Яков Пушкарев

Северное буги

А быть может, и к тебе пришла

бессонница,

И лежишь ты, не смыкая взгляда

синего.

Ты всю ночь не спишь, а в окна

твои ломится

Ветер северный, умеренный до

сильного…

Ветер северный

(муз. Я. Френкеля, сл. И. Гофф)

Глава 1

Бывают такие сны, от которых не хочется просыпаться. Они бывают от хороших фильмов на ночь, от теплых бесед в Интернете или если выпить перед сном теплого молока с медом. Но после дремучих разговоров «по душам» и «за жизнь» в прокуренной кухне такие сны — большая редкость. Похоже, мой ангел сжалился надо мной. Или подшутил. Мне приснилось, что я трезвый и голый, в бане, на даче, и рядом на полке лежит девушка с русыми рассыпчатыми волосами, которые она легким движением откидывает, чтобы открыть мне свои лопатки и шею. Я как-то привык, что тела в бане, при тусклом освещении, приобретают восковой оттенок, и очень удивляюсь, что кожа девушки выглядит очень живой и даже яркой. Ее тело равномерно покрыто мелкими капельками пота, и это так прекрасно, что я начинаю гладить ее спину, ягодицы, бедра, плечи, и капли растекаются ручейками. Когда глажу ее спину и провожу ладонями по ребрам, я чувствую, как от дыхания поднимается и опускается ее грудь. В бане нестерпимо жарко. Я беру два крупных веника, березовый и дубовый, опускаю их в таз с водой и, едва касаясь тела девушки, обжигающе холодной поземкой прохожусь по нему, веники нежно шелестят и очень быстро нагреваются. Я слегка добавляю силы, и поземка переходит в шлепки, но я как бы смазываю шлепок, отчего некоторые листики прилипают к светлой коже. Я ускоряю работу — удары ложатся беспорядочно и так быстро, что листья просто не успевают прилипнуть. Я снова остужаю веники в воде и повторяю «поземку». Девушка переворачивается на спину и закрывает лицо скрещенными руками. Я хочу посмотреть ей в глаза, но вижу только губы и миленький подбородок. Зато очень подробно могу рассмотреть подмышки, грудь, живот и ниже. Все это сказочно красиво, и я замираю, очарованный. Ей смешно, что я так застыл с этими вениками, она видит меня сквозь неплотно сомкнутые пальцы. Я в очередной раз погружаю веники в таз с холодной водой и повторяю «экзекуцию», осторожно обходя грудь. В конце концов девушка устает от жары, поднимается с полка и выбегает во двор. Меня как молнией поражает мысль, что там ведь снег, сугробы — и что мы здесь делаем, в этой неистовой жаре, когда там так хорошо! Я бегу за ней, но в предбаннике раздается телефонный звонок, и, еще слыша со двора ее заливистый смех, я с грустью понимаю, что звонок этот раздался в реальности, что мне не видать этого снега и что надо проснуться и взять трубку.

Я нашариваю сотовый, подношу к уху. Хриплый мужской голос требует, чтобы я срочно перезвонил комбату. Я кивнул и отключился. Так началось утро 25 декабря. Некоторое время я лежал и думал, что разве можно, разве допустимо вот так звонить человеку в субботу, до двенадцати. Может, человек видит приятный, очень целостный сон, который уж точно никогда не повторится. Я закрыл глаза и попытался нащупать путь обратно в сон, но все люки подсознания были задраены, и ничего не оставалось, как просто проснуться и идти умываться. Отыскивая ногами тапочки и собирая разбежавшиеся мысли, я вдруг вспомнил, что не знаю никакого комбата.

Это опять ошиблись номером. Надо же! В который уже раз?

Эти ошибки начались приблизительно месяц назад. Я получил СМСку: «БОЙЦА ПОКОЦАЛИ». Потом по ночам меня стали вызывать: «Подъедь разобраться». Я отвечал, что скоро буду, и ложился спать. Однажды меня спросили: «Рыжую или Наташку?», я сказал: «Давай-ка уж лучше рыжую». А как-то позвонили и доложили, что все уже ждут, и я ответил, чтобы без меня не начинали. В конце концов я отверг пару невнятных просьб, на кого-то наорал, кого-то послал… И вот теперь меня вызывали к комбату. У меня было ощущение, что я нахожусь под шахом. С этими приятными чувствами я пошел умываться.

Позавтракав и надев старый свитер, старые утепленные джинсы и фуфайку, прихватив никелированную фляжку с водкой, сотовый телефон, я достал новенькую ножовку, лопату и пошел в гараж.

Погода была чудесной. Мороз и солнце… — в таком духе, но гораздо грандиозней. Было минус тридцать, а холодное солнце слепило белым сплошным огнем. Липкий снег свежо хрустел и ломался под ногами белыми крупными кусками, от воздуха леденели ноздри и стыли легкие; поначалу нужно было дышать небольшими глотками. У гаража намело сугробы, и я застрял по колено. Едва я воткнул лопату в снег, как снова запиликал сотовый. Номер был незнакомый, и я приготовился, если это опять ошиблись номером, как-нибудь зло подшутить.

— Слушаю, — сказал я таким тоном, будто только и ждал этого звонка.

— Ну а куда ты денешься, если трубку у уха держишь? — услышал я знакомый сиплый баритон. — Это Краснов, твою мать! Узнал?!

Не узнать Ваню Краснова было невозможно. В пору моей студенческой жизни он был мне как брат. Мы прикрывали друг другу спины, писали вместе все эти невероятные курсовые работы, не спали перед экзаменами. В моем сознании сразу возник широкоплечий русоволосый молодой человек с аккуратной рыжеватой бородкой, добрым, чуть лукавым, взглядом с прищуром.

— Мне твой телефон Власенко дал, сам он в Москве сейчас. Я вот что думаю… У тебя какие планы на Новый год?

— Ну, с родителями посидеть, попить шампанского, Петросяна по телевизору посмотреть и спать.

— Ну да, ну да, и что с тобой случилось, ты же был нормальным парнем. Я вот что, хм… Петросян, говоришь? Ладно… Мы все здесь собираемся у Власенко в коттедже. Ты не был? Короче, родители его тут, в Хабаровске, в этом году дом отгрохали, и Власенко типа такой расщедрился и всех приглашает Новый год отметить, ну, чтоб со всеми старыми встретиться. В общем, и рыбку съесть и… ну, ты понимаешь — бал-маскарад там, на три дня. Меня он попросил всех обзвонить. Ну как?

— Краснов, ты странный человек, конечно, я приеду! На когда бал назначен?

— Подтягивайся тридцатого. Сможешь?

Я посчитал. Конечно, придется пропустить корпоративную вечеринку, но невелика потеря.

— Да, смогу. Только если тридцатого утром выеду.

— А, ну хорошо. Давай, как к городу подъезжать будешь, позвонишь, я тебя встречу.

— Все, добро. А кто хоть будет-то?

— Ой, да народу человек пятнадцать или двадцать. Ну где двадцать, там и тридцать. Точно будут Семен, Петька, Астаповы, Васильева… хм, она замуж вышла, Валера Власенко с женой, я с Дашей. Ну, это те, кого обзвонил, а сколько там еще, не знаю. Да, ты можешь девушку свою взять, все, кажется, своих возьмут. Как у тебя на этом фронте?

— Ты же знаешь, на войне как на войне, — уклончиво ответил я.

— Ну, смотри. Как там работается?

— Потихонечку.

— Да, ты по жизни не перенапрягался.

— Чего не отнять, того не отнять.

— Ну ладно, бай. Созвонимся. А, да, мы по две тысячи сбрасываемся, ну там на выпивку, на закуску, три дня все-таки. Давай я за тебя скинусь, а ты, как приедешь, отдашь, а?

— Добро, как приеду, отдам.

Трубка замолчала. Я стоял у гаража по колено в снегу, в одной руке сотовый, в другой лопата. Было тихо и холодно, морозно, пусто. Мысли замерли. Я опустил лопату, достал фляжку, сделал глоток. Я был очень рад услышать Краснова, меня обрадовала и возможность встретиться с друзьями-товарищами, вспомнить прошлое, напиться, обменяться визитками и все такое прочее. Но мне казалось это чем-то совершенно невероятным. Прошлое для меня уж как-то действительно и давно стало прошлым, ведь шесть лет прошло. Шесть. Зачем, зачем Ваня сказал про Васильеву? Подразнить? Вряд ли, на него это не похоже. Наверно, чтобы это не обрушилось на меня так внезапно, чтоб я свыкся с мыслью и был по возможности посторонним. Легко сказать. Не так-то просто мне быть Наде — посторонним.

«Ладно, ладно, поживем, увидим», — успокаивал я себя. И не успокаивался. Сделав еще один крупный глоток, я закусил его снегом, взялся за лопату. Мне ведь предстояло еще целый день работать.

Признаться, про свои планы на Новый год я пошутил. Они у меня были совсем другими, и Петросяна я принципиально не смотрю. Моя знакомая, Аня Морозова, пригласила меня на студенческую вечеринку, которая должна была начаться в кафе «Релакс», а потом плавно перетечь в общежитие педагогического университета. Если говорить начистоту, я уже как-то вырос из этих студенческих увеселений. И хотя я с радостью согласился, меня не покидало понимание, что такие вот мероприятия для меня уже схожи с хорошим, но тесным в плечах и рукавах костюмом. Я успокаивал себя, что там будет Аня, и эта ночь, возможно, закончится не в общежитии, а у меня или у нее дома. Однако такое предположение, скорее всего, было лишь моей фантазией, и хотя с Анной мы были близки, наши отношения во всех смыслах можно было назвать странными. Есть такие люди, с которыми невозможно общаться по нормальным социальным стандартам. Анна никогда не была моей девушкой, я не дарил ей ювелирных штучек, она не была мне верна с самого начала нашего знакомства, мы даже не думали о возможности жить вместе или о браке, да и само наше знакомство было незаурядным. Мы познакомились в Интернете на сайте онлайновых дневников «Живой Журнал» (www.livejournal.com). В течение года мы читали дневники друг друга, были сетевыми друзьями и знали друг о друге, кажется, больше, чем могут знать мужья и жены или братья и сестры. Ее журнал-дневник был произведением искусства, настолько он был лиричен и хорошо выстроен, я тоже по мере сил старался вести свой хотя бы в духе тургеневских «Записок охотника». Между нами даже возник виртуальный роман, однако он зиждился не на взаимных чувствах, а на литературной игре, на откровениях на грани фола. Спустя год такого общения мы уже могли предугадывать даже ход мыслей друг друга. Как это часто бывает при общении в Интернете, мы даже не знали ни наших настоящих имен, ни места жительства, чему не придавали никакого значения. Место своего жительства она обозначала как Чунга-Чанга, я свое назвал Кафка-стан. И вот совершенно случайно в середине ноября мы встречаемся на только что открывшейся виртуальной страничке нашего реального города, Комсомольска-на-Амуре. Это было неожиданно. Забавно, что, кроме всех нюансов отношений в Интернете, каждое сказанное слово зависает в нем навсегда и очень легко можно отыскать диалог даже многолетней давности.

«Ты ли это, свет очей, мой Кафка-стан топчешь?» — «Типа так, парниша, вот те раз, что ты в Комсе, давно?» — «Сызмальства». — «И я с пеленок, неисповедимы пути». — «Аминь». — «Жжошь». — «Попьем кофейку?/потупясь». — «Отчего бы не попить/краснея». — «Завтра». — «В семь часов дня». — «На берегу в кофейне(?)». — «Хм, добре».

К моменту нашей первой встречи я знал, что она на третьем курсе философского факультета, брюнетка, что третий размер груди. Знал, что она обожает кататься на коньках, зиму любит больше, чем лето, варежки больше, чем перчатки (слегка помешана на варежках и любит, когда ей их дарят), юбки до уровня колена любит больше, чем брюки, длинные цветные шарфы больше, чем шейные платки. В эту зиму предпочитает духи «Расо Rabanne», макияж, который придает лицу перламутровый отблеск, нижнее белье простое, элегантное, предпочитает белый цвет. Золото и серебро считает несколько тяжеловесным и больше любит бижутерию из каких-нибудь непонятных штучек неясной природы и фактуры. Знал я и то, что она любит испытывать мужчин, что новый парень как бы оказывается в двойной сети: с одной стороны, он попадает в мягкую варежку Аниной любви, где лирика, белые стихи, вино «Молоко любимой женщины», секс с шепотом в ухо и мягким стоном, после секса сигареты с запахом ментола; с другой — он чувствует, что с ним играют в сложную интеллектуальную, чисто философскую игру, постоянно тестируют на знание чего-то, на понимание каких-то потаенных вещей, например каким проклятием иудейская амстердамская община наградила Спинозу или как варится глинтвейн — да кто его знает? Эта игра перетекает в шутку, но такая шутка — как партия в шахматы на двух досках. Парни часто не выдерживают второго, а кто выдерживает, не может вместить в себя первое. Но расставания всегда проходят тяжело (для парней). В общем, в отношениях с мужчинами Аню можно назвать стервой. Конечно, назвать ее так недостаточно, но это тема отдельного разговора.

Как мы встретились первый раз? Я сидел в кафе, наблюдал за официантками в белых блузках, отражающихся в зеркалах. Погода снаружи была серьезная — шел первый снег, и шел он так, словно раз и навсегда хотел показать, кто в этом городе хозяин. По радио пела популярная некогда Патрисиа Каас. Ровно в семь вечера пришла Аня. Кажется, если бы я и не видел ее фотографий, я, пожалуй, узнал бы ее. Ее внешность можно было охарактеризовать словом «ворожея» — похожа на панночку из фильма «Вий», но взгляд веселый, поглощающе искренний. Казалась она старше своих лет, глаза голубые, кожа белая, даже в непогоду румянец, волосы крупно вьющиеся, чуть ниже плеч (в гармонии с длиной юбки чуть ниже колен).

В тот вечер в нашем общении не было той наигранной вычурности, что была в Интернете, я чувствовал себя вполне свободно. Сейчас я почти не помню, о чем мы тогда говорили, темы не имели никакого значения — мы просто трогали друг друга словами, и этого было довольно. При этом было интересное ощущение, что я вот знаю все ее уловки для мужчин, и она знает, что я знаю, и поэтому не расставляет сети, не подергивает плечами и не смотрит на просвет бокала, не поправляет этим специальным жестом прическу. Кроме этого, и она знает меня как свои пять пальцев, и вместе с тем мы видимся впервые. Очень все это странно и притягательно. Мы просидели в кафе до закрытия, ветер снаружи усилился. Мы заказали такси, сначала заехали к ней, я ее проводил и на том же такси поехал домой. Я был счастлив.

Примерно через неделю она загрипповала, позвонила мне ночью и попросила привезти таблеток. Я привез. У нее была высокая температура. Я выхаживал Аню три дня, на это время остался у нее. Аня, храбрясь, вспоминала болезненного Ницше и его «все, что нас не убивает, делает нас только сильней», я ей поддакивал и поил теплым молоком. Пожалуй, эти три дня еще долго будут самыми интересными днями моей жизни. Да, около года мы общались в Сети, один раз встретились и мило поговорили в кафе. Так отчего же мы совершенно не стеснялись друг друга? Анна все время ходила в одной ночной рубашке и в черной пуховой кофте, я помогал ей переодеться в свежее белье, надевал ей носочки и прочее, я сразу стал спать рядом с ней, но во всем этом не было никакой пошлости, жеманства. Когда любопытство мое взяло верх и я спросил, отчего она не позвонила какой-нибудь подруге или родителям, почему, в конце концов, не попросила своего парня, ведь есть же у нее кто-то, с кем она спит, Анна ответила, что с парнем она рассталась накануне болезни, подруг не стала звать, чтобы не надоедали разговорами о бывшем френде, с родителями у нее отношения натянутые, а я хоть и виртуальный, но все-таки любовник. Мы посмеялись. Вечером последнего дня она сказала, что ей очень хочется мужчину. Разумеется, я не мог ей в этом отказать.

После ее выздоровления мы встречались еще несколько раз: ходили в кино, на концерт местных рок-групп, однажды устроили пробное использование моего нового цифрового фотоаппарата, поехали в парк и фотографировали там в разных режимах небо, друг друга, следы на снегу, заснеженные карусели, первых, еще с прилипшей осенней листвой, снеговиков. Наши отношения в Интернете приобрели некое едва уловимое балдежное качество, какую-то интересную романтическую глубину, но вместе с тем мы знали, что не сможем стать половинками, спутниками. Связано это было с тем, что в наших отношениях была некая особенная черта. Особый стиль общения. Дело в том, что с самого начала оно было построено на тонкой эстетической игре, на бережном понимании друг друга. К этому добавлялся несколько искусственный антураж: все наши отношения были абсолютно прозрачными: если мы шли в кино или кафе, то по-прежнему писали в Интернете, как это было, если фотографировались, то выкладывали в Сеть фотографии. Пожалуй, только о сексе мы теперь не писали. За нашей жизнью через «Живой Журнал» наблюдало около тысячи человек. Секс с ней был не просто секс, а нечто очень изящное, завораживающее своей гармонией, нечто до такой степени прекрасное, что все остальное по большому счету было неважным. И в разговоре с Аней невозможно было допустить не то что пошлость, но даже небрежность. Конечно, ни о какой двуличности здесь не могло быть и речи, но, общаясь с ней, постоянно приходилось соответствовать более возвышенному варианту поведения.

В предложении Ани отправиться вместе на новогоднюю вечеринку не было того неприятного желания показать друзьям-знакомым бой-френда или суеверной мысли «как встретишь Новый год, так он и пройдет», я был приглашен только для приятной компании и подумал сейчас, что мой отказ нисколько не омрачит наши отношения.

Очистив от липкого снега проход и немного повозившись с замками, я зашел в сумрачное железное помещение. Я почти наизусть знаю, что тут находится: в углу стоит несколько старых резных дверей и таких же стульев, на крючках висят спальные мешки, старые шубы, кожаные куртки, потертое норковое манто, отцовское заброшенное кимоно, его же черный пояс и пара милицейских бушлатов. На железных полках лежит связка моих детских книг, какие-то немыслимые вазы, канистры, фляжки, стоят ящики с инструментами (слесарными, плотницкими), щит для дротиков, гири, эспандеры и лыжи, лыжи…

Все бы хорошо, но звонок Краснова привел меня в некое замешательство, мысли мои стали рассеянными. Я посмотрел на пару запылившихся цвета слоновой кости лыж. На них лишь однажды ступала нога человека. Эти лыжи я подарил Наде Васильевой семь лет назад (надо же, семь!), когда мы вместе приехали на те развеселые каникулы. Впопыхах, в шумной компании моих бывших одноклассников, с лыжами, как с копьями в чехлах, разноцветные в лыжных костюмах, румяные, мы ехали на лыжную базу, она влюбленно смотрела мне в глаза. Взбрело же нам в голову тогда с этими лыжами заехать в местный зоопарк. Кто-то, увидев табличку, сказал, что там много диких обезьян, и всем вдруг захотелось на них посмотреть. Обезьяны молча сидели по своим клеткам и умно смотрели на нас, шумных и веселых. Мы бродили среди змей, выхухолей, хамелеонов, лисиц, медведей и черепах и вдруг увидели огромного северного оленя. Он стоял, прислонившись к прутьям клети. У него были большие и влажные глаза, корона рогов казалась неподъемно тяжелой. Надя подошла к нему, присела на корточки, погладила его нос и сказала: «Не грусти».

Я осмотрелся в гараже. Если не считать расположенного по стенкам хлама, огромное помещение можно было бы назвать пустым. В его центре стоял олень. Это был подарок отца. Уже третий Новый год у каких-то летчиков он покупает выпотрошенную тушу оленя и дарит ее нам с братом. По-видимому, это уже стало обычаем, частью ритуала. К массе новогодних символов и обязательных действий добавилась еще и обязательная разделка оленя. Но в этом году брат остался в Хабаровске, и мне предстояло заниматься этим в одиночестве. К тому же брат отказался и от своей части туши, сказав, что его морозильная камера еще полна прошлогодним запасом.

Так вот, мяса в олене примерно шестьдесят килограммов. Если съедать в день по полкило, должно хватить на сто двадцать дней. Если учесть, что человек питается разнообразно: иногда ест птицу, иногда рыбу, иногда только овощи, а если уж и ест мясо, то не обязательно это должна быть только оленина; если учесть, что человек не всегда питается дома, временами соблюдает православные посты, а иногда очищает организм и не ест вообще, то одного оленя ему хватит, кажется, до конца дней. Чтобы подбодрить себя, я потихоньку запел:

Черной буркой вороны

Укроют закат,

Прокричат похоронно

На всех языках.

Среди белого дня

В придорожной пыли

Медсестричку Марусю

У битой нашли…

Под такое вот мурлыканье я нашел рабочие белые перчатки, взял ножовку и сделал несколько насечек по туше. Помню, когда мы с братом первый раз разделывали оленя, кроме ножовки взяли топоры. Мой младший брат несколько крепче меня здоровьем и как-то лихо завинчен на молодецкое удальство. Пока я замешкался, он стал рубить оленя топором… Никогда не рубите мерзлого оленя топором. Отлетают мясные щепки и могут попасть вам в глаз или рассечь бровь. К тому же это нерационально, неэстетично и даже как-то неэтично, но, самое главное, это не быстрей, чем ножовкой. Если разделывать тушу ножовкой, получаются только мясисто-костяные опилки. Со всей туши, думаю, не больше пятисот граммов. Совсем иные правила существуют для разделки парного мяса, там уж точно щепки не отлетают, а ножовка, скорее всего, завязнет. Но все это дело навыка и сноровки. Если уж вы решили разделать мерзлого оленя ножовкой, важно помнить, в каких кастрюлях вам придется варить или размораживать это мясо, не лениться и отпиливать именно такие куски.

Через час работы я почувствовал утомление. Спилив тонкий кусочек мяса, я присел на стул, достал фляжку и, сделав два коротких глотка, зажевал их мясом.

По моим ощущениям мясо диких животных очень сильно отличается от «домашнего». Всем этим оленям, кабанам, лосям не приходится тупо стоять в стойле, они носятся в поисках пищи, дышат свежим воздухом, защищают свою жизнь. От этого их мясо наполнено кровью, а кровь адреналином. Оно имеет специфический красно-коричневый цвет. От двух глотков водки и куска мяса по моему телу разлилось тепло. Я медлил снова приниматься за работу. Воспоминания не заставили себя ждать.

Не думаю, что моя студенческая жизнь в дальневосточном захолустье как-то выделялась во всей залихватской массе студенческих жизней. Моя флегматичность до поры до времени оберегала меня от всевозможного экстрима. Я ровно учился, был на хорошем счету у преподавателей и квартирной хозяйки. Так спокойно я и окончил бы вуз, принял бы из сухих рук ректора диплом и покинул бы Хабаровск, оставив в памяти несколько приятных воспоминаний. Это было бы именно так, если бы я не встретил на четвертом курсе Надю Васильеву. Она училась на курс младше, в другом вузе, на отделении восточных языков. Надя была из тех девушек, при общении с которыми во внутреннем мире начинается борьба между частью, где еще жива память об Александре Грине с его «Алыми парусами», и частью, где уже поселилось и дает о себе знать чисто мужское, животное желание обладать. Это только потом становится понятно, что борьба этих начал и есть нормальная реакция на женщину. А тогда я лишь заметил у Нади одну особенность. У нее совершенно не было того самого «личного пространства», о котором так любят рассуждать психологи. Даже незнакомый человек мог приблизиться к ней вплотную, и она бы не отшатнулась. В нашем взаимном влечении было много животного. Я не сексолог и могу рассуждать только обывательски, на уровне обыденного сознания, так вот, я полагаю, что мы как-то подходили друг другу физически, словно слепленные однажды из одного куска теста или плотно прилегающие друг к другу детали одного простенького механизма. Мы оба ощущали это родство, оно проявлялось только во взаимной пластике движения, в сфере только тех областей жизни, которых человеческий разум касается лишь вскользь. На следующий же день после студенческой вечеринки, на которой мы познакомились, она уже переехала ко мне, в квартиру, которую я снимал. С первой нашей близости я знал, чего она хочет, она без слов понимала, чего хочу я, я мог, не спрашивая ее, составить список ее любимых блюд, а она так же, не спрашивая, могла купить лосьон после бритья или сорочку, точно зная, что она будет мне по вкусу, подойдет по размеру и станет моей любимой вещью. Но все, что выходило за рамки этой телесности, вызывало в нас острое, взаимное непонимание. Мне чужда была музыка, которую она любила, — легкая, как мне казалось, глупая, и занятие айкидо, ее подруги за пределом нашего общего круга меня угнетали, ей же был совершенно неинтересен мой юридический мир, моих любимых писателей она тоже не читала. В общем, если говорить начистоту, нам не о чем было даже поговорить. Уже спустя неделю нашей совместной жизни начался длительный период выяснения отношений, «холодной войны» с хлопаньем дверей, перерывами на жаркий секс, а дальше — опять хлопанье дверей, собирание вещей и прочее, и прочее. Последние два года моего проживания в Хабаровске в наших отношениях было несколько переломов, мы то сходились, то снова порывали друг с другом, я знал о ее мужчинах, она — о моих коротких связях. И вместе с тем я готов был уничтожить любого, кто мог причинить ей боль, и знал, что, если она узнает, что со мной случилось несчастье, она будет первая, кто окажется рядом. Мы могли ненавидеть друг друга, но представить, что кто-то из нас ушел навсегда, было невозможно. На вечеринке по поводу получения дипломов мы были прекрасной парой, хотя и не были близки уже два или три месяца. Она в персиковом облегающем платье, я в светло-коричневом летнем костюме, оба русые, большеглазые — фотографии получились замечательные. Но уже на той последней вечеринке наши отношения, казалось, покрылись неким романтическим, еще теплым, пеплом. В моем ухаживании, в ее плавных жестах угадывалось желание погреться, насколько это еще возможно, погреться пусть даже у теплого пепла. В тот вечер и последующую ночь мы были особенно чутки друг к другу. Утром следующего дня, пока она спала, я оделся и, наклонившись, сказал: «Прощай». Не открывая глаз, сонным голосом она спросила: «Навсегда?» Я ответил: «Навсегда». — «Прощай», — сказала она. Я ушел.

А ведь думал, что все забудется. Мне вдруг показалось, что все, что находилось в этом железном помещении, все уже давно чужое, все давным-давно не свое. Обычные мерзлые предметы, отражающие память.

Но вот сейчас, когда в моем желудке водка мешается с оленьей кровью, когда возникает это приятное тепло, я думаю о Наде с большим волнением.

Разумеется, в тех наших последних словах было очень много: и усталость друг от друга, и желание наконец-то освободиться и вздохнуть свободно, навсегда избавиться от мысли, что есть где-то рядом твоя телесная половинка, тело, которое всегда готово прижаться к твоему. Но во всех этих желаниях уже тогда чувствовался юношеский максимализм и фатализм, мы словно любовались друг другом по разные стороны пропасти. Но я уезжал из Хабаровска с твердой мыслью: она есть, она жива, она будет на расстоянии всего 450 км от меня. Эта мысль меня успокаивала.

Теперь же, спустя четыре года, когда тот романтический пепел совсем остыл и, кажется, превратился в тень прошлой жизни, в приятное воспоминание, мне вдруг ужасно захотелось увидеть ее, понять, вернее, почувствовать, осталась ли между нами та связь. Новость о ее замужестве, которую предупредительно сообщил мне Краснов, меня не смутила. Однако я ощутил нехорошее желание реванша, какого-нибудь последнего хода. Похоже, во мне проснулись все эти дешевые мысли вычеркнутого из жизни любовника. От этого мне стало не по себе. «Ну вот, — думал я, — дорогой, неужели тебе не хватает в жизни счастья? Посмотри, какая у тебя красавица, Аня, да еще и Морозова! Чего тебе не хватает? Зачем тебе вся эта суета?» Но вместе с тем я уже знал, что поеду, обязательно поеду на этот новогодний карнавал. Мной овладело какое-то упрямое, необъяснимое желание в чем-то убедиться, ухватиться за ускользающее…

Все-таки физический труд облагораживает. Помню, как еще в детстве отец рубил дрова, а мы с братом складывали их в поленницу. Воздух был морозным, чистым и свежим. Иногда на гладкой поверхности скола я замечал маленькие ямочки, наполненные пахучей и мягкой, словно мед, смолой. Именно тогда я впервые и услышал слово «облагораживает». Наверное, эти приятные воспоминания уже заранее наполняют меня радостью, я люблю физическое напряжение в морозную погоду.

Спустя три с половиной часа олень был сложен в аккуратную поленницу, я снял перчатки, выйдя из гаража, снегом обтер руки и лицо. Недалеко дети катались с горки, бегали собаки. Набрав два пакета оленины и закрыв гараж, я побрел домой. В теплом помещении я почувствовал озноб, из горлышка выпил немного горилки, взял бутылку и пошел в ванную, набрал горячей воды и, стянув насквозь мокрую от пота одежду, полез в ванну.

Когда я одной ногой был уже в горячей воде, а другой еще стоял на холодном кафеле, зазвонил телефон. Почему-то я был уверен, что это не меня. Номер входящего оказался незнакомым.

— Смольный, — нехотя отозвался я.

— Ало-а? Дима-а? Это Вика. Я приехала-а, — раздался в трубке мягкий женский голос.

— С приездом вас, девушка. Только я не Дима. Вы ошиблись номером.

— А кто эта-а?

— Это врач, Глеб Сергеевич Пугач, — пошутил я.

— Ало-а?

— Слушаю.

— Передайте Диме, что я приехала-а?

— Хорошо-а, — сказал я и отключился.

«Фиг знает, что такое», — подумал я, аккуратно придерживая сотовый, лег в ванну и набрал Анин номер:

— Здравствуй.

— Привет.

— Как дела?

— Да в общем-то нормально.

— А меня, знаешь, задолбали тут, звонят постоянно кому ни попадя, ошибаются номерами, в общем, хрен знает что. Да и за день, честно говоря, намаялся. Вот в ванне сейчас лежу.

— А, бывает. Думаешь — «позвоню Ане, пусть она устроит маленький релакс-секс по телефону»? — Последние три слова она сказала интимным шепотом.

— Что-то вроде этого.

— Хорошо. Прикрой глаза. — Я прикрыл. — Ты лежишь в горячей ванне, и пар от воды поднимается и греет лицо, и ты дышишь теплым паром, и внутри тебе становится тепло, твои ноги и руки становятся легче и покачиваются в воде, твои веки тяжелеют, и ты знаешь, что я стою подле тебя, и стоит тебе только подумать об этом, как ты ощутишь, что я массирую тебе виски, и твои мысли становятся легче и уравновешенней, потом мои руки спускаются ниже и массируют тебе грудь, твои мышцы расслабляются, мы слышим, как стучит твое сердце, я замедляю массаж, и твое сердце стучит медленней, медленней, мои руки спускаются тебе на живот, он немного придавлен водой, и ты чувствуешь мои руки, словно особенно плотные части воды, ты ловишь меня за ускользающую руку, но она спускается ниже и превращается в кольцо, и с каждым коротким движением кольца учащается биение твоего сердца, я с тобой, я рядом, ты во мне. А теперь ты откроешь глаза…

Я открыл глаза.

— Слушай, и как это у тебя получается.

— Ну, дело мастера боится, — засмеялась она.

— А что у тебя за шум там такой?

— Да я вообще-то в автобусе еду.

— Что-о? — От неожиданности я сел в ванне. — В каком таком автобусе?!

— В обычном, муниципальном.

— Ну, Морозова!! Ну… — У меня не было слов. — У меня просто нет слов!

Она засмеялась в трубку, я смеялся вместе с ней.

Отсмеявшись, она сказала:

— Слушай, а зачем ты вообще звонил?

— Знаешь, мне только что старый приятель позвонил, — ответил я. — В общем, он меня приглашает в Хабаровск, в старой нашей компании посидеть, Новый год встретить. Ты не будешь в обиде?

— Да нет. Очень хорошо для тебя все складывается. — Я почувствовал, что она если и не обиделась, очень даже опешила.

— Ты как, нормально? — спросил я.

— А что мне сделается. Ладно, мне пора выходить. — Она повесила трубку.

Я закрыл глаза. Моя кровь, почувствовав, что вокруг тепло, забегала быстрей, а мысли, наоборот, поползли медленней и стали какими-то вялыми.

Глава 2

В последние предпраздничные дни генеральный директор пригласил меня в «каминную» и в честь приближающихся праздников предложил выпить коньяка. Мы выпили, поговорили о делах, он передал нам доверенности на ведение этих самых дел, похлопал меня по плечу, сказал какой-то комплимент из курса Карнеги и преспокойно улетел загорать на пляжи южного Китая. А я остался сидеть с кипой бумаг перед камином, утопая по щиколотку в мохнатом ковре и по уши в проблемах фирмы. В камине трещали березовые поленья. Разбирая бумаги, я вдруг испугался, что моя поездка в Хабаровск может «накрыться медным тазом».

Но, видимо, мой ангел решил не сдаваться без боя. Все чиновники, развешивающие в своих обшарпанных кабинетах гирлянды, светились новым счастьем и подписывали документы не глядя, женщины, улыбаясь, принимали конфеты, мужчины коньяк. Наши партнеры в лице таких же подневольных, чьи директора разъехались по берегам Мирового океана, наскоро перезаключали договора на следующий год, контейнеры, как ни странно, пришли вовремя, и мы без помех переслали их в Сибирь, деньги из Сибири от новых партнеров пришли как по расписанию. В общем, все шло как нельзя лучше. Среди странностей тех последних дней было и то, что даже факсы проходили без помех. В конце концов, 25 декабря я с легким сердцем купил билет на автобус в бизнес-классе до Хабаровска на 30-е число. Толстая кассирша, в серой мохеровой шали, с распухшими от серебряных колец пальцами и взглядом кита-убийцы, сквозь кашель пожелала мне счастливого пути. Я не верю в сглазы, но что-то мне подсказывает, что именно тот взгляд испортил для меня последние дни старого года.

В ночь с 25 на 26 декабря разыгралась метель, я простудился и, дабы не усугублять положение, прямиком, даже не предупредив о своем приходе, отправился к Ане, чтобы она сделала мне пару уколов одного замечательного лекарства, которое, судя по тому, что было написано в аннотации, могло вытащить чуть ли не из могилы. По дороге я купил бутылку белого сухого вина.

Анна жила всего в получасе ходьбы, но в такую метель мне казалось, что я иду целую вечность. Несмотря на светлое время суток, проезжую часть от тротуара можно было отличить только по тусклому свету автомобильных фар. Войдя в подъезд, я пару минут восстанавливал дыхание, размораживал ледяные колтуны на ресницах, отряхивал сухой снег и согревал руки. Однако мой поход стоил всего этого. Поднявшись к Ане, я стал свидетелем поистине женского понимания ситуации. Во-первых, она отругала меня за то, что я вообще вылез из дома, во-вторых, набрав ванну горячей воды, как говорится, «тоном, не терпящим возражений», потребовала, чтобы я пролежал в ней не менее двадцати минут, забрала мою одежду и повесила на батарею, дала мне свою пижаму и розовый свитер. Я покорился. Пока я отмокал в маленькой ванне, развлекаясь разглядыванием висевшего на бельевых веревках ее нижнего белья, я чувствовал запах свежесваренного кофе и думал, что, возможно, пора закончить свое холостяцкое существование и что, наверное, сегодняшняя метель — это добрый знак. «А вот приеду из Хабаровска и сделаю ей предложение. Почему бы нет? Сейчас, наверное, еще рано, тут торопиться не надо».

С Аниного белья на лицо мне капали маленькие капельки. На Анины трусики и лифчики смотреть было приятно. Забавно, как невзначай можно попасть в такие вот силки. Предупреди я звонком о том, что иду к ней, — и ничего бы этого случайно не увидел, не было бы этих сиреневых, тигровых, пепельных, темно-синих, белых и красных бабочек, фей, ласточек, гладких и кружевных. Я улыбнулся. Интересно, какая специфическая особенность, какое эстетическое свойство дает возможность девушке выбрать то или другое? Вот стоит она в примерочной, один на один с зеркалом, штора или дверца, скрытая камера видеонаблюдения. Примеряет бюстгальтер, смотрит на грудь, морщит носик, вскидывает бровки, поворачивается в профиль и опять смотрит, смотрит, чем-то недовольна, снимает, смотрит с подозрением на грудь, прикрывает ладонями, имитируя бюстгальтер, берет следующий. Еще и еще. Потом на чем-то останавливает свой выбор, заглядывает продавщица: «Да, вам это очень идет!» (на любом языке). Потом внимание обращается на трусики, и спектакль повторяется. А какой-нибудь молодой человек в служебной комнате, глядя в монитор за всеми этими манипуляциями, сходит с ума. Был бы я хозяином такого магазинчика, я бы ради экономии отключал в комнатах охраны отопление. Думаю, там и так жарко.

Когда я вышел из ванной, Аня налила мне чашку кофе, мы заговорили о погоде. Я уже говорил, что Аня очень красивая. В тот вечер в своей черной обтягивающей кофточке и черных брюках милитаристского вида она была похожа на королеву вампиров из какого-нибудь современного блокбастера. Рука у нее легкая, и укола я почти не почувствовал.

Потом мы пили кофе с бисквитом. Не допив кофе, она закурила.

— Слушай, ты говорил, что тебе на сотовый когда звонят, номером ошибаются. Часто?

Аня задела неприятную для меня тему.

— Да почти каждый день. Ну раз в три дня точно. МТС сейчас номера меняет, может, поэтому. В общем, звонят какому-то бандюгану. Димой его звать. И постоянно то на разборки зовут, то какой-то «тяж» спрашивают, можно ли «за 180 тонн» или «ломать до талого». Ты знаешь, ощущение такое, что есть еще один незнакомый мне русский язык для избранных. Ты, случайно, не знаешь, что такое «тяж» или «ломать до талого»?

— Нет, — засмеялась Аня. — Ну а ты?

— Я сказал: «Ломите до двухсот пятидесяти, без вопросов», и знаешь, что меня спросили… «А нас самих после этого не вломят?» Ну, я успокоил, как мог, сказал, что, дескать, «отвечаю, не вломят». А вообще, авторитетный у меня двойник. И днем и ночью ему звонят, и знаешь, интуитивно чувствую, что только по делу, ни слова почти не понимаю, но как-то ясно, что не по пустякам, какими-то шифровками разговаривают. Иногда проституток ему привозят, что б я так жил.

— Какие твои годы, — ответила на шутку Аня. — А девушка его звонит или нет у него ее?

— Звонила тут на днях одна, Викой звать. Такой приятный говорок. Сказала, что приехала.

— Вот, а ты подставляешь парня. Не стыдно? — улыбалась Аня.

— О, еще как!

Когда мы допили кофе, она спросила, не хочу ли я, чтобы она погадала мне на кофейной гуще.

Я не был готов к такому предложению.

Читая ее дневниковые записи, я знал, что для нее гадание — это такое же искусство, как, скажем, литература или музыка. Как-то она писала, что в жизни очень приятно быть специалистом в каком-нибудь маленьком деле. Например, быть вязальщиком, знать о вязании все, историю вязания, развитие этого вида прикладного искусства, иметь крупную библиотеку по вязанию, то есть быть в этом признанным мастером, на этой почве переписываться с людьми из разных стран, или быть мастером по водным процедурам, специалистом по оральному сексу, массажистом-самоучкой или гадалкой. Если ты являешься знатоком в такой малой, не нуждающейся в особой затрате сил сфере, это создает иллюзию, что вот, мол, и ты достиг совершенства, что и ты существуешь в гармонии с миром, и мир в твоем представлении обретает целостность. Кроме этого, любое, даже самое отвлеченное от человеческой жизни увлечение, если оно стало смыслом жизни, дает возможность для классификации людей, а это очень помогает жить. Еще я знал, что Аня была гадалкой как минимум в пятом поколении и что в связи с этим все женщины их рода были очень красивы и если рожали, то рожали без боли. Разумеется, даже в Интернете это — я имею в виду увлечение гаданием — вносило в общение с ней некий ореол таинственности. Однако я никогда не комментировал ее высказываний по поводу гадания, и эта тема для нас была закрыта.

Не то чтобы я отношусь к гаданию отрицательно, но есть в этом какая-то чертовщина, что-то потустороннее и неправильное… Я с интересом смотрел на королеву вампиров, думая, что, впрочем, было бы забавно посмотреть на этот маленький мистический спектакль (в гадании на кофейной гуще я видел что-то декадентское), да и вряд ли бы моя жизнь от этого стала афишей для дьявола.

Я согласился. Обрадовавшись моему согласию, она спросила, на что бы я хотел погадать. Подумав, я не нашел подходящей темы, и она сказала, что погадает в общих чертах, на недалекое будущее и недалекое прошлое.

Она аккуратно стала поворачивать маленькую белую чашку, по инерции так же плавно разворачивая голову. Мне казалось, что она смотрит в крошечный, невидимый мне телевизор. Было видно, что она увлеклась, ее красивые глаза то удивлялись, то улыбались, а то она понимающе покачивала головой и, прищурившись, всматривалась глубоко-глубоко, я невольно вспомнил недавний рассказ одного моего товарища (медбрата из психиатрической лечебницы), что женщины, больные шизофренией, все как на подбор красавицы.

— Значит, так, — заговорила она, — заболел ты не в холодном спортзале, а оттого, что на морозе пил пиво, а потом потерял путь и долго искал дорогу, так?

— Ну да, шел с тренировки, встретил Мишку Петрова, тоже тренер, только по рукопашке. У него любовница двойню родила, повез меня к ней водку пить, еле выбрался, дома там… блин… — Я был поражен такой детальной точностью и приготовился все последующее воспринимать серьезно.

— Денег тебе не вернут. Вообще суета у тебя с этими деньгами, здесь вот сто рублей, там триста, какие-то траты мелкие, а вот дорога у тебя через два дня. Еще вижу… ага, ага… так, хм… Тоже в суете будешь уезжать, но уедешь. В пути все будет нормально. О, нет, вот тут интересная встреча. Подожди… не могу понять, до приезда или на обратной дороге… Но что-то занимательное произойдет, не злое, не доброе, а именно что-то вот такое, я бы даже сказала — забубенное. По приезде тебе предложат что-то сделать, что-то важное, но ты хорошо должен все взвесить, все обдумать… ага, и там, в Хабаровске, ты в заключение или в тюрьму попадешь, или обстоятельства лишат тебя свободы.

— Вот спасибо, дорогая, — делая вид, что расстроился, сказал я. — Буду сушить сухари.

— Ну, а я что сделаю, — якобы виноватым тоном, но с легкой иронией ответила она. — Заключение твое или, может быть, ловушка будет, скорее, приятное. В общем, выберешься. Да, кстати, встреча с той девушкой, ну, на которую ты рассчитываешь, пройдет как-то мельком, но вместо нее тебя будет ждать «сурпрыз».

— Прямо-таки «сурпрыз»?

— Ага. Не спрашивай какой, а то потом неинтересно будет. Подожди-ка, подожди-ка, это что такое? — Она нахмурилась, потом удивленно посмотрела на меня, как будто я отчебучил нечто совершенно невероятное. Удивление на ее лице сменилось смесью любопытства и чисто женской иронии. Она еще посмотрела в чашку, потом на меня и сказала: — Это уж вряд ли.

— Что вряд ли? — недоверчиво спросил я.

— Да это я о своем, о женском, — немного смутившись, ответила она. Ее голос был таким, что я вспомнил свои недавние мысли в ее ванной, и мне стало неловко. Впрочем, кто его знает, что у нее там за гуща в чашке и какие мысли в голове. Поживем — увидим.

Аня добавила еще несколько мелких подробностей, в основном денежного характера. Время тянулось, метель не утихала, мы слегка разогрели вино, распили его, закусывая сыром, и я остался на ночь. Меня всегда поражала эта возможность женщин создать странный, можно сказать, архаичный уют. Аня зажгла пару свечей и глиняную ладанку, выключила электрический свет, и обычная комната преобразилась в нечто совершенно очаровательное, повисшее вне времени, между небом и землей. Она пошутила, что, как раненному гриппом, мне полагается лежать и делать как можно меньше движений. Ее постель пахла сиренью, похоже, какой-то ароматизатор, и этот запах обрушился на меня как совершенное обаяние волшебства. Я лег на живот, и она принялась втирать мне в спину что-то теплое и вязкое, приятное. Она что-то говорила на манер ворожей, которых показывают по телевизору, но в ее словах чувствовалось столько интима и личной вовлеченности, что, слушая ее, я впал в легкий транс, а она наклонилась к моему уху и шепотом спросила:

— Эй, ты там не уснул?

Я перевернулся на спину и увидел ее. Если бы сейчас мне предложили променять эти воспоминания на американское гражданство и пару миллионов их денег в придачу, я бы вежливо отказался. Я видел, как ее тело сияет золотом и, казалось, отдает света больше, чем свечи, но ее черные волосы поглощали свет. Голубые глаза на их фоне стали синими, как лесные озера, совершенно невероятный цвет глаз. Она устроилась на мне сидя и начала водить своими длинными волосами по моему лицу, шее, груди, животу. Это было очень приятно и немного щекотно. Грудью она касалась то моего лица, то груди, губами я ловил бруснички ее сосков, они ускользали, и я ловил ее шею и подбородок, щеки и губы со вкусом вина. В движении, в ее горячем, тесном плену хотелось остаться, погрузиться в него до конца, быть только в ней, ощущать ее вкус. Ее язык касался моего нёба по-девичьи нежно, по-женски страстно. Потом ее лицо уплыло от меня, и остались только движение и мои руки на ее бедрах.

Она наклонилась лицом к моему, и что-то случилось, совершенно невероятное, не поддающееся описанию — очень нежное ощущение близости. Мы долго смотрели друг другу в глаза, понимая, двигались.

Потом она ушла в душ, а я смотрел на дымящуюся ладанку и вспоминал, что в Библии соитие именовалось словом «познать» (Адам познал Еву, Авраам познал Сару). Поделиться с ней этими мыслями отчего-то показалось мне тогда не вполне уместным.

Она вернулась уже в пижаме, а я так и лежал нагишом. Она юркнула под одеяло. Я почувствовал запах курева.

— Ты когда это успела покурить?

— Отвечу завтра, — сонно сказала она.

Глава 3

В ночь перед отъездом я просмотрел почту, отослал несколько уведомительных электронных писем о том, что некоторое время не смогу поддерживать переписку, в Интернете заглянул на один вялотекущий форум, зашел на www.livejournal.com, написал в дневнике, что уезжаю в Хабаровск и чтобы без меня не очень шалили, пожелал всем счастливого Нового года и стал собирать вещи.

Билет был куплен на восемь утра, поэтому, не засиживаясь перед телевизором, я лег спать.

Проснулся я в ужасном расположении духа, часы показывали семь, а в темноте за окном только-только накапливалась малиновая слеза. Было холодно, пока я сидя искал тапочки, постель моя остыла. Я забрался в ванну и сильным напором горячего душа попытался выбить из головы остатки сна. Пока я брился, заправлял постель, отжимался от пола, одевался, завтракал, время до моего отправления стремительно утекало. Без пяти восемь я вышел на улицу и поспешил на остановку. По дороге я думал, что если автобус уходит в восемь, а до остановки идти семь минут, то я неизбежно опоздаю на две минуты. Аня была права, я уезжал в суете. Уже в ста метрах от цели я увидел, как мой автобус плавно разворачивается на перекрестке и набирает скорость. Это было неприятно. Дойдя на остановки, я подошел к пятачку таксистов. Они курили.

— Поехали, — сказал я.

Один из таксистов бросил окурок и открыл дверцу старенькой «Волги».

— Куда едем? — без интереса спросил он.

— За триста первым.

— Сто пятьдесят, если до поста догоним, дальше не поеду.

— Ну, тогда пятьдесят, если не догоним.

— Добро.

Мы ехали по утреннему Комсомольску, окна домов загорались и гасли, светлело небо, вокруг торопились люди. Я закрыл глаза и попытался вспомнить свой сон, но получались только бессвязные картинки. Тогда я стал представлять себе варианты возможной интересной встречи, предсказанной мне Аней. Я подумал, что «интересная встреча», возможно, произойдет на остановке. Может быть, встречу старого знакомого. Вообще «интересная встреча» могла произойти либо на Лидоге, либо на Маяке, только в этих селах останавливается автобус, чтобы пассажиры перекусили и справили нужду. На Лидоге подают вкусные пончики со сгущенным молоком, но чай там отвратительный, все остальное есть вообще нельзя. К пончикам приходится брать пиво. На Маяке хорошая восточная кухня.

По радио Марина Дороган — местный диджей «Европы Плюс» — своим пряничным голосом издевательски рассуждала о пользе утренних обливаний, а потом, после рекламы, заявила свое вечное «доброе-доброе утро всем, кто уже проснулся и включил свои радиоприемники». Когда я открыл глаза, мы уже были за городом, проезжали Мылки — замерзшие озерца, тальник в зыбучем снегу, кубические километры морозного воздуха.

— Вот-вот он, родимый! — весело сказал водитель. Впереди показался мой автобус.

Когда мы его нагнали, таксист языком фар попросил водителя остановиться. Автомобиль и автобус встали у обочины трассы, я расплатился, поблагодарил таксиста, залез в автобус и предъявил билет. Пассажиры смотрели на меня с интересом. Когда автобус тронулся, я пробрался к своему месту, оно было у окна. Мне пришлось быть осторожным, чтобы не задеть спящую рядом женщину. Теперь я тоже мог спокойно поспать шесть часов. Признаюсь, мне нравится ездить бизнес-классом. Всего на сотню дороже, но зато широкие удобные кресла, спинки которых могут опускаться чуть ли не горизонтально, полноценные подлокотники (а не один на двоих), тепло, народу поменьше. Задернув штору, я помолился перед сном, но, пролежав какое-то время, понял, что не усну, и решил думать о чем-нибудь отвлеченном.

Я думал о том, что если смотреть схематично, трасса Комсомольск — Хабаровск соединяет один электротепловой комочек в теле тайги с другим и четыреста пятьдесят километров вообще даже не расстояние. Вместе с тем выбраться из Комсомольска и добраться до Хабаровска — довольно значимое событие в жизни комсомольчанина. Комсомольск — город-труженик, сад камней и заводов, спальных районов, техникумов и тюрем. Хабаровск — парк развлечений, красивой тротуарной плитки, бутиков, фонтанов, цирков и вузов. Относительная близость городов может даже настроить на понимание их в категориях «инь и ян», «Эрос и Танатос» и т. п. Забавно, что некоторые мыслят их в категориях: «Петербург — Москва». С их точки зрения, это сравнение возможно в соотношениях архитектуры, криминализации, миграции и прочего. Разумеется, эта точка зрения имеет право на существование, однако здесь не следует забывать, что в Хабаровске нет кремля, а в Комсомольске и его предместьях Петропавловских крепостей хоть пруд пруди. Потом мои мысли закрутились вокруг Аниного гадания. Я все думал о «забубенной» встрече. Ведь если допустить возможность довольно точного предугадывания событий, то вся картина мира представляет собой нечто совершенно предрешенное.

Конечно, об этом ломало свои буйные и даже светлые головы невероятное количество народу, и ведь каждый вполне ощущал, что он свободен. Ведь нет никакой видимой силы, которая заставила бы меня, ну, например, не выходить из автобуса на Лидоге или Маяке или, еще радикальней, прямо сейчас подняться, взять свои вещи и попросить водителя высадить меня. Ведь это реально. Но вот ведь в чем штука, я ведь прекрасно знаю, что за пределами автобуса вражеская территория — там минус 30 по Цельсию и 25–30 километров от города, по откосам пути глубина снега до двух метров, если я пойду пешком, то вряд ли доберусь хотя бы до середины стратегического моста через Амур, уж слишком я легко одет для таких прогулок. В конце концов мое примерзшее к мосту тело будет напоминать ту редкую птицу, с тем же упреком-вопросом в сухих глазах. Но и оставаться в автобусе шесть часов кряду, обречь себя на бессмысленное заточение и тоскливое голодание — выглядит как-то по-детски. Вот так обстоят у нас дела со свободой. И тем не менее я ведь чувствую в себе это «могу». Думаю, все, кто размышлял об этом, упирались в похожий тупик. Сколько же народу спятило, пытаясь решить этот вопрос. Возможно, именно невероятная тяжесть предопределенности, невыносимость древней как мир мысли, что ты и весь мир в целом пляшете под одну и ту же дудку, какое-то разухабистое танго, а лучше сказать — буги-вуги, и твоя внутренняя, эгоистичная борьба собственных добра и зла лишена даже отдельного па импровизации, все это и возводит гадание в статус бреда. И как только сформировалась в моей голове эта безбрежно распластавшаяся мысль, я понял, что меня поглощает очередной сон…

Автобус проснулся на Лидоге, было уже светло. Остановку объявили на двадцать минут, и пассажиры, тихо переговариваясь, побрели пить кофе. Моя попутчица, подобрав полы стриженой бобровой шубы, спустилась на снег последней. Она была молодой, элегантной женщиной, яркий зимний свет слепил ей глаза.

Предвкушая предсказанную мне встречу, я быстро пошел в таверну. Заглядывая в чужие тарелки, я отстоял в очереди, все-таки рискнул заказать котлет. Купил пиво. Пассажиры автобуса были солидными людьми — завтракали плотно. Водитель нашего автобуса ел без хлеба. Я слышал, что водителей автобусов, которые останавливались в этом месте, кормят даром. Видимо, поэтому шницели в его тарелке были залиты гуляшом.

Я подсел за угловой столик к молодой паре, которая ехала на местах передо мной. Здесь же сидела мая попутчица. Парень с девушкой говорили о пустяках, иногда чмокались в губы, ели салатики и гречневую кашу. Их кофе остывал. Попутчица, смотря на них, улыбалась глазами. Она пила зеленый чай. Надо признаться, эта женщина произвела на меня довольно странное впечатление. Одета чуть броско (на руках было много серебра), лицо славянское, открытое, волосы натурального русого цвета, однако же в ней чувствовалось нечто мифическое. Взглядом и пластикой движений она была похожа на женщин-эльфов из фильма «Властелин колец». Уж не с ней ли я должен встретиться, если верить гаданию? Женщина выпила свой чай и поднялась, чтобы выйти из-за стола. Видимо, заметив мое осторожное внимание, она поправила рукой волосы. Тихонько звякнули браслеты. Женщина обогнула стол и вышла. Смотреть ей вслед я не стал.

Во время пути тоже ничего не произошло. Нам включили фильм «Доказательство жизни», а потом какой-то трогательный французский, который подействовал на меня освежающе, но в сюжете которого я так и не разобрался. На середине фильма моя соседка попросила остановить автобус, достала сверху отороченную бобром сумку и вышла. Никаких указателей или знаков километража я не заметил. Она пошла по еле угадываемой тропинке в сторону высоких елей. Я тут же решил, что, скорее всего, где-то там есть деревня староверов или что-то в этом духе.

Остаток пути мы проехали без происшествий. Наконец стали попадаться сельские домики, коттеджи, потом воинские части, и вот здесь уже запиликали мобильные, все стали сообщать о своем приезде. Вскоре мы плавно катили по Хабаровску. Я набрал номер Краснова. Он ответил, что уже пять минут как на вокзале.

На предпоследней остановке нас встречал розовый и румяный высокий терем железнодорожного вокзала и памятник казаку Ерофею Хабарову (огромный бронзовый бородатый мужик в кольчуге, бесформенной папахе и в шубе на одном плече). Часы на фасаде вокзала показывали три часа пополудни. Выпрыгнув из автобуса, я тут же увидел холеную физиономию Краснова.

Глава 4

На Краснова приятно было смотреть. За время, что мы не виделись, он набрался этого солидного вида, рыжая борода его из юношеского недоразумения превратилась во вполне представительную деталь имиджа, одет он был со вкусом. Щурясь на ярком свете и улыбаясь, мы пожали друг другу руки.

— Ну-ну, говори, как добрался? — сипло спросил Краснов.

— Да как видишь, жив, здоров! — смеясь, ответил я.

— А ты поздоровел!

— Да ты тоже, я смотрю, здоровьем пышешь, вон бороду какую отпустил!

— Ну, бороду мою не трогай, содержать ее еще дороже, чем бриться, так что о больном не надо.

— Долг платежом красен! — сказал я и достал две тысячные купюры.

— Вот за что я тебя уважаю, так за то, что ты всегда помнишь свои долги! — Краснов неторопливо взял у меня деньги и отправил в портмоне. — А погодка-то портится.

— Что ты! Снежок, хорошее дело.

Так, переговариваясь и посмеиваясь, мы пошли к его машине. Из ряда припаркованных автомобилей он попросил угадать, которая его, и я тут же угадал — вишневый новенький джип, чему Краснов слегка удивился.

— Слушай, мы не торопимся? — спросил я, как только мы уселись. Внутри джип казался гораздо представительней, чем снаружи, кресла, стены и двери кожаные, вокруг понатыкана масса звуковых колонок, я увидел небольшой монитор, видимо, телевизора или бортового компьютера, среди десятка кнопок, о назначении которых я даже не догадывался, на панели было приклеено несколько миниатюрных икон. В общем, я чуть-чуть позавидовал.

— Да нет. Там только часам к шести все соберутся.

— Тогда покатай меня, а то давно я здесь не был.

— Отчего же не покатать хорошего человека? — видимо, довольный произведенным на меня впечатлением, рассмеялся Краснов.

Мы поехали по улицам города, Краснов рассказывал о своей работе и о том, как ему повезло с клиентурой, я — о том, как все удачно сложилось перед поездкой. Признаться, я не очень люблю, когда при встрече со старыми знакомыми приходится обсуждать, кто как зарабатывает или тратит деньги, о социальных достижениях. Все это, как правило, замешано на хвастовстве и нисколько не располагает к искренности. Но вот самый дурацкий, подкашивающий меня вопрос: сколько ты сейчас зарабатываешь? Даже если его задает очень хороший товарищ, сразу понимаешь, что от ответа на него зависит, куда поставит тебя этот человек, в какую нишу. Отшутиться, что на хлеб или на хлеб с маслом хватает, — это все же кокетство, и приходится напускать на себя серьезный вид и говорить, что, мол, дал подписку не разглашать служебную информацию. Из-за этого вопроса о деньгах весь разговор, даже если он был по душам, теряет для меня всякую ценность. Поэтому я предпочитаю нейтральные темы или легкую болтовню, лишь бы не быть впутанным во взаимную демонстрацию «павлиньих перьев». Однако если Краснов и хвастался, в этом не было ни капли позерства, делал он это азартно и как бы раскрывая кухню всех злоключений, ведущих к успеху, да и дурных вопросов он не задавал. Мне стало спокойно.

— А знаешь, как я прошлый Новый год справил? — смеясь, спросил Краснов.

— Ну откуда ж мне знать, ангелы ведь передо мной не отчитываются, — пошутил я.

— Ангелы, говоришь, хм. Короче, история та еще… Дашка перед самым Новым годом в Китай улетела, ну там, на неделю позагорать, отдохнуть, от меня в том числе, шубу норковую купить, а я приболел малость, да, знаешь, издергался весь на работе. В Китае там какая-то буря была, самолеты не летали, жена моя в аэропорту на чемоданах, я здесь. В общем, настроения не было совсем, а была какая-то неопределенность — где Новый год-то справить? Власенко в Москве был, туда, сюда приглашали, и везде компании — ну, прямо скажем, лучше одному нажраться и Петросяна, как ты, по телику посмотреть. Все старые или разъехались, или с семьями, в общем, мрак. И знаешь, такая депрессия накатила. Сходил я в баню, купил бутылку «Абсолюта», шампанского, куриц гриль, помню, купил, мандаринов, ага, и значит, успокаиваю себя так, что каждый человек хоть раз в жизни должен встретить Новый год в одиночку, чтобы прочувствовать это самое свое изначальное одиночество. Ну, в общем, до Петросяна я не дотянул, выпил и уснул. Но вот проснулся, как ни странно, такой бодрый и, знаешь, такой деятельный, часов в двенадцать. Побрился и поехал в ресторан. Такси, помню, заказал. Сижу в ресторане, Новый год как-никак, шампанского заказал, салатов каких-то. Во всем зале человек десять таких же лузеров. Смотрю на них, все ковыряются в тарелках, такие помятые, сонные, противно, в общем. И вижу тут — у бара девочка сидит, такая, знаешь, хорошенькая, видно, что не проститутка, и так на меня поглядывает, ну мне приятно… в таком, знаешь, платье — черное, коротенькое. Тут медляк заиграли, она ко мне идет и вся прямо светится… хм. Говорит: «Разрешите пригласить вас на белый танец». Ну я типа — «нет проблем». Танцуем, я ее по спине, по попке глажу, в общем, уже подумывать начал, не повести ли ее домой, но тут какие-то подозрения закрались, что уж слишком она молодо выглядит. Глажу я ее, уже совершенно не стесняясь, и как-то сам уже возбуждаюсь. А она еще без бюстгальтера, ну и так ко мне прижимается, в общем, дает знать, что моя, и вот тут я чувствую, что ее начинает трясти. Думал сначала, ну, возбудилась девушка, ага, потом вижу, она белая вся и собой уже не владеет, и ее прямо-таки натурально держать надо. И тут меня как молнией поразило. «Сколько на игле?» — спрашиваю. Она: «Пять лет». Я ей: «Год рождения?» Это чтоб, значит, в тупик поставить и не дать там насочинять. Она: «Восемьдесят шестой». «О-о…» — думаю. Ну, потом отвел ее к столику, налил ей шампусику, ее колотит, а она смотрит, знаешь, так по-собачьи и говорит: «Дай мне две сотни, я отработаю». А у меня из-за этого взгляда и слов, поверишь, нет, такое скотское возбуждение, как будто она рабыня или самый беспонтовый человек на земле и сделать с ней можно все, что угодно: ведь за дозу она могла прямо там под столом… Или отвести ее в туалет, поставить локтями на смывной бачок и тянуть, пока не надоест. А тело у нее еще такое упругое, еще совсем не испорченное, попка как яблочко, и от этой ломки грудь в декольте поднимается, и соски, видимо, на нервной почве… хм, в общем… Смотрю я на нее, а в глазах у нее такое, что вот все это она уже читает в моих мыслях и ей по барабану, здесь, под столом, или в туалете, или у меня в спальне, или в подъезде соседнего дома, лишь бы немного денег. И такой, понимаешь ли, парадокс, что тем самым она как-то выше меня. Не знаю я, брат, не знаю, как это толком объяснить. И вот что я делаю: я вынимаю портмоне, достаю пять сотен, кладу перед ней и говорю: «Это тебе от Деда Мороза». Она, конечно, деньги в охапку. «Спасибо, — говорит, — отработаю», — и пулей из ресторана. А я посидел пять минут… «Ой, дурак, — думаю, — ой, дурак!» Как ты думаешь, дурак или нет?

— Да, по-моему, правильно все сделал. Стремно на чужой нужде себя баловать, — ответил я.

— Ну, спасибо. Утешил.

— А история поучительная. Тебе бы ее в «СПИД-инфо» отправить.

— Ага, издевайся, издевайся.

— Нет, кроме шуток, правильно сделал. Я не знаю, смог бы я так.

Мы замолчали.

Зимний Хабаровск был похож на что-то съедобное и вкусное: на манный пудинг, украшенный клюквой, на творожный кулич, на ярмарку глазированных пряников, на огромное сахарное поле, утыканное леденцами ледяных фигур. Для меня он был невероятным десертом после долгой безвкусной снежной каши моего родного Комсомольска. Я улыбался, глядя вокруг сквозь свои воспоминания о пяти зимах, проведенных в Хабаровске. «Вот же, — думал я, — какая белая муха тебя укусила, ты же пять лет ел этот город, и он казался тебе такой же гадостью, как и Комсомольск. Но ведь не было, не было этих ледяных фигур и дворцов в таком количестве, не было этих укрытых сейчас мешковиной фонтанов, не было вот этих кафе, не было милых девушек в норковых шубках, полушубках, манто, так что смотреть на них не хватает никаких душевных сил, не было, как сейчас говорят, гламура. Не было золотых и голубых куполов. То ли это город так изменился, то ли я попался на волшебный крючок: хорошо там, где нас нет. Наверное, только там и хорошо, где нас нет. И вот когда я думал обо всем этом, я уже знал, что стоит мне только остаться, только срастись с этим городом, и его приторный вкус начнет горчить, ледяные леденцы станут тем самым маслом масляным, которым объелся на одноименный праздник. Впрочем, очень может быть, мне это кажется только потому, что у меня сейчас нет ни средств — перебраться сюда, ни связей — найти хорошую работу, и все эти размышления похожи на рефлексию лисицы по поводу винограда из басни Крылова.

Мы проехали по хабаровским площадям и поснимали на цифровик храмы, набережную Амура и сделали панорамную съемку ледяной пустыни, утыканной рыбаками. Небо было хорошим — молочным, шел едва заметный снег. Ледяные фигуры не давали столько бликов, сколько давали бы при ярком свете, и вот мы дурачились, фотографировали румяных девушек, вешались на каждую ледяную фигуру: Краснов и огромный ледяной шмель, я и Снежная королева, Краснов и я отдыхаем на черепахе, я и девушка Катя около Адама и Евы (я в обнимку с Евой, Катя отбирает ледяное яблоко у Адама), Катя сидит у ледяной статуи Мыслителя в такой же позе, но спиной к нему (Роден, наверное, очень изумился бы, увидев ледяную копию своего творения), Краснов и Катя целуют Ивана Царевича в обе ланиты (на самом деле не целуют, а делают вид, потому что, коснись они губами льда, губы тут же пристынут), я хочу взобраться на Конька-горбунка, но меня опережает Краснов; Катя и Краснов на фоне обычных и ледяных деревьев. Потом Краснов — и это уже не на фото — покупает для нас горячий чай, фаршированные блины и ватрушки, Катя ест ватрушку, смеется, мы едим рядом со случайно подвернувшимся пьяным Дедом Морозом, потом мы везем Катю домой (она опаздывает на шейпинг), везем ее в спортзал. Прощаемся…

По всему видно, Краснов обалдел от Кати, да и я, кстати, тоже.

Только в пятом часу мы покинули город. Потихоньку садилось солнце. После скучных блочных домов потянулись редкие угрюмые сталинские пятиэтажки, потом поля, перелески, бетонные заборы воинских частей, сонные, черные домики пригорода, скоро все это сменилось сплошным лесом и осталось только три цвета — белый, черный, серый: снег, лес и небо. Я ушел в свои мысли, Краснов тоже думал о своем, снег усиливался, краем уха было слышно, как по радио играет джаз. В джипе было уютно, и после утомительного дня я немного задремал. Не знаю, сколько мы еще ехали, но Краснов толкнул меня в плечо, и мне показалось, что с того момента, как я решил чуток вздремнуть, до толчка в плечо пролетело несколько лет. Я открыл глаза, посмотрел в окно — была середина вечера, снег казался синим, джип стоял на обочине, совсем близко был темный лес. Я обернулся к Краснову и увидел в его руках топор. Краснов подушечкой большого пальца трогал его острие. На долю секунды мне сделалось страшно. Поймав мой взгляд, Краснов жутко и неприятно рассмеялся, а потом мирно добавил отрешенным, холодным голосом: «Зря ты сюда приехал». И многозначительным, чужим каким-то взглядом посмотрел мне в глаза. Мне показалось, что внутренности мои замерли и перевернулись. Происходило что-то ужасное. Но взгляд Краснова тут же сменился на нормальный, приятельский, он рассмеялся, хлопнул меня по плечу и весело сказал:

— Шучу я! Пойдем елочку срубим, а то девочки непременно живую хотят, чтобы, значит, запах.

Спросонья до меня только дошло, что это он так шутит, гад.

— Ду-дурак ты, Краснов, — в сердцах сказал я, — и уши у тебя холодные. — И, уже вылезая из джипа, добавил: — И спишь ты в тумбочке.

— Ну, насчет тумбочки это ты, брат, приврал, — смеялся он. — Пошли.

Мы спустились по откосу и по колено провалились в снег. Елки были черными и совершенно не отличались друг от друга. Краснов включил крупный и довольно мощный фонарик, повел им по сторонам, и нашим глазам предстало впечатляющее зрелище: выше откоса местами росли небольшие группы веселеньких елочек, но чуть дальше тянулась нескончаемая идеальная полоса лиственниц. Они тянулись по всей левой стороне трассы, так что казалось, им нет конца. Эти колонны уходили в глубь леса, деревья были похожи, как сестры-клоны, одного роста, с одинаковыми макушками, без хвои. Их лапы, словно останки давно вымерших рыб, покрывались снегом. Не сказав друг другу ни слова, мы с Красновым поднялись к группе елочек, выбрали самую, по нашему обоюдному согласию, симпатичную. Краснов несколькими ударами, направленными в снег, в место, где должен быть ствол, срубил ее, и я потащил елку к машине. Прикрепив ее на крыше, мы поехали дальше, ладони пахли смолой.

— Ничего, скоро приедем, — бодро сказал Краснов. Но сказал он это, только чтоб нарушить тишину. Скоро полоса лиственниц убежала влево.

— Да, по-братски тебя прошу, к Васильевой ты там не очень, — спустя какое-то время осторожно заговорил он.

— Ты что, за дурака меня держишь? Я понимаю. Да не очень-то и хотелось. — Но на самом деле хотелось. Очень.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул Краснов. — Да, кстати, она уже не Васильева, она Гайдукова.

— Хорошая фамилия.

— Да, вполне. Муж у нее военный.

— Каких войск?

— Пограничник, кажется. Где-то при штабе служит. Младший офицер, хм, лейтенант.

— Значит, унтер-офицер. Хорошо. А звать как?

— Да не знаю я, мельком видел один раз.

— Пьет?

— Хм, ну, откуда мне знать… может быть. Да, мы там посовещались… с Власенко, короче, мы тебе там спальню с одной милочкой отвели. То ли она сестра, то ли племянница Власенко, я так и не разобрался, в общем, чтобы ты там не скучал. Ее Вероникой звать.

— Сводники, вашу мать, — сказал я и рассмеялся. Эта заботливость моих старых друзей меня забавляла.

— Ну вот, сразу сводники, не хочешь — там кресло есть раздвижное.

Я засмеялся.

— Да ты ее знаешь, — оправдываясь, сипел Краснов, — она на два курса младше нас училась.

— Да ладно, посмотрим.

— Не обижаешься?

— Да нет. Слышал такое: «не обидно, но зло берет»?

— Нет, не слышал.

— Нормально все. Шучу я.

Дорога стала уже, постепенно сворачивала и наконец уперлась в шлагбаум. Подошел человек в военной форме, Краснов показал пропуск, и шлагбаум поднялся. Минут двадцать мы еще плутали по узкой заснеженной дороге, а потом лес расступился и мы въехали в поселок. Поселком назвать это было сложно. Довольно большая территория застроена редкими двух- и трехэтажными коттеджами, заборами и недостроенными домами в разной стадии возведения. Почти на всех достроенных гнездились белые спутниковые тарелки и тарелки для выхода в Интернет. Ярким голубым светом горело с десяток фонарей, но ни в одном из домов, кроме трехэтажного особняка, стоящего чуть поодаль, за строем лиственниц, не было света, не было ни одного человека, не лаяли собаки. Складывалось впечатление, что все эти богатые дома совершенно случайно были собраны в одном месте, настолько они были обособлены и разрознены, вместе с тем каждый из них строился для долгой счастливой жизни. Снег, словно ровная, свежая пыль, покрывал это место человеческого обитания. Впрочем, место мне понравилось. Я бы хотел так жить лет в шестьдесят: въезд по пропускам, поселок, красивый дом, камин… Я бы купил толстые очки, ружье, лыжи, унты, завел огромного лохматого пса по кличке Буран, наверно, даже бороду бы отпустил, перевез бы сюда остатки своего оленя.

— Вон туда нам! — показал Краснов на самый отдаленный особняк, горящий восковыми окнами. Можно подумать, я бы не сообразил.

Вблизи особняк оказался гораздо внушительней и походил на замок средней величины: отделан серым камнем, белые оконные рамы в английском стиле, и весь похож на классические английские дома. Судя по движению силуэтов за окном, в доме было очень весело, явно гремела музыка, но сквозь пластик окон не было слышно ни звука.

Краснов остановил машину у крыльца, мы сняли елку: Краснов сказал, что отгонит машину под навес, и я различил небольшое открытое сооружение, где стояло уже пять автомобилей. Джип отъехал, и я, взяв елку, поднялся на крыльцо. Не найдя кнопки звонка, я несколько раз сильно постучал кулаком в дверь.

Глава 5

Дверь мне открыла лиса. Девушка в маске лисы, закрывающей половину лица, широко и искренне улыбнулась, и я узнал жену Краснова Дашу.

«Не обманул Краснов по поводу бала-маскарада», — мелькнула у меня мысль, а нос мой учуял далекий запах жареной курочки и близкий — нежных духов.

— Ну, наконец-то, наконец-то вы приехали! — радостно закричала Даша и бросилась мне на шею. — А Ванька где?!

— Ванька машину ставит! Привет, Даша, богатой будешь, едва узнал тебя.

— Ну, пойдем, пойдем, сто лет тебя не видела! — Она потянула меня за рукав, и я с елкой ввалился в огромный холл-гостиную.

— Ну, что у вас за говорок такой, Краснов нукает, и ты нукаешь, — смеялся я, — ну как же я по вас соскучился.

И вот тут я ощутил очень странное дежавю, словно все это уже было: и этот мраморный камин, и «евроремонт» с элементами кантри, и большие мягкие диваны, и улыбающиеся люди в джинсах и свитерах. Словно картинка эта пришла ко мне из молодежных reality-шоу и сериалов, реклам пива, сигарет и бульонных кубиков, картинок глянцевых журналов. Я смотрел, улыбался, а ко мне тянулись руки незнакомых парней, губы знакомых и незнакомых девушек, меня обнимали — Власенко, Семен, Петька, Пашка и Лешка Астаповы. За спиной смеялся Краснов и кричал:

— А курица, ой, как курицей-то пахнет!!

Мои щеки переливались всеми цветами губной помады. Когда ко мне подошла Надя, весь мой романтический пепел вдруг утрамбовался в такую холодную плиту, что этот последний чуть теплый приветственный поцелуй обжег мою щеку, как паяльная лампа. А она похорошела. Сколько ей сейчас? Двадцать шесть? Чуть тронувшая ее лицо взрослость немного округлила черты, взгляд стал более женственным, а может, все дело в макияже — она теперь жена. Жена унтер-офицера.

Забавно было видеть, как некто в джинсах цвета хаки и в очках-хамелеонах цепко заметил, как она скользнула ко мне, и это чуть затянутое прикосновение к щеке…

Кажется, он сразу намотал это на ус и, подавая мне руку, подчеркнуто официально представился:

— Александр Гайдуков.

Ну, Александр так Александр. Даже его штатское цвета хаки. Все равно унтер-офицер. Я поспешил отвести взгляд и от него, и от его жены. Надо же, моя Надя — жена вот этого унтер-офицера. Я сделал над собой усилие и стал им посторонним.

— Ну как? Как тебе дом?! — тормошила Поля Власенко. У нее на макушке была маска телепузика.

— О! Дом просто шикарный!! — имитируя веселье, засмеялся я.

— Пойдем, я покажу тебе твою комнату!

— Да не тяни ты его, — перебил ее Женя Власенко, — пусть сначала с нами выпьет.

— Женя, не видишь, человек с дороги. Ну, пошли, Володя, пошли.

Я взял сумку, принесенную из машины Красновым, и пошел по лестнице за Полей, жестом показывая Женьке, что как только, так сразу. С лестничного пролета я увидел, как Астаповы вгоняют елку в крестовину и тащат ее к камину, и на душе у меня потеплело.

Второй этаж меня изумил: по углам квадратного холла стояли одинаковые бежевые кресла. В центре лежал огромный и тоже бежевый ковер с залихватским серым узором, лестница у одной стены отражалась в зеркальной стене напротив. Четыре похожие на плитки шоколада двери с одной стороны и четыре с другой. Казалось, тут все сделано специально, чтобы запутать даже очень трезвого человека.

— Так, — сказала, действительно замешкавшись, Поля, — значит, так, а вот, вот твоя комната. — Она подвела меня к крайней слева двери. — Ага, открываем. — Ключиком она открыла замок. — Вот!

Вслед за Полей я прошел в большую квадратную спальню.

— Нравится? — чуть торжественно спросила она.

Комната мне не нравилась. Обои трупного цвета с печальными пятнами в форме цветов, мебель слишком новая, не в меру роскошная. Нежилая какая-то комната. Снаружи в окно беззвучно бьет лапой лиственницы. Кажется, останься я один в этой тоскливой спальне — и через час у меня возникнет желание утащить сюда жену унтер-офицера. Я посмотрел на шикарную двуспальную кровать, затем на большое кресло под торшером.

— Очень уютная комната. Спасибо, — дипломатично ответил я Поле.

— Рада, что тебе понравилось! Обои я сама выбирала. В общем, если пойдешь в душ, полотенце в комоде. Через полчасика сядем ужинать. Молодец, что приехал. — И она упорхнула.

Когда Поля ушла, я прикрыл за ней дверь и защелкнул замок.

Раздевшись и бросив вещи в кресло, я прошел в душевую. Здесь мне понравилось все: и металлический миниатюрный умывальник, и скромный унитаз, и матовые двери душевой кабины, а особенно гель для душа, пахнущий ванилью. Очень уютное местечко. Постояв под душем, я пошарил в тумане рукой в поисках полотенца, но, вспомнив про комод, пошел в комнату, оставляя за собой мокрый след. И вот тут я увидел девушку, о которой говорил Краснов. Она, видимо, только что вошла, в руках у нее были ключи. Она уставилась на меня, расширив глаза и приоткрыв рот. Конечно, подобная реакция на мое обнаженное тело могла бы показаться очень даже лестной, но, признаться, я не испытываю нарциссических иллюзий. Оно, что называется, крепко сшито, да неладно скроено, покрыто шерстью и вообще имеет больше недостатков, чем достоинств. Впрочем, в шестнадцать лет я получил первый юношеский разряд по гиревому спорту, но то было давно, так что смотреть, в общем, было не на что. Но она просто вцепилась в меня взглядом, и эта ее реакция очень меня позабавила. Что мне оставалось делать? Не прикрывать же, в самом деле, причинное место рукой и не поворачиваться же к даме задом, хватая мокрыми руками одежду. Завести в этой ситуации светскую беседу тоже было глупо: «Здравствуй, нас не познакомили, но Краснов рассказывал о тебе…» или: «Девушка, отвернитесь сейчас же, как вам не стыдно входить без стука и во все глаза пялиться на голого мужчину». Я невозмутимо проследовал под ее взглядом к комоду, достал полотенце и скрылся с ним в душевой, словно ничего не произошло. Там я вытерся, обернул чресла полотенцем, глубоко вздохнул и вышел, приготовившись познакомиться по всем правилам. Однако девушки в комнате не оказалось.

Одевшись, я спустился в холл. Елку, что мы с Красновым срубили, теперь было не узнать, она блистала гирляндами и разноцветными крупными шарами. Особенно много было золотых, синих и вишневых, цветные огоньки гирлянд окрашивали их во все цвета радуги. На макушке ели сидел задумчивый серебряный ангел и смотрел в сторону входной двери. Были слышны веселый гомон, смех и, как фон, что-то разудалое, диджейское из колонок.

— Ну где ты там? — увидев меня, закричал Власенко. — Все, понимаешь, уже собрались, а ты там, значит, прихорашиваешься.

Холл оказался не только гостиной, но и столовой. Тут же была и кухня, на европейский манер сделанная открыто, как часть столовой, но ступенькой выше.

За длинным покрытым скатертью столом сидело человек шестнадцать или двадцать. Признаться, при первом знакомстве, на пороге, когда я стоял с елкой, пожимал руки и знакомился, я не всех запомнил в лицо, а тем более по именам. Забегая вперед, я скажу, что и в последующие дни я как-то не удосужился запомнить всех гостей, и в моей памяти они остались несколько смазанным, праздничным пятном — ведь не запоминаешь отдельно взятую новогоднюю игрушку на чужой елке. Да и внимание мое было притянуто моими старыми знакомыми — друзьями юности, женой унтер-офицера, да и самим Александром Гайдуковым.

Стол мне показался не то что богатым, а неприлично богатым. Меня посадили на единственный свободный стул, рядом с той девушкой, которая так не вовремя заглянула в комнату. В столовой было очень шумно, все что-то говорили, смеялись, на разных углах стола одновременно рассказывалось несколько анекдотов, то здесь, то там вспыхивали взрывы смеха и кто-то кому-то говорил: «Ну как же, ну как же ты не понимаешь простых вещей!!», и надо, надо уже было настраиваться на общую волну и подключаться к разговорам.

Власенко кричал мне через стол, указывая на мою соседку: «Знакомься, это Вика!», а я, улыбаясь, отвечал: «Да мы уже знакомы!» Затем Власенко кто-то отвлек, и я, обернувшись, сказал: «Ладно, Вика, с кем не бывает, ну зашла, ну и что, смешно ведь», а она вдруг неожиданно весело рассмеялась и сказала: «Да что-то на меня нашло, такой дурой себя чувствую, уж извини». — «Да чего уж там, — ответил я, — пустяки. Шампанского?» — а сам думал: «Какие же у нее глазки, задорные и одновременно пугливые, и она совсем еще не умеет ими стрелять». Вика тем временем рассказывала мне, что уже видела меня на какой-то давней вечеринке, и ей понравилось, когда я был выбрит наголо.

Так случилось, что место мое было напротив унтер-офицера и его жены, а рядом сидели Петька со своей девушкой и Семен. У нас сразу завязался перескакивающий с темы на тему разговор. Семен, поскольку оказался без дамского внимания, пил больше всех и рассказывал анекдоты, время от времени подбегал Власенко и чокался с нами и радовался, что «эх наконец-то мы все собрались!», я научил парней делать эмульсию из водки и красного перца на манер горилки, и это занятие вдруг перекинулось на весь стол. Жена унтер-офицера нашла общие темы с Викой. Наши с ней взгляды непроизвольно пересекались и замирали с холодно-любопытным выражением, так что унтер-офицер, фыркая, то и дело наливал дамам и себе шампанского. Вика сразу взяла меня в оборот, подкладывала мне салатики, я говорил ей комплименты. Жена унтер-офицера снисходительно улыбалась, глядя на все это. Потом мы танцевали, Вика клала голову и ладошки мне на грудь, мы целовались. Я чувствовал, как по нам скользят осторожные взгляды то Гайдукова, то его жены. Потом Надя улыбалась своему мужу, а тот смотрел с подозрением на стопку эмульсии, налитую ему Семеном. Глядя на унтер-офицера, я думал: почему, почему именно он? Что ей понравилось в нем? На мой взгляд, его можно отнести к тому типу молодых военных, в которых все выдает прогрессивного унтер-офицера: неплохо сложен, в чертах лица проглядывается несколько усеченная породистость, взгляд выдает честолюбивую, но меланхоличную натуру и недалекий ум. Очки-хамелеоны, намечающаяся бородка и чуть обозначенные, еще юношеские усы. Отличная выправка, наигранная любовь к шампанскому. Говорит, что работает при штабе, но так, что, мол, о сути работы он распространяться не может. Важничает, сразу видно. А ведь она могла выдернуть из толпы любого, могла бы найти себе нормального бандита или подающего надежды менеджера. Зачем ей эта выправка, эти усики? Чего ей захотелось? Основательности? Уверенности? Крепкого плеча? Но откуда все это может быть у этого унтер-офицера? Кроме крепкого плеча, разумеется. За столом я сделал три-четыре интеллектуальных пасса, он что-то браво ответил и даже не понял, что был убит. Он был расстрелян на глазах у всех, но даже не потерял осанки.

Только далеко за полночь мы стали расходиться по своим комнатам, «ведь завтра Новый год, и всем надо выспаться». Поля шутила, что красного перца в доме больше нет, а я отвечал, что не беда, есть еще коктейль «соленый пес», но о нем завтра.

Потом, в нашей спальне, Вика стаскивала с меня одежду. Вообще вся эта предновогодняя вечеринка запомнилась мне, как вязкий, с легким привкусом курева и шампанского поцелуй.

Глава 6

Меня очень удивило, когда к пробуждению первого числа мне, почти незнакомому ей человеку, она принесла в постель кофе и сандвичи. Она скинула халат и пробралась в постель.

— Снег идет, очень сильный, — сказала она.

Я посмотрел за окно, было пасмурно.

— Спасибо за завтрак, — поблагодарил я и принялся за еду.

— Я не знала, с чем ты любишь, и сделала как себе. Голова не болит?

— Да нет, если пить что-то одно и в меру, то с чего бы.

— А вот у меня голова кружится. Ты не слышал, как я душ принимала?

— Нет, спал.

— Соня, — сказала она и погладила меня по груди, немножко неловко, я чуть было не облился кофе. Глазки и тельце у нее были как у козочки: все немножко угловатое, пугливое, но грациозное, хотя немного неряшливое в движениях.

— Никто не проснулся? — спросил я.

— Нет, что ты, все спят.

— А мы, значит, с тобой жаворонки.

— Жаворонки, — сладко зевнув, сказала она и уютно свернулась калачиком под одеялом.

— Хорош жаворонок, — улыбнулся я.

Прикончив завтрак, я пошел в душ.

Опять запахло ванилью. От шума воды я не услышал, как открылась дверь душевой кабины. Вика проскользнула ко мне. Она была голенькая и беленькая, от горячей воды ее тело тут же порозовело, ушки и соски моментально покраснели.

Она молча прильнула ко мне, подставляя шейку для поцелуя.

— Там так холодно одной…

Я развернул ее спиной к себе. В бедрах она была чуть уже меня, мокрые мелированные волосы висели миленькими змейками, липли к лицу, к плечам и груди. В ее движениях был такой забавный девичий изыск, словно к себе и ко мне она примеряла все эти киношные сцены, вроде той, где Шерон Стоун и Сельвестр Сталлоне занимаются любовью в душе, но вот сил ее не хватает, нет ни дублеров, ни суфлеров, и она хватает ртом воздух и горячую воду, и сердце в ее маленькой груди стучится, как перепуганная ливнем и громом канарейка, и надо прижимать ее, скользкую, к себе и помогать ей своими руками, а она, рисуя грациозность, закидывает голову и выгибает спину — не знает, что еще вот-вот, и мы оба поскользнемся и переломаем здесь все. У нее красивая грудь и несколько родинок, похожих на созвездие. Это выглядит очень сексуально, словно специальные меточки для поцелуев, и я целовал ее родинки, а она прижималась губами к моему уху и шее и что-то шептала, но из-за воды не было слышно что.

Она обернулась полотенцем и ушла из душа, а я еще минут пять посидел в тепле.

Когда я вышел, она что-то читала. Эта оказалась маленькая книжка в мягкой обложке.

— Детектив? — спросил я, ложась рядом с ней.

— Роман, — уклончиво ответила она.

— Любовный, наверно? — заинтересованным тоном спросил я.

— Еще какой.

— Почитай мне немножко. Ну, с того места, где ты остановилась.

— Ты будешь смеяться.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Только попробуй засмеяться.

— Ну сказал же — обещаю.

— Угу, где? Ага, вот: «…ОН все более истово контролировал распоясавшуюся влажность и поднимал ее язык, ОН пробегался по ее телу… и властно прижимал его к своему горячему шерстяному ковру. ОНА не могла сдержать стона и теребила его густые волосы и покусывала его мускулистую шею… ОН засасывал лепестки ее цветка, и она напрягалась как струна и вдавливала его большую голову между своих трепетных бедер… ОН перевернул ее на живот, закинул ее рыжие волосы, обнажив нежную шею, и стал покрывать ее горячими поцелуями, одновременно ОН, как усердный моряк драит палубу… загонял по самое некуда своего возбужденного юнца и впадал в качку… малец был рослым и упитанным, поэтому ее любящему ласку цветку приходилось туго… Потом ОНА бежала в ванну, смазывала измученную полость живительной мазью и возвращалась… а ОН, точно и не утолял своего голода, словно огромный хищник, бросался на ЕЕ податливое тело и снова томительно ласкал ЕЕ горячую отвердевшую грудь и нежил горячие виноградины ЕЕ сосков, терпеливо ожидая, когда возбуждение снова откроет дурманящий поток ЕЕ горячего цветка, и так было раз за разом, пока розовая заря не освещала огромное окно мансарды и они, утомленные, засыпали. Но даже во сне он не покидал ЕЕ горячего убежища, а она словно после долгой, неистовой качки в шторм засыпала в ЕГО объятиях, закрыв зеленые, мокрые от счастья, словно покрытые капельками росы глаза».

Вика остановилась и внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд невозможно описать, в нем прочитывались и гордость, что и у нас было почти так, и вопрос: «Ну как, ну как, сильно, а?», и такое женское, мол, вот ведь несколько раз, и такое интимное, будто мы соучастники и только что наблюдали за чем-то таким, и что-то, возможно, еще было в ее взгляде…

— Ну да, сильное чтиво, — с легкой иронией заметил я.

— Ничего ты не понимаешь.

— Нет, кроме шуток, я бы так не смог написать. Очень красиво, и, знаешь, складывается ощущение вполне определенной недосягаемости происходящего, словно ОНИ — это такие вот исполины, в соотношении один к двум к нормальному человеческому росту и физическим способностям.

Я посмотрел на Вику, она смотрела на меня настороженно и непонимающе.

— Ладно, не бери в голову, хорошая книжка, отдохнуть можно, — успокоил я ее. — Ты что сейчас делать будешь?

— Посплю, наверно, полчасика, — ответила она.

— А я пойду вниз спущусь, посмотрю, как там. — Я поцеловал Вику и вышел.

Глядя на свое отражение в зеркальной стене, я спустился вниз. На елке, несмотря на дневной свет, перемигивались лампочки, серебристо-белый ангел на верхушке по-прежнему смотрел в сторону входной двери, но вот огня в камине уже не было, как не было и шумной компании, я потер ладонями лицо и решил выйти на порог и посмотреть, как там погода. Дверь открылась с большим трудом, и то отодвинуть я смог ее только наполовину. Шел снег, вернее, за порогом не было ничего, кроме снега. Это было похоже на сплошной белый туман, но туман этот завывал и сыпал крупными хлопьями, и летел в лицо, и требовал впустить его в дом. Зажмурившись от этого натиска, я вытянул руку вперед, она утонула в снежном тумане. Ужас какой! Я захлопнул дверь, размял пальцы и поежился. Достав сотовый телефон, я посмотрел на антенну — нет зоны покрытия сети, я перевел взгляд на молочно-белое окно и понял, что это надолго.

Немного подумав, я подошел к камину, сложил небольшой шалашик из березовых поленцев, поджег щепу и, пока огонь разгорался, решил сварить себе кофе. Мне хотелось посидеть перед камином с чашкой кофе и подумать о чем-нибудь отвлеченном, нейтральном и по возможности возвышенном. Выйдя из кухни с чашкой на подносе, я обнаружил, что мое место уже занято. У камина сидел унтер-офицер и подкладывал дрова в мой огонь. Он посмотрел на меня через свои хамелеоны и вопросительно констатировал:

— Кофе? Это хорошо. А я вот не завтракаю. Никогда.

Отчего-то мне показалось, что он уже успел выпить.

— Да уже время обеда, — заметил я.

Он не ответил, закурил и тоном старого приятеля, но с едва уловимой напряженностью заговорил снова:

— Знаешь, мы познакомились с ней примерно через неделю, как ты уехал. Она сидела на скамейке, на берегу, одна, курила. Мы отдыхали со своим курсом, я вижу, девушка сидит грустная, как, ну… как японские стихи. Платьишко на ней было такое легкое-легкое. И знаешь, что-то меня зацепило. Спрашиваю: «Девушка, вам не холодно?» — «Да нет, все нормально», — отвечает. А вижу, что ненормально, причем ой как ненормально. Подсел, говорю: «Хотите — верьте, хотите — нет, а я вас не могу здесь оставить. Вам холодно, вы одна, вы грустите, и ночь уже, давайте я вас провожу, а то мало ли, бродят тут всякие». — «Вроде вас?» — спрашивает, но не враждебно. «Да нет, — говорю, — я присягу давал, чего меня бояться». А сам думаю: «При чем тут присяга?» А она так вздохнула и говорит: «Ну, раз присягу, то провожайте». Помню все как сейчас. Говорю ей: «Накиньте мой пиджак». — «Нет, спасибо, — говорит, — он прокуренный». — «Но вот и вы же, — говорю, — курите». — «Я-то, — отвечает, — курю «Парламент», а вы какую-то гадость, «Яву» небось». Угадала. Вот с тех пор курю только «Парламент», дорого, правда, но что поделаешь. Конечно, что там говорить, притягивает она парней, как… ну ладно. Но вот кажется мне, что любила она только тебя. Не знаю, что там у вас получилось, да и не мое это дело. Прошлое, в общем. Какая у нее там чехарда сейчас в голове происходит, мне даже страшно представить. Вижу, ты нормальный парень и, может, меня поймешь. Не хочу, чтоб ты сейчас распалял ее. Тут же только спичку брось, а там гори все синим пламенем, ты же ее знаешь. Возможно, тебе наплевать на все это, но не порть ей жизнь. Тебе пошуметь и уехать, а мне потом… Ну а если нет, то не обессудь, ты наживешь себе врага, серьезного врага.

Отчего-то эта речь тронула меня. Вот ведь человек. Пожалуй, не многие способны вот так вот открыться при таких-то обстоятельствах.

— Ладно, не грузись, все будет путем. Не переживай, — ответил я. Кажется, мой голос звучал сухо.

Какое-то время мы смотрели на огонь, я пил кофе, он курил. Потом я поднялся, отнес чашку на кухню и пошел в свою комнату.

Быстро раздевшись, я залез с головой под одеяло, обнял Вику. В голове крутились малоприятные мысли. Потом приснилась какая-то расписная размазня.

Проснулся я около пяти, день уже закончился, но вечер еще не наступил. Я бессмысленно посмотрел в окно, поднялся и спустился вниз. Все уже сидели в гостиной, кто с пивом, кто с шампанским. Увидев меня, Власенко закричал:

— Братан, а мы думали, ты там в кому впал! Здоров ты спать.

— Это на погоду, — сказала Поля, — не дергай человека.

— Что там с погодой? — спросил я, наливая себе кружку пива.

— Мрак, сотовые ни у кого не работают, до гаража вообще не добраться, завалило там все. Снега уже по грудь.

Я посмотрел в сторону входной двери. Она мне показалась дверью в чужой мир.

— Ну а как вообще настроение? — бодро спросил я.

— Боевое. Еды навалом, мы здесь автономно сможем полгода прожить, — так же бодро ответил Власенко.

— Это хорошо. А что сейчас делать будем?

— Я сауну включил. Пойдем с пацанами попаримся, потом девушки, если захотят.

По общему настроению было понятно, что всех удручает эта непогода. Шутка ли — остаться без связи, без возможности выйти за порог и определить, где земля, а где небо. Но самое неприятное — это неопределенность. Сколько нам здесь оставаться — два дня, три, пять, десять? Но народ вокруг был уже слегка пьян и поэтому весел. Краснов смеялся и, шутя, заигрывал с одной из девушек, Даша угрожающе кидала в него маленькой диванной подушкой, он уворачивался, и подушка летела в голову задумчивому Пете, какая-то парочка целовалась за шторой, унтер-офицер курил одну за другой сигареты, в аристократической позе сидя в кожаном кресле (словно и не поднимался с него за последние пять часов), его жена секретничала с Викой, поминутно они посматривали на меня, отчего мне становилось несколько неловко, кто-то убирал пустые бокалы, несколько человек играли в карты, кажется, в дурака. По телевизору без звука с дерева на дерево летали китайцы, прямо в воздухе показывали свое кунгфу, как я понял, это был фильм DVD, параллельно играл сборник популярной музыки. Я устроился в кресле и уставился на китайцев. Краем уха я слышал: «Помню, когда учился, шла буря с пустыни Гоби, в лекционный зал вдруг ворвался ветер, и все стало оранжевым, даже каким-то красноватым, все, кто сидел, стали вдруг оранжевыми». Собеседник говорившего напомнил, что совсем недавно, пару лет назад, зимой шел оранжевый снег. Тоже из-за бури, и что когда он потер его в ладонях, снег превратился в оранжевую водичку. Видимо, песок был мелким, как мука.

Скоро пришел Власенко, похлопал меня сзади по плечу и сказал:

— Ну что, сауна прогрелась, — а потом крикнул всем: — Парни, берите пиво, двигаем в тепло от холодных женщин!

В него полетело несколько подушек, одна опять угодила в Петю.

Парни дружною толпой потянулись в сауну. Я поднялся с кресла и побрел со всеми.

Сауна располагалась в цокольном помещении замка. Она оказалась довольно просторным помещением, очень качественно и даже изящно отделанным светлым деревом. Переодевшись в смешные, но, кстати, очень удобные махровые юбочки, надев сланцы и войлочные шапочки, мы, переговариваясь, побрели в тепло. Вообще, касательно махровых юбочек — я бы хотел пожать руку тому, кто их придумал. Дело в том, что в Комсомольске я хожу в обычную баню. Это такое тяжелое место с отсыревшими стенами и черными лавками, с кучками нападавшей с веников листвы по углам и ржавыми тазами, где мужчины ходят в простых костюмах Адама, и их далеко не киношные тела с причинными местами занимают весь спектр зрения. Конечно, не то чтобы меня это напрягало или тем более вводило в стеснение или еще что-то в этом духе, но созерцание обнаженного мужского тела не доставляет мне эстетического удовольствия. Конечно, мне можно возразить, что никто мне там удовольствия доставлять и не собирался, а просто человек пришел помыться и отдохнуть душой. Но ведь и я прихожу отдохнуть душой, а созерцание, пусть даже вскользь, всех этих скучных деталей вносит определенный диссонанс в отдохновение. Возможно, что-то не так во мне, я слишком впечатлителен и не могу воспринимать человека просто как фигуру, но с другой стороны, почему вообще существует этот обычай в бане ходить нагишом? Почему нельзя придумать что-то вроде таких вот махровых юбочек? В общем, если вы захотите испытать такие же душевные муки, вход в это гиблое место стоит 30 рублей плюс веник за ту же цену.

А юбочки в сауне Власенко очень меня расположили — мне только не хватало разглядывать здесь причинное место унтер-офицера.

Всего нас в сауне набилось семь человек. Рассевшись на полках, мы какое-то время молча прогревались, потом потихоньку заговорили. По опыту знаю, что, если в кабинет заходит более пяти человек, кто-нибудь обязательно попросит выключить кондиционер, так вот, если в бане или сауне больше пяти мужчин, кто-нибудь обязательно расскажет, как кто-то умер в сауне, уснув и угорев на полке, или о том, как некто поддал парку да сунул лицо посмотреть, как там парок, да и обварился паром. В нашем случае отличился Сеня. В роли уснувшего на полке оказался старичок — бывший спортсмен, поспоривший, что пересидит молодого. Но с нами ничего подобного не случилось.

Случилось другое. Как известно, спиртное действует на людей по-разному: кто-то становится угрюмым, кого-то сразу клонит в сон, кто-то поет, кто-то начинает говорить пошлости. Я, например, становлюсь очень веселым и более темпераментным (хотя со стороны, конечно, виднее), но вот есть такой тип мужчин, которые, выпив, обязательно хотят помериться силами. Мы пили пиво, потом шли в жар, снова пили пиво, Власенко сказал, что за соседней дверью есть небольшой спортзал со шведской стенкой и татами и что летом привезут универсальный тренажер и боксерскую грушу. И вот тут я заметил этот своеобразный блеск в глазах унтер-офицера, означающий, что без «помериться силой» нам с ним уже не обойтись. Интересно, что началось это очень чинно. Унтер-офицер вспомнил, что занимался классической борьбой и что это до сих пор помогает ему «на улице». Я не большой любитель такого варианта отдыха, как «помериться силой», но уж очень захотелось мне показать, кто здесь кто (в отношении Нади, разумеется). Конечно, здесь было больше от инстинктивного посыла одного самца оскорбить своей победой другого, причем это обоюдно чувствовалось и во мне, и в унтер-офицере, но в тот момент мне было не до психологического анализа. Я так же, как бы отвлеченно, сказал, что с семи до пятнадцати лет занимался самбо и что мышцы на уровне рефлексов еще очень долго хранят память о том, чему их учили столько лет. Унтер-офицер заметил, что если это и так, то сама техника без тренировок все-таки теряет былую реакцию. Как я сейчас понимаю, все, кто находился тогда в сауне, понимали причину этих неуклюжих пререканий. Со стороны, наверно, это было немного комично. Но кто не был в своей жизни хоть раз смешон, пусть первый кинет в меня камень. Как бы там ни было, мы, как были в одних махровых юбочках, словно какие-нибудь шотландцы, отправились в спортзал.

Зал оказался вполне приличных размеров, под стать дому. Немного размявшись, по борцовской традиции мы обменялись рукопожатиями вступили в бой. Я сразу ощутил, что передо мной довольно жесткий противник. В классической борьбе борются почти обнаженные мужчины, и вся техника построена на захватах голого тела, а самбо — на захватах борцовской куртки, поэтому в первые секунды мне было очень сложно перехватить инициативу, приходилось время от времени пробивать отвлекающие подсечки, искать подходы к шее. Унтер-офицер очень ловко уворачивался, срывал захваты и сам как-то играючи проводил свои комбинации. Вдруг мы сцепились, и я несколько долгих мгновений ощущал напряжение его плеч и цепкость его рук у себя на шее и предплечье. Он сделал обманку на бросок через бедро, но вышел на упор ступней мне в пах и хотел просто перевернуть меня кувырком назад (в самбо этот бросок назывался «самолетик»). Но я вовремя осел, и мы перешли в партер. Тут он был мой! Мешала эта дурацкая юбочка, но я зашел на «канарейку» и смог-таки заломить ему руку на болевой. Он стал выгибать спину, вставая на мостик, но его рука была четко зафиксирована, и унтер-офицеру пришлось сдаться. Во всех видах борьбы сдаются, стуча ладонью о мат. Я отпустил его руку, несколько секунд, тяжело дыша, мы сидели на татами. Я потрогал свое ухо, сильно ушиб.

— Ну! — смеялся Власенко. — Борцы, борцы! Как татами?

— Жестковато, — ответил я, подал руку офицеру, спросил: — Нормально?

— Надо было на «подхват» выходить, — скорее себе, чем мне, сказал он, и мы пошли в сауну. Кто-то закурил. Странно, я не ощущал победы, даже настроение не поднялось, мешало простое понимание того факта, что какие бы победы над унтер-офицером я ни одержал, это уже не имело никакого значения. Почему-то меня это злило.

Мы хорошо отдохнули, парок был что надо, выпили литров двадцать пива, поныряли в кафельном бассейне, обсохли и вернулись в гостиную.

Было уже около девяти. Наши девочки привели себя в порядок, надели вечерние платья, сделали прически. Вика меня просто сразила. Она была в синем романтичном платье, восхитительный макияж, брошь, серьги и браслет из белого золота. Все очень утонченно. Словно снежная королева, она подошла ко мне и шепнула игриво:

— Вы там не скучали?

— Да нет, некогда было скучать, — в тон ей ответил я.

— Хочешь, я тебя переодену?

От нее пахло шоколадом, вермутом, духами и чем-то еще, совершенно невероятным, гипнотическим. Я примерно представлял, насколько затянется это переодевание.

— Уж лучше потом ты меня разденешь, — сказал я и поднялся наверх один. Переоделся в костюм, причесался, посмотрел в зеркало и, оставшись доволен, спустился вниз. Я был голоден.

Спускаясь по лестнице, я почувствовал, что задыхаюсь. Я увидел Надю. На ней было коричневое шелковое платье, под цвет карих глаз, простенькая золотая цепочка. Со вчерашнего дня до этого момента я смотрел на нее сквозь призму фразы «мы чужие люди», а тут то ли мысли мои были заняты другим, то ли она сейчас особенно остро напомнила мне о прошлом, только мне вдруг захотелось подойти к ней, обнять ее и сказать: «Ну, что ты, ты же моя. Все хорошо. Давай, когда кончится эта вьюга, уедем ко мне, и к черту всех». Но невозможность сделать это была так невыносимо тяжела, так уже были закручены все гайки, что от детской этой мысли, от фантастической невозможности даже прикоснуться к Наде — ведь я обещал ее мужу — мне захотелось свернуть себе шею, а от понимания, что я этого ни за что не сделаю, стало еще невыносимей. Стараясь ни на кого не обращать внимания, я прошел на кухню, налил стакан холодного «Абсолюта», выпил, чем-то закусил и, чувствуя нарастающий шум в голове, вернулся в гостиную.

— Нет, ну он опять это делает! — закричал Краснов. — Опять отбивается от общей массы отдыхающих.

Я отшутился, взял бокал с шампанским и провалился вместе со всеми в этот праздник, в конфетти, в анекдоты с бородой, в «ребята, разливайте шампанское! Давайте, с новым счастьем всех!», в пьяный хоровод вокруг елки, в быстрые и медленные танцы, в подкладывание салатиков, в «пойдемте-ка покурим на кухне», в мысль, что нужно очень постараться не смотреть на Надю и тем более не встречаться с ней взглядом, в покачивание пола, в десятый по счету мандарин, в декольте синего платья, в эту песенку про пять минут… в неспособность ни на что, в сон.

Глава 7

В три часа пополудни следующего дня меня разбудила Вика. На подносе стоял кофе, лежали сандвичи.

Посмотрев на все это, я вдруг подумал, что предыдущего дня не было вовсе. На секунду мне стало жутко.

— Кофе в постель, — сонно сказала Вика, и наваждение спало.

— Спасибо, — ответил я. — Снег?

— Все еще. Кажется, не утихает.

— Я перевернулся на другой бок, включил сотовый — «нет покрытия сети».

Позавтракав, я отправился в душ, следом зашла Вика, мы, как в прошлый раз, занялись сексом, а чуть позже я увидел, что в постели она снова читает роман. Я уставился на нее.

— Что с тобой? — спросила она.

— Да ничего. У тебя есть обезболивающее?

— Тебе лучше выпить пива, — улыбнулась она.

— Да, пожалуй.

Я спустился вниз. Мой взгляд встретился со взглядом ангела, я подошел к елке и, подтянувшись на цыпочках, развернул его лицом к зеркалу. Не знаю, зачем я это сделал. Наверное, перевел какие-то невидимые стрелки, назначив себе новый отсчет времени. Повернув голову, я увидел: в гостиной, в кресле, укрывшись пледом, спали унтер-офицер и его жена. В камине теплились угли. Я подошел, посмотрел в их спокойные лица и подложил несколько поленец в камин, потом отправился на кухню за пивом.

Метель, вьюга, буран, пурга — синонимы, но, возможно, метеорологи рассмеются мне в лицо и смогут подробно разъяснить, чем одно отличается от другого. Я не знаю. Мне кажется, то, что было в те дни за окнами, за дверью, за стенами этого небольшого замка, было концентрацией всех этих явлений. Непогода держалась пять долгих, растянувшихся на вялые мгновения дней. Пять дней мы не выходили за порог, не было связи, не было зоны покрытия сети. Наступало утро без солнца, и сразу приходили сумерки, но и они длились недолго и превращались в унылую бессонную ночь. Мы оказались в ловушке, как в остросюжетном детективе, в котором в конце концов кто-нибудь кого-нибудь должен был бы убить или где мог бы разразиться скандал.

Возможно, что-нибудь подобное и произошло бы, если бы у нас не было столько спиртного.

Все пять дней мы пили. Власенко, Краснов и я поначалу составили алкогольный костяк. В общем, была обычная, в меру приличная, хотя и несколько затянувшаяся, попойка. Но через пару дней я перешел на пиво, вся эта феерия словно потеряла для меня цвет, превратившись в то, что называют ожиданием. Пять дней были похожи, словно выстроенные в затылок друг другу дни сурка, с той лишь разницей, что главных героев было гораздо больше, а вариантов для времяпрепровождения на порядок меньше. Уже третий день пьянства подкосил самых стойких. По замку бродили пахнущие перегаром, перепутавшие день с ночью привидения. Меня спасло благоразумие, я вовремя перешел на пиво. Как-то на несколько часов мы потеряли нашего унтер-офицера. Оказывается, он не соразмерил количество спиртного и уснул за диваном в холле. По просьбе его жены я отнес его в их спальню. Я отнес и положил его на кровать, ей было неловко за мужа. В проеме двери возникла эта двусмысленная пауза, которая кто знает, как могла повернуть всю нашу дальнейшую жизнь. В ее глазах я прочитал: «Тебе решать, как нам быть». В день моего приезда я бы все отдал за эту двусмысленность, за возможность последнего хода, за реванш (уж насколько я не люблю это слово). Так же взглядом я ей ответил: «Уже поздно, слишком поздно, это ни к чему не приведет». Вслух я сказал:

— Надюш, поставь ему тазик, тут все-таки ковры.

Она прикрыла за мной дверь.

В одной книжке по буддизму я прочитал замечательную сентенцию и при подходящем случае, бывает, цитирую ее. Не то чтобы я был буддистом или был склонен ко всем этим восточным умствованиям, но тем не менее эта сентенция, на мой взгляд, очень хорошо отражает особенность отдельных моментов жизни. Так вот, согласно этой сентенции, человеческое «я» — это всего лишь вращающаяся дверь между внутренним и внешним миром, но только если говорить о мире в целом, то это «я» — лишнее, оно всего лишь некий механизм, мешающий циркуляции мира в себе.

Относительно тех пяти дней я бы сказал, что, несмотря на стены дома, на его окна и двери, это сумеречное, полуобморочное состояние проникло в каждый закоулок дома, превратив его в нечто бездушное, безрадостное, и даже новогодняя елка казалась пустой декорацией этого серого состояния. Да и наши отдельные «я» словно притаились, боясь обнаружить свою истинную сущность. Несмотря на то что мы еще собирались вместе на обеды и ужины, выпивали, смеялись, казалось, в наших глазах таяло что-то очень важное. Все большее время мы проводили в своих комнатах. Чтобы хоть как-то прогнать невыносимое состояние ожидания, уныние, сжечь это тусклое время, мы занимались любовью, тащили в свои комнаты шоколад, смотрели на огонь в камине и на летающих китайцев — мастеров кунгфу (это был единственный видеодиск), пили кофе, ходили в сауну.

За период нашего заточения я провел в кровати больше времени, чем, кажется, за последний год. Я уже привык к кофе и сандвичам в постель, к душу и сексу в душе, к сексу в кровати, в кресле, на трюмо, на столе, у стены, у окна. За это время Вика стала совершенно естественной частью моего бытия, и, казалось, вычеркни я ее из жизни — и мир потеряет свою целостность. Я изучил ее тело от корней волос до кончиков пальцев, по памяти я могу нарисовать карту ее родинок и повторить линии ее рук, я знаю, что больше всего она любит, когда мужчина сверху и когда быстро, и в это время ее целуют в шею или держат в ладонях ее лицо. Она краснеет при разговоре об оральном сексе. Она целует только до линии чуть ниже пупка, но позволяет, когда ее целуют ниже. Ей щекотно под мышками и когда пальцами проводишь по щиколоткам. Она оставляет тонкую полоску, когда бреет лобок. Она бреет ноги только до колена, выше у нее легкий пушок, и его брить ни к чему, он сексуален. Когда глубоко, ей больно. Зайдя в туалет, она сначала включает воду. Она любит белое постельное белье с вышивкой. Нижнее белье тоже белое и с вышивкой. Любит, когда во время секса с нее не снимают белье, а отодвигают трусики и покусывают через бюстгальтер. Не любит презервативы, тем более с запахом. Не любит смотреть порнографию, но любит читать о сексе. Никто на свете ее не убедит, что у нее нет целлюлита. Делает вид, что недовольна своими бедрами и любит, когда ее убеждают в том, что бедра у нее очень и даже очень хороши. Знает несколько сексуальных слов по-испански. Считает, что, играя в дурака на раздевание, может обыграть любого. Сердится, когда проигрывает в карты на раздевание пять раз кряду. Возбуждается, когда ее тело смазывают гелем для массажа. Не любит говорить о личной жизни. Любит с мужского тела есть мороженое. Сливы ей напоминают головки мужских членов, стесняется покупать сливы, хотя знает, что это глупости, очень любит эти самые сливы и ненавидит свой маленький бзик. Ест их с закрытыми глазами. Считает свою грудь очень сексуальной. Не из-за третьего размера, а из-за родинок. Любит смотреть во время секса в зеркало. Ей нравится, как движется мужчина. Меня считает привлекательным, но мне надо качать пресс, «а то что это такое, а?» — «это — холодный бетон», — отвечал я. Во время оргазма хватает ртом воздух, как рыбка, и не кричит. По гороскопу тоже Рыба. Ей нравится, когда мы лежим вместе и перечитываем эротические места где ОН… а ОНА… и так далее. Ей нравится рассказывать о своем детстве. Мне нравилось это слушать. Я лежал, смотрел в потолок или на нее, слушал, слушал и то думал о своем, то ловил какое-нибудь ее слово и переспрашивал или смеялся, услышав, как ОН, а вот ОНА…

— А вот-вот, — говорила она, ища нужную страницу, — ага, здесь «…когда лифт тронулся, ОНА опустилась перед ним на колени. 20-й. Сквозь белое тугое полотно его брюк чувствовалось, как напряжен его инструмент. ОНА на секунду прижалась к низу его живота, а он запустил руки в ее горячие волосы. 19-й. Одним движением она освободила его твердую плоть из тесных объятий брюк и тут же проглотила своим теплым и влажным ртом. ОН сильней обхватил ее голову и застонал от удовольствия. 17-й. Купая его головку в своих губах, ОНА чувствовала, как ОН непроизвольно то напрягает, то расслабляет свой пресс. 12-й. Мелкие поцелуи покрыли его твердый орган. 11-й. Обхватив ЕЕ голову, ОН глубоко вошел, так что у НЕЕ сперло дыхание. Дав ей вздохнуть, он стал входить нежнее, не так глубоко, лишь помогая ЕЙ доставить наивысшее наслаждение. 10-й, 9-й, 8-й, 7-й, 6-й. ОНИ уже были похожи на один целостный механизм. ОНА закрыла глаза, стала своими губами, языком, нёбом… 5-й, 4-й, 3-й, 2-й. ОН вдруг остановился, дав ей понять, что ЭТО произойдет сейчас. ОНА сильней обхватила губами и почувствовала, как вся она наполняется его горячим любовным соком… 1-й. Когда двери лифта открылись, ОНИ, улыбаясь, вышли. В лифт зашло несколько человек…»

— Подожди, там прямо так и написано — «любовным соком»? — ироническим тоном спрашивал я.

— Да. Тебе не нравится?

— Нет, почему же, нормально. Только вряд ли мужчина, если он не гей, так бы назвал сперму. Я даже сначала и не понял.

— Да все ты понял, просто издеваешься! — смеялась она.

— Ну, чуть-чуть.

— А знаешь, я, когда маленькой была, очень любила сгущенное молоко, а теперь совсем не могу его есть, очень уж оно похоже на «любовный сок».

— Если ты уж сливы так воспринимаешь, то… У тебя, наверно, очень развит ассоциативный аппарат.

— Представь себе, — мечтательно сказала она, — у нас дача была, все лето босиком. Набегаешься, то на карьер, то в прятки, ноги издерешь, колени, состояние такое балдежное — и лето чувствуешь, что вот оно целиком, жаркое, полынь вокруг, как деревья, бежишь домой по пыли и знаешь, что там, на веранде, в буфете несколько банок. Прибежишь, ноги горят, а полы только что вымытые, холодные, и бабушка тебе из соседней комнаты: «Вымой ноги, умойся!», а уже невтерпеж, проскальзываешь, достанешь эту самую сгущенку, кое-как откроешь и взахлеб, лицо, ноги горят, полы прохладные, сгущенка обалденная. Сделаешь три глотка, глаза сами от удовольствия закатываются, и еще бы пила, но уже горло от сахара сводит и хочется пить. А сейчас как отрезало, не могу, и все. И лета не замечаешь.

— А я две дырки делал. Из одной пьешь, а в другую воздух поступает.

— Эх, вам, мужикам, только бы где-нибудь дырок наделать, — игриво заметила она.

Я рассмеялся.

— Ладно тебе, давай дальше читай, — улыбался я в ответ.

Она нашла нужную страницу.

— «ОН нежно трогал ЕЕ сокровище губами, плавно, но настойчиво входил языком, ОНА сжимала шелковую простыню, и та ускользала из ЕЕ рук, как вода. ЕЕ хотелось раскинуть свои ноги, но они не слушались и извивались, и пятки скользили по шелку. Одним рывком ОН поднялся и оказался над НЕЙ и одновременно в НЕЙ. Это была полная нежности борьба. Их тела перекатывались по простыне, двигались и скользили, они словно жили в нежном взаимопроникающем танце. Своими горячими руками ОН то держал ЕЕ за плечи, то сцеплялся с ЕЕ пальцами в замок, то гладил по мокрой спине, то по внутренней части бедер, и с каждым ударом ЕЕ сердца он входил в НЕЕ. Сердцебиение ЕЕ учащалось. «Давай же!» — шептала ОНА, и с последним, страстным ударом чресл ОН замирал, ослабевал, и ОНИ, изнемогая от усталости, засыпали. На рассвете. А за окном, словно охраняя их покой, падал спокойный, ровный снег, тысячи мелких снежинок бесшумно скользили по стеклу».

— Вот странно, — отложив книгу и уже своим нормальным тоном, а не таким повествовательным, говорила Вика, — в детстве, на всех этих утренниках, я всегда была снежинкой, хотелось быть или лисичкой, или елочкой, или, например, Красной Шапочкой или ну пусть уж даже Бабой-Ягой, лишь бы только не одной из тысячи снежинок. Ты вот кем на утренниках был?

— Зайчиком или петрушкой. Я вообще не любил все эти утренники, у нас в группе даже своя партия пофигистов была, тех, кто принципиально избегал всех этих репетиций, зубрежки стишков. Все мы в конце концов были либо зайчиками, либо петрушками.

— Да, снежинки и зайчики, — неожиданно раздраженным тоном сказала Вика, — может, у меня вся жизнь такая серая и наперекосяк из-за того, что один раз мне не дали нормальную роль. Все нормальные роли только всяким подлизам давали.

Я удивленно смотрел на нее. Конечно, под Новый год и у меня, бывало, возникали подобные мысли, но я как-то сразу их отгонял или смеялся над ними. Двадцать с лишним лет прошло, как-никак. А тут такая буря чувств. Впрочем, я ее понимал.

— Ты что это сердишься? Сто лет уже прошло, — как можно нежнее сказал я. — И к тому же, кто из этих белочек-лисичек сейчас может похвастаться, что лежит в постели с таким прекрасным парнем, как я?

Она посмотрела на меня взглядом «давай-давай, умасливай, сочиняй дальше, ага».

— Нет, не сержусь, — надув губки, сказала она, — хочу курить.

— О-о!! Поверить не могу! — удивленно сказал я и обнял ее за плечи. — Ты еще напейся. Ага, давай. Какая ты прямо мнительная!

— Я не мнительная!

— Мнительная. Давай я тебе лучше почитаю.

— Вот и читай.

— Ну и буду. А что ты смеешься?

— Да ну тебя, читай давай.

— «Мишель! Мишель! Оставь меня в покое, я уйду к другому!!» Нет, не то, так, вот, нашел. «ОНА стояла в проеме двери в слезах». Вика, прямо про тебя! «Собранные впопыхах чемоданы стояли у ЕЕ дрожащих ног. ОН подошел и слегка манерным движением опустился перед ней на одно колено». Так, это мы пропустим, вот: «Снимая с НЕЕ наспех накинутое пальто, он гладил ЕЕ руки, целовал шею, ОНА все еще задыхалась от слез, но ее дыхание уже было совсем другим, это было дыхание-предвкушение близости. Губами она ловила его правую щеку, мочку уха, целовала волосы. Еще минуту назад ОНА не позволила бы и пальцем дотронуться до себя, а сейчас что, что ОНА делает? Стаскивает через голову свой свитер, дает ласкать, пожирать поцелуями свою грудь, неосторожно касаться щетиной своего живота, развернуть себя лицом к стене. Что, что она делает? ОН уже в НЕЙ, ОН уже движется, и ОНА не в силах сопротивляться, ОНА отдается ему, прижавшись локтями к стене и ждет, как глотка воздуха, его поцелуев, его дыхания в шею, теплого, пахнущего виски дыхания в шею и хочет, чтобы он не выходил из НЕЕ больше, не покидал ЕЕ никогда. И вот ОНИ сидят на полу в прихожей и смотрят друг другу в глаза. «Хорошо, я дам тебе еще один шанс, я останусь еще на несколько дней», — сдающимся голосом говорит ОНА».

Я посмотрел на Вику, она лежала с закрытыми глазами, подложив руку под голову.

— А еще, — не открывая глаз, ровным голосом сказала она, — я обожала качели, даже зимой. Когда безветренно, только раскачаешься, и в лицо ветер, и это казалось таким фокусом, только я, качели и ветер, и только я этим всем управляю. Рукавички уже все промокнут, сопли, ноги ледяные, зубы стучат, а кайф такой невообразимый, захватывающий. Ничего не надо, от солнца слепнешь, от ветра задыхаешься, мерзнешь, как цуцик, эх. А потом насморк, конечно. Бегу домой, знаю, что попадет от мамы, и выдумываю, фантазирую всякие небылицы, что стенгазету рисовала или в библиотеке сидела. Мама, естественно, знала все. Любила меня, сразу чаю горячего, грелку в ноги.

Я смотрел на нее, в ее простое без косметики лицо, на эти слегка жидковатые, но длинные и мягкие волосы, и сердце мое сжималось от нежности. И меня вдруг пронзила мысль: «Ну куда, куда я денусь от нее, как я смогу теперь без нее?» Я гладил ее голову, а она рассказывала, рассказывала.

— Иди ко мне, — говорил я и целовал ее, и, забравшись под одеяло, мы раздевались.

— Как ты хочешь?

А она… а я… и так далее.

Так текло наше время в этой полусонной новогодней ловушке.

Глава 8

На пятые сутки наконец-то закончилась метель, и мы увидели перламутровое небо и белую землю. Когда заработали телефоны и за нами приехал жуткий вездеход, мы все вдруг ясно ощутили счастье. Мы бегали по всему дому, собирая свои вещи, и эта радостная суета наполняла нас силами и совершенно невероятной энергией, всю нашу расслабленность словно рукой сняло. Кто-то кому-то крикнул: «Не забудь свою зубную щетку!» — и я, вспомнив о своей, снова вернулся в комнату. И там увидел заплаканную Вику.

— Что ты, жаворонок? Что с тобой?

— Тебе покажется это глупым, — шмыгала носом она, — но это были самые замечательные дни в моей жизни.

— Вика, да все лучшие дни у тебя еще знаешь как впереди! Ну что ты в самом деле, давай я помогу собрать тебе вещи. — Я принялся собирать ее нехитрый гардероб.

— Позвони мне. — Она сказала это так, что у меня екнуло сердце. — Я тебе в сотовом записала свой номер. Ладно? Я так боюсь, что ты меня забудешь. — И она разрыдалась.

Это было выше моих сил. Я принес ей воды, вытер слезы, заверил, что обязательно перезвоню, и мы вместе спустились вниз.

Вымотанные, сытые, растрепанные и пьяные, мы карабкались на зеленое чудовище. В тот момент я чувствовал себя заново рожденным. Моим свежим взглядом можно было выжигать искры, мои наполненные кровью мышцы жаждали подвигов. Вика тоже повеселела, улыбалась и щурилась на солнце. В тот самый счастливый момент, когда замок превратился в едва различимую серую точку, мне позвонили: кто-то опять ошибся номером. Я сказал, что я еду и чтобы ждали меня через десять минут, чтобы без меня даже не дергались. Когда меня спросили, что передать комбату, я ответил, что ситуация под контролем…

Хабаровск расчищался от снежных завалов, вокруг были пробки, ледяные фигуры занесло снегом, все говорило о том, что город приходит в себя после стихии. Нас всех высадили, и вездеход отправился за второй партией гостей. Все принялись ловить такси, прощаясь, обнимались, как родные. Я, Вика, Краснов, Даша, Петя залезли в одно такси, меня должны были высадить на автовокзале. По дороге мы чуть не свели с ума шофера, во все горло распевая «Ой мороз, мороз…». Когда водитель спросил: «Вы что, из леса?», мы громко и нервно расхохотались. На автовокзале мы стали прощаться. Придерживая шапку, Вика вылезла за мной, Краснов хлопнул дверью. Вика смотрела на меня и улыбалась, а потом крепко прижалась ко мне. Было понятно, что она не может ничего сказать, потому что боится расплакаться, это было очень трогательно. Я погладил ее по смешной ушанке, от нее пахло духами и снегом.

— Я приеду, я обязательно к тебе приеду, — шептал я.

Она покивала головой в знак согласия и еще сильнее прижалась ко мне. Я почувствовал, как в моем горле стало тесно.

— Через неделю, в следующую пятницу приеду, — говорил я и гладил ее шапку.

— Не могу представить, что тебя не будет, — едва сдерживаясь, говорила она.

— Не вздумай плакать, я приеду.

Она приблизила свои губы, сливовый после карамельки язык коснулся моего нёба.

— Езжай, тебя ждут, — сказал я после поцелуя.

— Пока.

— Бай.

Я закрыл за ней дверь такси.

На вокзале я купил билет и присел на деревянную скамью в шумном зале ожидания. Оттого что рядом не было Вики, мне было грустно. Я вспомнил, что Марина Дороган, звезда «Европы Плюс» нашего города, советовала радиослушателям избавляться от неприятных мыслей с помощью бокала сухого белого вина, кусочка сыра и шоколада. Ни сухого вина, ни сыра в киосках вокзала не продавали. Я подумал, что шоколад, не подкрепленный двумя этими ингредиентами, вряд ли мне поможет. Напротив меня сидели двое детей лет пяти и играли в дурака, они были в одинаковых шубках и в валенках, отчего-то вспомнился писатель Гайдар. Я стал думать про Чука и Гека.

Мне вдруг вспомнилось, что Аня Морозова нагадала мне «забубенную» встречу в середине пути, но эта мысль отчего-то уже не была мне интересна.

Когда начали объявлять посадку на наш рейс, дети резко развернули головы к динамику, быстро собрали колоду, взяли лежащие на скамейке шапки и пошли на платформу. «Такие маленькие, а уже в карты играют», — подумал я, поднялся и побрел вслед за ними.

Я принялся рассматривать пассажиров, толпившихся около моего автобуса. У тех малышей, оказывается, была мама — женщина в бирюзовом пуховике, с бирюзовыми тенями по векам. Она курила. У автобуса стояла группа высоких, хорошо экипированных лыжников. Еще были три похожие друг на друга женщины в норковых шубах, их провожал толстый, по-осеннему одетый мужчина, были еще люди, ни лица, ни одежда которых не бросались в глаза.

Салоны в корейских автобусах оформлены так, словно вы отправляетесь в какую-то малогабаритную корейскую нирвану — все очень узкое, в кружевах, в мелких драпировках, окна в идеальных складках штор. Я был один на один с корейским изумрудным гробом, в котором единственное развлечение — телевизор.

Почти сразу включили тот же французский фильм, что и во время моей поездки в Хабаровск. Мрачное состояние духа не покидало меня — я страдал без Вики! Вина, сыра и шоколада хотелось еще сильней. Когда автобус остановился, я постарался выйти одним из первых, но в таверне уже была очередь. Немного постояв, я сказал, что отлучусь, и пошел справить нужду. В благоустроенный туалет тоже была очередь, поэтому, чтобы сэкономить время, я решил сходить в туалет за таверной. Это была сваренная из железа конструкция, внутри которой было две секции: «М» и «Ж», секции были поделены на кабинки без дверей. В полу каждой кабинки была крупная дыра с аккуратно вырезанными краями. Летом эта конструкция раскалялась от жары, зимой леденела от холода, но в любое время года под ее полом чувствовалось отчужденно-горячее гниение… Удовольствие справить там нужду стоило три рубля. Я расплатился и, стараясь не думать о том, что происходит под полом, пошел к своей секции. Повернувшись к кабинкам, я увидел трех женщин. Увидев меня, они подскочили как ошпаренные. Их рывковые движения были нелепы: стоять на каблуках со спущенными колготками и юбкой, придерживая дорогую шубу над страшной дыркой в полу, не очень удобно. Это были те самые женщины в норковых шубах, которых провожал толстый мужчина. Происходящее длилось всего несколько секунд, но теперь я знаю, как в театрах должны играться немые сцены. В мгновение короткого замешательства мной овладели две идиотские мысли. Первая о том, что увидеть в мужском сортире трех мочащихся женщин как раз и было той «интересной встречей», которую предвещало гадание, что это и есть тот занимательный сюрприз, который приготовила мне судьба. Вторая мысль была о том, что именно сейчас разверзается ад моей памяти, готовый поглотить еще один уродливый образ. Этот ад сжирал каждую увиденную мельком деталь: плотные чулки на белых ляжках, блеск шуб и сапог, стриженые лобки, прокладку у каблука, озадаченный взгляд, черные дыры в полу…

Увидев женщин, я сразу же отвернулся, они торопливо привели себя в порядок и ушли. Я справил нужду, выйдя из туалета, снегом протер руки, вернулся в таверну. Очередь уже подошла, я заказал двойные манты, двести пятьдесят грамм коньяку, резаный лимон.

Выпив сто грамм, я спросил, мысленно представив елочного ангела: «Ангел мой, к чему все это?»

«А что, собственно, произошло?» — ответил мне внутренний голос.

А прямо над собой я услышал:

— Свободно?

Подняв глаза, я увидел парня моего возраста.

— Свободно, садись, — ответил я.

Он сел. Скоро принесли наши заказы, у нас оказались одинаковые графинчики коньяка. Наверное, я выглядел чересчур мрачно, зато у парня физиономия была жизнерадостной.

— О чем задумался, братан?

— Да вот. — И я выложил все, что со мной произошло несколько минут назад.

Сотрапезнику моему это показалось жутко смешным, он искренне и от души смеялся, так что и мне вдруг показалось все это не таким уж драматичным.

— Это еще что, — отсмеявшись, сказал он, — у меня вот другая история. — Из своего графинчика он разлил по рюмкам коньяк, мы чокнулись, выпили, и он рассказал, что где-то с декабря с ним стало происходить что-то странное. Он стал замечать, что некоторые несущественные вопросы, которые можно было решить по телефону, проходили мимо него, словно кто-то договаривался, распоряжался, что-то решал без его ведома. Но проблема была в том, что, кроме него, этими делами никто не занимался, и другие люди, которые волей-неволей их касались, были уверены, что это именно он с ними разговаривал, давал указания. Случилось даже несколько незначительных инцидентов по разруливанию мелких стрелок, но в целом этот второй делал все правильно. Но самое поразительное, что он смог продать тяж за двести пятьдесят кусков. Это просто невозможно, но и не может быть случайностью, ведь у покупателей, как потом оказалось, просто не было выбора…

Мне стало зябко. Я посмотрел на моего сотрапезника, как на пришельца: неужели он и есть тот самый Дима, которому звонят на мой сотовый? Было в его внешности что-то странное. Он был похож на Нестора Махно, каким его показывают в старых хрониках, но выглядел более упитанным, стрижен почти под ноль. Его глаза, казалось, могут мгновенно сменить панибратское добродушие на жестокость. И вместе с тем в нем чувствовалась определенная харизма, будто в нем сидел яростный бес. С таким человеком можно было разговаривать вполне свободно, он легко поддерживал беседу, но стоило чуть задеть его, чем-то досадить, как он навалится на тебя своей враждебностью, а это его добродушие и приветливая разговорчивость — лишь показатель того, что ты для него пустое место, просто его душа хочет отдохнуть.

Теперь уже я разлил коньяк по рюмкам.

— Слушай, брат, а что такое тяж? — не своим голосом спросил я.

— А, это такой погрузчик китайский, тонн на десять, — улыбаясь, сказал он, — но ниче, в Хабаровске сим-карту поменяю. У меня там девушка. — И, как это бывает в американских фильмах, он достал свой бумажник, раскрыл его, и из пластикового кармашка на меня посмотрела улыбающаяся Вика.

«Я брежу или это правда?» — отстраненно подумал я.

Как ни странно, удивлялся я недолго. Наверное, что-то во мне предвидело такой невозможный расклад. Но мне стало не по себе от мысли, что этот тип мог быть парнем Вики. Это можно было объяснить лишь невероятным недоразумением, диким стечением обстоятельств. Скорее всего, он очень жесток с женщинами. Вот так встреча… вот так так…

Мои мысли и наша трапеза были прерваны сигнальным гудком. Вытерев губы, я попрощался с сотрапезником, тот сказал мне «бывай», и я поторопился занять свое место в автобусе. Остаток пути фильмов не включали, зато пассажиры прослушали несколько альбомов «Чижа и К°». Под эту мелодичную музыку я думал о событиях последней недели, о необычных обстоятельствах, думал о заснеженном поселке, о Хабаровске и родном Комсомольске. Об Ане и Вике. Об унтер-офицере и его жене — мне никак не хотелось называть ее Надей. Мои мысли то вязли в полудреме и музыке, то были очень отчетливыми и ясными. Я думал, что выбор между Аней и Викой не вполне этичное занятие. И думал о том, что выбор этот я должен сделать. И именно сейчас, пока я в пути. Эта суеверная мысль усилила мое смятение. Я с ужасом осознавал, что люблю их сейчас обеих одинаково. Я словно раздваивался в них, и каждая отражала отдельную часть меня, обе такие разные. Аня жила по-своему, и ее жизнь, отношения с людьми, разговоры, одежда, образ мыслей, восприятия происходящего, любовная игра были тончайшими нитями, из которых соткан ее отдельный мир. Он поражал меня своей целостностью и причудливостью одновременно. Я мог посмотреть на какую-то вещь или явление — и заранее знал, как они впишутся в ее мир, что она примет в них и примет ли. Все это, несмотря на совершенно завораживающую женственность, было очень интеллектуальной игрой. Вика по сравнению с ней была воплощением простоты. У нее ничего нет, кроме воспоминаний, нежности, наивности любовных романов и небогатого гардероба. Но это-то в ней и подкупало, в ее мир можно было войти свободно, предварительно не готовясь к этому как к священному акту, без тайного оборонительного оружия. И еще меня пленила ее наивная любовь к своему детству и то, что она ведь, если постараться, так и останется в душе ребенком, если не отнять у нее эту возможность быть наивной, если любить ее. Боже мой, что же с ней произошло, как же она оказалась с этим Димой? Какие пути-дороги их свели? Нужно что-то делать. Кажется, во мне впервые заговорило желание кого-то защищать. Я закрыл глаза, и мне приснился короткий сон — Аня и Вика приглашают меня на белый танец. Вокруг завивается метель, мы в легкой одежде, но нам не холодно, нас кружит снежный вихрь…

Очнулся я с тяжелой головой. Автобус ровно гудел мотором, накручивая километры по белой зимней дороге. Один мужчина будничным, бесцветным голосом рассказывал другому, что он-де знает отличное место, где можно набрать черемши, это место находится на озере Очан, там же водятся очень крупные караси и что озерные караси немного золотистые, а речные немного серебристые. Еще он сказал, что добраться до черемши можно только через сопки, покрытые марью. А другой ему отвечал, что, мол, понятно, что к чему, но, видимо, идти через прошлогоднюю сухую марь, да еще и по рыхлому снегу не так-то просто; а первый собеседник оживился и сказал «да уж!» и еще что в начале прошлого апреля был самый-самый улов на карасей, что мужики идут в валенках по хлябям и тащат сети, и тогда карасей было действительно навалом, еще он рассказал, как ехал мимо села Очан (что на том озере) и взял с собой попутчиков до города, а те отблагодарили его двумя мешками карасей.

От коньяка и короткого сна меня совсем разморило, так что на остановке я не стал выходить из автобуса. До самого стратегического амурского моста я дремал и слушал Чижа. Было уже совсем темно. Когда проехали мост, все оживились и стали вглядываться в россыпь огней родного города.

— Ну, вот и добрались, — с облегчением сказал мужчина, рассказывавший про Очан.

Минут через десять мы были на месте. На остановке нас встретили холод и ровный снегопад. Подняв воротник, я пошел домой. Достав телефон, набрал номер Ани.

— Володя?

— Привет, красавица, с прошедшим тебя. Извини, не мог позвонить, буря такая.

— Ты сам-то жив?

— Жив, раз с тобой говорю. Завалило нас там снегом по самое не хочу. Сегодня только выбрались.

— Отдохнул?

— Да. Хорошо. Старых всех встретил и прочее.

— И прочее?

— И прочее. Ты-то как?

— Хорошо, лежу, телевизор смотрю. Петросяна.

— Без прочего?

— Ну почему же, было. Чем я хуже тебя?

— Ну и хорошо.

— Володя, приезжай, а?

— Честно говоря, я и рассчитывал на приглашение. Что купить?

— Купи вина, оливок, сыра, салатов каких-нибудь, пельменей можешь, фруктов возьми, и не вина, а лучше мартини. — Она уже смеялась от своей бессовестности, она знала, что мне это приятно. — А! Тортик «Прагу», конфет с ромом, э-э-э, баночку креветок, только в томате не бери, ну и сам посмотри, что захочешь.

— Пиццу взять? — смеялся я.

— О! Володенька, какой ты молодец! Пиццу, пиццу в студию!

— Все?

— Пока все.

Идя по прямой, я зашел в супермаркет, купил все, что она наговорила. На выходе купил букет хризантем. Потом поймал такси и поехал к ней. По дороге, по сложившемуся обычаю, мне позвонили, ошибившись номером, и пригрозили тем, что за такие выходки мне оторвут голову, что если я еще раз кину своих товарищей мерзнуть на трассе, что если еще один хотя бы даже незначительный прокол, и я буду жалеть не только о том, что родился, но и о том, что вообще на Земле зародилась жизнь. Я поежился от этих наездов и очень живо представил себе, как все эти неприятности обрушатся на моего недавнего сотрапезника. Я уже немного разбирался в тех делах, на которых подводил этого самого Диму, и, как я понял, сейчас мне звонил уже непосредственно комбат. Я даже немного струхнул и подумал, не перегнул ли я палку.

— Извини, — сказал я, — больше этого не повторится.

— Засунь свои извинения… я завтра, чтоб на офис. Отбой. — В трубке послышались гудки.

За считанные секунды я поднялся на девятый этаж. Руки были заняты, и я постучал ногой. Аня тут же открыла, как будто стояла за дверью.

— Ну, здравствуй! — сказал я.

— Здравствуй. — Она взяла из моих холодных пальцев хризантемы.

Через час мы лежали с ней на ковре. Рядом стояла почти непочатая бутылка мартини. На стеклянном журнальном столике лежало несколько оставшихся кусочков торта, что-то еще.

— Ты ее любишь? — спросила Аня.

— Мне очень хорошо с ней, очень по-свойски.

— Я рада за тебя.

— Спасибо.

— Что ты будешь делать?

— Поеду за ней. Если захочет, увезу к себе.

— А если нет?

— Не знаю. Надеюсь, что захочет.

— Хочешь, я тебе погадаю?

— Нет, спасибо. Как-нибудь сам.

— Ну, как знаешь.

— Поедешь домой?

— Спать хочу ужасно. Не против, если я останусь?

— Хорошо, я тебе постелю.

Глава 9

Рабочий посленовогодний ритм закрутил меня, словно и не было этих невероятных каникул. Я, как шахматист на пяти досках, вел несколько важных переговоров, составлял протоколы разногласий по договорам, мотался в суд и по нашим филиалам в близлежащих поселках, делал там примерно то же самое, чем меня пугал незримый комбат.

К четвергу я был как выжатый лимон и решил отдохнуть от всего. Я отправился в бар. Там было немноголюдно и тихо. Я устало смотрел на стриптизершу и рассчитывал, что уже вечером в пятницу смогу поехать в Хабаровск и что уже в эти выходные жизнь моя изменится до неузнаваемости.

Стриптизерша плавно отражала теплые цвета — игра втертого в кожу масла и светомузыки. Она проводила языком по шесту, обнимала его бедрами, крутилась вокруг шеста, показывала свой шпагат, ничком падала на сцену и изгибалась кошкой, переворачивалась на спину, поднималась подрагивающим движением. Ее волосы казались то огнем, то водорослями, то конской гривой, и все это в отточенном ритме музыки с акробатической пластикой. Из-за этих движений ее тело казалось очень упругим и жарким внутри, но в нем не чувствовалось никакой сокровенности, лишь танец очень легко вызывал ту реакцию, ради которой он и был создан. Она кувыркалась, показывая ягодицы и тонкую белую полоску стрингов между половинками, и тут же перед глазами возникали блестящие в масле груди, а потом разворот плеча, мельком обжигающий взгляд, лицо с мягкими славянскими чертами. Очень хорошо пить текилу и смотреть стриптиз.

Раздался звонок.

— Слушаю, — сказал я и пожалел, что сразу не посмотрел на номер.

— Здравствуй, милый. — Это был голос Вики. Он звучал очень нежно и трогательно. Какая же я свинья, что за неделю ни разу не позвонил ей, так что теперь она звонит мне сама.

— Привет, — как можно ласковей ответил я.

— Извини, что не отвечала на твои звонки. — Я напрягся. — Мне надо было о многом подумать. Я решила, что мы вряд ли сможем быть вместе. Дима, все прошло. Я встретила другого. Я сука, я знаю. Как сука, я попала в западню. Не перебивай. Ты стал отстраняться, ты стал словно чужим, твои недомолвки, твой жаргон, они пугают меня. И я хочу, чтобы ты знал. Я встретила его недавно, в загородном доме, где мы встречали Новый год, мы прожили там пять счастливых дней, и за эти дни я повзрослела, я поняла, что хочу быть и женой, и матерью. Да, я хочу простого бабского счастья. Я устала, я очень устала, твой телефон то не отвечает, то занят, то отвечает какой-то ужасный человек, который мне хамит! Мне все это надоело! Я буду рада, если он заберет меня из этой… из этой… — Она помолчала. Я потрясенно молчал. — Он твоя прямая противоположность, он ласковый, чуткий, все пять дней он заботился обо мне… он… — Она вдруг заплакала. — Я люблю тебя!!! Люблю!!! Но я не хочу больше этой любви… Скажи что-нибудь!!

Что мог сказать ей я? Что она ошиблась номером? Разъяснить, что произошла такая вот роковая путаница? Что это я извел своего несчастного двойника и ее парня?

Я молча прервал разговор, отключив сотовый. Я почувствовал, что вращающаяся дверь между внешним и внутренним миром сейчас рухнет и рассыплется, я смотрел на стриптизершу, и взгляд мой был, видимо, таким, что в ее глазах я увидел страх. Оставив стакан с текилой, я вышел в холл, забрал одежду и оказался на улице. По дороге я думал, что, возможно, с этим парнем все образуется, что не может быть, чтобы из-за нескольких неверных звонков у человека могли возникнуть действительно серьезные неприятности. Почему мне было его жаль? Она его любит. Вселенская большая любовь, надо же. Понятно, что это не так, интонация голоса, эти характерные истерические нотки, последний виток до разрыва. Не так-то просто сказать любимому парню «Я встретила другого». Как же она трогательна! А ведь для нее все это очень сложно. Я вспомнил моего сотрапезника, этого самого Диму. Такому сказать про другого? Поистине Вика дошла до какого-то предела. Я снова почувствовал себя свиньей. Завтра же надо будет сменить сим-карту и перезвонить Вике, а в пятницу поехать и забрать ее к себе. В любом случае нужно купить несколько комплектов постельного белья.

P.S.

Запись, сделанная мной в ЖЖ спустя неделю, после возвращения из Хабаровска.

Vолодя Rонин (v_ronin)

@ 2004-01-25 22:47:00

Прошла неделя

Наконец-то купил карточку, появился Интернет, и я могу написать, что со мной произошло за неделю. А случилось, дорогие товарищи, вот что: в моей жизни произошла бархатная революция. В моей жизни, размеренной, измеренной по линейке «работа-дом-телевизор-бар-кое-что (что вам не обязательно знать) — Интернет-работа» взошло новое солнце. Это солнце зовут Викой. Прошу вас любить ее и жаловать, как меня. «Расскажи нам о своем солнце, — попросите вы, — и как оно у тебя взошло?» — «Все в лучших традициях любовных романов», — отвечу я и буду отчасти прав. Почему отчасти? Потому что в любовных романах не едут за любимой на автобусе, не носятся как угорелые по городу в поисках ее дома, чтобы сделать сюрприз, а она не встречает в бигуди, не делает огромных глаз при виде цветов и не убегает тут же в соседнюю комнату, чтобы привести себя в порядок, в любовных романах любимая всегда начеку, ОНА всегда в сексуальном белье, на ЕЕ ногах узорные чулки, а в комнате всегда горят свечи. В любовных романах не устраивают любимую на работу посредством перевода в свой офис, себе под крылышко — это уже скорее служебный роман. Но в целом, конечно, любовный. Конечно. Очень. Люблюнемогу.

Ну а теперь по порядку. Хотя какой порядок, когда люблюнемогу. Мы приехали в Комсомольск ночью. Всю дорогу Вика спала у меня на плече, а я то дремал, то смотрел боевики восьмидесятых. Приехав, мы тут же завалились спать.

— Как же у тебя запущено, — сказала она, увидев утром мою берлогу.

Здесь надо учесть, что я еще постарался привести квартиру в порядок. Очень интересно, дорогие друзья, как меняется вокруг мир, когда рядом появляется женщина. В стаканчике в ванной комнате появляются розовая зубная щетка, новый шампунь, бальзам для волос, ароматические свечи, соль для ванны, кремы, лаки, гели, коврик, потому что кафель холодный. Мир меняется с быстротой снежного кома, спущенного с горы, и ты, как сторонний наблюдатель, смотришь, широко открыв глаза, а твое сердце наполняется упоительным ощущением какой-то нежной катастрофы. Любопытно, как обычные предметы меняют всякую накопленную ауру, стоит их передвинуть, переставить, положить рядом женский журнал или салфетку, а на салфетку поставить вазочку, а в вазочку букет. Спальня и гостиная, две, в общем-то, одинаковые комнаты, поменялись предназначением. Оказывается, в какой-то из них больше света. Появилось огромное покрывало, две пуховые подушки («как же ты спал на тех комьях?») и жаркое пуховое одеяло, на столе в кухне — скатерть, на всех окнах новые шторы. И ведь все это очень основательно, так что невозможно представить, что могло быть иначе или что это можно повернуть вспять. Когда я жил с Надей, ничего подобного не было. Она вошла в мою жизнь незаметно: пара вешалок с одеждой, словари восточных языков, косметичка, несколько учебников. Словно проездом. Впрочем, не стоит вспоминать то, что теперь от меня далеко. Да, еще мы с Викой ходили покупать пижамы. Очень это было смешно. Еле уговорил ее купить персиковую и оливковую, все хотела то с микки-маусами, то в утятах, но от пижамы с гоночными машинками я так и не смог отвертеться, «ах так, раз ты мне выбираешь, я сейчас тебе выберу, будешь Шумахером!». Продавщица чуть с ума не сошла. На выходе из магазина заглянули в бутик, где всякие магические книжки-амулеты, купили брелоки с половинками инь и ян и Камасутру. Но все это: покупки, перестановка, походы по магазинам и прочее — лишь одна сторона всех приятностей прошедшей недели. Самое важное — это ощущение второй половинки. Я вот читал в женском журнале (что таиться — грешен), что человеку просто необходима «приватная зона», то есть такое место, где он может ощутить свою территорию, это личная, обособленная зона, место, где он может побыть наедине с собой. Для кого-то это отдельная комната, для кого-то гараж, кто-то может закрыться в ванной. Речь там шла о молодых парах. Так вот, кажется мне, что это, по крайней мере, очень эгоистичная позиция. Или, может быть, я уже пресытился своим одиночеством? Как бы там ни было, я не могу себе представить, что я удалился бы от Вики, чтобы уединиться где-нибудь в квартире. Мне приятно просыпаться и видеть плавный изгиб ее тела даже ночью, проснуться и дышать ее волосами, кожей, чистым запахом ее пижамы, обнять, но так, чтобы не разбудить, и снова уснуть, ощущая ее тепло, как свое. Проснуться утром и начать осторожно целовать ей шею, гладить волосы, а потом пробраться под одеялом и целовать ей пяточки и пальчики, но так, чтобы это не было щекотно, а они такие гладенькие, мягкие и круглые, сонные и немного смешные. В этот момент я уже знаю, что она проснулась, она переворачивается на живот, и это значит, что рукой можно проникнуть ей под пижаму и гладить спину, между лопаток, и если опустить руку чуть ниже, ладонью можно услышать, как бьется ее сердце. Это очень тонкая эротика, буквально на грани дыхания, когда еще не было сказано ни слова, это начало нашего дня. И только через час нежностей сказать друг другу: «Доброе утро, что тебе снилось?» По сути, это и есть «приватная зона», то место, где можно почувствовать другое сердце, где можно прямо под одеялом стягивать пижаму и, листая Камасутру, показывать пальцем на картинку, на такую, где теснее прижимаются тела. После таких моментов можно отчетливо почувствовать гнетущую ущербность жизни без близкого человека. Конечно, тут не до этого, быстрей бы собраться, позавтракать, бежать на работу по морозцу. Как мы за все время ни разу не опоздали, для меня так и осталось загадкой. Вика хорошо ладит с людьми, каких-то три дня — и: «Вика!», «где Вика?», «Вика, пойдем с девочками пить чай», «Вика, — а не Володя, — где договор с?..». Мой кабинет стал нашим кабинетом, появился еще один рабочий стол, цветы на подоконниках, грейпфрутовый аромат духов и тепло чая с бергамотом. Ну и я стал уже начальником юридического отдела, ввожу Вику в курс запутанных дел фирмы.

За неделю я поправился на килограмм. Ужас. Собрались вместе записаться в бассейн. Кончились мои стриптиз-бары, ночевки вне дома, канули в Лету пельмени в пачках и бульон «Магги» на второе, рассыпались в прах ночи в Интернете — все прошлое в урну. В понедельник мы подадим заявление в ЗАГС.

Эх, неделю не был в ЖЖ, а тут такое!

Аннушка, кто он, твой виртуальный новый русский? Банкир? Директор хлебозавода? Владелец семейного гробового бизнеса? Ладно, шучу, шучу. Мне приятно, что ты все та же, сады твоей души всегда узорны, а глаза — словно синие зимние окна. Целую тебя нежно в ланиты. Очень забавный ты ведешь репортаж об этом странном, ну назовем его Банкиром. А вот представь, раззадоришь ты его — и проснешься как-нибудь, услышишь звонок в дверь, а на пороге окажется он, бледный с самолета, невыспавшийся, огромный в проеме двери, с миллионом алых роз. Типун мне на язык, дорогая, но напрасно ты так опасно играешь его неповоротливыми чувствами. Это же люди действия, а не виртуального самообмана… ладно, тс-с. Ты же знаешь, я тебя нежно, вот и ревную.

В общем, надеюсь, что у тебя все хорошо, на днях к тебе заедем, с Викой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Яков Пушкарев
Северное буги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9