такую же. Где твой альбом?

— Если бы он у меня и был, ни за что бы этой дуре рисовать не стал. Она все равно через Лолиту передала, что меня больше на урок не пустит, — отмахнулся Алик.

— У меня есть запасной альбом, — Данила покопался в рюкзаке. — Возьми, нарисуй. Я ей отдам, и она тебе наверняка поставит пятерку.

— Вот еще, — сказал Алик. — Я такое придумал! Я ей стул водой оболью! Она про меня гадости в учительской говорит. Давай я лучше тебе, Дина, нарисую.

— Мне не нужно, она только мальчишкам двойки ставит, — не соглашалась Дина.

— Ну а вдруг поставит за компанию? — сказал Алик. — Где твой альбом?

— Ну, тогда я тебе сам нарисую, — предложил Данила. — Я с твоей срисую. У меня, конечно, не получится, как у тебя.

Алик сосредоточенно рисовал, высунув от напряжения кончик языка, рядом, добросовестно стараясь срисовать готовую вазу, примостился за столом Данила, Дина, сидя на полу, решала задачи по математике.

— Готово. — Алик слегка провел ластиком по рисунку.

— Вот это да! — воскликнул Данила. — Ты прямо художник. Алька. И для Динки ты больше старался, еще лучше получилось.

— Ничего я не старался, — отвернулся к окну Алик. — Просто второй раз рисовать легче, чем первый.

— А это еще зачем? — Динка ткнула пальцем на то место, где мальчик провел ластиком. — Здесь же тень. Давай я сама закрашу.

— Там белая стена рядом. — Алик отобрал у нее карандаш. — Я давно заметил, что так получается, когда предмет стоит у стены.

— Ладно, пусть останется, — согласилась Динка. — Так быть не может, но пусть будет неправильно, а то она еще подумает, что нам твой папа нарисовал.

— Не подумает, — Алик с улыбкой рассматривал то, что нарисовал Данила, а потом вывел на альбоме свою фамилию. — Ладно, отнеси этой дуре.

Данила зашнуровывал ботинки, сев на корточки в коридоре и положив три альбома на пол. Дина, одетая, ждала его, держа два рюкзака. Алик провожал друзей. Дверь в комнату архитектора была приоткрыта, оттуда доносились голоса.

— К вам кто-то пришел? — спросил Данила.

— Это Роберт, он часто приходит к папе, — ответил Алик.

Данила оставил свой ботинок и прислушался. В последнее время его интересовали отношения взрослых, а дядя Роберт был человеком, о котором разговоров было больше всего. Особенно теперь, когда он так неожиданно ушел из семьи.

— И что тебе сказал психиатр? — спросил архитектор.

— Сказал, что не считает это психическим отклонением, — ответил гость, — говорит, такое нередко бывает с творческими личностями.

— Обратись к другому, — посоветовал Виктор. — Если такое поведение доставляет неприятности кому-то, то это явная патология. Хотя и другой врач тебе скажет то же самое.

— Ты так думаешь? — расстроенно спросил Роберт. — Но я так больше не могу.

— Я думаю, лучше тебе забыть всю эту историю и вернуться в семью, тогда все утрясется само собой. Ты где сейчас живешь, у нее?

— Нет, я снял квартиру, живу один. Прихожу в гости. Нужно время, чтобы девочка меня полюбила, — сказал Роберт.

— Не создавай себе дополнительных проблем. Роберт. — Архитектор заметил в коридоре детей и вышел к ним. — Уходите без новых травм?

— Мы рисовали, дядя Витя, — ответил Данила, вставая с пола и поднимая альбомы. — Мы все пропустили урок рисования и рисовали сейчас.

— Можно, я посмотрю? — Архитектор протянул руку. — Неплохо, совсем неплохо, — сказал он, разглядывая альбом Данилы. — А где вы взяли вазу? У нас таких нет.

— Нигде мы ее не брали, она у нас в кабинете рисования с первого класса пылится, — сказал Алик.

— Неужели ты так рисуешь по памяти? — удивился Виктор Горшков, глядя на Данилу.

— Это ваш сын нарисовал, — возразил Данила.

— Да? — расхохотался Виктор. — Я очень уважаю. Даниил, твое желание выставить своего беспутного друга в выгодном свете, но он безнадежен. Я даже перестал покупать ему альбомы, он их все равно выбрасывает.

— Я их не выбрасываю, — нахмурился Алик.

— Потерять можно один, но не двадцать, — начал заводиться Виктор. — Если ты балбес и бездарь, то не будь хотя бы еще и лгуном.

— Вы не смеете так с Аликом разговаривать, — вспыхнул вдруг сдержанный Данила. — Он…

— Заткнись, — толкнул его Алик.

— Извини, Даниил, с тобой, наверное, дома так не разговаривают, — сказал Виктор. — Но моею отпрыска вынести трудно, сам видишь. — Он раскрыл альбом Дины. — Диана, а у тебя прирожденный талант. Такое редко бывает, чтобы не учиться нигде специально, не знать законов наложения теней и так правильно их передать. Особенно этот блик…

Он открыл альбом с фамилией своего сына:

— Ну, а с тобой все ясно, обычные каракули. Диана, я поговорю с твоими родителями, тебе бы надо в художественную школу помимо колледжа.

— Выметайтесь отсюда, быстро. — Алик начал выталкивать близнецов, видя, что они собираются что-то сказать, и всовывая им альбомы.

— До свидания, молодые люди, — сказал архитектор. — А ты зайди ко мне, — бросил он Алику через плечо.

— Ну, что? — спросил Алик, зайдя в комнату и глядя в пол.

— Хотя бы поздоровайся с гостем, — сказал Виктор.

Алик мрачно посмотрел на Роберта и отвернулся.

— Я тоже больше не могу, — пожаловался Виктор Роберту и обратился к мальчику: — Я тебя позвал только затем, чтобы спросить — тебя опять не допускают до уроков рисования? Я ведь видел, что твой альбом забрали Дегтяревы. Так? И мне опять придется идти в школу?

— Моя дочь сказала бы, что ты владеешь методом дедукции, — грустно заметил Роберт.

— Так, — сказал Алик.

— Все ясно, можешь быть свободен и постарайся мне поменьше попадаться на глаза, сделай одолжение, — раздраженно выпалил Виктор.

Алик ушел на улицу.

— Тебе не кажется, что ты с ним излишне строг? — спросил Роберт. — Все мы в детстве дрались, и всех нас выгоняли с уроков рисования.

— Тебя, может, и выгоняли, а меня — никогда, — сказал Виктор.

— Ты хотя бы пробовал с ним заниматься?

— Чем? Футболом? Я в детстве, кроме карандаша, ничего в руках не держал, а к мячу и близко не подходил, — усмехнулся Виктор. — А на него зато учительница физкультуры просто не нахвалится. Может, займешься наряду с удочерением еще и усыновлением?

— Господи, опять ты! — поморщился Роберт.

— Это я по привычке, меня уже мало волнует эта проблема. И этот мальчик волнует меня только по причине беспокойства, которое он мне причиняет. Я и без того вымотался на симпозиуме, а тут такие сюрпризы. А тебе все же советую не делать глупостей и вернуться в семью, пока это не кончилось самоубийствами, убийствами, тюрьмой или, в лучшем случае, сумасшедшим домом.

Таня, периодически доставая платок и начиная плакать, ждала племянницу на вахте здания интерната хореографического училища.

— Случилось что? — с любопытством спросила бабуля-вахтерша.

— Мужик от меня ушел, — Таня, увидев интерес, от жалости к себе расплакалась навзрыд. — Не понимаю, что сделала не так.

— Привет, тетя Таня! — Сверху по лестнице спустилась Власта.

Увидев, что Таня плачет, она подбежала и обняла ее.

— Ты из-за этого гада, да? — Она сочувственно стала гладить Таню по голове.

— Он с женой помирился, Власта, — сквозь рыдания сказала Таня. — Так что не женится теперь. Сказал, что будет заходить. За что? Правильно ты была против него.

Власта, ничего не отвечая, продолжала утешать ее. Тане было хорошо оттого, что она хоть кому-то нужна.

— Ты давай собирайся домой, — сказала она племяннице. — Его теперь нет. Будем вдвоем, как раньше.

— Нет, я останусь здесь, — замотала головой девочка. — Я не пойду.

— Да ты что, обиделась, что ли? Ну, прости меня, дуру, — Таня опять заплакала.

— Нет, мне здесь просто нравится, — Власту уже не трогали ее слезы.

«Нет», — на все уговоры твердила она, даже не соблазнясь новыми туфлями.

— У меня ведь никого, кроме тебя, — рыдала Таня. Но Власта встала и не оглядываясь поднялась по лестнице и скрылась.

— Вот так-то, милая, — вздохнула вахтерша.

Юные балерины шумной стайкой высыпали из училища. Все худенькие, стройные, с волосами, уложенными на затылке, они шли, по-балетному ставя ступни длинных ножек.

— А это последнее па, как она красиво нам показала. — Одна из девочек остановилась посреди тротуара, бросила портфель на землю и, поставив руки полукругом, так, что они соединились пальцами, несколько раз подпрыгнула.

— Неправильно, — закричала Власта. — Вот смотри, как нужно.

Она легко взлетела, оторвавшись от земли, и сделала изящное движение руками. У нее было на редкость хорошее настроение, хотя тетю было жаль.

— Еще, покажи еще раз, — загалдели девочки.

Прохожие оглядывались на светловолосую девочку в школьном форменном платьице, элегантно и без напряжения выполнявшую на улице сложное движение танца, и останавливались, не в силах оторвать глаз. Власта лишь улыбалась, видя их интерес, но вдруг улыбка сбежала с ее лица, и она так и осталась стоять в позиции перед прыжком.

— Здравствуй, дорогая. — К ней подошел один из зрителей и поцеловал в щеку. — Пойдем, я за тобой.

— Я не пойду, мы с девочками идем делать уроки, — воспротивилась Власта.

— Опять все сначала? — улыбнулся мужчина. — Ты забыла наш разговор в машине? Возьми свою сумку и пошли.

— Это кто? — шепотом спросила подружка, державшая Властин портфель.

— Ухажер моей тети, — ответила Власта.

— Красавчик — ухажер твоей тети, — подмигнула ей девочка, и подруги направились в сторону интерната, оставив Власту с мужчиной.

— Я снял квартиру, чтобы встречаться с тобой, — сказал мужчина. — Если ты будешь себя хорошо вести, я ее куплю для тебя.

— Нужна мне ваша квартира, — передернула плечами Власта. — Я буду жить в интернате.

— Ты когда-нибудь вырастешь, — возразил мужчина. — А что бы ты хотела сейчас?

Детские желания боролись в девочке с отвращением. Поняв, что ей все равно придется сделать то, что он хочет, она решила удовлетворить и свои желания.

— Сейчас я бы хотела мороженое «Сникерс», — сказала она.

Ее спутник, усмехнувшись, подошел к лотку и протянул ей пакетик.

— А еще «Баунти», и вот это, в вафельном стаканчике, и «Лакомку», — желания сыпались одно за другим.

Если она терпит, пусть он платит, раз уж это неизбежно.

— Хватит, горло заболит, — прервал ее он.

Власта окинула его злобным взглядом: «Ну и хорошо».

— Балерины не бывают толстые, а от сладкого толстеют, — сказал он. — А у тебя, дорогая, помимо наследственности еще и склонность к полноте. Посмотри на свою тетю.

— Тогда купите мне золотые сережки, — капризно сказала девочка. — У наших в классе у всех золотые, а у меня позолоченные.

— Ладно, — согласился он. — Завтра придешь ко мне сама и получишь их. Мне некогда ежедневно прохлаждаться у твоего училища. И придешь ровно в два, у меня в это время обеденный перерыв.

Синий автомобиль помчал их к новой квартире.

Тринадцатый день рождения детей взрослые решили объединить в один торжественный праздник и отметить его в ресторане Дома творчества. Детям впервые разрешили официально выпить шампанского, хотя никто не сомневался, что они уже давно попробовали запретное спиртное. Пожалуй, впервые пила его только Лолита, но она выпила шипучий напиток залпом и даже не ощутила его вкуса. Она продолжала всматриваться в проем стеклянной двери, ведущей в вестибюль. Алик Горшков вчера сказал ей, что у них был ее отец и просил передать, что непременно зайдет ее поздравить. Если бы не это, она бы вообще не пришла. Ей было не до веселья. За этот год она превратилась из живой, задорной, самоуверенной девчушки в замкнутого подростка с бледным неулыбающимся личиком, на котором явственнее проступили веснушки. Она неожиданно почувствовала, что ей трудно общаться со сверстниками. Даже с Данилой она не могла болтать запросто, как раньше, а на шумных праздниках, где всем было смешно и весело, ей становилось особенно тоскливо. Вот и сейчас она ощущала эту отчужденность от всех, кто смеялся и поздравлял ее и троих ее одноклассников. Данила, немного подросший за год, но не утративший ни своего обаяния, ни учтивых манер, встал, как взрослый, держа в руке бокал шампанского, и сообщил, что хочет произнести ответный тост. Алик Горшков, который по случаю дня рождения выглядел более-менее прилично, хмыкнул и явно хотел уже съязвить, но Дина, специально севшая рядом, чтобы защищать брата, толкнула его под столом ногой и показала кулак. Хотя она и была ростом меньше мальчика сантиметров на пять, она его не боялась. Она теперь занималась карате и не сомневалась, что в случае чего сможет с ним потягаться.

Лолита едва не вскочила, прервав красивую благодарственную «оду» одноклассника, обращенную ко взрослым, потому что за дверью появился ее отец. Она не видела его целый год. Лолита не верила тем гадостям, о которых слышала от мамы и от друзей их семьи. Вовремя же она сдержалась! Он вошел в зал… с девочкой. Лолита сразу определила, что девочка либо ее ровесница, либо чуть постарше, хоть и выглядит взрослее. Она смотрела на нее во все глаза, девочка казалась ей верхом совершенства и красоты, потому что была выше ее больше чем на голову. Лолита в свои тринадцать выглядела на десять, и от этого очень страдала.

— Моя дочь, — сказал Роберт и с каким-то испугом посмотрел на девочку.

Та усмехнулась и иронично подняла красиво очерченную бровь. Совсем как взрослая. Лолита так не умела.

— Да уж, — едва слышно пробормотала девочка, но Лолита это услышала, вернее, прочла по ее губам.

Отец с девочкой заняли свободное место за столом далеко от Лолиты, и он хоть и посматривал в ту сторону, где сидели Лолита с матерью, но дочери даже не улыбнулся. Лолите стало совсем одиноко. Взрослые с преувеличенной пылкостью стали восхвалять достоинства Данилы и восхищаться его речью, — всем было не по себе от появления Роберта, год назад неожиданно покинувшего бомонд.

Как это обычно бывает, когда за столом собираются разные поколения, после совместной части торжества все разбились на кучки. Старушки сели посплетничать, женщины помоложе — поговорить о своих проблемах, старичков потянуло в бильярдную, где работал телевизор и можно было послушать новости, мужчины вышли покурить, а дети сбились в кучку и что-то болтали о колледже, кажется, обсуждая новую каверзную задумку Алика. Лолита как бы присоединилась к ним, но не слушала их разговоры, непрестанно глядя на сидящего в отдалении отца. Он не курил, поэтому не ушел с мужчинами, дамы бомонда его явно игнорировали. Так что вокруг него и девочки быстро образовалось пустое пространство. Бабушка Лолиты с неодобрением поглядывала на своего бывшего зятя и что-то шептала на ухо своей подруге, бабушке близнецов.

— Привел с собой чужую девчонку, — громким шепотом сообщала Елизавета Сафронова, почти не изменившаяся за эти девять лет, Тамаре Евстафьевой.

— Громче говори, громче, ты ведь знаешь, я плохо слышу. — Голова у бывшей писательницы-юмористки заметно сотрясалась.

— Говорит, она ему дочь, — повысила голос подруга. — Как он может возиться с чужой, а свою бросить?! И знаешь, с ее матерью он так и не живет, говорят. Если правда, то что-то здесь не так. Мне он всегда не нравился, и Роксане я сразу сказала, как только его увидела, чтобы она с ним порвала. Твой муж тоже долго был против их знакомства.

— Мне, например, все ясно, — Тамара Евстафьева что-то зашептала на ухо Елизавете.

— Не может быть, — ахнула та.

— Вполне, — сказала Тамара. — А дети сами по себе его никогда и не интересовали. Если бы он не об этом думал, он бы и сына любил, а он все эти годы даже не признавал его, и сейчас не признает.

Молоденькая официантка, пухленькая и хорошенькая, разносила мороженое. Полгода назад она заменила другую официантку и очень старалась. Работа ей нравилась. Она тоже была в курсе жизни тех, кого обслуживала, и старалась побольше крутиться около Роберта, который ушел от жены, но пока что жил один. «Если год живет один и не сходится с матерью девочки, значит, что-то у них не ладится, — думала она. — И значит, я имею шанс».

Она принесла мороженое Роберту и девочке и, улыбаясь, остановилась рядом. «Вот старые трещотки», — обругала она мысленно старушек, чей чрезмерно громкий шепот наверняка доносился до края стола, где сидел этот мужчина. Ей было наплевать на то, что они говорят. Ее беспокоило лишь то, что он их слышит, а значит, разозлится и ему уже будет не до ее прелестей. Ему и точно было не до нее. Девочка, которая тоже все слышала, хмурилась. Он, улыбаясь, протянул ей мороженое, но она резким движением оттолкнула вазочку, отчего содержимое вывалилось на его красивый серый костюм. Наблюдающая сцену Лолита ахнула. Эта девочка так обращалась с ее отцом! Ей очень хотелось, чтобы он за это закричал на нее или прогнал, но он лишь невозмутимо улыбнулся и что-то сказал официантке. Та стремительно убежала и вернулась через несколько секунд с новой вазочкой. Отец просто поставил ее на стол, не протягивая этой нахалке, а потом встал и вышел из зала. Девочка, проводив его взглядом, нагло усмехнулась и принялась за мороженое. Лолита тоже встала и отправилась ждать отца, скрывшегося за дверью мужского туалета. Она хотела сказать ему, что по-прежнему любит его. И узнать, почему он ее разлюбил. И еще сказать, что никогда не станет бросать в него мороженым, если он вернется к ней, потому что она гораздо лучше, чем эта девчонка.

Роберт подошел к раковине и включил воду, чтобы отчистить костюм. Из курилки доносились голоса его друзей.

— Это совершенно точно, Виктор, — говорил Владимир. — Он маньяк. Посмотри, все сходится. На матери девочки он не женился, если купил себе отдельную квартиру и живет один. Ты уверяешь, что он к ней приходит. Но это наверняка для отвода глаз. Ему нужна только девочка. А она, видимо, вертит им, как хочет, потому что он боится ее. Ведь если она расскажет кому-нибудь, он окажется либо в тюрьме лет на пять, либо в психиатричке. А знаешь, год назад он спрашивал, не знаю ли я хорошего психиатра. Значит, сам понимает, что болен. А может, это ему нужно как прикрытие в случае, если девочка вздумает поделиться с подружками. Лучше ведь отлежаться в больнице, чем отсидеть в тюрьме. Диагноз все же лучше судимости.

— У тебя бурная писательская фантазия, — засмеялся Виктор. — Привык писать романы. В жизни-то все проще. Он любит ее мать, вот и возится с девочкой, чтобы та к нему привыкла. Семья без проблем. Как и я мечтал когда-то. Девочке ведь около четырнадцати лет.

— Нет, уверяю тебя, она его любовница, — сказал Владимир. — Думаешь, такое только в романах бывает, а в жизни нет?

— В жизни разное бывает, — опять засмеялся Виктор. — Но ты не прав.

— Он, между прочим, всегда любил Набокова и даже дочь Лолитой назвал, — не унимался Владимир. — И Роксану бросил, как только она располнела и перестала быть похожей на… — Он замолчал, густо покраснев, потому что увидел стремительно приближающегося Роберта.

«Разболтался, как старая сплетница», — обругал он себя. Все думают так же, как он, и Виктор не исключение, но у того хватает ума держать язык за зубами. Он с тоской готовился получить по морде, понимая, что Виктор ему не помощник. Не с его хилыми мускулами связываться с Робертом. А у него самого вряд ли хватит сил долго противостоять Роберту. Он с ужасом смотрел на огромные сжатые кулаки.

— Роберт, мордобой — не средство объяснения, — неожиданно дорогу разъяренному Роберту перегородил Виктор.

К удивлению Владимира, Роберт остановился и, выдав в адрес Владимира и всего бомонда длинную непечатную фразу, которую тот меньше всего ожидал от него услышать, вышел. Постоять за себя Роберт мог, но так материться… Владимир механически перевел его слова на литературный русский и, несмотря на только что пережитый страх, засмеялся. На порядочном языке она звучала очень забавно из-за обилия упоминания мужских и женских гениталий и уверений, что он имел половую связь с его матерью и всеми обитателями бомонда. Владимир достал блокнот и стал все еще дрожащей рукой записывать сказанное Робертом, переводя фразу обратно на жаргон, чтобы при случае втиснуть ее в роман. Потом, засунув блокнот и ручку в карман, он бросился благодарить Виктора за спасение, впервые за все время их знакомства испытывая к нему теплые чувства.

Лолита ждала отца так долго, что к ней успела присоединиться мама, заметившая ее отсутствие и, вероятно, имевшая такие же намерения. Но он вышел так быстро, что чуть не сбил их с ног, на секунду остановился, заметив их, а потом, отвернувшись, прошел в зал. Лолита вырвалась из объятий матери и побежала за ним. Но он подошел к девочке и что-то ей сказал, показывая на выход. Та отрицательно замотала головой. Он так же быстро ушел. Лолита отодвинула занавеску и посмотрела в окно: он пошел к стоянке.

— Лолочка, ну ты же видишь, мы ему больше не нужны. — Мама прижала ее к себе.

— Пойдем домой. — Глаза у Лолиты были сухие, в отличие от материнских.

Пока мама ловила такси, Лолита все еще смотрела в сторону стоянки, на которой до сих пор стояла машина отца. Боль в ее душе все разрасталась, и девочке казалось, что она ее не выдержит, настолько сильной она была. Ей хотелось разрыдаться, чтобы уменьшить ее, но слез все не было. Вместо них вдруг появились, зазвучали в ее голове какие-то звуки, слова. Лолита прислушалась к ним, и оказалось, что в них есть смысл. Она сочинила стихотворение. О боли, о разлуке. Когда она тут же, в такси, прочла его маме, то сразу же разразилась слезами, почувствовав наконец облегчение. Боль ушла, а стихотворение осталось. И мама сказала, что оно хорошее, хоть и не стоит его посвящать адресату.

Троих оставшихся друзей бушевавшие страсти не затронули, они их даже не заметили. На постороннюю девочку, которая очень быстро ушла, покосился только Алик, да и тот сразу забыл о ней, он обсуждал с близнецами новую страшную месть учительнице рисования. Его фантазия была неистощима, становилась лишь изощреннее. Вдруг он заметил, что Данила перестал его слушать, и, проследив его взгляд, увидел, что тот неотрывно смотрит на немного возвышающуюся над полом сцену, где только что страдал со своим саксофоном надоевший детям нудный музыкант, а теперь стояла девочка. Алик тоже недовольно стал смотреть на нее. У нее была юбочка, какие он видел по телевизору у балерин, и такие же тапочки.

— Она балерина, — мечтательно сказал Данила, глядя на девочку. — У нее настоящая пачка и пуанты.

Заиграла музыка.

— Это из «Лебединого озера», — продолжал очарованно говорить просвещенный Данила, которого, в отличие от Алика, водили в театр. Данила, не отрывая от нее взгляда, что-то начал горячо шептать Дине.

— Вот еще, — возмутилась та. — Влюбляться стыдно, а показывать это — тем более.

— Ну пожалуйста, я тебя очень прошу, — взмолился Данила.

Дина позвала официантку и, вынув из сумочки деньги, сказала:

— Принесите нам букет роз.

Музыка смолкла, девочка перестала танцевать и поклонилась, взмахнув светлой челкой. К ней подошли близнецы.

— Это тебе, — сказала Дина, протягивая букет, — ты хорошо танцуешь.

Данила стоял, краснея и бледнея, и ничего не говорил.

Девочка улыбнулась близнецам. Ее щеки разрумянились от танца, карие глаза возбужденно блестели, потом она убежала за кулисы.

— Кто это? — спросил Данила.

— Я откуда знаю? — пожала плечами Дина.

— Папа, кто эта девочка? — Данила повернулся к отцу.

— Не знаю, — смутившись, ответил Владимир.

— Ее зовут Власта, она учится в хореографическом училище. Племянница нашей бывшей официантки Тани, — объяснил Виктор.

— Власта, — пробормотал Данила.

— Влюбился, — захохотал Алик. — Как девчонка втюрился. Жених!

— Я не влюбился, — Данила покраснел и чуть не плакал.

— Оставь в покое моего брата, — Динка вскочила и подошла к Алику. — Все люди влюбляются. Это только ты — недоразвитый инфантил. Ты ни на что не способен, кроме как строить пакости Альбине. Куда уж тебе влюбиться! Ты ему просто завидуешь.

— Это я недоразвитый инфантил? — Алик тоже вскочил.

— Альберт, умерь свой пыл, — крикнул из-за стола Виктор.

— Давай выйдем и поговорим, — подзадоривала Дина, демонстрируя стойку карате.

— Никуда я с тобой не пойду, — Алик опустился на свой стул.

— Струсил, — презрительно сказала Дина. — Кого испугался, папу или меня?

— Скорее вас, мадемуазель, — улыбнулся Виктор. — Мне с ним не тягаться. Я человек умственного труда, а он живет по принципу: сила есть, ума не надо.

— Ой, извините, — опомнилась Дина. — Я забылась.

— Не нужно извиняться, вы совершенно правы насчет моего наследника, — продолжал улыбаться ей Виктор. — Он запаздывает с умственным развитием, и о любовных чувствах, разумеется, еще не думает.

Власта прижимала к груди букет и выглядывала в щелку двери, ведущей на сцену из гримерной. Саксофонист мешал ей разглядывать близнецов, подаривших ей букет, и она крутила головой и приседала. Она поняла, что все трое детей, близнецы и мальчик, как, впрочем, и ушедшая девочка, дети любовников ее тети. Что-то всплывало в ее памяти, особенно когда девочка-близняшка так круто обошлась с мальчишкой. Берег пляжа, малыши у воды… Конечно, это они и есть. Тогда девочка поколотила противного мальчишку, тоже защищая своего брата. «Динка», — всплыло у нее в памяти имя девочки. Власте не впервые подарили такой красивый букет. Цветы ей дарили часто во время учебных выступлений. Когда она танцевала одна, ее просто заваливали цветами. То, что она почувствовала сейчас, привело ее в замешательство. Она вспоминала детство, свои мысли и мечты, сказку про принцессу. Какой она тогда была чистой и смешной! Сегодняшнее выступление она заставила устроить ей, закатив скандал своему любовнику. Она узнала, что у его ребенка день рождения, который будет праздноваться так пышно, и захотела над ним поиздеваться. О дне рождения она узнала от тети Тани, которая хотя и не работала больше в ресторане, но часто заходила сюда поболтать со своими подругами.

А вот эта девочка, подарившая ей букет, осталась такой же, как тогда, сильной и бесстрашной, в то время как сама она превратилась в развратницу. Она смотрела на детей, почти своих ровесников, и поклялась во что бы то ни стало порвать с грязью, в которой оказалась.

— Ладно, Ромео, пойду приглашу твою Джульетту к нам, — сказал, вставая, Владимир сыну.

У Данилы даже сердце заколотилось от радости.

— Поощряешь раннее увлечение сына? — подмигнул Владимиру Виктор. — А может, ты и прав. Ранняя страсть характеризует душу, которая будет любить изысканные искусства. Так, кажется, говорил Лермонтов?

— Таня попросила подвезти племянницу до интерната, — понизив голос, пояснил Владимир. — Я ее недавно на улице встретил, разговорились, она и попросила, — сбивчиво говорил он, косясь в сторону жены. — Она волнуется, как ребенок один доберется. Я, конечно, не допущу, чтобы дети подружились, но причина, чтобы не объясняться с Лилей, неплохая.

— Зачем же объясняться, если случайно встретил? — саркастически улыбнулся Виктор.

— Ну, Лиля на гастролях была, целый месяц один, сам понимаешь, — Владимир залился краской. — Кстати, она о тебе…

— Помилуй, Володя, я тоже с женой. — Мужчины вышли.

Один — в гримерную, другой — покурить.

— Гордая девочка, — обескураженно заключил Владимир, вернувшись. — Сказала, что предпочитает такси.

Уже на улице Данила опять увидел девочку. В красивом разлетающемся по ветру плащике, в модных туфельках на каблучке и с сумочкой, как у взрослой девушки, она, тоже как взрослая, ловила такси. Они с сестрой и родителями и все Горшковы прошли мимо. Девочка, заметив их, повернулась и стала на них поглядывать. Когда она танцевала, волосы у нее были убраны в сеточку, а сейчас они развевались от дуновения ветра и в свете фонарей казались белыми. К груди она прижимала букет.

— Чего уставилась? — Алик, садясь в машину отца, показал ей язык.

— До свидания, — одновременно сказали близнецы, Дина тоже скрылась в машине, а Данила так и застыл, продолжая пялиться на девочку.

— Извините, мадемуазель, — сказал Власте Виктор Горшков, садясь за руль. — Недостаток воспитания. А вы были великолепны.

— Может, все-таки с нами? — спросил Владимир, предлагая Власте сесть.

— Чао! — Она сделала прощальный жест рукой и тут же села в остановившуюся машину.

Женя с Виктором по дороге домой попытались начать лекцию о том, как должны вести себя воспитанные мальчики, но оборвали ее на полуслове: сын их не слушал, глядя назад, на машину Дегтяревых. Там сидящему на переднем сиденье Даниле тоже совместными усилиями читали лекцию о «нашем и не нашем круге», а он ее тоже не слушал, растерянно созерцая весенние пейзажи за окном. Динка с заднего сиденья демонстрировала Алику свой сжатый кулак и хлопала рукой по бицепсу.

Власта вышла у интерната и, войдя в комнату, где жила с пятью девочками, поставила букет в трехлитровую банку с водой.

— У Власты завелся поклонник, — оторвав голову от подушки, сказала подружка. — Богатый?

— Больше никаких богатых поклонников, — категорически сказала Власта.

— Ребята, у кого есть дома бинокль? — спросил на перемене у одноклассников Алик.

— У меня есть, — отозвалась Лолита. — Папин. Театральный.

— И у нас есть, — сказали близнецы. — Папа ходит смотреть маму. Можно подумать, у тебя нет.

— У папы тоже есть, — сказал Алик. — И тоже театральный. Но я не смогу ему объяснить, зачем он мне.

— А зачем он тебе? — хором поинтересовались все.

— Я решил послать Альбине посылочку с секретом, — сообщил Алик, немного поколебавшись. — И хочу понаблюдать, как она отреагирует.

— А как ты узнаешь? — заинтересованно стала расспрашивать Лолита.

— Зайду в подъезд дома напротив, поднимусь этажом выше, чем живет она, и вся комната будет у меня как на ладони. А если ты ей. Ло, проболтаешься, я тебя убью, и никакой папа тебя теперь не защитит.

— Я не проболтаюсь, — сказала Лолита. — Но бинокля тебе не дам. Он мне самой нужен.

— Я дам, — сказал Данила. — И с тобой пойду, и Динка пойдет.

— Ну нет, я один, вдруг такую ораву она из окна заметит, — возразил Алик.

А у Лолиты в глазах вспыхнул огонек…

Она долго караулила отца у дверей проходной, а когда он появился и направился к машине, она поймала такси и, как в кинофильме, велела шоферу следовать за синим «шевроле».

— Деньги-то есть, сыщица? — засмеялся шофер.

— Да, — Лолита отдала ему все, что смогла занять у близнецов.

— Ну ладно. — Шофер спрятал деньги в карман, радуясь, что ему попалась глупая малолетка, не знающая расценок. — Он от нас не уйдет.

Шофер затормозил во дворе десятиэтажного дома. Лолита подождала, пока отец выйдет и зайдет в подъезд, а потом вбежала сама. Она смотрела, стоя на первом этаже, как над кабинкой лифта вспыхивают лампочки: третий, четвертый, пятый. Лампочки погасли, значит, он вышел. Она побежала в дом напротив и, поднявшись на шестой, стала наводить бинокль на окна пятого этажа. Когда она наконец увидела отца в одной из комнат, сердце ее сжалось от боли. Девочка сидела у него на коленях и обнимала его, как когда-то она сама. Потом девочка вскочила, и тут Лолита увидела, что халат на ней распахнулся, а под халатом ничего нет. Она изумилась, увидев, какая у девочки грудь. Не то что у нее. Слезы полились рекой, и ей пришлось их вытереть, прежде чем она смогла посмотреть опять. Отец по-прежнему сидел в кресле, девочка застегивала ему ремень на брюках, а потом опять обняла его, сев к нему на колени, и они стали разговаривать. Дальше смотреть Лолита не стала, ей и так было понятно, что отец и вздорная девочка помирились, и он любит ее теперь так же, как раньше Лолиту. Она шла, не разбирая дороги, и ревела, как маленькая, а потом вдруг успокоилась. И поняла, что отец ушел навсегда и больше к ней не вернется. У него есть другая дочь.

Власта первая пришла в квартиру и стала ждать у окна, когда подъедет ее любовник. Она даже не знала, может ли называть его любовником, или те, кто занимается тем же, чем они, называются по-другому, если этим вообще занимается кто-то еще. Разговаривать с подругами на эту тему она не решалась, а в их разговорах ничего подобного не проскальзывало.

— Я заставил ждать тебя, любимая? — спросил он, подходя к ней. — Сегодня у меня много работы, так что обойдемся без прелюдий. — Он обнял ее и повел к креслу.

— Нет! — завопила она. — Я пришла сказать, что с меня хватит!

— Вот как? — Он удивленно посмотрел на нее. — Что-то мне это не нравится.

— У меня есть подруга, ей пятнадцать. Она красавица, обожает интимную жизнь, ждет богатого кавалера. Могу познакомить, — выпалила Власта заготовленную речь. — А я хочу с вами расстаться.

— Ты расстанешься со мной тогда, когда этого захочу я, — сказал он. — А твоя подружка мне не нужна, мне нужна ты. Пока нужна. А теперь, милая, за дело, и разденься. И, пожалуйста, побыстрее, у меня мало времени. Или я завтра же отведу тебя к психиатру.

Власта уже узнавала о том, где и как принимают психиатры, и решила сходить к ним сама, не дожидаясь, что он отведет ее насильно. Ей все чаще стало казаться, что он ее дурачит, иначе зачем он терпит ее капризы? Консультации были платные, но зато это был консультативный центр, куда можно было обратиться под вымышленной фамилией.

— Хорошо. — Она решила, что делает это в последний раз.

Затея с подругой не удалась, теперь нужно выяснить, не врет ли он. Но для этого нужны деньги, а их может дать только он. У тети Тани денег в обрез, она никак не может устроиться на хорошо оплачиваемую работу.

— А теперь дай мне денег, — сказала она, окончив ненавистную ей процедуру и сев к нему на колени, как он любил.

— Ты не получишь ничего: за вчерашнее и за то, что сегодня устроила сцену, — твердо сказал он. — Вчера я столько вынес из-за тебя, что с меня довольно. Я не дам тебе ни рубля целый месяц и не куплю тебе ни одного подарка, чтобы ты впредь не заставляла меня нервничать. — Он, разжав обнимающие его руки, снял ее с колен. — Придешь через неделю. Я буду очень занят. И подумай о своем поведении.

Власта думала всю ночь, где бы достать деньги. И на следующий день, после занятий, уже стояла у окошечка кассы платной поликлиники.

— На что жалуетесь, деточка? — улыбнулся ей дородный крепкий мужчина в белом халате, когда она вошла в кабинет.

— Я только пришла узнать, передаются ли психические болезни по наследству, например, от матери к дочери, — пробормотала она. — У меня есть подруга, и она боится.

— Хорошо ли ты спишь по ночам, детка? — спросил врач, ничуть не поверив в ее ложь.

— Плохо, — сказал Власта. Ей и правда каждый раз было очень трудно уснуть после встречи с любовником.

— Снятся ли кошмары? Особенно вспомни, снится ли один страшный повторяющийся из ночи в ночь сон? — ласково допрашивал он.

— Да, — кивнула Власта. Ей действительно снился один и тот же кошмар, который происходил с ней наяву.

— Назови мне свой адрес, имя, фамилию — нужно заполнить карточку. — Он взялся за ручку. — Ничего страшного у тебя, деточка, нет. Обычная неврастения.

— А зачем тогда адрес? — Власта не верила ласковым голосам мужчин.

— Для порядка, — ответил он.

Она придумала имя, фамилию, улицу, номер дома. Когда она назвала номер, он отложил ручку и посмотрел на нее.

— Я живу на этой улице, — сказал он. — Она заканчивается пятидесятым домом. Это маленькая улица, дитя мое.

Он встал, но Власта уже успела вскочить и пулей вылететь из кабинета. Она не сомневалась, что встал он затем, чтобы схватить ее и отправить в больницу. Она прибежала в интернат, опасаясь, что врач объявит розыск и ее будут искать по всем школам. Она мало что соображала от страха, когда бросила в тумбочку украденный у учительницы из сумки кошелек. Она легла на кровать и притворилась спящей, чтобы все думали, что она спала в то время, когда больная психически девочка сбежала от психиатра.

— Девочки, — в комнату зашла растерянная воспитательница, — сегодня у учительницы рисования украли из сумки кошелек с только что полученной зарплатой. Все опять думают на интернатских. Не обижайтесь, но я обязана проверить ваши портфели и тумбочки, хотя и не понимаю, зачем. Кто сумел украсть, тот и спрятать сумеет.

Власте стало под одеялом совсем плохо, и она зажмурилась изо всех сил, притворяясь, что спит.

— Кошмар, кто бы мог подумать, такая хорошая девочка, — слышала она раздающиеся вокруг возгласы. Потом их тон переменился.

— Надо же, какая хладнокровная воровка. Украла и спит, как младенец.

На следующий день ее даже не допустили к занятиям, а после занятий она стояла посреди учительской.

— Может быть, тебе подкинули этот кошелек? — допытывалась Альбина Петровна. — Я уверена, что это сделал какой-нибудь мальчишка. Им нужны деньги на сигареты.

— Девчонки тоже курят, — возразил курящий преподаватель физики. — А если не курят, то жуют жвачку, на нее тоже деньги нужны.

— Но Власта такая милая, золотая девочка, — защищала ее Альбина Петровна. — Она не могла это сделать.

Оттого, что все были настроены враждебно, и только она одна в нее верила, Власте стало стыдно.

— Это я их украла, — сказала она. — Из кабинета рисования. На перемене.

— Но зачем, скажи, зачем? У тебя, наверное, была очень важная причина. Тебе было просто необходимо достать деньги? Для тети? — расспрашивала Альбина Петровна.

Власта была очень ей благодарна, но сказать правду не могла.

— Иди, — махнул рукой в сторону двери директор. — Думаю, коллектив решит тебя отчислить. Нам тут воровки не нужны.

Власта вышла за дверь и прислонилась ухом к щелочке. Она не представляла, что будет с тетей Таней, когда та узнает, что ее выгнали. Особенно сейчас, когда у них нет денег. Тетя Таня так гордилась, когда Власту приняли, не без содействия ее любовника, в хореографическое училище. Знала бы она, что он потом сделает с ее племянницей!

— Может, у нее психическая болезнь, клептомания? — предположил балетмейстер. — Говорят, у нее мама в психушке.

Власта чуть не села на пол. Сейчас они позвонят в больницу.

— И отец у нее в тюрьме погиб, — сказал директор. — Так что нужно от нее избавляться, пока кражи не стали у нас обычным делом.

«Сейчас они позвонят в милицию», — подумала Власта, которая по-прежнему ничего хорошего от мужчин не ждала.

— А я не позволю никому калечить ребенку жизнь, — вдруг встала Альбина Петровна. Сквозь узкую щель двери было видно, что ее некрасивое лицо от волнения пошло розовыми пятнами и стало еще некрасивее, но Власте оно в тот момент казалось самым лучшим на свете. — Если бы я знала, что ей нужны деньги, я бы ей их дала, а если бы знала, что кошелек взяла она, я бы вообще промолчала. В этой девочке я уверена, как в себе. И прошу вас, Никита Яковлевич, — она обратилась к директору, — позволить мне взять ее на поруки. Этого не повторится, я гарантирую.

— Да, но если дети увидят, что воровать можно безнаказанно… — развел руками директор.

— Ну, поставьте ей за поведение неуд, лишите права выступать в концерте — для нее это будет удар. Но оставьте в училище. — Никто не ожидал такой настойчивости от тихой незаметной учительницы. — Я с ней сама поговорю и все выясню.

— Мы решили дать тебе испытательный срок, — сказал директор Власте, позвав ее обратно. — И ты не будешь танцевать в показательном концерте.

— А кто, скажите, будет солировать? — возмутился балетмейстер, но умолк под взглядом директора.

— Пойдем ко мне в гости, поговорим, — предложила Альбина Петровна, выйдя с Властой из учительской.

Она жила в маленькой, хорошо обставленной комнате, стены которой были украшены рисунками учениц. Среди них Власта с удивлением обнаружила и свой рисунок. А один листок из альбома особенно привлек ее внимание. На нем карандашом была нарисована ваза, и казалось, что это сделал настоящий художник. «Диана Дегтярева, 12 лет», — прочла Власта и поняла, что это рисунок той девочки.

— Пойдем, попьем чайку, и ты мне все расскажешь. — Обняв Власту за плечи, учительница провела ее на кухню.

Она была такая добрая и хорошая, а Власта так устала и измучилась, что, не скрывая, рассказала ей все. Она ушла в комнату и села на диван, закрыв лицо руками. Теперь Альбина Петровна знает, какая она гадкая и развратная, еще и сумасшедшая.

— Все будет хорошо, все совсем не так, — Альбина Петровна словно угадала ее мысли. Она села рядом и снова обняла ее. — Послушай меня. Я читала твое личное дело. Твоя мама попала в больницу после травмы, она не была такой изначально, так что с тобой все в порядке, и ты можешь на этот счет успокоиться Он тебя просто пугал. Но больше он к тебе не подойдет на пушечный выстрел.

Власта заплакала и тоже обняла ее. Она поняла, что наконец-то у нее есть опять близкий человек, который ее любит. Как в сказке о Маленьком принцессе, которая ей когда-то нравилась и в которой она разуверилась. А выходит, все правда. Когда ты в беде, приходит на помощь кто-то, кто тебя любит.

— Я устроюсь воспитательницей в твой интернат, и он даже там тебя не достанет, — пообещала Альбина Петровна. — Я давно хотела уйти из колледжа. Только ты больше не делай так, как вчера, и во всем меня слушайся, как маму или тетю.

— Конечно, — сквозь слезы улыбнулась Власта. — Но почему тогда врач…

— Он сказал тебе правду, — успокоила ее учительница. — У тебя обычная неврастения, и он, как опытный врач, определил это с первого взгляда по тому, как нервно ты себя вела.

Два дня колледж буквально лихорадило, особенно седьмой «А»: сбежал из дома Алик Горшков, и его никак не могли найти. Данила Дегтярев в подробностях рассказывал всем о том, что Алик сбежал В Африку и взял у него для охоты бинокль. Все выслушивали рассказы о путешествиях по Африке, такие интересные и подробные, как будто Данила совершал их сам. На третий день Алик вдруг возник на уроке физкультуры. Наталья Сергеевна чуть не вскрикнула от радости и удивления, когда увидела его. Он был аккуратно подстрижен, причесан и одет не хуже, чем Данила. Она не стала ни о чем спрашивать, потому что видела: мальчик еще неловко чувствует себя в этом преображенном виде.

— Я теперь у бабушки буду жить, — сам сообщил он ей.

— Как, вдвоем с бабушкой? — спросила Наталья Сергеевна. Она знала, что у Веры Анатольевны Горшковой парализованы ноги после смерти мужа.

— Да, — сказал мальчик. — У нее, можно сказать, ног нет. Зато у меня вон какие.

«Может, это и к лучшему», — подумала учительница, наблюдая за тем, как радостно, весь светясь от счастья, он носится по площадке, играя в волейбол. «Нос вылез, хвост завяз», — грустно подумала она, переведя взгляд на Лолиту. Девочка стояла, забившись в угол площадки, и не двигалась с места, совершенно не реагируя на мяч и только глядя пламенным влюбленным взглядом на Данилу Дегтярева, играющего с ней в одной команде. Данила был рад возвращению друга и тоже с увлечением играл, но злился на девчонку, не сводящую с него глаз и пропускающую мячи. Лолита похудела еще сильнее, вся как-то сникла и потускнела, и Наталья Сергеевна знала, что не в силах ничем ей помочь. Даже если она будет сутками разговаривать с ее отцом или матерью, это ничего не изменит.

Убедившись, что за время ее кратковременного отсутствия в зале ничего не произойдет, Наталья Сергеевна вышла в коридор и направилась к кабинету директора. В сумке у нее лежало написанное дома заявление об уходе. В приемной она столкнулась с учительницей рисования, пришедшей с таким же заявлением. Наталья Сергеевна решила, что они поговорят потом, и поспешила обратно в класс, отдав заявление секретарше.

После звонка все окружили Алика.

— Ты где был, в Африку пытался сбежать? — спросил Данила.

— Ну, ты фантазер, — усмехнулся Алик. — Я был у бабушки.

К Даниле молча подошла Лолита, и, сунув ему в руки сложенный листок, убежала. Данила развернул его и, закатив глаза к потолку, скомкал, но не бросил, потому что не увидел поблизости урны. Он положил бумажку в карман.

— Что это? — поинтересовались Алик и Дина.

— Опять стихи о любви, — раздраженно сказал Данила.

— Ну, ты ведь можешь с ней… — Алик задумался, — дружить.

— Я с ней и так дружу, — улыбнулся Данила. — А если ты имеешь в виду, что я мог бы с ней встречаться, то она мне как девушка не нравится. Она маленькая, все время молчит, грустит о чем-то и смотрит. С ума от нее можно сойти. Уж если встречаться, то с красивой девушкой. — Взгляд Данилы стал мечтательным. — А эта — какая-то пигалица.

— Наталья Сергеевна, — после возмущенной речи о том, что сразу две учительницы покидают коллектив, спросил директор, — скажите мне по секрету, неужели нашли место лучше, чем наш колледж?

— Нет, не нашла, — покачала головой учительница.

— Но почему тогда? — развел руками директор. — А вы, Альбина Петровна, почему?

Банальная фраза в обоих заявлениях гласила «по личным обстоятельствам».

Дмитрий Николаевич Крутых, менеджер ночного клуба «Элита», известный его завсегдатаям под именем Джима Крутого, сидел в полутемном зрительном зале хореографического училища в четвертом ряду, за спинами дипломной комиссии, внимательно смотрел на сцену, где выпускники училища показывали свое мастерство, и чутко прислушивался к разговорам педагогов. На него никто не обращал внимания. Его принимали за администратора или помрежа какого-нибудь провинциального театра, приехавшего на выступления последнего курса для подбора новых кадров.

Джим был недоволен и измотан. Он занимался новой развлекательной программой для своего клуба. Программа должна была угодить творческой молодежи, собирающейся в клубе, а это было делом сложным. У этих ребят были неординарные запросы, изысканный вкус и повышенный интеллектуальный коэффициент, и ему приходилось тратить много сил и времени, чтобы программа им понравилась. В других клубах все проще, у них не такая прихотливая публика, и ее вполне устраивают дешевые безголосые певички, бездарные танцовщицы и непритязательные шоу. Но он, Джим, Дмитрий Николаевич, раньше был администратором дачного поселка творческих работников и привык иметь дело с этой публикой. Помимо всего прочего, эта работа приносила хорошие деньги. И вот теперь он ходил на просмотры, разыскивая девочку для стриптиза, которая могла бы стать гвоздем новой программы. Он хотел найти такую, которая буквально ошеломила бы посетителей, а для этого она должна была обладать не только внешними данными, умением танцевать и раздеваться под музыку, но еще и тем, что называют «изюминкой», и что выделяло бы ее из безликой массы смазливых девочек из стриптиза, к которым «золотая молодежь» уже успела привыкнуть. В ней должна была присутствовать подлинная высокая эротика, которая могла бы зажечь сердца мужчин, обладающих хорошим вкусом. Пока найти что-то хотя бы отдаленно похожее он не мог, начал уже терять надежду и был готов согласиться на предложение своего коллеги из клуба «Золотая ночь», который будет теперь гей-клубом, и взять к себе их стриптизершу, выступающую там два года, а теперь оставшуюся без работы. Хотя его она мало устраивала — слишком была откровенна, и ее номер отдавал похотливостью, а не эротизмом.

Глядя на худющих плоских балерин, появляющихся на сцене, Джин понял, что опять даром тратит время. Если бы он выпустил такую девушку к себе на сцену и она продемонстрировала бы эти выступающие ребра и ключицы, номер провалился бы с треском. Он не понимал, зачем вообще пришел сюда, но это был тот случай, когда к делу подключилась его интуиция, заставившая его сидеть, не уходить и разглядывать девушек, совершенно не подходивших для пикант-шоу. И вот его сердце впервые дрогнуло, когда на сцену выпорхнула одна из выпускниц, и она была такая же худенькая и изящная, как и ее однокурсницы, но в том, как она легко выбежала из-за кулис, в каждом движении обязательных па, должных продемонстрировать уровень мастерства, в повороте головы, да и во всем ее облике было нечто, отличающее ее от других девушек, одетых, как и она, в легкие, взлетающие от танца полупрозрачные белые одежды. В ней, пожалуй, была та самая эротика, которую он искал. И он вдруг не на шутку испугался, когда один из зрителей встал со своего места и подошел к ряду, где сидела комиссия. Представившись помощником режиссера балетной труппы Псковского театра, он осведомился, не подписан ли у этой балерины с кем-нибудь контракт. Помреж удивился и обрадовался, услышав отрицательный ответ, так же удивился этому и Джим. Обычно выпускниц, которые чего-то стоят, помрежи и администраторы разбирали заранее, еще на зимней сессии, и к выпускным экзаменам будущие звезды провинциального балета уже имели подписанные контракты.

Когда закончились одиночные показательные выступления и курс стал показывать «Жизель», Джим понял, почему девушка, которая произвела на него и на псковского режиссера такое впечатление, оказалась не занятой. Она танцевала в массовке, у нее, несмотря на прирожденные танцевальные данные, не было даже собственной роли. Но и в массовых сценах, где внимание на себя оттягивали партии главных героев, была заметна ее профессиональная, вдруг обнаружившаяся несостоятельность. В руках партнера она теряла всю грацию, была напряженной и неумелой. Псковский помреж тут же потерял к ней всякий интерес и стал расспрашивать одного из членов комиссии о другой балерине, а Джим до окончания спектакля вышел на улицу и пошел пообедать в ближайший ресторанчик. У него неожиданно оказалось много свободного времени. Он пообедал и, довольный и успокоившийся, вернулся в училище к тому моменту, когда дипломная комиссия, совещавшаяся в пустом зрительном зале, впустила толпящихся под дверью волнующихся дипломников.

Джим вошел вместе с ними Председатель комиссии объявлял выпускникам оценки, поздравляя их с успешным или отличным окончанием училища. С девушкой, которая его заинтересовала, все произошло примерно так, как он и предполагал, сидя в ресторане.

Когда все оценки были объявлены и довольные выпускники покинули зал, она, удивленно глядя на председателя, сказала:

— Вы пропустили мою фамилию.

— С вами, Ракитина, разговор особый, — произнес председатель, и с лица его разом соскочила приятная торжественная улыбка, с которой он обращался к ее однокурсникам. — Комиссия, посовещавшись, пришла к выводу, что диплом мы вам выдать не сможем. Мы не имеем права оценить ваше мастерство даже удовлетворительно. У вас будет обычный аттестат об окончании средней школы и справка об окончании хореографического училища.

Джим видел, как дрогнули губы девушки и как председатель, которому говорить этим безразличным канцелярским тоном удавалось с трудом, вытер платком пот с лица.

— Не расстраивайтесь, деточка, не вы первая, не вы последняя, — мягко сказал он. — Искусство жестоко, оно не признает жалости. Советую вам серьезно подумать о другой профессии. Ни балериной, ни даже танцовщицей в захудалом танцевальном коллективе вы не будете никогда. — Он встал и, не глядя на нее, вышел из зала.

Она продолжала стоять не двигаясь, и Джим понял, что нужно дать ей время осознать свое положение, чтобы она согласилась работать в его клубе. Он вышел в коридор и, зайдя в преподавательскую, где еще теснились члены комиссии, бегло их оглядев, подошел к самому молодому и отозвал его для разговора. В людях он, благодаря своей работе, разбираться умел, и выбранный им педагог охотно рассказал об этой выпускнице все, что ему было нужно. Оказывается, с ней долго мучились балетмейстеры, и последние два года постоянно возникал вопрос о ее отчислении. Не отчисляли ее лишь потому, что в одиночных танцах она превосходила всех своих подруг. Но стоило ей оказаться в руках партнера, как она забывала все движения и буквально деревенела. Надеялись, что это со временем пройдет, но чем старше она становилась, тем дело обстояло хуже. «Она не подходит для балета, — заключил молодой человек. — В балете очень мало сцен, где балерина могла бы танцевать одна, без партнера. У этой девушки проблема явно психологического плана, но мы-то не психологи и не психиатры и ничем помочь не можем». Он рассказал о жизни девочки, о ее семье, и тут Джин понял, откуда знакома ее фамилия. Когда-то давно, лет пятнадцать назад, он нашел в одном пивном баре девушку, которую пригласил работать в ресторане их дачного поселка. Ему показалось, что это будет именно то, что нужно. Ведь он искал не просто официантку. Девушка, которую он хотел видеть в этой должности, должна была обладать соблазнительной наружностью и милым покладистым характером, чтобы нравиться посетителям ресторана, и особенно мужчинам, а при случае удовлетворять их сексуальные запросы. От спокойствия отдыхающих зависела тогда общая атмосфера в поселке, и безошибочно выбранная им тогда девятнадцатилетняя девушка успешно играла ту роль, на которую он ее пригласил, даже не догадываясь об этом. Он знал, что благодаря ей мужчины разрешали свои личные проблемы, сохраняя относительный покой в своих семьях. Когда же она по возрасту больше не могла соответствовать этой своей функции, он уволил ее без сожаления, а на ее место взял другую, столь же наивную и не менее обольстительную и доступную. И вот теперь Бог послал ему встречу с ее племянницей, и он был убежден, что и эта девушка прекрасно подойдет для той роли, которую он ей предназначил. Она была великолепна в одиночном выступлении, а именно это и требовалось. Стриптиз с партнером отдает порнографией, да и она будет менее возбуждать мужчин, если будет выступать с партнером. Она нужна ему одна, и помимо всего прочего, он надеялся, что ей передалась хоть толика доступности ее тети. Тогда он мог бы зарабатывать на ней дополнительно, получая комиссионные от богатых клиентов.

Вернувшись в зал, он увидел, что девушка сидит и тихо плачет, и понял, что момент наступил. Он подошел к ней, обнял за плечи, отчего она отпрянула как ужаленная. Он представился и начал описывать прелести работы в ночном клубе, заманивая ее крупным заработком, тем, что работать придется не каждую ночь, а все дни у нее вообще будут свободными.

— Мне нужно подумать, хотя бы несколько дней. — Она была в полной растерянности.

Он не отставал, играя на ее тяжелом материальном положении, отсутствии родителей и тете, работающей за гроши на вокзале. Через десять минут она, как он и ожидал, дала согласие.

— Выступать начнешь в сентябре, когда откроется новый сезон, — сказал он. — А пока у нас два месяца впереди, займемся тобой.

Он заставил ее встать и критически осмотрел.

— Я должна буду спать с вами? — напрямик спросила она.

— Мне есть с кем спать, — с усмешкой заверил он. — Ты меня интересуешь только как будущая звезда стриптиза.

— Я должна буду спать с теми, кому вы меня предложите?

Да, у этой девочки потрясающее знание жизни. Но чего еще ждать от интернатской сироты.

Он сделал рукой неопределенный жест.

— Ладно, я согласна работать у вас, только с одним условием. Я не лягу с тем, с кем не захочу, — сказала она.

Он вынужден был согласиться, тем более что на первой же пробе, когда они репетировали номер, она превзошла его ожидания.

— У меня к тебе тоже одно условие, — сказал он. — Ты должна больше есть, чтобы поправиться, хотя бы килограммов на пять.

Он сам водил ее по ресторанам, выбирал меню, и к началу сезона она выглядела на все сто. Он не сомневался, что условие, поставленное ею, ничего не значит. Просто ломается, как все девицы ее возраста, и наверняка не устоит от первого же предложения клиента, который хорошо ей заплатит или сделает богатый подарок.

Четверо друзей собрались за столиком ночного клуба «Элита», открытого при Доме творчества, встретившись после летних каникул. Дискотека, которую ди-джей обычно открывал после полуночи, еще не началась, и на сцене, вделанной в стену в виде грота, шла новая развлекательная программа.

— Нашего менеджера пора уволить, — недовольно произнес Берт Романовский, красивый широкоплечий парень в распахнутой на груди голубой джинсовой рубашке и точно таких же джинсах, сидевший слегка развалясь на стуле и закинув ногу на ногу. — И зачем он пригласил в клуб эту блеклую девочку? — Он кивнул в сторону певицы.

С превеликим трудом можно было узнать в этом парне прежнего хулигана и неряху Алика Горшкова. Безупречный вкус Берта был признан всеми, и если только он хотел, то по части манер мог заткнуть за пояс самого воспитанного и манерного представителя «золотой молодежи», Даниила Дегтярева, но обычно он этого не делал. Легкая нарочитая небрежность как в обращении с людьми, так и в подборе гардероба была отличительной чертой его стиля, но удачно сочеталась с его мужественной внешностью. Настоящий синеглазый ковбой из американских вестернов. Так, во всяком случае, считали девушки из художественного училища, где он учился. С ними была не согласна лишь одна, та, что сейчас сидела рядом и, как обычно, не сводила с него настороженного взгляда. Его однокурсница, сестра его друга, Диана Дегтярева. То, что в художественное училище поступила Диана, не удивило никого. Она училась в художественной школе и успешно ее закончила. Но то, что туда же поступил Альберт, нигде специально не обучавшийся, да к тому же, в отличие от Дианы, получивший по живописи «хор», а все вступительные экзамены сдавший на пятерки, было сенсацией. А следующей сенсацией было то, что при получении паспорта он изменил фамилию. С тех пор прошло три года, они учились на третьем курсе, и сейчас тот факт, что профессор, преподающий в училище, собирался отправить его для дальнейшего обучения в Москву, а потом в Италию, как самого одаренного студента, уже не так сильно шокировал местный бомонд. К сюрпризам, преподносимым этим парнем, привыкли.

— Наоборот, Джим позаботился о тех, кто получает кайф от хорошего пения. У этой певицы абсолютный слух и приятный голос, — возразил Даниил Дегтярев, студент второго курса филфака, начинающий писатель, печатающий свои рассказы, полные любви и романтики, не только в университетской газете, но и в городских газетах и журналах. Везде, не только в ночных клубах и барах, а даже на лекциях в университете, он неизменно появлялся в отглаженном костюме, белоснежной рубашке и при галстуке. Несмотря на то, что по природной конституции он мало уступал своему другу, он с первого взгляда напоминал херувима с рождественской открытки, благодаря русым кудрям до плеч, огромным, несколько наивным голубым глазам и застенчиво улыбающимся губам с трогательной детской припухлостью.

— Для этого, беби, существуют другие места, например, филармония, консерватория и опера, — с изрядной долей иронии и некоторого покровительства сообщил ему Берт. — А я пришел в ночной клуб, и, как нормальный мужчина, предпочитаю смотреть в ночное время на красивые женские лица и фигуры. Это тебя, мальчик мой, до сих пор не интересует прекрасный пол, и ты не понимаешь, зачем вообще нужны красивые женщины. Ты согласна со мной, Лолита? — обратился он к девушке с высокой женской прической, выглядевшей нелепо на ее детском личике. Так же смешно смотрелось на ней дорогое вечернее платье с декольте, которое болталось на ней как на вешалке, открывая худенькие плечики, острые ключицы и подчеркивая почти плоскую грудь. Из-за этого столь явного стремления соответствовать некоему образу терялась ее миловидность, стройность и изящество, которые могли бы составлять ее шарм, если бы девушка с внешностью подростка не выходила бы из себя, чтобы походить на взрослую даму.

От вопроса парня она покраснела, и ее взгляд уперся в бокал с коктейлем, который она держала в руке.

— Его, кроме творчества, вообще ничего не интересует. Он пишет о любви и не знает ее. Он не мужчина, он писатель. — Она через силу пыталась шутить, и от того, что ее усилие было всем заметно, шутка не удалась.

— При чем тут творчество? — пожал плечами Берт. — Я тоже не слесарь. Просто наш беби никак не может забыть наказы старой девы гувернантки, называющей отношения между мужчиной и женщиной развратом.

— Может, ему стоит обратиться к врачу или сменить пол? — опять глупо пошутила Лолита.

— А может, стоит подумать, что ты просто не в его вкусе? — бросилась на защиту брата, смущенно молчавшего под их натиском, Диана. — И что даже самая пылкая любовь, вроде твоей, бывает невзаимной?

Лолита покраснела так, что веснушки на ее носу стали незаметными.

— Я в него вовсе не влюблена, — оторвав, наконец, взгляд от бокала, ответила Лолита.

— И не ради него ты поступила в университет, хотя собиралась просто пописывать стихи? И новая подборка стихов в журнале «Жизнь» вовсе не о нем? О чьих же русых кудрях и голубых глазах там идет речь? — продолжала наступление Диана.

— Мало ли таких, — робко защищалась Лолита, но в конце концов сдалась. — Извини, Данила, конечно, твоя личная жизнь никого из нас не касается.

— Один противник пал, — Берт с улыбкой посмотрел на Диану. — Зато второй еще в силе Жду вашего вызова, мадам!

Несмотря на то, что Диана была и сейчас очень похожа на своего брата, но в отличие от него впечатления херувима не производила, хотя и цвет волос, и глаз, и даже форма губ у нее были такими же. Но волосы она подстригала коротко, чтобы не мешали во время занятий спортом, в выражении глаз была решительность, а когда она смотрела на Берта, — настороженность и вызов, а губы были обычно твердо сжаты. Все считали, что у нее сильный мужественный характер и что она, в отличие от брата, не витает в облаках и всегда умеет постоять за себя. Она, как и Берт, была одета в джинсы и рубашку и предпочитала эту одежду, не стесняющую движений, женским юбкам и платьям.

Диана с каким-то раздражением посмотрела на Берта. Еще год назад, придя на занятие первого сентября, она с ужасом обнаружила в нем вместо мальчишки, на котором можно было попрактиковать приемы карате, высокого парня, у которого вдруг неизвестно откуда взялись широкие плечи, и развитые мускулы рук выпирали из-под засученных рукавов джемпера. Она тогда же отправилась заниматься бодибилдингом, но он, вроде бы за компанию, отправился туда с ней вместе. И после того, как она оставляла тренажер, он, до того сидевший на скамье у стены, вставал и шел к тому же тренажеру. Он увеличивал нагрузку до максимальной и выполнял все то же, что делала она, не затрачивая особых усилий, и при этом мило улыбался ей. Она старалась вести себя с ним поосторожней, так как прекрасно понимала: он доказывал ей, что уже давно не тот прежний мальчик, которого она безнаказанно колотила, потому что была сильнее и храбрее. Они учились на одном курсе, в одной группе, и ей завидовали все девушки в училище, даже старшекурсницы.

— Счастливая, — говорили они. — Все-таки сам Романовский…

— Ха-ха, — только усмехалась она.

Иногда они, кто с искренней, кто с напускной жалостью, рассказывали ей о том, что ее парень гуляет с такой-то и такой-то. И конечно же, никто не верил, что она вовсе не девушка Берта и что она — единственная на все училище, кто спокойно реагирует на его синие глаза и великолепное телосложение. Последнее, правда, спокойной ее не оставляло, она знала, что когда-нибудь он отыграется на ней за все.

— Что ты делала на каникулах, Лолита? — спросила Диана, чтобы перевести разговор.

— Мы были с мамой в Швейцарских Альпах, в санатории, — сказала Лолита. — Обе писали. Она — сказки, я — стихи. А вы с Даниилом?

— Нам предки устроили великолепные каникулы, — сказал Даниил. — Купили нам круиз по Средиземному морю. А сами укатили в Арабские Эмираты. Каникулы без предков — это, я вам скажу, класс!

— Только вряд ли ты свой шанс использовал, — опять подколол его Берт.

Диана злобно сверкнула глазом, сознавая, что только это ей теперь и осталось.

— А ты, конечно, торчал в городе? — стараясь сдержать злость, спросила она Берта. — Тебя ведь твой папочка даже на дачу вряд ли захотел бы пустить.

— Да, на даче у господина Горшкова я не был, — сказал Берт. — Я был в Болгарии, потом в Германии, Франции, Швейцарии… короче, объехал всю Европу. Только в Италию заглядывать не стал, чтобы потом было интереснее. Но в Грецию заехал.

— Неужели Виктор Семенович сменил гнев на милость? — удивился Даниил. — Неужели ты и это смог?

— Нет, все было гораздо проще, — сказал Берт. — Этого бы я никогда не смог. Просто я поехал в Москву, рисовал там портреты на Арбате. Накопил «бабок», купил путевку в Болгарию. Там познакомился с добрым милым человеком, и он помог мне с визой. И потом я путешествовал и рисовал, на жилье и еду хватало. И даже осталось кое-что на безбедное существование здесь.

— Подумаешь, я тоже так могу, — сказала Диана, скрывая досаду. — На следующие каникулы тоже поеду рисовать портреты за границу.

— Если только со мной, — усмехнулся Берт. — Иначе как ты сделаешь визу?

— А тебе, разумеется, помогла стареющая одинокая страхолюдина, которой ты заплатил за это вполне понятным образом, — съязвила Диана.

— Она была красивая и молодая, с великолепными черными волосами и стройными длинными ногами. И это не было платой, — с улыбкой глядя на нее, ответил Берт.

— А теперь пикант-шоу «Маленькая принцесса», — объявил ди-джей.

Лолита вздрогнула и посмотрела на сцену. Туда же повернулись головы парней.

— Вот-вот, стриптиз — это именно то, чего не хватает таким, как наш художник, — Диана уже выходила из себя.

На сцене появилась девушка лет восемнадцати, в длинном платье, стилизованном под наряд сказочной принцессы. Волосы были убраны под сеточку. Вся она была воплощением невинности и неприступности. В зале погас основной свет, разноцветные прожекторы включили свои фонари, заиграла лирическая нежная музыка. Движения танцующей девушки были поначалу тоже грациозны, но невинны. Потом изящным движением руки она отстегнула пояс, и юбка упала, открыв великолепные ноги. Данила напряженно всматривался в девушку. В свете прожекторов поблескивали украшения на ее волосах и на глубоком вырезе декольте. Ее движения были по-прежнему пристойны, даже несколько надменны, когда она, продолжая танцевать, расстегивала пуговки на груди. Она продолжала производить впечатление наследницы престола, даже оставшись в бюстгальтере и трусиках с кружевами, а когда она, скинув сеточку с волос, освободила их и они упали золотистым дождем на обнаженные плечи, зал восторженно засвистел и зааплодировал.

— Это ведь та балерина, которая танцевала у нас на дне рождения, помнишь, Берт? — Потрясенный Данила уставился на девушку.

— Разве ее можно забыть? — усмехнулся художник.

— Она все такая же, как была, — задумчиво сказал Даниил. — Ничуть не изменилась, воздушная, словно соткана из…

— Послушай, эта девочка из стриптиза, — остановил его Берт. — Если хочешь с ней переспать, то можешь договориться с ее сутенером-продюсером и узнать цену, вот и все. И не придумывай то, чего нет.

— Она случайно оказалась в стриптизе, у нее что-то произошло. Ее кто-то соблазнил и бросил, а она чистое и невинное существо, — возразил Даниил. — И останется такой.

— Джим, — Диана подозвала проходящего по залу менеджера. — Кто эта девочка? Кто ее продюсер?

— Я ее сам нашел, — улыбнулся польщенный Джим. — На выпускных экзаменах в хореографическом. Это моя удача. Малышка полностью моя, я ее продюсер, если хотите.

— Может быть, ты согласишься… — не закончил фразы Берт. — Кое-кто хорошо заплатит.

— Не согласится она, — ответил менеджер. — Она у меня только работает. Согласилась без интима. И ни с кем из наших или не из наших она не замечена. Боюсь, у меня уже скоро из-за этого начнутся неприятности. Не всем из влиятельных людей нравится слышать «нет». А она еще ни разу не сказала «да». — Он слегка склонил голову. — Мне нужно идти.

— Ты слышал! — торжествовал Данила. — У нее, наверное, и раньше никого не было. А это просто работа, всякая работа почетна.

Он с восторгом и обожанием смотрел на танцующую, почти обнаженную девушку, тело которой эффектно высвечивали разноцветные прожекторы. Он заказал корзину роз и, написав записку, отправил стриптизерше.

— Менеджер набивает ей цену, — ухмыльнулся Берт с видом знатока. — А твои романтические ухаживания смешны. Она их не поймет. Она привыкла к другому обращению.

— Не говори того, чего не знаешь, — возмутился Даниил. — Джим говорит правду, у нее никого нет и не было.

— Что? — засмеялся Берт. — Да я же сам… — Он замолчал, вытирая с лица ликер, которым плеснула в него Диана.

— Оставь в покое моего брата, — закричала она, вскочив. — То, что ты бабник, и так всем известно. А он… он имеет право думать, как хочет, и влюбляться, в кого хочет. И в романтике нет ничего смешного, просто ты — грязное животное и ничего не понимаешь в любви.

— Ты что, Диана, он меня и не трогал, — пробормотал Данила.

— Все, — сказал Берт и тоже встал. — Пойдем выйдем.

— Пойдем, думаешь, испугалась, — храбро сказала Диана, с надеждой смотря на брата, но того в данный момент, кроме стриптизерши, ничего не интересовало.

Лолита тоже ничего не видела, кроме лица Данилы.

— В чем я ничего не понимаю? — поинтересовался Берт, заведя Диану в зал для кегельбана и прикрыв за собой дверь.

Она, стараясь не показывать страха, смотрела на дверь и проклинала любителей кегельбана, которые, как и все мужчины, глазели на Маленькую принцессу.

— Так кто я и в чем ничего не понимаю? — настойчиво интересовался Берт. — Повтори.

— Ты — грязное животное и ничего не понимаешь в любви, — без энтузиазма повторила Диана, думая, что лучше ударить первой, чем ждать, когда ударят тебя, и вспоминая, как вздуваются мускулы на теле ее противника, когда он поднимает штангу. Она хотела было стукнуть его ребром ладони по горлу, чтобы на несколько секунд заставить его думать исключительно о том, как вдохнуть воздух, а самой быстро убежать. Но он быстро перехватил ее руку, а затем и вторую, без труда завел их ей за спину и удерживал своей одной. Диана от отчаяния попыталась ударить его коленом в пах, но он легко отвел ее колено своим, и она оказалась прижатой к стене и полностью блокированной. Он поднял руку, и она инстинктивно зажмурилась, ожидая удара по лицу, но он отвел с ее щеки прядь волос, и она почувствовала, что он целует ее в губы. От неожиданности она открыла глаза, но потом закрыла опять. Это было так приятно. Все девушки их училища говорили, что он должен сногсшибательно целоваться, и они были правы, потому что ноги у нее и в самом деле слабели. Это было так долго, и она вдруг ужаснулась, обнаружив, что он больше не целует ее, а это делает она, и с не меньшим пылом. Он выпустил ее руки, и она хотела оттолкнуть его, но вместо этого вдруг обняла.

— Я люблю тебя, — сказал Берт. В его взгляде Диана вдруг опять увидела то, что всегда принимала за страх перед ее силой.

— А эта стриптизерша? — спросила Диана.

— Да не было у меня с ней ничего, честное слово, я ведь не идиот, — сказал он.

— А болгарка, которая помогла с визой? — продолжала допрашивать Диана.

— Это был болгарин, — засмеялся Берт. — Мы просто подружились, он любит искусство. — Он вдруг стал серьезным. — Диана, я позвал тебя сюда, чтобы спросить, ты… ты выйдешь за меня замуж?

— Да, — сказала Диана. — А Москва, Италия?

— Ты поедешь со мной как жена, — ответил Берт. — Пойдем, нужно вернуться, чтобы спасти твоего брата от любви к этой… — Берт задумался. Он никак не мог дать определение стриптизерше, чтобы оно не было неприличным. А рядом с ним стояла любимая девушка, и разговаривать в своей обычной манере он теперь не мог. Все сразу стало сложным.

Данила все еще сидел завороженный и одухотворенный, глядя на сцену, словно там по-прежнему была Маленькая принцесса, хотя теперь там высокие худые манекенщицы с каменными улыбками и отработанными походками открывали моден-шоу.

— А где Лолита? — спросила Диана.

— Да, в самом деле? — словно очнулся Даниил, глядя на пустой стул. — Наверное, ушла домой. Она уже взрослая, пусть делает что хочет. Вот что, ребята, я тоже ухожу. Я написал Принцессе записку и хочу ее проводить. Джим говорит, она уходит сразу после номера. Вы особенно не ссорьтесь.

— Постараемся, — засмеявшись, пообещала Диана. — Но, Даня, у тебя ведь это несерьезно?

— Диана, тебе придется добираться самой, — сказал Даниил. — Мне может понадобиться машина.

— Не волнуйся, я подвезу твою сестру, — сказал Берт.

— Спасибо, друг, я в долгу не останусь, тебе ведь потом ехать через весь город, — пожал ему руку Даниил.

— Я как раз хотел сегодня заночевать у родителей, — усмехнулся Берт. — Так что нам с Дианой по дороге.

— Зайдем ко мне, — предложил Берт, останавливаясь у подъезда, где жили Диана и его родители.

Девушка кивнула, заливаясь краской. Все сразу стало так сложно.

— Я просто хотел тебе кое-что показать. — Берт был смущен не меньше, чем она.

Не глядя друг на друга, они сели в лифт и вошли в квартиру. Сразу же из комнаты выскочил недовольный разбуженный архитектор.

— Господин Романовский, извольте удовлетворять свои плотские потребности не на территории моей жилплощади. Пока ответственный квартиросъемщик здесь я, — выпалил он.

— Простите, господин Горшков, но вы забыли начать с приветствия. — Берт приподнял несуществующую шляпу. — Здравствуйте, папа, — слово «папа» он произнес с ударением на втором слоге. — Позвольте вам представить мою невесту, Диану Владимировну Дегтяреву. Покорнейше прошу вашего разрешения на брак с ней. Если вы не против, благословите.

— Ты неправильно начал, Берт, — возразила Диана. — Сначала ты должен просить руки у моих родителей, потом у меня, а потом уже сообщать своим родителям.

— Чему только вас с Даном учила гувернантка, не понимаю, — развел руками Берт. — Если мой отец не согласен, как же я могу идти с предложением в твой дом, а вдруг меня за непослушание лишат наследства, и нам придется жить в бедности! Разве я могу так поступить с любимой? Я скорее откажусь от нее, а сам утоплюсь в море.

— Диана, вы… извините, я, право, не ожидал, — бормотал архитектор.

Девушка, несмотря на смущение, невольно сравнивала сына и отца, как привыкли делать это все в бомонде. Красивый, с отличной фигурой сын, и отец, чья сутулость с возрастом все больше напоминала горб, с длинными, чуть ли не до колен, руками, и лицом, к которому только если привыкнуть, можно и не испугаться.

— Не волнуйтесь так, господин Горшков, — улыбнулся Берт. — Я не буду претендовать на наследство, я пошутил. Но я действительно женюсь на этой девушке. Не забудьте сообщить об этом утром моей милой матери. И в следующий раз не оскорбляйте мою даму сердца. Это невежливо и недостойно.

— Диана, я просто никак не мог предположить, что это вы, — оправдывался архитектор. — Меня вообще-то всегда удивляло, что вы с Даном с ним общаетесь, но такого исхода я просто не мог ожидать!

— Я тоже, Виктор Семенович, — засмеялась Диана. — Я могу зайти?

— Мой дом всегда для вас открыт. — Архитектор направился в свою комнату. — Чего только не бывает в жизни, но чтобы такое! Это слишком невероятно. — С этими словами он ушел.

Берт провел Диану к себе и, усадив на стул, стал что-то разыскивать в ящике письменного стола.

— Берт, — начала Диана. — Я хотела сказать… Я все понимаю, ты мужчина, тебе не нужно говорить красивых слов, и о женитьбе тоже не нужно. Мы расстанемся, как только ты захочешь, я не буду тебя преследовать, как наши однокурсницы. Все и так произойдет, если хочешь. Я не переношу мужского вранья. Твой отец прав, это слишком невероятно. Мы столько лет общаемся, откуда вдруг взялась твоя любовь?

— Нашел! — Берт вытащил из ящика кипу альбомов, протянул Диане.

— Это ты гуляешь во дворе со своей бонной, я тебя рисовал из окна, — сказал он. — Тебе здесь пять лет.

— Похоже, — засмеялась Диана, — особенно шапочка в красную полоску. У Дани была такая же, а ты оторвал помпончик, и ему купили другую.

— Я не хотел, чтобы он был похож на тебя, ты всегда была единственной, — ответил Берт. — А это уже школа. Вот первый класс, это ты у доски, забыла, как пишется буква «ю». А это ты в седьмом. А это в спортзале.

— А это в душе? — Диана, засмеявшись, протянула ему рисунок, где она была изображена обнаженной. — Ты подсматривал за мной в душевой спортзала?

— Это фантазия, извини. — Берт опять покраснел и захлопнул альбом. — Ведь я тебя никогда не видел, только представлял. — Он отошел к окну и сказал, глядя куда-то поверх домов: — Я всегда любил тебя, мне кажется, это была любовь с первого взгляда. Я даже не помню, когда это произошло, так давно это было, лет восемнадцать назад.

— Но почему ты столько лет молчал? — Диана подошла к нему и обняла за плечи.

— Наверное, первые годы я просто не умел такое говорить. А когда научился, боялся. Ты ведь меня терпеть не могла и все время колотила, — признался парень. — Я думал, если скажу, ты будешь к тому же еще и смеяться. Этого бы я уже не выдержал, мне и так было нелегко.

— Значит, ты поэтому не давал мне сдачи, — Диана поцеловала его. — Ты, Алик, еще больший дурак, чем я думала. Просто полный дурак.

— Посмотрим. — Он подхватил ее на руки и перенес на кровать…

— …Я и вправду нарисовал тебя плохо, — сказал он, глядя на нее. — Ты гораздо прекраснее. Ты совершеннее, чем греческие скульптуры, на которые я ориентировался.

— Греческие женщины не занимались бодибилдингом, чтобы драться с теми, кто их любит, — засмеялась счастливая Диана, обнимая его. — Зато теперь я смогу принимать участие в обычном споре наших однокурсниц на тему «Берт Романовский как сексуальный партнер», — сказала она, садясь на край кровати. — Одни утверждают, что ты бесподобен, другие, что ты ничего не умеешь.

Берт, стоя перед ней на коленях, надевал на нее джинсы.

— А что им скажешь ты? — спросил он.

— Я буду просто молчать и жалеть их, — сказала Диана. — А раньше злилась и уходила. Но теперь, если они мне сообщат, что опять видели тебя с кем-то, предыдущие восемнадцать лет покажутся тебе раем.

— Я учту, любимая, — улыбнулся Берт.

Берт проводил Диану до ее квартиры, расположенной двумя этажами выше. Они еще долго целовались, а потом Диана достала ключи и открыла дверь. Родителей, как обычно, не было. Мама должна была вернуться с гастролей только через месяц, в октябре. А отец, как всегда в отсутствие жены, уехал на очередной «съезд писателей». То, что эти «съезды» совпадали с гастролями, давно веселило близнецов.

Счастливая улыбка сбежала с лица Дианы, как только она увидела своего брата. Он с убитым видом сидел в кресле и прикладывал к глазу лед из холодильника.

— Даня, что с тобой? — Диана подбежала к нему и заглянула в лицо. Глаз у него заплыл. — По-моему, Берта с тобой не было.

— Вот и плохо, что не было. Вдвоем бы мы отделали этого типа, — сказал Данила.

— Рассказывай! — Диана нахмурилась и села на ковер у ног брата.

— Я ждал ее у служебного входа. Когда она вышла, я подошел, представился. Она даже разговаривать со мной не стала, быстро пошла к стоянке ловить такси. Я попытался ее остановить, чтобы поговорить, но на крыльце все это время стоял один шкаф с огромными кулаками. Он в мгновение оказался рядом, у меня в голове как будто что-то взорвалось, а когда я пришел в себя, ее уже и след простыл, — чуть не плача, сообщил Даниил.

— Это был ее телохранитель, он подумал, что ты хочешь ее увезти против воли, — предположила Диана.

— Она тоже наверняка так подумала, — мрачно заявил Даниил. — Вот и не стала со мной разговаривать. Решила, что я такой же, как все эти сволочи, которые видят в ней проститутку. Я ведь говорил Берту, что она порядочная девушка.

— У нее, должно быть, высокопоставленный друг, которого она боится и не может ему изменить, — размышляла вслух Диана.

— Именно поэтому она ездит на такси и работает в ночном клубе! — разозлился Данила. — Я же говорю вам, у нее просто тяжелая жизнь.

— Ну, не знаю, может, ты ей просто не нравишься.

— Нет, она привыкла, что все хотят от нее лишь одного, и не верит, что я другой, — сказал Даниил.

— Оставь это, умоляю тебя, ты все придумал, — уговаривала его сестра. — Я тоже решила, что ты хотел с ней лишь переспать. Но не встречаться же?!

— Я хочу с ней именно встречаться, она нужна мне, — с отчаянием произнес Данила. — Я о ней мечтал всю жизнь. Знаешь, когда я впервые ее увидел? Когда мне было четыре года. И она всегда жила в моем сердце. Она мне снилась. А потом я увидел ее, когда мне было тринадцать, и уже знал, что только ее буду любить. Но вы с Бертом никогда меня не поймете. — Он уткнулся головой в спинку кресла.

— Где уж нам, — Диана положила руку ему на плечо. — Это не тот случай, Дан, когда можно так любить. Она тебе не пара, а ты — ей. Это кончится плохо, даже если она станет с тобой спать. Ты разоришься на одни подарки для этой «принцессы», а она будет тебе еще и изменять.

— Нет, она не такая, — упрямо твердил парень. — Диана. — Он с надеждой посмотрел на сестру. — Пойдем завтра в клуб. Подойди к ней, объясни, что я не такой, как она подумала. Тебя этот шкаф не тронет, ты девушка. Скажи ей, что я без нее жить не могу. Пожалуйста.

— Нет, — сказала Диана. — Я не собираюсь ломать тебе жизнь.

— Без нее все равно не жизнь, — как-то обреченно вздохнул Даниил. — Если ты откажешься, я пойду сам и буду ходить, пока этот бугай меня не прикончит.

— Хорошо, — вздохнула Диана. — Я поговорю с ней завтра.

Лолита, Даниил и Альберт, одинаково волнуясь, сидели за своим излюбленным столиком в ночном баре и ждали Диану.

— Пойду посмотрю, — не выдержал Берт и встал. — Ее нет слишком долго. Этот телохранитель может не посчитаться с тем, что она девушка. Какого черта ты не пустил меня, Дан?!

— Умоляю тебя, сиди, с Диной никогда ничего не случится. Она умеет за себя постоять, она сильная и умная, — Даниил тоже встал. — Если ты появишься, Власта может подумать, что Дина — твой посредник, и опять уедет, ничему не поверив.

Альберт так и осел, увидев появившуюся в дверях Диану в сопровождении Маленькой принцессы. Мужчины в зале провожали их взглядами.

— Прошу знакомиться, — сказала Дина, подводя девушку к столику. — Это Власта, это Даниил. Берт, Лолита.

— Я вас всех помню, — Власта улыбнулась, глядя на молодых людей широко, по-эстонски, расставленными глазами. На ней был модный шерстяной костюм пастельно-коричневого цвета, хорошо оттеняющий льняные волосы и карие глаза, в руке она держала бежевую сумочку. — У тебя. Лолита, был красный купальник, очень красивый. И папа тоже был красивый.

— Я пойду, — дрожащим голосом сказала Лолита и встала.

— Что-то не так? — осведомилась Власта.

— Она всегда такая странная, — пояснил ей Данила, предлагая стул. — Не обращайте внимания. А я вас тоже помню.

— Мы будем на «вы»? — засмеялась Власта. Смех у нее был мелодичный. — Я тебя тоже помню, и у тебя, и у сестры были синие трусики, а я подглядывала из окна за тем, что вы делали в кустах.

— Вы… то есть ты, что будешь пить? — спросил Даниил, то краснея, то бледнея.

— Что закажешь, — сказала Власта. — Я человек неприхотливый. Но лучше шампанское.

— Потанцуем? — заикаясь, спросил Даниил у Власты.

— Я сегодня уже устала. Для вас это развлечение, а для меня работа. — Она отказалась.

— А мы пойдем танцевать, — Диана и Берт встали.

— Не нравится мне все это, — сказал Диане Берт.

— А уж как мне не нравится! — согласилась с ним Диана.

— Ребята, поехали сейчас к нам домой, а потом вы с Диной незаметно уйдете и оставите нас вдвоем, — к ним подошел Данила.

— Почему же незаметно? — иронично поинтересовался Берт. — Лучше езжайте вдвоем, а мы останемся здесь, Диану я подвезу часа через два.

— Она так не согласится, она порядочная девушка, — растолковывал Даниил. — А если поедем все вместе, согласится. А потом, Берт, пусть Диана посидит немного у тебя. Сделан это ради меня. Или покатайтесь по городу.

— Ну зачем же тратить бензин, — сказал Берт. — Только у меня проблемы с господином Горшковым. Боюсь, ему наш с Дианой визит придется не по вкусу, я и один-то редко там бываю, а уж с девушкой!

— Какая Дина девушка, не сходи с ума, твой предок — человек нормальный, я с ним поговорю и все улажу. Понять не могу, чего вы с ним никак не поделите! — В голосе и в глазах Даниила было отчаяние. — Берт, ты согласен?

— Если ты очень настаиваешь, то я согласен, — с расстановкой произнес Берт. — Но мне все это очень не нравится.

Даниил вернулся к Власте, и они первыми вышли на улицу.

— В тихом омуте черти водятся, — сказал Берт. — Кто бы мог ожидать?! Такой послушный образчик вежливости, и вдруг — девочка из стриптиза. Хотя, может, и к лучшему, если они… вступят в близость. — Он покраснел, посмотрев на Диану. — Он убедится, что на ней клейма негде ставить.

— Пусть, — согласилась Диана. — Его идеал развеется как дым. Но откуда ты знаешь о ней такое? — Она подозрительно посмотрела на Берта.

— Предполагаю. — Он отвел глаза.

— Ой, смотрите, господин Романовский, — с укоризной сказала Диана.

— Лучше ударь, но так меня не называй, — Берт был мрачен.

Двое «жигулей» подъехали к подъезду одновременно. Красная «девятка» — подарок Лили и Владимира близнецам к совершеннолетию, и подержанный старенький белый «москвич» Берта.

— Зайдем все к тебе. Если Виктор Семенович не спит, я с ним поговорю, а если спит, то и проблем не будет, — шепнул на ухо Берту Даниил.

Четверо молодых людей вошли в квартиру Горшковых.

— Когда, милый сын, кончатся ночные приходы? — Из комнаты появился архитектор. — О! — только и воскликнул он, увидев компанию.

— Познакомьтесь, Виктор Семенович, это Власта, — представил девушку Даниил. — Извините, если мы вас разбудили. Мы не знали, что у вас такой чуткий сон. Мы не хотели, честное слово.

— Ладно, Даниил, не стоит. — Архитектор протянул девушке руку. — Виктор Семенович Горшков. Очень приятно, я вас где-то видел.

— Она танцевала на нашем дне рождения, — сказал Даниил. — Профессиональная балерина. А ее тетя работала у нас в Доме творчества.

— Понятно, — вздохнул архитектор. — У меня был тяжелый день, молодые люди, заседание в области, я устал. Прошу меня извинить, но я вас покину.

— А что за заседание? — вежливо поинтересовался Даниил. — Извините, Виктор Семенович, можно мне с вами перемолвиться словечком наедине?

— Конечно. — Архитектор устало и обреченно пригласил его в комнату.

— В чем дело, Даниил?

— Понимаете, Виктор Семенович, эта девушка мне нравится, я бы хотел остаться с ней в своей квартире. Вы не возражаете, если Диана побудет у вас? Вернее, у Альберта.

— Ах, вот в чем дело. А я уж было подумал. — Архитектор засмеялся.

— Что? — улыбнулся Данила.

— Что у твоей сестры роман с моим сыном.

— Нет, это у меня роман с Властой, — сиял Даниил.

— Пусть остаются, я не буду возражать. Но ты подумай, Даниил, она ведь из пикант-шоу, я теперь вспомнил, где ее видел, — сказал архитектор.

— Еще скажите, что она не из нашего круга, как говорят мои родители, — усмехнулся Даниил. — Уверяю вас, она волшебное существо.

— Ах, вот как, — протянул Виктор. — Если понадобятся деньги на волшебное существо, обращайся ко мне, не стесняйся.

— А что у вас было за заседание? — вежливо осведомился Даниил. — Неужели вы, главный архитектор, должны ездить по области?

— Потому и должен, что главный, — махнул рукой архитектор. — А заседание — так, чепуха. Скучнейшее и утомительнейшее занятие.

— Все в порядке, — сообщил Даниил Берту, выйдя в коридор. — Ты сам виноват, что у вас такие отношения. Ты хоть раз поинтересовался его делами, жизнью? Спросил бы его о заседаниях, симпозиумах, он бы и разговаривал с тобой.

— Плевал я на его жизнь и его заседания, — Берт мрачнел все больше. — Как мне все это не нравится, знал бы ты!

Даниил прошел на кухню, где сидели девушки. Диана сварила кофе, молодые люди посидели за столом. Атмосфера из-за разозленного Берта была напряженной. Диане тоже было не по себе: слишком беспокоило ее столь бурное увлечение брата, да и не спать две ночи подряд да еще в начале учебного года, когда пропускать занятия не стоит, было утомительно.

Наконец Даниил начал делать друзьям знаки.

— Диана, мне нужно с тобой поговорить, — подчеркнуто театрально сказал Берт.

— Пошли. — Диана покраснела и встала. — Извините, Власта, мы скоро вернемся.

— Черт бы побрал всю эту историю, — сказал Берт, пропуская Диану в свою комнату.

— Зато можно официально остаться вдвоем. — Девушка блаженно растянулась на кровати. — Иди сюда и не злись.

— Какое счастье, что у меня есть ты, — Берт погасил свет и лег рядом. — Я не знаю, кем бы я стал, Диана, если бы не ты и не Вера.

— Ты говоришь о своей бабушке? — спросила Диана. — Все-таки забавно, что ты до сих пор с ней живешь. Наши однокурсницы уверены, что у тебя как минимум гарем.

— Ты тоже полюбишь ее, когда ближе познакомишься, — сказал Берт.

Он нашел губами ее губы, и больше уже ни один из них не произнес ни слова.

Когда они поднялись к ним в квартиру и расположились в гостиной, Даниил какое-то время сидел в нерешительности, не зная, с чего начать разговор, и тем более, как перейти к действиям. Пауза росла, он все сильнее ощущал свою неловкость и проклинал себя за неумение обращаться с девушками.

— Я так поняла, что твоя сестра и этот парень ушли до утра, — первой нарушила молчание Власта.

— Нет, конечно, нет, — принялся разуверять ее Даниил, но тут же подумал, что говорит глупость, возможно, она сама старается ему помочь. — Да, наверное… — Он смутился. — Я не знаю.

— Но она любит его? — спросила девушка.

— Нет, что ты, они просто друзья, — сказал Даниил и понял, что выдает себя с головой.

— Тогда зачем же они ушли до утра? — иронично удивилась Власта и встала. — Я догадалась. Провожать меня не нужно, доеду на такси. — Она взяла сумочку и вышла в коридор. — Не ожидала от вас.

— Нет, не уходи, пожалуйста, — Даниил спиной загородил дверь. — Все так глупо получилось. Они действительно друзья, я уговорил их оставить нас вдвоем. Мне это нужно было для того, чтобы… — Он смешался и замолчал.

— Значит, они только друзья? — переспросила с недоверчивой улыбкой Власта.

— Не совсем так, они общаются из-за меня, потому что Берт мой друг, но они с детства друг друга терпеть не могут, особенно Дина Берта, — ответил Даниил. — Она никогда бы не пошла к нему, но я ее очень просил, и она согласилась.

— И позвать меня в вашу компанию тоже уговорил ее ты? — продолжала расспрашивать девушка.

— Да, она сделала это ради меня, — признался Даниил. — Власта, я сделал это лишь потому, что люблю тебя, — Даниил так нервничал, что боялся разрыдаться, если она сделает еще хоть шаг к двери.

— В самом деле? — усмехнулась она, но вернулась в гостиную и села в кресло.

Даниил понял, что у него есть шанс расположить ее к себе, и впервые поймал себя на мысли, что завидует Берту, который так умело общается с девушками.

— Ты мне не веришь, я вполне понимаю тебя, другой на моем месте повел бы себя иначе, не так глупо. — Он от смятения стал подряд лепить все, что думает, зная, что лишь ухудшает мнение девушки о себе. — Но я… у меня еще никого не было. Я знаю, что это смешно, мне уже восемнадцать, но я не хотел встречаться без любви, а любить никого не мог, в моей душе всегда жил твой образ. — Он опустился в другое кресло и выжидательно посмотрел на нее, словно в суде ждал оправдания или смертного приговора.

— В самом деле? — В ее голосе было уже меньше иронии, она несколько минут сидела молча, словно о чем-то раздумывая.

— Ты не веришь мне? — тихо спросил Даниил.

— Верю. — Она встала и, подойдя к нему, села на колени и обняла его за шею.

Он видел, как она наклонилась к нему, и ее лицо оказалось настолько близко, что он мог различить нежный пушок у нее на щеках, и все не мог прийти в себя. Настолько не совпадало теперь ее поведение с тем образом, который он себе нарисовал. Она целовала его очень умело, и ему было стыдно, что он сам целоваться не умеет, и досадно, что Берт и Дина были правы на ее счет. У него как-то сразу не осталось к ней ни любви, ни той восторженной нежности, которую она в нем вызывала, и своим профессионализмом она будила в нем только первобытную страсть, желание взять ее, не вкладывая в это ни душу, ни сердце. Он сразу почувствовал себя уверенным, потому что ему стало безразлично, что она о нем подумает. Она была его мечтой, а оказалась девочкой на одну ночь. Он, конечно, не стал делать так, как мечтал, когда думал о ней. Он не сказал ей ни единого ласкового слова. Даже не поднял на руки. Просто поставил на пол, сняв с колен, и почти сорвал с нее одежду, а потом, суетливо раздеваясь на ходу, подвел к кровати. Она не сопротивлялась и не проронила ни звука. Он досадовал на себя за свою неопытность — у него не сразу получилось то, что в рассказах друзей и в литературе представлялось таким простым, а когда, наконец, он почувствовал, что сделал так, как надо, он достаточно быстро завершил процедуру, о которой столько грезил и которая оказалась совсем другой. Он сразу поднялся и стал одеваться с видом полководца, выигравшего битву, а одевшись, сел в кресло и, вынув сигарету, закурил. «И это называется стать мужчиной, — разочарованно подумал он. — Впрочем, от шлюхи из стриптиза можно было, наверное, ожидать большего».

Она все время их непродолжительной близости лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых был чуть ли не ужас, и даже не шевельнулась. Ее губа была закушена, и он мог бы поклясться, что ни капли страсти в ее лице не увидел, хотя он мог и ошибаться…

— Поехали, я все же отвезу тебя. — Он наконец соизволил взглянуть на нее и был поражен.

Она не только еще не оделась, она вообще не встала и сейчас лежала, отвернувшись к стене и свернувшись калачиком. Ее голые плечи вздрагивали.

— Ты что? — Он повернул ее к себе.

Она поднялась, не глядя на него, и стала одеваться, смахивая слезы. Он выронил сигарету и даже не сразу заметил, что она прожигает дыру в ковре гостиной, а лишь почувствовав запах горелого, на ощупь нашел ее, обжигая пальцы, и положил в пепельницу. Его взгляд был прикован к светло-розовой обивке дивана, на которой появились два бурых пятна. Он почувствовал, что пот выступил у него на лбу, и он, пятясь, отошел обратно к креслу и бессильно опустился в него. Она оделась, и ее лицо приняло прежнее отрешенно-замкнутое выражение.

— Я сама доберусь, — глухо сказала она.

— Милая, любимая, прости. — Он обнял ее, но она на его объятия не отвечала. — Я действительно люблю тебя. Прости меня, что я усомнился в тебе, ты чистое, невинное существо, а я…

Она только усмехнулась:

— Я пойду?

— Нет, подожди, что мне сделать, чтобы ты меня простила? — Он заглядывал в ее глаза.

— За что? — удивилась она и попыталась обойти его, как неодушевленный предмет, зачем-то оказавшийся на пути к выходу.

— Власта, не уходи! — взмолился он, опять загораживая ей дорогу.

Она смотрела на него с терпеливой выжидательностью.

— Я прошу тебя, выходи за меня замуж. — Он опустился перед ней на колени и опять почувствовал, что вот-вот заплачет.

— Нет, — опять с каким-то страхом отказалась она.

— Все будет по-другому, вот увидишь, — умолял он ее. — Не отказывайся.

— Я подумаю. — Он видел, что надоел ей и что она так сказала лишь для того, чтобы он отстал. — И не спускайся со мной. Я доеду одна на такси.

Он понял, что она не хочет, чтобы он узнал, где она живет, и открыл ей дверь. По ступенькам застучали каблучки ее изящных туфелек.

Диана, проснувшись, никак не могла понять, где находится, и лишь увидев рядом Берта, засмеялась. Ее смех разбудил и его.

— Ты — мое счастье, — сказал он ей. — Счастье на всю жизнь.

— А как на меня посмотрит твоя мама, когда я отсюда выйду? — поинтересовалась Диана.

— Как на свою будущую невестку, — улыбнулся Берт. — Гораздо сильнее удивится господин Горшков. Дан вчера его ввел в заблуждение, пообещав, что ты пробудешь здесь недолго.

Берт проводил ее до дверей своей квартиры.

— Жду тебя внизу через час. Может быть, посетим хотя бы последнюю лекцию, — сказал он. — И поздравь от меня нашего героя, если он еще жив от счастья.

Диана вошла в квартиру, там было тихо. Она решила, что Даниил ушел в университет. Она приняла душ, позавтракала на кухне и, взглянув на часы, побежала к выходу.

— Диана, мне нужно с тобой поговорить. — Из гостиной вышел брат.

Диана ужаснулась, посмотрев на него.

— Она никогда меня не простит, — наконец разрыдался Даниил, все рассказав сестре и уткнувшись лицом в ее колени.

Под окнами сигналила машина. Потом раздался звонок в дверь.

— Опаздываешь, любимая, ты всегда была собранной девушкой. Неужели моя любовь так плохо на тебя влияет? — Диана открыла дверь сияющему Берту и лишь указала бровями в сторону гостиной.

— Это все ты виноват, — запальчиво крикнул Даниил, увидев Берта. — Такие, как ты, привыкшие к шлюхам, вы обо всех пренебрежительно судите. А я был у нее первый.

— Вот как? Неужели? — съязвил Берт. — Так много ложной информации в такой короткой фразе. Эта девочка умеет морочить мозги.

Данила вскочил, но Диана, как обычно, быстро оказалась между ними.

— А мне на чьей стороне драться? — спросила она Берта.

— Не собираюсь я с ним драться, — махнул рукой Берт. — Послушай, беби, успокойся. Тебе просто повезло, что она ушла. И не был ты у нее первым, эти опытные девочки умеют все подстроить. Она лишь хотела тебя женить, ты ведь выгодный жених, мальчик мой.

— Она мне отказала, — крикнул ему Даниил.

— Вот как? Неужели? — пробормотал Берт. — Чего-то я в этой жизни не понимаю. Ну отказала, и замечательно, поверь мне, друг, она дерьмо.

— Берт, — Диана опять бросилась их разнимать. — Даня, прекрати.

— Я… я без нее не смогу, — сообщил Даниил. — Я отравлюсь, я жить без нее не буду. — Он ничком лег на диван.

— Купить для тебя крысиного яду? — ласково спросил Берт. — Готов помочь, чем смогу.

— Какой ты жестокий, Романовский! — воскликнула Диана.

— Я лишь желаю ему добра, — пожал плечами Берт.

— Я поговорю с ней сегодня же, я ей все объясню, я встречу ее после номера и буду говорить до тех пор, пока она не поверит. Как ты думаешь, она меня простит? — Его глаза с надеждой устремились на сестру.

— Конечно, — Диана гладила его растрепанные кудри.

— Смотреть противно, — сказал Берт. — Лучше займитесь чисткой покрывала, чтобы быстрее забыть эту историю. По-моему, так легче отравиться, чем жениться на такой. — Он повернулся и ушел.

— Даня, может, он прав? — нерешительно спросила Диана. — И не стоит с ней связываться?

— Она любила меня тоже, если согласилась, она ведь всем отказывала. — В его голубых глазах опять появились слезы.

Даниил вернулся в зал.

— Ну что? — чуть ли не одновременно спросили сестра и двое сидящих за столиком друзей, Берт и Лолита.

Даниил даже не ответил.

— В конце концов, на ней свет клином не сошелся. — Берт положил руку ему на плечо.

— Данила, мне нужно поговорить с тобой, — со стула решительно поднялась Лолита.

— Ладно, — Даниил последовал за ней к выходу. — Говори, здесь тихо, музыка не мешает. — Он остановился в стеклянном тамбуре.

— Поехали к тебе, — Лолита указала на толпящуюся у входа шумную молодежь, которую удерживала охрана, не допускающая в клуб наркоманов, личностей с сомнительной репутацией и просто не подходящих по рангу.

— Это еще зачем, что ты задумала? — Даниил пристально посмотрел на девушку, но она уже пробиралась между улюлюкающими металлистами к стоянке автомобилей, где стояли его «жигули».

«Впрочем, это ее дело», — равнодушно подумал он.

— …Говори, — Даниил провел Лолиту в гостиную. — Только я не понял, почему мы не могли разговаривать в машине.

— Я люблю тебя, — Лолита подошла к нему и положила руки ему на плечи. Она так смущалась, и ему было жаль ее от души.

— Я не отвечаю тебе взаимностью, Ло. — Он закрыл ладонями ее руки.

— Любовь придет потом. — Она неправильно истолковала его дружеский жест и потянулась к его губам.

— Я не могу, Лолита, я люблю другую. — Он оторвал от своих плеч ее руки и сел на диван.

— Но она не любит тебя, — Лолита села рядом. — Алик правильно сказал, свет клином на ней не сошелся. Чтобы забыть ее, тебе просто нужно начать встречаться с другой.

— С тобой, например, — Даниил даже улыбнулся — наверное, впервые за последние несколько дней, прошедшие с тех пор, как Власта вышла из этой комнаты.

— Да. — Обычно бледное личико Лолиты раскраснелось от волнения, и она даже стала казаться хорошенькой. — А любовь придет постепенно, так всегда бывает, ты меня полюбишь после того, как… — Ее щеки вспыхнули огнями, и во взгляде, всегда тусклом и неподвижном, появился огонек.

— Ты в этом уверена? — Даниил все еще улыбался. Ему казалась нелепой даже сама такая мысль. Он всегда видел в ней лишь одноклассницу, потом однокурсницу, стараясь не обращать внимания на ее стихи, посвященные ему.

— Это точно, можешь мне поверить, я знаю это наверняка. — Она вынула заколки и шпильки из своей грандиозной прически и с распущенными волосами стала менее нелепой, чем была. Теперь она напоминала обычную девочку лет четырнадцати, особенно когда сняла свое подчеркнуто взрослое, длинное, совершенно не идущее ей платье и осталась обнаженной. Теперь она даже была красивой.

— Я не хочу, чтобы тебе было плохо потом, — Даниил отвернулся, стараясь не смотреть на нее. — Я брошу тебя, я вряд ли смогу тебя любить.

— Все будет хорошо, вот увидишь, любимый мой. — Она обняла его и повернула к себе его голову. — Я знаю, что говорю, я в этом понимаю.

Он удивленно посмотрел на нее. Что, в общем-то, он знал о ее жизни? Может быть, такие же стихи о любви она писала и другим, а другие были не столь равнодушными, как он, и он лишь очередной? Она целовалась слишком сумбурно, а ее пальцы умело развязывали узел галстука, а потом расстегивали застежку пиджака. Рубашку он снял сам. Она аккуратно и деловито повесила все в шкаф, потрясая его все больше. Потом она ушла и принесла из его спальни халат. — Потом тебе понадобится, — улыбаясь, сказала она.

Он лишь смотрел на нее во все глаза. Сколько же раз она бывала в таких ситуациях, если так ведет себя! Он думал о том, как же все теории Берта рассыпаются в прах. Ее тело вздрагивало, когда он прикасался к нему, она была очень страстной женщиной.

— Любимый мой, единственный, — шептала она, когда они лежали на диване в гостиной.

Лучше бы она молчала, ведь он в этот момент представлял себе другую девушку, и весь нерастраченный пыл нежности, предназначенный для другой, мог бы излить на эту. Но она постоянно возвращала его в реальность.

— Молчи, — шепнул он. Так стало гораздо лучше.

Когда все кончилось и она прижалась к нему, приникла всем телом, он ужаснулся тому, что сделал. К ней самой он по-прежнему ничего не испытывал и понял, что оказался глупцом. Ему даже не хотелось обнимать ее, просто хотелось одного: чтобы она ушла.

— Скоро Диана вернется, — сказал он. — Да и тебе, наверное, пора домой.

— Поцелуй меня, и я уйду, — сказала она. — Встретимся в институте, а завтра мама уезжает на неделю, и ты можешь даже жить у меня. Нам будет вместе так хорошо.

— Ладно, посмотрим. Но у нас, кажется, намечается курсовая, и в редакции мне заказали несколько рассказов, — бормотал он. Но все-таки нашел в себе силы ее поцеловать, и она оделась, бесшумно двигаясь в темноте.

— Я люблю тебя, до завтра. — Он слышал, как хлопнула дверь. Не зажигая света, он надел халат и лег на диван, чувствуя себя опустошенным и несчастным.

— Беби, ты не отравился? — Щелкнул выключатель в гостиной, разбудив его, и появились Диана и Берт. — Нет, еще моргает, — констатировал Берт, присев в кресло.

— Я пошел спать, — Даниил встал с дивана. — Твоя теория, Берт, не оправдала себя. Если любишь, то любимый человек для тебя — единственный. Я проверил это на практике. Только что.

— Кто спорит, — согласился Берт. — Но любить нужно… — Он не договорил, оборвав фразу, и присвистнул от удивления, глядя на покрывало дивана.

— Однако, беби, ты разошелся не на шутку. Скоро в нашем городе благодаря тебе не останется ни одной девственницы. А скажи, ты сделал предложение и на этот раз?

— Я не знал, я, честное слово, ничего не понял, она так вела себя, — Даниил хлопнул себя рукой по лбу.

— Даня, у меня нет комментариев, — развела руками Диана.

— Так беги, чего же ты медлишь, — насмешливо сказал Берт. — Я не спрашиваю, кто это был, и так догадываюсь. Иди, разбуди ее, предложи руку и сердце, ты ведь был первым и на этот раз.

— Она не нужна мне, — твердо сказал Даниил. — Теперь я точно знаю, что мне никто не нужен, кроме Власты, и я ее добьюсь, чего бы мне это ни стоило. — Он перевел взгляд на диван. — Конечно, мерзко получилось, но я ей сразу сказал, что не люблю ее, она сама настояла.

— Когда ты повзрослеешь, беби? — спросил Берт.

— Я все понимаю, но это опять кончится тем, что его изобьют, — сказала Диана Берту, кивнув в сторону служебного входа в ночной бар, около которого дежурил высоченный плотный охранник, не сводящий настороженного взгляда с прислонившегося к киоску Даниила. В руках у Даниила был букет роз, одет он был, как и обычно, в костюм-тройку. — Вот, смотри, это продолжается уже неделю, — развела руками Диана.

Из служебного входа вышла Власта и легкой походкой направилась к стоянке такси. Данила оторвался от киоска и подошел к ней, но она шла, даже не повернувшись в его сторону. От порога оторвался охранник.

— Все, я больше не могу, — Диана вырвала руку из руки Берта и подбежала к Власте. — Останови своего защитника, — крикнула она.

Власта сделала знак рукой. Охранник выпустил борта пиджака Даниила.

— Я хочу с тобой поговорить, Власта, не отказывайся, — взмолилась Диана.

Власта подозвала такси и пригласила жестом Диану.

— Поехали, поговорим у меня, — сказала она. — К нам я больше не поеду, а в клубе сейчас дискотека. — Голос у нее звучал дружелюбно.

Диана помахала рукой брату и Берту и села в машину. Берт направился к ним.

— Скажи своим друзьям, что позвонишь от меня, пусть не волнуются, — засмеялась Власта. — В моем доме нет назойливых мужчин. Так что тебе ничего не грозит.

…Даниил с Альбертом сидели в гостиной у Дегтяревых около телефона. Раздался звонок. Даниил схватил трубку.

— Привет. — Голос у Дианы был усталый. — Все в порядке, Даня, она тебя просто не поняла и обиделась.

— Дай мне ее! — нетерпеливо воскликнул Даниил.

— Привет! — услышал он голос любимой. По телефону он звучал, как нежная музыка.

— Ты простила меня? — спросил он.

— Да, теперь простила. — Он чувствовал по интонации, что она улыбается.

— Ты согласна стать моей женой? — Он побледнел, услышав, как за спиной недовольно выругался Берт.

— Кто же женится так сразу? — спросила она.

— Я, — сказал он. — Власта, ты согласна?

— Да, — ответила она.

— Дай мне Диану, — Берт вырвал у него трубку и заговорил мягче, обращаясь к Диане: — Ты понимаешь, что делаешь, дорогая?

— Ты о чем? — спросила Диана. — Она отличная девушка. Даня был прав. Ты, Берт, заблуждаешься на ее счет. Придется тебе пересмотреть свои взгляды и постараться ее полюбить. Стриптиз для нее случайная работа, просто другой не было. Но об этом не по телефону.

— Я встречу тебя, — забеспокоился Берт. — У тебя очень странный голос.

— Не волнуйся, Власта заказала такси, — возразила Диана. — Мы скоро приедем вместе, нужно отметить помолвку моего брата. Хорошо, что все так закончилось, а то я безумно устала от бессонных ночей. — Она повесила трубку.

— Черт знает что происходит, — сказал Берт. — Поздравляю с великолепным приобретением, беби. Я и не ожидал, что твоя сестра ничуть не умнее тебя.

— Сколько вы можете цепляться друг к другу? — Даниил радостно смотрел в потолок. — Да и какое тебе, собственно, до нас дело?

— Знаешь, Дан, мы с Дианой поженимся, — Берт присел рядом с ним.

— Господи! Кто бы мог подумать? — невыразительно удивился Даниил, все еще поглощенный своими мыслями, но вдруг радостно сел. — Значит, будем дружить семьями. Вот бы еще Лолиту выдать за кого-нибудь…

Власта и Диана появились минут через двадцать. Счастливый Даниил обнял свою невесту одной рукой, а сестру другой.

— Мы купили по дороге шампанское! — объявила улыбающаяся, чуть смущенная Власта, казавшаяся не менее счастливой, чем ее жених. Берт, скрестив руки, со скептической усмешкой смотрел на нее.

— Берт, — подошла к нему Диана, — Власта теперь член нашей компании. Она невеста моего брата и моя подруга.

— То есть или я принимаю ее, или ухожу, — заключил Берт. — О’кей, я остаюсь. Придется же кому-то вытаскивать его из петли, в которую он полезет от счастливой семейной жизни. Так что мне нельзя уходить. — Он изобразил на лице приветливую улыбку. — Добро пожаловать, Власта!

— Тебе придется поменять работу, — сказала Диана немного погодя, когда они сидели и пили шампанское, отмечая помолвку Даниила и Власты. — Наши родители жуткие снобы, они и так будут в шоке. Нам-то с Даней все равно, любая работа есть работа.

— Я сама думала об этом, — согласилась Власта. — Я умею фотографировать. У меня был один знакомый, — она смутилась, — он меня научил, когда я была еще ребенком.

— Можно обратиться к Лолитиному отцу, Роберту, — предложила Диана. — Он возглавляет фотоотдел в журнале «Жизнь». Он мог бы взять тебя корреспондентом. Я не знаю, где он живет, но можно спросить у Ло.

— Я заеду к нему на работу и поговорю, — сказал Даниил. — Поедем вместе, Власта. Я вас заодно познакомлю.

— Я с ним знакома, — Власта залилась краской.

— Мне пора, — поднялся Берт. — И так загостился у родителей. И ехать сейчас через весь город Вас подвезти, мадемуазель? — Он поклонился Власте.

— Она останется с нами, — возразил Даниил.

Звонок в дверь помешал ему уйти.

Диана побежала открывать. В коридор зашла Лолита.

— Я увидела у вас в окнах свет, — сказала она, — и поняла, что вы еще не спите. Могу я зайти? Я к Даниле.

— Мы уже ложимся, — хотела остановить ее Диана.

— Что случилось? — В коридор вышел Даниил.

— Я к тебе, — сказала Лолита.

— Оставь нас, Дина, иди в гостиную, — попросил Даниил.

— Пойдем ко мне, у тебя неудобно, а моя мама уже уехала, — сказала Лолита.

— Уже поздно, я устал, — попытался возражать Даниил. — Иди домой, поговорим завтра в университете. Я хочу спать.

— Я понимаю. — В голосе Лолиты зазвучала истерическая нотка. — Когда ты игнорируешь меня в университете, то не хочешь, чтобы о нас с тобой ходили сплетни, но почему ты не приходишь? Прошла уже неделя. Ты не можешь так поступать со мной.

— Пожалуйста, иди домой и успокойся. Уже ночь, ты перебудишь всех соседей, — уговаривал ее Даниил. — Поговорим завтра.

— Нет, сегодня, сейчас. — Она сорвалась на крик и разрыдалась. — Объясни, почему ты так себя ведешь?

— Ло, дорогая, я не виноват, я тебе сразу все сказал, — Данила обнял ее, как ребенка. — Я не любил тебя и не люблю и встречаться с тобой не буду.

— Это неправда, этого не может быть. — Она вцепилась в его плечи.

— Это правда, я был просто дурак, что поверил твоим выдумкам, — Данила старался оторвать от себя ее пальцы. — Прости меня, Ло, и уходи.

— Нет, это неправда, — настойчиво кричала она.

— Нужно дать ей успокоительного. — Из гостиной вышел Берт. — Ты что, не видишь, сердцеед, что она ничего не соображает? Диана, у вас в доме есть что-нибудь успокоительное? У Лолиты любовная истерика.

Диана появилась с каким-то пузырьком. Лолита выхватила у нее из рук пузырек, и, прежде чем ей успели помешать, высыпала содержимое в рот и, давясь, стала глотать.

— Пятьдесят таблеток, — прочитал Берт надпись на пузырьке, подняв его с полу. — Конечно, их было там меньше, но все равно опасно.

— Я вызову «скорую». — Диана направилась к телефону.

— Тогда ее поставят на учет к психиатру, — сказала Власта. — И вообще, попытка самоубийства. Будут неприятности у всех.

— Нужно промыть желудок, — Берт впервые растерялся. — Но как? Все-таки нужно звонить. — Он провел Лолиту в гостиную и хотел усадить в кресло.

— Не нужно никуда звонить, — орала она. — Я хочу умереть.

— Зря ты не хочешь жениться на ней, — сказал Даниле Берт. — Вот была бы семья, травились бы вместе. — Он посмотрел на часы. — Дина, вызывай «скорую», а ты, Дан, иди за ее матерью.

— Она уехала, и наших нет, все в отъезде. — Даниил, да и все остальные почувствовали себя впервые за последние три года детьми и впервые хотели, чтобы старшие оказались рядом. — Я позову дядю Витю.

Даже Берт не возражал.

— Вот, она выпила эти таблетки, — Берт протянул Виктору Горшкову пузырек. — Мы вызвали «скорую».

— Отмените вызов, никаких «скорых», — быстро сказал Виктор. — Она пойдет со мной, я знаю, что делать. Все будет в порядке.

Он подошел к телефону и набрал номер.

— Срочно приезжай, — сказал он кому-то и повесил трубку.

Берт помог отвести упирающуюся, рыдающую Лолиту к выходу.

— Надеюсь, это не из-за вас, господин Романовский, — не сдержался Виктор. — Девушки часто лишают себя жизни из-за красивых бездушных подонков.

— Моя девушка любит жизнь, господин Горшков, — ответил Берт.

— Это я виноват, — Даниил стоял в коридоре с обескураженным видом. — Дядя Витя, с ней все будет в порядке? Она не умрет?

— Не волнуйся, малыш, послезавтра она уже придет на лекции, — сказал Виктор. — Но чтобы ты… — Он перевел взгляд на Власту. — Вероятно, это вы виновница трагедии, мадемуазель? Эх, еще не одно сердце разобьется из-за вас. — Они втроем, он, Берт и Лолита, вышли.

— Замечательный человек, — восхищенно сказал Даниил, обращаясь к Власте. — Это отец Берта, вернее, еще неизвестно, отец он ему на самом деле или нет. Я ему могу доверить даже то, о чем не могу сказать своему отцу, хотя мой предок тоже ничего. — Даниил развеселился после пережитого испытания. — Я тебя и с ним, и с моим предком познакомлю поближе.

— Я знаю и его, и твоего отца, — сказала Власта.

— Откуда? — спросил Даниил.

— Я часто бывала в ресторане с тетей, — Власта залилась краской, вспоминая, что только сегодня виделась с отцом Даниила и Дианы, Владимиром Дегтяревым, когда заходила к тете Тане, и он, как всегда, шутил с ней, подарил ей коробку конфет, а когда тетя вышла на кухню, обнял ее и хотел поцеловать, но отшатнулся, услышав шаги. Но теперь это не имело значения, как и вся прошлая грязь, липшая к ее жизни. Она наконец обрела свое счастье и свою любовь и надеялась, что навсегда.

Праздник нечистой силы, «Хэлловин», традиционный для Запада, отмечался молодежью в ночном клубе «Элита» второй раз и при строгом соблюдении всех правил и условностей. Только теперь, во избежание беспорядков, связанных с тем, что в прошлом году под карнавальными масками в клуб проникла посторонняя публика, устроившая небольшой пьяный разгул, было решено сделать вечер закрытым. Члены клуба, тридцать обладателей флаера — постоянного пропуска, получили по пригласительному билету, по которому могли провести на свое усмотрение одного человека. Но поскольку почти все придерживались понятия «свой» и дружили в основном между собой, то билеты были тут же разорваны. Оставила билет только Власта, не так давно вошедшая в тесный круг элитарной молодежи в качестве жены Даниила Дегтярева, принадлежащего к одной из самых известных семей бомонда. Как ни старался Даниил узнать секрет, она так и не сказала, кому предназначен билет, и лишь неопределенно усмехалась. Она больше не работала стриптизершей, и друзья из уважения к Даниилу делали вид, что забыли о ее прошлом, а если кто и говорил о ней «Маленькая принцесса», то не в его присутствии.

Праздник приближался к кульминационному моменту — до полуночи оставалось около сорока минут, а, как известно, полночь — час нечисти Вампир в черном плаще с красной подкладкой, на лице которого была ужасающая картонная маска с огромными клыками, потягивал через трубочку коктейль, вставив ее в прорезь маски, между двух клыков. Темноволосый черт с двумя картонными рожками на голове, с черным, разукрашенным гримом лицом и синими ясными глазами потешался над ним.

— Скажи мне, беби, а что ты будешь делать, если тебе захочется выпить коньяку? Тоже будешь тянуть через трубочку? — спрашивал он.

— А если тебе захочется зайти в ресторан? Мы ведь договорились не обретать человеческих лиц до рассвета, пока не прокричит петух. Надо было взять пример с меня и загримироваться.

— Привет! — К столику подошла невысокая девушка в белом воздушном платье и кружевной маске, закрывающей глаза.

— Ло, сегодня праздник нечисти, откуда белое платье? — удивился черт. — Я что-то не припомню такого персонажа.

— Да, но я-то никогда не имела отношения к силам зла, — ответила девушка. — И я не Ло, а фея добра, ненавидящая то, что нравится вам. — Она села за столик и повернулась к вампиру. — Я борюсь с мерзостью.

— Пойду позову наших ведьмочек. — Вампир поднялся со стула. — Скоро двенадцать, и моя жена уйдет исполнять ритуальный танец ведьм, к которому потом присоединится вся нечисть. Хочу, чтобы перед этим мы все вместе выпили.

— Да, а я, кстати, хотел бы объявить одну новость, — улыбнулся черт.

— Догадываюсь, какую, — засмеялся вампир. — Но все равно буду рад ее, наконец, услышать. — Он повернулся к девушке. — Выпьешь с нечистью, Ло? Извините, обознался, фея добра.

— Да, — кивнула она.

Вампир неслышно подкрался к двум ведьмам, уединившимся на балконе клуба, несмотря на прохладную октябрьскую погоду.

— Ты не сделаешь этого, Диана, — сказала светловолосая ведьма с длинными всклокоченными волосами. — Ты не можешь это сделать.

— Пойми меня, я должна, ведь он приглашен на учебу в Италию, — возразила ведьма в черном рваном платке, из-под которого выбивались русые кудри.

— Я не допущу этого, — твердо сказала собеседница.

— Из-за чего спор? — Вампир обхватил их за плечи.

От неожиданности ведьмы вздрогнули и переглянулись.

— Что ты хочешь сделать, Диана, и чего ты, Власта, не допустишь? — спросил он.

— Не твое дело, — зло ответила светловолосая ведьма.

— Вы ведь никогда не ссорились. Это на вас так действует праздник нечисти? — улыбнулся вампир. — Диана, что случилось?

— Диана хочет отказаться от брака с Бертом, — ответила за нее Власта. — Она не хочет бросать нас и уезжать в Италию.

— Это несерьезно, Диана, ты шутишь? — допытывался вампир. — Пойдемте за столик, там и объяснишь. Скоро двенадцать.

— Я тебя предупредила, а ты поступай как знаешь, — сказала Власта Диане и пошла в зал.

— У нее плохое настроение, — как-то отрешенно объяснила брату Диана. — Она сказала, что пригласила гостя, но не может узнать его в карнавальном костюме. Тут оказалось целых три человека, похожих на него.

— Ничего не понял, — сказал Даниил. — Но сейчас не до разговоров.

— Я хочу объявить вам, что мы с этой ведьмой через неделю поженимся, а еще через день уезжаем в Москву. Там у меня два месяца будет стажировка в Академии художеств, а потом — Италия. Мы подали заявление в загс. Через два года после того, как я сделал предложение, моя невеста согласилась, наконец, стать моей женой. — Берт торжественно встал. — Приглашаем почтенную публику отметить это событие здесь же, через неделю.

Ведьма в черном платке встала рядом с ним.

Светловолосая ведьма от неожиданности уронила на пол бокал с коктейлем.

— Поздравляю. — Фея добра, привстав на цыпочки, поцеловала черта, вытерла испачканные губы и поцеловала ведьму. — Хоть одно светлое событие среди окружающей нас грязи.

— Я вас тоже поздравляю. — Светловолосая ведьма встала, посмотрев на часы. — У меня до выступления еще полчаса, но я хочу немного поправить костюм. Пойду в свою бывшую гримерную. — Она ушла.

— Так это была шутка? — облегченно рассмеялся вампир. — Представляешь, Берт, мне Власта сказала, что Диана решила тебе отказать.

— Ничего себе шуточки! — пожал плечами Берт.

Официантка в костюме скелета, поверх которого был надет белый фартучек, подошла к черту с подносом, на котором лежал конверт.

— Простите, что нарушаю правила сегодняшнего праздника, но чертей в зале много, а я хотела бы убедиться, что вы — тот, кто мне нужен, — сказала она. — Берт Романовский — это вы?

— Я, — сказал черт.

— Значит, это вам. — Она протянула конверт.

Черт с улыбкой вскрыл его.

— Берт, не сейчас, пожалуйста. — Ведьма схватила его за руку.

— Подождать до двенадцати? — Черт обнял ее. — Так это от тебя? Я только загляну, дорогая, мне не терпится.

Он увидел в конверте нечто такое, от чего вдруг вскочил и провел рукой по лицу, забыв, что стирает грим.

— Выйдем. — Он достаточно грубо схватил ведьму за руку. — Тебе придется это объяснить. Или это тоже шутка?

— Мне не до шуток. — Лицо ведьмы было бледным, словно на него наложили слои пудры.

— Боюсь, что произошла какая-то неприятность, — сказал вампир, когда они ушли.

— Разве может в такой день произойти что-то хорошее? — грустно заметила фея. — Вас ведь так много, сил зла, а я одна. Да и вообще, Данила, разве в жизни часто происходит что-то хорошее? Ведь даже ты…

— Прости, Лолита, но мне сейчас не до объяснений, я хочу выяснить, что происходит. — Вампир вскочил. — Не надо было отпускать их. И вообще, сколько можно напоминать мне о событиях двухлетней давности? Да, я поступил тогда как подонок, как мерзавец. Но я виноват только лишь в том, что, любя другую, уступил тебе. И виноват больше перед ней, чем перед тобой.

Он направился из зала и, стараясь обойти в дверях огромного сине-зеленого раздувшегося утопленника, нечаянно толкнул его.

— Извините, я очень торопился, — сказал Даниил.

— Ничего. — Голос у утопленника оказался неожиданно высоким и тонким, что было неестественно при его росте и ширине. — Ах, я кое-что забыл. — Он вдруг передумал и повернул назад.

Сначала вампир заглянул в бильярдную, там целовались два мертвеца. Он пошел в казино, но там было заперто. Голоса тех, кого разыскивал, он услышал, когда проходил мимо кегельбана. Дверь была полуоткрыта. То, что он услышал, заставило его задуматься об этичности вмешательства. Разговор носил сугубо личный характер.

— Ты была для меня самым святым в этой жизни, — говорил Берт. — Я верил тебе. Зачем нужно было играть моими чувствами?

— Берт, это правда. Я любила тебя и люблю, — возражала Диана.

— Вот как! Ты любила сразу двоих? Или я был прикрытием? Скажи мне правду хотя бы сейчас, перестань притворяться, — закричал Берт.

Данила, собравшийся было уйти и сделавший шаг от дверей, вернулся назад и снял маску, чтобы вытереть со лба пот.

— Я люблю тебя. — Голос сестры был еле слышен.

— Такие, как ты… — голос Берта сорвался. — Дрянь! — Он размахнулся, но ворвавшийся Даниил схватил его сзади за руку.

— Берт, объяснись сначала со мной. — Он повернул друга к себе.

— А, вот и ты! — Берт схватил его за ворот костюма. — Ты был с ней заодно. Ты все знал с самого начала и покрывал ее. Вам с детства нравилось издеваться надо мной. Если хочешь объяснений, то и с тобой, и с ней я теперь буду объясняться только так. — Его кулак отшвырнул Даниила к стене. С полок посыпались разноцветные кегли.

— Берт, он ничего не знал, это правда, — на помощь брату бросилась Диана.

— Я за последние два года ничего от тебя и не слышал, кроме правды, — крикнул ей Берт, круто развернулся и пошел к двери.

— Берт, не уходи, — Диана побежала за ним. — Данила, задержи его.

— Вы мне скажете, наконец, и чем дело?! — Даниил остановил его, взяв за плечо.

— Я убью эту шлюху и этого козла, — сбросив с плеча руку Даниила, запальчиво крикнул Берт, оттолкнул от двери Диану и быстро вышел.

Даниил успел заметить у него на глазах слезы.

Диана собиралась последовать за Бертом, но брат спиной заслонил дверь.

— Ты изменяла ему? — спросил он. — Ведь этого не может быть!

— Да, изменяла, — сказала Диана. — Пусти, Даня, мне нужно срочно выйти.

— Кто он? — Даниил не отходил от двери, не выпуская ее.

Удары музыкального инструмента, имитирующие бой часов, донеслись даже до кегельбана. Между ударами раздавалась дробь, отчего-то наводящая ужас. Один… два… на двенадцатом ударе на сцене должна была появиться ведьма, начинающая шабаш.

— Даня, милый, пусти, я тебе все потом объясню, — Диана боролась с братом, отпихивая его от двери. — Пусти, а то будет поздно.

— Куда ты собираешься идти? — Даниил удерживал дверь.

— Мне нужно срочно зайти к твоей жене. — Он никогда еще не видел свою сестру в таком состоянии.

— Ребята, откройте. — Кто-то снаружи толкал дверь. — Что у вас происходит?

Даниил отошел, и в комнату заглянули два мертвеца. На их желтых с голубыми тенями лицах были испуг и удивление.

Диана воспользовалась тем, что проход свободен, и выскочила.

— Не ходи за мной, подожди меня в зале, — крикнула она.

Даниил и не думал ее слушать, но один из мертвецов, тот, который был повыше, блокировал выход.

— Нехорошо так поступать с девушками, Дан, — сказал он, оглядывая разгромленную комнату. — Если ты вампир, — он указал рукой на валяющуюся на полу маску, — и тебе хочется крови, то почему бы не мужской.

— Это моя сестра, — сказал Даниил.

— Стас, это, наверное, и вправду его сестра, — нежным женским голосом сказал мертвец пониже. — Она была похожа на Диану.

Даниил наконец узнал пару, учившуюся с ним в колледже в параллельном классе.

Бой часов затих.

— Пойдем скорее, — потянула мертвеца за руку его подруга. — А то пропустим начало шабаша.

Даниил и два мертвеца почти бегом вернулись в зал. Несмотря на то, что часы уже пробили двенадцать и грянула громкая музыка, шабаш еще не начался. Даниил смотрел на дверь, ведущую из гримерной на сцену, но она не открывалась и ведьма на сцене не появлялась.

Он подошел к своему столику, за которым одиноко сидела Лолита.

— Почему не начинают, не знаешь? — спросил он ее.

— Зло никак не восторжествует, — улыбаясь, объяснила она.

Даниил сел рядом с ней и стал оглядываться по сторонам в поисках Берта и Дианы. Их в зале не было. Тем временем нечисть стала недовольно шуметь.

— Где ваша жена? — К уху вампира склонился оборотень, полуволк-получеловек, в котором Даниил по голосу узнал менеджера Джима. — Ей давно пора появиться.

— Она ушла в гримерную, — Даниилу все больше не нравилось происходящее. Ему казалось, что он спит и видит кошмар, в котором действуют все эти оборотни, утопленники, мертвецы и прочая гадость. Хотя он и знал, что нечисть не настоящая и что под каждой маской скрыты лица друзей и знакомых, атмосфера вселяла в него леденящий ужас, а тут еще эта нелепая ссора Берта и Дианы и что-то непонятное, о чем они говорили.

— Я позову ее. — Даниил встал и пошел в гримерную. Чтобы быстрее развеять страх, он пошел не по закоулкам коридора, а прямо через сцену. Он постучал и, не услышав ответа, дернул за ручку. Он вскрикнул и бросился внутрь. На полу гримерной в луже крови лежала его жена. Из ее груди торчала рукоятка ножа, показавшаяся ему очень знакомой.

Даниил опустился рядом с ней и, взяв ее за руку, стал искать пульс. Пульса он не нашел. Сине-зеленый утопленник, обняв его за плечи, заставил подняться и вывел из гримерной. Зал кружился у Даниила перед глазами, и он, чтобы не упасть, на какое-то время прислонился к утопленнику, чувствуя его мягкость. Утопленник усадил его на стул, рядом оказалась Лолита.

— Даня, успокойся, все будет хорошо, — обнимая его, твердила она.

Утопленник, оставив Даниила на попечение феи добра, вышел из зала. Музыка оборвалась. Словно сквозь слой воды до Даниила доносился женский визг и мужские крики о милиции и враче. Джим отдавал четкие распоряжения. Он выставил охранника у дверей гримерной и подошел к телефону. Но милиция появилась еще раньше, чем он набрал номер. Одновременно подъехала «скорая помощь».

— Я ее муж, — объяснил Даниил милиционеру, который не хотел пускать его в гримерную вместе с опергруппой и врачами. Но и после того, как он назвал себя, его не пропустили, и он стоял в дверях, бессильно прислонясь к косяку, и смотрел на суетившихся около жены врачей, надеясь, что они, в отличие от него, пульс найдут.

— Ранение в сердце, — сказал врач, повернувшись к человеку в штатском, приехавшему с милицией. — А в таких случаях смерть наступает мгновенно.

У Даниила от его слов опять потемнело в глазах, а оттого, что он увидел, когда, справившись с собой, пришел в себя, у него внутри все похолодело. Он увидел на полу, недалеко от тела, платок, так похожий на тот, что был на голове у его сестры.

— Следователь районной прокуратуры Платонов, — представился человек в штатском, подойдя к Даниилу. — Вы муж покойной? Предъявите документы.

Даниил долго шарил рукой по груди, стараясь попасть в карман пиджака, пока не сообразил, что на нем карнавальный костюм, а паспорт находится в кармане брюк. Он протянул его следователю и увидел на своей руке кровь.

— Что это? — заинтересованно спросил тот. Его серые внимательные глаза пронзали Даниила насквозь.

— Кровь моей жены, — пробормотал Даниил, не сводя взгляда с платка. — Я испачкался, когда искал пульс.

Следователь перехватил его взгляд.

— Пройдите в зал, Даниил Владимирович, — сказал он. — Позже мы позовем вас для формального опознания трупа. — Он отвернулся и обратился к своему помощнику: — Я составлю протокол и еще раз осмотрю комнату, а ты займись людьми в зале. Запиши их имена, адреса, проверь личные вещи и бегло допроси, может, кто-нибудь из них что-то знает или слышал. И узнай, кто отсутствовал в зале в полночь.

Заметив Даниила, он недовольно произнес:

— Почему вы все еще здесь?

Даниил вернулся к Лолите.

— Мы можем ехать домой? — спросила она у него.

— Нет, они собираются обыскивать каждого из нас, — ответил Даниил. — И даже произведут краткий допрос.

— Но я хочу домой, я ждала только тебя, — Лолита была белая, как ее платье. — Мне все равно, что они хотят, я ухожу.

Она вышла из зала, но тут же вернулась.

— Они никого не выпускают. — Губы у нее были серые, под глазами залегли черные круги.

У Даниила мелькнула мысль, что ей не нужен был бы грим для праздника, если бы он продолжался, и еще он почему-то подумал о том, что и сам выглядит не лучше.

Участковый с помощником следователя обходили столики, записывая адреса и просматривая личные вещи.

— Даня, — Лолита схватила его за руку. — Я влипла. Меня сейчас арестуют.

Она прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит. Совсем некстати он вспомнил, что точно так же ее трясло, когда он обнимал ее в минуту близости. Тогда еще он принял это за проявление страсти.

— За что? — удивленно спросил он. — У тебя в сумке нож или пистолет?

Она молча указала ему на испачканное в крови платье.

— Не выдумывай ерунды, — зло сказал Даниил. — Это я тебя задел, когда ты обнимала меня, уверяя, что все кончится хорошо. Если понадобится, я смогу это подтвердить.

— Нет, я хочу домой, выпустите меня отсюда. — Она вскочила и бросилась из зала, но у двери стоял милиционер.

Даниил насильно усадил ее на место, но, заглянув ей в глаза, попросил, чтобы позвали врача, если тот еще не уехал. У нее началась истерика, подобная той, которую он уже однажды наблюдал. По-видимому, ничего криминального при досмотре обнаружено не было, потому что вскоре после его окончания всех отпустили домой.

— А вас, Даниил Владимирович, я попросил бы задержаться еще ненадолго, — сказал Платонов, после того как он и менеджер Джим подтвердили личность Власты Александровны Ракитиной.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Может быть, вы будете так добры и отложите разговор до завтра? — спросил Даниил, изо всех сил сдерживая эмоции и оставаясь предельно вежливым. Меловой контур на полу, вот и все, что осталось от его жены, которую куда то унесли на носилках, вероятно, в морг. Он чувствовал, что вот-вот сорвется и будет вести себя, как Лолита.

— Только несколько вопросов, они безотлагательны. — Даниилу показалось, что в серых глазах следователя мелькнуло сочувствие и понимание. — Вы видели когда-нибудь раньше этот нож? — Он положил перед ним складной нож с длинным наточенным лезвием и синей пластмассовой рукояткой. Даниил смотрел в пол, стараясь собраться с мыслями. Этот нож очень любили брать с собой в походы и на пикники он с Дианой. Он был просто незаменим и очень удобен. И если вдруг им случалось ездить за город в разных компаниях, они спорили, кто возьмет его, и кидали жребий.

— Он вам знаком? — настойчиво спрашивал следователь.

— Нет, — ответил Даниил, подняв на него глаза, но не выдержал его взгляда. — Я не знаю, я не уверен… Может быть, мне и случалось его видеть раньше. Я не помню.

— А если попытаться вспомнить? — Глаза Платонова стали холодными. — Вы что же, Даниил Владимирович, думаете, что никто не сможет сделать это вместо вас? Понятые, которых мы пригласили при составлении протокола, ваши друзья, его уже опознали.

— Это мой нож, — выдохнул Даниил.

— Замечательно, Дегтярев! — констатировал следователь. — А теперь так же честно ответьте мне на второй вопрос. Видели ли вы раньше этот платок? — Он достал черный, в дырах, платок его сестры и, осторожно прикасаясь к концам, развернул перед Даниилом.

— Никогда, — Даниил старался вложить в голос как можно больше искренности, думая о том, что ответит честно потом, после разговора с сестрой.

— Так я и предполагал, Дегтярев, — усмехнулся следователь. — Вы что же, нарочно стараетесь направить следствие по ложному пути?

— Нет, — упрямо твердил Даниил. — Но я в самом деле никогда его не видел.

— Ладно, — Платонов махнул рукой. — Это меня не очень сейчас интересует. А что вы можете сказать насчет этого снимка? — Он протянул Даниилу темную некачественную фотографию, на которой ничего нельзя было разобрать. Что-то белело в темноте, на плоском предмете, напоминающем то ли стол, то ли диван, лежало что-то странное, бесформенное.

— Если быть большим фантазером, — потерев лоб, сказал Даниил, — то можно сказать, что два человека занимаются любовью на кровати. Это единственное, что мне приходит в голову. — Он показал пальцем на снимок. — Возможно, это два человеческих тела. — Фотография была снята как будто через густую сетку.

— Вот теперь вы действительно искренни со мной, — сказал Платонов. — Скажите, какие отношения были у вас с женой?

— Нормальные, — сказал Даниил. — Мы были хорошей семьей.

— А мне кажется, все было совсем не так, — возразил Платонов.

— Вы что же, полагаете, что убил ее я? — рассердился Даниил. — А потом, как последний идиот, оставил на месте преступления свой нож?

— А что заставляет вас думать, что было совершено преступление? — как бы невзначай поинтересовался следователь.

— То есть как? Ведь она убита, — опешил Даниил.

— А, собственно, почему вы думаете, что это было убийство, а не самоубийство? — Следователь, внимательно прищурившись, ждал ответа.

— А разве нет? — пробормотал Даниил.

— Лично я пока этого не знаю, — сказал Платонов. — Экспертиза покажет. Как видите, я более откровенен с вами, чем вы со мной. Ваша жена вполне могла сама нанести себе такой удар, если у нее были причины сводить счеты с жизнью. Что вы думаете об этом?

— У нее таких причин не было, — Даниил чувствовал, что больше не в силах продолжать разговор. — Пожалуйста, прошу вас, давайте закончим на сегодня.

— Только после того, как вы ответите на мои вопросы, — неумолимо сказал Платонов. — И советую вам говорить правду, так будет лучше и вам, и мне. Где сейчас находится ваша сестра? Ведь она пришла сюда сегодня с вами?

— Не знаю, я в самом деле этого не знаю, — произнес Даниил.

— Хорошо. Тогда скажите, кто скрывался под маской черта, сидевшего с вами, вашей женой и сестрой за столиком?

— Это был Альберт Романовский, мой друг, — ответил Даниил.

— Наконец-то вы начали говорить правду. Вы не знаете, где он сейчас?

— Вероятно, дома, — пожал плечами Даниил. — Умоляю вас, давайте поговорим завтра, я тоже хотел бы сейчас оказаться дома.

— Еще два вопроса, последних. Что за человек скрывался под костюмом утопленника?

— Понятия не имею, вам лучше знать, — сказал Даниил.

— По свидетельствам охранника и гардеробщика, три человека покинули клуб до нашего приезда: ваша сестра, ваш друг и неизвестный в костюме утопленника, — сообщил Платонов. — А теперь скажите, когда вы в последний раз видели вашу сестру и вашего друга, где и при каких обстоятельствах.

— Здесь, в зале. — Даниил решил пока ничего не рассказывать. — Они вышли вместе, чтобы обсудить что-то, и исчезли. Думаю, они вместе уехали домой или еще куда-нибудь. Им было чем заняться вместе — у них через неделю свадьба, к ней нужно подготовиться… Теперь я могу ехать домой?

— Вы поедете с нами, — сказал Платонов. — Хотя бы потому, что вашей машины на месте нет, а нам с вами по пути.

— Значит, я могу считать себя арестованным?

— Правильнее было бы сказать задержанным. Но мы не собираемся вас задерживать, по крайней мере, пока не станут известны результаты экспертизы. На ноже остались отпечатки пальцев, но я уверен, что это не ваши. И вообще, нашу группу сейчас гораздо больше, чем вы, интересует Диана Дегтярева и Альберт Романовский. Вот их бы я задержал с удовольствием, думаю, они могли бы многое рассказать. А вы поедете с нами, потому что мы едем к вам. Весьма рад был бы застать там гражданку Дегтяреву, хотя уверен — ее там не окажется. А она бы могла подробно рассказать нам о том, что же произошло в гримерной, когда она туда заходила.

— Платок могли подбросить, а нож украсть из нашей квартиры, — предположил Даниил.

— Вот вы и сказали, кому принадлежал этот головной убор, — усмехнулся Платонов. — Поехали.

Даниил, Платонов и еще двое из следственной группы вышли на улицу. Холодный резкий ветер продувал насквозь легкую маскарадную одежду Даниила, развевая полы его плаща. Октябрьский мелкий дождик, моросящий с утра, перешел в настоящую грозу. Гремел гром, ночное небо разрезали вспышки молнии, погода вполне соответствовала событиям и являлась как бы продолжением кошмара.

— Идемте в нашу машину, — сказал Платонов. — Там мы все-таки продолжим наш разговор. И пожалуйста, запомните, молодой человек, говорить правду — в ваших интересах.

Они сели в автомобиль.

— Все-таки непонятно, кто вызвал милицию и «скорую», — рассуждал помощник. — Администратор не успел этого сделать. Звонили с улицы, из автомата. Судя по голосу, мужчина средних лет. Тот, третий, в костюме утопленника, позвонить бы не мог — он вышел за минуту до нас. А больше никто из здания, кроме Романовского и Дегтяревой, не выходил.

— Значит, будем искать мужчину, вызвавшего милицию, — сказал Платонов. — Дадим объявление по местному телевидению.

— А вы пока постарайтесь нам рассказать, только без вранья, что за драка была в зале для кегельбана и куда все-таки ушли оттуда ваш друг и ваша сестра, — обратился он к Даниилу.

На стоянке Даниил действительно своей машины не обнаружил, стало быть, на ней уехала Диана.

— Рассказывайте, Дегтярев, — настаивал Платонов. — Можете начать с того места, когда застали ссору вашей жены и сестры на балконе, и закончить тем, куда направилась Диана. Когда вы видели ее в последний раз?

— Я не скажу больше ни слова, — твердо произнес Даниил, тупо наблюдая, как трудятся «дворники», смывая со стекла потоки воды.

— Ладно, я вас завтра вызову официально для дачи показаний, — пожал плечами Платонов. — Только разговор будет уже не такой. Там вы будете нести ответственность за каждое слово.

Дианы дома не оказалось, хотя их красные «жигули» стояли у подъезда.

— Оставить людей? — спросил помощник следователя.

— Не стоит, она здесь не появится, — сказал тот, показывая рукой на вывернутый шкаф в комнате Дианы. — Она собрала вещи и, как говорится, ударилась в бега. — Он повернулся к Даниилу. — Напоминаю вам: вы обязаны сообщить нам все, что вам будет известно о местонахождении сестры.

— А иначе меня обвинят в соучастии? — презрительно усмехнулся Даниил.

— Боюсь, что да. — Платонов и все остальные ушли.

Даниил набрал номер телефона Берта. Трубку сняли сразу.

— Слушаю. — До него донесся взволнованный голос Веры Анатольевны.

— Вера Анатольевна, извините, что разбудил, но мне срочно нужен Берт, — сказал Даниил.

— Вы меня не разбудили, Данечка, — сказала старушка. — Ко мне только недавно приезжали двое из милиции, искали Алика. Что случилось, Даня? Они мне ничего не объяснили. А он не появлялся.

— Ничего не случилось, — Даниил постарался говорить как можно беспечнее. — Они были не из милиции, сегодня Halloween, это был розыгрыш, они и не подумали, что напугают вас. Попросите Альберта, как только он появится, позвонить мне.

— Это в самом деле розыгрыш? — недоверчиво спросила старушка, но ее голос теперь звучал спокойнее. — Тогда, надеюсь, я смогу дожить до утра. Ой, простите, кто-то звонит, может, это он. — В трубке долго раздавалось молчание, потом Вера Анатольевна сказала: — Нет, Данечка, это ошиблись адресом.

Оставаться одному в квартире после всего, что произошло, Даниил не мог. Последние два года они жили здесь втроем: он, его жена и сестра. Родители вскоре после их свадьбы уехали в Америку. Мама подписала контракт на пять лет с одним театром, а отец поехал с ней в творческую командировку. Молодоженам и Дине жилось прекрасно в их большой квартире. До сегодняшней ночи. Когда одна мертва, а вторая подозревается в ее убийстве. Он спустился на два этажа и позвонил в квартиру Горшковых. Архитектор часто засиживался за проектами до утра, но даже если он лег, сейчас это не особенно важно. Даниил чувствовал, что просто сойдет с ума, если еще хоть пять минут останется наедине со своими мыслями.

Дверь открыл заспанный архитектор, одетый в голубую пижаму. На его лице тревога постепенно сменялась приветливостью, когда он, щурясь, разглядел Даниила.

— Давненько вы не будили меня среди ночи, молодой человек, — улыбаясь, сказал он. — Я уже начал чувствовать свою ненужность.

— Можно к вам? — спросил Даниил.

— Конечно, заходи. — Он провел Даниила в свою комнату. — На тебе лица нет, парень. Ты узнал об измене жены, или она ушла от тебя?

— Она, она… — Даниил сел на стул, тщетно борясь с подступающей истерикой.

— Успокойся. — Архитектор принес ему стакан воды и какое-то лекарство. — В семейной жизни любой пары бывают недоразумения, это вполне нормальный естественный процесс, и не стоит так трагично воспринимать его. Через какое-то время вы помиритесь.

— Она умерла. Ее убили, — наконец нашел в себе силы произнести самое страшное Даниил. — Следователь подозревает Диану. Я не знаю, что мне делать, дядя Витя.

Обалдевший архитектор какое-то время стоял, вытаращив на него глаза.

— Ты можешь вспомнить подробно все, что произошло? — Он положил руку на плечо парню.

Даниил, путаясь, рассказал ему обо всем. На часах было шесть, когда он закончил.

— Может, разгадка всего в фотографии, которую нашли у твоей жены? — спросил Виктор. — Но лучше поговорим об этом вечером. А сейчас иди в комнату Альберта и ложись. Тебе сейчас не стоит оставаться одному. Я дал тебе снотворное. Оно сейчас начнет действовать, так что уснешь. А потом у нас с тобой начнутся очень тяжелые дни. Нужно договориться насчет похорон, разыскать Диану и отвечать на вопросы следователя, пока они там не разберутся, что к чему, а это долгий процесс. Но я тебя одного не оставлю.

— Спасибо. — Других слов, чтобы выразить свою признательность, Даниил сейчас бы найти не смог. Он лег в комнате Берта. Нервное напряжение начало понемногу спадать. То ли от таблетки, то ли оттого, что чувствовал поддержку спокойного и уверенного архитектора.

Он проснулся, когда было уже два часа дня. В комнату с кухни просачивались ароматные запахи готовящейся еды. Но они не пробудили в нем аппетита. Узнав комнату друга, Даниил моментально вспомнил все, что произошло ночью, и почувствовал лишь приступ дурноты. Он быстро вскочил, оделся и вышел в коридор. По коридору сновала взад и вперед с тарелками Женя Горшкова, мать Берта. Она была чем-то взволнована, улыбалась, и на ее бесцветном лице горел румянец. В гостиной Даниил услышал голос Виктора и прошел туда. За столом сидели Виктор и Роберт. Разговор сразу оборвался, стоило им его увидеть.

— Прими мои соболезнования, Данила. — Роберт вышел из-за стола и подошел к нему. — Виктор мне все рассказал.

Роберт выглядел уставшим и озабоченным.

— У вас сегодня какое-то торжество, Виктор Семенович? — Даниил кивнул на стол.

— У нас всегда торжество, когда в гости приходит Роберт, — усмехнулся архитектор. Отношения супругов Горшковых с Робертом еще в детские годы интересовали Даниила, и позже, когда вырос, он с увлечением наблюдал за ними. Они казались ему занимательными и странными, но сейчас ему было не до них.

— Присаживайся, Дан, — пригласил архитектор.

— Нет, спасибо, — отказался Даниил. — Пойду домой, попозже зайду.

Но вернулся он через пять минут. Он зашел в квартиру, открыв дверь ключом, и, чувствуя подступающую боль, зашел в комнату жены и обнаружил полный разгром. Содержимое шкафа, письменного стола было выброшено, перевернуто, словно кто-то в спешке старался что-то найти. На полу валялись одежда, бумаги, книги, фотопленки, снимки. Виктор и Роберт, выслушав его, прервали обед и поднялись с ним.

— Нужно сообщить в милицию, — сказал Роберт.

— Мне кажется, это необязательно, — возразил архитектор. — Ведь Даниил уверяет, что замок был в порядке, значит, дверь открывали ключом, а это могла быть только Диана. Но на всякий случай, расскажи все следователю, Даниил, мало ли как могло обстоять дело.

— Если у кого-то был дубликат ключа, то могли остаться отпечатки пальцев, — предположил Роберт.

— Друг мой, тот, кто здесь побывал, был не глупее нас с тобой, — уверил его Виктор.

Зазвонил телефон. Даниил взял трубку.

— Даниил Владимирович Дегтярев? — услышал он мужской голос. — Это Платонов. Я отправил вам повестку, чтобы вы явились в прокуратуру, но возникло безотлагательное серьезное дело. Я пришлю за вами машину.

— Я приеду сам, — сказал Даниил. — У меня тоже есть для вас информация.

Когда Даниил зашел в кабинет следователя, он увидел странную, совсем не вяжущуюся с обстановкой картину. Платонов сидел за столом и что-то писал, а желтый хохлатый попугайчик мешал ему, стараясь схватить клювом ручку. Еще два волнистых попугайчика сидели в клетке, стоящей на подоконнике.

— Гоша, это ты не дело затеял, — строго сказал попугаю Платонов.

— Гоша хороший, — надменно возразил попугайчик и отвернулся к окну, демонстрируя Платонову свое презрение.

Даниил сел на стул напротив Платонова, думая о том, что следователь, вероятно, человек недалекий, и, если очень постараться, можно этого любителя птиц сбить с толку и отвести подозрения от сестры. Он разглядывал следователя. Вчера он был настолько потрясен, что запомнил лишь его серые глаза и то, как менялось их выражение. Сейчас он видел перед собой плотного лысого мужчину лет сорока пяти с типично неприметной внешностью. Таких встречаешь на улице ежедневно, и они больше похожи на конторских служащих.

— Я хочу рассказать вам все, — начал Даниил. — Моя жена и сестра ночью не ссорились. Просто Диана отчего-то решила отказаться от брака со своим парнем, Альбертом Романовским, а Власта уговаривала ее не делать этого. Сначала Диана сделала вид, что соглашается на свадьбу, и они с Аликом пригласили всех отметить это событие. А когда… моя жена ушла в гримерную. Берт получил от официантки конверт. Думаю, он был от Дианы, и, наверное, она сообщила ему о своем отказе. Тогда он позвал ее, чтобы объясниться, и я вышел следом за ним. Объяснение у них происходило в маленьком зальчике для кегельбана, и оно было слишком бурным. В конце концов Берт, раздосадованный, ушел. Диана собиралась бежать за ним, но я не пускал ее. Он узнал о том, что у нее есть другой мужчина, и был вне себя, я боялся, что он сделает ей что-нибудь плохое. Он хотел ее ударить, но я вовремя вмешался. В это время в зальчик заглянули наши знакомые, Станислав и Рита, и тут Диана воспользовалась моментом и убежала. Вероятно, она не ожидала, что Альберт болезненно воспримет их разрыв, и надеялась поговорить с ним по-хорошему. Я тоже удивлен, что он так прореагировал, у них отношения никогда не были особенно серьезными, они не были даже друзьями, и скорее удивительным было их желание пожениться. Хотя, пожалуй, особого желания не было, иначе они не стали бы тянуть со свадьбой два года. И еще. Вы спрашивали меня, кому принадлежал платок. Я не ответил, потому что был в шоке. Таких платков было дна. У Дианы и у Власты. Они обе были в костюмах ведьм и, когда готовились к карнавалу, хотели выглядеть одинаково. Но Власта не любила головных уборов и сказала, что наденет его после, когда начнется карнавал. Думаю, он был у нее в сумке, как и фотография. Она, видимо, собиралась надеть его и достала из сумки. Я по-прежнему думаю, что это не самоубийство. А сегодня утром или днем, до двух часов, кто-то устроил разгром в комнате моей жены. Что-то искали. Замок не взломан, значит, это был человек, который мог сделать копию ключа. Моя жена приглашала кого-то на праздник, это вполне мог быть он. И он мог быть убийцей, — Даниил в волнении перемешивал правду с вымыслом. — Я уверен, что это устроила не Диана, ведь она уже была в квартире раньше и могла взять все, что хотела.

— Отчего же ваша сестра решила скрыться, ведь, судя по вашей версии, она даже не знает об убийстве? — поинтересовался Платонов.

— Вероятно, разговор с Бертом напугал ее, и она решила уехать, опасаясь, что он будет угрозами принуждать ее к браку. Кстати, Берт исчез, я звонил ему сегодня. Стало быть, он отправился за ней или заставил ее уехать вместе с ним.

— Вы опять стараетесь обмануть меня. — Лицо Платонова утратило безликость и стало суровым. — Я, конечно, не могу утверждать, что платок был один, но то, что ваша сестра не собиралась бежать за своим женихом, а направилась в сторону гримерной, видели те, кого вы сами признаете свидетелями. Они же говорят, что Диана сама сообщила, куда направляется. Так что было бы лучше, если бы вы прекратили запутывать и без того запутанное дело. Кроме того, через полтора часа после того, как Альберт Романовский выехал из клуба, он попал в аварию на загородном шоссе. А в это время ваша сестра собирала вещи. Он никак не мог разбиться, гоняясь за ней, и она никак не могла быть там же, где он, потому что просто не успела бы вернуться. Они вышли из клуба с интервалом в пятнадцать минут и поехали в противоположные стороны, так что ваша версия неправдоподобна.

— А Берт, что с ним? — Даниил не смог спросить, жив ли он. Он терял одного за другим самых близких людей.

— Ему повезло, — сказал Платонов. — Он так сильно порезался осколками стекла, что мог бы умереть от потери крови, но он настолько превысил скорость, что его еще из центра старалась остановить ГАИ. Так что ребята из ГАИ спасли ему жизнь, но, когда он выйдет из больницы, ему придется с ними сложновато. А ваша сестра была в гримерной либо в момент убийства, либо чуть позже.

— Но зачем ей тогда нужно было скрываться? У нее ведь не было повода для убийства, ее никто бы не заподозрил, не исчезни она? — спросил Даниил.

— Повод у нее был, — возразил Платонов и достал из сейфа пакет. Даниил сразу узнал его. На пакет тут же радостно уселся Гоша, но Платонов стряхнул его. Гоша схватил его в отместку за палец и, нахохлившись, вспорхнул на сейф.

В пакете были фотографии. Не веря своим глазам, Даниил долго смотрел на ту, что лежала первой, а потом лихорадочно стал перебирать остальные. Всего их было штук десять. На снимках в позах, не оставляющих сомнения, были засняты его жена и сестра. Он почувствовал, что краснеет, настолько дико было то, что он увидел.

— Это монтаж, — сказал он, когда обрел дар речи. — Сестру кто-то шантажирует. Ни она, ни моя жена никогда не были лесбиянками.

— Эксперт подтвердит, что фотографии подлинные, — сказал Платонов.

— А вы уверены, что именно они были в пакете? — спросил Даниил. — И откуда они у вас? Берт никогда бы не дал их вам.

— Когда Романовского нашли, он был без сознания, пакет и фотографии были в машине, на переднем сиденье. И это действительно был шантаж. Пакет попросила передать Романовскому ваша жена. В том случае, если она уронит на пол бокал. Вероятно, она не хотела, чтобы ваша сестра выходила замуж, и решила расстроить брак. Лолита Сафронова подтвердила, что бокал ваша жена уронила на пол после того, как Диана Дегтярева пригласила всех на свадьбу, — ответил Платонов. — Поэтому Берт и позвал ее для объяснения и был резок с ней. Поэтому он и поехал на такой скорости за город. Он уверяет, что хотел уехать, но, думаю, это была попытка самоубийства. Только машину из-за дождя и слякоти занесло на повороте несколько раньше, чем он предполагал. Без вещей никто не уезжает, и парни из ГАИ уверяют, что он был не в себе. Вот и выбрал пустынную загородную автотрассу. Так что о несерьезности их отношений с вашей сестрой он, в отличие от вас и от нее, не подозревал. Я разговаривал с ним сегодня. Он очень плохо отзывается о вашей жене и обвиняет ее в развращении вашей сестры. Какие отношения были между Романовским и Ракитиной?

— Власта его не любила, скорее всего потому, что он сразу был категорически настроен против нее, когда мы только познакомились, — ответил Даниил и вдруг вспомнил последние слова Берта. Теперь они приобрели другой смысл. Тогда он подумал, что Берт в запальчивости угрожал Диане и ее любовнику. Теперь получалось, что он обещал расправиться с Властой и кем-то еще. — Вы… вы думаете, что Берт причастен к убийству?

— Если только это произошло на глазах у Дианы. Он убил, а потом вместе с вашей сестрой прошел в кегельбан, где их обнаружили вы. Нет, убийство произошло позднее, думаю, оно могло произойти только во время боя часов, иначе крик вашей жены был бы слышен в зале. А из кегельбана он выбежал на улицу, как утверждают все те же Станислав и Рита.

— Но ей могли зажать рот, — предположил Даниил.

— Грим на лице размазан не был, — сказал Платонов. — Но, конечно, есть небольшой процент вероятности, что она не кричала или что все в зале были увлечены разговорами. Но тогда ваша сестра могла бы оказаться главным свидетелем из главного подозреваемого, и не стоило ей исчезать. И еще вопрос. В каких отношениях была ваша жена с Лолитой Сафроновой?

— Ни в каких, — ответил Даниил. — Лолита с ней никогда не общалась.

— Она ведь любила вас, не правда ли? — Платонов, оказывается, и об этом знал. — Значит, тоже ненавидела вашу жену.

— Возможно, — сказал Даниил. — Но она не смогла бы взять из квартиры нож, она не была у нас с того самого дня, как в наш дом вошла Власта. И дубликат ключа сделать не могла, потому что год назад мы меняли замок, а Лолита членом нашей компании уже не была. Я говорю вам, это скорее всего человек, как-то связанный с моей женой, какой-то мужчина.

— Что заставляет вас так думать? — спросил Платонов.

Даниил не ответил. Он решил сперва поговорить с Альбертом и выяснить, кого тот имел в виду, упоминая «козла».

— Но ведь был кто-то третий, кто делал снимки, — рассуждал Даниил.

— Необязательно, — сказал Платонов. — Современная техника позволяет фотографу снимать самого себя, нужно лишь заранее настроить аппаратуру и, когда нужно, нажать на кнопку. Ваша сестра могла и не знать, что ее фотографируют, и не ожидать такого поворота событий.

Вместе с людьми из прокуратуры, посланными Платоновым для снятия отпечатков пальцев в квартире Дегтяревых, и помощником следователя Вадимом Никаноровым, серьезным парнем лет тридцати, Даниил вернулся домой. Он провел их в комнату жены и начал бесцельно бродить по квартире. Зашел в комнату сестры, где по-прежнему царил кавардак, и, спросив разрешения у помощника следователя, стал наводить в ней порядок. Он аккуратно сложил разбросанные по полу вещи и хотел положить их в шкаф.

На полке в шкафу под стопкой белья его рука наткнулась на какой-то твердый предмет. Он достал его. Это был «Еженедельник» в толстом переплете. Он раскрыл его наугад и прочел страницу, исписанную ровным круглым почерком Дианы. «Моя жизнь стала похожа на ад. Это просто невыносимо. Я нормальная женщина, я люблю тебя и даже не имею права выйти за тебя замуж, потому что она требует, чтобы я принадлежала лишь ей одной. Я обманываю ее, уверяя, что ты для меня лишь прикрытие, обманываю Даню, делая вид, что мы с его женой хорошие подруги. А главное, я обманываю тебя и предаю себя. Только одно придает мне силы вытерпеть все это — то, что затеяно все не зря. Что было бы с Даней, если бы она не согласилась выйти за него? А она бы не согласилась, если бы я не вступила с ней в близость, хотя отношений между женщинами я, как и два года назад, не понимаю и не признаю, а сейчас они мне вообще кажутся отвратительными. Я надеялась, что со временем все нормализуется, она полюбит Даню и оставит меня в покое, но становится только хуже. А впереди еще одна неразрешимая проблема — ты должен уехать на два года в Италию. Я просто не смогу прожить вдали от тебя целых два года. А если я поеду с тобой, что будет с Даней? Ведь она уйдет от него. Она соглашалась жить с ним, пока я живу с ней. Неужели так любят, Берт? Добиваясь ответной любви шантажом? Я люблю тебя и Даню, и ваше счастье для меня гораздо важнее, чем мое собственное. Она говорит, что не допустит нашего с тобой брака. Я сказала ей, что ты мне нужен только из-за поездки в Италию, но она не хочет расставаться со мной на два года. Это какой-то заколдованный круг, и я не знаю, как разорвать его».

Это был дневник Дианы. Даниил перелистал его, а потом начал читать все с самой первой страницы.

«Я никогда не понимала людей, пишущих дневники. Мне казалось глупым доверять бумаге то, о чем можно запросто рассказать своим близким, а если рассказать нельзя, то можно просто держать в себе. А вчера произошло то, что заставило и меня уподобиться остальным. Этого и нельзя никому рассказать, и нет сил справиться с этим в одиночку. Я знаю, ты никогда не прочтешь этих строк, но, когда пишу, представляю тебя и мне становится немного легче. Все это так ужасно, Берт, но я не могла иначе. Смотреть и дальше, как мучается мой брат без нее, и ничего не предпринимать, чтобы помочь ему, было нельзя. Я думала, что она отказывается от отношений с ним, неправильно воспринимая его намерения, и решила поговорить с ней. Мы подъехали на такси к ее дому. У нее своя однокомнатная квартира. Первое, что меня очень удивило, был висящий на стене под стеклом рисунок. Это была ваза, которую ты нарисовал за меня для Альбины, подписанная моим именем. Она сказала, что рисунок ей подарила Альбина, которая преподавала и у них в училище. Я удивилась тому, как хорошо ты рисовал уже в детстве.

— Ты любишь искусство? — спросила я, радуясь в душе тому, что она не так уж проста, и когда войдет в наш круг, не особенно будет выделяться.

— Нет, — ответила она. — Я повесила этот рисунок, потому что его нарисовала ты.

Я от неожиданности даже осела в кресло и уставилась на нее.

Она рассказала мне подробно о своей жизни. Ей было тринадцать, когда один взрослый мерзавец, любовник ее тети, заставил ее сожительствовать с ним. И только благодаря мне она нашла в себе силы порвать с ним и выпутаться из грязи, в которую он ее втянул. Это случилось после того, как я, по просьбе Дани, подарила ей букет роз, когда она выступала на нашем дне рождения. Она сказала, что я очень удивилась бы, если б узнала, кто был тот мужчина, потому что я очень хорошо его знаю и даже предположить не могу, что он способен на такое. Но его имя она назвать отказалась. Он подарил ей квартиру, когда она закончила училище, и она обещала ему молчать.

— Я предупредила его, что открою все, если он будет так же, как надо мной, издеваться над другим ребенком, — сказала она.

Мне было от души ее жаль, я вспомнила, какие смешные проблемы мучили меня в тринадцать лет.

— Я понимаю, ты не можешь ко мне хорошо относиться, — добавила она с горечью. — На мне столько грязи из-за него. И в том, что мне пришлось работать стриптизершей, отчасти тоже виноват он.

— Нет, для меня это неважно, — сказала я, думая только о том, может ли такая девушка быть подругой моего брата. По-видимому, в моем голосе прозвучали фальшивые нотки, потому что она вдруг сказала: «Но я ведь вижу, что это не так», — и, расстроенная, отвернулась к окну.

— Это в самом деле неважно. — Я подошла к ней и обняла ее за плечи, решив, что она не виновата в своем прошлом. Главное, чтобы она хорошо относилась к Дане.

— Правда? — Она обрадованно повернулась ко мне и вдруг стала целовать меня в губы.

Я от ужаса и неожиданности оттолкнула ее, довольно сильно. Это было очень странное ощущение, дикое, неприятное.

— Но ведь ты сама сказала, что мое прошлое… — начала она, чувствуя себя, по-видимому, обиженной.

— Тебя любит мой брат, поэтому я здесь, — сухо ответила я. — Он хочет на тебе жениться. Но я сумею переубедить его, рассказав ему обо всем.

— А я люблю тебя. — Она скрестила руки на груди, и в ее голосе зазвучала твердость. — Я наблюдала за вами и разговаривала с ним, и я знаю, что ты можешь на многое пойти ради него. Я вступила с ним в близость, только чтобы получить тебя. Я выйду за него замуж. Если хочешь. Я могу жить с ним просто так, чтобы быть с тобой.

Я вдруг поняла, что Даня мне все равно не поверит, если я расскажу о ней правду, решит, что я наговариваю, объединившись против нее с тобой.

— Мне противны мужчины, — сказала она. — Они все подонки и сволочи, и твой брат не исключение. Но я принесу эту жертву для тебя.

Она опять подошла ко мне, но я даже не смогла сдержать себя и отпрянула, настолько мне отвратительна была сама мысль о женской любви. Я сказала, что мне нужно подумать, села подальше от нее, думая о Дане, который говорил, что не будет без нее жить.

— Боюсь, что разочарую тебя. — Я попыталась отговорить ее от этой затеи. — Я ничего не смыслю в однополой любви.

Она рассказала, что у нее в интернате была учительница, которая потом стала воспитательницей. Она была ее женщиной и научила всему. Власта с обожанием рассказывала о ней, превознося прелести лесбиянства. «Я считала, что по-настоящему любила ее, но, оказывается, это была лишь благодарность. Наверное, я никогда никого и не любила, кроме тебя. По крайней мере, когда ты подошла ко мне в клубе, я осознала это».

Я слушала ее историю об отношениях с учительницей и поражалась причудам ее сознания. Отчего ей казался грязью секс с тем мужчиной и казались счастьем столь же неблаговидные отношения с женщиной, точно так же использующей ее в своих интересах и воспользовавшейся ее беззащитностью? Вероятно, сексуальная ориентация человека складывается гораздо раньше, и к четырнадцати годам она уже была подготовлена именно к таким отношениям.

— Мы с тобой будем счастливы, — уверяла она меня. — Если ты уже успела переспать с мужчиной, то поймешь, насколько это мерзко и гадко по сравнению с любовью женщины. Мужчины грубы, им нравится власть, в их природе заложен садизм. Только женщина может дать на стоящую нежность и любовь.

Я слушала ее и думала, что она сумасшедшая, а потом, когда она рассказала о своей жизни все и я узнала страшную историю о ее родителях, я поняла, что она любит женщин, потому что ей ни разу не встречался нормальный порядочный мужчина. Я подумала, что она могла бы полюбить Даню, если бы узнала, какой он хороший. То, как он обошелся с ней после их первого сексуального контакта, конечно же, не расположило ее к нему, но она сможет убедиться, что это была всего лишь ошибка с его стороны.

— Ты полюбишь моего брата, — уверяла я. — Он совсем не такой, каким показался тебе.

— Я соглашусь стать его женой сразу после того, как ты согласишься быть моей, любить меня, — сказала она.

Я должна была сделать это ради Дани. Если бы он умер из-за нее, я тоже бы умерла. То, что было дальше, напоминало дурацкий сон.

Она взяла инициативу в свои руки, и насколько я могу судить об этом, она понимала толк в этом деле. Но ее действия не производили на меня должного впечатления. Мне пришлось стиснуть зубы и терпеть, пока ей все это не надоест. Вероятно, у меня на лице явственно прочитывались все мои эмоции, потому что она сказала: «Не понравилось? Это с непривычки. Потом сама войдешь во вкус». Меня радует, что эта процедура вызвала во мне лишь отвращение. Значит, я совершенно нормальный человек. Стоит тебе лишь прикоснуться ко мне, как я уже начинаю сходить с ума. Но, может, лучше бы я оказалась лесбиянкой, мне было бы легче выносить это. Хотя, надеюсь, это не повторится больше, она не может не влюбиться в Даню. Берт, я знаю, что ты не одобрил бы меня. Ты всегда высмеивал Даню за его слабость и несамостоятельность. Но что я могу поделать, если он на самом деле слабый, а я сильная. Пожалуйста, прости меня, но я не могла поступить иначе».

Даниил читал записи сестры, обращенные к человеку, которого она любила, и ужасался тому, что ей пришлось пережить за эти два года. А он еще радовался тому, что его жена не возражает против того, чтобы Диана жила вместе с ними в одной квартире. И был счастлив как дурак оттого, что две женщины, которые ему дороги, живут с ним рядом.

Парни из прокуратуры закончили работу и ушли, а он все читал, не в силах оторваться. Проживая вместе с сестрой каждый день, который прожила и описала она, он чувствовал, что взрослеет и меняется сам. То, что писала о нем Диана, то, что она пережила из-за него, жгло его болью и стыдом. Он дошел до последней записи, сделанной накануне злосчастного праздника.

«Я приняла решение. Презираю себя за эгоизм, но я уезжаю с тобой. Сегодня мы подали заявление в загс. Вечером она узнает о нашем с ней разрыве. Если бы не боязнь за Даню, я была бы счастлива. Меня утешает то, что я верю в силу привычки. Она останется с моим братом. Она не полюбила его, но привыкла жить с ним, привыкла к тем благам, которые ей дает этот брак. Неужели она захочет вернуться в артистки ночного клуба? Я предупредила ее вчера обо всем. Она пригрозила, что расскажет тебе. Но она не решится на этот шаг, а если и решится, то ты ей все равно не поверишь, потому что я до отъезда буду все отрицать. А там, вдали от всех, где мы будем только вдвоем, я все расскажу тебе сама и сумею вымолить твое прощение. Она говорит, что у нее есть доказательства наших отношений. Уверена, что она лжет. Я не писала ей ни писем, ни записок любовного содержания. Я просто не могла бы их написать, потому что никогда не любила ее. Она сказала, что пригласила того мерзавца, который совратил ее. Каким-то образом она узнала, что он опять завел несовершеннолетнюю любовницу, девочку лет четырнадцати. Она долго следила за ними, и ей удалось сделать снимки, компрометирующие его. Я предложила ей обратиться в милицию, но она и слышать об этом не захотела, сказала, что разберется с ним сама. Она сказала, что возьмет с собой неудачный снимок. Если он и попадется кому-то в руки, никто не поймет, что на нем изображено. Зато он сразу догадается, в чем дело. У нее есть несколько хороших негативов, и, если он согласится на условия, которые она поставит, она их отдаст.

— Меня мучают дурные предчувствия, — поделилась она со мной. — Он — человек, способный на все. Я возьму с собой нож, тогда он не посмеет обращаться со мной как раньше.

Единственное, что мне удалось у нее выяснить, — это то, где она его фотографировала.

— На одной из дач работников искусств, — ответила она. — Ты бы очень смеялась, милая, если бы узнала, на чьей.

Значит, этот мужчина близко знаком с нами. У меня голова идет кругом от всего этого. Вдруг она не врет и у нее есть компромат и на меня? Если ты разлюбишь меня после того, как узнаешь все, как я смогу жить дальше? Это было бы несправедливо, Берт. Тебя удивляло эти два года, что я тяну со свадьбой. Ты даже как-то сказал, что я не люблю тебя, если все время отказываю тебе. Я так боялась ее. Берт. А теперь у меня все равно нет выбора. Я потеряю тебя, если не выйду за тебя замуж, ведь ты уезжаешь через неделю».

Он захлопнул дневник, подошел к телефону и набрал рабочий номер Платонова. Теперь он и сам верил, что Диана могла убить его жену. Эти записи проясняли многое из того, что произошло ночью. Трубку никто не брал. Он посмотрел на часы: было уже восемь вечера, и рабочий день следователя давно закончился. Тогда Даниил отыскал в справочнике его домашний номер. Когда Платонов подошел к телефону, Даниил рассказал ему о находке и даже заставил выслушать последнюю запись.

— Все это прекрасно, Даниил, — услышал он в ответ. — Но если Ракитина так давно шантажировала Дегтяреву, то последняя вполне могла специально это написать, чтобы объяснить, откуда взялся нож, и создать себе некоторое алиби, а заодно повесить убийство на того неизвестного господина.

— Но Власта на самом деле кого-то пригласила!

— И Диана знала, что она кого-то пригласила, и притом никому не известного. Таким образом, она могла не опасаться, что кто-то опровергнет ее выдумку. Могла все продумать заранее, даже сделать эту запись вечером перед убийством.

— Так вы утверждаете, что убила моя сестра? — спросил Даниил.

— Я не имею права что-либо утверждать, пока у меня нет доказательств, — ответил Платонов. — Я лишь хочу сказать вам, что эта запись мало что меняет в деле. Но я бы хотел, чтобы вы мне привезли завтра дневник сестры. К сожалению, это терпит до завтра.

Даниил услышал короткие гудки. Он быстро собрался, и через десять минут уже ехал по направлению к больнице, где лежал Альберт. Медсестра в приемной не хотела его пускать.

— Уже половина девятого, посещение в больнице до семи, — не допускающим возражения тоном отрезала она.

— Сделайте исключение ради меня. — Даниил постарался изобразить обаятельную улыбку, чтобы понравиться ей, но понял, что прежним милым юношей он уже не будет никогда.

— Вот еще, — фыркнула медсестра, разглядывая его осунувшуюся небритую физиономию и помятый костюм.

— Не хочешь пропускать, не надо, сам пройду, — решительно сказал Даниил и, не обращая внимания на ее крики, открыл дверь и вошел в коридор, по обе стороны которого располагались больничные палаты.

За дверью, на которой было написано «ординаторская», он услышал монотонный голос. Было похоже, что кто-то читал вслух. Мимо пронеслась медсестра из приемной и забежала в ординаторскую. Даниил понял, что, если хочет увидеться с Бертом, ему нужно срочно найти его, а иначе его просто выведут, медсестра явно побежала за подкреплением. Он нашел девятнадцатую палату, но войти не успел. Четверо в белых халатах, двое из которых были достаточно высокими крепкими мужчинами, окружили его.

— Сейчас же уходите отсюда, — на повышенной ноте начала худенькая женщина в белом колпаке на голове и круглых очках. — Вы нарушаете покой больных.

— Покой нарушаете вы, — возразил Даниил. — А мне просто нужно встретиться с другом по неотложному делу.

— Вот и встретишься завтра. — Один из врачей крепко взял его за руку.

— Ой, — вдруг воскликнула девушка в косынке, у которой в руках была газета. — Я его узнала. — Она развернула газету и показала остальным фотографию. — Я вам только что читала светскую хронику. Это тот, у кого убили жену, а в убийстве подозревают его сестру. А у нас в корпусе лежит жених его сестры, Романовский. Предполагают, что и он мог быть замешан в убийстве. — Все уставились на Даниила, словно увидели диковинного зверя.

— А вы расскажете нам, зачем она ее убила? В газете об этом не пишут, — с любопытством спросила девушка у Даниила.

— Ира, как тебе не стыдно, — остановила ее женщина в очках. — Извините ее. — Она обратилась к Даниилу. — Я палатный врач Романовского. Вы ведь к нему пришли? Я могу разрешить вам поговорить с ним, только обещайте, что уйдете быстро, в палате есть и другие больные, состояние которых по-настоящему тяжелое, и им нужен покой.

— А как себя чувствует Альберт? — спросил у нее Даниил.

— С ним все в порядке. У него была потеря крови, но сейчас он вполне. Я могла бы даже выписать его, но решила немного перестраховаться, тем более что он не настаивает на выписке, — объяснила она.

Все они повернулись и, тут же забыв про Даниила, вернулись в ординаторскую. Только смущенная Ира постоянно оглядывалась. Он вошел в палату. Берт лежал на кровати, с интересом разглядывая потолок. Двое больных спали, трое, сидя на одной кровати в углу, с не меньшим интересом его разглядывали. Последний номер газеты, лежащий на тумбочке у угловой кровати, был развернут на странице светской хроники Они о чем-то шептались между собой.

— Пойдем, поговорим в коридор, — Даниил подошел к кровати Берта.

— Зачем? — Берт мельком взглянул на него, а потом снова принялся изучать ровный белый потолок. — Здесь все и так все знают, и им будет интересно услышать подробности. С детства верил, что прославлюсь, но не ожидал, что именно так. Я должен быть благодарен вам с Дианой за вашу дружбу.

Голоса в углу сразу стихли, все внимательно прислушивались к их беседе.

— Берт, я не могу здесь разговаривать, — сказал Даниил.

— А я не могу встать, у меня кружится голова, и вообще, мне очень плохо, — сказал Берт.

— Берт, ты помнишь свои последние слова в тот вечер? Ты грозился убить шлюху и козла. Кого ты имел в виду? — стараясь говорить как можно тише, спросил Даниил.

— В самом деле я это говорил? — удивился Берт. — Не помню. У меня амнезия, потеря памяти после аварии.

— Послушай, в убийстве подозревают Диану. Ты ведь знаешь, что она не могла этого сделать. Но все складывается против нее. Ты должен помочь!

— Я ничего вам не должен, — возразил Берт. — Какое, собственно говоря, мне до вас дело? И вообще, я ведь сказал, что ничего не помню. А прежде всего ее.

— Она любит тебя, Берт, — Даниил уже терял надежду на то, что разговор состоится.

— Тебе виднее, ведь она твоя сестра, — прозвучал равнодушный ответ. — Может, оно так и есть, как я могу спорить, если все забыл и узнал о моих отношениях с вашей семьей из последнего номера газеты. Я и тебя узнал лишь потому, что твоя фотография, как и моя, и ее, опубликована в номере. Кстати, из статьи следует, что она вовсе не любила меня, а лишь хотела съездить в Италию. А там она могла бы так же морочить мне голову с Прекрасной итальянкой. Очень сожалею, друг, ведь, кажется, мы были друзьями, но ничем помочь не могу. А кроме того, я подам завтра утром жалобу главврачу на медперсонал Какого черта они позволяют назойливым посетителям утомлять тяжелобольных людей! — Он, как умирающий, закрыл глаза и откинулся на подушку. — Уходи, я больше не в силах продолжать разговор. И прими мои соболезнования. На похоронах меня не будет, извини, я не знаю, когда смогу встать на ноги и выйти отсюда. — Он чуть приоткрыл глаза, голос звучал тихо и прерывисто. — Судя по фотографии, у тебя была очень красивая жена. Жаль, и ее я забыл.

— Не расстраивайся, вспомнишь, как только выйдешь отсюда, — с угрозой сказал Даниил. — Я позабочусь об этом. А пока почитай или попроси кого-нибудь прочитать вслух, если не можешь сам. — Он еле сдержался, чтобы не запустить «Еженедельником» в голову Берта, но все же нашел в себе силы положить его на тумбочку. — Завтра днем я заеду за дневником. Я должен показать его следователю. — Он вышел и даже не хлопнул дверью, хотя очень хотелось.

Даниил подъехал к дому около десяти вечера. Прошел лишь день после убийства, но у него было такое впечатление, что прошло двадцать лет. В дверях квартиры торчала записка от архитектора с просьбой зайти. Он спустился на два этажа.

— Я договорился насчет похорон, — сказал Виктор, пропуская его в комнату. — Экспертизу они уже провели, так что похороны завтра в двенадцать. Ты не против кремирования?

Даниил только покачал головой.

— Ты вообще хоть что-нибудь ел сегодня? — Архитектор с сочувствием посмотрел на него.

— Я не хочу, — поморщился Даниил.

— Пойдем-ка на кухню. Заодно расскажешь, что сказал Платонов и где ты пропадал так поздно.

— Я был у Берта, — ответил Даниил, с трудом заставляя себя проглотить жареную картошку, поставленную перед ним Виктором. — Он что-то знает, дядя Витя, но отказывается помочь.

— Меня ничуть не удивит, если твой лучший друг окажется убийцей. — В интонации архитектора проскользнуло некоторое злорадство. — Я всегда говорил: когда этот мальчик вырастет, с ним придется хлебнуть горя.

— Нет, он здесь ни при чем. — Даниил рассказал ему о своей находке. — Я хотел отдать дневник Платонову завтра утром, но если похороны в двенадцать, я заеду к нему вечером.

— Как ты смотришь на то, чтобы временно, пока не успокоишься, пожить у меня? — предложил Виктор. — Комната к твоим услугам.

— Положительно смотрю, — ответил Даниил. Перспектива оставаться одному в квартире пугала его весь день.

Он проснулся среди ночи оттого, что кто-то тряс его за плечо. Он вскочил, ослепленный электрическим светом, ничего не соображая со сна и от снотворного, которое его заставил принять на ночь архитектор, и долго тупо разглядывал Берта, стоящего перед ним в больничной пижаме.

— Я целый час звонил к тебе в дверь, пока все соседи не высыпали на площадку, — сказал Берт. — Одна бабуся сообщила, что в твоих дверях была записка от моего отца, и я понял, что ты здесь. Она долго рассказывала мне, что это ее гражданский долг — следить за теми, кто приходит, и искать преступника.

— Как это тебе удалось вспомнить мой адрес? — не удержался Даниил.

— Я понимаю, конечно, что для господина Горшкова мой визит будет ударом, но вместо тебя здесь некоторое время намерен жить я. Это моя комната, — не отвечая ему, сообщил Берт. — Я все равно не могу идти домой. Я только сегодня утром позвонил Вере, якобы с вокзала, и сообщил, что срочно уезжаю в Москву. Волновать ее своим появлением я не собираюсь. Она не знает ничего, я дал указания домработнице, которую приставил к ней на два года моего отсутствия, чтобы ни одна грязная газетенка не попала ей в руки. Следователь тоже согласился ее не тревожить. Так что придется тебе освободить помещение, а если боишься призраков, беби, куплю тебе фонарик, будешь класть под подушку. Спокойной ночи. — Он проводил Даниила до дверей. — Зайди за мной, когда проснешься, и, если можно, найди для меня подходящую одежду. Я даже не стал настаивать в больнице, чтобы мне вернули мою, она не годилась для повседневности. — Он отдал Даниилу дневник. — Возьми, будет лучше, если он останется у тебя.

— Может, ты все-таки ответишь мне на вопрос, который я задал тебе в больнице? — настойчиво попросил Даниил. — О ком ты говорил?

— Ты разбудишь моих родителей, — ответил Берт.

— Мне показалось, я слышу родной голос. — Из комнаты вышел архитектор. — Что вам опять понадобилось в моем доме, господин Романовский?

— Вы ведь не прогоните ночью на улицу сына, господин Горшков, если он в трудную для него минуту вернулся в отчий дом? — Берт покаянно склонил голову. — Примите назад блудного сына. Иди, беби, ты портишь трогательную сцену семейного примирения. — Он подтолкнул Даниила к выходу. — Поговорим завтра.

В вестибюле крематория Даниил, Берт и Виктор столкнулись с Альбиной Петровной. Хотя прошло восемь лет со дня их последней встречи, все четверо узнали друг друга. Все, кроме Даниила, предпочли сделать вид, что незнакомы.

— Здравствуйте, Альбина Петровна, — поздоровался Даниил. — Я только вчера узнал, что вы были в хороших отношениях с моей женой.

Альбина на секунду остановилась, с ненавистью глядя на них.

— Я знала, что все плохо кончится для нее, — произнесла она. — Я предупреждала ее, но она меня и слушать не хотела. Она тоже считала, что мужчины — подлые твари, но хвасталась, что умеет использовать их, и смеялась, когда я советовала ей держаться от вас подальше. — Она расплакалась, достала платок и начала шумно сморкаться. — Я знаю, что не смогу доказать, что вы убили ее. Вы все хорошо продумали, если решились на это, и давно купили милицию. Да и зачем нужно что-то доказывать, если ее уже нет, и даже если вас всех расстреляют, ее все равно не вернуть.

— Пойдем, незачем слушать этот сумасшедший бред, — резко сказал Виктор и прошел в обрядный зал.

— Я бы с удовольствием свернул вам шею. — Берт с трудом совладал с собой и прошел вслед за отцом.

— Убийцы! — зашипела им вслед Альбина.

— Извините, — по привычке сказал ей Даниил и догнал их.

— Берт, за что ты так оскорбил ее? — спросил он друга. — Мы давно не дети.

— Я резко отрицательно отношусь к искусству, которому она обучает девочек в интернате, — ответил Берт.

Даниил, сжав руки в кулаки, стал взглядом разыскивать среди присутствующих в зале Альбину с твердым намерением убить ее на месте, но ему на плечо легла рука архитектора.

— Данила, ты должен занять место у гроба жены, — сказал он, и Даниил почувствовал, как рука старшего друга ведет его в центр зала, где на постаменте, обитом черным крепом, лежала в гробу покойница.

Она была почти такой же, какой он привык видеть ее всегда. Если бы не бледность, обесцветившая ее лицо, можно было бы подумать, что она просто спит. На ней было красивое новое платье, сменившее лохмотья ведьмы, которые были на ней в ночь убийства, грим был смыт, волосы аккуратно уложены. Даниил с благодарностью сжал руку Виктора Горшкова, позаботившегося обо всем; ему самому было не до этого.

— Я не стал приглашать священника, — сказал Виктор. — Даже ее тетя не знает, была ли она окрещена.

— Попрощайтесь с покойной, — произнес мужчина в черном костюме, работающий в ритуальной службе.

К гробу один за другим стали подходить пришедшие на похороны. Потом они с выражением соболезнования обращались к Даниилу. Он видел перед собой очень мало знакомых лиц. Их бомонд не любил громких скандалов и предпочитал держаться подальше. В основном пришли любители сенсаций и любопытствующие. Даниил был очень удивлен, заметив среди них Роберта, но потом сообразил, что он был начальником его жены. Последней к гробу подошла полная круглолицая женщина. Она держалась очень смущенно, посматривая на окружающих, и подошла так робко, словно ее могли прогнать в любой момент. Даниил понял, что это Татьяна Ракитина, тетя его жены. Власта если и поддерживала с ней отношения в последние годы, то с мужем ее не знакомила и на свадьбу не пригласила. Даниил видел ее лишь мельком. Подойдя к племяннице, Таня забыла, что находится в приличном обществе, где ей никогда не было места, и заголосила по-деревенски, припав к гробу.

Хотя племянница и стала воротить от нее нос, когда вышла в люди, но она все же была для Тани единственным родным существом. Сейчас Тане было сорок лет, ни мужа, ни ребенка она так и не завела. Восемь лет назад она неожиданно потеряла свою престижную работу, причем уволили ее без оснований и объяснений. С трудом она устроилась официанткой в ночной бар у вокзала, и теперь ее клиентами были подвыпившие командировочные, коротающие время в ожидании своего поезда. Иногда они меняли билет, чтобы провести с ней еще одну ночь, и, хотя и обещали остаться на всю жизнь, уезжали и больше не возвращались. Она с трудом передвигала уставшие ноги, неся между столиками располневшее тело, и у нее уже не было сил, как раньше, покачивать бедрами и приветливо улыбаться. Теперь она прекрасно понимала, что ее мечта выйти замуж за приличного человека, чтобы стать порядочной дамой, была глупой и смешной. Власте удалось ее осуществить, но это не принесло ей ожидаемого счастья. И, рыдая над племянницей, она оплакивала и себя саму, и свою одинокую безрадостную жизнь.

— Даниил, прости, я не могу остаться до конца церемонии, — сказал на ухо Даниилу Виктор. — У меня в час встреча с комиссией из столицы, я уже опаздываю. Увидимся вечером.

Виктор вышел из зала.

Церемония почему-то затягивалась. Таня рыдала, обхватив руками гроб, и все бессильно переглядывались. Даниил, глядя на ее искреннее горе, удивлялся себе, ощущая внутри себя полнейшую пустоту. Капли этой пустоты всегда примешивались к его любви со дня свадьбы. Он то и дело ощущал, что они накапливаются в нем, хотя на семейную жизнь пожаловаться не мог. Несмотря на предсказания Берта, бывшая звезда стриптиза даже попыток не делала изменять мужу и отвергала любые попытки ухаживания со стороны мужчин, помнивших о ее прошлом. Она была с мужем неизменно вежлива и ласкова, но отчего-то ему всегда казалось, что в их отношениях есть что-то, мешающее ему стать счастливым, как он мечтал, когда думал о ней, впервые влюбившись в нее.

Теперь-то он понимал, что интуитивно осознавал ее равнодушие, но тогда ему казалось, что он сам создал между ними стену, поступив с ней подло после первой близости, и он старался быть еще более внимательным, покупая ей новые вещи и украшения, но это ничего не меняло.

Теперь, когда он знал правду, пустота затопила все остальное, не оставив места любви. Теперь он думал, что, наверное, никогда и не любил ее по-настоящему. Он выдумал ее образ, ведь саму ее он никогда не знал, да и не прилагал особых усилий, чтобы узнать. Она никогда не рассказывала ему о себе, о своих мыслях и чувствах, о своем прошлом, а он никогда ее не спрашивал об этом. А ведь если бы любил, его интересовало бы все. И нужно было, чтобы произошла трагедия, чтобы до него, наконец, дошло: желание обладать ею не было любовью, а было желанием ребенка получить красивую игрушку, которое стало еще сильнее после того, как он получил отказ. Тогда ему захотелось любой ценой добиться ее, но разве мог он предположить, что цена будет столь высока и что пострадает в результате его сестра, которую он действительно любит. Он с ужасом оглядывался на свою прошлую жизнь и думал о том, каким же всегда был инфантильным и безответственным по отношению к людям, а главное, к своей сестре. А ведь Диана была ему по-настоящему родным и близким человеком, в отличие от женщины, которая считалась два года его женой и так и осталась чужой и далекой. К Тане подошел Роберт и, оторвав ее от гроба, насильно увел из зала.

— Куда исчез господин Горшков? — тихо спросил Даниила Берт.

Даниил сказал и заметил, как нахмурился его друг.

Когда все было закончено, Даниил почувствовал себя совершенно обессиленным. Помимо всего прочего, ему досаждали назойливые журналисты, и он поклялся себе, что никогда не войдет в их среду, даже если писатель из него не получится. Лучше уж преподавать литературу и русский в школе. Он был признателен Берту, когда тот, без обычных колкостей и издевательств, сел за руль его «жигулей», чтобы доехать домой.

У ближайшего газетного киоска, попавшегося им на дороге, Берт затормозил.

— Очень интересно читать о себе в газетах, — сказал он, возвращаясь с новыми номерами. — Не хочешь позабавиться общественной глупостью, Дан?

Даниил развернул газету. В статье было подробно описано, как он, придя утром домой, обнаружил разгром в комнате жены, словно журналист побывал там вместе с ним.

— Интересно, откуда такая осведомленность? — недовольно сказал Даниил и прочитал статью Берту.

— Дневник Дианы остался в твоей квартире? — спросил Берт, отчего-то изменившись в лице. — Жаль, я не знал о разгроме раньше.

— Да, — ответил Даниил. — Я собирался после похорон встретиться с Платоновым и отдать его ему.

— Не следовало оставлять его дома, — сказал Берт и нажал на предельную скорость.

— Ты что-то знаешь, Берт? — спросил Даниил. — Ты ведь так и не сказал мне, о ком говорил тогда.

— Я знаю то же, что и ты, — сказал Берт. — Мне Диана рассказывала о твоей жене и тоже не открыла имени этого мужчины. Но если у него есть ключ, кто может поручиться, что он не воспользуется им еще раз?

— Но ведь никто не знает о дневнике, — сказал Даниил. — Только ты, я и Виктор.

— И еще моя мать, и, вполне возможно, Роберт, как лучший друг семьи, и все остальные, как подруги моей мамы и мужья ее подруг, а также их дети, — усмехнулся Берт. — А иначе откуда все так быстро становится известно журналистам?

Он сбавил скорость лишь у подъезда дома и вместе с Даниилом взбежал на четвертый этаж. Дверь была закрыта и выглядела такой же, какой они оставили ее уходя. Даниил впустил друга в квартиру, и тот направился прямо в его комнату.

— Где ты оставил его, Дан? — спросил он, оглядывая ее.

— На столе, — ответил Даниил, подходя к столу.

Среди обычной для молодого писателя кипы бумаг дневника не оказалось. Даниил развернул сложенный листок, адресованный ему.

«Со мной все в порядке, не волнуйся, Диана», — прочел он и передал листок Берту.

— Вероятно, Платонов и Виктор правы насчет того, что в прошлый раз здесь тоже побывала Дина, — сказал Даниил.

— А ты уверен, что записка от нее? — спросил Берт.

— Да, это ее почерк, — ответил Даниил. — Она должна была вернуться за своим дневником. В прошлый раз, вероятно, она его просто забыла.

Берт молча вышел из квартиры и пошел к себе.

— Может быть, она заходила к твоим? — предположил Даниил, следуя за ним.

— Скорее всего ее здесь вообще не было, а почерк могли подделать, — сказал Берт, — это ведь так просто.

— По-моему, это не так уж и просто, — недоумевал Даниил. — И она забрала свой дневник. Знаешь, Берт, она зачем-то делает все, чтобы убийцей считали ее.

Берт еще больше помрачнел.

Архитектор оказался дома.

— Как ты, Даниил? — спросил он. — Жаль, я не остался с тобой. Московская комиссия не приехала к часу. Она прибудет самолетом в девять вечера, придется ехать ее встречать, а потом устраивать в гостиницу.

— Виктор Семенович, к вам не заходила моя сестра? — спросил Даниил.

— Нет, а разве она еще в городе? — удивился архитектор. — Впрочем, я пришел недавно. Давайте спросим у Жени, может, она заходила в мое отсутствие.

— Нет, Даня, я ее не видела, — покачала головой Женя. — А почему ты думаешь, что она вообще приходила? — В ее глазах было не участие, а любопытство.

— Ему показалось, — ответил за друга Берт. — Хотя никаких оснований для этого не было.

Встреча с Платоновым была назначена на пять. Даниил понимал, что без дневника ему не доказать невиновность сестры. Платонов сидел за столом своего кабинета и пытался накормить куском хлеба попугая. Гоша отворачивался и нецензурно обзывал его.

— Всего неделю побывал в преступном мире и уже научился так ругаться, — объяснил его поведение Платонов. — До этого он принадлежал вполне интеллигентному хозяину и слов таких не знал.

Даниил подавил раздражение.

— Он в чем-то виновен, а тюрем для попугаев еще не построили? — сострил он.

— Нет, это вещественное доказательство, — объяснил Платонов. — Двое молодых людей задумали ограбить квартиру. Но делали это они впервые и не удосужились узнать, есть ли в квартире что-нибудь стоящее. Когда они взломали дверь и выяснили, что ничего ценного там нет, они забрали с собой птиц, которых разводил хозяин. Они попались с поличным через неделю, когда пытались продать на рынке Гошу. А эти друзья, — он кивнул в сторону клетки, — были изъяты при обыске. Вещественные доказательства принято хранить в сейфе до окончания следствия. Но разве их поместишь в сейф? А сейчас следствие закончено, да вот Гошу никто не забирает. Хозяина-пенсионера молодые люди убили. Просто так, испугались, когда он не вовремя вернулся с прогулки и застал их. Наследников у него нет. Так Гоша и остался в прокуратуре Мне с ним возиться некогда, да он со мной и не ладит. Отдам его кому-нибудь из сотрудников.

Даниила насторожила беззаботная болтовня следователя. Он все это говорил явно неспроста.

— У меня неприятные новости. — Даниил рассказал ему о случившемся.

— Я ведь говорил вам. Даниил Владимирович, что дневник не является уликой, — сказал Платонов. — И он не опроверг бы результатов экспертизы. Дело в том, что отпечатки пальцев, оставленные на орудии убийства, совпадают с основными отпечатками, снятыми в комнате вашей сестры, и, без сомнения, принадлежат ей. Я тоже до последнего не верил в ее виновность, но факты — вещь упрямая.

— А вы узнали, кто скрывался под костюмом утопленника? — спросил Даниил, не желая ему верить.

— Нет, его личность до сих пор не установлена, — ответил следователь. — Но у него есть алиби. Его костюм был слишком заметен, и очень многие свидетели подтверждают, что в районе двенадцати, когда произошло убийство, он был в зале. Вы же сами видели, как он вернулся в зал, когда вы выходили оттуда. Вероятно, он собирался встретиться с вашей женой, но вы его спугнули. Он подумал, что вы направляетесь к ней, и вернулся. А потом, когда узнал об убийстве, скрылся. Если то, что вы рассказываете о содержании дневника, правда, то у него были основания сделать все, чтобы не встречаться с работниками милиции. Но это уже другое уголовное дело и к этому убийству вряд ли имеет отношение. Пока картина вырисовывается такая: предумышленное убийство, и если нож все-таки был принесен вашей женой, как вы утверждаете, то на нем были бы и ее отпечатки, а их нет.

— И моих тоже нет? — удивленно спросил Даниил.

— Нет, отпечатки пальцев на ноже принадлежат лишь одному человеку, — сказал Платонов.

— Но этого не может быть, — возразил Даниил. — Я только недавно брал его. Когда пытался починить утюг.

— Значит, нож был чем-то испачкан и его протерли, прежде чем взять с собой, — ответил Платонов. — Судя по всему, убийца очень нервничал, зная, что вот-вот в гримерную могут зайти, ведь после полуночи, когда должна была начаться программа, отсутствие вашей жены сразу бы заметили. «Пусти, а то будет поздно, — вспомнил он слова Дианы. — Мне нужно срочно увидеться с Властой».

У него было такое впечатление, будто его обдали кипятком.

— Я был рад, когда мне поручили это дело, — сказал Платонов. — Я всегда был достаточно близок с вашим отцом и хотел помочь его детям. И я был бы очень счастлив, если бы мог доказать невиновность Дианы.

Даниил вспомнил о следователе прокуратуры Николае, к которому часто обращался отец, когда писал очередной детектив. Николаи помогал ему, знакомил с интересными делами.

— Вас зовут Николай? — спросил он.

— Да, Николай Егорович, — ответил Платонов. — Так что, Даниил, ничем обрадовать не могу. Пытаясь удостовериться, что жертва мертва, убийца старался найти биение шейной артерии и, дотронувшись, нечаянно испачкал руки в крови, на шее трупа тоже обнаружены следы крови. Тогда, чтобы вытереть руки, он воспользовался носовым платком жены, вероятно, лежащим на гримерном столике, а потом второпях убийца уронил его на пол в коридоре, когда уходил. — Платонов достал из сейфа носовой платок с потемневшими следами крови, упакованный в полиэтилен.

— У моей жены никогда не было такого платка.

— На нем вышиты ее инициалы. Вышивка почти стерлась, но буквы разобрать можно.

— «В.Р.», — разобрал Даниил витиеватую вышивку.

— Очень редко встречаются мужья, которые могут опознать вещи своих жен, особенно всякие мелочи, зато жены распознают безошибочно даже носовые платки мужей, — горько улыбнулся Платонов. — Разница в психологии. Так что нет ничего удивительного, что вы не опознаете платок. Ваша жена жила какое-то время в интернате, а у детей, живущих в коллективах, обычно помечены все личные вещи. Мне очень жаль. Даниил, но следствие можно считать почти законченным. Объявлен розыск. Диану скоро должны найти, если, конечно, ей не удалось чудом перебраться через границу. Если она сможет опровергнуть такое количество улик, буду от души рад. Но если бы она могла их опровергнуть она бы не скрывалась.

Даниил встал, собираясь уходить. Несмотря ни на что, он не верил в виновность сестры. Это было какое-то страшное недоразумение.

— Диана не могла никого убить, — упрямо сказал он Платонову.

— Признайтесь, Даниил, вы не очень хорошо знали свою сестру, — возразил Платонов.

— Я найду того, кто убил мою жену, — сказал Даниил. — И вы убедитесь, что ошиблись.

Платонов опять грустно усмехнулся.

Было почти семь вечера, когда Даниил подъехал к своему дому. Он чуть было не выронил ключ от двери, когда, открывая ее, услышал шорох за спиной. Он резко обернулся. На площадке стояла Лолита.

— Я ждала, когда ты вернешься, — улыбаясь, произнесла она. — Нам нужно поговорить.

— Я не могу сейчас, — недовольно сказал Даниил. — Я устал. Я только что разговаривал со следователем. Он уверен, что Власту убила Диана. На рукоятке ножа найдены ее отпечатки.

— Диана не убивала ее, — неожиданно сказала Лолита. Она говорила так, словно утверждала это.

— Ты что-то знаешь? — с надеждой спросил Даниил. — Ты знаешь, кто убил?

Лолита долго смотрела на него и молчала, а потом кивнула головой.

Даниил наконец справился с дрожью в руках и открыл замок.

— Проходи, — сказал он. — И рассказывай все, что тебе известно.

— Нет, я не войду в эту квартиру, — отказалась Лолита. — Здесь я однажды стала самым несчастным человеком на земле, и мне больно видеть ту обстановку, где ты сказал мне, что я тебе не нужна.

— Где ты хочешь поговорить со мной? — Сейчас приходилось мириться с ее странностями и капризами.

— Поехали ко мне на дачу, — сказала она. — Мы можем спокойно поговорить только там. Дома у меня сейчас мама.

Даниил заколебался. Что, если она ничего не знает, а хочет просто возобновить попытку сблизиться с ним? Но она говорила так уверенно!

— Я знаю, кто убил твою жену, — повторила Лолита, заметив его колебания. — Но скажу это только на моей даче.

— Хорошо, — ответил он, отдав ей ключи от машины. — Спускайся и подожди меня, я только зайду ненадолго к Берту и поедем.

Дверь ему открыла Женя.

— Альберт, это к тебе, — крикнула она.

Берт и архитектор появились в коридоре одновременно.

— Что сказал следователь? — первым спросил архитектор, приглашая его жестом в свою комнату.

— Мне тоже можно войти? — осведомился Берт. — Или меня, как исчадие ала, сюда по-прежнему не допускают?

— Сейчас не время для объяснений, — с досадой сказал архитектор. — Пожалуйста, входи, только оставь пока свои амбиции, дело слишком серьезное.

Даниил рассказал им свой разговор с Платоновым.

— Я должен найти человека, который скрывался под костюмом утопленника, — сказал он. — Я уверен, что это был тот самый о котором рассказывала Власта. Он и убил ее, чтобы никто уже ни о чем не узнал. Вероятно Диана застала его в гримерной в момент убийства, и он заставил ее сделать все так, как будто убила она. Я должен найти его. Ты поможешь мне, Берт?

Берт с меланхоличным видом рассматривал комнату.

— Подумать только, я в апартаментах господина Горшкова! — с нарочитой восторженность произнес он. — И мне дозволено сидеть в кресле! Последний раз я был здесь лет семь назад, да и в те годы вызывался сюда лишь для снисходительных презрительных высказываний на мой счет, которые мой папа называл воспитанием.

— Берт, речь сейчас не о тебе, — напомнил ему Даниил, прерывая его воспоминания. — Мы говорили о Диане.

— А что о ней говорить? — удивленно спросил Берт. — Платонов все сказал за всех нас, да и факты говорят сами за себя. Я заблуждался на ее счет, а ты продолжаешь заблуждаться, и все это очень неинтересно. — Его взгляд опять стал блуждать по комнате.

— Надо же как здесь все изменилось за эти годы. — Он встал и направился к выходу. — Оставь эту затею, Дан, сестре ты ничем не поможешь, да и незачем помогать таким, как она.

— Но вы ведь столько говорили о любви, позволю вам напомнить, — сказал Виктор. — Называли ее своей невестой.

— А теперь не желаю о ней слышать, — сказал Берт. — Все мы в молодости совершаем ошибки, вот и я чуть было не совершил ее. Меня утешает только то, что женщин на свете много, и не все такие, как она. — Он вышел из комнаты и направился к себе.

— Не слушай его, Даниил. — Архитектор участливо положил ему на плечо руку. — Он всегда был недалеким, ограниченным эгоистом. Я тоже не верю в виновность твоей сестры. Мой тебе совет: поезжай сейчас с Лолитой. У меня есть ощущение, что она на самом деле что-то знает. Жаль, что меня не будет дома до завтрашнего вечера. Но вечером заходи. Если она ничего не скажет тебе, будем вместе думать, как быть дальше.

Лолита сосредоточенно молчала всю дорогу, пока Даниил вез ее к дачному поселку. В октябре темнело рано, и серая мгла уже опустилась на город. Из-за тумана свет фонарей казался совсем тусклым, а на загородной дороге было и вовсе темно, только выныривали из темноты фары встречных машин. Дачный поселок встретил их тишиной и пустотой. Промозглой осенью, когда кончалась пора листопада и начинались сырые холода, творческая элита предпочитала жить в городе. Лишь зимой, когда выпадал снег, некоторые возвращались на свои отапливаемые дачи, чтобы поработать вдали от городского шума. Машина забуксовала недалеко от дачи Сафроновых, и Даниил испугался, что они застрянут здесь надолго, пока не найдут подмогу, но ему все же удалось, увязнув в грязи, самому ее вытащить, толкая сзади и усадив за руль Лолиту. Когда он, грязный и промокший, зашел в холодный холл Лолитиной дачи, он был зол, как тысяча дьяволов, и буквально ненавидел свою спутницу, хотя обычно всегда жалел ее и чувствовал себя перед ней виноватым.

— Рассказывай, — дрожа от холода, приказал он.

— Ты совсем замерз и промок, — сказала она. — Я не буду разговаривать, пока не согреешься, а то схватишь простуду.

Она развела огонь в камине, достала из бара бутылку коньяка, хотела сама снять с него грязные ботинки, но он не позволил и снял их сам. Она протянула ему стакан с коньяком и села рядом на диване в холле. Постепенно становилось тепло, трещали в камине дрова. Лолита, улыбаясь, смотрела на него и потягивала коньяк.

— Теперь скажешь? — спросил Даниил, когда его стакан опустел.

— Неужели она все еще интересует тебя? — спросила Лолита. — Ведь ее уже нет. Зато есть я. Мы здесь совсем одни, милый. Посмотри на меня. — Она с улыбкой положила руки ему на плечи.

— Что? — Он вскочил, сбросив ее руки. — Ты соображаешь, что делаешь? Ты за этим затащила меня в такую даль?

— Пойдем наверх, дорогой, вот увидишь, теперь все будет по-другому, ведь она умерла. — Лолита стояла на ступеньках винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, где, по-видимому, располагалась ее спальня.

— Иди к черту! — в сердцах сказал Даниил, забыв все свои вежливые манеры, и вышел на улицу.

Он поскользнулся на жидкой грязи под окном дачи и чуть не упал, выругался еще раз, похлеще, и вдруг замер, глядя в окно. Сквозь легкий тюль из темноты улицы он увидел в освещенном камином холле нечто, заставившее его сердце забиться. Диван на фоне белой причудливой винтовой лестницы из белых блоков — вот что было на фотографии, которую нашли у его жены. Он быстро вернулся в помещение. Лолита, которая сидела на диване, уткнувшись носом в валик, и всхлипывала, услышав, как хлопнула дверь, подняла голову, и лицо ее просияло сквозь слезы.

— Я знала, что ты не можешь не полюбить меня! — Она вскочила и бросилась к нему. — Ты вернулся! Теперь ты мой, мой!

— Ло, скажи, кто из мужчин бывал на вашей даче, — спросил он. — У него мог быть ключ от нее?

— Ты ревнуешь? — Лолита прижалась к нему, обняв его за шею.

Он не стал возражать, понимая, что иначе ничего не добьется.

— Я знаю точно, что на вашей даче не так давно жил мужчина. Кто он?

— Тебе не стоит подозревать меня в измене, любимый, — сказала Лолита. — Здесь недавно действительно жил один человек. Но это был мой отец. Он периодически вспоминает о долге своем по отношению ко мне и маме. И недавно делал здесь ремонт.

— Он был тут один? — спросил Даниил.

— Не знаю, — равнодушно ответила Лолита. — Мама не простила ему развода и почти не общается с ним. Мне их развод был безразличен, но, когда я узнала, что у него есть другая дочь, я потеряла к нему интерес, хотя раньше безумно его любила. Так что ни я, ни мама с ним сюда не приезжали.

— У него есть дочь? — удивился Даниил.

Лолита, радуясь его вниманию, подробно рассказала ему о девочке, которая пришла с отцом на их день рождения, а также о том, что увидела в окно, пользуясь театральным биноклем.

Даниил вспомнил разговоры родителей о Роберте, разговор Роберта и Виктора, подслушанный им в детстве, и понял все.

— А теперь пойдем наверх, милый, — сказала Лолита. — Мы проведем чудесную ночь.

Первым его порывом было вскочить и поехать в город разбираться с Робертом.

— Как ты не понимаешь, Ло, мне сейчас не до любви. — К нему вернулся дипломатический такт, и он старался смягчить свой отказ. — Я только позавчера потерял жену, мою сестру подозревают в убийстве. Я не могу сейчас. И нам нужно ехать в город. Собирайся.

— Нет, ты отказываешься не поэтому. — Она упала на диван и зарыдала. — Просто все не так, как должно быть, и ты так и не полюбил меня.

Он с безнадежным бессилием смотрел в окно. Опять начался дождь, и он думал, что машина непременно застрянет где-нибудь на выезде из поселка. А ему к тому же предстоит везти Лолиту, впавшую в свою обычную истерику.

— Я никуда не поеду с тобой, — кричала она. — Оставь меня одну. Мне невыносимо тебя видеть. Пожалуйста, уезжай.

Он остался до утра, проведя кошмарный остаток ночи на даче Сафроновых, боясь бросить ее в таком состоянии.

— Мы пока останемся друзьями, а что будет дальше, не знает никто, — пытался он успокоить ее.

— Ах нет, я знаю точно, ты никогда не полюбишь меня, — рыдала она. К утру, когда рассвело и прекратился ливень, он вывел ее на улицу и посадил в автомобиль. Она была обессилена от слез и горя, продолжала тихо плакать и не сопротивлялась.

Он был обессилен и измучен не меньше, чем она. После похорон жены, сообщения следователя, предательства друга, истерики влюбленной в него девушки и бессонной ночи. Он и не ожидал, что без аварий и эксцессов доберется до дома. Дорога то и дело расплывалась у него перед глазами, и он опасался, что просто уснет за рулем.

Лолита проплакала всю дорогу, утомляя его еще сильнее.

— Ло, дорогая, скажи мне адрес своего отца, — попросил он, когда высаживал ее у подъезда.

— Господи, ну какая разница, где он живет, когда рухнул мир, — с новой силой зарыдала она. — У меня ничего не осталось, ничего. — Она, пошатываясь, пошла в подъезд.

Было восемь утра, и он решил поехать к Роберту на работу, только ненадолго зайти в квартиру, выяснить, не произошло ли чего-нибудь еще в его отсутствие. Посмотрев в зеркало, он понял, что в редакцию в таком виде его просто не пустят. Он был с ног до головы перепачкан грязью и испугался сам себя, настолько он изменился внешне. Он сбросил с себя одежду и залез под душ, чтобы хоть немного привести себя в нормальный вид. Выйдя из душа, он на минуту прилег на диван, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть. Когда он проснулся, было уже семь вечера. Он вскочил, оделся и поспешил в квартиру архитектора.

— Он был, но опять уехал на какую-то встречу, — сказала ему о муже Женя. — А Альберт у себя в комнате.

— Евгения Григорьевна, вы, случайно, не знаете адрес Роберта Сафронова, Лолитиного отца? — заливаясь краской, спросил он.

Женя наизусть продиктовала ему адрес.

— Только теперь его фамилия Вершинин, — добавила она. — Как и была раньше, до женитьбы на Роксане Сафроновой.

Теперь Даниил понял, кому принадлежал платок, и удивлялся себе, как это ему не пришло в голову раньше.

Он ворвался в комнату Берта как сумасшедший.

— Я нашел убийцу, — с порога крикнул он. — Это Роберт. Я зашел к тебе только затем, чтобы сказать это. Я считал тебя другом и не ожидал, что ты будешь так думать о моей сестре. Ты действительно такой, как говорит о тебе твой отец. Прощай. Я сейчас еду к Роберту и заставлю его сознаться.

— Подожди, почему именно Роберт? — Берт вскочил с кровати, на которой лежал одетый, с мрачным видом выслушивая обвинения в свой адрес.

— А тебе хотелось бы, чтобы это была Диана? — с ненавистью спросил Даниил и рассказал ему о том, что обнаружил на даче у Лолиты, и о том, что платок, который приписывали его жене, вполне мог принадлежать Роберту Вершинину, инициалы которого совпадали с инициалами убитой.

— Послушай, ты уверен, что у Власты не было такого платка? — настаивал Берт.

— Уверен, — зло ответил Даниил и пошел прочь.

— Я с тобой, — догнал его Берт, захватив с собой рюкзак и куртку.

— Как хочешь. — Даниил знал, что никогда не простит Берту его предательства по отношению к Диане.

Конечно, он мог разлюбить ее, узнав о ее связи с женщиной, но отказаться помочь той, которая его любила, он был не вправе.

До дома, где жил Роберт, они доехали молча. Берт был напряжен, как струна, и мрачнел все сильнее. Даниил был зол на него и чувствовал себя совсем одиноким, потеряв того, кого двадцать лет считал другом.

— Диана написала в дневнике, что он завел себе новую малолетнюю подружку, — сказал Даниил, когда они с Бертом поднимались на третий этаж подъезда, где располагалась квартира Роберта. — Так что, вполне возможно, мы сейчас с ней и познакомимся.

— Ты ошибаешься, — коротко сказал Берт и нажал кнопку звонка. Раздался быстрый топот детских ног, и дверь открылась. Даниил очень удивился, увидев девочку лет шести, черноволосую и синеглазую, которая несколько секунд их рассматривала, а потом захлопнула дверь и убежала. Берт не успел позвонить еще раз, как дверь отворилась снова и на пороге возникла красивая девушка, их ровесница, с такими же черными, как у малышки, волосами, распущенными по плечам, и огромными серыми глазами. Девочка испуганно выглядывала из-за ее спины.

— Рита думала, что вернулся папа, и не спросила, кто пришел, — объяснила им с улыбкой девушка. — А до «глазка» она пока не достает. Увидела чужих парней и испугалась, подумала, что пришли грабители.

— Мы, наверное, ошиблись адресом, — сказал Даниил. — Мы ищем Роберта Вершинина.

— Нет, вы не ошиблись, — сказала девушка. — Но он еще не вернулся с работы. Он часто задерживается чуть ли не до ночи. Он недавно позвонил, сказал, что скоро будет. Можете его подождать.

Она пригласила Берта и Даниила в гостиную, усадила их, вышла и через несколько минут вернулась, держа на руках мальчика лет трех. Рита неотступно следовала за ней. Девушка показалась Даниилу очень красивой, и он смутился, когда она протянула ему руку, пересадив малыша на другую, и сказала:

— Давайте знакомиться, меня зовут Светлана. Это мои младшие брат и сестра. Если они не будут вредничать, я сварю вам кофе.

Даниил представился, ничего не понимая, а девушка опустила ребенка на пол и вышла на кухню. Дети побежали за ней.

— Кто это? — спросил озадаченный Даниил у Берта, забыв, что презирает его.

— Дети Роберта, — ответил Берт. — Я ведь говорил тебе, что ты ошибся.

Входная дверь хлопнула, и две пары маленьких ножек наперегонки затопали из кухни в коридор.

— Мама, папа, — раздались их восторженные вопли.

— У нас гости? — В комнату вошла женщина лет сорока, в которой они с удивлением узнали Наталью Сергеевну, их бывшую учительницу физкультуры.

Вслед за ней вошел Роберт, держа на руках двух малышей, обнимающих его за шею. Он улыбался им, но улыбка сразу исчезла, как только он увидел Даниила и Берта.

— Даниил Дегтярев и Алик Горшков, — приветливо сказала Наталья Сергеевна, тоже узнав бывших учеников. — Вы ко мне?

— Нет, Наталья Сергеевна, мы к вашему мужу, — сказал Берт. — У нас к нему небольшое дело.

Даниил растерянно молчал, окончательно потеряв способность выстраивать логические цепочки сюжета, приведшие его к писательской работе. В комнату вернулась Светлана, принесла кофе и, забрав у Роберта протестующих детей, не желающих с ним расставаться, унесла их, увещевая по дороге.

— К папе пришли гости, — слышал Даниил ее голос. — Он поговорит с ними, а потом будет с вами играть.

Он, сам не зная почему, проводил ее взглядом, любуясь ею.

— Вероятно, вы хотели бы поговорить со мной лично? — напряженно спросил Роберт.

— Что с тобой, Роберт, я тебя не узнаю, — удивилась Наталья Сергеевна.

— Собственно, мы можем поговорить и здесь, — предложил Берт. — Скажите, Роберт Михайлович, у вас случайно не было платка, помеченного вашими инициалами?

— Сомневаюсь, — все так же настороженно ответил Роберт. — Парни, вы немного не вовремя пришли. Уже поздно, нужно укладывать детей. Давайте встретимся завтра и не здесь.

Даниил раздраженно посмотрел на Берта. Зачем он стал спрашивать у Роберта о платке напрямик? Конечно же, человек, который убил и вытер о платок руки, а потом потерял его, не признается, что он у него был.

— Значит, все-таки не было? — вдруг повеселев, спросил Берт.

— Не было, — отрезал Роберт. — А об остальном побеседуем завтра. По крайней мере, если и был, то я этого не помню.

— А я помню, да еще как, — засмеялась Наталья Сергеевна, обнимая Роберта. — Ты не волнуйся, милый, детей уложит Светлана, да еще и рано им ложиться. А я кое-что вам сейчас покажу. — Она вышла на минуту и вернулась с платком, точно таким же, какой Даниилу показывал в кабинете следователь.

Лицо Натальи Сергеевны как-то засветилось и помолодело.

— Не узнаешь? — спросила она Роберта. — Я украла его у тебя двадцать два года назад. Я ведь влюбилась в тебя с первого взгляда, а когда ты в день нашего знакомства довел меня до слез, а потом стал вытирать их этим самым платком, я забрала его себе на память.

Роберт наконец тоже улыбнулся.

— Неужели ты хранила его столько лет? — нежно глядя на нее, спросил он.

Она только прислонилась к его плечу.

— У вас были еще такие же платки? — спросил Даниил.

— Думаю, что да, — сказал Роберт. — Я не обращал внимания на такие вещи. Сейчас вспоминаю, что, когда был еще молодым, я бесконечно терял их во время поездок на сборы, турбазы, и мама вышивала на платках начальные буквы моего имени, чтобы мне их возвращали. Спрячь его. Наташа, мне хотелось бы, чтобы он был у тебя и дальше.

Когда Наталья Сергеевна вышла, лицо Роберта стало замкнутым и серьезным.

— Я догадываюсь, парни, к чему был затеян разговор о платке. И думаю, что лучше мы продолжим его потом. Встретимся завтра, — сказал он.

— Мы поговорим сегодня, — настойчиво сказал Даниил.

— Хорошо, — согласился Роберт. — Только не в присутствии моей жены и детей.

— Поехали ко мне, — сказал Даниил. — Там разговаривать будет удобно.

— Зачем, не нужно, — неожиданно возразил Берт. — Дан, поехали вдвоем, я тебе все объясню.

— Пусть он сам объяснит, — возразил Даниил.

— Поехали! Только сейчас молчите, — сказал Роберт, услышав шаги возвращающейся жены. — Наташа, — сказал он, когда она вошла. — Я должен ненадолго уйти с ребятами. Им нужно кое в чем помочь. Ты не волнуйся, если я задержусь. Ложитесь без меня.

— Хорошо. — Было заметно, что она взволновалась.

Все трое вышли на улицу и сели в машину.

— Дан, можно тебя на два слова? — отозвал Даниила в сторону Берт. — Ты напрасно затеваешь это. Он ни при чем.

— Если он ни при чем, то почему согласился поехать и не стал разговаривать дома? — спросил Даниил.

— Скажи ему все сейчас, он тебе объяснит. Незачем везти его к тебе и волновать его семью.

— Не думаю, что мы будем выглядеть замечательно, если устроим потасовку на улице, — возразил Даниил. — Он просто сбежит от нас, и мы никогда ничего не докажем Платонову. Нам придется заставить его признаться, Берт. Пусть даже силой.

— Послушай, он не убивал, я… — но Берт не успел закончить фразы.

— Ты выгораживаешь его, потому что он твой отец, — выпалил Даниил и, повернувшись, пошел к машине.

— Ладно, поехали, — Берт сел рядом с ним. — За свои слова рассчитаешься позже.

Пока красные «жигули» ехали к дому, где жил Даниил, Роберт смотрел в окно и вспоминал события двадцатилетней давности, о которых напомнила ему Наташа. Думать о предстоящем неприятном разговоре с воинственно настроенными парнями ему не хотелось.

Роберт Вершинин считался баловнем судьбы. Он был очень красив. К тому же у него были природные данные настоящего спортсмена, и он был неоднократным чемпионом России по плаванию. Однако все это не вызывало в товарищах чувства зависти к нему. В спортивном обществе «Динамо» Роберта любили все, начиная с обслуживающего персонала и кончая тренерами. Он был совершенно чужд так называемой «звездной болезни». Со всеми был ровен и приветлив, слыл отличным товарищем, всегда готовым прийти на помощь. Он проявлял настойчивость и упорство там, где нужно, непременно добиваясь своего, и все считали его настоящим мужчиной. Можно сказать, что он был полностью счастлив. И когда однажды на тренировке получил незначительную травму, она его особо не взволновала. Он знал, что через короткое время снова будет в отличной форме. Ему было уже двадцать девять, но уходить из профессионального спорта он пока не собирался. Врачи и наставники предложили ему немного отдохнуть и прийти в себя, он ничего не имел против. Но бездельничать он не привык, и потому, когда его тренер Валерий Николаевич сказал, что «Кристаллу» нужен новый тренер, и обещал посодействовать, чтобы его взяли на эту должность, он ничего не имел против. Тем более что работать предстояло с девушками, а девушек, как любой нормальный мужчина, он любил. И не видел ничего плохого в том, что какое-то время проведет в их милом обществе. Оставаться же на этой работе постоянно он не собирался, относясь к женскому спорту снисходительно и насмешливо. Все, чего он хотел, это немного отдохнуть и развлечься. Он очень нравился женщинам, знал это, и они нравились ему. При желании он легко мог получить любую из них, но много времени уделять им не мог — нужно было беречь силы для спорта. А сейчас время у него было. В таком вот «разгульном» настроении он и шел на свою первую тренировку с девушками из «Кристалла».

Он сразу положил глаз на одну из них. У нее была отличная фигура, обтянутая черным купальником, и миловидное лицо, которое он, впрочем, не особо разглядел. Ему очень хотелось, чтобы девушка не носилась на такой скорости, а плыла чуть помедленнее, чтобы лучше ее рассмотреть. И он был рад, что она иногда тоже посматривала на него, а значит, тоже положила на него глаз, что его совсем не удивляло. Он уже предвкушал приятное вечернее времяпрепровождение с легкой интрижкой и упоительную сладостную ночь. То, что она сдастся сразу, он знал наверняка. Несколько ночей в ее объятиях — и не более того. А потом он вернется в «Динамо», ему будет не до нее, да и она быстро найдет другого. У красивых девушек проблем с этим не бывает, это он знал тоже. Он будет у нее очередной. И она у него очередная. Девушка проплыла стометровку, как он ей и велел, и вышла из воды. Она подошла к нему, и он увидел, что она не просто миловидная. Она была настоящая красавица, с серыми, в черных крапинках огромными глазами, тонкими черными стрелами бровей, с правильным прямым носом, пухловатыми маленькими губами, которые ему не терпелось поцеловать. Ему было интересно, какие у нее волосы — они были скрыты под черной резиновой шапочкой. То, что он испытал, когда разглядывал ее, было странно. У него было такое чувство, словно он прыгнул с десятиметровой вышки и неправильно приземлился. У него даже перехватило дыхание, и он не мог произнести ни слова. А именно в этот момент нужно было заговорить с ней и сказать что-нибудь остроумное, чтобы перейти к основному делу, тем более что она вопросительно смотрела на него и ждала. Но он впервые ничего не мог придумать, и она заговорила сама: спросила, за сколько проплыла стометровку. Он вдруг, к своему ужасу, ощутил, что краснеет. Впервые краснеет перед женщиной. Он даже не знал, что ей ответить. Он не думал всерьез о тренерской работе, но следовало все-таки выполнять свои обязанности, а он о них совершенно забыл и даже ни разу не взглянул на секундомер. Ее высокая грудь вздымалась под черным трикотажем, и не стоило особо напрягать фантазию, чтобы представить ее без купальника. Он, конечно, вел себя как последний дурак. Он стоял и молчал, а женщины любят сильных и решительных. Он и был таким, но тут впервые растерялся и бездействовал. Он увидел, что она замерзла, и сказал, чтобы она шла переодеваться — ничего другого не мог придумать. Естественно, она разозлилась и назло ему собралась плыть стометровку еще раз, хотя он видел, как она устала. Он оценил ее чисто женский ум и хитрость. Во-первых, она хотела, чтобы никто из присутствующих ничего не понял. Чтобы все решили, что он указал ей на ее ошибки и велел проплыть еще раз. Во-вторых, она давала ему шанс собраться с мыслями и что-нибудь придумать: наверняка знала, какое впечатление производит на мужчин, и понимала, что он чувствует сейчас. В-третьих, напомнив про секундомер, она сама начала разговор. Но он не мог ей этого позволить. Он был мужчина, да еще и тренер. И ему даже пришлось применить силу, чтобы заставить ее отказаться от этой идеи.

А потом он поспешил уйти, пока не испортил впечатление о себе бесповоротно. Он всегда действовал, точно стараясь понравиться выбранной им женщине, а тут вдруг все делал не так. И когда она тихо обозвала его кретином, он подумал, что дело проиграно. И от этого она стала еще желанней.

Он ждал ее на улице, решив не сдаваться, и прокручивал в голове различные варианты соблазнения женщин. Остановился на идее с дорогим рестораном, хотя денег у него в тот период спортивного простоя было не густо. Ее не было очень долго. Он решил, что она, несмотря на юный возраст, уже успела изучить мужчин, и ей не стоило особого труда догадаться, что он будет ждать ее после тренировки. И еще он подумал, что резко не понравился ей, если она даже не хочет выходить, чтобы не встречаться и не объясняться с ним. А ему все сильнее хотелось ее увидеть, держать в объятиях, обладать ею. Он уверял себя, что это происходит с ним лишь потому, что проигрывать — не его стиль, напрочь забыв о том, что раньше, если женщина ему отказывала, а это иногда все же случалось, он сразу находил другую. Он решил дождаться ее во что бы то ни стало. Даже подумал, что, если она пошлет его подальше, он просто затащит ее в машину, привезет домой и возьмет силой. Он удивлялся своим мыслям. Он всегда был нежен со слабым полом, считая его хрупким и беззащитным.

Когда он увидел ее через стекло входной двери, идущую к выходу, он понял, что не сможет даже прикоснуться к ней пальцем. Она была так совершенна, что казалась ненастоящей, словно была нарисована на картинке. У нее были чудесные черные волосы, делающие ее еще красивее, чем она была в бассейне. Он почувствовал слабость в ногах, и от страха, что она его отвергнет, ему захотелось бежать на край света. И он, чтобы преодолеть себя, пошел ей навстречу и поднялся на крыльцо. Он слышал, что она сказала о нем сторожу, и ему стало еще хуже. Но он был просто ошарашен, когда увидел, что она плачет, а из ее разговора со сторожем понял, что это из-за него. Тут он растерялся совершенно, предложил ей пройтись, и в самом деле чувствовал себя полным кретином. А она шла рядом и была так красива, замкнута и неприступна, как богиня. Когда он, тщетно стараясь говорить спокойно, начал бормотать что-то о ресторане, она так надменно спросила: «Зачем?..», что он все же решил сдаться. Чтобы знать, что он исчерпал все возможности, и потом не думать, что у него оставался шанс, он, собрав все мужество и досчитав мысленно до трех, спросил: «Может, пойдем ко мне?» И ожидал услышать в свой адрес любую брань. А в лучшем случае она бы просто молча ушла. И он не знал, что было бы хуже.

— Да. — Она согласилась с неожиданной для него радостью.

Он подумал, что все-таки кретином не был никогда. Женщины, как он и предполагал, любят сильных и решительных. И она не исключение. А сердилась лишь потому, что чувствовала его слабость. Но он все равно ничего не мог с собой поделать и продолжал робеть перед ней. Она с явным восхищением разглядывала кубки, медали и вымпелы — свидетельства его побед, украшающие его комнату, что еще раз доказывало: она любит сильных. Он обнял ее, а она вырвалась. Он понял, что опять не смог скрыть от нее своего состояния, и, призвав на помощь всю свою силу воли, сказал как можно повелительнее: «Иди ко мне», — точь-в-точь как герой одного виденного им западного кинофильма. Он боялся, что она поймет, что он его лишь изображает, но она поверила и, конечно же, подчинилась. Она оказалась такой же, как все, и ему не стоило особого труда уложить ее в постель. А то, что произошло потом, было невероятным. Она без одежды была еще более восхитительна. Ее кожа — нежная и чистая, без единого изъяна. А ее тело было податливым и покорным и откликалось на малейшее желание его тела, словно было создано для него. Он никогда еще не испытывал ни с одной женщиной такого восторга. А когда все закончилось, он понял, что влюбился в нее еще в бассейне. Он стал подумывать, как бы уговорить ее на продолжительную связь и сделать так, чтобы она забыла всех своих любовников, которые были, видимо, более опытными, чем он, и совершенно обалдел, узнав, что был у нее первым. Тогда он понял, что не влюбился, а полюбил, и не просто полюбил, а потерял голову. Она была именно такой женщиной, о которой можно только мечтать, — нежной, страстной, любящей и покорной. Впрочем, такой она была лишь в постели. Стоило ей встать и одеться, как она моментально преображалась и становилась настоящей мегерой. Она все делала наперекор ему и доводила до бешенства. Но он терпел. Он любил ее и прощал все. Тем более что видел: она тоже любит его, хоть и твердит, что спит с ним лишь ради участия в первенстве России. Но он знал, что, если это было бы действительно так, она бы этого не говорила. Она изводила его и на тренировках и на свиданиях, делая всегда обратное тому, о чем он ее просил. Его прежние методики не имели силы, чем суровее он обращался с ней, тем больше она лезла на рожон. А если он был с ней мягок, справиться с ней вообще не было никакой возможности. Ему говорили, что она и раньше была неуправляемой, но не настолько, как с ним. Он был старше ее на одиннадцать лет и, конечно же, нашел средство, чтобы управлять ею. Если ему нужно было чего-то от нее добиться, он говорил ей прямо противоположное тому, что ему было нужно, и она из чувства противоречия исполняла его желание. Он потешался над ней и ждал, когда она изменится, но все становилось только хуже. А ему хотелось на ней жениться. Но эта борьба характеров его утомляла, и предложения он не делал. Он бы не выдержал такого напряжения пожизненно. Тем не менее он был счастлив и согласен ждать сколько угодно, пока не повзрослеет, интуитивно чувствуя, что она создана для него. Она же из вредности продолжала величать его Робертом Михайловичем, даже в интимные минуты, хотя он просил называть его по имени. Но когда он видел внизу, на белизне подушки, ее лицо, обрамленное черными рассыпавшимися волосами, в расширенных зрачках ее серых глаз меркло сознание, а губы, стремясь к его губам, шептали: «Роберт Михайлович, милый, родной», он сходил с ума. И он смирился с этой ее прихотью, у него даже начинала кружиться голова, когда она так обращалась к нему при всех. Она так особенно умела произносить его имя и отчество…

…Это был самый ужасный день в его жизни. В этот день он потерял свое счастье. А начиналось все прекрасно. Он решил, что пришло время вернуться в «Динамо» и продолжить тренировки, готовясь к спартакиаде. Он чувствовал себя здоровым и бодрым, был в отличной форме, о чем и сообщил своему тренеру, отыскав его в открытом летнем бассейне. Валерий Николаевич, слушая его, внимательно следил за пловцом, работающим на одной из дорожек, а потом, щелкнув секундомером, перевел на него взгляд.

— А я надеялся, тебе понравится тренерская работа, Роберт, — сказал он. И крикнул, обращаясь к пловцу: — Отдохни, потом продолжим.

Из воды вышел семнадцатилетний Саша Новиков. Роберту нравился этот мальчишка, но он никогда не относился к нему как к сопернику, считая его ребенком, и сейчас поражался тому, как он вырос и окреп. Парень, приветливо помахав ему рукой, пошел в раздевалку.

— Я еще могу плавать. — Роберту казалось, что рушится мир.

— Посмотри, — Валерий Николаевич протянул ему секундомер, и Роберт увидел, что Саша проплывает дистанцию за то же время, что и он.

— Уходить, малыш, нужно, пока ты на коне. — Еще никогда тренер не разговаривал с ним так ласково. — Твоя травма была первым звонком.

— Последняя спартакиада, и все, — Роберт раньше никогда не спорил с ним. — Я могу не хуже.

— Я знаю. — Тренер обнял его за плечи. — Но он может лучше.

— Я понял, — Роберт сглотнул комок, подступивший к горлу.

— Я специально устроил тебя в «Кристалл», чтобы тебе было легче на новом месте начинать новую жизнь, — сказал Валерий Николаевич.

— Спасибо, — усмехнулся Роберт. — Прощай. — Он пошел к выходу. Ему казалось, что он прекрасно держится.

— Роберт, не хочешь работать с девушками, иди ко мне вторым тренером, — вслед ему крикнул Валерий Николаевич.

— Нет. — Он даже не понимал, куда едет, и пришел в себя лишь у здания дворца спорта «Кристалл».

Он припарковал машину и стал ждать ее, тоскливо думая, что она вряд ли поможет ему. Ему было очень плохо, и она могла бы быть его спасением, если бы хоть на вечер воздержалась от своих издевательств. Ему даже не пришло в голову пойти и напиться. В первый и последний раз он сделал это, когда ему было пятнадцать, и, получив хороший нагоняй от Валерия, больше ни разу не брал в рот спиртного.

Когда она появилась, он сразу же предложил ей пойти к нему. Это был единственный шанс убедиться, что он кому-то нужен в этом мире. Она отказалась, чтобы в очередной раз показать свой характер, хотя раньше в этих вопросах всегда шла ему навстречу. Вероятно, она действительно не любила его, а иначе поняла бы, как ему плохо. Он с горечью подумал, что она не обманывала, когда говорила, что спит с ним ради участия в чемпионате России. После того как она проиграла, она стала относиться к нему гораздо хуже. Но он отогнал от себя эту мысль. Она была единственным, что у него оставалось в жизни, и он не хотел верить, что у него нет и ее. Ему пришлось согласиться пойти с ней в ресторан, хотя предпочел бы оказаться с ней в постели. Только там она любила его, а ему нужна была ее любовь, она всегда была нужна ему, а сегодня особенно. Но она сказала, что хочет поговорить, и он заставил себя ей поверить. Она была в ударе в этот вечер и унижала его так, как никогда раньше. Он, стиснув зубы, терпел. А что ему еще оставалось? Он начал терять терпение у дверей ресторана, когда она отказалась опереться на его руку, как бы подчеркивая, что мужчиной его не считает. Он уже едва сдерживался, когда она, выдернув у него из рук меню, сама стала заказывать подошедшему официанту ужин, выбирая самые дорогостоящие блюда, хотя знала о его финансовых проблемах. Она заказала балык и кетовую икру, с дурацкой улыбочкой сообщая ему, что ей хочется чего-нибудь соленого, хотя он знал, что она соленое терпеть не может, и делает это лишь для того, чтобы доказать ему его финансовую несостоятельность. Он с ужасом думал, что дальше будет еще хуже с деньгами, потому что он остался не у дел. А она несла полную ахинею, с издевательской доверительностью говоря, что в ресторане слишком накурено и ее мутит от запаха сигарет, хотя знала, куда шла, и он ее сюда идти не заставлял. Как он и предполагал, разговаривать с ним серьезно она ни о чем не собиралась. Она произнесла за весь вечер единственную нормальную фразу. Она спросила, любит ли он детей. Он решил, что она, наверное, все-таки тоже подумывает о создании семьи. Он ответил, что очень любит их. Это было правдой, он всегда мечтал о детях. Он видел, как озарилось ее лицо, и прибавил, что ей заводить их пока рано, имея в виду ее характер. Он подумал, что, может быть, теперь нашел способ воздействия на нее, но был не прав. Она его слова проигнорировала и опять принялась измываться над ним. Его раздражение усиливала сидящая за соседним столиком компания. Два длинноволосых парня, его ровесники, и три ярко накрашенные девушки, одна из которых была совсем молоденькой, как и его подруга, а другая вообще была подростком. Они были претенциозно и вычурно одеты, пили изысканные вина и заказывали дорогостоящие блюда, даже их девушки без конца курили, и их принадлежность к «золотой молодежи», которую он терпеть не мог за легкую праздную жизнь, угадывалась без труда. Девушки обсуждали его, совершенно не заботясь, приятно это ему или нет, а одна из них, самая юная, которой и пятнадцати еще, наверное, не было, и было непонятно, как ее вообще пропустили вечером в ресторан, просто не сводила с него глаз. Он был очень рад, когда тарелки опустели и его спутница с какой-то обреченностью в голосе согласилась пойти к нему. Он подозвал официанта, чтобы расплатиться, а она, чтобы окончательно унизить его, протянула официанту деньги. Он врезал ей изо всех сил, хотя никогда не бил женщин, но он был просто вне себя. Он смутно надеялся, что это ее образумит, но она, сказав, что знать его больше не хочет, попросила у незнакомого парня сигарету, демонстративно закурила, хотя никогда этого не делала и знала, что он ненавидит курящих женщин. Она явно напрашивалась на вторую пощечину и заработала бы ее, но парень, давший ей прикурить, видимо, тоже понял, что она не курит, и отобрал у нее сигарету. Они прошли на танцплощадку, и она не возражала, когда парень стал лапать ее. Он собирался затеять с парнем драку и хорошенько отделать его за то, что тот так поступает с его девушкой, но ей поведение незнакомца явно пришлось по вкусу, она сама начала целовать его, и тут он был уже бессилен. До него наконец-то дошло, что она никогда не любила его, а он лишь выдавал желаемое за действительное. Но он продолжал цепляться за спасительную мысль, что она хочет отомстить ему, и потому не уходил.

— Привет, малыш! — К нему подсела девчонка с соседнего столика. — Здорово ты ей вмазал! Ты вообще ничего. Такие бицепсы, такая сила. Давай знакомиться. Меня зовут Роксана. — Она протянула ему детскую ладошку.

— Где ты живешь, Роксана? — Он, взяв ее за руку, вытащил из-за стола — он все равно собирался уходить.

Она была совсем крошечная, едва доставала макушкой ему до плеча и еще имела наглость называть его малышом.

— Ого, малыш, а ты мне нравишься все больше. Ты такой решительный. Так сразу и тащишь меня домой. — У нее была хулиганская внешность, остриженные под мальчишку каштановые волосы, вздернутый веснушчатый носик, задорные глаза. — И даже не хочешь представиться. Может, сначала выпьем, а потом пойдем ко мне?

— Я не пью. — Он повел ее к выходу. Его удивляло, что ее друзья не вступаются за нее. Если бы они только пикнули, он разделался бы с обоими. Набить морду этим тунеядцам ему хотелось давно, но он был профессионалом и не мог себе это позволить. А теперь он профессионалом не был.

— Ты просто потрясающ, малыш. — Девчонка не сопротивляясь шла за ним. — Даже не пьешь! И не куришь? И не колешься?

— Дома тебе здорово влетит, — пообещал он. — Я расскажу твоим родителям, где и как ты проводишь время, и уверен, они не будут от этого в восторге.

— Родители? — Она весело расхохоталась. — После второго развода я живу одна.

— Что? — спросил он.

— Вовик. — Она повернулась к парням. — Кинь мне мою сумочку, я ее забыла.

Русый высокий парень вышел из-за стола. На нем были потертые джинсы, через дыры на бедрах просвечивали трусы в красный горошек.

— Возьми. — Он подошел к ним и протянул ей сумочку.

— Малыш не верит, что у меня было два развода, — сообщила она, доставая паспорт и протягивая Роберту. — Приходится носить с собой. Не то что в ресторан, в кино на вечерние сеансы не пускают.

Он прочитал, что ее действительно звали Роксаной и что ей было уже двадцать четыре. На страничке «семейное положение» у нее было четыре печати: две о регистрации брака и две о расторжении.

— А это, кстати, мой второй муж. Познакомься, малыш. — Она указала на парня. — Правда, как видишь, бывший. Сейчас я свободна, — многозначительно заявила она.

— Владимир, — парень протянул ему руку.

— Роберт, — он пожал ее.

— Мы с малышом идем ко мне, — Роксана улыбнулась бывшему мужу.

— Нет, — сказал Роберт. — Ты останешься с друзьями.

— Может, выпьешь с нами, Роберт? — предложил Владимир.

— Он не пьет, — как о чем-то невероятном поведала Роксана.

— Такое бывает в наши дни? Не верю своим ушам, — иронично сказал парень. — Ну тогда просто посиди с нами. Ты очаровал наших дам. Моей жене хочется с тобой познакомиться.

— Я с ней уже познакомился, — пожал плечами Роберт. — И вообще, я собирался уходить.

— Он не обо мне говорил, — засмеялась Роксана. — Он говорил о своей новой жене. Меня он давно бросил ради нее. — Она показала на девушку лет двадцати двух, блондинку с красивой фигурой и кукольным личиком.

— Ее зовут Лиля, — сказал Владимир. — Она студентка театрального института, будущая актриса. А этот парень — Виктор Романовский, архитектор. Он скоро женится на Жене Горшковой, она сидит рядом с ним. А мы с Роксаной — начинающие писатели. — Он обнял Роксану за плечи. — Так что, сам видишь, мы вполне приличная компания. Оставайся с нами. Мы тебя приглашаем.

— У нас сегодня праздник, — сообщила Роксана. — Вовик не сказал, что сегодня сам наконец соизволил расписаться с Лилей. Заставить его пойти в загс могла только я. И поженились они под моим давлением.

— Да, Роксана умеет организовывать свадьбы, — согласился Владимир. — Меня она женит второй раз, к счастью, не на себе. Так что, Роберт, берегись. Она и тебя женит, если останешься. Лучше уходи.

— И это твоя благодарность, Вовик! — Девушка шутливо замахнулась на парня. — Не верь ему, малыш, я не так опасна. И уйти ты не можешь. Ты просто обязан поздравить молодых.

— Я остаюсь, — сказал Роберт.

Его поразила легкость их отношений. Бывший муж обнимает брошенную им жену, которая сама организует ему новую свадьбу, гуляет на ней и со смехом сообщает, что он ее бросил ради другой! В его мире все было не так. У них на свадьбу женихи не приходили в рваных джинсах и не говорили об этом событии с такой небрежностью. У них к таким вещам относились слишком серьезно, и, может быть, поэтому он воспринимал поведение своей девушки так болезненно, все терпел, не бросал ее, словно она была единственной. И так мучился сейчас, видя ее с другим.

— Сначала он потанцует со мной, а потом ты познакомишь его со всеми, — безапелляционно сказала Роксана Владимиру. Вам и так хорошо.

Но как Роберт ни старался воспринимать жизнь, как они, он этого не мог. Ему пришлось поднять на руки Роксану, когда у нее сломался каблук, она была легенькая, почти невесомая, и зачарованно смотрела на него. А он думал о том, что его любимой не нравилось, когда он брал ее на руки, она сразу начинала протестовать. А Роксане нравилось, но тянуло его не к ней. Он улыбнулся своей новой спутнице, видя, что его любимая смотрит на него. Он не хотел, чтобы она знала, как ему больно. Но он больше не мог улыбаться, когда она ушла со своим партнером к нему домой. Он понял, что она спала с ним лишь по привычке и, наверное, позвала его в ресторан, чтобы поговорить о разрыве, но не могла решиться, зная, как сильно он ее любит. И провоцировала его на разрыв, чтобы освободиться от него.

— Ты что, малыш, прекрати. — Роксана, несмотря на сломанный каблук, выскользнула из его объятий. — На тебе совсем лица нет. Не стоит так расстраиваться из-за любви.

— Как это у вас все получается так легко? — с трудом выговаривая слова, спросил он.

— Мы привыкли, — пожала плечами она. — И ты привыкнешь, малыш. А сейчас тебе нужно выпить. Это поможет. — Она, прихрамывая, потянула его к столику. У малыша неприятности, ребята, налейте ему чего-нибудь покрепче.

Ему стало немного лучше после первой же рюмки, и он подумал, что был дурак, что не пил раньше. После второй он подумал, что зря ненавидел таких ребят, они мировые. После третьей он их любил больше, чем своих прежних друзей, так быстро предавших его, и ему нравилась Роксана, заботливая, внимательная и веселая, не сравнить с его бывшей подругой. Потом счет рюмкам он потерял, и ему было совсем хорошо и весело, а прежняя жизнь казалась далекой и нудной. Он узнал, что потрясший его воображение наряд Владимира вовсе не так неприличен. Красные в горошек были вовсе не трусы, а декоративные заплатки, и ему понравилось чувство юмора его нового друга. Среди его друзей-спортсменов не было таких умных парней. Еще он узнал, что Роксана — французское имя, и его новую подружку так назвали в честь героини пьесы «Сирано де Бержерак», потому что это была первая роль ее мамы. Он смутно слышал об этой пьесе и, к своему стыду, не знал, о чем она. Ходить по театрам, читать книги и даже смотреть телевизор ему было некогда. Но его новые друзья уверяли, что сами многого не знают в этой жизни и что искусство — вообще чепуха.

— Мы все рассказали тебе о себе, — сказала Роксана. — А кто ты?

— Я? С сегодняшнего дня — никто, — легко ответил он, чем привел всех в бурный восторг.

С ними было невероятно просто и легко. Он танцевал и целовался и с Роксаной, и с Женей. Он пришел в себя в незнакомой комнате, лежа в чужой кровати. Рядом спала Роксана. Оба они были как-то странно полураздеты, и он, хоть убей, не помнил, было между ними что-нибудь или нет. Он долго смеялся, несмотря на сильную головную боль, когда выяснил, что и она этого не помнит. Она заботливо лечила его от перепоя, расспрашивала о его жизни, о его любви, соглашалась со всем, что он говорил, поражалась тому, как он долго мог терпеть такую вздорную девушку, и уверяла, что он поступил с ней совершенно правильно. Она называла его настоящим мужчиной.

— Тебе нужно подумать о достойной работе, — сказала она. — Ты не рассердишься, если я тебе помогу? У меня хорошие связи.

— Не рассержусь, — улыбнулся он и обнял ее.

— Ты что, после вчерашнего! Я не в состоянии, — отказалась она и тут же прибавила: — Извини, если я тебя обидела, извини.

— Я и сам не в состоянии. — Его удивляло, что она все время боится обидеть его. Он привык к другому обращению.

— Мне нужно поработать, малыш, — сказала она немного погодя и вытащила из чехла печатную машинку.

Он очень удивился, узнав, что ошибался в своем представлении о «золотой молодежи». Эта крошка собиралась работать после пьянки, после черт знает как проведенной ночи. Он бы сейчас работать не смог.

Он кивнул и направился к двери.

— Мы увидимся еще?

— Ты знаешь, где я живу. — Она поцеловала его. — Только позвони предварительно, когда захочешь меня видеть. Я обычно занята. — Она кивнула на машинку.

Обнаружив у подъезда свою машину, он полюбил ребят еще больше. Сам он доехать не смог бы. Значит, его подвезли. А дома хорошее настроение как рукой сняло. Он смотрел на стены, увешанные вымпелами, фотографиями. На полках стояли кубки. Вчерашний вечер и сегодняшнее утро показались сном, как вчера сном казалась спортивная жизнь. Ему стало плохо, он смотрел на стоящую на столике фотографию девушки, которая его бросила, и понимал, что любит ее как прежде. Он машинально подошел к телефону и набрал номер Роксаны.

— Ты когда сегодня освободишься? — спросил он.

— А ты уже хочешь меня видеть? — Голос звучал весело.

— Да. — Ему стало немного легче, когда он услышал ее веселый звонкий голосок.

— Так в чем проблема? Приезжай, — сказала она. — Я тоже хочу тебя видеть…

— Нет вдохновения, — пожаловалась она, когда он приехал. — Пойдем в театр смотреть новинку сезона.

Он не помнил, когда был в театре в последний раз, и согласился. Пьеса показалась ему невероятно странной. Ему было скучно, но он не уходил, потому что боялся вновь оказаться дома, где каждая вещь напоминала ему о невозвратно ушедшем счастливом прошлом. А здесь рядом с ним на мягком, обитом плюшем кресле ложи сидела девушка, для которой не существовало никаких проблем, с которой было просто и весело.

— Невероятно скучно, — сказал он ей в антракте. — Зачем только показывают такую чушь? Может, лучше пойдем погуляем?

— Все критики признают этот спектакль лучшим театральным событием года. — Она скорчила удивленную гримасу. — Он поставлен по мотивам гениальных рассказов Кафки очень талантливым режиссером Мстиславским. — Она посмотрела на него и добавила: — Вероятно, малыш, все дело в том, что у тебя традиционный вкус и ты не любишь новые направления в искусстве.

Роберт оценил ее тактичность.

— А как тебе понравились главные герои? — с улыбкой спросила девушка.

— Они слишком стары для своих ролей, — ответил Роберт. — Смешно смотреть, как старушка и старичок изображают из себя молодых. Они что, не понимают, что уходить нужно вовремя?

— Это ведущие актеры театра, — сказала Роксана. — Старушка — моя мама. А старичок — отец Лили. Они ни в жизнь не уступят первых ролей.

Роберт понял, что опять попал впросак.

— Я не знал, прости.

— Не нужно извиняться, — успокоила его она. — Ты абсолютно прав. Я сама уговариваю ее уйти на пенсию, но она не понимает, что уже постарела. Пойдем, я вас познакомлю. Только вот что, малыш, хоть ты и прав…

— Не волнуйся, я ничего ей не скажу, — успокоил ее Роберт. — Я не такой кретин, каким кажусь с первого взгляда.

— Если бы ты казался мне не очень умным, я бы не стала с тобой встречаться, — Роксана смягчила бранное слово и опять польстила ему.

— Мне не нравится, что ты называешь меня малышом, — сказал он.

— Извини, Роберт, — улыбнулась она. — Друзья всегда говорили мне, что я дурно воспитана и что у меня ужасные манеры. Мне не хватает такта.

«Представляю, что они думают о моих манерах, такте и воспитании», — подумал Роберт.

За кулисами театра, где он был впервые, в небольшой гримерной за плотной завесой сигаретного дыма он сначала вообще ничего не мог рассмотреть. А потом увидел сидящих за столиком у стены, увешанной афишами, главных персонажей пьесы. Они курили и пили кофе. Актер в жизни выглядел еще старше, чем казался на сцене. Он снял темный парик и оказался совсем седым. Но было видно, что когда-то он был красив. А актриса, оказавшись без парика, была и вовсе забавной — с ярко-рыжим, неестественным пушком на голове. На лице лежал толстенный слой грима, но даже он не мог скрыть дряхлость кожи. Роберт не сдержался и улыбнулся.

— Елизавета Сафронова, Николай Евстафьев, — представила их ему Роксана. — А это Роберт.

— Как вам понравилась пьеса? — спросил актер.

— Скучно, — откровенно признался Роберт, не умеющий притворяться.

— Зачем же вы пришли, молодой человек? — надменно спросил актер. — Вы ведь знали и автора рассказов, и режиссера и могли бы предположить, что спектакль будет не в вашем вкусе.

— Не знал, — Роберт покраснел.

— Ах, Коля, — вздохнула старушка. — Это раньше публика была образованной. Раньше молодые люди, прежде чем пойти на спектакль, изучали афиши, разыскивая в них фамилии актрис, чьими поклонниками они были. Если в спектакле играла я, зал был полон мужчин, они забрасывали меня цветами. А теперь они стали так невоспитанны, что позволяют себе прийти в гримерную к актрисе без букета цветов.

Роберт не знал, что ему делать. Он молчал. Наступила длительная пауза.

— Роксана, я хотел бы поговорить с тобой о твоей новой сказке. Думаю, твоему спутнику будет это неинтересно, — сказал артист, и Роберт понял, что ему следует уйти, и, видимо, насовсем. Он вышел.

— Подожди меня в машине, — попросила Роксана.

Он не смог бы сам выбраться из лабиринта подсобных помещений, по которым провела его Роксана, и остался ждать ее в коридоре, о чем очень пожалел, — громкий голос привыкшего к сцене актера был слышен через закрытую дверь.

— Ты должна порвать с ним, девочка, он не из нашего круга, — твердо говорил актер. — Он же двух слов связать не может.

— Да, дорогая, зачем тебе этот плебей? Если тебя интересует красивая внешность, то я тебя познакомлю с нашим новым актером. Мы взяли его на амплуа героя-любовника, — услышал он голос матери Роксаны.

— Если ты говоришь об Иконникове, то он женат, — возразил Евстафьев.

— Но она и за этого плебея замуж не собирается. Коля, неужели ты не понимаешь? — захихикала старушка. — Тем более Иконников может развестись. Он, конечно, тоже не блещет эрудицией, но хотя бы не опозорит ее в обществе.

— Почему ты решила, мама, что я не собираюсь за него замуж? — раздался звонкий голосок. — Именно этого я и хочу.

— Этому не бывать, — в один голос сказали актеры.

Роберт почему-то испугался, что девушка откажется с ним встречаться. В его кругу мнение родителей уважали, прислушивались к советам старших и следовали им, если в них был резон. И еще его разозлило такое мнение о нем. Он рывком распахнул дверь.

— Я все слышал, — сказал он. — Я действительно не знал даже названия спектакля и пришел лишь потому, что хотел быть рядом с Роксаной. Поэтому и не ушел сразу, хотя спектакль неимоверно скучный. И вы не можете помешать ей встречаться со мной.

— Может быть, поужинаем вместе после спектакля, молодой человек? — спросила актриса, кокетливо улыбаясь ему. — Вы мне понравились. В наши дни мужчины не умеют так пылко любить и бороться за свою любовь, как в прежние времена. Вот раньше…

Ее слова прервал звонок, означающий окончание антракта, и Роксана потянула Роберта к выходу.

— Подожди. — Она остановилась у двери. — Послушаем.

— Подслушивать некрасиво, — сказал Роберт.

— А сам что делал? — задорно засмеялась она и прижала палец к губам. — Тише, а то они нас услышат.

— Ах, как он мне напомнил одного моего поклонника, — говорила мать Роксаны. — Он так же ворвался ко мне в гримерную и сказал, что не может без меня жить. Я рада за Роксану. Хоть мне и обидно, что любит он не меня, но я ей мать и желаю ей такой же красивой любви.

— А я ее отец и не позволю ей выйти замуж за этого дурака, — возразил ее собеседник. — Он грубиян и тупица. Он, пожалуй, еще будет ее бить, как это принято в их обществе.

Роберт повернулся и пошел сам разыскивать выход.

— Не обращай внимания, — догнала его Роксана.

— Я не знал, что он твой отец, — сказал Роберт. — Ты сказала, что он отец Лили. И фамилии у вас разные… Ясно: он был первым мужем твоей матери, потом они разошлись и он женился на матери Лили. — Он, вспомнив, как легко сходятся и расходятся в этом обществе, а потом сохраняют дружеские отношения, выстроил вполне логическую цепочку.

— Значит, Лиля — твоя сестра по отцу.

— Понятия не имею, сестра мне Лиля или нет, — расхохоталась Роксана. — Но думаю, что нет, в нас ведь ничего общего. Понимаешь, Роберт, моя мама и Лилькин папа были любовниками. А мой папа и Лилькина мама встречались до своих браков, и никто не может утверждать, что потом между ними тоже ничего не было. Так что наверняка я знаю лишь одно — то, что Елизавета Сафронова — моя мама, а Тамара Евстафьева — Лилькина.

— А что говорит твоя мама, кто твой настоящий отец? — спросил потрясенный Роберт.

— Какое мне дело? Да и разве вежливо спрашивать такое? — Роксана от души забавлялась его обескураженным видом.

— Ну вы даете! — только и сказал он.

— Это не мы, это они, — беспечно махнула рукой Роксана. — У нас пока нет детей. — Она опять как-то странно посмотрела на него.

— Послушай, Роксана, ты на самом деле задумала выйти за меня замуж? — спросил Роберт.

Как и всякого нормального мужчину, его настораживали женщины, которые собирались его женить на себе. Инициатива должна, считал он, исходить от мужчины. И потом, одно дело встречаться, а другое — жениться.

— Я лишь хотела доказать им, что уже выросла из пеленок, — уклончиво ответила она, не сказав ни да, ни нет… — Ты знаешь, Роберт, — она отвлекла его от мыслей о женитьбе, — нам, к сожалению, придется досмотреть спектакль. Мама пригласила нас поужинать. Но если ты не хочешь — не пойдем.

— Зачем же обижать человека? — возразил он, и они вернулись в ложу.

Там они, к своему удивлению, обнаружили Женю Горшкову и Виктора Романовского.

— А мы искали вас в фойе во время антракта и не нашли, — нежно улыбаясь Роберту, сказала Женя. — Вот и решили подождать вас здесь.

— Мы ходили к моей маме в гримерную, — ответила Роксана.

— Роберт, тебе понравилась пьеса? — Женя вела себя так, словно они с Робертом в ложе были вдвоем, игнорируя остальных. — Ее написал мой папа.

— Нет, не понравилась. — Роберт смотрел на нее и думал, что если в самом деле целовался с ней, то лишь потому, что был зверски пьян.

— Роберт, тебе так идет эта рубашка. — Маленькие, близко посаженные глазки Жени буквально пожирали его.

Ему было стыдно, потому что рядом стоял Виктор, и в глазах его была тоска.

— Тише, Женя, началось второе действие. — Ему на помощь пришла Роксана.

Женя умудрилась все же устроиться около него на свободном месте в первом ряду. С другой стороны села Роксана. Виктору пришлось сесть сзади. Во время второго действия рука Жени как-то неизменно оказывалась на его руке, носочек ее туфельки как бы невзначай касался его ноги, и ему это надоело. Он пересел назад, к Виктору. Он даже думал извиниться перед ним за то, что так вчера вел себя с его девушкой. Но Виктор ему приветливо улыбнулся.

— Как прошло знакомство с артистической элитой? — с улыбкой спросил он. — Не было криков за спиной: «Он не из нашего круга?»

— Были, — прошептал Роберт, стараясь не мешать девушкам.

— Не бери в голову, — доверительно посоветовал Виктор. — Я уже через это прошел. Лучше скажи, тебе понравилась Роксана?

— Да, — признался Роберт, чувствуя к нему расположение.

— Тогда не отступай, — сказал Виктор. — Правда, Евстафьев может тебе помешать. Этот герой-любовник всех девушек бомонда считает своими дочерьми и полагает, что несет за них ответственность. Мне из-за него туго пришлось. Хочешь понравиться ему за один вечер?

— А это возможно? — удивился Роберт. — Мне кажется, я ему никогда в жизни не понравлюсь.

— Он наверняка подсядет к вам за столик, чтобы постараться выставить тебя посмешищем в глазах бомонда. Начни с ним разговор сам. Скажи так: спектакль показался мне невероятно скучным, несмотря на талантливую режиссуру и великолепную игру актеров. Скучна сама пьеса и не передает атмосферу гениальных рассказов Кафки. Это все. Он ненавидит моего будущего тестя и искренне полюбит тебя всего лишь за один камень в его огород. Все окружающие, конечно, ахнут, но зауважают. Здесь не принято высказывать отрицательное мнение открыто, и все решат, что ты стоишь еще выше их по социальной лестнице, если можешь себе это позволить.

— Но Женя обидится, и ее отцу это будет неприятно, — возразил Роберт.

— Но ты должен объяснить, почему тебе не понравился спектакль. Если уж начал его ругать, то и продолжай в том же духе. Не можешь же ты плохо отозваться об актерском составе! Они тебе этого никогда не простят, — сказал Виктор. — К тому же кто тебе нужен: Женя или Роксана?

— Но я даже не знаю, кто такой Кафка, — пожал плечами Роберт. — Я его никогда не читал. Что, если он о нем заговорит?

— Не заговорит, он его сам не читал, — успокоил его Виктор. — Наши актеры, как правило, не читают ни рассказов, ни романов. Они читают только пьесы, да и то лишь свои роли.

В вестибюле после окончания спектакля они встретили Владимира и Лилю. Теперь вся вчерашняя компания была в сборе. Роберт удивлялся их преображению. Парни были в модных костюмах и при галстуках, а девушки в элегантных вечерних платьях. Даже его подружка из вчерашнего подростка-хулигана превратилась в миниатюрную леди.

— О, привет, Роберт, — радушно приветствовали они его. — Рады снова тебя видеть.

— Вы сегодня совсем не похожи на себя, — сказал Роберт.

— Одно дело дешевая забегаловка, другое — театр. — В тоне Владимира прозвучало что-то снисходительное. — Но вчера мы не могли себе позволить праздник в хорошем ресторане: мы всей компанией съездили в Париж, прошвырнулись по Монмартру и слегка потратились. Мы и сегодня ужинаем за счет предков. Лилин отец пригласил.

Друзья вышли на улицу, собираясь направиться в ресторан Дома работников искусств. Виктор задержал Роберта, пропустив компанию вперед.

— Ты пока держись от них подальше, — посоветовал он. — Роксана хоть и самостоятельная девушка, но к их мнению прислушивается, а они будут против ваших постоянных отношений.

— Ты что! — искренне удивился Роберт. — Они вроде свои ребята.

— Они жуткие снобы, — пояснил Виктор и, заметив непонимающий взгляд собеседника, объяснил: — Снобы — это те, кто считает себя носителями высшей интеллектуальности и изысканных вкусов и презирает всех, кто таковыми не является. И вот еще что. Когда выпьешь, старайся не материться. У них это не принято.

В ресторане Дома работников искусств царила чинная чопорная атмосфера. Саксофонист исполнял красивые мелодии. Елизавета Сафронова рассказывала Роберту свои многочисленные любовные истории. Роксана морщила носик, откровенно зевала и крутила головой по сторонам. Роберт вежливо слушал.

— И когда вы вошли, Роберт, и улыбнулись мне, я поняла, что вы такой же, каким был один из моих кавалеров, — говорила она, а Роберт улыбался опять, потому что вспомнил, как было на самом деле.

— Мама, — вступила в разговор Роксана, выбрав удачный момент. — Роберту нужно помочь с работой.

— У вас есть театральный талант, молодой человек? Тогда я могла бы сделать из вас звезду, — сказала Сафронова. — У вас такая внешность!

— Вряд ли это возможно, — сказала Роксана. — Роберт не умеет притворяться.

— Тогда с театром ничего не выйдет, — задумалась она. — Не могу же я допустить, чтобы муж моей дочери был подсобным рабочим или играл в массовках. Я поговорю с мужем. Чтобы работать в редакции, особых талантов не нужно. Мой муж — главный редактор журнала «Жизнь», и он найдет достойную вас работу.

Ужин подходил к концу, и Роберт радовался тому, что прогноз Виктора не оправдался.

— Разрешите присоединиться к вам? — Роберт почувствовал, как у него засосало под ложечкой, увидев целую компанию, которую привел Николай Евстафьев. — Я сказал друзьям, что среди нас сегодня находится человек, не принадлежащий к нашему кругу, и всем интересно услышать мнение о спектакле человека со стороны. Мы все принимали участие в его создании и не можем оценить объективно.

Все расселись за их столиком.

— Это автор пьесы, Григорий Горшков, а это — постановщик, Всеволод Мстиславский. — Он представил двух солидных мужчин. — Это наш завлит Владимир Дегтярев, а это пока просто моя дочь Лиля, но она бредит театром. — Он указал на Володю и Лилю.

— Так что же скажет наш уважаемый зритель? — приятно улыбаясь, спросил главный режиссер.

Роберт взглянул на соседний столик, где сидели Виктор и Женя. Женя по-прежнему кокетливо улыбалась ему, а Виктор одобрительно кивнул. И тогда он, досчитав до трех, как привык делать в спорте, если чего-нибудь боялся, например, впервые прыгнуть с вышки, сказал:

— Откровенно говоря, спектакль показался мне довольно нудным, несмотря на талантливую режиссуру и великолепную игру актеров. Сама пьеса написана скучно и не передает атмосферу гениальных рассказов Кафки.

У него была очень хорошая память, и оттого, что он злился и боялся одновременно, слова прозвучали громко и решительно. За столом наступила длинная пауза. Все переглядывались. Владимир скорчил удивленную мину и уставился на Роберта, словно прежде не имел возможности его разглядеть. Лиля улыбнулась, прикрывая улыбку рукой, она была еще не очень умелая актриса. Роксана расхохоталась, она всегда не отличалась очень хорошими манерами. Григорий Горшков забарабанил пальцами по столу и поглядывал на друзей-мэтров, ища поддержки. Всеволод Мстиславский сказал задумчиво:

— Я не заметил этого.

— Я не заметил тоже, — согласился с ним Николай Евстафьев. — Но после первого прочтения один из актеров, не буду называть фамилию, говорил мне то же самое, правда, я не стал его слушать. И сегодня в антракте мне сказала примерно то же одна знакомая, а она искусствовед. Я, конечно, с ней не согласился, но…

— Вы можете рассказать, молодой человек, как вы видите пьесу? — заинтересованно спросил Мстиславский.

Роберт почувствовал, что у него на лбу выступил холодный пот.

— Я? — Он замолчал.

— Роберт. — У их столика возник запыхавшийся Виктор. — Извините, Всеволод Борисович, что прерываю вас, но Роберта срочно просят к телефону. Звонили на вахту.

— До встречи, Роберт. — Режиссер протянул ему руку. — Надеюсь, что вижу вас в нашей компании не в последний раз. С вами интересно разговаривать, и мне бы хотелось продолжить нашу беседу.

— До свидания, — Роберту впервые пришлось преодолевать дрожь в руке.

— Действительно интересный парень, — услышал он за спиной голос Евстафьева, когда, ощущая ватную слабость в ногах, шел к выходу.

— Я покажу тебе, где находится телефон, — Виктор вышел вслед за ним. — Ты произвел настоящий фурор. Подожди Роксану в машине. Тебе не стоит возвращаться, ужин закончился, и они сейчас начнут расходиться. Они и задержались только ради тебя.

— Вы не только красивы и решительны, Роберт, — сказала мать Роксаны, когда он развозил ее и дочь по домам. — Вы еще и умны. Я даже знаю, кем устроить вас в редакцию. Муж говорил, что у него свободно место журналиста в отделе культуры. Будете освещать театральную и художественную жизнь нашего города.

— Как хорошо мы провели вечер, — сказала Роксана, выходя из машины у своего подъезда. — Я придумала новую сказку. О тебе. Называется «Настоящий принц». Это о принцессе, которая искала настоящего принца и не могла найти. В каждом было что-то не то. И наконец она встретила его, умного, красивого, мужественного, как ты.

Это было почти объяснение в любви. Его девушка никогда не говорила ему таких слов, и слышать их было приятно, хотя он и понимал, что она несколько заблуждается на его счет. Но дома его ждали тоска и одиночество.

— Я хочу к тебе, — честно скатал он.

— Так в чем проблема? — Она потянула его за собой из машины. — Пойдем ко мне.

— Я не очень обижу тебя, если сначала напечатаю свою сказку? — спросила она, когда они поднялись. — Понимаешь, я боюсь, что забуду ее. Ты можешь пока посмотреть телевизор или почитать, у меня свободная комната. Я приду сразу, как освобожусь.

Он лежал на диване, слушал, как за стенкой стучит ее печатная машинка, и не чувствовал себя одиноким. Не дождавшись ее, он уснул.

— Мне никто не поверил бы из моих друзей, если я рассказал бы им, что две ночи провел вдвоем с красивой девушкой и ни разу с ней не переспал, — сказал он ей утром, войдя в ее комнату.

Она еще лежала в постели. Он присел к ней на кровать и, нагнувшись, поцеловал ее. Он сбросил с нее одеяло. На ней была невероятно красивая коротенькая рубашечка с кружавчиками, открывавшая точеные стройные ножки. Она была хорошенькая и свеженькая, даже после сна, и напоминала девочку. Его рука гладила сквозь нежную ткань ее маленькую грудь.

«Маленькие женщины очень соблазнительны», — подумал он.

— Кошмар. — Она вдруг посмотрела на часы и вскочила. — Уже скоро двенадцать, а после обеда в редакции все разбегутся. Роберт, мы должны срочно ехать, если хотим кого-то за стать, даже позавтракать не успеваем.

— А ты не можешь отложить свои дела? — обиженно спросил он.

— Это не только мои дела, но и твои. — Она обняла его за шею и заглянула ему в глаза. — Мама должна была поговорить с отцом, и он наверняка тебя ждет. И мне хотелось бы сдать свою сказку.

Его взяли в отдел культуры журнала. Для начала рядовым корреспондентом, чтобы не особо возмущались сотрудники.

— Месяца через два будешь заместителем начальника, — сказал Иннокентий Сафронов, пожимая ему на прощание руку. — А через полгода дослужишься до начальника. Со временем заменишь меня. Мне уже сказали, какой ты умный и способный. И жена, и Коля Евстафьев. Да и моя Роксана не могла полюбить недостойного человека. А пока — вот тебе первое задание. Напиши статью о вчерашнем спектакле. В таком ключе, как вчера разговаривал с Мстиславским. Остро и критично. Даю тебе три дня.

Роберту редко приходилось что-то писать. Он мало посещал школу, подолгу пропадая на сборах и соревнованиях, и пока его сверстники мучились над сочинениями, он побеждал на очередном первенстве. Но пока он об этом не думал — у него в запасе было три дня, и его беспокоили совсем другие проблемы.

После редакции они поехали к ней, она хлопотала на кухне, готовя обед. Денег на ресторан не было ни у нее, ни у него, и она взялась за дело сама. Он очень смеялся, выяснив, что готовить она не умеет. Она носилась по кухне с кулинарной книжкой в руках, перемазанная с ног до головы, перепортила кучу продуктов и заполнила кухню гарью, но не позволяла ему помогать, уверяя, что это не мужское дело. Его прежняя девушка так не говорила никогда. И если им случалось бывать в подобных ситуациях, злилась и твердила о равноправии полов и порабощении женщин в быту, хотя готовила очень вкусно, и ему казалось, что ей это нравится. Просто она никогда его не любила. То, что состряпала Роксана, есть было невозможно, и она очень расстроилась, чуть не плакала и говорила, что хотела сделать ему приятное. Чтобы утешить ее, он все приготовил сам. К холостяцкой жизни он привык и готовил нехитрые блюда быстро и умело. Она восхищалась, целовала его, хохотала и дурачилась, заставляя его кормить ее с ложечки и изображая маленькую девочку. В конце концов он подумал, что будет уже просто странно, если он ничего не предпримет. Когда она, как ребенок, залезла к нему на колени, он встал, держа ее на руках, и отправился в ее спальню.

— Не надо, — прошептала она, когда он уложил ее на кровать. — Потом ты будешь говорить, что я специально затащила тебя в постель, чтобы женить на себе.

— Я не буду так говорить, — возразил он, раздевая ее.

— Зато будешь думать, — сказала она, делая попытку высвободиться из его объятий. — Я ведь знаю, что ты совсем не любишь меня и до сих пор думаешь о той девушке.

Она была абсолютно права, и он должен был встать, и, извинившись, уйти. Он ругал себя за слабость, за то, что никак не может погасить в себе влечение к той, которая его не любила и не любит, но его тянуло к ней даже тогда, когда он обнимал другую. Все дело было в том, что идти ему было некуда.

— Я давно забыл о ней, — сказал он. — Теперь мне нужна только ты.

Ему казалось, что он сможет обмануть самого себя, но чувствовал сам, насколько фальшиво звучат его слова. Он смотрел в карие глаза девушки, а хотел видеть другие, серые с темными крапинками. Он вспоминал, каким холодом они обдавали его обычно, и какими теплыми становились в минуты близости, как вспыхивали и гасли.

— Я люблю тебя, — упрямо сказал он. — Я люблю тебя, Роксана. — Он чуть было не назвал другое имя. — Хочешь быть со мной всегда?

— Ты… Ты хочешь жениться на мне? — недоверчиво спросила она.

— Да, — ответил он, думая о том, что та, на которой он хотел бы жениться, все равно никогда не станет его женой, а кто заменит ее, ему безразлично.

— Милый, я знаю, что принято женщине при браке брать фамилию мужа, — сказала она. — Но, понимаешь, мои сказки уже довольно известны, и если я начну печататься под другой фамилией, читатели меня не узнают. Давай возьмем двойную фамилию, сохраним и мою, и твою.

Хотя это и показалось ему странным, он не возражал. И когда она в загсе, заполняя документы, поставила свою фамилию первой, он тоже возражать не стал. В конце концов, у ее фамилии есть будущее, а у его — только прошлое. Через несколько лет в спортивном мире никто и не вспомнит о нем.

Они подали заявление на следующий день, и до свадьбы оставался месяц. Он даже близко не подходил к «Кристаллу», потому что боялся самого себя. Он знал: стоит ему лишь увидеть любимую, все начнется сначала.

А с Роксаной они так и не вступили в близость. Когда он сделал ей предложение и она согласилась, он возобновил свои попытки.

— Послушай, милый, — уклоняясь от его поцелуев, сказала она. — У нас все получилось как-то очень быстро и не очень красиво. Давай придадим нашим отношениям хоть немного романтики и займемся любовью после свадьбы. У меня будет первая ночь, как в сказке.

«Первая брачная ночь третьего брака», — подумал он, но согласился.

До свадьбы оставался месяц, и она предложила провести это время вместе у нее на даче.

— Все наши давно там, — сказала она. — И все будут тебе рады. Даже Вовик и Лиля согласились, что ты вписываешься в нашу компанию, а они — известные снобы. На даче мы сможем одновременно отдыхать и работать.

На даче его невеста была совершенно счастлива. Она загорала и купалась, писала новые сказки о синеглазом принце, в котором он узнавал себя, а он был в ужасе от того, что три дня пролетели неимоверно быстро. Он собирался признаться Роксане в том, что его речь придумал Виктор, но она была занята работой и просила ее не отвлекать.

— Я сочиняю даже тогда, когда ем и плаваю, — сморщив забавную гримасу, сообщила она. — И вся посторонняя информация мне мешает.

Он уважал ее вдохновение и мучился в одиночку, а потом пошел к Виктору.

— Я признаюсь ей во всем и буду искать другую работу, — сказал он. — Писать статьи я не умею и в искусстве не понимаю ни черта.

— Просто у тебя нет опыта, — возразил Виктор. — Неделя-другая, и научишься. А пока я помогу тебе.

Помощь заключалась в том, что статью полностью написал за него Виктор, а Роксана, урвав свое драгоценное время, напечатала ее на машинке, хохоча над остроумными фразами и восхищаясь его стилем.

Целый месяц Виктор писал за него статьи, уверяя его, что вот-вот он начнет писать сам.

Перед свадьбой он в последний раз заехал в бассейн. Ему было трудновато в новом обществе, и он серьезно подумывал о возврате к прежней жизни, собираясь заняться тренерской работой. Он чувствовал себя унизительно и из-за того, что работает у своего будущего тестя, и из-за своей профессиональной несостоятельности. А еще ему хотелось встретиться со своей любимой. За месяц его чувство к ней совершенно не изменилось, и он все время думал, правильно ли поступает, что женится на одной, любя другую. Когда он собрался ехать в город, Роксана вызвалась сопровождать его. Он не хотел этого. Два мира, настоящий и прежний, казались ему несовместимыми, но Роксана очень просила его взять ее с собой. Ей нужно было сделать покупки к свадьбе, и ему пришлось согласиться.

Его любимая и не смотрела в его сторону, когда он зашел в бассейн. А он смотрел на нее, и его безумно тянуло к ней. Он надеялся, что и в ней теплится хоть капля любви к нему и что она не смотрит на него из-за обиды. Когда она ушла, он понял, что колебался напрасно. Она более чем равнодушна. Он сообщил администрации, что больше не будет здесь работать. Уладил формальности, а потом долго смотрел на плавающих спортсменов, чувствуя ноющую боль в груди. Он вышел на улицу и увидел, что Роксана терпеливо его дожидается. Его любимая ни за что не стала бы ждать так долго, а если бы и ждала, то потом бы устроила скандал. Но будущая жена, как и положено жене, ни разу его не упрекнула за длительное отсутствие и была очень внимательна.

— Хочешь, не поедем по магазинам, — предложила она. — Поедем ко мне или к тебе. Необязательно ждать свадьбы.

— Но ты ведь собиралась что-то купить, — ответил он.

Он был благодарен ей за все и понял, что с прошлой жизнью покончено навсегда. Он наблюдал за ней, как она с детским азартом выбирает в магазинах всякую чепуху, и радовался тому, что она у него есть. Без нее он бы не вынес всего, что с ним случилось. Через два дня они поженились. Свою квартиру он решил продать, чтобы уже ничто не напоминало ему о прошлом.

Они вернулись из ресторана, где с друзьями отметили создание новой семьи, и наконец остались одни в ее квартире. В загсе во время торжественной церемонии Роберта не покидало ощущение, что все происходящее не имеет к нему лично никакого отношения, происходит не с ним. Он впервые не чувствовал своего «я», словно все действия исходили не от него самого и от него не зависели. Он механически дал согласие на брак, совершенно не думая, что стоит за этим, поставил подпись в документах, тупо выслушал поздравления. В ресторане это ощущение продолжалось, и лишь когда он и женщина, которая теперь называлась по закону его женой, остались вдвоем, он понял, что зачем-то должен прожить с ней всю жизнь, хотя она в этом качестве совсем ему не нужна. Но сделанного не воротишь. Он смотрел на чужую ему по духу женщину, которую совершенно не любил, и не знал, что делать. Он уговаривал себя, что все наладится и будет хорошо, но сам не верил в это.

— Я так устала сегодня, милый, — сказала она, зевнув. — И у меня совсем ни на что нет сил.

— Нет проблем, — ответил он ее же фразой. — Отдохни, я тоже устал.

Первую брачную ночь они провели в разных комнатах — она не любила спать вдвоем, и он тоже не испытывал к этому особого желании.

Иннокентий Сафронов дал ему двухнедельный отпуск, и они отправились в свадебное путешествие в Германию по очень дорогой путевке, которую подарила им в качестве свадебного подарка Елизавета. Они останавливались в шикарных отелях, ездили в комфортабельных автобусах, и все члены их туристической группы были в восторге от этой молодой пары. Они действительно производили впечатление: спокойный, молчаливый красавец спортсмен и его живая, общительная, миниатюрная жена. Они все очень удивились бы, если узнали, что на протяжении двух недель молодожены ни разу не были близки и что широкоплечий сильный мужчина, от которого на расстоянии веяло уверенностью, каждый вечер, возвращаясь с женой в благоустроенный номер, думает о том, что лучше бы ему было вовсе не появляться на свет, потому что жизнь стала для него невыносимой Он каждый день с ужасом ждал того момента, когда они останутся одни, потому что вдвоем с чуждой ему женщиной особенно остро ощущал свое одиночество.

А она как будто и не замечала, что творится в его душе. Она по-прежнему что-то сочиняла и, лежа рядом с ним на широкой двуспальной кровати, что-то писала в блокноте, включив стоящую на тумбочке с ее стороны настольную лампу. Она просила не отвлекать ее, и он засыпал, опасаясь, что если что будет продолжаться и дальше, то с помощью своей жены он в двадцать девять превратится в импотента. Они вернулись домой, так и не став по-настоящему мужем и женой. Он вышел на работу и, получив очередное задание — описать свои впечатления о театральной жизни Германии, — отправился к Виктору, который, как и они с Роксаной, по-прежнему жил на даче и ездил на работу в город.

Виктор встретил его прохладно и, вежливо расспрашивая о поездке, дал понять, что у него очень ограничено время. Он догадался, в чем дело, когда в комнату вошла Женя.

— Мы поженились неделю назад, — сказал Виктор.

Роберт был рад за него. Виктор и Женя должны были расписаться вскоре после того, как он познакомился с ними, но отчего-то их свадьба все откладывалась, и поговаривали, что она может не состояться вообще. Роберт боялся, что причиной был он, после того, как, напившись, целовался с ней. И она, встречаясь с ним в компаниях, смотрела на него, словно хотела проглотить, нелепо заигрывала. Правда, до сих пор Роберт восхищался выдержкой Виктора. Ведь, несмотря на то, что Женя явно оказывала ему, Роберту, знаки внимания, Виктор поддерживал его и вел себя с ним как хороший друг.

— Поздравляю вас от души, — сказал Роберт. — Виктор, я хотел бы поговорить с тобой.

Они прошли в комнату, но за ними последовала Женя.

— У молодоженов не может быть секретов друг от друга, — сказала она.

Виктор улыбнулся ей, но не возразил. Роберт понял, что разговаривать придется при ней.

— Иннокентий заказал материал о театральной жизни Германии, — смущаясь, начал он разговор.

— Так в чем дело? Напиши, — равнодушно ответил Виктор.

— Я х-хотел п-посоветоваться с тобой, — краснея и заикаясь, произнес он. — Насчет стиля, и вообще… — Он не мог говорить при Жене.

— Я очень занят, — довольно резко отчеканил Виктор. — Ты что же думаешь, я всю жизнь буду работать вместо тебя? У меня есть и своя работа.

Видимо, Виктор придерживался другого мнения и не считал нужным скрывать что-либо от жены. Роберт, чувствуя себя униженным, потрясенно молчал.

— Я целый месяц писал за тебя, — продолжал Виктор. — Если ты ничему не научился за это время, значит, ты безнадежен.

Роберт, не попрощавшись, выскочил на улицу. Он вернулся в город и засел за письменный стол, но так и не смог ничего из себя выдавить, хотя в их экскурсионную программу входило не одно посещение театра и его тесть с тещей знали это, когда выбирали для них путевку.

Он всегда приносил статьи к намеченному сроку, и теперь главный редактор не рассердился.

— Я понимаю тебя, — смеясь, сказал он. — После свадьбы мужчине обычно бывает не до работы. Ничего, другой материал на это место у нас есть.

Роберт пуще прежнего принялся за работу, но не продвинулся дальше первой строки. Тесть намекал, что виной всему его личное счастье, он-то не знал, что с мертвой точки дело не сдвинулось и на этом поприще. Роберт терял всякую веру в себя и, чтобы не потерять ее окончательно, ночью пришел в комнату жены. Она сосредоточенно стучала пальчиками по клавишам печатной машинки.

— Роксана, — сказал он, подойдя к ней сзади, и обнял ее.

Он знал, что нужно сказать что-то еще, но не мог выдавить из себя больше ни слова, даже назвать ее милой не мог, а тем более сказать что-то нежное.

— Роберт, милый, не сейчас, — отмахнулась она. — Ты видишь, я занята.

Он разозлился, и это придало ему решительности. Не слушая ее протестов и преодолевая ее сопротивление, он поднял ее на руки.

— Я все-таки тебе муж, — сказал он. — И ты должна выполнять супружеские обязанности.

— Да? — как-то удивленно спросила она, словно после двух браков ничего не знала об этом. — Но может быть, я сначала закончу работу?

— Мне это надоело, — сердито начал он, но она улыбнулась.

— Конечно, ты прав, дорогой, — сказала она и стала раздеваться.

Она лежала с видом человека, приносящего огромную жертву, и он прилагал все силы, чтобы не уронить перед ней своего мужского достоинства, хотя раньше у него с этим все было в порядке, но ее равнодушный страдальческий вид охлаждал его сильнее, чем охладило бы ведро ледяной воды. Все-таки он сумел справиться с собой и сделал все как надо, хотя это стоило ему огромных усилий. И никакого удовольствия от общения с ней он, конечно же, не получил.

Едва она почувствовала, что все закончилось, она отстранилась от него и вскочила.

— Я поработаю еще, — сказала она, одеваясь и глядя на него, как на ребенка, чью странную прихоть только что исполнила.

Он не привык, чтобы ему делали одолжение в постели, и, раздосадованный, ушел к себе. В ту ночь он долго не мог уснуть.

Через две недели его вызвал на ковер Иннокентий Сафронов.

Он принужденно улыбнулся и сказал:

— Освобождается место завотделом культуры. Я собирался рекомендовать тебя, но если я буду рекомендовать человека, который совершенно не хочет работать, сотрудники будут, мягко говоря, недовольны. Медовый месяц закончился, Роберт, пора приниматься за дело.

Роберт вернулся домой мрачнее тучи. Он никогда не был человеком, который не хочет работать, просто он сам втянул себя в историю, из которой не знал, как выбраться. Он решил рассказать обо всем Роксане и зашел к ней в комнату, где она, как обычно, печатала на машинке.

— Роксана, — решительно начал он, положив ей руку на плечо.

— Я разговаривала с отцом. Похоже, что ты — сексуальный маньяк, Роберт, и на уме у тебя только постель. Если бы ты побольше думал о работе, у тебя не было бы времени на эти глупости, — перебила она, неправильно истолковав его жест.

Он вышел, ничего не сказав. Она и так презирает его, если не хочет физической близости, а как же она заговорит, если узнает правду. Тогда их брак превратится в совершеннейший кошмар.

Он сел в машину и поехал в город. Отыскав ближайший ресторан, он спустил там деньги, которые у него были, и только почувствовав, что все его проблемы не стоят выеденного яйца, вернулся домой.

— Замечательно, — критически оглядев его, произнесла Роксана.

Одну проблему он действительно преодолел, выпив в баре бутылку коньяка. Роксана не смела сказать ему ни слова, когда он без всяких нежных предисловий почти швырнул ее на кровать. Он доказал ей, что является мужчиной и что разговаривать с собой в таком тоне, как это делает она, он не позволит. А потом ушел к себе и уснул. Проснулся он очень поздно от громкого стука. Он вышел из комнаты, держась за голову, и увидел, как приглашенный его женой слесарь вставляет в дверь ее комнаты замок.

— Не люблю, когда со мной так обращаются, — пояснила она.

Он поехал на работу, намереваясь рассказать обо всем тестю, но тот начал разговор сам.

— Мне стало известно, Роберт, что ты пьешь, — сказал Иннокентий Сафронов. — Мне не нужны в журнале бездельники и пьяницы. Если хочешь остаться на этой работе, тебе надо пересмотреть свое поведение.

Роберт догадался, что отцу уже успела позвонить Роксана.

— Я не хочу оставаться на этой работе, — сказал Роберт и поехал в ближайший ресторан.

Даже сказать что-нибудь Роксане он не смог, когда вернулся на дачу. Замок в ее комнате был надежный. Жизнь для Роберта приобрела странный смысл. Он потихоньку пропивал деньги, оставшиеся от продажи квартиры. Днем просыпался с желанием выпить, а вечером удовлетворял его. Когда Роксана, не выдержав, уехала в город, он остался на даче один, и теперь уже никто не мешал ему поступать так, как ему нравится. В целях экономии он не ездил больше по ресторанам, а покупал водку и вино в огромных количествах и не выходил из дома, пока все бутылки не оказались пустыми. Поначалу на него пробовали воздействовать Лиля и Владимир, но вскоре махнули рукой, сказав, что у всех творческих людей бывают в жизни подобные кризисы, когда им нужна разрядка. Когда он напивался, ему начинало казаться, что он вполне счастлив. Проснувшись утром с головной болью, он осознавал весь ужас своего положения, глушил его алкоголем и через некоторое время уже не понимал, что же, собственно, его так сильно только что расстраивало и мучило и отчего он казался себе неудачником и конченым человеком. К нему неоднократно заезжали родители жены, тоже пытаясь его воспитывать и пугая разводом, но каждый раз уезжали ни с чем, потому что заставали его в полусознательном состоянии, и разговора не получалось. Месяца через полтора такого существования он вдруг с ужасом обнаружил, что денежные средства подходят к концу. Он как раз собирался напиться по этому поводу, как дверь открылась, и в холл дачи, где он сидел в глубочайшем раздумье по поводу тающих финансов, вошла Женя Горшкова. Он недовольно поморщился, решив, что она, как и все остальные, кто переступал в последние недели порог этой дачи, пришла читать ему нотации. К тому же он помнил, как некрасиво поступил когда-то по отношению к Виктору, целуясь с его девушкой, и как неудобно ему было потом. Он помнил, каким влюбленным взглядом смотрела на него Женя после вечеринки, на которой они познакомились, вплоть до дня их свадьбы с Роксаной, и какой несчастной выглядела она на их свадьбе. Он стал думать, как выставить ее за дверь, чтобы в то же время сделать это деликатно, но все уроки хорошего тона, которые преподносил ему Виктор, выветрились из головы. Он уже хотел попросту грубо послать ее подальше, но она участливо спросила, подойдя к нему:

— Я слышала, у тебя неприятности с работой, Роберт. Может, я могу чем-то помочь?

— Нет, это все чепуха, — отказался он.

Чем она могла помочь? Но ее участие было приятно.

— Конечно, что хорошего можно ждать от жизни с Роксаной. Ты ошибся, Роберт. Два ее предыдущих мужа прожили с ней не больше месяца и сами ее бросили. И Виктор до меня был ее кавалером. Но ему хватило и двух ночей, он тоже расстался с ней по собственной инициативе, хотя она была не прочь за него выйти. Сексуальной стороны брака для нее вообще не существует, она фригидна, и все это давно знают. Представляю, как тебе трудно с ней, Роберт. — Она подошла к дивану, где он сидел, и села рядом.

Он предложил ей выпить. Это было все, чем он мог ее отблагодарить за хорошее отношение, и она не отказалась. Она не назвала его пьяницей и ничтожеством, как Роксана, хотя знала о нем несколько больше, чем его жена. Она сидела рядом и пила водку, не комментируя неприхотливой закуски, состоящей из хлеба и консервов, и постепенно они разговорились. Вернее, говорил он, рассказывая о себе, и чем больше пил, тем становился откровеннее. Он рассказал ей все, о чем боялся рассказать жене, и это ее нисколько не отпугнуло. Она говорила, что прекрасно понимает его. Постепенно она стала казаться ему самым добрым и милым человеком бомонда, и он думал о том, как все-таки несправедливо, что природа обделила ее. Но чуть позже ее внешность стала казаться ему вполне приятной, и он сам не заметил, как его рука легла на ее талию.

— Уже поздно, Женя, тебя, наверное, Виктор ждет. — На секунду опомнившись, он посмотрел на часы, которые показывали час ночи.

— Он уехал в город на два дня, у него какая-то срочная неотложная работа, — сказала она, глядя на него. — Я могу остаться у тебя. Я люблю тебя, Роберт.

— Даже несмотря на то, что я рассказал? — спросил он заплетающимся языком.

— Ты ни в чем не виноват, это сам Виктор все придумал, — ответила она. — Ты самый красивый, самый замечательный мужчина на земле.

После того как он совсем потерял веру в себя, ее слова были приятным бальзамом.

— Просто Виктор завидует тебе и ему захотелось поиздеваться над тобой. Ясно, что эта работа тебе не подходит.

Она сама обняла его и потянулась к его губам. Он ответил на ее поцелуй. В ее словах был резон, и вины перед Виктором он больше не чувствовал. А она сама все больше ему нравилась. Он был уже настолько пьян, что в ней ему виделся идеал женщины, а порой ему казалось, что целует он не ее, а свою незабываемую любимую. Он смог еще дойти до выключателя и погасить свет, но идти в спальню казалось ему делом очень трудным и ненужным, ведь в холле был диван. Он путался в застежках модного Жениного сарафана, и она помогла ему, а потом раздела и его. Алкоголь все сильнее затуманивал его разум.

— Ты любишь меня? — с надеждой спросила Женя.

— Я люблю тебя, я всегда любил тебя. Я просто жить без тебя не могу, — говорил он, уверенный, что разговаривает с любимой, которая вдруг к нему вернулась.

Он все сильнее загорался страстью, явственно видя внизу пол собой черные, раскиданные по полушке волосы и огромные серые глаза и чувствуя неимоверное счастье от того, что она снова с ним. И тут ослепительно вспыхнул свет, заставив его зажмуриться. Он открыл глаза и с ужасом обнаружил, что с ним, вместо его любимой, лежит другая женщина, с близко поставленными маленькими глазками, обрамленными бесцветными ресницами, и серыми тусклыми жиденькими волосами. И он почти протрезвел, когда повернул голову и увидел посреди холла Виктора, почему-то оказавшегося ночью на его даче. Роберт ожидал бурной сцены, но ее не последовало.

— Одевайся, Женя, пойдем домой, — сказал Виктор, и, усевшись в кресло, спокойно ждал, пока его жена облачится в свой сарафан. И даже помог ей застегнуть сзади молнию.

Женя и Роберт, потрясенные, молчали. Виктор тоже ничего не сказал. Когда молодожены ушли. Роберт залпом допил все, что у него осталось, и свалился мертвецки пьяный. В алкогольном бреду ему все виделось, как Виктор приходит с парой крепких ребят, собираясь с ним расправиться. Потом картина менялась, Виктор приходил среди ночи один, и в последний момент Роберт различал блеснувшее в его руке лезвие ножа.

Он проснулся очень поздно в состоянии сильного похмелья и обнаружил, что у него не осталось ни капли спиртного, чтобы опохмелиться. Денег не осталось тоже. Он лежал на диване, не в силах пошевелить раскалывающейся от боли головой и с ужасом вспоминал вчерашнее. Он собирался, как только придет в себя, уехать отсюда куда глаза глядят, завербоваться рабочим на какую-нибудь стройку, чтобы только никогда не встречаться с Виктором, но тут раздался негромкий стук в дверь и на пороге возник обманутый муж, от которого Роберт собирался бежать на край света.

— Поговорим? — спросил Виктор, доставая из сумки бутылку водки.

Роберт только кивнул головой.

После рюмки ему стало значительно лучше. Голова болеть перестала, и он даже начал что-то соображать.

— Как ты относишься к моей жене? — спросил Виктор. — Ты ее любишь?

— Я был пьян.

— Значит, она тебе не нужна? — как-то облегченно вздохнул Виктор. — Именно это я и хотел узнать. А то она возомнила, что ты ее безумно любишь.

— Я уеду сегодня же, — сказал Роберт. — Ни ты, ни она меня больше не увидите.

— Это не выход, — возразил Виктор. — Во-первых, ты женат. Во-вторых, разве у тебя есть деньги, чтобы уехать? По словам Жени, ты на мели.

Роберт сообразил, что денег у него нет даже на бензин и он застрянет где-нибудь на середине дороги, даже не доехав до города. Он промолчал.

— У меня есть предложение. Я помогу тебе, но за это ты выполнишь одно мое условие: ты больше никогда не вступишь в близость с моей женой, как бы она тебя ни доставала, — сказал Виктор.

— Ты одолжишь мне денег? — спросил Роберт. — Обещаю тебе, что верну сразу, как только смогу.

— Нет, — покачал головой Виктор. — Денег я тебе не дам, и ты отсюда никуда не уедешь. Ты останешься и скажешь моей жене, что не любишь ее и никогда не полюбишь, что лег с ней только потому, что был пьян. Это, если верить тебе, правда. Так что сделать будет несложно. А я придумал для тебя замечательную работу, с которой ты наверняка справишься. Я ведь тоже отчасти виноват перед тобой — не надо было морочить тебе голову с журналистикой, лучше бы ты отказался сразу, сам. А вот фотографом ты работать сможешь. И тут моя помощь потребуется лишь на первых порах.

В их спортивной среде такой разговор был бы невозможен. Там, если бы его застали с чужой женой, он бы без слов получил по морде, возможно, ответил бы, и после крутой разборки уже вряд ли остался бы в друзьях с обманутым мужем. Да и женщина даже близко не подошла бы к нему после взбучки, устроенной ей мужем. А здесь все было иначе. Это было общество интеллигентных воспитанных людей, которые все решали мирным путем компромиссов. Роберт согласился. Да и выбора не было. Ни денег, ни жилья. Что же до гордости, то она была сломлена.

Виктор не был профессионалом, фотография была его хобби, и азам он научил Роберта быстро. Ученик действительно оказался способным, техническую сторону освоил сам, а по части композиции, компоновки кадра, работы с цветом ему еще долго давал советы Виктор, он много читал специальной литературы и в конце концов научился и этому. Он устроился работать в тот же журнал, но теперь уже не под руководством тестя, и все в бомонде решили, что он, помимо того, что талантлив и красив, еще гордый и самостоятельный человек, ушедший с престижной должности, на которой так великолепно проявил себя, из нежелания выглядеть человеком, женившимся для карьеры, как это сделал Виктор. Роксана вернулась к нему, он бросил пить, потому что теперь у него было дело, которое ему нравилось. Единственное, что его не устраивало, — это отношения с женой. Ей действительно ничего не нужно было, кроме работы, но он надеялся, что и это изменится после того, как она родит ребенка. Поскольку сам он очень любил детей, то не сомневался, что и она забудет о своей работе, если у них появятся очаровательные малыши. Но как она могла забеременеть при полном нежелании заниматься сексом — вот это был вопрос?! Замок на ее двери был врезан и на городской квартире.

— Извини, милый, — говорила она. — Но я потом долго не могу сосредоточиться, когда меня отвлекают от работы, а так я могу быть уверена, что мне никто не помешает.

В те редкие ночи, которые у них были, она не забеременела, что ничуть его не удивляло — слишком редко они повторялись.

Он твердо выполнял обещание, данное Виктору, и отклонял все попытки Жени стать его любовницей, хотя женщина ему была нужна. Когда он однажды обратил внимание на симпатичную улыбчивую официантку ресторана, бросающую на него взгляды, в которых было трудно ошибиться, все его проблемы были решены. Однажды она как бы невзначай попалась ему вечером на дороге. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять, что она намеренно вышла, увидев его из окон домика, где жила. У нее на щеках были обольстительные ямочки, простое ситцевое платье с круглым вырезом открывало пышную грудь. Чтобы оказаться в ее комнате и провести там полночи, больших усилий не потребовалось. Роксана, увлеченная работой, даже не заметила его отсутствия. И если ему было несколько не по себе в первый раз, то потом он уже не боялся ревности и подозрений жены. Если до нее доходили какие-то слухи, то ей скорее всего это было безразлично. Лишь бы ее не домогался. Что же касается Тани, то она устраивала его полностью. Она ничего не требовала, не подавала вида, когда он приходил в ресторан с женой, что знакома с ним, и он был доволен связью с ней, чувствуя себя нужным, желанным и единственным. Иногда он даже подумывал уйти к ней совсем, но Виктор, с которым они были откровенны, отговорил его, уверяя, что он у Тани не единственный. Роберт не верил, но все же уйти от Роксаны не решался. На работе он быстро шел в гору и даже получил несколько призов на международных конкурсах. Все становилось на свои места…

…Однажды в их город приехал знаменитый на всю страну психотерапевт. Сеансы проводились на открытых стадионах, в цирках и даже филармонии. Увлеченные очередным новым веянием старички укатили в город. Молодежь, скептически настроенная, осталась в поселке и, потешаясь, смотрела сеансы по телевидению.

— Шарлатанство, — сделал заключение Виктор, когда вся компания собралась на даче Дегтяревых, где они частенько собирались по вечерам.

— Почему ты так думаешь? — возразил Роберт. — Ему приходит столько писем об исцелении, да и люди в зале — разве они все придумывают?

— А ты все-таки наивный, — расхохотался Владимир. — Разумеется, это подставные люди, да и письма, я уверен, не подлинные. Хотя, мало ли доверчивых идиотов, на которых эти сеансы действительно могут повлиять. Благодаря самовнушению.

На следующий день, как только они, расположившись на веранде, включили телевизор, чтобы вновь посмеяться над доверчивой публикой, Виктор, внимательно выслушав сообщение психотерапевта о том, сколько женщин он исцелил от бесплодия, вдруг совершенно серьезно сказал:

— А не пора ли и нам, друзья, подумать о продолжении рода? Мы живем в законных браках уже год, и ни у кого нет детей. Может, пригласим этого врача и устроим массовый сеанс зачатия?

Лиля и Владимир, переглянувшись, хмыкнули.

— А почему бы и нет? — сказал Владимир, и непонятно было, шутит он или говорит всерьез. — Дети — это, конечно, очень важно. Но он еще и потенцию усиливает. Так что я — за.

— Это могло бы быть забавно, — засмеялась Роксана. — Представляете, наши дети родились бы одновременно, вместе пошли бы в школу, потом кто-нибудь из них создал бы семью…

— Но вы ведь только вчера утверждали, что он шарлатан, — недоумевал Роберт.

— Мало ли что мы говорили. — В «дискуссию» вступил Виктор. — Мы, как всегда, превозносим себя и считаем умнее всех. Просто зарвались в своем снобизме и обособлении. А ведь вполне возможно, что он действительно гений и может кому-то из нас помочь. По крайней мере мне, да и вам, наверное. Ты ведь тоже хочешь детей.

Роберт-то знал, почему у них с Роксаной на самом деле нет детей. Но это был шанс. Последние два месяца они совсем не были близки, а тут, похоже, она сама соглашается.

— А что? Пригласим его и будем заниматься любовью, пока все наши дамы не забеременеют, — продолжал развивать Виктор свою теорию. Как ни странно, ее поддержали все. Кроме Роберта.

— Ты имеешь в виду, что нам придется спать всем в одном помещении? — Он был потрясен.

— А что здесь особенного? — вдруг спросила Роксана, неожиданно загоревшаяся этой сомнительной идеей.

— Разумеется, каждый будет со своим законным партнером, — сказал Виктор. — Так что ничего особенного здесь нет.

— Все честь честью, никакой групповухи, — засмеялась Лиля.

— Я согласен, — сказал Роберт, понимая, что ему придется переступить через себя, но это был для него хороший шанс.

Психотерапевта пригласить не удалось. Его выступление записали на видео. По идее, теперь каждая пара могла бы «лечиться» самостоятельно, но почему-то никто не отказался от первоначальной идеи.

Когда «сеанс» начался, Роберт держался дольше всех, стараясь растормошить свою жену, но это ему не удалось. Зато ровно через девять месяцев у него родилась прелестная девочка. Он обожал ее, боготворил и удивлялся, что она оставляла равнодушной его жену, чье имя, благодаря написанным ею сказкам, знали все малыши. Роксана настолько мало внимания уделяла дочери, что, если бы он сам не читал девочке на ночь сказки ее мамы, она никогда бы и не знала их. Отношения с Роксаной не улучшились ни после целого месяца «сеансов» у всех на виду, ни после родов. А однажды он все-таки заставил ее с ним переспать, и она, как ни странно, забеременела. Врачи предупредили: учитывая ее инфантильное телосложение, возможен выкидыш, и потому ей следует быть особенно внимательной и осторожной. Но она не слушала их советов, а когда он напоминал ей, что нужно побольше спать, отдыхать и поменьше сидеть за печатной машинкой, она отвечала, что будет только рада, если беременность прервется, потому что маленькие дети отвлекают от дел, они несносны и крикливы, и хватит с нее потерянного времени, потраченного на первого ребенка. Она, как и прежде, просиживала за столом ночи напролет и на шестом с половиной месяце у нее начались преждевременные роды. Ребенок прожил всего несколько часов. Как и следовало ожидать, после возвращения Роксаны из роддома их вялотекущие сексуальные отношения прервались окончательно.

Роксана во всем обвиняла его, напоминая, что он принудил ее к нежелательной беременности, закончившейся смертью ребенка, он обвинял ее. А по здравом рассуждении, он приходил к выводу, что виноваты они оба и лишь в том, что поженились, совершенно не любя друг друга. Он хотел утешиться в надежде, а вот зачем вышла за него она, он не понимал.

Лолите было пять лет. Он не разводился с женой, хотя, как в былые времена, у него было много женщин. Он был красив и мог выбирать. Но сам не любил никого. Он возглавлял фотоотдел в журнале, был автором нескольких фотоальбомов, у него было имя, как когда-то давно в спортивном мире. А по ночам ему часто снилась его любимая, и он просыпался со счастливо бьющимся сердцем, но рядом с ним в постели либо не было никого, либо лежала совсем другая, и его охватывала тоска. Впрочем, он умел с ней справляться, ведь прошло уже столько лет с тех пор, как они расстались, и он лишь удивлялся своему постоянству. Всю свою нерастраченную любовь и нежность он направлял на дочь, и она платила ему тем же. Роксана после неудачных родов располнела. С годами ее капризный и вздорный характер ухудшился, она стала истеричной и стервозной. Роберт старался как можно реже с ней сталкиваться, да и она стремилась не особо к контакту с ним.

Роберт был недоволен, когда в редакции ему сообщили о визите очередной учительницы. За те шесть лет, что его дочь посещала колледж, они успели ему изрядно надоесть. Правда, среди них были и очень даже симпатичные, и, встреться он с ними при других обстоятельствах, он бы ничего против не имел. Но он любил свою дочь и не желал впутывать ее в грязь, а они имели прямое отношение к Лолите. В результате остались только две учительницы, с которыми он не встречался ни разу и которые не беспокоили его никогда. Одна из них была учительницей рисования, другая — физкультуры, и он привык думать, что это единственные порядочные женщины в колледже, тем более что о них Лолита отзывалась с восторгом. Узнав от своего напарника, что приходила учительница физкультуры, он насторожился и решил, что это неспроста. И действовала она не как другие — все обычно его вызывали в колледж. Встречаться с назойливыми училками не хотелось, и, по телефону узнав у директора ее адрес, он поехал к ней домой.

Дверь Роберту открыла высокая девушка лет шестнадцати, с возрастом которой никак не вязалось наивное выражение больших серых глаз. Черты ее лица были как-то странно знакомы, словно он видел их неоднократно, и ему стало не по себе, потому что на самом деле он ее не знал. У него была отличная память на лица.

— Я к Наталье Сергеевне, — сказал он.

— Наталья Сергеевна! — крикнула девушка. — К вам мужчина. Очень красивый, хотя и старый.

И тут в коридор вышла Наталья Сергеевна, Наташа. Его первая и последняя любовь. Ему стало плохо. Он сразу понял: она действует на него так же, как тогда, хотя прошло четырнадцать лет с тех пор, как они расстались. Она мало изменилась и была по-прежнему очень красива. Она спокойно посмотрела на него и сказала с упреком девушке: «Как тебе не стыдно, Света, это папа моей ученицы».

— Красивый папа у твоей ученицы, — язвительно сказала девушка.

— Иди к себе, Света, сейчас же, — повысила голос Наташа.

«Ничуть не изменилась, — подумал Роберт. — Все так же любит командовать, хотя ничего особенного девушка не сказала».

Света, передернув плечами, ушла.

— Проходите, Роберт Михайлович, — сказала Наташа, приглашая его в гостиную. — Я хотела бы поговорить с вами на очень щепетильную тему. Это касается вашей дочери.

От того, как она произнесла его имя и отчество, его, как и тогда, бросило в жар.

И она тоже смутилась и замолчала. Но не из-за него. Проследив за ее взглядом, он увидел, что на пороге гостиной появилась Света. «Племянница», — подумал он. Такой взрослой дочери у Наташи быть не могло.

— Я ушла на свидание, — объявила с детским вызовом девушка. — Приду очень поздно, если приду.

— Какое еще свидание? — шагнула к ней Наташа.

— Я тоже имею право на личную жизнь, — за девушкой захлопнулась входная дверь.

Наташа бросилась вслед за ней, но сразу вернулась.

— Что мне с ней делать? — произнесла Наташа. — Пусть только вернется.

— Она права, Наташа, — вступился за девушку Роберт. — Она уже взрослая. Сколько ей, шестнадцать?

Он подумал, что Наташа была немногим старше, когда отдалась ему.

— Тринадцать, — сказала Наташа.

Он присвистнул от удивления. Чуть старше его Лолиты и такая же глупышка, хоть и акселератка, в отличие от его миниатюрной дочери.

— А отец позволяет ей гулять по ночам? — спросил он вполне двусмысленно.

— Мы живем вдвоем, — сказала Наташа.

— А где ее мать? — Роберт вспомнил маленькую Власту. — Она ведь, вероятно, твоя племянница?

— Света — моя дочь, — ответила Наташа, глядя в пол.

«Значит, она вышла замуж сразу после того, как рассталась со мной».

— Я понимаю, Наташа, — хрипло сказал он. — Вы с мужем разошлись. Ты всегда была независимой, и в этом нет ничего странного. Но может, сейчас тебе лучше смирить свою гордыню и стремление к самостоятельности и обратиться к нему за помощью. Вряд ли он откажется помочь…

Он замолчал и усмехнулся. Ведь она позвала его, чтобы поговорить о его дочери! И сейчас напомнит об этом.

— Да какая там самостоятельность, — пробормотала Наташа. — У нее просто нет отца. И никогда не было.

— То есть как? — не понял Роберт.

— Я никогда не была замужем, — ответила Наташа.

Тут до него стало что-то доходить. И он понял, почему ему показались знакомыми черты лица девочки. У нее были серые материнские глаза, а их разрез, форма носа и губ, овал лица — все было его. Он ежедневно видел это в зеркале.

— А тринадцать ей исполнилось в апреле. — Считать он умел.

Наташа молчала.

— Наташа, это моя дочь? — прямо спросил он.

— Нет, что ты. — Она по-прежнему не поднимала глаз.

Он понимал, что ничего не добьется, и она будет настаивать, хотя факт очевиден. Угрозы и уговоры ни к чему не приведут.

— Скажи, пожалуйста, это моя дочь? — еще раз спросил он, понимая всю безнадежность вопроса. Она ведь даже не захотела ему когда-то сказать, что беременна. Значит, просто хотела родить от него, как Женя и многие другие женщины. Он к этому привык.

— Да, — вдруг ответила она и посмотрела на него.

Так она смотрела на него четырнадцать лет назад, когда он целовал ее.

— Наташа! — Он не выдержал и привлек ее к себе, по инерции напрягая мышцы, чтобы удержать ее, ожидая, что она его оттолкнет.

— Роберт. — Она еще ближе прижалась к нему и заплакала. Ее слезы он видел второй раз в жизни.

Она не вырывалась, как когда-то, когда он подхватил ее на руки, а только крепче обняла его за шею, словно боялась, что он ее отпустит. Все было так, как и в прежние времена. Ни с одной женщиной ни до нее, ни после он не испытывал таких неповторимых ощущений. Она действительно была той самой единственной, созданной для него. Это проверено временем. И он впервые за столько лет почувствовал себя счастливым.

— Ты хоть немного любила меня тогда?

— Я всегда любила тебя, — ответила она. — А ты разве не знал?..

…Они бродили по темным улицам, разыскивая дочь, и разговаривали о прошлом.

— Как глупо, — только и мог сказать он.

— Глупо, — согласилась она.

— Мы должны все сказать дочери, — решил он.

— Это твое право, Роберт, — сказала Наташа. — Но не будет ли ей хуже оттого, что у ее отца другая семья? Она всегда мечтала иметь отца.

— У меня нет семьи, — возразил Роберт. — И, если ты согласна, мы могли бы начать все сначала и больше не расставаться. — Он обнял ее.

— Я согласна, — Наташа остановилась. — Но… у тебя есть другая дочь.

— Она все равно не нужна матери, — сказал Роберт, — и, если ты не против, мы могли бы быть отличной семьей. Она тебя очень любит.

— Я не против, — сказала Наташа.

После безуспешных поисков они вернулись домой. Светлана была уже там.

— А что, папа твоей ученицы будет спать у нас? — с иронией спросила она у матери.

— Это твой папа, Света. И он хотел бы с нами жить, — ответила Наташа.

— Вот как? Папа? — усмехнулась девочка. — Пусть уходит, или уйду я. Насовсем. — Она скрылась в своей комнате.

— Я ухожу. — Он направился к выходу.

— Ты прав, так будет лучше. — Наташа не смотрела на него, голос ее дрожал.

— Мы будем вместе, — твердо сказал он.

В тот же вечер он объявил жене, что намерен с ней расстаться. Жить на две семьи он не хотел. Была невыносимая истерика, слезы и упреки, но он точно знал, что не нужен ей, поэтому продолжал молча собирать свои вещи.

— Лолита будет жить со мной, — объявил он как о чем-то само собой разумеющемся.

— Нет. — Она вдруг прекратила истерику. — Я этого не допущу.

— Она любит меня, а я люблю ее. — Роберт был рад, что она успокоилась. — И она предпочтет меня. Выбирать, в конце концов, ей.

— Я ей не позволю, я ее не отпущу. — В его некогда покладистой маленькой жене было столько железной твердости!

— Значит, будем решать через суд, — сказал Роберт, — и ее отдадут мне. Все подтвердят, что тебе никогда не было до нее дела.

— Я убью ее, и она не достанется тебе все равно. — Роксана улыбнулась, и он понял, что она не шутит. — А ты не будешь с ней даже встречаться, если уйдешь.

Он понял, что это шантаж. Поэтому она и успокоилась: увидев, что слезы ее на него не действуют, вспомнила о его любви к дочери.

Он ушел все равно. Он развелся, купил квартиру и стал жить один, приходя к Наташе в гости и стараясь постепенно приручить девочку. Как он ни пытался встретиться с Лолитой, ему это не удавалось. Роксана неожиданно превратилась в заботливую мать и сопровождала дочь повсюду. Роберт подумал, что в этом есть что-то ненормальное, но подойти к Лолите при ней не смел. Со Светланой проблем было не меньше. Она упорно не признавала его отцом, с вызовом называла Робертом Михайловичем, его подарки в лучшем случае раздавала друзьям во дворе, а чаще выбрасывала при нем. Он терпеливо ждал. Через год она начала сдаваться и согласилась пойти с ним на детский праздник в Дом работников искусств. Он знал, что Роксана должна уехать на конференцию по детской литературе, и, решив, что Лолита придет одна, хотел познакомить дочерей. Но Роксана была там, отказавшись ради возможности лишний раз отомстить ему от нужной ей поездки. Светлана же услышала там о нем очень нелицеприятные сплетни, и после этого с ней сладу вообще не стало.

Однажды он, как обычно договорившись с Наташей, пришел к ней. Дверь открыла Светлана. Она запахивала на груди материнский халатик и вызывающе смотрела на него.

— А мамы нет, — сообщила она. — Ей пришлось задержаться на работе.

Она стояла в дверях, всем видом демонстрируя, что не хочет его пускать.

— Я подожду, если не возражаешь. — Он старался быть вежливым.

— Подождите, Роберт Михайлович. — Она захихикала: — Только, если не возражаете, в маминой комнате. Гостиная занята. Я там не одна.

— Подружки пришли? — Он радовался тому, что она удостоила его разговором. В последнее время она вообще смотрела на него как на пустое место.

— Не ваше дело. — Она как-то загадочно улыбалась.

Он решил, что она хамит, чтобы спровоцировать его на скандал и опорочить в глазах подруг и сказал:

— Я подожду в маминой комнате.

— Только не заходите в гостиную, — вслед ему крикнула она. — Мы там трахаемся с моим любовником. Вы нам и так помешали.

— Что? — Он пошел к двери гостиной.

Она загородила ему дорогу, упершись руками в косяки. Халат распахнулся, и он увидел, что под ним ничего нет. Он легко оттолкнул ее и вошел. Одежда была разбросана по всей гостиной. Джинсы валялись в одном углу, рубашка в другом. Бюстгальтер почему-то висел на люстре, а трусики его дочери, аккуратно расправленные, лежали на стуле у двери, на самом видном месте. На диване лежало голое длинноволосое худенькое существо с признаками мужского пола на теле.

— Котик, — сказала существу его дочь. — Это Роберт. Он утверждает, что он мой папочка. И пришел с тобой познакомиться.

— Хелло, Роберт. — Существо протянуло ему руку. — Если ты ей и вправду папаша, то спасибо за дочь. Она удалась на славу. В постели она просто чудо. Таких крошек я еще не знал. А я — Костя.

— Одевайся, — Роберт швырнул ему джинсы. — Ну, быстро!

— Ладно, старик, без нервов, — Костя встал и начал одеваться. Светлана улыбалась, скрестив руки на груди.

Парень, стоя без прочей одежды, неторопливо застегивал пуговицы на рубашке.

— Я сказал, быстро. — Роберт схватил его за ворот.

— Хорошо, я сейчас. — Он суетливо заметался по комнате, отыскивая свои шмотки. — Предупреждать надо, что у тебя отец качок, — недовольно крикнул он Светлане.

— А ну пошли, — Роберт выволок его из гостиной.

— Только не бей, старик, это шутка, — вопил парень. — Только не бей. Я из театрального, у меня завтра учебный спектакль.

— Если что случится, женишься, мразь, — сказал Роберт. — Или останешься калекой. И не думай смыться, я тебя из-под земли откопаю. — Он вышвырнул его на лестничную клетку. — А пока чтоб я тебя больше не видел.

— Хорошо, хорошо. — Парень упал, ударившись о перила, вскочил и, оглядываясь, побежал вниз.

— А вы не имеете права, Роберт Михайлович, так обращаться с моими любовниками, — орала на него Светлана, выбежав вслед за ними. — Вы мне никто, и я имею право на личную жизнь.

— Я тебе покажу личную жизнь, — пообещал Роберт, заталкивая ее в квартиру.

Она вырывалась и царапалась, как дикая кошка, когда он тащил ее по коридору, но справиться с ней ему не представляло труда.

Он бросил ее на диван в гостиной и расстегнул ремень.

— Я покажу тебе личную жизнь, соплячка, — повторял он.

Он задрал ей халатик и изо всех сил хлестал ремнем по голому заду. Она что-то вопила, извивалась, но он крепко держал ее и не слышал ее слов. В ушах у него почему-то звучала музыка, под которую они все занимались любовью на веранде у Дегтяревых. Эти гении, которых не устраивает обычная жизнь с ее моралью, втянули когда-то его в грязь, а теперь их маленькие гаденыши развращают его дочь! Он был вне себя и не соображал, что делает. Когда у него устала рука и он на секунду остановился, он наконец услышал ее голос:

— Папа, перестань! — орала она. — Мне же больно!

От ее слов он пришел в себя и несколько минут с ужасом смотрел на багровые полосы, покрывающие ее ягодицы и ноги, а потом, уронив ремень, отошел, сел в кресло и закрыл лицо руками.

Значит, она действительно считала его отцом, а следовательно, он должен был, как нормальный отец, по-человечески поговорить с ней и объяснить какие-то вещи, которых она по молодости лет не понимала. А теперь она потеряна для него насовсем. Когда-то давно он ударил ее мать, и они расстались на четырнадцать лет. Сколько пройдет времени, прежде чем эта девочка поймет его и простит? А Наташа не простит никогда, увидев, как он поступил с ее дочерью.

Он не мог встать и уйти так, чтобы она не увидела его слез. Он слышал ее тихие всхлипывания и думал о том, что был так близок к счастью опять сам сломал его.

— Пап, ну прости. — Она старалась оторвать от его лица руки. — Это был розыгрыш. Ну не расстраивайся ты так. — Она шмыгала носом Он ошалело посмотрел на нее. Она сидела перед ним на корточках, совершенно не думая о том, что у халатика нет пуговиц. Она была еще ребенком и не стеснялась его, потому что в самом деле считала отцом.

— Не было у меня с ним ничего, ну правда, — говорила она. — У меня еще ни с кем этого не было. Мы только хотели немного пошутить.

Он прижал к себе ее голову. Ему следовало догадаться, что все подстроено, но он так испугался за нее.

— Надень что-нибудь, — посоветовал он.

— Ага. — Она вскочила, но не за тем, чтобы одеться. Она притащила ему ремень. — Надень, пап, а то сейчас мама придет. Не нужно ей ничего рассказывать, а то она подумает еще… — Она, морщась от боли, уселась к нему на коленки точно так, как это делала Лолита. — А я целовалась только один раз, и мне не понравилось. Это так противно. Вот тебе нравилось целоваться с мамой?

— Да, — сказал он. — И сейчас нравится.

— Сразу понравилось или потом? — Вопросы сыпались из нее один за другим, и он подумал, что сначала обсудит с Наташей, как на них отвечать, все-таки она учительница.

— Дай мне прийти в себя, у нас еще будет время поговорить, — сказал он.

Так их и застала Наташа.

— Я задержалась, — сказала она как ни в чем не бывало. — Проголодались, наверное? Мойте руки, сейчас будем ужинать.

— Мама, подожди, — остановила ее Светлана. — Папа будет жить с нами, только… вам нужно пожениться. — Она была сторонницей нравственности.

— Мы уже год, как женаты, — сказала Наташа. — Вы слышали, что я вам сказала?

— Как у тебя это получилось? — спросила Наташа, когда они остались одни в спальне. В первый раз — легально.

— Я ее выпорол, — признался Роберт, готовясь как минимум к лекции на тему о непедагогичности подобного обращения с детьми. Тем более причину он ей объяснить не мог — обещал ведь дочери молчать.

— Здорово, — засмеялась Наташа. — Надо было это сделать давно.

— Знаешь, я несколько превысил пределы допустимого, — сказал Роберт, вспомнив багровые полосы на теле дочери. — Просто не соображал, что делаю… Я был вне себя.

— Иногда это полезно, — сказала Наташа. — И я понимаю тебя. Светка доведет кого угодно. Но в следующий раз не превышай пределы.

— Следующего раза не будет, — пообещал Роберт, обнимая жену. — Мы отлично будем ладить.

Света долго не могла уснуть — ей было больно лежать и на боку, и на спине. Но она была счастлива. Она с детства завидовала девочкам, у которых были отцы, и мечтала его иметь. Она бежала навстречу к каждому дяде, приходящему в их дом, но они дарили ей подарки и больше внимания на нее не обращали, а потом исчезали, и мама говорила ей, что это не папа. А однажды ее мечта сбылась. Про одного дядю мама сказала, что он и есть папа, и он даже жил с ними. Он тоже дарил ей подарки и иногда ходил с ней гулять. И она чувствовала, что теперь такая же, как и все ее друзья. А потом он поссорился с мамой и ушел, и она поняла, что не была ему нужна — он жил с ними лишь ради мамы, но она успела привязаться к нему всей душой. И ей было очень плохо. А дядя даже не узнавал ее, встречая на улице. И вот появился новый претендент на руку матери, и ей сказали, что это ее папа. Он поступал так же, как и все, тоже дарил подарки, и она думала, что до нее ему дела нет. Но почему-то он нравился ей гораздо больше, чем все остальные, и ее тянуло к нему. Когда ее подруга пожаловалась, что отец не разрешает ей дружить с мальчиком и устроил скандал, застав дома ее одноклассника, она разработала план. Если этому мужчине, который утверждает, что он ее папа, нужна она, он поведет себя так же, как отец ее подруги. Конечно, такого исхода она не ожидала, но это лишь доказывало, что в самом деле он ее любит. Она наконец уснула, лежа на животе, совершенно счастливая.

Она рассказала обо всем Роберту месяца через два, когда они действительно стали дружной семьей, и он спросил ее, почему она так долго не признавала его. Был еще один опасный момент в их жизни — когда уже нельзя было больше скрывать от Светланы беременность матери. И Наташа и Роберт боялись, что девочка будет против рождения ребенка, будет ревновать их к нему и возненавидит его за то, что у него с младенчества будет то, чего была лишена она сама. Но, судя по всему, их сообщение ее искренне обрадовало. Она сказала, что всегда мечтала иметь братишку или сестренку, и, когда родилась девочка, сама выбрала ей имя и целыми днями возилась с ней, а потом и с маленьким братиком, так, что родителям приходилось насильно выпроваживать ее на улицу. У Роберта была только одна боль — Лолита. Когда ему удалось все-таки встретиться с ней и поговорить, выяснилось, что она совершенно утратила всю свою былую привязанность к нему. Даже после того, как он все ей объяснил, она осталась к нему совершенно равнодушной, не стремилась к встрече, не захотела знакомиться с его новой семьей, а тем более жить с ними, хотя Роксана больше не препятствовала этому. Если бы Лолита была настроена к нему враждебно, как в свое время Светлана, он бы понял, что она просто обижена на него за его уход из семьи. Но она общалась с ним нейтрально, как с чужим, не уклоняясь от встреч и подарков, но и не выражая особого желания к продолжению общения. Он видел, как изменилась его девочка, прежде самоуверенная, задорная и веселая, как она замкнулась в себе, но ничего не мог поделать. Даже советом он не мог ей помочь. Она его выслушивала, не возражая, но никогда не следовала тому, что он ей говорил. Авторитетом для нее он не был и повлиять на нее никак не мог.

— Ну что, парни, — Роберт оглядел гостиную Дегтяревых, куда они все зашли. — Здесь будем, — он усмехнулся, — разговаривать? Все-таки не лучше ли нам, Альберт, объясниться вдвоем. — Он повернулся к Берту. — В дни моей молодости считалось недостойным устраивать разборки двух против одного, который к тому же старше на тридцать лет. Впрочем, сейчас все изменилось.

— Мы можем поговорить и спокойно, — сказал Даниил. — Все зависит только от вас. И Альберт, в общем-то, ни при чем. Главный инициатор я.

— Странно, — Роберт сел в кресло. — Так что же за драматическая история произошла с участием моего носового платка, из-за которой вы привезли меня сюда? Я, в общем-то, предполагаю, в чем дело, но хотел бы услышать это от вас.

— Точно такой же платок, какой нам показывала Наталья Сергеевна, был найден в коридоре ночного клуба в ночь, когда убили мою жену. На нем были следы ее крови. Убийца вытер испачканные руки и второпях выронил его, когда уходил, — встав напротив Роберта, произнес Даниил. — Как бы вы могли объяснить это, Роберт Михайлович?

Лицо Роберта залила смертельная бледность. Он закрыл глаза, справляясь с собой, и через минуту спокойно посмотрел в лицо Даниилу.

— Ее убил я, — решительно произнес он.

— Ты ответишь за все, извращенец, — Даниил бросился на Роберта, но Берт крепко держал его сзади.

— Оставь его, Дан, он никого не убивал, — Берт не выпускал Даниила, и справиться с ним Даниил не мог.

— Роберт Михайлович, я знаю, что вы не убивали. Но вы знаете, кто убийца, и покрываете его, — сказал он Роберту. — Скажите, сколько у вас было таких платков?

— Два, один остался у Наташи, другой я потерял в ночном клубе, — ответил Роберт. — Повторяю, эту девушку убил я.

— Ладно, Берт, пусти меня, я его не трону, — попросил, немного успокоившись, Даниил. — Нужно звонить в милицию.

Даниил подошел к телефону.

— Но зачем, скажите, зачем вам это было нужно? — настаивал Берт. — Я ведь знаю, что это неправда. За что вы убили ее?

Роберт молчал, несколько смутившись.

— Я расскажу об этом следователю, — сказал он наконец.

На противоположном конце провода дежурный милиционер взял трубку, но Берт нажал на рычаг.

— Подожди с милицией, пусть сначала объяснит, как все произошло. Неужели ты не видишь, что он врет? — объяснил он возмущенному другу.

— Послушайте, парни, ее на самом деле убил я. Я во всем признаюсь и все расскажу, но дайте мне шанс, не звоните никуда. Отпустите меня сейчас, а завтра я сам явлюсь в прокуратуру с повинной. Я хочу попрощаться с семьей, провести с ними последний вечер, — попросил Роберт.

— А на самом деле после того, как мы вас отпустим, вы исчезнете и отвечать за все придется моей сестре, — усмехнулся Даниил.

— Как фамилия следователя? Я позвоню ему и поговорю с ним.

Даниил продиктовал номер домашнего телефона Платонова.

— Говорит Роберт Вершинин, — сказал он, когда Платонов ответил. — Я хотел бы сделать заявление. Власту Ракитину убил я. Если можно, дайте мне возможность явиться к вам утром самому. Да, я работаю в журнале «Жизнь». Хорошо. Буду в восемь утра. Спасибо… — Он назвал Платонову марку и номер своей машины и домашний адрес.

— Теперь я могу уйти? — спросил он, повесив трубку.

— Можете, — зло бросил Даниил и пошел открывать дверь.

— Нет, вы останетесь здесь, пока мы с Даном не съездим к настоящему убийце, — возразил Берт. — Теперь-то я наверняка знаю, кто это. Твоя дверь, Дан, запирается так, чтобы ее нельзя было открыть изнутри?

— Да, но это на самом деле он, все сходится, — недоумевал Даниил.

— Тогда поехали. — Берт, достав нож, перерезал телефонный провод. — Это для того, чтобы он не успел его предупредить. Не волнуйся, беби, я сам его потом починю.

— Ее убил я, а сейчас я должен уйти, — Роберт, оттолкнув Даниила, бросился к двери. Но открыть ее ему не дал подоспевший Берт.

— Простите, Роберт Михайлович, что мы двое были против вас одного, это тоже не в моих правилах. Но это была вынужденная мера, — сказал Берт, стягивая руки Роберта за спиной брючным ремнем. — Вам придется подождать нас здесь, пока мы не посетим вашего лучшего друга. Зато вы не будете отвечать перед судом за его преступления.

Не обращая внимания на непечатные высказывания в свой адрес, Берт и Даниил вышли на лестницу.

— Со дня твоего выхода из больницы я не понимаю тебя совсем, — недоуменно произнес Даниил. — У тебя, часом, во время аварии не было травмы головы?

— Быстро садись за руль и поехали в дачный поселок, — совершенно не реагируя на его колкости, сказал Берт. — Уже после прочтения дневника я знал, кто был тот мужчина. И я знал, кто был в костюме утопленника и кого собиралась шантажировать твоя жена. Но все же я до последнего момента не верил, что он еще способен на убийство. Он всегда казался мне просто несчастным одиноким человеком. Я знал еще лет семь назад о его отношениях с Властой, но я был уверен, что соблазнила его она, чтобы выкачивать из него деньги. Когда ты сказал о платке, я чуть было не усомнился и даже стал подозревать Роберта, но сразу по его поведению понял, кто это на самом деле.

— Но ведь платок принадлежал Роберту, — возразил Даниил, стоя около своей машины.

— Ты думаешь, на свете мало женщин, которые, подобно Наталье Сергеевне, собирали, как реликвии, его платки? — хмуро сказал Берт.

— Но холл дачи, который был на снимке, я ведь тоже узнал его, когда был у Лолиты, и Лолита подтвердила, что отец там бывал, — не соглашался Даниил.

— Поехали, все увидишь сам, — сказал Берт. — Я, к сожалению, не могу сесть за руль, меня лишили водительских прав.

— Берт, скажи, кого ты имеешь в виду? — спросил Даниил, гоня машину по такой же темной и скользкой дороге, какой она была вчера.

— Это мой отец, — глухо ответил Берт, глядя в окно.

— Ты сошел с ума, — рассмеялся Даниил. — Это Роберт. У тебя нет ни единого доказательства, а против Роберта много улик, да и он сам признался.

— Он сделал это ради моего отца, — сказал Берт. — Они всегда, как ни странно, дружили. Это выше моего понимания, но это так.

— Да, мои родители тоже всегда обсуждали это. Роберт словно зависел в чем-то от него, — согласился Даниил.

— У них были одинаковые увлечения, одинаковые автомобили, и та лестница, что ввела тебя в заблуждение, была спроектирована моим отцом. Роберту она очень понравилась, и отец помог ему сделать точно такую же, — сказал Берт. — А платок он мог найти у моей матери, которая вполне могла и хранить его и подбросить.

— И все же это не Виктор Сергеевич, — спорил Даниил, останавливаясь, по совету друга, вдалеке от дачи Горшковых. — А с чего ты вообще решил, что он сейчас на даче? Он уехал на встречу с делегацией и сейчас занят своими гостями.

Пока они шли, увязая в осенней грязи, Берт вспоминал…

Городской стадион, куда он ходил тринадцатилетним мальчишкой, был расположен неподалеку от хореографического училища. Там он несколько раз видел своего отца со светловолосой худенькой девочкой. Это случалось именно в те дни, когда дома считалось, что он на важных заседаниях и симпозиумах. В такие дни он не приходил домой ночевать или возвращался очень поздно.

Берт тогда думал, что у отца есть ребенок на стороне, в этом-то и заключается причина его холодного отношения к нему самому. Он знал о не сложившейся семейной жизни отца и матери и хотел разузнать все до конца. Он увидел эту девочку на своем дне рождения, узнал, где она учится, и однажды проследил за ней. После занятий она поехала на троллейбусе, он тоже сел в троллейбус. Выйдя на одной из остановок, она подошла к пятиэтажному дому, и ему не стоило особого труда узнать адрес. Минут через десять после того, как в квартиру вошла она, к дому подъехала машина его отца.

Альберту была интересна жизнь отца, и он все сделал точно так, как рассказывал на перемене Лолите, объясняя, зачем ему бинокль. Только, разумеется, ни за какой Альбиной Петровной он наблюдать не собирался. Он рос фактически на улице и к тринадцати годам, общаясь со старшими ребятами, был достаточно, и даже предостаточно просвещен в вопросах секса. И даже имел не совсем удачный половой контакт с подружкой своего шестнадцатилетнего друга, решившего, что ему пора уже стать мужчиной, и одолжившего ему свою женщину, ярко накрашенную полную брюнетку неопределенного возраста, от которой сильно пахло духами и потом. То ли он был слишком юн, то ли слишком напуган предстоящим событием, которое должно было совершиться в подвале, то ли на него подействовали полстакана водки, которые тот же старший друг заставил его выпить для храбрости, хотя до этого он никогда не пил, но, когда вся их компания, посмеиваясь и желая ему удачи, оставила его наедине с этой девкой, он не смог ничего. Тогда она и сделала то, что потом он видел в бинокль, отыскав окна квартиры, куда зашли девочка и его отец. Да, то же самое делала с его отцом эта милая балеринка, на которую молился его наивный воспитанный одноклассник и друг Даниил Дегтярев. Пулей вылетев из подъезда дома, где находился его наблюдательный пункт, он сел в первый попавшийся трамвай и катался в нем до вечера, пока его не выгнал водитель, направляясь в депо. Он направился пешком к своему району, решив переночевать в их излюбленном подвале по примеру товарищей, ночующих там после конфликтов с родителями. До подвала он не дошел. Его подобрала на пустынной улице патрульная милицейская машина. Он назвал адрес своей бабушки, и его отвезли туда. Она, увидев его в сопровождении двух милиционеров, подтвердила, что он живет у нее, и даже ни о чем не спросила, когда он заявил, что домой больше не пойдет. Встретиться с отцом после увиденного он просто не мог. Когда родители приехали за ним на следующий вечер, ему не пришлось даже выходить к ним и разговаривать. С ними поговорила бабушка, и он насовсем переехал к ней.

Подойдя к даче, Берт подергал ручку двери. Она была заперта, но на втором этаже в окнах был свет. Он позвонил и, не дождавшись ответа, позвонил еще раз. На этот раз требовательно, долго не отрывая палец от кнопки звонка. Наконец послышались шаги, щелканье открываемого замка, и темноту разрезала полоска света из прихожей.

Виктор Горшков встревоженно всматривался в лица нежданных посетителей.

— Здравствуйте, дядя Витя, — удрученно поздоровался Даниил, озадачиваясь от того, что его друг пока оказался прав.

— Здравствуй, Данила. — Архитектор как будто не замечал Берта. — Прости, не могу пригласить тебя, я не один. Увидимся завтра.

Он хотел закрыть дверь, но Берт поставил ногу на порог.

— А мы и не ожидали застать вас здесь, господин Горшков, какая приятная неожиданность, — сказал он в своей излюбленной иронической манере, давно выбранной им для разговоров с отцом. — Не беспокойтесь, вашу даму мы не потревожим. Пожалуйста, впустите нас, мы проделали такой путь и замерзли, не говоря уж о том, что промокли, а Даниил забыл ключи от своей дачи.

— Убирайся отсюда, — резко сказал Виктор и, переменив тон, обратился к Даниилу. — Извини еще раз, ты уже взрослый, и, надеюсь, поймешь меня как мужчина мужчину. Уговори своего друга уйти, я не умею с ним разговаривать.

— И все-таки придется поговорить, — тоже разозлившись, сказал Берт, распахивая дверь и заходя в холл. — Смотри, Дан, вот эта лестница, которую ты видел на фотографии. А вот это я нашел в столе господина Горшкова, когда он отправился на очередную встречу с делегацией и поверил в мои байки, что меня это дело не интересует. — Он вынул из рюкзака дневник Дианы и фотопленку. — Записку, которая тебя ввела в заблуждение, написал тоже он. Любой человек, умеющий рисовать, может скопировать чужой почерк. Для этого он и позвал тебя к себе жить, пичкая тебя снотворным и спокойно аннулируя из твоей квартиры свидетельствующие против него вещи. Если ты посмотришь эту пленку, она покажется тебе очень интересной. Из-за нее-то он и убил твою жену. Ему столько лет все сходило с рук, но он, как обычно, заблуждался на мой счет, когда имел глупость все оставить в своем столе и не уничтожить.

Даниил вовсе глаза смотрел на архитектора.

— Да вы и шпион, господин Романовский, — презрительно усмехнулся Виктор. Да, я вас действительно недооценивал.

— О том, что вы сожительствуете с малолетними, господин Горшков, я знал семь лет, — произнес Берт. — И молчал, глупо веря, что это не вы растлеваете их, а они вас. Я так любил вас, несмотря ни на что. Восхищался вашим умом, вашей образованностью, вашим талантом. Я в ваше отсутствие, когда вы уходили на работу, сбегал из школы и тайком от матери заходил в вашу комнату. Я читал книги, которые читаете вы, учился рисовать, глядя на ваши рисунки, и так мечтал поговорить с вами. А вы верили пошлой сплетке и отталкивали меня. Я не понимал, как вы, с вашим умом и проницательностью, могли поверить в нее, и думал, что все дело во мне, что я такой отвратительный тип… Потому вы и не признаете меня. А все дело было лишь в том, что вы пошляк и извращенец, а теперь вот докатились до убийства. О дальнейшем разговаривайте с ним. — Он указал на Даниила. — Вы убили его жену, вы подставили его сестру, вы обманывали его. А я пока выйду на улицу, здесь слишком жарко. Но не надейтесь сбежать, я буду на крыльце. — Он резко повернулся и вышел.

— Но как вы могли? — только и смог сказать Даниил, оставшись наедине с архитектором.

— Я не убивал ее, — сказал Виктор.

— Но любовником моей жены были вы?

Виктор не успел ответить. На лестнице появилась девочка лет пятнадцати.

— Я не для того сюда приехала, Витя, чтобы сидеть одной в спальне, — капризно сказала она, разглядывая стоящего в холле Даниила.

У девочки было нагловатое лицо с раскосыми зелеными глазами, она запахивалась в розовый воздушный пеньюар.

— Я сказал тебе, кажется, чтобы ты оставалась наверху? — Архитектор сердито фыркнул на нее.

— Но мне там скучно.

— Иди наверх! — Он повысил голос.

— В чем дело? — В холл зашел Берт. — Моя помощь не требуется? А, вот и юная пассия.

— Красивый мальчик. — Девочка улыбнулась Берту.

— Если ты сейчас же не уйдешь, то никогда больше не переступишь порога этой дачи, — сказал архитектор.

— Не сердись, Витюша, я исчезаю. — Девочка легко взлетела по лестнице, послав ему воздушный поцелуй.

— Новое поколение, — пожал плечами архитектор. — Мне трудно опровергнуть эти обвинения, Даниил. — Он кивнул в сторону исчезнувшей наконец девушки. — Меня, как говорится, застали с поличным. Но Власту я не убивал. Она пригласила меня на этот чертов праздник, указав в записке, что я очень пожалею, если не приду. Разумеется, я пришел, приняв все меры предосторожности. Я взял в прокате машину, придумал надувной костюм, под которым меня никто не смог бы узнать, и стал ждать, когда она пойдет в гримерную, куда она и просила меня зайти. Когда она ушла, я несколько раз пытался туда пройти, но мне все время мешали. Сначала Берт и твоя сестра, потом ты. Я каждый раз думал, что вы идете к ней, и поворачивал. Убедившись, что вы все в кегельбанной комнате, я предпринял последнюю попытку, но меня снова опередили, и на этот раз человек зашел именно в гримерную. Тогда я вернулся в зал. Думал, поговорю с ней прямо там, в шуме шабаша никто и не обратит на нас внимания. А потом я зашел в гримерную следом за тобой. Но она была уже мертва. Разумеется, я поспешил уйти, потому что не хотел осложнений и разборок с милицией. Начались бы всякие ненужные вопросы. Кроме того единственного раза, мне даже не удалось выйти из зала, и я думаю, найдется масса свидетелей, которые это подтвердят: костюм был слишком заметен, и всех интересовало, кто я, ко мне постоянно подходили с этим вопросом, многие за мной наблюдали, так что алиби у меня есть.

— И кто же был тот человек, которого вы видели? — спросил Даниил.

— Я не скажу вам, я обещал молчать, — ответил Виктор.

— Это был Роберт? Скажите, это был Роберт? — настойчиво расспрашивал Даниил.

— Нет, — покачал головой Виктор.

— Он сознался в убийстве. Можете его не покрывать, — сказал Даниил.

— Ну, если он сознался, значит, это его личное дело, — произнес, заметно воспрянув духом, архитектор. — У вас ко мне все, господа? Это был действительно он.

— Да, но среди тех, кто оставался в зале после убийства, его не было, и из клуба вышли только трое: вы, Берт и Диана, — сказал Даниил.

— Спросите об этом у него, — посоветовал архитектор.

— Пойдем, здесь больше нечего делать, — сказал Берт. — Он все равно не признается в убийстве, пока это не доказано. Дневник и пленка у тебя. Завтра же отдай их следователю. Думаю, его алиби не подтвердится. А нам пора.

Даниил со смешанным чувством удивления, ужаса и отвращения смотрел на архитектора. Берт почти насильно вывел его из холла.

— Ты обещал Роберту отпустить его, — напомнил он. — Надеюсь, теперь ты веришь, что он не убийца?

Даниил все никак не мог прийти в себя от этой метаморфозы. Человек, которого он считал более близким, чем родной отец, оказался преступником, маньяком. Это не укладывалось в голове.

— Ладно, за руль сяду я, а то ты, пожалуй, не в состоянии вести машину, — сказал Берт.

Потрясенный Даниил смотрел на своего друга, спокойно и уверенно ведущего машину по скользкой грязи. Многое теперь стало ему понятно в нем. То, чего раньше он не понимал. Он представил себе, как тяжело было Берту с таки страшным человеком, считающимся его отцом. И еще он поражался себе. Каким же наивным и восторженным дураком был он сам, в каком мире романтических грез существовал, совершенно не замечая реальности! А еще возомнил себя писателем! Три человека, самые близкие: Берт, Диана, Власта, были совершенно ему неизвестны. Он упрекал себя за инфантилизм и глупость и восхищался тем, кого еще недавно считал предателем. И думал, как же был прав Берт, насмешливо называя его «беби». К тому же он был эгоистичным ребенком, который капризно требовал от других исполнения своих желаний, не думая и заботясь ни о ком. Только теперь он понял, что скрывалось за ироничной насмешливой манерой Берта, какой ценой давалась другу эта уверенность в себе и что стояло за решительностью и силой характера его сестры. Когда машина подъехала к дому, он наконец решился обратиться к Берту.

— Прости, я был так глуп, — сказал он. — И напрасно оскорблял тебя.

— Это все сейчас неважно, — ответил Берт. — Главное, мы нашли убийцу.

— Я все никак не могу поверить, — произнес Даниил. — Но если в клубе был он. — Даниил никак не мог теперь называть архитектора дядей Витей, как раньше, — то там, конечно же, не было Роберта. Только как он мог заставить Диану себя подставить? Очевидно, ни столкнулись, и поскольку она была свидетельницей, он как-то принудил ее. Но как?

— Может, у него был пистолет, — предположил Берт. — Если он шел на встречу с женщиной, которая шантажировала его, то вполне мог захватить его, а когда увидел нож, который взяла из дома твоя жена, чтобы защищаться от него, он мог отобрать его у нее и постараться имитировать самоубийство. Но ему помешала Диана, и, чтобы она молчала, он заставил ее все взять на себя.

— Но он не мог оказаться убийцей, не мог, — вспоминая то, как ему всегда нравился архитектор, тупо повторял Даниил.

— Я тоже не верил в это до последнего, поэтому ничего и не говорил тебе, хотел сначала все выяснить сам. Когда я нашел дневник и пленку в его столе, а потом ты рассказал о платке, я и то колебался, — признался Берт. — А теперь я могу ответить на твой вопрос. Когда я в клубе грозился убить твою жену и его, я думал, что они вместе соблазнили твою сестру. Я тоже считал, что должен был быть кто-то третий, кто делал эти фотографии, и не сомневался, что это был мой отец. Фотография всегда была его хобби.

Вдруг он резко затормозил. Въезд во двор их дома был перекрыт милицейской машиной. Молодые люди вышли из «жигулей» и вошли во двор. Желтая машина реанимации стояла посреди двора. Вокруг толпились люди, высыпавшие на улицу, несмотря на поздний час. Даниил, увидев стоящего среди них Платонова и его помощника, подошел к ним.

— Никогда у меня еще не было такого запутанного дела, — устало сказал Платонов. — Хорошо, что я успел вовремя приехать. Должен вас предупредить, мне пришлось вскрывать дверь вашей квартиры. Я не знал, где находитесь вы, вас нигде не могли найти, так что ваша квартира временно опечатана. Вам придется объяснить, Дегтярев и Романовский, что за произвол вы устраиваете, а если Вершинин захочет, то и отвечать за это. А пока возьмите. — Он протянул Даниилу запечатанный конверт, на котором было написано его имя.

Когда парни ушли, архитектор долго еще оставался внизу. Он ходил из угла в угол, в задумчивости меряя шагами холл, и не слышал нетерпеливого голоска призывающей его назойливой любовницы. В конце концов она сама вышла из спальни, постояла на лестнице, окликнула его еще несколько раз и, не получив отклика, недовольно усмехнулась и ушла наверх спать.

Виктор понимал, что его карьера закончена. Ему почти пятьдесят. Когда он выйдет на свободу, отсидев за растление несовершеннолетних, он будет уже в предпенсионном возрасте, и его репутация будет настолько подорванной, что вернуться к работе он не сможет.

Но сейчас не потеря карьеры и не лишение на долгие годы плотских удовольствий волновали его, и даже не перспектива уголовного будущего заставляла затравленно ходить по даче. Он много грешил и в принципе подозревал, что рано или поздно это всплывет. Сейчас его занимало другое. Если верить всему, что здесь в запальчивости наговорил парень, считающийся по документам его сыном, то он собственноручно сломал свою жизнь и оттолкнул свое счастье, к которому столько стремился.

Женщины, конечно, его волновали с молодых лет, как и любого нормального мужчину. Но довольно быстро он привык относиться к ним с презрением, считая пустыми и глупыми. Он не раз убеждался в том, что в каждой из них, пусть даже самой красивой и недоступной с виду, живет обычная шлюха. И чем красивее женщина, тем больше в ней от проститутки, всегда использующей мужчин в корыстных целях. Он не обманывался насчет своей внешности и знал, что многочисленные красавицы, лезущие к нему в постель, делают это либо ради экзотики — уродство порой возбуждает не меньше, чем красота, либо ради денег, которые он всегда умел зарабатывать, и даже с излишком, благодаря уму и таланту. Он видел, что ни одну из них абсолютно не волнуют его душевные качества. Женщины смеялись над его остроумными шутками, но стоило появиться на горизонте широкоплечему парню с бицепсами, как они тут же переключались на тупого красавца, порой не умеющего связать двух слов. Он осознал это, когда ему было только двадцать и он был самым одаренным студентом архитектурного института. С тех пор он вступал лишь в непродолжительные связи с женщинами, не допуская их в свою достаточно ранимую душу и не позволяя им затронуть своего сердца, чтобы потом не страдать из-за их измен. Но в глубине души он все-таки верил, что появится одна, которая сможет полюбить его самого, для которой его внутренний мир затмит внешность. Пока же он все силы вкладывал в работу и к двадцати восьми годам добился того, что не удалось никому из его сверстников, — он стал главным архитектором проектного института. И свою карьеру сделал сам, его родители были обычными школьными учителями и помочь ни связями, ни деньгами не могли. Он мечтал о семье, которая была бы надежным тылом, о верной жене, хранительнице очага, и о сыне, которому мог бы передать все, что у него было: опыт, ум, знания, профессиональные навыки…

Однажды он получил первый частный заказ на проект дачи актера Евстафьева. Работая над проектом, он бывал у него дома и познакомился с его дочерью, очаровательной двадцатилетней студенткой театрального института. Между ними возникла ни к чему не обязывающая легкая связь. Он знал, что Лиле просто скучно. У нее в этот момент никого не было. Она познакомила его со своими друзьями, молодоженами, Володей и Роксаной, начинающими писателями, студентами филфака, с Женей, дочерью писателя Горшкова. Все они относились к нему снисходительно и насмешливо, несмотря на то, что он был гораздо более умен, образован и талантлив, чем они. Но после того, как дача по его проекту была построена, заказы посыпались один за другим.

Интрижка с Лилей прекратилась очень быстро — Володя с Роксаной развелись, и Лиля тут же ушла от него к освободившему мужу. Виктора же стала атаковывать Роксана. Она, как ни старалась, не могла скрыть своего маниакального желания выйти замуж после того, как от нее ушел муж. У нее был имидж доступного испорченного подростка, но, несмотря на то, что она объяснялась ему в любви и всем своим поведением показывала, что на все готова, от физической близости она уклонялась успешно. Он был достаточно умен, чтобы понять: что-то здесь не так. Когда ему, с величайшим трудом, удалось склонить ее к интиму, он понял, отчего мужья оставляли ее достаточно быстро. Ни на роль любовницы, ни на роль жены она не годилась. Сексуальная жизнь ей была чужда, она была эгоистична и совершенно не думала о мужчине, за которого во что бы то ни стало хотела выйти замуж. Он оставил ее сам, выдержав бурные объяснения и скандалы. Но никакие угрозы с ее стороны, никакие уговоры не могли поколебать его. Он пришел к выводу, что она не совсем нормальная. Ведь психические отклонения не редкость среди творческих людей. Он и сам был излишне неврастеничен, страдал бессонницами, был слишком раним и впечатлителен, но жену ему хотелось иметь тихую и спокойную, без всех этих истерик и закидонов. Вот почему его внимание остановилось на Жене Горшковой. Она была невзрачна и оттого слишком застенчива, но зато была совершенно нормальной женщиной, ориентированной на семью и детей. Она ничего не писала, не стремилась к сцене, не рисовала — словом, не предавалась никаким творческим занятиям. Он стал присматриваться к ней и заметил, что она, в отличие от других девушек ее возраста, не обращает внимания на красивых парней с развитыми бицепсами. Ей было всего восемнадцать, она лишь год назад закончила школу и, не поступив в институт, не занималась ничем. Он подумал, что на парней она не заглядывается, поскольку знает по опыту, что это бесполезно. Они начали встречаться, и когда он сделал предложение, сразу согласилась. Он доверил ей свою душу и сердце. Он знал, что она чувствует, будучи некрасивой, и по-своему любил ее. Он окружал ее заботой, вниманием, нежностью и знал, что она, согласясь выйти за него, в общем-то, без любви, все это оценит и полюбит его. Все к тому шло. И когда до свадьбы оставалась неделя, он не сомневался, что добьется своего.

Но после свадьбы Лили и Владимира, когда Роксана познакомилась в ресторане с красавцем спортсменом, все рухнуло. У спортсмена была личная драма, он напился и, пригласив на танец Женю, поцеловал ее. Виктор и не думал придавать этому значения, но Женя, обделенная вниманием парней, не поняла ничего и всерьез влюбилась, решив, что и спортсмен поцеловал ее неспроста. Она рассказала об этом Виктору на следующий же день и отказалась от свадьбы, хотя к ней было все готово уже.

А этот красавчик, его звали Роберт, только что закончил свою спортивную карьеру и, как понял Виктор, был на опасном перепутье.

«Кто знает, — думал Виктор, — а вдруг он воспользуется увлечением Жени, чтобы устроиться в жизни благодаря связям ее отца?» Он уже привык, что Женя будет его женой, он любил ее, и его тщеславие, неимоверно развитое, как и у всех людей, страдающих каким-то недостатком, не позволяло ему допустить, чтобы их брак расстроился. Тогда он решил сделать все, чтобы женить Роберта на Роксане. Это было сложно, потому что бомонд вряд ли захотел бы принять в свои члены этого неотесанного парня, и возникло бы слишком много преград. Это для его невесты несущественно, за кого она выйдет замуж, лишь бы вообще вышла. С Роксаной дело обстояло иначе. Он разработал план, выставив Роберта умнейшим, одареннейшим человеком, чтобы устранить все препятствия. Он хотел доказать Жене, что Роберта она никоим образом не интересовала, полагая, что стоит ей в этом убедиться, ее увлечение пройдет, и их отношения наладятся. Он боролся за свое счастье, как мог. А ему всегда приходилось всего добиваться собственным трудом. Ему никогда и ничто не шло в руки само, как тому же Владимиру. После свадьбы Роберта и Роксаны Женя согласилась за него выйти, но вскоре стало ясно, что Роберта она так и не разлюбила, и Виктору не оставила даже надежды на взаимность. Сколько он ни доказывал ей, какое Роберт ничтожество. Ее это ничуть не поколебало. Напротив, она только хуже стала относиться к мужу, объявив его бездушным эгоистом, способным довести человека до отчаяния. Он чувствовал, что при первой же возможности она побежит к Роберту, и однажды обманул ее, сказав, что уезжает на несколько дней в город. Она осталась одна на даче. Роберт, поссорившись с женой, тоже был один. Конечно же, все было так, как он и предполагал. Он застал их в постели… Новая «сделка» с Робертом состоялась на следующий день. В результате архитектор, чувствующий свою ущербность и к которому мир всегда относился несправедливо, познал сладостное чувство власти над другим человеком. Он ощущал себя творцом. Роберт был его Адамом, его детищем.

Роберт не был образован, хотя у него и был природный ум, он был легкообучаем, наблюдателен, но на сложную работу, на серьезную журналистику он не годился. Виктор, которому это ничего не стоило, писал за него статьи, предвкушая его позор и желая выставить посмешищем перед Женей. Зато фотограф из Роберта вышел отменный. Он гораздо быстрее, чем сам Виктор, научился, разобрался в аппаратуре. Во всем же остальном Виктор был его учителем, его тренером, просвещая в вопросах литературы, искусства. Благодаря прекрасной памяти Роберт наизусть выдавал его собственные суждения о книгах, фильмах и спектаклях, но самостоятельное мышление в этих вопросах у него так и не появилось. Впрочем, как убеждался Виктор, начинающий презирать весь мир, ему это и не было нужно. Ему сходили с рук многие ляпсусы, их попросту не замечали, в то время как к самому Виктору в бомонде, как к человеку со стороны, продолжали относиться с насмешкой. Когда они с Робертом высказывали мнение о чем-либо одними и теми же словами, все думали, что это Виктор подражает ему. Когда Роберт вслед за ним купил синий «шевроле», в их кругу стали поговаривать, что степень подражания архитектора Роберту превзошла нормы допустимого. Во всем Роберт был вторичен, но даже его поведение и манеру одеваться, которые он перенял у Виктора, считали его собственными. Виктора это и забавляло, и расстраивало, и постепенно он возненавидел всех.

Окончательно убедившись, что его жена так и не разлюбила Роберта, он охладел к ней, в городе у него были подруги, да и на даче он «крутил» с официанткой Таней. Одно время у него были даже серьезные намерения по отношению к ней, но, слава Богу, он вовремя одумался. Оказывается, и тут его обскакал Роберт, да и Владимир нередко сюда хаживал. Пожалуй, от самоубийства спасало его природное чувство юмора и надежда иметь сына, продолжателя жизни, которому он мог бы целиком посвятить себя. Он взял с Роберта слово, что тот не подступится к его жене, и знал, что тот его держит. Однажды он, решив, что Женя направляется в очередной раз соблазнять Роберта, застал ее с Владимиром. По-видимому, пошла утешиться после того, как Роберт снова ей отказал. Виктор совсем пал духом. Он знал о путанице в семьях родителей его друзей. Ни Роксана, ни Лиля не были уверены в том, кто их отцы, да и самих отцов это не особо волновало. Даже Женя как-то сообщила ему, что в ее мать были влюблены отцы ее подруг, и она тоже не уверена, что по происхождению Горшкова. Его это не устраивало — он хотел воспитывать своего ребенка, который был бы умом и одаренностью похож на него. Вот тогда-то он и выдумал новую идею — зачать детей сообща, на глазах друг у друга. Только так он мог быть уверен, что ребенок, который родится у его жены, будет именно его. Когда она забеременела и ультразвуковое исследование показало, что будет мальчик, он сходил с ума от счастья. Он любил этого еще не родившегося малыша и знал, что сделает все, чтобы и тот полюбил его. Он строил далеко идущие планы и был восхищен, когда малыш родился здоровым и красивым. Значит, у этого мальчика не будет таких проблем, которые мучили его отца. Разговоры, насторожившие его, начались, когда Алику было два года. Сначала тихо, в виде предположения, а потом все громче, как бы утверждая это, стали поговаривать, что Альберт — сын Роберта. Даже в похожести имен находили какое-то нелепое подтверждение этому, а уж синие глаза и ореол самого красивого ребенка в поселке довершали сходство. Виктора эти разговоры сначала бесили, а потом, когда они участились и уже начались не только у него за спиной, но и в его присутствии, он стал внимательнее приглядываться к малышу, и его замучили сомнения. Он не мог понять, каким образом это все-таки Жене удалось. Он забросил работу, взял отпуск, чтобы быть рядом с ней все время. Роберт клялся, что не прикасался к его жене, он ему верил, но стоило снова услышать эту сплетню, как он опять начинал сомневаться. Эти сомнения отравили его счастье. От любви к ребенку постепенно не осталось и следа. Когда он его видел, то занимался только тем, что выискивал в нем черты Роберта, что сводило его с ума, и он старался как можно меньше общаться с сыном. Конечно, он мог бы возразить любителям сплетен. Они назвали сына Альбертом вовсе не потому, что это имя чем-то похоже на имя Роберта. Это была прихоть деда. Григория Горшкова, который, поддавшись на уговоры своего друга Евстафьева, собиравшегося назвать внучку Травиатой, хотел повторить любовную пару «Дамы с камелиями». Но оправдываться было унизительно. В результате занятия с сыном и его воспитание, о которых так мечтал Виктор, пока ждал рождения, свелись к наблюдению за ним. Чем старше становился мальчик, тем больше Виктор убеждался в том, что Жене и Роберту удалось каким-то образом его обмануть. Характером Алик был совершенно не похож на него. Он был хулиганом, грубияном, предпочитал учебе улицу, тогда как Виктор в детстве был прилежным учеником, отличником, превосходил всех в вежливости и воспитанности и скорее напоминал маленького Данилу Дегтярева. Когда Алику было десять, Виктор окончательно убедился, что не имеет к рождению мальчика никакого отношения, и буквально возненавидел его за это. Отношений с женой у них не было уже давно, они спали и жили в разных комнатах, и постепенно в их так называемой «семье» образовалась у каждого своя жизнь. Виктора раздражало в ребенке то, что ему приходилось отвечать за его бесчисленные проделки перед учителем и родителями других, нормальных детей, и он открыто высказывал ему свое нерасположение и презрение. Он решил, что в личной жизни ему так ничего и не удалось, и окончательно возненавидел весь мир за несправедливое отношение к его персоне. Тогда он дал волю своей богатой творческой фантазии, направляя ее лишь на получение наслаждений. Он отказался от всех благих порывов, коль они были неосуществимы, и стал одним из заядлых посетителей злачных подпольных мест, где к его услугам были запрещенные азартные игры, малолетние проститутки, наркотики. Он вел двойную жизнь, оставаясь уважаемым человеком в городе. Чем развращеннее он становился, тем важнее и солиднее казался в легальной жизни. Он преодолел все комплексы, мешавшие ему раньше, и очень забавлялся, видя, что ничего не подозревавший бомонд наконец-то признал его и зауважал.

Он поддерживал близкие отношения с Робертом. Роберт был единственным, что удалось ему из задуманного. Он сделал этого человека. Когда Роберт взбунтовался и покинул бомонд, они стали чуть ли не друзьями. Виктор уважал самостоятельность и независимость Роберта и был убежден, что обрел он их благодаря ему. Прежде Роберт был неспособен сделать без него и шагу. Он даже пришел к нему посоветоваться в выборе имени дочери, чтобы оно соответствовало их кругу. Это Виктор назвал ее Лолитой. Он увлекался Набоковым и неоднократно рекомендовал его Роберту, повторяя, что Набоков — изысканный стилист, чье письмо виртуозно, что он мастер словесной игры, эстет. Роберт лишь озадаченно смотрел на него, по-видимому, не понимая значения и половины сказанных им слов.

Ту же пресловутую «Лолиту» Роберт читал около трех лет, бросая на второй странице и начиная сначала только из упорства, оставшегося у него от занятий спортом. А когда он стал тоже уважаемым в городе человеком и его фотоальбомы получали международные призы, у Виктора уже были все аргументы гордиться им. Роберт по-прежнему был откровенен с ним и считал своим другом. Он был благодарен ему за многое. С помощью Виктора он был в курсе жизни Лолиты, к которой его не допускала бывшая жена. Когда Лолита из-за неразделенной любви к Даниле пыталась отравиться, Виктор сразу же позвонил ему, и вдвоем они помогли девушке. Когда Виктор, находясь в ночном клубе на празднике Halloween, пытался зайти в гримерную, он видел человека, зашедшего туда, и понял, кто был убийцей, он сразу же позвонил Роберту. Роберт приехал, бросив работу, и умолял его никому ничего не говорить. Не в интересах Виктора было разговаривать с милицией. Он и пообещал.

Сейчас Виктор с болью в сердце запоздало думал, что все могло быть иначе, не поддайся он тогда сплетне насчет Алика. Сейчас все события предстали в его сознании с другой стороны. Конечно. Алик и не мог быть таким же, как он. Ведь его собственные родители, учителя, уделяли ему много времени, занимались с ним, воспитывали его, а сыну оставалась только улица, где он и получал воспитание. Он вспомнил словесные перепалки с уже взрослым Альбертом и недоумевал, как же он не замечал и его манерах свои, в его ироническом уме и поведении свое отражение. Ему было отчего рвать на себе остатки волос. От отчаяния его даже посетил благородный порыв. Он прошел наверх и, подняв с постели свою любовницу, заставил ее одеться.

— Витенька, я приехала к тебе, чтобы ты меня любил, — капризно заявила она.

— Между нами все кончено, — сказал он ей.

После бури оскорблений и негодования, после криков о том, что он ее первая любовь, она прищурилась и сказала:

— Дашь мне двести долларов отступных, а то я пойду в милицию и заявлю, что ты со мной сожительствовал, что ты меня изнасиловал.

Это была ложь. Он подобрал ее в одном из подпольных борделей и в общем-то купил, заплатив крупную сумму ее сутенеру. И она липла к нему, выкачивая деньги, и уже давно порядком поднадоела ему своей тупостью.

— Ничего ты от меня не получишь, — сказал он и за руку насильно вытащил ее из дома и швырнул в «шевроле».

Она орала и мешала ему вести машину по скользкой ночной дороге, и он был вынужден ударить ее. Тогда она замолчала, а потом стала жалобно выпрашивать у него хотя бы двадцать долларов. Он отдал ей все, что у него было в бумажнике, и она, пересчитав деньги и оставшись удовлетворенной, засунула их за ворот джемпера, по-видимому, за бюстгальтер. Он усмехнулся, увидев этот пошлый жест. Он высадил ее у того борделя, где познакомился с ней, и поехал домой, намереваясь позвонить убийце и предупредить, что возьмет вину на себя. Он жалел, что не позвонил Роберту с дачи. Он не знал, что тот уже позвонил следователю и сделал признание, и хотел сделать его сам. Жизнь казалась ему глупо и бесповоротно проигранной, и ему захотелось в порыве раскаяния и, как во времена молодости, посетившего его вдруг приступа благородства взять на себя еще одну вину. Все равно ему придется предстать перед судом. Тем более что за то преступление, которое он совершил по отношению к сыну, а теперь было ясно, что Альберт его сын, любой срок будет мал. Он с ужасом представлял, что пришлось перенести в детстве его ребенку. Альберт действительно и умом, и психическим складом был похож на него, и, значит из-за природной ранимости должен был особенно остро страдать от его пренебрежения и холодности. Как же он мог быть так слеп? Ведь если бы это был ребенок Роберта, то Женя, без памяти влюбленная в отца, боготворила бы также и сына, а она не меньше, чем он сам, была равнодушна к мальчику, потому что родила его не от того, от кого хотела.

Он подъехал к своему дому и был вынужден выйти из машины, даже не заехав во двор — путь перегородила милицейская машина. Чуть поодаль стояла «скорая». И он понял, что случилось. Он не успел приехать, и его последний благородный порыв пропал даром.

Лолита до последнего надеялась, что ее план удастся. Даже когда Даниил снова отказался от нее на даче и она поняла, что он по-прежнему к ней равнодушен, в глубине души у нее все же теплилась надежда. Она плакала и мечтала, как все переменится, он обнимет ее, скажет, что был глуп, не веря ее любви, потому что уже обжегся, но теперь он оценил ее любовь и тоже ее любит.

Чем ближе к дому подъезжала машина, тем меньше оставалось у нее надежды. Когда Даниил высадил ее у подъезда, она поняла, что все кончено, что все было напрасно. Она напрасно пошла на убийство, все равно ничего не изменилось, она не обрела своего счастья, напротив, стала еще несчастнее, чем была.

Ей было двенадцать, когда она в один день утратила все. Она до этого была очень счастлива и знала, что будет еще более счастливой. Это обещал ее отец, а он всегда говорил правду. Она стала несчастной, когда он неожиданно ушел от нее. Он поссорился окончательно с ее матерью, но как он мог предать ее?! Он избегал ее, даже когда они с матерью встречали его на улице, в ресторане, он не подходил к ней, отворачивался. А когда-то, кажется, совсем недавно, он, перечитывая с ней сказку ее мамы о Маленькой принцессе, говорил, что это о ней, и предсказывал си такое же счастливое будущее. Она, придя из школы, снова и снова читала эту сказку. Наконец ей стало ясно, что произошло. Против нее ополчились силы зла, и отец перестал видеть в ней самую лучшую, самую красивую, самую послушную девочку на земле, потому что силы зла победили его, и любовь к ней ушла из его сердца, тогда как в ее сердце она по-прежнему жила. Она ждала, что отец вступит в борьбу с силами зла и все будет так, как раньше. Но он и не собирался с ними бороться. Он полюбил другую девочку, в чем Лолита убедилась сама. Тогда она поняла, что ее отец — не тот человек, который сможет победить зло. Это будет кто-то другой. Она разлюбила его и перестала о нем думать. А потом она поняла, что тот человек, которого она ждала и о котором мечтала, — Даниил. Это он скинет чары, которыми опутали ее, он полюбит ее, и она опять станет самой прекрасной и любимой всеми. Она знала, как ее заколдовали силы зла. Они сделали ее маленькой и непохожей на других девушек, и поэтому парни не обращают на нее внимания. Но она знала, что Даниил не такой, как они. Она перечитала его рассказы о любви, опубликованные в газетах и журналах, и ей казалось, что он сумеет увидеть в ней то, чего не видят остальные. Она знала, что рано или поздно это произойдет, ведь ни с кем из девушек он не встречался, а значит, был предназначен для нее. Когда появилась Власта, Лолита поняла, что силы зла откровенно издеваются над ней, опутывая своими сетями теперь и ее любимого. Она ждала, что он сам освободится от них, но так и не дождалась и решила действовать сама. Ну и что, если в сказке Маленькую принцессу спасает самый добрый, самый сильный и самый умный человек? Жизнь — не сказка, и ей придется действовать самой, чтобы разрушить замысел злых сил и победить их. Она решила убить ту, в которой они сосредоточились, коварную женщину, отобравшую у нее любимого. Она решила сделать это на Halloween, день торжества нечистой силы. В том, что Власта открывала шабаш, Лолита видела подтверждение тому, что она и является главным злом. Убив ее, она не допустит торжества нечисти и освободит Даниила от злых чар. Она задумала убить ее ровно в двенадцать, чтобы та поняла, за что настигло ее возмездие. Она зашла к ней в гримерную и очень испугалась, когда Власта, услышав скрип открываемой двери, вынула из сумочки нож. У Лолиты тоже было приготовлено орудие убийства — сувенирный кинжал с тонким длинным острым лезвием, когда-то подаренный ее матери. Он хранился в чехле из слоновой кости, отделанном рисунками, и выглядел вполне безобидно, но Лолита, готовившаяся к убийству заранее и изучающая, как и чем легче всего убить человека, знала, что для убийства он подойдет. Есть два способа: ранение в живот, где проходит артерия, и в сердце. Оба удара смертельны. Ее кинжал был больше предназначен для первого способа, его лезвие было не таким длинным и было слишком тонким, так что она могла и промахнуться, не затронув сердце. Тогда бы ее жертву спасли. То, что Власта собиралась защищаться, ничуть ее не удивило. Силы зла были коварными и умными, но она знала, что одолеет их. Так оно и получилось. Под ее взглядом Власта вдруг положила нож на зеркальный столик и улыбнулась.

— Я не думала, что это ты, — приветливо сказала она. — Проходи, помоги мне застегнуть сзади молнию на платье, она все время расстегивается.

Лолита сразу оценила нож, который был у Власты. Таким ножом можно было убить наверняка, попав в сердце. Тогда было бы меньше шансов, что ее спасут, в отличие от ранения в живот, когда можно успеть остановить кровь.

Она застегнула ей молнию и протянула руку к ножу. Власта продолжала гримироваться и, как то странно улыбаясь ей, что-то говорила. Но она ее не слушала. Она ждала боя часов. На первом ударе часов она попросила ее встать, и та послушалась, все так же улыбаясь ей. Тогда Лолита шагнула ей навстречу и вонзила нож в сердце. Улыбка на лице представительницы сил зла сменилась удивлением, потом гримасой ужаса и боли, а потом она упала. Лолита знала, что все сделала правильно. Она убедилась, что ее жертва мертва, пощупав пульс на шейной артерии и, нечаянно испачкав в крови руки, вытерла их носовым платком, лежащим в ее сумочке. Когда отец ушел от них, она хранила, как реликвии, его вещи — писала его ручками, носила с собой его носовые платки. Потом это вошло в привычку, и сейчас она даже не подумала о том, что платок помечен его инициалами. Она спрятала его в сумочку, где лежал приготовленный для убийства непонадобившийся кинжал, и вернулась в зал. Она села за пустой столик. Вскоре появился Даниил. Лолита смотрела на него с надеждой. Теперь, когда чары развеялись, он должен был полюбить ее. И это начинало постепенно сбываться: он спас ее от подозрения, утверждая на предварительном допросе, что она не выходила из зала и что кровь на ее платье появилась из-за его неосторожности. Было одно, что чуть не погубило ее. Она не знала о том, что будет проводиться обыск, а платок со следами крови был у нее в сумке. Она не считала себя виноватой и не боялась ничего, но тут вдруг испугалась, что силы зла еще устранены не до конца и опять сделают все, чтобы разлучить ее с любимым. Она свято верила, что ее не смогут привлечь к суду за убийство — ведь она сделала благое дело.

Но кто знает, как глубоко коварство. Может, остатки сил зла сумеют заморочить голову милиции, и на какое-то время ее все же разлучат с любимым, которого она вот-вот должна обрести. Она испугалась и, сделав вид, что хочет выйти, выбросила платок в коридоре. Кинжал ей выбросить не удалось, но на него никто и не обратил внимания, приняв за сувенир. Она так переволновалась, что у нее началась истерика. Последнее, что она помнила — это то, что Даниил был с ней нежен и заботился о ней. Она ждала, что он придет к ней на следующий день, но его все не было. Когда он не зашел и на другой день, она сама отправилась к нему, ничуть не сомневаясь, что он будет счастлив ее увидеть. Его не было дома, и она долго ждала, сидя на ступеньках лестницы.

Все отчего-то произошло совсем не так. Она недооценила силы зла и проиграла битву с ними. Она стала убийцей, но это и сейчас казалось ей несущественным и неважным. Этот мир был жестоким и подвластным нечисти, и жить в нем она не хотела. Она не терпела несправедливости и не хотела, чтобы ее противники торжествовали лишний раз, заставив страдать ни в чем не повинную Диану, которую подозревали в убийстве. Лолита написала обо всем следователю, объяснив причины, побудившие ее убить главное средоточие зла, потом написала прощальное письмо любимому, так и не полюбившему ее Она надеялась, что он все поймет и освободится от злых чар после ее смерти и будет жить раскаянием и сожалением, и кто знает, может быть, сумеет, как в сказке, вернуть ее к жизни. Ведь для настоящей любви нет ничего невозможного Она запечатала оба письма в конверты, надписала имена адресатов, выпила несколько упаковок димедрола, которые сегодня утром приобрела в аптеке Она знала, что успеет умереть, что мама, которая была в эту ночь дома, не потревожит ее, она, как обычно, занята работой, и из ее комнаты доносился привычный стук печатной машинки. Когда димедрол начал действовать и сознание у нее уже замутнилось, она вдруг подумала, что ее писем могут не найти, они могут не дойти до адресатов. Первой их найдет мама, а она навряд ли захочет, чтобы ее дочь считали убийцей, и уничтожит их. Она из последних сил поднялась с кровати и позвонила Даниилу. Телефон в его квартире не отвечал. Она, напрягая ускользающие мысли, достала домашний номер телефона следователя, который он оставил ей на случай, если она вспомнит какие-нибудь подробности ночи убийства. Она позвонила ему.

— Пожалуйста, зайдите завтра утром на мою квартиру, — сказала она, чувствуя, что начинает отключаться.

Ей что-то кричали в трубку в ответ, наконец она поняла, что следователь отчего-то не понимает, кто ему звонит и куда ему нужно зайти.

— Это фея добра, — сказала она и отключилась.

Николай Егорович Платонов никак не мог заснуть в эту ночь. Он считал следствие законченным и собирался на следующий день передавать дело в суд. Он был обескуражен и расстроен исходом дела, хотя за время почти тридцатилетней работы в прокуратуре привык ко всему. Но Владимир Дегтярев, отец убийцы, был известным писателем и его другом. Он позвонил ему сегодня днем в Америку, потратив на разговор, наверное, всю свою зарплату, и рассказал о случившемся. Он не звонил ему раньше, надеясь, что его дети все же окажутся непричастными к убийству. После разговоров он лег спать еще более расстроенным и ворочался с боку на бок, как ни утешала и ни ворчала на него лежащая рядом жена. Когда жена наконец уснула, хоть он и мешал ей своими вздохами и ворочанием, зазвонил телефон. Он взял трубку и выслушал заявление Роберта Вершинина. Роберт хотел явиться с повинной, и Платонов не возражал, хотя не понимал, каким образом тому удалось проникнуть в гримерную. Он потерял всякую надежду на сон и поднялся с постели, решив съездить к Вершинину и поговорить с ним частным порядком. Он позвонил к нему домой, но трубку взяла его жена, которая не спала тоже, очень волновалась за мужа. Она сказала, что он уехал с двумя ее бывшими учениками, Дегтяревым и Горшковым, до сих пор не возвращался и даже не предупредил ее, что не придет ночевать. Телефон в квартире Дегтяревых молчал. Платонов был не на шутку встревожен и озадачен. И наконец, звонок девушки, попросившей его приехать утром и назвавшейся феей добра, дал ему понять, что дело отнюдь не закончено. Он по размышлении понял, что звонила Лолита Сафонова. Он сначала подозревал в убийстве и ее, пока не были получены результаты дактилоскопии. У нее был повод ненавидеть жену парня, которого она любила, на ее платье были следы крови, и никто из сидящих в зале не мог утверждать точно, где она находилась в момент убийства. Она была настолько тихой, незаметной и необщительной, что на нее никто не обращал внимания. Правда, Даниил Дегтярев утверждал, что она была в зале, но его-то самого в зале не было. И кровь на ее одежде объяснил тоже он. Платонову это показалось похожим на правду, он сам видел, что у мужа убитой испачканы руки. Разговор с девушкой внезапно оборвался, в трубке была тишина. Он долго слушал ее, а потом, позвонив помощнику и вызвав оперативников, сел в свою машину и помчался к писательскому дому. Он успел вовремя. Вызванная им реанимация приехала мгновенно. Врач, осмотревший девушку, сказал, что постарается ее спасти. Платонов прочел оба письма (второе по долгу службы) и поднялся в квартиру Дегтяревых. Ему никто не открыл, но, прислушавшись, он понял, что в квартире кто-то есть. Открыв с помощью помощника дверь, он обнаружил там Роберта Вершинина.

Виктор Горшков подошел поближе, раздвинул толпу и увидел, как в машину «скорой помощи» заносят бесчувственную Лолиту. Он с самого начала знал, что убила она, заметив, как она заходила в гримерную и как вернулась в зал. По ее удовлетворенному радостному лицу он тогда не понял ничего, только удивился, отчего вдруг оно, бывшее таким удрученным и озабоченным в начале праздника, вдруг чуть ли не светится от радости. После того как обнаружили труп, он начал догадываться, что случилось. Он позвонил Роберту и все ему рассказал, но Роберт не поверил, хоть и насторожился. Они оба знали, что мать Лолиты, Роксана, психически неуравновешенна, и Виктор доказал Роберту, что такая же участь постигла и его дочь. Может быть, это не развилось бы в ней, живи она в другой обстановке. Но она осталась с ненормальной матерью, потеряв отца, которого любила. И потом эта неразделенная любовь… Когда на ноже обнаружили отпечатки пальцев Дианы, а рядом с трупом ее платок, Виктор, узнавший подробности дела от Даниила, прекрасно понял, зачем Диана старается взять вину на себя. Роберт просил его молчать, но Виктор-то сомневался, что Лолитина психика не выдержит такого напряжения, и она во всем сознается сама. Так оно и случилось.

Рядом с дочерью, сопровождая ее носилки, к машине шел вдруг состарившийся Роберт, который сейчас выглядел, пожалуй, на все шестьдесят.

— Ей не придется отвечать за убийство, — сказал Виктор, подойдя к нему. — Экспертиза признает ее невменяемой, и ее даже не станут судить.

Но Роберт был безутешен. Его дочь спасут, и ей предстоят месяцы, проведенные в лечебнице, и неизвестно, поправится ли ее здоровье потом. А во всем виноват он, оставив ее с сумасшедшей матерью. Но он в свое время никак не мог доказать неадекватность Роксаны. Психиатры, к которым он обращался, уверяли, что, если судить по тому, что он рассказывает, никаких особых психических отклонений у его бывшей жены нет, но чтобы сделать заключение, он должен привести ее на прием. А привести ее было невозможно. «Если больной ведет себя буйно, вы можете вызвать бригаду домой», — говорили ему. Роксана обещала ему убить Лолиту, а потом себя, если он не оставит дочь в покое, поэтому ее буйного поведения он допустить не мог — он рисковал жизнью дочери. А в результате его самоустранения произошла трагедия. Но тогда он не мог даже украсть девочку из колледжа, как иногда собирался. Мать могла подстеречь ее. Единственное, что он мог, — это забрать ее и уехать вместе со своей новой семьей, но и тогда он не мог бы считать Лолиту в безопасности. Одержимая навязчивой идеей вернуть его через дочь, Роксана могла не полениться и отыскать его через адресный стол где угодно. Сейчас он жалел, что не сделал этого Все-таки у него был шанс сохранить здоровье дочери. Теперь Роксана в истерике лежала дома, и он был рад хотя бы тому, что она не поехала в больницу вместе с ним и дочерью. Ему казалось, что он свернул бы ей шею.

Он сердился на парней, не давших ему встретиться с дочерью, и, узнав у нее подробности убийства, уговорить ее молчать, когда он объявит убийцей себя. Впрочем, парни ни в чем не виноваты…

«Скорая», включив сирену, с воем сорвалась с места. Виктор различил в свете фонаря беседующих со следователем Даниила и Альберта. Он подошел.

— Пока с Дианы не снимается подозрение, — сказал Платонов. — После признания Сафроновой и вовсе непонятно, откуда на ноже отпечатки пальцев Дианы. Может, она сумела бы это объяснить, если бы пришла ко мне?

Он говорил это так, словно не сомневался, что и Альберт, и Даниил знают, где она скрывается. Виктор поражался недальновидности следователя, знающего теперь, казалось бы, все подробности дела. Он и сам мог бы ему все объяснить. Наконец следователь сел в машину и уехал, за ним и машина милиции…

Толпа начала редеть и разошлась совсем. Во дворе они остались втроем — Виктор, Даниил и Альберт. Они молча смотрели друг на друга.

— Приношу свои извинения, господин Горшков — со своей обычной усмешкой произнес Альберт. — Я был не прав, обвиняя вас в убийстве. Вы не убийца, вы лишь жалкий извращенец. Честно говоря, я рад, что вы не убивали. Рад за себя, разумеется, не за вас. Быть сыном убийцы не так уж и приятно. А насчет наказания за вашу порочность тоже можете пока не беспокоиться — благородный Даниил ничего пока Платонову не сказал и, боюсь, не скажет. А я оставил это на его усмотрение. Ваш моральный облик мне безразличен.

— Я расскажу все, если это понадобится для оправдания Дианы, — хмуро сказал Даниил. — Вы подтвердите, что видели, как Лолита заходила в гримерную, и все выяснится.

— Хорошо, — устало сказал архитектор. — Я согласен это подтвердить.

Он смотрел на сына и понимал, что в отношениях с ним он уже не в силах ничего изменить. Было бы глупо раскрывать объятия двадцатилетнему парню, которого он всю жизнь отталкивал и унижал, и надеяться, что тот его простит. Это годилось бы для дешевой мелодрамы, но не прошло бы в реальной жизни, тем более что между ними стоит еще и призрак убитой девушки, которая в детстве была его любовницей и из-за которой Альберт считает его извращенцем. Он не был похож на персонаж своего любимого автора, он вступил в связь с этой маленькой девочкой, когда от одиночества и отчаяния разочаровался во всем и во всех, развлекал себя, пускаясь во все тяжкие. А она была красива и эротична, он знал, что у нее-то он будет единственным. Но вся беда в том, что единственным он не был никогда и ни у кого. Ее эмоции и чувства его не интересовали, точно так же, как никого в мире не интересовали его собственные эмоции и чувства. Он умело запугивал ее и добивался того, чего хотел. Тем более что и она не была святой. Уже через несколько дней их связи она стала вести себя, как обычная взрослая женщина, как проститутка. Она требовала денег и подарков. Она была такая же, как все. Очевидно, он сумел привить ей такое отвращение к мужчинам, что она потом стала лесбиянкой. И конечно, он не ожидал, что ее судьба так переплетется с судьбами детей его товарища. Но даже сейчас, подавленный свалившимся на него открытием, он чувствовал сквозь боль, оттого что сам сломал себе жизнь, какую-то тщеславную радость: наверное, он действительно неординарный человек, если так способен влиять на человеческие жизни. Он смотрел в синие глаза сына, но видел в них только презрительное равнодушие.

Он направился к машине, встречаться с женой ему сейчас не хотелось.

— Я буду жить на даче, если понадоблюсь, ты всегда сможешь меня найти, — сказал он Даниилу. — До свидания, Даниил, до свидания, Альберт.

Назвать сына, как раньше, господином Романовским он бы теперь не смог. Он всегда считал, что этот парень специально взял эту фамилию, чтобы поиздеваться над ним. И теперь только понял, что это была попытка шестнадцатилетнего подростка доказать ему их родство, когда он, вопреки насмешкам, взял его прежнюю фамилию, от которой он сам в свое время отказался.

Он сел в синий «шевроле», сопровождаемый взглядами парней, ничего ему не ответивших, и поехал на дачу, такую же пустую, как его жизнь.

Николай Егорович Платонов подъехал к своему дому, когда часы показывали четыре утра. До начала рабочего дня оставалось четыре часа, и он даже не стал ложиться. Дело запутывалось все больше. Два человека признались в убийстве, один из присутствующих в клубе в ночь убийства так и не найден. Что это был не Роберт Вершинин, он перестал сомневаться после первых же наводящих вопросов. Роберт говорил такую нелепость, что было понятно — он выгораживает дочь. То, что убийца Лолита, тоже было пока под вопросом. Каким образом на ноже остались отпечатки пальцев другой женщины?

Когда раздался телефонный звонок, он был готов к тому, что позвонит еще кто-нибудь, решивший признаться в убийстве. Но это был дежурный оперативник.

— Николай Егорович, — сказал он, — только что позвонил мужчина, вызвавший милицию и «скорую помощь» в ночь убийства в ночном клубе «Элита». Он оставил свой адрес и телефон. Это некий Игорь Лесин.

Платонов немедленно собрался ехать. Все равно выспаться не удастся, да и этот человек вряд ли спит. Он позвонил Лесину, предупредил его о своем приезде и опять поехал по ночным улицам.

Игорь Лесин оказался худым неврастеничного вида человеком лет сорока.

— По телевизору объявили, что разыскивается человек, вызвавший на празднике милицию и «скорую». Это был я. Я боялся сразу позвонить, — признался он. — Кто знает, а вдруг меня посчитают причастным к убийству?

Он долго рассказывал Платонову, как ругал и проклинал себя за то, что поддался уговорам какой-то странной девушки в лохмотьях, которая буквально заставила его позвонить по двум телефонам.

— Она говорила сумбурно и нелепо. Что не может позвонить сама, потому что тогда милиция поймет, что она никого не убивала, а ей нужно, чтобы подумали, что убивала. Поэтому ей необходимо, чтобы позвонил мужчина. Она очень торопила меня, — рассказывал Лесин. — Говорила, что хоть и убедилась, что ее подруга мертва, но, может быть, она ошиблась и врачи еще смогут ее спасти. Вот я и позвонил.

Платонов расспросил о внешности девушки. По описаниям Лесина, это была Диана Дегтярева.

Уверив все еще нервничающего Лесина, что никто его убийцей считать не будет, но предупредив, что ему, вероятно, придется повторить свои показания в суде, если он состоится, Платонов вышел на улицу и направился прямо в прокуратуру.

Хотя Николай Егорович и провел бессонную ночь, полную событий, что в его годы было уже тяжеловато, и он ехал на работу, подумывая о пенсии, один камень с его души все же свалился.

— Ну вот, все фактически и выяснилось, за исключением нескольких деталей, — сказал Даниил, когда они остались во дворе вдвоем с Бертом. — Лучше бы мне не рождаться на свет. Кто бы мог предположить, что из-за моего идиотизма пострадает такое количество людей. Власта, Лолита, ты, моя сестра.

— Слишком много на себя берешь, каждый за свои поступки отвечает сам, — возразил Берт. — Да и насчет меня ты заблуждаешься. Я еще буду счастлив.

— Да, конечно, ведь на земле столько женщин, — усмехнулся Даниил. — Ладно, я пошел спать, а завтра займусь поисками сестры. Она все еще под подозрением, и его не снимут, пока она сама все не объяснит.

— Я проверил все места, где она могла бы быть, — сказал Берт. — Спрашивал у всех ее знакомых и друзей. Ее нет нигде.

— Правильно говорил Платонов, мы слишком плохо ее знали. — Даниил с ужасом смотрел на темные квадраты окон своей квартиры. — Поехали, я отвезу тебя, мне расхотелось спать.

«В конце концов, — подумал он, — Берт вовсе не виноват передо мной из-за того, что разлюбил Диану. Скорее я виноват в этом перед ним».

— Ладно. И зайдешь со мной. Я отдам тебе костюм и куртку, да и врать бабушке о моем пребывании в столице в твоем присутствии мне будет легче, — согласился Берт.

Старый, довоенного образца дом с колоннами, где жила бабушка Берта, находился на набережной. Даниил притормозил у подъезда.

— В моей комнате горит свет, — задрав голову вверх, удивленно сказал Берт. — Вероятно, домработница предпочла жить в моей комнате, а не в той, которую я для нее приготовил. Что ж, я не в обиде. Моя просторнее и удобнее. А бабушка уже спит, в ее окнах света нет.

Стараясь не шуметь, молодые люди зашли в квартиру. Из приоткрытой комнаты Берта доносились голоса, плакала какая-то девушка. Даниил напряг слух по своей привычке изучать поведение людей в счастье и горе, нужной ему для писательской работы. Но Берт тоже остановился на полпути к двери и замер, прислонившись к стене в коридоре с каким-то идиотским выражением на лице.

— Я решила, баба Вера, я уйду в монастырь, — говорила сквозь рыдания девушка.

— В монастырь, детка, идут по убеждению, а не прячась от проблем, — сердито выговаривала ей Вера Анатольевна. — Ты останешься здесь до тех пор, пока моему внуку не надоест изображать срочный отъезд в Москву и он не соизволит сюда явиться.

— О черт, — тихо сказал Берт.

— Было бы гораздо лучше, если бы Лолита не призналась, тогда меня бы посадили в тюрьму, и там я смогла бы искупить свою вину перед ним. — Девушка продолжала плакать, и Даниил понял, почему он сразу не узнал ее голоса. Он никогда в жизни не слышал, чтобы его сестра плакала, но, видимо, был человек, которому и она могла показать свою слабость. — А так он никогда меня не простит.

— Я бы на его месте тоже не простила тебя, — ворчала старушка. — За кого ты принимала моего внука, когда рассчитывала, что он согласится с тем, что ты возьмешь его вину на себя? Я не ругаю тебя за то, что ты подумала, что он мог ее убить. Он всегда был мальчиком вспыльчивым, но если он убил, он бы не стал молчать, когда ты вместо него стала бы подставлять себя. Почему ты думала о нем так плохо, когда стирала отпечатки пальцев и оставила свои, да еще и подбросила свой платок?

— Я не думала, что он узнает об этом, — ответила Диана, вдруг перестав плакать. — Я надеялась, что он уедет в Москву, а потом в Италию, а милиция не станет его разыскивать, потому что будет занята мной. А когда он вернулся бы, он бы уже ничего не смог доказать. Но откуда вам все это известно? Ведь ни я, ни Маша вам ничего не рассказывали и прятали от вас газеты.

— Да, и сломали мне телевизор, и лишили меня радио, но забыли о телефоне и подружках-сплетницах, — усмехнулась старушка. — Как видишь, они меня информируют очень быстро, и о Лолитином признании мне стало известно быстрее, чем газетчикам.

— Эй, дорогой гость, — крикнула вдруг она, повысив голос. — Может быть, хватит прятаться в коридоре и подслушивать! Мне кажется, ты и так уже выслушал достаточно. Если вы все сообща принимаете меня за выжившую из ума старуху, то, смею вас всех уверить, это не так. И ума, а тем более слуха я пока еще не лишилась, и услышать, как хлопнула входная дверь, еще могу.

Даниил зашел в комнату и смущенно поздоровался с Верой Анатольевной, а потом подошел к сестре и заключил ее в объятия.

— Динка, я прочел твой дневник, — признался он. — Прости меня за то, что я втянул тебя в эту историю. И вообще, за все.

— Так вы прибыли вместе? — спросила Вера Анатольевна. — А что это не появляется мой честный внук? Дверь-то, как я предполагаю, открывал он, ключи ведь только у него?

— Заходи, мы сейчас уйдем, — вышел в коридор Даниил.

— Да, конечно, сейчас, — ответил Берт, проводя рукой по лицу.

— Как погода в столице? — ехидно спросила старушка, когда он вошел. — По-видимому, очень странная, так что можешь не отвечать. Иначе с чего бы это тебе переходить на костюм в стиле а’ля Даниил Дегтярев? Данечка, — обратилась она к Даниилу, — помоги мне перебраться в мою комнату, у этого чертова кресла сломалась система управления. А я так устала.

Даниил взялся за спинку ее инвалидного кресла и, оглядываясь на молча смотрящих друг на друга Берта и Диану, повез ее из комнаты.

— Господи, Берт, прекрати стоять как остолоп. У тебя было достаточно времени, чтобы справиться со своими эмоциями, — обернувшись, сказала она и закрыла за собой дверь.

— Напрасно мы оставили их одних, — сказал Даниил, катя кресло по коридору. — Он ее больше не любит. У нее будет только еще одно потрясение. Было бы лучше, если бы мы вместе с ней ушли.

— Поверь старушке, пожившей на земле так долго, мой внук умеет любить, а настоящая любовь так быстро не проходит, она вообще не проходит никогда. И я рада, что он полюбил девушку, достойную его, — возразила она, самостоятельно развернув неожиданно починившееся кресло и заехав в свою комнату. — Лучше зайди и расскажи, что думаешь делать дальше. Когда эти двое поженятся, а это уже не за горами, ты останешься один.

— Еще не знаю, но уверен, что мне придется нелегко, — сказал Даниил, почему-то думая о сероглазой черноволосой дочери Роберта и о том, что ему придется преодолевать много преград, чтобы встречаться с ней. — Но, боюсь, до свадьбы Дины и Берта дело не дойдет, и я окажусь прав, — грустно добавил он, косясь на стену, за которой остались его друг и сестра, и изо всех сил напрягая слух, стараясь хоть что-то услышать. Но стены в этом доме были слишком толстыми, и он не слышал ни звука.

— Нужно взять стакан и перевернуть его, потом приставить ухо к донышку, и все будет слышно, — сказала старушка. — Попробуй, сам убедишься. Я ведь вижу, что тебе так же, как и мне, интересно узнать, что у них там происходит. — Она взяла со столика стакан и сунула в руки Даниилу. — Слушай и пересказывай мне…

… — Я сейчас уйду, только соберу вещи, — сказала Диана, как только брат и Вера Анатольевна покинули комнату. — Или нет, я уйду сразу, а мои вещи потом заберет Данила.

Она хотела выйти из комнаты, но не могла, потому что у двери продолжал стоять Берт, а подойти к нему она не решалась. Она опустилась на стул.

— Я зашла сюда в ту ночь, чтобы уговорить тебя уехать, а когда баба Вера рассказала мне о твоем звонке, я осталась. Она сказала, что ей одной скучно, что с домработницей не о чем говорить. Я согласилась. Я знала, что меня здесь никто не будет искать, а садиться в тюрьму мне было страшно. Я, конечно, знала, что это случится неизбежно и что меня рано или поздно все равно найдут, но мне хотелось, чтобы это случилось как можно позже. Вот я и решила пожить у нее. Все равно тебя не было, и я думала, что в течение двух лет ты не появишься. — Она замолчала. — Я знаю, что не имела права переступать порога твоей комнаты, так что извини, — продолжала она после паузы. — И выпусти меня, не нужно никаких объяснений и обвинений, я и так все понимаю.

— Ну, если ты все понимаешь, то скажи, ты позаботилась о платье? — наконец заговорил Берт.

— О каком платье? — в недоумении пробормотала Диана.

— Ну о таком, белом, со всякими кружавчиками и рюшечками, я не очень в этом разбираюсь, а ты, как женщина, должна это знать. Или ты надеешься, что я соглашусь на то, чтобы моя невеста пошла в загс в джинсах? Я традиционен в некоторых вопросах, — серьезно сказал Берт.

— Я не пойду в загс, Берт, — возразила Диана. — Ее голубые глаза опять наполнились слезами. — Я ведь знаю, что ты не можешь любить меня после всего, ты просто слышал наш разговор и хочешь совершить благородный поступок. Но я не приму такой жертвы от тебя.

— Если ты не пойдешь добровольно, я заставлю тебя это сделать, — Берт легко поднял сопротивляющуюся девушку на руки. — Придется наконец раз и навсегда доказать, что я сильнее, а иначе я обреку себя на безрадостную жизнь холостяка. Я… я всегда знал, что никого и никогда не полюблю, кроме тебя, Диана. А после того что произошло, я люблю тебя еще больше, и я тебя здесь не оставлю.

— Как романтично! — сказала Вера Анатольевна, слушая разговор в пересказе Даниила. — Я всегда знала, что могу гордиться своим внуком. А ты можешь вставить эту сцену в роман.

Даниил с улыбкой смотрел в ее глаза и впервые заметил, что они синие, как у Берта, несмотря на ее возраст.

— Отойди от стены и дай сюда стакан, они, кажется, идут сюда, — сказала она, услышав шаги в коридоре.

Даниил едва успел сесть в кресло и вернуть ей стакан, как зашли в обнимку Берт и Диана.

— Неужели помирились? — удивленно спросила Вера Анатольевна, наливая себе в стакан воду из графина.

— Ну, как тебе понравился новый роман? — спросил писатель, оторвав взгляд от реки, куда он смотрел, стоя у окна, во время долгого рассказа, совершенно при этом не замечая великолепного пейзажа. Глаза его блестели, на щеках играл не свойственный ему румянец.

— Главное, чтобы он понравился твоему издателю, — украдкой зевнув, ответила жена. Не то чтобы ей не нравились его романы, просто все это время, пока он пересказывал, ей безумно хотелось купаться, ощутить прохладу воды. Но она не прерывала его, преодолевая свое настроение. Если бы она остановила его и попросила дорассказать потом, она поступила бы точно так же, как те наиболее ненавистные и опасные для актеров зрители, которые могут встать во время спектакля и уйти, совершенно не беспокоясь о том, как тяжело играть после этого. Не говоря уж о том, что ему, не дай Бог, задуманный роман может показаться неинтересным, и тогда он вообще не станет его писать, погрузившись в свое обычное ничегонеделание с лежанием на диване и созерцанием потолка. А это значит, что она не сможет осуществить свою мечту и снова отправиться в круиз по Средиземноморью. Ее муж — модный писатель, и его постоянный издатель ему хорошо платит, чтобы удержать в издательстве, которому его романы приносят неплохой доход.

— А меня интересует твое мнение, — резонно возразил он. — Я работаю не ради издателя, а ради читателя. А ты мой первый читатель.

— Я — слушатель. — Она старалась обратить разговор в шутку, с тоской глядя на зеленоватую воду реки и желтый песок пляжа.

— Нет, ну все-таки. — Писатель, чувствуя, что она намеревается улизнуть, поймал ее за руку.

Проще всего было бы восхититься услышанным, и уже через две минуты он бы сам, счастливый и беззаботный, потащил ее купаться, до вечера смешил бы веселыми анекдотами и придумывал все новые развлечения, а потом, уложив детей, они поехали бы к друзьям в ночной клуб, и он был бы душой компании, и они танцевали бы и пили до утра… Все было бы так, как ей хотелось. Она была хорошей актрисой, и сыграть восхищение ей ничего не стоило. Но и он был настоящим писателем, а значит, отличным психологом, и ему ничего не стоило уловить фальшь.

— Твой издатель считает, что читателям больше нравится счастливый конец, и он всегда выдвигал это как основное требование, — мягко начала она, но он перебил ее.

— Я ведь сказал, милая, я работаю не для него.

«Да, но платит он», — подумала она, но сказала:

— Конечно! Но и мне тоже нравится, когда все кончается хорошо, и всем читателям это нравится. У них, как и у меня, после прочтения останется неприятный осадок из-за смерти этой Власты. Ее очень жаль, ей столько пришлось выстрадать. Неужели нельзя оставить ее в живых? Пусть она после стольких лет страданий тоже обретет счастье, как и Берт с Диной, а иначе напрашивается вывод, что только те, у кого положение и деньги, имеют право на счастье.

Ее аргументы были вполне резонны. Именно по этим соображениям роман мог и не пойти.

— Но если все будут живы и счастливы, и никого не убьют, то это будет уже не детектив, а любовный роман! А я работаю в жанре детектива. Это тоже одно из условий контракта, — растерялся писатель.

— Тогда пусть убьют кого-нибудь другого, — предложила его жена. — Того, кого было бы не так жалко. Пусть это будет незначительный персонаж. Или отрицательный.

— Кто, например?

— Ну, например, Роберт. — Взгляд женщины полыхнул, когда она посмотрела на лежащего на песке мужчину. Фотоаппарат с длинным объективом валялся рядом, Роберт увлеченно читал какую-то книгу. Лилю иногда и саму удивляло, почему она всегда испытывает раздражение, когда смотрит на него. Она вообще с трудом переносила его присутствие, и ей всегда стоило большого груда быть с ним любезной. А сейчас эту злость, которая всегда была беспричинной, усилила фантазия ее мужа, и хотя Лиля знала, что это всего лишь вымысел, но ничего не могла с собой поделать.

— А кто бы мог его убить? — Владимир внимательно смотрел на жену. Как она ни притворялась, он всегда замечал, что она не любит Роберта. Может, наоборот, убийцей сделать ее? Но какие мотивы? Должны же быть какие-то мотивы…

— Его могла бы убить Лолита. Она очень любит своего отца и может не простить ему измены семье. Пусть она узнает, что у него есть женщина на стороне, она может даже застать их вместе. Представляешь, какой это удар для ребенка, который боготворит отца, — Лиля улыбнулась. — К тому же она и так была убийцей в первом варианте, пусть останется и во втором.

— Я сделал ее убийцей, потому что она помешала нам любить друг друга, а я терпеть не могу, когда меня лишают наслаждения, и здорово на нее разозлился, — засмеялся писатель, обнимая жену.

— Я тоже разозлилась и поэтому не стала возражать против того, во что ты превратил нашу чудесную Лолочку. — Лиля тоже засмеялась.

— А кто могла бы быть та женщина, любовница Роберта? — Взгляд мужа снова стал отрешенным и устремился в окно.

— Как кто? Наташа, как и в первом варианте, — ответила Лиля, ладонями насильно поворачивая к себе голову мужа. — Пойдем купаться, дорогой.

— Нет, так не годится. Роберт ушел к ней из-за дочери, и в таком случае Лолита убила бы не его, а девочку, — возразил Владимир.

— Тогда пусть это будет Таня, она ведь и так была его любовницей, — нетерпеливо предложила Лиля.

— Связь с Таней не была бы ударом для Лолиты. Ведь она могла убить Роберта, только будучи взрослой, а взрослая девушка понимала бы, как понимали все в бомонде, что отношения с Таней у мужчин несерьезные, и она не посчитала бы это предательством, только посмеялась бы, как все, — отклонил и этот вариант Владимир. — Так кто бы это мог быть?

— Милый, пойдем купаться, ты и так сегодня достаточно хорошо поработал, — умоляюще произнесла Лиля. — Главное, что канва романа ясна, остальное ты придумаешь потом. Ты очень устал и сейчас нафантазируешь такого, что роман вообще не пойдет. У тебя уже голова не работает, а нужно, чтобы события воспринимались как реальные.

— Ладно, будь по-твоему, пошли купаться, — покорно согласился Владимир и пошел за ней из комнаты как механический робот.

В его глазах все еще была отрешенность.

Лиля опередила его и уже намеревалась зайти в воду около детского пляжа, не имея ни сил, ни терпения дойти до взрослого, но вскрик мужа помешал ей это сделать. Она обернулась и увидела, что Владимир упал, натолкнувшись на Роберта. Роберт легко вскочил, отложив книжку, и, обаятельно улыбаясь, помог Владимиру подняться.

— Нужно быть осторожнее, писатель, — сказал он.

— Кто бы мог стать твоей любовницей? — задумчиво пробормотал Владимир, в упор глядя на него невидящим взглядом.

— Что? — весело расхохотался Роберт.

— Лиля, ты слышала, что он сказал? — обернулся он к подошедшей жене, не дождавшись от Роберта ответа.

А Роберт, улыбаясь, смотрел на Лилю. Его зубы казались ослепительно белыми на загорелом лице, а глаза синими-синими.

— Он сочиняет новый роман, — пояснила без улыбки Лиля. Как же ей неприятен был Роберт в этот момент! За то, что смеялся над ее мужем, который, как назло, выглядел сейчас полным идиотом, а ей хотелось бы, чтобы он именно сейчас блеснул своим знаменитым остроумием.

— Понятно, весь в творческом процессе. — Роберт все еще смеялся, и, чтобы не ударить его по ненавистному ей красивому лицу, Лиля нагнулась и подняла книжку. «Владимир Набоков. «Лолита», — прочла она на обложке, и по ее коже, несмотря на то, что солнце по-прежнему светило и даже не закрылось облаком, и не наступила внезапно зима, побежали мурашки.

— Нравится? — спросила Лиля, протягивая Роберту книгу.

— Да, Набоков — изысканным стилист, его письмо виртуозно…

— Он мастер словесной игры, эстет, — продолжала Лиля, чувствуя, как внутри у нее все сжимается от ужаса.

— Именно это я и хотел сказать. — Под загаром на его щеках выступил румянец.

Роберт провел рукой по лбу, вытирая выступающие капельки пота. — Черт побери.

— Роберт, мы идем купаться, пойдешь с нами? — все еще погруженный в свои мысли, без всякого интереса спросил Владимир.

— Да, — согласился мужчина, с каким-то недоумением и смущением глядя на Лилю. Он поднял с песка фотоаппарат и обратился к Владимиру.

— Можно я оставлю его у вас в домике? До моего слишком далеко.

Но Владимир его уже не слышал, он задумчиво брел вдоль берега, не обращая внимания на жену и друга. Он дошел до стены, отгораживающей детский пляж, и, уткнувшись в нее лбом, обогнув его, вошел в воду и поплыл, по-прежнему ничего не замечая. Доплыв до отмели, он сел, потому что его руки уперлись в песок. Он без всякого выражения на лице посмотрел на оставшихся далеко молодых людей и лег на спину, уставившись в небо. Роберт усмехнулся, глядя на него, и, наконец, преодолев смущение, вопросительно посмотрел на Лилю. Но в ней тоже происходило что-то странное. Она, полуоткрыв рот, с лицом, застывшим от ужаса, завороженно наблюдала, как ее дети направляются в здание ресторана, где на подоконнике открытого настежь окна по-прежнему виднелась фигурка девочки. Роберт повторил свой вопрос, но Лиля его не слышала, поглощенная ужасом, который все сильнее захлестывал ее.

— Роберт, ты не знаешь, кто эта девочка? — Мелодичный, хорошо поставленный сценический голос женщины звучал хрипло.

— Не знаю, я ее раньше не видел, — ответил мужчина. — Вероятно, дочка кого-нибудь из обслуги. Она очень симпатичная, хоть и чумазая. Я ее долго фотографировал. Есть в ней что-то такое… — Он замолчал, опять смутившись.

— Даня, Дина, идите сюда, — закричала Лиля, но дети не обращали на нее внимания, занятые разговором с девочкой. К ним присоединились Альберт с Лолитой и начался обычный детский шум, за которым голоса матери они услышать все равно не смогли бы. Лиля собиралась подойти к ним, но ее остановил Роберт.

— Не впадай в снобизм, — посоветовал он. — Она такой же ребенок, как наши дети. Ничего с твоими детьми не случится, если они познакомятся с ней. Не вечно же им жить под стеклянным колпаком. Эта девочка из нормальной жизни, в которой много горя и грязи, но наши дети неминуемо столкнутся с этим, рано или поздно. Так пусть знают, что это бывает.

В окне появилась женщина в белом чепчике и фартуке, которая, в отличие от детей, слышала крик Лили. Она выглянула на улицу и, заметив Лилин взгляд, сдернула девочку с подоконника и захлопнула окно. Дети еще немного постояли, задрав головы, а потом вернулись на берег.

— Это, наверное, ее дочка, — сказал Роберт. — Хотя нет, у Тани нет ни мужа, ни детей. Это ее племянница.

Ноги у Лили подгибались, а лицо Роберта теряло четкие очертания и расплывалось.

— Ты хорошо осведомлен о личной жизни официантки, — прошептала она.

— Ну, кто же из мужской части поселка не знает Таню! — Лиля еще видела, что Роберт улыбается, а потом все заволокла тьма, но какое-то время она еще слышала его голос. — Да и женщины ее знают, но я не ожидал, что и ты тоже. Неужели ты думаешь, что у Владимира… Что с тобой, тебе плохо? — Лиля почувствовала, что падает.

— Владимир, твоей жене плохо, — громко крикнул Роберт, подхватив женщину, но, хотя его голос был слышен далеко, писатель даже не пошевелился. — Черт побери, — привычно выругался мужчина, нагнулся со своей ношей за фотоаппаратом и книгой, легко принял вертикальное положение, словно женщина была невесомой, и направился к домику.

Лиля открыла глаза, когда он подходил с ней к кровати. Очертания его лица прояснились, и его глаза, синие-синие, с тревогой смотрели на нее. Они были синие, как… Их было даже не с чем сравнить. С небом? Но даже из комнаты, оживлявшей краски, оно казалось подернутым беловатой дымкой. С рекой? Но вода в ней была зеленоватой. А они были просто синие и такие ласковые. И были так близко. А руки у него были сильные и нежные, и еще никто не держал ее на руках так легко и без напряжения и так долго. Она пришла в себя сразу, как только он поднял ее, там, на берегу, но не показывала этого, удивившись своей реакции. Ее всегда бесил этот мужчина, а от его прикосновения ей стало вдруг хорошо. И наваждение, вызванное совпадением с рассказом мужа, стало казаться ей смешным и глупым, и ей было приятно, когда он нес ее домой, а потом стоял с ней долго посреди комнаты, вероятно, не зная, что делать дальше.

Роберт опустил женщину на кровать.

— Что с тобой? Как ты меня напугала, — сказал он. — Ты, вероятно, долго была на солнце?

— Нет, Владимир придумал новый роман и рассказал мне его сюжет, со множеством подробностей, и эти подробности… — Лиля замялась, чувствуя, что несет полную чушь.

— И эти подробности тебя так утомили, — Роберт звонко рассмеялся и красивым уверенным мужским движением откинул со лба назад упавшую челку. От его смеха, от его голоса ей вдруг стало совсем хорошо.

— Конечно, ему не следовало так отягощать тебя своими выдумками, писатели вообще народ занудный. Но, может, все не так, и ты просто беременна, как Роксана?

— Роксана беременна? — Мистический кошмар продолжался.

— Да, разве она не говорила тебе? — В его голосе были радость и гордость.

— Нет. — На глаза Лили навернулись слезы.

— Да что с тобой сегодня? — Роберт вскочил и пошел к телефону. — Я вызову «скорую». Они приедут быстрее, чем я смогу найти нашего врача.

— Нет, не надо врача, подойди, — Лиля приподнялась на кровати.

Роберт подошел и удивленно на нее уставился.

— Подойди ближе, нагнись. — Она, обняв его руками за плечи, притянула ближе к себе. — Роберт, пожалуйста, поцелуй меня. — Ее голос дрожал, в огромных голубых глазах стояли слезы.

Лиля не собиралась изменять мужу, по крайней мере, в ближайшее время, она вообще все пять лет после свадьбы не вступала в близость с другими мужчинами, хотя главный режиссер театра, где она работала, друг ее отца, неоднократно подкатывался к ней, намекая, что все женские роли будут ее. Ее это не возмущало, несмотря на то, что он был близок их семье. Отец вышел на пенсию, отошел от дел. Ради него теперь никто не стал бы что-то для нее делать, и пробиваться нужно было самой. Она пока не соглашалась, потому что, во-первых, режиссер ее не привлекал чисто физически, а во-вторых, она не хотела расставаться с мужем, Владимир бросил бы ее, если б узнал, а рано или поздно он все равно бы узнал. Терять мужа, который отлично ее обеспечивал, так, как сама она не смогла бы, даже играя все первые роли в театре, было глупо, а глупой она не была никогда. Разве вот только сейчас, когда ей так страшно и нервы на пределе. Сейчас она собиралась изменить мужу, пусть даже с Робертом, которого терпеть не могла. Но собиралась сделать это не потому, что испытывала удивительные ощущения в его объятиях. Просто она хотела развеять свой ужас и не знала как.

А Роберт в изумлении разглядывал красивую молодую женщину, лежавшую перед ним. Он сразу высвободился из ее объятий, потому что она была женой его друга. Но не уходил. Она была чертовски красива и почти обнажена. Там, на пляже, женский купальник кажется вполне нормальной одеждой, а если женщина лежит в нем на кровати и просит тебя ее поцеловать, можно считать, что она без одежды.

Он в который раз заметил, какая совершенная у нее фигура, какая женственная: высокая грудь, крутые бедра, тонкая талия. Какие у нее шелковистые блестящие волосы, и как они красиво, золотыми волнами, падают на ее коричневые загорелые плечи. А купальник бикини возбуждает еще сильнее — хочется сорвать эти легкие, почти не закрывающие ничего тряпочки. Именно это он и сделал, хотя она и была женой его друга, и об этом не пожалел.

Ее руки гладили его спину, и он загорался еще сильнее от их прохладных нежных прикосновений, а она ощущала ладонями сталь его мускулатуры и даже забыла о том, зачем затащила его в постель. Ей было хорошо так, как не было хорошо никогда и ни с кем. И ему было так же. И оба они поражались своим чувствам и испытывали восторг, который становился все сильнее. Скрип двери заставил их вздрогнуть. Роберт отпрянул и откатился в сторону. Их взгляды одновременно устремились к двери. Но уперлись в пустоту, потому что смотрели они вверх, ожидая увидеть Владимира, а на пороге стояла Лолита.

— Тетя Лиля, папа! — закричала она, вбегая в комнату. — Скорее! Алик опять колотит Даньку, а Динка… — Она замерла. — Вы… загораете?

— Загораем. — Роберт, как совсем недавно Владимир, прикрываясь руками, озирался по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно прикрыться.

Лиля, растерянно глядя на девочку, поднялась и протянула ему полотенце, которое Владимир оставил на спинке плетеного кресла-качалки. Он, как и ее муж, обмотал его вокруг бедер, а потом подошел к дочери.

— Я же говорила, тетя Лиля, когда ты загорала тут с дядей Володей, что загорать нужно на солнышке, — с упреком сказала малышка. — Я скажу маме, пусть она тебе объяснит, если ты сама не понимаешь.

Любовники беспомощно переглянулись.

— Знаешь, дочка, тете Лиле стало на улице плохо, она слишком долго загорала по твоему совету на солнышке с дядей Володей, вот я и принес ее позагорать сюда. Понимаешь, Ло, это мама так считает, что загорать нужно только на солнце, но мы-то с тобой знаем, что это не так. Ты видела, как тете Лиле было плохо на пляже? — первым нашелся Роберт.

— Видела, — кивнула девочка. Пучок волос на ее голове метнулся вперед и опять встал вертикально. — Я видела, как ты ее нес. Я и прибежала, чтобы позвать вас.

— Сейчас мы пойдем и спасем твоего ненаглядного Даньку, — сказал Роберт. — Но вначале пообещай мне вот что. Ничего не говори маме. Это мы с тобой знаем, что она не права, а она этого не знает. И ужасно расстроится. Ты же знаешь, она любит, чтобы все было так, как ей хочется, и обижается, если оказывается, что была не права. Так что ничего ей не рассказывай. Это будет наша с тобой тайна. Хорошо? А теперь бежим на помощь. — Он уже надел плавки под полотенцем и теперь наконец снял его и отбросил в сторону, как и его предшественник, на кресло-качалку.

— Бежим, — согласилась девочка, гордясь оказанным ей доверием.

Она любила отца больше, чем мать, и была рада, что и он любит ее сильнее, если доверяет ей.

— Но подожди. — Она остановилась в дверях.

— Что, ты не согласна? — Роберт метнул испуганный взгляд на Лилю.

— Нет, согласна. А мы с тобой будем загорать без солнышка? — Лиля еле сдержалась, чтобы не засмеяться от детского вопроса.

— Будем, — улыбнувшись, пообещал Роберт, облегченно вздохнув. Дверь открылась опять, и Роберт с Лилей опять вздрогнули, ожидая увидеть Владимира, но это были дети. Дина держала за руку братишку.

— Беда с этим ребенком, — сказала Дина. — Ни на минуту нельзя оставить одного.

— А ты и не оставляй, ты ведь его знаешь. Он не может постоять за себя, — сказала Лиля. — Почему ты сегодня все время его бросаешь?

— У меня живот болит, — сказала Дина. — Мы с Аликом вчера наелись зеленых яблок. Ему ничего, а у меня болит.

— Очень болит? — Роберт, оставив Лолиту, присел около Дины.

— Да, — ответила та.

Лолита подошла и стала отпихивать девочку.

— Это мой папа, мой, — кричала она.

— Конечно, я только твой, — Роберт посадил ее на коленку. — Но почему ты ничего не сказала никому? — спросил он Дину.

Она пожала плечиками, а Лиля сказала: «Она никогда не жалуется, все решает сама. Самостоятельная. Надеется только на себя».

Наконец-то на пороге возник Владимир. Роберт с Лилей уже давно успели прийти в себя благодаря детским проблемам и успокоились.

Лиля смотрела на мужа и трезво сравнивала его с Робертом.

Владимир сам по себе был довольно привлекательным мужчиной, но в сравнении с Робертом, конечно, проигрывал. На фоне атлетической фигуры друга он казался невзрачным, худым и невысоким. Была заметна его сутулость от бесконечного сидения за столом, а его серые глаза, достаточно красивые по сравнению с синими глазами Роберта казались бесцветными. Роберт дал ей в постели за один раз столько, сколько никогда не давал муж. Он был именно тем типом настоящего мужчины, для которого секс играет одну из главных ролей в жизни, и он знал в нем толк. А для Владимира, когда он работал, вообще ничего больше не существовало. Он был таким, как ей хотелось, веселым и общительным, лишь в перерывах между написаниями романов. Писал он их долгие месяцы, перерывы же длились не больше недели. А Роберт был таким всегда. На работе он работал, в свободное время отдыхал, и на него никогда не нападали беспричинные приступы хандры и депрессий, посещающие ее мужа. Лиля понимала, что эти мысли до добра не доведут и что она вступает на опасную дорогу. Завести интригу во время гастролей было менее опасно, чем стать любовницей друга семьи. А она явственно осознавала, что хочет ею стать, и радовалась, и пугалась одновременно, видя во взгляде Роберта точно такое же желание, которое зрело в ней самой — снова ощутить вкус губ, нежность рук и тот момент высокого, ни с чем не сравнимого наслаждения, которое они испытали в объятиях друг друга.

Лиля с опаской посмотрела на Владимира: он человек умный и проницательный, и он может заметить их состояние. Но он, когда был увлечен романом, терял эти качества и ничего вокруг не замечал.

— А я придумал, Лиля, кто будет любовницей Роберта, — радостно сказал он.

— Извините, я чего-то не понимаю, — озадаченно произнес Роберт, не на шутку испугавшись.

— Владимир пишет новый детектив, где действующими лицами являемся все мы. Убить должны тебя. Убийцей будет твоя дочь, которая застанет тебя с любовницей и не сможет этого простить, — с усмешкой объясняла ему Лиля и вдруг опять начала бледнеть, с мистическим ужасом переводя взгляд с Роберта на Лолиту, а потом на мужа. — Что ты придумал, Володя? Кто это будет? — спросила она севшим, еле слышным голосом.

— Ты, — сообщил воодушевленный Владимир. — Представляешь, человек, которого дочь считала образцом для подражания, спал с матерью ее будущего возлюбленного! Я имею в виду нашего Даньку…

— Извини, Володя, потом я с удовольствием выслушаю остальное, — сказал Роберт, вдруг засобиравшись. — А сейчас нам с Лолитой давно пора идти, Роксана, я думаю, заждалась. А ей вредно в ее положении подолгу находиться на солнце. Пойдем, Ло.

Он взял за руку девочку и быстро вышел на улицу. Лиля вышла вслед за ними на крыльцо и смотрела, как они уходят, с тупым осознанием неизбежности беды и полным собственным бессилием.

«А впрочем, я знала, на что шла, когда согласилась стать женой писателя», — тоскливо думала она, пока Владимир теперь уже скороговоркой излагал ей новый замысел и просил разыскать телефон Коли Платонова, молодого следователя прокуратуры. Хотел проконсультироваться с ним относительно методики проведения расследования убийств и специальной терминологии.

Юная стриптизерша была восхитительна. Каждое ее движение дышало изысканной грацией и неземной, высокой эротикой…

Весь артистический бомонд сходил по ней с ума. Но обитатели ночного клуба, где выступала красавица, вскоре были потрясены головокружительным открытием: под прелестным обличьем скрывалась многоопытная "львица", поразившая всех накалом своих страстей.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Алина Феоктистова
Выше только звезды