Татьяна Веденская

Кот, который гуляет со мной

Нижеизложенное описание жизни,

метаний и треволнений Фаины Ромашиной

является вымыслом, допущением

и параллельной реальностью автора

«Зачем искать иголку в стоге сена?

Нужно воспользоваться магнитом, а сено сжечь».

Эти ваши интернеты

«Дамы и господа! За этими стенами

вас никогда не коснется когнитивный диссонанс.

Поэтому вам совершенно незачем знать, что это такое».

Пелевин, «Generation П»

© Саенко Т., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Глава 1

Пессимисты живут дольше, но разве это их радует?

Все было очень плохо, куда хуже, чем предполагали ее величество Теория Вероятности и ее придворная дама Статистика. Я сидела на теплом от проводов, грязном ковролиновом полу двадцать шестого этажа нашей «свернутой башни» и пялилась в экран смартфона в поисках выхода, но выхода не было. Я пересчитывала и переделывала цепочки последовательностей, но это не приводило ровно ни к чему. Надежды растворялись и превращались в пыль на ковре, и мне оставалось только признать неизбежное – принять поражение как оно есть. Но я не была готова к этому, еще нет, и мой разум – единственная, на мой взгляд, стоящая хоть чего-то часть моего тела – снова и снова обсчитывал возможные варианты, выискивая лазейку в лабиринте без выхода.

Я не была одинока. В таком же положении (кто-то даже сказал бы – в одной лодке) оказалось сразу несколько человек. Я точно знала это, вычислила по выражениям их лиц – напряженные, отчаянные попытки хоть как-то выкрутиться, хоть что-то сделать. Ближе к окну, опершись спиной о грязную стенку, сидел наш хмурый худенький Ванечка – симпатичный молодой человек в огромных очках с черной оправой. Требовалось некоторое время, чтобы понять, насколько Ванечка симпатичен, так как очки заявляли обратное – сознательно сгенерированный эффект. Ванечка был специалистом по «тарелочкам», так мы называли информационную безопасность, к которой в нашем «нефте-газо-садо-мазо-холдинге» относились очень серьезно, хотя никто, кроме нас и Ванечки, не понимал, что это такое. Ванечка хмурился и шевелил губами, бросая быстрые тревожные взгляды на окружающих.

У Яны – операционистки из отдела техподдержки – дела шли не лучше, она сидела, скрестив ноги, как заправский йог, сбросила кеды и от напряжения даже сняла с ушей огромные наушники, в которых ходила всегда. Настолько всегда, что многие считали, что это у нее «просто такие большие уши». Яна и я – мы были единственными девочками на двадцать шестом этаже нашего Муравейника, если не считать уборщицу и случайных посетителей. Обе мы были скорее плевком в лицо «женственности», нежели ее триумфом. Обо мне и говорить не приходится, а Яна… в своих необъятных фуфайках с капюшонами, скрывающих любые вторичные половые признаки, со странной прической и – о да, тоже очками в толстенной оправе – Яна напоминала мальчика, который напоминает девочку. Такой вот парадокс импликации! Яне еще не исполнилось и двадцати пяти, у нее все было впереди – и муки, и сомнения, и разочарования. Я глубоко сожалела, что ей тоже не повезло сидеть с нами на ковролине двадцать шестого этажа, но что я могла поделать?! Постников решил бить наповал, и весь наш отдел теперь подпадал под риск увольнения. Яна не имела к происходящему никакого отношения, в конце концов, это я постоянно хамила Вите Постникову, ведущему аналитику из финансового подразделения, это я «достала» его и будила в нем неудержимое желание «до основанья все разрушить, а затем»… Но кому от этого легче? Если лавина несется с горы, она не разбирает, хорошие люди у нее на пути или плохие. Она сметает всех подряд.

– Ну и сколько можно тянуть кота за хвост? – спросил Саша Гусев, глядя почему-то на Рудика, нашего шамана-сисадмина, высокого, стройного бородача с бакенбардами и иссиня-черными растрепанными волосами. Шаманом Рудика звали за то, что он умудрялся выискивать ошибки в протоколах, чего не мог никто из всех остальных, и делал он это необычно, по-своему, с приговорками и ритуалами, понятными лишь ему одному. Рудик вздохнул и бессильно посмотрел вдаль – сквозь наш длинный коридор на лифты, которые проезжали сегодня мимо нашего, двадцать шестого, без остановки.

– Между прочим, я был против, чтобы ты, Саша, ставил этот «читерский мод». Это все равно что заранее заложить в программу баг, чтобы потом все обрушилось. Кто так делает?

– Ну, допустим, я, – задумчиво пробормотала я.

– И зачем?

– Ну как же, Рудик, ведь от правильно заложенного в программу бага может быть море пользы, – усмехнулся Жора, коллега Яны из техподдержки. Его работа состояла преимущественно в том, чтобы просить паникующих пользователей выключить, а затем снова включить оборудование. В восьмидесяти процентах случаев этого было достаточно, и можно было идти пить чай с пирожками с вареной сгущенкой. Остальными двадцатью процентами занимались либо Яна, либо ее знаний не хватало, и тогда шаманил Рудик. В редких случаях звали меня. Так или иначе, у Жоры оставалось достаточно времени на пироги с вареной сгущенкой, что неминуемо сказывалось на его теле. Жора был женат, и на фигуру ему было плевать. Забавно, что Жора, самый потрепанный и неухоженный из всех нас, был единственным женатым человеком. Куда только смотрит его жена?

– Море пользы, – кивнула я. – Особенно если баг активируется не сам по себе, а в нужное время, при нужных обстоятельствах. И если ты можешь этим багом управлять, скажем, дистанционно и анонимно.

– Это, моя дорогая Ромашка, называется уже совсем по-другому, – усмехнулся Саша Гусев, мой коллега и товарищ по несчастью. – Это, Ромашка, форменное хакерство.

– А где проходит тоненькая грань между читерством и хакерством? – спросила я с философским видом. – Если ты можешь выложить карту, которая вышла из игры, а результатом станет незаконный и немотивированный выигрыш, что это будет – хакерство или читерство?

– Вопрос в том, включает ли выигрыш деньги или нет, я так считаю, – бросил Жора.

– Такая интерпретация – в корне ложная, – вмешалась я. – Читеры не являются хакерами по определению, ибо не пишут коды и в большинстве случаев даже не владеют ни одним языком программирования. Читеры – это как всякие жуликоватые консюмеры, ворующие в супермаркетах шоколадные батончики. Они не производят батончики, не продумывают «левых» схем их реализации – они просто их жрут. Хакеры же владеют технологией производства.

– Хакеры добиваются материализации батончиков на полках магазинов, каковая происходит сама собой, вопреки правилам и законам вселенной, – добавил Саша Гусев. – Ромашка, ходи. Твой ход.

– Не хочу! – рассмеялась я. – Что ты сделаешь со мной, если я не стану ходить? Будет ли это проигрышем, если я выйду из игры по техническим причинам – к примеру, в туалет?

– Э, так не пойдет! – возмутился Саша Гусев, в руках у которого уже была победа. Я знала как, я даже помнила тот момент, когда Саша выложил нам всем липового пикового валета, но от этого мне не было легче. Горечь поражения, знаете ли. И потом – лично для меня ставки были весьма высоки. Сашке удалось добиться от меня обещания, что если за этот день он и другие отыграют у меня все оставшиеся деньги – виртуальные, конечно же, – то я соглашусь и пойду с ним на бадминтонный турнир. И не в качестве зрителя, чего я еще как-то могла пережить. Нет-нет, он хотел приобщить меня к «настоящему бадминтону», и условие было – все или ничего. Я была на миллиметр от того, чтобы стать настоящей спортсменкой-любительницей, и душа моя рыдала.

– Ну как же так! – воскликнула я, когда еще сто виртуальных рублей слетели с моего и без того оскудевшего виртуального счета. Я не могла понять, почему и как Саше Гусеву удается одерживать надо мной верх – раз за разом. Я всегда держала его за честного человека, но определенно я ошибалась.

Моя сестра совершенно уверена в том, что я не умею «читать» людей и в них не разбираюсь. Впрочем, моя сестра тоже вряд ли заслуживает звания «эксперта года по пониманию человеческих душ». Как ни крути, а она не считается – беременная, причем во второй раз от одного и того же безработного, гулящего и малополезного мужчины, с которым они только-только собираются – неизвестно зачем – пожениться. Не то чтобы я осуждала ее или, не дай бог, не считала это любовью. Если безусловная преданность мужчине, в котором нет ничего, кроме пустых обещаний и безумных идей, не любовь, тогда я не знаю, что такое любовь. Этого не пишут на фантиках к жвачкам, но «любовь – это когда ты раз за разом принимаешь мужчину из командировки, в которую его никто не посылал».

– Что тут происходит! Это что за лежачая забастовка в разгар рабочего дня? – Вопрос был по сути критическим, но тон, каким он был задан, был скорее восхищенным, чем злым или возмущенным. Я вздохнула, перегрузила программку на своем смартфоне и посмотрела на фигуру, стоящую в темноте коридора. Кого еще черт принес к нам в цифровую крепость, в настоящее время взятую на абордаж?

– Лежачая? Почему это? – возмутился Жора. – Мы все сидим, между прочим.

– Вы все сидите на полу. А ты, Жорочка, больше лежишь, чем сидишь – как на диване. Нам бы так работать! – возмутилась Маша Горобец, раскручивая в руке тонкую палочку-выручалочку, электронную сигаретку, с помощью которой она пыталась бросить курить. – Фаина, у нас там программа глючит. Твоя работа?

– Во-первых, твой вопрос задан максимально некорректно, – неторопливо начала я, и не подумав подняться с пола. Машка была моей старой подругой – не в смысле возраста, хотя и в этом смысле тоже, ей было уже за тридцать, так что… – с нескольких точек зрения. Ты хочешь знать, является ли обязанность решать проблемы с неработающим оборудованием и программным обеспечением моей работой? И да и нет. Это относится к моей сфере, но это скорее работа Жоры или Яны, не моя. Однако, учитывая тот факт, что все мы – весь наш IT-отдел – отстранены от работы уже три дня подряд, то все проблемы с программным обеспечением и оборудованием никак не являются нашей работой.

– Что? – вытаращилась на меня Маша. – А чьей?

– Продолжая отвечать на предыдущий вопрос, – бубнила я с интонацией сидящей на грибе гусеницы Льюиса Кэрролла, – хочу уточнить, что если ты имела в виду, что обрушившаяся работа вашей программы является результатом «хакерской атаки», к которой какое-то отношение имею я, то ты тоже ошиблась. Это не «моя работа», я не имею доступа к системе вот уже третий день.

– Можно подумать, тебя это когда-нибудь останавливало! – фыркнула Машка. – Третий день? Ничего себе. И как вы?

– Роскошно! – хором отозвались все.

– Чудовищно, – ответила я, как всегда невпопад.

– И что же чудовищно, Фая? – усмехнулся Сашка Гусев.

– Чудовищно, что вы ничего не делаете, – возмущенно всплеснула руками Маша Горобец. – У нас что, теперь не будет IT-отдела? Вы что же, не понимаете, что такой холдинг, как наш, просто не может работать без нормального IT-отдела?

– А ты все эти вопросы лучше нашему любезному другу Постникову задай, – пожала плечами я. – Он нас отстранил, он нам доступы закрыл, а нам – что? Солдат спит, служба идет.

– Лишь бы никто не сказал, что мы прогуливаем, – кинул Ванечка и поправил очки на носу. – Ну что, играем, братцы? И сестрицы!

– Вы третий день играете. Во что хоть?

– Да все в дурака, – сообщила ей Яночка.

– Ну конечно! Врете? – не поверила Машка. Мы удивленно переглянулись и замотали головами. Мы и правда третий день играли в «дурака» – в его электронную версию, разумеется, ибо ну не можем мы, программисты-технари, делать все по-простому, как все нормальные люди. Нет, мы играли в запрограммированного «дурака», да еще такого, в котором можно было «читерить» – то есть жульничать. Чем Гусев-подлец и пользовался без зазрения совести.

– Издеваетесь, да? В честь первого апреля, да? Если бы я вас не знала, я бы подумала, что это такой дурацкий розыгрыш на первое апреля.

– Сегодня первое апреля? – удивленно спросила Яна. Маша снова всплеснула руками и покачала головой.

– А вы не знаете?

– Мы-то? Конечно… нет, – вздохнул Саша. – Никого мы не разыгрываем и ничего не знаем, живем скучно, аж челюсти сводит, сколько зевать приходится. В принципе, это и есть работа моей мечты.

– Счастливые часов не наблюдают, зато я знаю, что сегодня пятница. Хвала небесам! – Жора достал из сумки замызганный пакетик с остатками печенья и отправил одно в рот. – Кстати, который час? Не пора ли домой? Меня дома жена ждет.

– Домой? Ты с ума сошел, еще только четыре! – завозмущался Гусев. – Вот ставлю на то, что Постников нагрянет с проверочкой как раз без пяти минут шесть.

– Ставишь? А сколько? – тут же подсуетилась я. – Давай поспорим – на тысячу баллов?

– Ага! – заржал Гусев. – Хватаешься за цифровую соломинку? Сколько мне осталось у тебя отыграть? Сколько там у тебя осталось?

– Не твое дело.

– Покажи!

– Не покажу. – Я отвернулась. У меня осталось всего сто тридцать баллов – меньше, чем нужно на три игры. Мы играли по полтиннику за раз. Когда я соглашалась на это безумие, у меня была вся тысяча, к тому же мы играли большой толпой, и я производила прогноз, опираясь на те исходные данные, что не могу же проигрывать каждый раз. Когда игроков больше пяти – а нас было шестеро, – кто-то нет-нет, да и проиграет. Однако за три дня я «слила» почти все – оказалось, что я особенная и умею проигрывать постоянно. Как не замедлила бы сказать моя сестричка, я слишком стараюсь все продумать. И вот результат – теперь с ужасом думала о предстоящем турнире по бадминтону.

– Так к кому мне по поводу программы-то обращаться? Я уже по всем номерам звонила. Меня даже Постников послал подальше! – простонала Машка Горобец. – Где ваш Крендель-то? Может, хоть он поможет?

– Крендель исчез! – пробормотал Сашка Гусев с таинственной интонацией. – Пропал. Сами с фонарями ищем.

– Крендель тебе не поможет, – кивнула я, понимая, что никакие такие бухгалтерские программы не волнуют Машу Горобец так, как волнует отсутствие ее рыцаря, мужчины ее мечты, ее гипотетического будущего мужа Георгия Михайловича Кренделева, пропавшего без вести вот уже третьего дня.

– Злые вы, – огорчилась Машка. – Ну давайте и я, что ли, с вами сыграю.

– Нельзя. Максимальное количество – шесть игроков, – отказал ей Саша, впрочем, самым сочувствующим тоном.

– Это не так, – вмешалась я. – Мы можем перейти на модуль, где используются пятьдесят четыре карты. Тогда хоть до восьми игроков.

– Я знаю, зачем тебе этот модуль. Ты что, надеешься, там тебе добавят баллов по умолчанию? Я не понимаю, Ромашка, ну чего ты так упираешься? Турнир – это не пир людоедов, никто тебя там не сожрет! Поехали!

– Ни за что! – возмущенно воскликнула я. – Еще чего. В моем возрасте, с моими проблемами – и прыгать с ракеткой, да еще при всем честном народе? Нет уж. Давай, переходим в модуль.

– Я все равно тебя обыграю! Давай запускай какой хочешь модуль. Машка, подсоединилась? Раздавай. Ребята, важная производственная информация. Имейте в виду, теперь будет джокер!

– Ага, и еще больший простор для жульничества, – пробубнила я, загружая модуль.

– Ничего себе – работнички! – услышала я у себя за спиной. Вот странно, вроде работаем – если это можно так назвать – на двадцать шестом этаже, а все сегодня приходят по лестнице. Ну не парадокс? Неужели не лень переться? Я повернула голову и посмотрела подслеповатыми глазами в глубь коридора – там стоял высокий статный мужчина в дорогом костюме и весьма симпатичном галстуке в косую линию. Красивый мужчина, чем-то смутно напоминавший агента Малдера в его лучшие годы – в сезоне втором, третьем. Мужчина со столь же небрежной повадкой и загадочной полуулыбкой, хранящей бог весть какие «секретные материалы».

Мужчину с зелеными глазами оттенка молодой лесной елки звали Игорь Вячеславович Апрель. Такая вот редкая и забавная фамилия. Кто-то из его предков, по его утверждению, когда-то пару веков назад вступил (предположительно, само собой) в потусторонний контакт то ли с ангелом, то ли с пророком – точно я не запомнила, но за это был наделен способностью исцелять тела и души. Случился этот контакт с потусторонним в апреле, и с тех пор в его роду все носили фамилию Апрель. И все обладали целительскими способностями, становились врачами или священниками. Игорь Вячеславович священником не был (мне ли не знать), так что оставалась лишь медицина. Но врачевать он пытался не тело, а душу – своими методами. Игорь был профессиональным психологом, и в этом статусе он состоял в штате нашего нефте-газо-садо-мазо-холдинга. Игорь принимал в кабинете с ошеломляющим видом на ночной город, у него было много цветов в горшках и еще аквариум с рыбками. Я была особенно близка с одной из них – наглой рыбиной, напоминавшей картошку. Его кабинет – самое уютное место во всех пяти зданиях нашего холдинга. Предвосхищая вопросы, что же я делала в кабинете психотерапевта, да еще такого красивого, отвечу – да, я бывала у него на приеме, хотя терпеть не могу психологов в частности и психиатрию в целом. Я была у него, лежала на его кушетке, пытаясь скрыть от него свой трепетный внутренний мир. Но все кончилось непредсказуемо для моего трепетного мира. Я провела с ним ночь, черт! И уже не одну неделю ломала голову, что же между нами было, но что-то было, никаких сомнений. И чувство это было – одни сплошные проблемы. Столько незапланированных переживаний, столько необходимости иметь дело с самой собой. Такое поле для переживаний, такие просторы для самокопания и неуверенности в себе!

– Значит, вот вы как реагируете на проблемы, господа? – спросил Игорь, насмешливо оглядывая наш сидячий riot[1]. – Предпочитаете сидеть и ничего не делать, пока сети против вас плетутся?

– Вам доподлинно известно о плетении сетей? Мы тут сидим отрезанные от всего мира и ничего не знаем. Поделитесь, если не жалко, а то у меня осталась единственная цель на сегодняшний вечер – обыграть Ромашку.

– Да-да, – влезла вездесущая Маша Горобец. – И где Крендель, тоже расскажите, умоляю! Он нам очень нужен.

– Нам? – хмыкнула я.

– Крендель? – хмыкнул Игорь, с подозрением разглядывая Сашу Гусева. – Я понятия не имею, где ваш начальник. Впрочем, о сетях я тоже так сказал – в контексте вашей сетевой принадлежности. Не понимаю, неужели вам самим неинтересно защититься от всех этих обвинений?

– Во-первых, мы не знаем, в чем нас обвиняют, – гордо ответил Сашка. – Не знаем – и знать не хотим. Мы ни в чем не виноваты. Программисты не могут быть ни в чем виноваты, это пользователи всегда виноваты. Чего бы там Постников ни придумал.

– А во-вторых? – рассмеялся Игорь, подтащив к себе стул. Само собой, такие, как он, не усядутся на ковролин в позе лотоса. А мы не гордые, и потом, за три дня мы устали сидеть на стульях. Если нам удастся пережить этот «кризис жанра», мы непременно обзаведемся диваном. Давно собирались, да все как-то не находили нужных слов, чтобы убедить Кренделя. Теперь найдем – когда найдем самого Кренделя.

– Во-вторых, когда от холдинга отключают всех IT-специалистов, рано или поздно все полетит к чертям. И в тартарары. И развалится на куски. Вот – у Маши Горобец уже что-то подвисло. А нас нет. Посмотрим-посмотрим, кто будет следующим. И как быстро к нам за помощью прибегут. А мы – ничего не сможем сделать. Ну вот ни-че-го, – развел руками Саша и улыбнулся.

– Нельзя просто так взять и отключить весь IT-отдел от предприятия, – кивнула я, разговаривая словами любимого мэма – Старка из «Игры Престолов». Игорь перевел взгляд с меня на Сашу Гусева, с него на Ванечку, с Ванечки на Яну, миновал Жору и остановился на Рудике-шамане.

– Значит, играть в карты – это ваш способ справиться с ситуацией? – рассмеялся Игорь. – Я прямо восхищен. Интересно, интересно.

– Играть в карты – это его способ заставить меня пойти с ним на бадминтонный турнир! – Я возмущенно ткнула пальцем в Сашу Гусева и немедленно пожалела об этом. Внимательный взгляд еловых глаз сфокусировался на мне.

– А ты не хочешь ехать на этот турнир?

– Нет! – клятвенно заверила его я. – Совершенно не хочу. Это будет позор. Это будет катастрофа, и я не знаю, почему сам господин Гусев этого не понимает.

– Господин Гусев спит и видит посмотреть на это шоу – ты, Ромашка, на турнире. Это же эпохально. Так что хочешь ты или нет, а у тебя осталась всего одна или две партии, отделяющие тебя от турнира, – улыбнулся Саша Гусев. Игорь нахмурился, еловый взгляд потемнел. Я знала, что сама идея того, что я поеду куда-то с Сашей Гусевым, буду проводить с ним время, – такая идея никак не могла понравиться Игорю. Не должна была понравиться. Если, конечно, я ему хоть немного небезразлична. Значу больше, чем его аквариумная рыба-картошка. Так, в своей неуверенности в себе мне не было равных. Сейчас бы моя сестрица, тоже, между прочим, психолог, многое бы дала, чтобы проанализировать меня до самых печенок. Она обожает свое ремесло настолько, что становится страшно. Есть одна старая шутка – про лампочку и психологов. Сколько нужно психологов, чтобы ввернуть лампочку? Если фрейдистов, то два, один будет вкручивать, другой – видеть в том скрытый сексуальный подтекст. Моя сестра считает, что достаточно одного – при условии, что лампочка готова меняться. При этом обычно в роли лампочки выступаю я.

– А господин Гусев не побоится сыграть на это со мной? – спросил Игорь, и в голосе его была угроза. Я встрепенулась. Рыцарь в сияющих доспехах и в галстуке в косую полоску решил вступиться за меня? Ревнует? О, этот факт сам по себе – повод для позитива. В моей жизни позитива немного, я не очень-то в него верю. Мой стакан наполовину пуст, знаете ли. Но при мысли, что господин Апрель ревнует меня, улыбка невольно растягивала мои обветренные губы. Когда дело касалось господина Апреля, я ни в чем не могла быть уверенной.

– Значит, у тебя, Ромашка, на поле замена? Не по-спортивному это. Но я согласен. Имейте в виду, у вас, господин психолог, против меня никаких шансов. Сдавайтесь! – притворился добрым Саша. – Сдавайтесь, и мы пригласим вас на турнир.

– Ну, это мы еще посмотрим, – пробормотал Игорь – голос ледяной, взгляд – убийственный. Действуя мягко, но настойчиво, он отобрал у меня телефон. – Раздавайте ваши карты.

– Игорь, они же математики, – зачастила я в приступе паники. – А Сашка среди них первый. Кругом одно жулье! – Я окинула взглядом всех присутствующих на ковролине гиков двадцать шестого этажа.

– И я тоже? – обиженно воскликнула ни в чем не повинная Маша Горобец.

– Не волнуйся, – покивал мне Игорь и положил свою ладонь на мою руку. Его рука была теплой и сильной. На экране моего смартфона возникли карты – шесть штук. Ни одного джокера. Я зажмурилась и переключилась мыслями на другое: сегодня пятница, и это значит, что впереди выходные, и раз уж Игорь Вячеславович не счел за труд явиться на пораженный проклятием двадцать шестой этаж, это может свидетельствовать лишь об одном. Мы проведем выходные вместе. И это – не первоапрельская шутка!

Глава 2

Что делать человеку, который не умеет (или не хочет) говорить «Да»?

Мама редко уезжала из дома, она была нашим домашним цветочком, росла в нашем комфортабельном двухкомнатном «горшке», а я по мере сил удобряла ее вниманием и деньгами. Впрочем, мама в моих деньгах не особенно и нуждалась. Когда не стало отца, ее мир пошатнулся – а то был мир цементный, с бетонным основанием, высокими стенами до самых небес. Отец был ученым, но не из числа всю жизнь погруженных в созерцание чашек Петри.

Папа был физиком, обожал свое дело, умудрился зарегистрировать пару патентов на хитрые засекреченные штуки, использовавшиеся в основном в военной сфере – результатом его научных достижений стала сначала наша просторная двухкомнатная квартира на Ленинском, а затем за несколько последующих лет появилась и Лизаветина новостройка. При этом папа всегда вел себя так, словно не знал о существовании такой вещи, как деньги, на этой земле. Купюры для него были всего лишь спрессованными молекулами, подчиняющимися фундаментальным законам гравитации, электромагнетизма, сильного и слабого взаимодействия. Отца всегда отличал этот своеобразный, фундаментальный взгляд на мир. На вопрос, отчего так холодно в ноябре, он отвечал, что это мы еще «абсолютного нуля» не нюхали. И смеялся. Его любовь к науке перешла по наследству мне – видимо, по старшинству, ибо ничего в Лизаветином характере не было от отца. Иногда мне кажется, что было бы очень неплохо, если бы можно было обменять немного моих цинизма и прагматизма на Лизаветины оптимизм и некритический взгляд на мир.

После папиной смерти, ставшей для нас неожиданной и несвоевременной, несмотря на все что говорили врачи, мама получила за папу персональную пенсию. Но это ровно ничего не решало, ибо ее жизнь была как планета, вращавшаяся вокруг солнца, которого вдруг не стало. После папиной смерти мама так усиленно натягивала на себя костюм скорбящей старушки вдовы, что почти убедила нас всех, что ей лет сто, не меньше. Когда родился Вовка, мама и вовсе вжилась в роль бабушки настолько, что начала вязать и носить дома шали и бездонные теплые тапки. А ведь ей только должно было исполниться пятьдесят. Она была приятная женщина средних лет, со светлыми, чуть подернутыми сединой волосами, с яркими голубыми глазами, полными интереса – внимательный, цепкий взгляд, моментально выхватывающий любые детали из любого контекста. Когда мама была совсем молодой, она была похожа на Ирину Алферову из «Трех мушкетеров», а сейчас скорее напоминала Ингеборгу Дапкунайте из рекламы кофе – только без характерного акцента.

Мы постоянно пытались «сбить программу», Лизавета даже внедряла разные психологические тактики, чтобы выманить маму обратно к живым и здравствующим, но на все наши попытки мама только заказывала очередной папин портрет в рамочке и вешала на новую стену. Она предпочитала жить воспоминаниями, справедливо полагая, что второго такого человека, как наш отец, встретить невозможно. Однако узнав, что совсем скоро, не далее как месяцев через пять, ей предстоит второй раз стать бабушкой, мама вдруг пошла в парикмахерскую и закрасила седину. Потом, неожиданно для всех, включая ее подруг, особенно для тети Зинаиды из нашей поликлиники, мама согласилась пойти с ними на йогу. Йога, правда, была не простая, а для тех, «кому за…», и это стало решающим фактором. Молодиться и ходить на «всякие там фитнесы» – это в маминых глазах было чем-то вроде предательства папиной памяти, уж бог его ведает почему. А вот йога для тех, «кому за…», вполне укладывалась в рамки заботы о здоровье. Попутно мама могла вволю наболтаться с подружками о жизни, напиться чайку – оздоровительного.

Мы были рады. Очень, очень рады. Мама уехала в свой «клуб по интересам» с самого субботнего утра. Я знала, что после йоги они всей щебечущей стайкой собирались перелететь в центр, на какую-то выставку, затем – кафе, обед, отдых. У мамы в программе была целая социальная жизнь, и я радовалась. И у меня она намечалась. Свидание.

Да я сто лет не ходила на свидания. И не умею на них ходить. Однако же стою перед зеркалом и пытаюсь понять, что же Игорь во мне нашел. Какая-то нелепость, честное слово! То, что я не нравлюсь себе, моя сестра считает симптомом. У нее вообще, куда ни ткни, в симптом попадешь. А я не понимаю, как может нравиться то, на что я вынуждена смотреть каждый день, в какое зеркало ни загляни. Вот бы можно было менять внешность, как мы меняем «обои» рабочего экрана компьютера и заставки. Надоели рыбы в цифровом аквариуме – пожалуйста, пара переключений, и вот по экрану течет вода, журчат ручьи высокогорья. А завтра, может быть, побежит бурый мишка по сибирским лесам, улепетывая от преследователей… А еще через день…

Звонок оторвал меня от бессмысленного разглядывания своей сонной рожицы в зеркале.

– Ты все еще восхищена моим подвигом? – спросил меня мой персональный спаситель Малдер вместо приветствия. – Я звоню, дабы убедиться, что ты все еще пребываешь в восторге.

– Пребываю… – с неохотой призналась я. – Я просто не представляю, что бы делала на этом дурацком турнире.

– А я думал, тебе нравится бадминтон.

– Мне нравится играть, мне не нравится участвовать в тараканьих бегах. Меня нервирует мысль, что мне придется занимать какое-то там место. Это ведь достаточно бессмысленно само по себе – четыре человека гоняются за одним воланом, пытаясь заехать по нему ракеткой. Согласен? А когда на тебя при этом еще и смотрят…

– Ты не любишь внимание, верно? Что ж, я рад, что смог помочь.

– Да уж, спасибо, – пробормотала я без ярко выраженной благодарности в голосе, – хотя ты должен понимать, что твоя победа ставит под вопрос мои умственные способности.

– Нет, моя дорогая русалка, – рассмеялся Игорь, – соревноваться с тобой в силе разума я бы не стал. Но блефовать ты не умеешь, это факт. В игре, где все решает наглость, напор и тонкий психологический расчет, ты всегда проиграешь.

– Зато теперь я знаю чуть больше, чем знала до вчерашнего дня, мой дорогой Нептун, – ответила я, подхватив его нравоучительную интонацию. – Теперь я буду в курсе, что любое сказанное тобой слово может быть ложью и может быть использовано против меня. Теперь я точно знаю, что ты врешь, как бог!

– Как Нептун, – поправил меня Игорь, ничуть не смутившись. – Значит, мы оба согласны с тем, что я неотразим?

– Ага. Как вертикально поляризованная электромагнитная волна, – хмыкнула я, вспомнив старую студенческую шутку. Игорь Вячеславович ожидаемо замолчал. Задумался.

– Требуется пояснение, – признался он наконец.

– Ну, она тоже неотразима… в определенном спектре, – пожала плечами я, раздирая свои пепельные волосы расческой.

– Кто?

– Волна. Вертикально поляризованная электромагнитная волна, проходящая под углом Брюстера… не важно. Ключевая информация – ты неотразим. – Я беззвучно выматерилась. Ведь клялась не пугать человека, а? А сама несу всякую чушь.

Игорь снова расхохотался и спросил, в силе ли все, о чем мы договорились. Свидание? И я – в платье, как договаривались. Не на каблуках – это я все же отстояла. Игорь сказал, что это свидание, пожалуй, единственный его шанс увидеть меня в чем-то, кроме драных джинсов, а я пригрозила, что единственное доступное мне платье может оказаться маминым. Это показалось Апрелю даже еще более заманчивым.

Я подтвердила, что приду в этом чертовом платье, хоть и с неохотой, пробормотав себе под нос, что при таком раскладе я могла бы и в турнире поучаствовать. Платье! Уму непостижимо. Какой смысл в официальном свидании двух людей, которые уже видели друг друга вообще без одежды, то бишь нагишом? Не проще ли было мне приехать к нему домой, в его безликую арендованную квартиру, отличительным символом которой стало сухое сувенирное древо познания добра и зла, растущее из декоративных камней? Валяться на его кровати, пить чай, спалить какие-нибудь оладушки – готовить я не умела, но разве это когда-то кому-то мешало?

Игорь считал иначе, он так и сказал мне: «Я считаю иначе». Он хотел свидания по полной программе, чтобы ждать с цветами (я так думаю, что с цветами) у памятника Ленину и Крупской, того, где они на лавочке счастливо читают газету «Искра». Чтобы гулять по мокрым улицам, потом идти куда-то обедать, потом в кинотеатр, на последний ряд. Как часто говорили герои плохих, дешевых боевиков, «я слишком стара для этого дерьма». Хотя двадцать семь лет – это не возраст, чтобы бурчать. Видимо, это у нас семейное: неустанно делать вид, что мы устали от жизни. Но вот Апрель добился своего, и я стояла перед зеркалом и драла спутанные волосы, чтобы попасть на романтическое свидание, хотя ни разу в жизни ни одно романтическое свидание не прошло так, как я рассчитывала.

Ни одно из той жалкой парочки свиданий, на которые меня угораздило попасть за всю мою жизнь.

Всю дорогу до памятника я прошла, смутно ощущая – безо всяких к тому оснований, – что забыла надеть штаны. Капроновые колготки – самая странная одежда на свете, особенно для девушки, которая за последние пять лет ни разу не вылезала из джинсов. Хотя нет, вру, в городе Сочи Юра тоже заставил меня напялить платье – легкое, синее, идеально подходившее к морю и теплому вечеру. Странные они, мужчины. Сговорились, что ли? Платье – маленькое, не черное, а малиновое, трикотажное, торчало из-под пуховика и при каждом шаге норовило задраться. Ткани реагировали друг на друга, возникало статическое электричество, и в результате ноги чесались. Я стойко терпела, смутно надеясь, что после того как Игорь отсмеется, отхохочется, он позволит мне снова стать собой, и больше уже никогда никаких разговоров о платье не возникнет. Или увидит меня в этом диком обличье, поймет наконец, какая я неправильная женщина, и оставит меня. Это будет обидно, однако логично.

Мобильник сначала завибрировал, а затем зазвонил – в кармане рюкзака. Я испугалась, что Игорь каким-то образом уже увидел меня и звонит, чтобы сообщить – нам не быть вместе. «Развидеть» картину со мной в дурацком платье он уже не сможет, так что теперь ему придется уволиться из холдинга, уехать далеко-далеко и долго залечивать душевную рану, используя как психотерапию, так и психотропные препараты, выдаваемые только по рецептам. Но звонил не он. Звонила моя сестра, и по ее голосу я сразу же поняла: что-то случилось.

– Ты не могла бы… не могла бы… – услышала я в трубке ее сдавленный голос, как будто ее кто-то душил. Кто-то – это мог быть только один человек, ее гражданский пока что муж Сережа. В Сереже было множество недостатков – столько, что по нему одному можно было легко написать энциклопедию людских пороков, но жестокости в нем я не замечала. Грубость – да, без проблем. Глупость – хоть каждый день. Жестокость – только в том, с каким упорством он возвращался в квартиру моей сестры на пятнадцатом этаже все еще относительного нового дома.

– Что случилось? – Я замерла посреди Ленинского проспекта, забыв про апрельский ветер, разгулявшийся вокруг моих ног, защищенных от него только тонким капроном – фиговым листочком для современных женщин.

– Меня везут… я еду в больницу. – Я услышала в голосе сестры слезы и страх. Беременность делает женщину беззащитной, пойманной в хрупкий капкан ее физического я. Беременность выводит на передний план эту слабость, бьет, как прожектором в лицо, и невозможно больше прикрываться мнимым самоконтролем или одной из доморощенных духовных практик.

– Ты только успокойся, успокойся, – прошептала я, напуганная до полусмерти. – Что случилось? Ты можешь говорить? Тебе не вредно?

– Ты сама успокойся, Ромашка. Пожалуйста… – Лизин голос звучал глухо, связь прерывалась. – Я упала. Поскользнулась, понимаешь. Господи, я вообще дура полная.

– Не спорю, не спорю, – выдохнула я, чувствуя все тот же страх. – Куда тебя понесло? Сережа не мог сходить? Впрочем, нет, Лиза, не слушай меня. Я чушь говорю. Ты как? Ты в «Скорой»?

– Да, я в «Скорой», – подтвердила она мои худшие опасения.

– Я приеду. Прямо сейчас. Куда?

– Нет-нет, не надо. Я Вовку оставила у соседки. Забери его, ей нужно уезжать. Очень срочно. Мамы нет. Ты сможешь? Я не знаю, кому еще позвонить.

– Конечно, я его заберу, – заверила я. – Но ты скажи, ты…

– Я ничего не знаю, – оборвала меня Лиза. – Все, мне нужно уже отключиться. Мы подъезжаем. Ты заберешь его?

– Ты позвонишь еще?

– Конечно. Я сразу позвоню, как только что-то узнаю.

– А Сережа, он там? – Я хотела дать ему инструкции, хотя и без особой надежды на их выполнение. И только потом до меня дошло – если бы там был Сережа, вряд ли мне пришлось бы забирать племянника Вовку – его, между прочим, сына. Как Вовка оказался дома у совершенно чужой нам тетки, я не понимала. Была суббота, утро, и я знала, что никаких особенных дел у Сережи не было. Он работал от случая к случаю, то курьером, то разнорабочим, то еще кем-то в том славном ряду профессий. Неужели он работал сегодня?

Я терпеть не могла Сережу. Это чувство было взаимным, он на дух не выносил меня. Наверное, главной нашей проблемой было то, что мы видели друг друга такими, какие мы есть. Никакие гормоны счастья не затуманивали мне голову, я не любила его, не боялась его потерять, не хотела себя обманывать – и передо мной стоял средних лет мужчина, разведенный, приятной наружности, пустой внутренности, полный любви к себе и поисков счастья – для себя же. В его защиту можно было сказать лишь, что он совершенно искренен в своем заблуждении и искренне полагает, что мир должен ему больше, чем он – миру. Я бежала к Лизиному дому и костерила Сережу. Почему-то я не думала, что он отсутствовал по уважительной, трудовой причине. И я не ошибалась.

– Ты знаешь, он, кажется, уехал. Еще позавчера, – сказала мне Лизина соседка по лестничной площадке. – Он занял деньги у моего мужа.

– Зачем же тот дал-то, а? – огорчилась я. Все долги, которые делал Сережа, рано или поздно ссыпались мне в руки, как ледяной град. Лиза зарабатывала немного, оказывая психологическую помощь населению. Те, кто нуждался в психологе и, как та лампочка, готов был меняться, не очень любил платить, а до уровня моего Апреля и его профессиональных тренингов для корпораций Лиза не доросла. Или же не хотела – ею до сих пор владела идея помощи нуждающимся и страждущим, в основном женщинам, ищущим похудения или любви. Две обычно связанные между собой вещи.

– Он не так много занял. Сказал – очень срочно, на проезд.

– Ну понятно, – хмыкнула я и обернулась к самому юркому и вертлявому мальчику в мире. – Вовка, сидеть!

– Он поел и выпил чаю, – сообщила соседка. Вовка улыбался и выкручивался из рейтуз, в которые я пыталась его запихнуть. Хитрюга мелкий, прямо как небезызвестный Вовочка из анекдотов. – Я бы еще посидела с ним, но нужно ехать. Мы на дачу собрались. Не хотели прямо с утра ехать, пробки, все такое.

– Уже с утра пробки? А я думала, дачный сезон все же ближе к маю открывается, – пробормотала я, натягивая варежки на маленькие пальчики. Соседка молчала и почему-то краснела. Затем она промямлила, что им именно в эту субботу нужно обязательно проверить счетчики, какая-то там специфическая лажа с этими самыми счетчиками. Я кивала, втряхивая Вовку в куртку, а про себя думала – врет. Никуда она не едет, просто не захотела целый день сидеть с чужим ребенком. Да что там день, может, и дольше. Если Лизавета в больнице, а Сережа – неизвестно где, в очередной хм… «командировке», то Вовка остается неприкаянным на неопределенный срок…

– Ну что, пошли? – Я взяла за руку Вовку, похожего на маленькую смешную капусту, подвязанную шарфом. Зеленую зимнюю курточку выбирала мама. Леший, мама-то тоже черт-те где, на своей этой йоге для тех, «кому за…». И что мне делать? У меня свидание, меня около Крупской ждут! Я в кои-то веки в платье влезла. Но выбора не было, и времени совсем не оставалось.

– А куда мы идем? – всполошился Вовка, когда я выволокла его на улицу.

– Мы? Пойдем памятник смотреть, – бросила я.

– Не люблю я памятников, – заявил мой племянник. Надо же, четырех лет еще нет, а уже мнение. Я фыркнула и подумала, что насчет памятников не знаю, а вот как мой Игорь Вячеславович относится к сюрпризам, мы сейчас выясним.

Он стоял там. В темном пальто, без шапки, держал в руках, защищенных кожаными перчатками, букет. «Уже второй букет за месяц», подумала я и быстро поправилась. Прошлый букет я получила, технически, в марте.

– А я этого дядю знаю. А чего он тут? – задумчиво пробормотал племянник, разглядывая оторопевшего, явно застигнутого врасплох Игоря. Он старался скрыть от меня легкую тучку, наплывшую на его красивое, раскрасневшееся на холоде лицо. Высокий лоб, спокойный взгляд, уверенная походка. Я же дергалась, как червяк на крючке. Почему я всегда все порчу? Романтическое свидание захотела? А чего он тут? Такой же вопрос был написан на лице моего рыцаря в твидовом пальто. Надо сказать, не так уж много мужчин на наших улицах носят пальто, все мы завернулись в пуховики, как в одинаковые скорлупки, без которых нам неуютно. Я подумала: если бы я умела носить платья так же легко и непринужденно, как мой рыцарь – пальто, я бы их никогда не снимала. Каждый раз, когда мне удавалось украдкой, исподтишка посмотреть на него, я понимала, как мы, наверное, нелепо смотримся вместе. Как Микаэль Блумквист и Элизабет Саландер[2], вот только я не компьютерный гений и не лесбиянка и не имею никаких тату. Может быть, зря.

– Ты решила прийти не одна? Опасаешься за свою честь и привела защитника? – Игорь наконец подобрал нужную глупую шуточку, подходящую к ситуации. Значит, любви не будет. Только если к природе. Игорь присел на корточки и пожал Вовке руку. – Ты ведь Володя, верно?

– Вовка, – поправил его мой племяш. На все это поглядывал вечно молодой бронзовый Ильич.

– А я – дядя Игорь. – Он улыбнулся и поднялся, отчего Вовке пришлось задрать голову – чтобы не потерять контакт.

– А кому цветы, дядя Иголь? – спросил Вовка, и Игорь посмотрел на меня взглядом, в котором читалось все сразу: и разочарование, и вопрос, и непонимание, и что-то еще, что можно обозначить словами «я почему-то даже и не сомневался».

– Цветы эти предназначались твоей тете Фае, – ответил он и сунул мне букет так, словно это было уже не важно. Букет утратил свое значение, в нем больше не было цели. Я нарушила правила. А он говорил, я не умею блефовать. Я почувствовала грусть.

– У вас свидание? – понятливо озарился Вовка и посмотрел на меня своими большими Лизкиными глазами.

– Нет, что ты! Мы просто погулять вышли, – ответил ему Игорь, и племянник мой посмотрел на него с эдакой особой смесью смирения перед глупостью взрослых и понимания сути вещей. Я мысленно зааплодировала. Так мы и пошли по улице – втроем, как самая что ни на есть нормальная, образцово-показательная семья, вышедшая на прогулку. Этой идиллической картинке мешал только опущенный вниз букет, который я волокла без малейшего энтузиазма.

– Такая, значит, месть? – спросил Игорь, улучив момент, когда Вовка отбежал на безопасное расстояние. – Решила достать кота из коробки?

– Кота? – удивилась я. – Ты считаешь, я сделала это нарочно? Чтобы кот Шрёдингера все-таки умер? И зачем мне это? Из-за того, что ты заставил меня надеть платье? Что подарил мне букет? Кстати, красивый. – Я приподняла цветы и зло ткнула ими в воздух.

– А ты вся красивая, – так же зло ответил Апрель. – Может, поделишься, отчего на романтическое свидание со мной ты пришла с сыном своей сестры? Я знаю, ты любишь жить ее жизнью, так тебе легче не жить своей, я понимаю.

– Если ты сейчас употребишь слово «сублимация», я отхлещу тебя этим букетом, – предупредила я.

– Я как знал – попросил у всех роз оторвать шипы, – невозмутимо ответил он. – Так что случилось? Почему мы не едем в ресторан? Как я должен с тобой целоваться? Где твоя сестра? Почему мы не пойдем вечером в кино?

– Ах, значит, кино все-таки входило в программу. Нет уж, последние ряды – это уже не для меня. Да и я больше люблю театр.

– Серьезно? Какая досада. А я-то думал, после кино мы поедем ко мне… на всю ночь. – Игорь склонился ко мне и прошептал это мне на ухо, чтобы и так насквозь пропитанный подозрениями Вовка не услышал. – А ты в очередной раз не смогла сказать своей сестре «нет» и поставила на всем этом крест. Неужели это никогда не кончится? – Он явно злился по-настоящему.

– Сегодня это точно не кончится, – ответила я грустно.

– Но почему?

– Потому что мама упорхнула на йогу. И не вернется до самого вечера. А Сережа – в командировке. Это его агрегатное состояние – отсутствие, его никогда нет рядом. Между прочим, потому я и не вижу ни единой причины, чтобы они с моей сестрой реально женились. Впрочем, этим планам – этой свадьбе и всему прочему, скорее всего, не суждено сбыться в любом случае.

– Это еще почему? – нахмурился Игорь. Я вздохнула.

– Потому что даже если Сережа и вспомнит про свадьбу и вернется, и не сбежит с нее, как невеста из этого дурацкого фильма с Джулией Робертс… как там его название….

– Сбежавшая невеста? – подсказал Игорь, по-прежнему не улыбаясь.

– Да, точно. Так вот, даже если Сережа – целый и невредимый, с паспортом и честными намерениями доберется до алтаря, не факт, что моя сестра до конца апреля выйдет из больницы, куда ее сегодня, вот прямо только что увезли на «Скорой». Вот так! – Я закончила «речь» и с непередаваемым наслаждением просмотрела живое кино под названием «я не знал, прости, мне так стыдно, господи, что ж ты сразу не сказала, вот черт, что случилось…». Кажется, немножко романтики все-таки мне досталось на бедность. Вовка тянул меня за рукав и требовал еды.

Глава 3

Никогда не поздно понять, что «мне уже многое поздно»

Вещи не могут стать нормальнее, чем они есть. Все может только ухудшиться, усугубиться и осложниться до степени невозможности и абсурда, но моя сестренка, вооружившись сборником расхожих истин, до исступления борется за то, чтобы доказать обратное. Иногда я представляю свою сестру Лизавету как набитую позитивом, что той соломой, «страшилу», который продолжает плестись по дороге, вымощенной желтым камнем, в надежде, что где-то в конце пути ему все же отвесят немного ума. А я бегу сзади и подбираю все, что просыпается из ее чемодана. «Люди могут меняться». «Мы сами решаем, какой жизнью нам жить». «Главное – принять на себя ответственность за проблему, и она уйдет».

Ага, как же. Особенно такая проблема, как ее муж Сережа.

Я сидела на краешке больничной постели, Лиза лежала и вздыхала так, словно ужасно устала лежать. Она была бледна, но в апреле в Москве не было никого со здоровым цветом лица. Мой букет стоял на подоконнике, в литровой больничной банке с водой. Я подарила цветы Лизе, чем, конечно, заслужила категорическую ярость Игоря. Я предложила заплатить ему за букет, чтобы он потом купил мне другой, и это его рассмешило. Мне кажется, только это меня и спасает порой – что я могу брякнуть нечто уж совсем невообразимое. Тогда всем становится ясно – на идиотов не обижаются.

– И куда он делся? – спросила я, рассматривая на тумбочке таблетки в пластиковой рюмке-контейнере. – Что случилось? И когда?

– Утром, дома. Я…

– Подожди, как – утром? Ты позвонила к обеду!

– Ну да! Я не хотела никого беспокоить. Просто когда я упала, сначала даже не подумала, что может быть что-то не так. Ну подумаешь, упала. А потом у меня заболел живот. Очень сильно заболел. Я испугалась и вызывала «Скорую».

– Это правильно. Это ты просто молодец, – кивнула я. – Но как же вышло, что ты упала, почему? А он куда делся, герой нашего времени, а? Куда уехал-то?

– Какая разница? Уехал! По делам, – воскликнула сестра, поглядывая на стоящего в коридоре Игоря. Сквозь больничное стекло его было хорошо видно, палаты в больнице, куда привезли Лизу, были разделены стенами, но оставляли визуальный доступ со стороны коридора. В палате моей сестры стояло две койки, вторая сейчас была пустой.

– Никакой разницы, – согласилась я. – Сережа всегда исчезает, ты права. Какая разница – куда и почему. Мы и так потратили достаточно много времени на выяснение то одного, то другого, а от того, обладаем мы этим знанием или нет, ничто не меняется. Сережа наш – как беспилотник со сбившимся управлением, нет никакого способа вернуть контроль.

– Фаина, прекрати, пожалуйста. Ты ведь прекрасно понимаешь, что я не это имела в виду, – воскликнула сестра, бросая обеспокоенные взгляды на Игоря. Он стоял – высокий, с хорошей осанкой, как породистый жеребец, которого случайно завели не в те конюшни – и держал в руках свое дорогое пальто. Классика. Все, что любил Апрель, было традиционным, пристойным, достойным, респектабельным. Это беспокоило Лизу, и я понимала почему. Было достаточно бросить один взгляд на меня. Но сейчас был неподходящий момент. Не время и не место для персональной терапии. – У вас с Игорем что, все серьезно?

– Когда это у меня «что» было серьезно? – усмехнулась я, и сестра нахмурилась.

– Значит, он тоже психолог? – В ее голосе прозвучала нотка ревности. Или мне показалось? Игорь Вячеславович Апрель, в отличие от моей сестры, имел высшее медицинское образование, был прагматичен и способен к диалогу – что существенно поспособствовало нашему сближению. Он не набрасывался на людей в слепом желании осчастливить их и не заверял всех и каждого, что счастливы только те, над кем успели поработать психологи. Апрель был вдумчив и склонен к размышлениям. Он вывел для меня постулат, что то, что помогает человеку пережить плохой день, уже имеет право на существование.

С этим я не могла не согласиться.

– Сейчас если в самолете крикнуть, есть ли там врач – может не найтись никого, а если крикнуть – психолога, срочно, то полсамолета набежит «вашего брата».

– А ему ты тоже такое говоришь? – обиделась Лизавета. Я пожала плечами.

– Все я говорю, если спрашивают. Вот только кто меня слушает! Ты меня никогда не слушаешь. Сколько вы с Сережей вместе? Пять лет? Господи, это же чудовищно – вы вместе пять лет, и все эти пять лет ни ты, ни Сережа не меняетесь. Ты хоть сама с этим согласна, Лиза? Ты ведь тоже ходишь на эти свои супервизии? Так они называются? Супервизии? Где психологи психологов лечат? Испить из своего кубка, да? И что?

– Фая! – тихо, но с угрозой пробормотала Лиза, однако меня было не остановить. Видеть ее в больнице – это было выше моих сил.

– Куда он уехал и по какой надобности? Почему ты не хочешь, чтобы я ему звонила? Вы поругались? Судя по тому, с какой неохотой ты говоришь об этом, вы поругались. В противном случае ты бы уже тут распиналась о его делах, о неведомых тридевятых царствах, где ему предложили поработать, или о внезапных неведомых делах, встречах с неведомыми людьми и исключительной важности поездках.

– Мы поругались, да. Довольна? – спросила Лиза, отворачиваясь к окну. Я видела на ее глазах слезы, и что-то человеческое перевернулось у меня в груди, оцарапав меня изнутри. Тварь я какая-то, а не сестра. Но – какая есть. Люди не меняются. Они только надевают ту или иную маску – по погоде.

– Он вернется, не переживай. – Я сказала это утвердительно, ибо знала: рассчитывать на то, что Сережа уедет навсегда, не приходится. Так было изначально – все то время, что они с Лизой вместе. В начале своего бесконечного цикла они тешили друг друга несбыточными мечтами, и тогда Сережа становился сахарным, как петушок на палочке. Обещал золотые горы, строил планы, воздушные замки и витал в облаках. Это был период, который я называла «возникновением первичной инфекции». В этот период «оголтелого оптимизма» от них обоих – и от Лизы, и от него – можно было услышать многое об «очищении», «здоровом образе жизни», о «хозяевах собственного будущего» и о «финансовой состоятельности». Сережа в эти периоды был вполне обаятельным, добродушным, улыбчивым. Как правило, эти периоды начинались после разлуки.

Затем цикл неминуемо сползал к следующей стадии. Сережа спал, ел, хотел новый компьютер, жаловался на беспорядок в доме и много времени проводил в Интернете. Лиза запасалась терпением, которое регулярно подпитывала фразами о «принятии людей такими, какие они есть» и о «хорошей карме». Она словно пыталась убедить себя, что если она оставит Сережу в покое и не скажет ему того, что реально крутится в ее голове, то кто-то свыше наградит ее и погладит по голове. Она работала, кормила Сережу, платила по бесконечным счетам и старалась не звонить мне, чтобы не нарваться на мой критический взгляд на происходящее. Но вскоре неминуемо случалось что-то, и мой телефон оживал.

– Я его ненавижу, – слышала я. – Я его выгоню. Он вообще-то мужчина, так почему он ничего не хочет делать? Я понятия не имею, что творится в его голове. Может быть, у него есть кто-то, кроме меня. С чего он взял, что я буду это терпеть?

Лиза становилась живой, реальной в этот период, она слушала и слышала, она звала подруг домой и устраивала посиделки, ругалась с Сережей, пилила его, скандалила – он отвечал ей тем же, она гнала его на работу, а он требовал идеально чистого дома. Лиза отказывалась стирать его вещи, выкладывала ему неоплаченные счета и бросала трубки, когда он звонил. Был случай, когда в этот период Лиза даже вроде как изменила Сереже с кем-то из своих коллег. Или клиентов ее центра «Надежда». Ах, если бы только это длилось вечно.

– Он ушел. Все кончено. Мы расстались. – Это был следующий этап их бега по кругу. Лизин голос звучал обычно тихо, словно ей трудно говорить, будто ей перерезали голосовые связки. Я прибегала – о, сколько раз я клялась себе не вестись на эти театрализованные представления, но каждый раз я оказывалась там – в первом ряду, в потертом старом кресле, купленном еще нашим отцом. И начинался спектакль одного актера. Лиза не выносила одиночества, не выносила мыслей об одиночестве, не выносила чувства свободы, и возможность выбирать свой путь была ей вовсе не нужна. Она говорила себе, что скучает по Сереже, говорила себе, что любит его, что это Любовь и что это слово, написанное с большой буквы, все объясняет. Его одного достаточно, чтоб оправдать то, что будет дальше. Сережа вернется. Предлоги будут разными – он позвонит, спросит, как дела, как Вовка, попросит совета, помощи, а иногда привезет денег – на сына. Скажет:

– Я понял, мы созданы друг для друга. Мне тебя не хватает. Странно, я должен бы тебя ненавидеть, но ты мне приснилась – и я весь день думал о тебе и понял, что совершенно не могу на тебя злиться.

Это не было ложью, не было продуманным актом, да и никаких особенных бонусов за Лизой не числилось, за исключением разве что добротной московской квартиры на пятнадцатом этаже высотки. Да, неплохо, но разве достаточно, чтобы раз за разом возвращаться к женщине? Я с некоторой обреченностью и унынием была вынуждена прийти к единственно возможному логическому выводу – да, Сережа тоже любит Лизу. А Лиза любит Сережу. Его обманчивая внешность внушала доверие и расположение, он был похож на певца Стинга – но только внешне. Тот же мечтательный, философский взгляд, те же морщины, та же щетина. Но за его глубокомыслием ничего не стояло. Музыка Стинга наполняла тысячелетней мудростью и спокойствием перед неизбежностью вечной жизни или неотвратимостью смерти, но Сережа-то был пустым. Лизе эта пустота не была видна, ее глаза были закрыты плотной повязкой из тряпки-невидимки. Это та самая любовь, которая зла, от которой больше бед, нежели пользы. Они терпеть друг друга не могут, им друг от друга лишь вред, однако они будут вместе до скончания земных времен… Смирись, мечтательная Фаина, смирись. Некоторые люди вполне счастливо живут без мозгов. Это у тебя одно сплошное горе от ума…

Некоторое время после очередного «эпического возвращения» сахарная пара наслаждается иллюзиями и предается самообману. Затем все начинается заново.

– Скажи мне лучше, что говорят врачи? – спросила я, дабы переменить тему. Я знала, что говорят врачи, мы побеседовали с одним. Игорь задавал вопросы, само знание которых было подозрительно. Что-то об отслойке плаценты, о давлении, гипоксии, о шансах. На вопрос о шансах лечащий врач моей Лизаветы отвел взгляд в сторону и принялся рассуждать о каких-то новых препаратах, улучшающих кровообращение, которые они сейчас колют и будут колоть пациентке. Основной смысл его длинной, заумной, витиеватой речи – «посмотрим-посмотрим, не будем загадывать». Лизу оставляли в больнице «на сохранение», а я плавилась в огне самоненависти и самопрезрения, ибо не могла побороть в себе мысль, что потеря ребенка в сложившейся ситуации будет не самым худшим выходом. Конечно, я не сказала об этом вслух – но думала, думала. И Лиза, кажется, тоже понимала, что я так думаю, но не подавала виду.

– Я звонила маме, да у нее телефон отключен, наверное, еще на йоге. Надо же, наша мама – и йога. Вот ведь бывает, да? – улыбнулась Лиза. Улыбка робкая, как у опоздавшего на урок двоечника. – Ты Вовку заберешь?

– Конечно, не волнуйся, – кивнула я. Вот она, хваленая «сублимация». Мы перекраивали наши реальные мысли и желания в разговоры о том, кто и куда заберет Вовку Ромашина.

Игорь устал ждать и заглянул к нам в палату. На лице его было написано – нет-нет, не беспокойтесь, я вас вовсе не тороплю, просто сколько можно трепаться… у меня выходной, и он между прочим не резиновый.

– Игорь, вы же меня простите, да? Я совсем не хотела нарушать ваши планы, просто я не знала, кому еще позвонить! – Лиза сказала это таким тоном, словно все же обвиняла Игоря в чем-то. В том, например, что она должна теперь учитывать его наличие в этом мире и его присутствие в моей жизни. Ее возмущение было таким очевидным, что я с трудом подавила в себе желание рассмеяться.

– Ну что вы, это ведь совершенно естественно. Было бы странно, если бы вы не позвонили, верно? – Он улыбнулся открытой, профессионально радушной улыбкой, но я видела, что глаза его холодны. Интересная бы вышла из нас семейка, если бы мы все взяли и переженились в самом деле. Сережа и Лиза, два сапога пара, но оба – левые, Сережа ненавидит и боится меня, и это при полной взаимности с моей стороны. Лиза и Игорь – профессионально ревнивые ловцы человеческого бессознательного – явно тоже наступили друг другу на мозоли, в переносном, конечно, смысле. Лиза претендует на меня, желая сделать счастливой, что крайне затруднительно, ибо меньше всего Лиза интересуется тем, что такое для меня счастье. Игорь претендует только на себя, на свою жизнь, на свидания и звонки, утренние завтраки во французском стиле. Сколько, должно быть, сил потрачено на то, чтобы привести свою жизнь в это кашемировое равновесие, где все в гармонии и балансе, и философия, и познание мира, и уверенность в себе и своем пути, и деньги тоже. Игорь Вячеславович Апрель был хорошим человеком, живущим исключительно для себя. И если уж он захотел меня – то тоже для своего блага, но вот парадокс – он делал меня счастливой… ну, иногда. А я… чего хочу я? К кому я буду ревновать? Кого я стану делать счастливым против его воли? От кого буду убегать? Я не знаю, смогу ли выжить в условиях любви.

Наверное, пройдут тысячелетия, а я так и буду сидеть с Вовкой на полу и рисовать фломастерами сказочных чудовищ. Мой странноватый внутренний мир – богатое поле для анализа, но Вовка прекрасно меня понимает, во всяком случае пока.

Через некоторое время мы уехали из больницы. Перед этим врач сказал нам: «Подержим ее тут недельку, посмотрим. Трудно что-то предугадать, все зависит от организма». Игорь стоял рядом, когда это было сказано, и его лицо мгновенно закрылось, захлопнулось, как окошки у избушки на курьих ножках. Неделю я буду Вовке вместо матери, неделя ненормального графика и непредсказуемых проблем. Мне стало жаль его. Самую капельку. Не Вовку, тот спал на кресле в коридоре. Мне было жаль всех тех надежд и ожиданий, что разобьются о быт. Мой благородный идальго все надеется на нормальную жизнь – забавно, что со мной.

Игорь подошел к креслу, где тихо посапывал Вовка, наклонился, поднял его на руки и понес к выходу. Мое сердце вздрогнуло и застучало, как сумасшедшее. Может быть, я ошибаюсь насчет него? Я знаю, я плохо разбираюсь в людях. По большей части потому, что люди создавались без нормальной инструкции и четких указаний по технической эксплуатации. Иногда мне кажется, что у человечества был не один производитель, а не меньше сотни, и далеко не все они выполнили свою работу одинаково хорошо. Нас с Малдером задумывали с разными целями. Его – как выставочный образец или как искушение, с помощью которого можно сводить с ума целые народы. Меня – по недоразумению, изготовили с дополнительным процессором и масштабными базами данных, но забыли установить индикаторы добра и зла и датчики температур человеческих взаимоотношений. Когда меня спрашивают, есть ли у человека внутренний мир, я отвечаю, что да, а иначе что бы рассматривали с помощью аппаратов ультразвуковой диагностики. Как говорят художники, «я так вижу», мои глаза – рентген, но я слепа, когда речь идет о любви.

– Нам пора, – сказал Игорь негромко, чтобы не разбудить Вовку.

– Куда пора? – непонимающе спросила я, посеменив за ними. В машине Игоря, в его вишневом «Опеле» Вовка проснулся и раскапризничался. Он оказался голодным, он недоспал и устал, но со всей иррациональностью маленького человека не знал, чем заняться и куда деть накопившуюся энергию.

– Вовка, а ну, успокойся, а то дядя отдаст тебя полицейскому! – припугнула я племяша, пытаясь остановить его возню на заднем сиденье автомобиля. Попытка не удалась.

– Плавда? Отдаст? – еще более оживился Вовка. – А когда? И где? А он будет в фойме или так? Я хочу, чтобы в фойме. К нам в садик плиходил дядька из ГИБДД. – Это название Вовка выговорил особенно старательно. – Но он был без фоймы.

– Получила, а? – усмехнулся Игорь, поглядывая на меня в зеркальце. Я сидела рядом с племянником, красная, растрепанная – в машине было жарко, на улице холодно. – И где мы теперь возьмем ему полицейского в форме?

– Вообще-то ты должен был испугаться, Вовка. Ай, алло! Ты чего вытворяешь? – заорала я не своим голосом, потому что Вовка с ловкостью вора-домушника чуть не распахнул дверь автомобиля на полном ходу. – Стой, стой! Игорь, останови. Лучше пешком. Еще не хватало, чтобы ребенок вывалился за борт.

– И как он понял, за какую ручку дергать? – пробормотал Апрель. Я усмехнулась. Лучше бы дверь заблокировал. Дверь можно открыть и случайно.

– Вот ты – психотерапевт, а детей совсем не знаешь. А у них, знаешь, своя психология, они дергают за триста ручек в минуту и жмут на столько же кнопок. И в результате, в полном согласии с теорией вероятности, от какого-то из их действий обязательно случается небольшая беда, а от какого-то – и большая.

– Ага, – кивнул Игорь, аккуратно паркуя машину возле какого-то продуктового магазина. Мне было интересно, на сколько времени его хватит. Свидание в обществе моего племянника. Выходные на помойку. Я была готова биться об заклад, Игорь Вячеславович уже подумывал, что зря он все это затеял. Все планы – коту под хвост. Коту Шрёдингера, если уж на то пошло. – Так бывает, если не внести в теорию вероятности небольшие коррективы.

– Как можно внести коррективы в теорию? – хмыкнула я, удерживая Вовку на месте.

– А что такое теолия? – тут же отреагировал Вовка.

– Сейчас тебе дядя Игорь объяснит. – Я продолжала улыбаться.

– Теория, Володя, это такая штука… это… как с большим взрывом. Говорят, когда-то он случился, но теперь теория – это то, что от него осталось, понимаешь?

– Нет, – радостно подпрыгнул Вовка. – Какой взлыв? Как салют на Новый год?

– Нет, побольше. Намного больше. Но ты не переживай, что не понимаешь, и никто не понимает, это же теория большого взрыва. Это слишком мудрёно. – Игорь спокойно вышел из машины и пошел к багажнику. Чего ему там, в багажнике, нужно? Я смотрела на него, крутила головой, наверное, так недоверчиво и подозрительно, что он рассмеялся.

– Ты так смотрела на меня сейчас… словно думала, что я пройду мимо и уйду вдаль. Исчезну в закате, оставив вас с Вовкой одних, – хмыкнул он. Вот-вот. Чего-то в этом роде я и ожидала.

– Это было бы неожиданно, да? – Я почувствовала, как холодный воздух проникает в салон сквозь открытую дверь багажника. – И кстати, я понимаю, что такое теория большого взрыва.

– Ну не могу сказать, что я удивлен, – пробормотал Игорь и принялся что-то искать, греметь коробками. – Ты инопланетянка. Я не удивлюсь, если в итоге выяснится, что ты сама его и устроила. А теперь просто прилетела приглядывать за нашим грешным миром.

– Это плавда? – аж зашелся от возбуждения временно прирученный Вовка. – Ты – иноплатянка?

– Не иноплатянка, а и-но-пла-не-тян-ка, – попыталась поправить его я. Куда там!

– Ты что, никогда не слышал, как твоя тетя заливает про черные дыры, бесконечные массы и предполагаемые события, – подколол меня Игорь, а потом сделал «большие глаза» Вовке. – Конечно, она – «иноплатянка». Так, как ты сказал. Ага, вот и инструкция. Я же помню, что оставлял ее в машине. Так, у меня тоже есть теория, только не вероятности, а другая. Что должна быть какая-то защита «от дурака», чтобы дети по дороге не выпадали. Потому что, моя дорогая Фаина, теорию вероятности не вчера придумали, и инженеры, небось, тоже в курсе. О! Внешняя блокировка дверей. Сейчас посмотрим.

Игорь захлопнул багажник и подошел к нам. Он раскрыл нашу дверь, склонился и осмотрел ее, сверяясь с инструкцией. У меня всегда вызывали уважение люди, которые умеют читать инструкции. Традиционно принято считать, что женщины не умеют сложить два плюс два и перенести смысл напечатанного на бумаге в реальность, но мой опыт показывает, что инструкции – это литература избранных и читают их только отдельные личности. «Иноплатяне», видимо. Игорь убрал инструкцию в карман пальто и нажал на какой-то рычажок на боковой стороне двери.

– Вуаля! Все, теперь вы от меня никуда не денетесь. Я вам и двери заблокировал, и окна. Теперь вы – мои пленники.

– Пятьдесят раз! Ты говоришь об этом так, словно Ватерлоо выиграл, – хмыкнула я. – Думаешь, мы с Вовкой не найдем способа выбраться?

– Нет. Теперь я – ваш хозяин. Ну что, Вовка? Скажешь мне, где партизаны? – Тот весело засмеялся и замотал головой. Игорь причмокнул, словно пытался пристыдить нас. – И почему не скажешь?

– Да потому, – фыркнула я, – что он же понятия не имеет, кто такие партизаны. Ты лучше у него спроси, где смурфики.

– А кто такие смурфики? – опешил Игорь, и тут расхохоталась я.

Глава 4

Какое ты животное?[3]

Под словом «домой» подразумевалась квартира сестры. Вовку можно было отвезти и ко мне, но дети – странные, они не любят спать в чужих постелях, не любят перемен и неожиданностей, а любят одно и то же каждый день и сказку на ночь. В чем-то я тоже бы отнесла себя к детям, я так же точно отношусь к переменам, даже к тем, которые к лучшему. В особенности к этим последним, ибо если кто-то считает, что хуже не будет, то я всегда оптимистична и говорю – будет, будет.

Сестра отдала мне ключи, но я вспомнила об этом, только когда мой всевидящий и всезнающий Малдер уже останавливал «Опель» около моего подъезда, загороженного машинами. Мы еще более перегородили проезд – забавная оказалась вещь, это движение по придомовой территории! Стоило нам влезть в этот лабиринт, как вылезти из него оказалось совсем невозможно. За нами выстроились в очередь две легковушки и «Газель», а я успела вытащить из машины Вовку, сумку с его вещами, мою сумку, свитер, который Вовка стащил с себя в машине. Потом мы попрощались с Игорем, замешкавшись, поцеловаться нам на прощание или нет, – ни один из нас не знал, что можно, а чего нельзя в присутствии ребенка в возрасте почти четырех лет. Решили не целоваться, что огорчило обоих. Игорь поспешил в машину, чтобы освободить проезд, и тут я вспомнила, что приехала не туда, и началась обратная погрузка.

– Всякого я от тебя ждал, но такого… – возмутился Игорь, получив в свой адрес все бибиканье нашего двора и пару грубых окриков из открытых окошек «Газели».

– Когда дело касается рассеянности, ты имеешь дело с непревзойденным великим мастером. – Я сидела и смеялась, красная от перегрева, с мокрым рукавом куртки, она пострадала, когда мне пришлось доставать из глубокой лужи Вовкины варежки, которые он умудрился туда запустить несколько раз, пока мы зависли над поцелуем. Процесс погружения ткани в грязную ледяную жижу гипнотизировал Вовку, и он повторял и повторял трюк.

Через десять минут после того, как мы покинули место у моего подъезда, мы уже заходили к сестре. Когда я говорю «мы», то имею в виду и себя, и проказника Вовку, и благородного идальго. Одно дело – прощаться на пороге квартиры, где, вполне возможно, вернулась и пьет чай, потягиваясь растянутым и расслабленным йогой телом моя мамочка. Туда идальго ни за что не соглашался зайти. Опустевшее гнездо Лизаветы – другое дело. Сюда Игорь после недолгого и какого-то неубедительного сопротивления зашел и здесь и остался. Поди пойми этих мужчин.

– Вообще-то я планировал затащить тебя к себе на всю ночь, – прошептал он мне на ухо, пока я искала у сестры чай. – Почему у меня никак не получается сделать с тобой то, что я планирую?

– Не по одежке протягиваешь ножки, – брякнула я, прыснув со смеху. Идальго стоял обалдевший и явно пытался приладить сию народную мудрость к своему недвусмысленному намеку. – Эээ… с одной стороны, ты вроде как забавляешься тем, какая я странная и необычная личность, вся такая непредсказуемая да противоречивая, как пришибленная фея из «Покровских ворот». Но, с другой стороны, ты словно все время ждешь, когда я образумлюсь и приду в себя. И все станет нормальным. Не это ли вы, психологи, называете завышенными ожиданиями?

– То есть ты уверена, что ничего нормального не будет, пока речь идет о тебе? – взгрустнул мой благородный идальго. Но потом как-то подозрительно легко пожал плечами и кивнул. – Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

– Это ты сейчас говоришь, пока еще не слишком хорошо меня знаешь. Я ведь… ты понимаешь, я бы хотела, чтобы вещи стали нормальными, я тоже к этому стремлюсь. Просто весь мой жизненный опыт подсказывает, что чем больше благих моих намерений, тем быстрее в ад. Вовка, что ты делаешь? Куда ты полез, паршивец? Черт!

Грохот раздался из ванной комнаты, и я рванула туда. Идальго устремился за мной. Племянник лежал на дне чугунной ванны, накрытый занавеской, и рыдал.

Дело в том, что, попав домой, племянничек вдруг неожиданно пришел в состояние гиперактивности. Кто б мог подумать, ведь уже был почти совсем вечер, и за окном темно, и разве не положено детям после такого бесконечного и изнуряющего дня быть усталыми и сонливыми? Но то не про нас. Вовка носился по квартире, размахивая игрушечной саблей. В его сознании самым причудливым образом объединились слова «иноплатянка», «партизаны» и «полицейский», и теперь он одновременно был полицейским, который ловил «иноплатян», а те скрывались от него и всячески «партизанили». Процесс преследования потребовал того, чтобы карабкаться по шторе. Ожидаемо подчиняясь законам гравитации и другим, локальным физическим законам, штора оборвалась…

– Вовочка! Где болит? Ты ничего себе не сломал? Господи! – причитала я, не зная, что делать, куда бежать. В больницу? В полицию? Уходить в партизаны?

– Так. Фая, успокойся и отойди. Дай мне посмотреть. – Я обернулась и увидела моего Малдера. В тот момент сходство стало почти невыносимым, то же серьезное лицо человека, привыкшего действовать и принимать решения, существовать в сложном мире, где дети падают в чугунные ванны каждый день. Игорь оттер меня в сторону, его рука была крепкой и теплой, а я была как старый бесполезный шкаф. Он присел на край ванны и аккуратно убрал штору. Вовка, хоть и орал, выглядел невредимым. Никакой крови, руки-ноги на месте. Игорь ощупал его с аккуратным профессионализмом, свойственным только врачам. Каждый из них начинает со вскрытия трупов на первом курсе и заканчивает удалением аппендицита на последнем, и совершенно не важно, кем они станут потом – дерматологами, патологоанатомами или психотерапевтами, навыки все равно остаются. Это как кататься на велосипеде. Умеешь – уже не забудешь, правда, если давно не ездил, можешь грохнуться так, что не приведи господи.

– Вовочка, что болит? Скажи! Да не вой ты, скажи! – Я теряла терпение.

– Ромашка, успокойся, – призывал Игорь. – Ну а ты, партизан, чего воешь, действительно?

– Бооольна! – выдохнул Вовка, всхлипывая. Я вернула себе инициативу, умыла чумазую от слез мордашку и потащила ребенка спать. Треклятый день никак не хотел кончаться. Перед сном Вовка в пижаме скакал по кровати и требовал сказочку.

– О Лыцарях и Лжецах! Пожалуйста! – попросил он, и я покраснела от того, каким взглядом посмотрел на меня мой благородный идальго.

– Лыцари и Лжецы? – усмехнулся он. – Это не те ли самые логические задачи из математики? Такие у тебя сказочки?

– Знаешь что! Не суди меня и не судим будешь, – возмутилась я. – Все рассказывают своим детям те сказки, что рассказывали им.

– Твоя мама? Прости, не поверю. Никак не готов согласиться, что она тебе про Рыцарей и Лжецов читала.

– Ну не мама – папа.

– Слушай, а сестре твоей тоже такие сказки читали? – заинтересовался идальго. Я отвернулась и сделала вид, что не услышала или не поняла вопроса. Я не намерена тут давать показания против своей семьи. Нет, такие сказочки на ночь, которые бы подходили для изучения высшей математики или, скажем, теоретической физики, Лизавете не рассказывали. Она не засыпала под них, а только капризничала. Папа отрывался со мной. Я была его детище, его оплот и его стоик. Он рассказывал мне о корпускулярно-волновом дуализме и о парадоксах научных границ, когда химия вдруг кончается и становится физикой, а физика вдруг превращается в математику. Цифры танцевали у меня в голове, как это было в фильмах по книгам Дэна Брауна. Они вспыхивали и исчезали, и только папа понимал все очарование геометрии простых чисел.

– Не слушай его, Вовочка, – пробормотала я. – Про Лжецов – значит про Лжецов. Расскажу тебе сказку про великого царя Эпименида и его парадокс. Хочешь?

– Да, да! – обрадовался Вовка. Я улеглась поближе к стене, завешенной стареньким Лизаветиным ковриком с оленем.

– Ложись и слушай, – прошептала я самым загадочным тоном, на который только была способна. Игорь Вячеславович, улыбаясь, расположился на полу, тоже на ковре, только купленном мною в Икее. В полумраке, где тьма рассеивалась только светом ночника, его лицо стало напоминать лицо древнего жреца перед жертвоприношением, склонившегося над огнями факелов. Сумрак добавлял ему какой-то первобытной привлекательности, как будто он был магом из царствующего рода Игры Престолов, красивых и порочных Ланнистеров. Улыбка привыкшего побеждать, уверенность в себе, отделявшая прочной стеной людей первого мира от всех остальных, от нас. То, как сильно меня притягивал физически мой Апрель, было скорее проблемой, чем бонусом. Я боялась таких чувств, боялась того, насколько неотвратимо мой взгляд возвращается к нему, как физически непреодолимо желание прикоснуться к нему.

Я заговорила. Я рассказала историю критянина, который, возможно, и жил на Крите, а возможно, никогда там не был или не существовал вовсе. Я сделала его царем, так как дети любят истории про царей и колдунов. Я рассказала о неведомом царстве критянина Эпименида, справедливейшего из царей, прощавшего всех, кроме лжецов. Он судил справедливо и был милосерден, и царство его процветало, когда к нему на поклон пришли люди из одной критской деревни. Один деревенский житель обвинил других в том, что они не говорят ни слова правды.

– Не может же быть, чтоб они не говорили ни единого слова правды! – воскликнул Эпименид, выслушав жителя. – Ты лжешь, селянин!

– Я не лгу, о великий царь, – воскликнул тот. – Это они лгут.

– Нет, почтеннейший Эпименид, – возразили другие жители, – мы не лжем, это он лжет!

– Либо он лжет, и вы говорите правду, либо вы лжете, а он честен, – возмутился Эпименид и потребовал доказательств. Долго шла тяжба, и когда Эпименид выслушал все стороны и рассмотрел все доказательства, он пришел в отчаяние от того, сколько лжецов было вокруг. Вынося вердикт, Эпименид велел покарать всех жителей деревни.

– Все критяне – лжецы, – вскричал Эпименид в сердцах. – Всем отрубить головы!

– Как! – встрепенулся сонный Вовка.

– Тише-тише, – улыбнулась я. – Это еще не конец сказки. Когда Эпименид сказал так, вышел старый-старый критянин и спросил Эпименида, правду ли тот говорит. Эпименид швырнул в критянина своим кубком с вином и спросил, как смеет тот обвинять его, Эпименида, в том, что тот лжет, ведь всю свою жизнь великий царь посвятил тому, чтобы говорить только правду. Нет, воистину, все критяне лжецы и должны быть убиты.

– И что тогда? – спросил мой Апрель.

– Тогда старый критянин сказал, что несправедливо будет казнить людей по незаслуженному обвинению, ибо если Эпименид сказал правду, тогда получается, что как минимум один критянин не лжет. Сам Эпименид – тоже критянин. Услышал это Эпименид и не знал, что сказать. Так не порубил он головы жителям деревни, отпустил всех с миром, а сам ушел в самую высокую башню на Крите раздумывать над своим вопросом, да так и не вернулся больше. С тех пор никто не может до конца разгадать парадокс, все ли лжецы на Крите или не все. Ведь так же можно утверждать, что, сказав правду о том, что все критяне лжецы, Эпименид не включил туда себя, а значит, он соврал, сказав неправду, и тогда чистая правда в том, что все критяне – лжецы.

– Фая, это бесподобно! – прошептал мне вдруг Игорь. – Самая лучшая сказка из всех, что я слышал.

– Серьезно? – нахмурилась я. Сказка была так себе, если не сказать хуже, и такие восторги выглядели… м-м-м… подхалимажем. Впрочем, почему бы я должна быть против.

– Да о чем ты! Идеально! Я сам чуть не уснул. Особенно когда началась эта часть про Эпименида, который, говоря правду, одновременно лгал…. О, я побоялся только свернуть себе челюсть, так сильно я захотел зевнуть. А Вовка – тот уснул, как только жителей деревни помиловали. Он и до этого-то додержался с трудом.

– Ну тебя! – Я возмутилась и запустила старым плюшевым медведем в этого бессовестного варвара, рассевшегося на моем полу. То есть не на моем, а на полу моей сестры, на котором мне предстояло проживать всю ближайшую неделю. Мы потихонечку выскользнули из детской и вернулись на кухню, где наконец смогли попить чаю. Оба были уставшими и измотанными, день, обещавший только безмятежные радости жизни, оказался длинным и трудным. Наш поход к сестре в больницу, казалось, был не сегодня, а несколько дней назад. Теперь, оказавшись наедине, мы сидели и пили чай, как старые супруги, которым даже говорить не о чем. Игорь заглянул в почту на своем телефоне, потом позвонил какому-то клиенту, чье письмо лежало у него в ящике, и назначил встречу – на понедельник, у него в офисе.

– Интересно, чего хотят твои клиенты, когда записываются к тебе на прием? – спросила я, пользуясь своим любопытством как инструментом, чтобы разбить лед, нежданно образовавшийся между нами. Игорь склонил голову к плечу и долго смотрел на меня, словно решая, заслуживаю ли я честного ответа или можно обойтись какой-нибудь глупой шуточкой про лжецов.

– Что могло привести тебя ко мне в кабинет? – Он решил ответить вопросом на вопрос.

– Я не знаю. Если бы я соскучилась по тебе, наверное.

– Ты бы соскучилась по мне? – с сомнением спросил он, и я уцепилась за это как за соломинку.

– Конечно же, я бы соскучилась по тебе.

– Странно. Мне кажется, в твоей системе координат я просто маленькая точка, удаленная как от оси Х, так и от оси У.

– Но ведь есть еще и ось Z, – добавила я. – И потом, это странная идея. Как давно ты смотрелся в зеркало? Меня удивляет весь этот разговор в целом.

– Ты считаешь себя непривлекательной внешне? – уточнил Игорь, но не так, как это делают обычно мужчины в таких случаях. Я уже слышала этот вопрос. Многим его задают, потому что женщины склонны к своеобразному кокетству, суть которого – подтолкнуть мужчину к комплиментам. Они спрашивают «ты считаешь себя некрасивой» так, словно сама мысль об этом кажется им абсурдной, нелепой и даже преступной. Они дают понять, что красота их женщины не обсуждается. Игорь спрашивал – уточнял, он интересовался мной как предметом исследования, и если бы сейчас он мог где-то раздобыть хорошую лупу, он бы стал смотреть на меня сквозь нее.

– Я не считаю себя привлекательной, – призналась я, – но я не считаю это проблемой. Да, конечно, смотреть на себя в зеркало каждый день – это само по себе имеет привкус кары небесной, но я полагаю, что и самые красивые люди устают от самих себя. Даже такие, как ты.

– Ты считаешь меня красивым? – Он говорил тем же тоном естествоиспытателя, но я знала – такие вещи не могут не нравиться. Люди любят, когда их любят. Я пожала плечами.

– Ты красив, и все тут. Если ты не замечаешь этого, то по той же самой причине – ты слишком много лет видишь в зеркале одно и то же лицо.

– Не всегда, – сказал он серьезно. – Не всегда я не нравлюсь себе. Чаще всего я не задумываюсь об этом, но иногда, поймав свое отражение в витрине магазина – ты ведь тоже делаешь так, моя Ромашка, все делают так, – иногда я вдруг отмечаю, буквально на какую-то долю секунды, что я вполне доволен тем, что я – это я.

– О, незнакомое чувство, – рассмеялась я. – Я обычно злюсь, когда вижу себя в витринах.

– Но ты красива, ведь ты красива! – в конце концов возмутился он, и разговор поехал по наезженным рельсам, которые тем не менее для того и проложены, чтобы людям было комфортно по ним скользить.

– Значит, я красива?

– Ты – как ночная луна на юге, но на тебя надо смотреть, лежа на камнях или на теплом песке. Слишком высоко, люди редко находят время, чтобы выбраться на ночь, люди предпочтут сон.

– Я не знала, что ты поэт, – ответила я хрипло. Моя память – злая тюремщица – оживила воспоминания, как я лежала на камнях, и как тепла была ночь, и как чернело небо над головой. – Многим девушкам ты это говорил?

– Я вижу тебя, забывшую, где ты и зачем пришла, просто глядящую в морскую даль, и твои волосы будет перебирать ветер. Я бы хотел знать, о чем ты будешь думать в такой момент, но если тебя спросить, ты ответишь – так, ни о чем. Но твои глаза говорят обо всем за тебя, и говорят, что все так ясно – твои мысли прозрачны. Ты любишь мир и любишь людей, и не потому, что мир хорош, а люди заслужили твоей любви, ты любишь мир и людей вопреки.

– Ты преувеличиваешь. Фантазируешь, – прошептала я, и последние силы ушли на то, чтобы не заплакать – это были бы ужасно глупые слезы.

– Потому-то ты и не смотришь ни на кого, проходишь словно бы сквозь людей, будто внутри тебя постоянно крутят какое-то кино, и ты следишь за сюжетом. И я часто представляю тебя в больших солнцезащитных очках, как те, за которыми ты прятала свой фингал. Они – как забор с колючей проволокой наверху. Не входи – убьет. – Он рассмеялся и отхлебнул из чашки остывшего чаю. Я подумала – я даже не покормила его.

– Никогда не думала, что посылаю такое сообщение.

– Все ты знаешь, не притворяйся. Ты спросила, с чем ко мне люди приходят? Они хотят успеха, ищут уверенности в себе, смысла в жизни или же одобрения. Они сосредоточены на себе и своем месте в мире, им хочется занять как можно больше этого места.

– И ты помогаешь им?

– Ты намекаешь на тренинги по мотивации? – грустно вздохнул Апрель. – Каюсь, грешен. Я продался за деньги, если ты это имеешь в виду. Я мог бы сказать, я просто делаю свою работу, но это была бы неправда, потому что я еще и люблю ее. Потому что я, так уж вышло, люблю людей. Мне нравится наблюдать за ними, подталкивать их немного и смотреть, что получится. Люди не перестают меня удивлять – за столько-то лет. Ты не поверишь.

– Почему? Я поверю. – Я снова пожала плечами. – Я просто не думала, что это хорошая новость. Обычно мое удивление всегда со знаком минус. И не говори мне, что это просто моя защитная реакция. Это как с нашей блокадой на работе, я никогда не думала, что Постников дойдет до такого – разрушить весь наш отдел. Но видишь, люди и меня не перестают удивлять. Только при чем тут любовь?

– В тебе много любви. – Он говорил, словно обвинял меня в этом. – Много красоты и много любви, и ты решила прятаться от людей, чтобы тебя не растащили, не разворовали по камешку, по песчинке. Поэтому тебе так хорошо среди машин, ты не выносишь слишком много лжи. Как тот твой Эпименид, ты хочешь, чтобы все и всегда говорили одну только правду, но люди так не могут. Им больно, им страшно, они хотят, чтобы им почитали на ночь нормальную сказку. Слишком много правды – и лекарство превращается в смертельный яд.

– Это не та правда и не та красота, – возразила я.

– Я знаю, ты считаешь, что о внутренней красоте начинают говорить, когда не хватает роста или цвета глаз?

– А разве нет? – разозлилась я. – Ты нравишься мне – и ты знаешь об этом, и ты нравишься многим – и знаешь об этом. Твой внутренний мир – я понятия не имею, что это, возможно, ты хороший парень, может быть, ты станешь кому-то хорошим отцом и кому-то хорошим мужем.

– Ты считаешь, это будут две разные истории? – хмыкнул Игорь.

– Почему нет? А может быть, ты станешь ужасным мужем и скверным отцом. Завалишь все умными словами и округлыми формулировками, пока сам будешь запихивать вещи в чемодан. Или потребуешь совершенной преданности своим делам? Или станешь бить жену?

– Ну, это уж слишком, не думаешь? – Он сощурился и принялся нервно стучать пальцами по столу.

– Я не знаю, в этом и фокус. Я не знаю, но когда ты рядом, мне кажется, что меня привели в парк развлечений, что я снова ребенок, и я счастлива так, как только ребенок может быть счастлив, когда его крутят на карусели. Я не хочу думать о будущем. Я только не хочу, чтобы ты уходил. Но это глупо, потому что все равно ничего не выйдет – не как в сказке, в любом случае.

– Ты так уверена в этом.

– Я не уверена, но каковы шансы? – вздохнула я.

– Шансы всегда – пятьдесят на пятьдесят, – ответил он, и я улыбнулась и прикусила губу. – Что?

– Ничего, – покачала я головой.

– О, только не надо говорить, что это не соответствует каким-нибудь формулам, – воскликнул Игорь и поднялся со стула. – Да? Я угадал?

– Не скажу, – ответила я, еле сдерживая смех.

– Ну уж скажи, – кинул он и подал мне руку.

– Теория вероятности. Слыхал? Это только кажется, что шансы всегда равны, что все – пятьдесят на пятьдесят. И вообще, людям свойственно неправильно оценивать шансы, – пробормотала я, вставая со стула. Игорь притянул меня к себе, но не поцеловал, а потащил куда-то. Я пошла за ним, но он повернулся, остановился и посмотрел на меня.

– Ну и что? И что?

– Как тебе объяснить…. К примеру, люди переоценивают шанс выиграть в лотерею, который реально намного меньше, чем им кажется. Они говорят себе – кто-то же выигрывает. Один из миллиона. Но один из миллиона – это ничтожно малый шанс. Практически это означает, что нужно играть в лотерею несколько столетий подряд, каждый день, чтобы появилась гарантия на выигрыш. С другой стороны, люди недооценивают шансы встретить в огромном городе кого-то знакомого. Шанс на это выше, чем им кажется. Все люди используют одни и те же транспортные средства, причем примерно в одни и те же часы, и делают это день за днем. Шанс на то, что рано или поздно встретишь хоть кого-то из знакомых, очень и очень высок. На самом деле такое может случиться даже на другом конце земли. Но это не повышает шансы выиграть в лотерею.

– Отлично, отлично, – кивал Игорь. – А как ты оцениваешь наши с тобой шансы на то, чтобы добраться до какой-нибудь подходящей постели?

– Как… как высокие, – ответила я, но голос предательски дрогнул, а колени задрожали и подогнулись.

– Почему?

– Потому что тут полно кроватей? – спросила я неуверенно.

– Да нет же, премудрая ты Ромашка! Просто потому что я ужасно тебя хочу, понимаешь? А когда ты говоришь о теории вероятности, то еще больше.

– Серьезно? – рассмеялась я. – И что с тобой не так?

– Со мной не так – ты, – ответил он и вдруг подхватил меня на руки. О, психология, о науки и мудрые умы – каким не важным все становится, когда красивый мужчина несет тебя на руках и бросает на постель. Что может значить вся теория относительности, хоть общая, хоть специальная, когда тело берет власть над разумом. Я смотрела на то, как мой благородный идальго снимает с себя свитер, как стаскивает темно-серую мягкую водолазку, и мое сердце стучало как сумасшедшее, а тело сходило с ума и требовало от меня того же. Мне стало совершенно все равно, что будет завтра. Сегодня вдруг стало единственным, что имеет значение. А зря, Фая, зря.

Глава 5

Расставание – это иллюзия; с другой стороны, долги – реальность

Самым странным в понедельник стало то, что в Муравейнике ничего с пятницы не изменилось. Параллельный мир словно засосал в себя двадцать шестой этаж, и время с пространством скрутилось там в морской узел, останавливая все в одной точке – где-то между лифтовым холлом и серверными, расположенными в другом конце коридора. Сюда бы физиков-фундаменталистов, поисследовать наш феномен, поизмерять неизмеримое и пофиксировать нефиксируемое, но вместо этого по двадцать шестому бродили мы – потерянные, никому не нужные сотрудники опечатанного отдела, потерявшего управление и руководство. Ощущение того, что все мы уже потеряли работу, а где-то в недрах Муравейника выстраивается параллельная вселенная с параллельным IT-отделом, нарастало с каждым просиженным часом.

– Где же господин Кренделев? – возмутился наконец Сашка Гусев где-то после обеда в понедельник. До обеда надежда на то, что наш мощный, надежный, как скала, босс найдется, еще была. – Где-то же он должен быть? Чего бы ему не вступиться за нашу честь или хотя бы не выяснить, что за фигня происходит.

– Может быть, пойти к начальству и спросить? – предложила Яна, у которой от дурного предчувствия прорезался дикий аппетит, и теперь она ела практически без остановок. Печенье, сухарики, всякие генетически модифицированные шоколадки из аппарата, установленного в холле первого этажа, там же, где прорастали вверх лифты. Фраза Яны застала нас врасплох. Ни один айтишник никогда в жизни подобру-поздорову не пойдет к начальству, это будет своего рода моветон и нарушение субординации. Начальство ходит к нам, к нам вообще все должны приходить сами – с дарами и подношениями и просьбами разблокировать Интернет, или написать программу, или найти тот файл, который «был, я клянусь, я только на секундочку отошла, а он как-то сам собой стерся».

– Я не пойду, – буркнул Саша и выразительно поглядел на меня. Я сидела на подоконнике, держала в руках электронную книжку с провокационным названием «Как пасти котов». Название неочевидно передавало содержание, поэтому издатели добавили к титлу приписку – «наставления для программистов, руководящих другими программистами». Я никогда никем не руководила и не собиралась, но само слово «наставления», от которого так и веяло чем-то патриархальным, основательным, подлинным – особенно в сочетании с термином «пасти котов», – подвигали меня к прочтению. Я надеялась на комедию.

– Я тем более не пойду, – покачала я головой. Уже первые страницы электронной книги разочаровали. «Программисты подобны котам, они гуляют сами по себе». Ну, допустим. А дальше – прямо в духе моего дражайшего Игоря Апреля, книга обещала научить, как приручить программиста дикого природного к жизни в неволе и как научить его прыгать через палочку и даже… о боже… сквозь огненное кольцо. Не комедия, а нечто вполне подошедшее бы для семинара имени того же дражайшего Апреля. Именно это и было самым огорчительным в книге. Некоторые фразы оттуда звучали так знакомо, что я будто слышала голос моего драгоценного психотерапевта, по которому я скучала, в чем я категорически не хотела признаваться самой себе.

Мы расстались с ним вчера еще до обеда. Игорь сказал, что «поедет, пока не начались пробки», – хотя ну какие, спрашиваю я вас, пробки в воскресенье? Дачники, что ли, полетели на юг? Апрель же, ну никаких же дачников. Я спорить не стала, тем более что Вовка капризничал, а мама моя грозилась приехать и приготовить еды нам и Лизе в больницу. Игорь посмотрел сквозь меня куда-то в сторону двери, а я подумала – вот так бывает, когда мужчине ничего больше от женщины не нужно. Подумала – и захотела ударить психотерапевта его же ботинком по голове. Но он меня опередил – обулся.

– Эй, Ромашка, ау! А почему ты-то не пойдешь? – возмутилась Яна. – У тебя вид представительный, тебе и карты в руки. Ты всегда ходила.

– Это я всегда к Кренделю ходила, – воспротивилась я справедливости ради. – А к какому другому начальству я ни за что. Да и что во мне представительного, а? Угги?

– Ты смотришься как человек, который знает, чего хочет, – заливала Яна не без элемента подхалимажа.

– Гхм!

– У тебя и фингала под глазом уже нету, – меланхолично добавил Саша, да еще таким тоном, будто это обстоятельство необычайной редкости и им нужно воспользоваться. – Иди, Фая, иди. Сходи, будь человеком.

– А вы, значит, все тут с фингалами сидите? – Я почувствовала смутно неопределенную злость на Сашку за то, что он мне припоминает мой фингал, полученный самым невообразимым для девушки образом – в магазинной драке. Еще я злилась за то, что Крендель пропал – ни ответа, ни привета, и вообще – на жизнь. И на то, что благородный мой идальго, который так боится пробок на воскресных дорогах, куда-то пропал, а девушкам первым звонить не рекомендуется во избежание потери реноме. Поэтому вместо того чтобы отирать пороги кабинета Игоря в соседнем здании, я сидела на подоконнике и читала книжку про то, как разбудить в себе лидера, а сама думала – так ли уж оно мне нужно, реноме это…

И все-таки почему он не звонит?

– Спроси у своего Джонни, может, он чего знает? – предложила Яна, продолжая методично запускать руку в пакет с чипсами. Джонни – наш охранник, дородный мужчина лет тридцати пяти, вся заслуга которого перед жизнью исчерпывается тем, что он ходит на работу опрятным. Джонни не умеет ничего, не знает ничего, ничем не интересуется, кроме разве что того, чтобы «слазить в баньку», но тем не менее совет был не так уж плох. Большая часть трудовых обязанностей нашего стража по прозвищу Джонни состояла из безделья, жутких рож из разряда «без пропуска проход запрещен и карается расстрелом на месте» – и… сплетен. Поскольку мне все равно нужно было чем-то заниматься, а звонить первой было смертельно опасно для моего реноме (будь оно проклято), я спрыгнула с подоконника, отбросила в сторону пособие по выпасу котов и отправилась на охрану.

Лифты, холлы и переходы в Муравейнике были оформлены в соответствии с нашим нефте-газо-садо-мазо-статусом – иными словами, роскошно. Предполагалось, что по мраморным полам будут ходить до блеска начищенные ботиночки, что в укромные норки въездов подземных парковок будут заплывать дорогостоящие «суда», сияющие неподдельным золотым блеском. Программисты – любые программисты – всегда были темным пятном на репутации холдинга, но все смирялись, пока наш начальник, лучезарный Крендель, соблюдал дресс-код и носил галстуки и часы соответствующей стоимости.

– Ромашка, ты ли это! – радостно поприветствовал меня ломающий челюсть от скуки зевающий Джонни. Профессиональный риск.

– Джонни, как ты это выносишь, поделись секретом? – взмолилась я, забираясь в его берлогу. В комнатке было тепло и странно пахло – так, словно там кто-то покуривал, но под большим секретом и выветривая весь дым в форточку, выходящую на задний двор. Дым выветрился, но запах остался. Впрочем, возможно, он шел от мебели – стульев и старого дивана с обивкой из искусственной кожи, стоявшего тут еще в те незапамятные времена, когда в помещениях курили.

– Как я выношу… – задумался он. – Я просто говорю себе – да, она странная и зовет тебя Джонни, но она же тоже человек, в ней нет чистого зла, и потом – она же все-таки женщина, а бить женщин грешно. Понимаешь, грех!

– Спасибо тебе, Джонни, что ты такой терпеливый, но я спрашивала не об этом, – рассмеялась я, присев на краешек заваленного газетами стола. Все газеты были, что называется, обработанными, кроссворды разгаданными, сканворды тоже, даже судоку своей участи не миновали. – Я интересуюсь, как ты можешь часами сидеть и вообще ничего не делать, это же ужасно тяжело – вообще ничего не делать. Я бы точно не справилась, я бы подвела коллектив. Я бы побежала картошку копать – прямо тут, в нашем дворе. Всю брусчатку бы расковыряла.

– Что, Ромашка, синдром отключения от сети? – захохотал Джонни, механически доставая из шкафчика вторую чайную чашку – меня поить. Я была как залетевший зимой в окошечко воробей, меня всегда становилось жалко. Я этим пользовалась без зазрения совести.

– Откуда ты слова такие только знаешь – синдром. Я, может, к тебе как к спасителю пришла – за информацией. – Я приняла из его рук чашку с мутноватым и вообще каким-то подозрительным чаем, но возражать не посмела. Отпила коричневой жидкости. На вкус жидкость была – касторка, которую на неделю забыли в банке на подоконнике. Я мысленно перекрестилась и помолилась, чтобы не помереть от этого пойла. У Джонни желудок закален в боях, а я человек слабый, к тому же малопьющий, прямо беда.

– Информация нынче в цене, – кивнул Джонни, и я сразу поняла, что что-то ему известно. Что-то он знает. Шальная надежда на то, что мой благородный идальго спрашивал у Джонни обо мне, полоснула по живому, но я тут же заткнула мечты обратно в их потайную нору в моем бессознательном. Мы были не так хорошо знакомы с идальго, чтобы он знал, с кем я дружу и у кого можно раздобыть обо мне информацию, – это раз. У нас даже не было ни одного нормального свидания – это два. И мы уже занимались сексом, так что он, вполне возможно, успел потерять интерес к сложной, обремененной племянником и сестрой девице – это три.

– Джонни, где наш Крендель, не знаешь? – спросила я напрямую. Джонни встал, подошел к окну и внимательно осмотрел наш утонувший в грязи внутренний двор. Весна была такой мощной, такой быстрой, что в определенных местах московской действительности можно было принимать грязевые ванны – погружаясь в жижу хоть целыми грузовиками. Я смотрела на Джонни и с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Он повернулся ко мне и посмотрел так, как смотрят герои фильмов Тарантино, когда в каждом их слове есть скрытый подтекст.

– Внимательно выбирай вопросы. Спросишь о чем-то не том, и я не смогу дать тебе ответ.

– О господи, Джонни, сейчас ты похож на Джеймса Бонда, нужно только надпись на рубашке «охрана» сменить на тайную секретную кодировку. Такую, в которой есть лицензия на убийство.

– Означает ли это, что теперь ты станешь звать меня Джеймсом? – полюбопытствовал он, сощурившись на манер, как это делал Дениэл Крейг в фильмах про секретных агентов.

– Все может быть, все может быть, – причмокнула я и снова – вот балда – отхлебнула из чашки с мутной жидкостью, на этот раз чуть не подавившись. Джонни улыбнулся.

– Я не знаю, куда подевался Крендель, честно. Я бы сказал. Я слышал, как вроде говорили, что он в командировке.

– Это и нам говорили. Это, Джонни, называется официальная версия, и нам она неинтересна, Джонни. Официальная версия – в ней всегда есть немного от демона Лапласа, привычное и самое ожидаемое объяснение, но правильное ли оно? Отнюдь! Демон Лапласа уже поймал самого себя за хвост и пожирает себя, если ты понимаешь, о чем я.

– Не могу сказать, что я прямо понимаю тебя, – вздохнул Джонни, устав от игры. – Но я никогда и не ожидал. Твой язык – ты вроде всегда говоришь по-русски, но понять тебя невозможно. Я лично виню твой институт. И этого демона. Как его?

– Демон Лапласа. Жрец предсказуемого мира. Погибший в руинах, скрученных во времени и пространстве квантовых частиц.

– Вот-вот, – кивнул Джонни. – Грустно. Значит, официальная версия двадцать шестой этаж не интересует. Честно говоря, мы все тоже расстроены. У нас тут уже несколько дней никакого Интернета. Я могу понять, когда отключают горячую воду. Могу понять, что нужно выкопать трубы, отмыть немного денег, потом закопать трубы и жить дальше счастливо. Но зачем отключать Интернет? Нам тоже нужно как-то существовать, а то по ночам становится настолько тоскливо, что хочется хватать прохожих с улицы и проверять у них пропуска.

– Да какие тут у нас прохожие ночью-то, – всплеснула я руками. – Значит, они вас отрубили?

– Не только нас, Ромашка, не только нас. Поэтому я скажу тебе сейчас то, чего не должен был бы говорить и не должен был бы даже слышать. И если потом ты решишь открыть кому-то, что сведения получены от меня, то я отрекусь от тебя.

– Еще до того, как пропоют петухи? Трижды? – кивнула я. Джонни посмотрел на меня с озадаченностью, исключающей осведомленность о библейской притче. Я покачала головой. – Не морочься, я никому ничего не скажу.

– У нас тут машины ведь останавливаются, ты знаешь. И пропуска не всегда срабатывают, это тоже случается. Вот иногда все и зависает. Ты только, Ромашка, не кипятись и не беги сразу правды добиваться. Обещаешь?

– Ну конечно. – Обещать я могла что угодно. Обещать – не значит жениться.

– В общем, останавливался тут утром некто, ты знаешь его и не любишь.

– Я никого не люблю, – возразила я, но Джонни склонился ко мне и погрозил пальцем. Я прижала ладонь к болтливому рту.

– Некто невысокий, в таком, знаешь, дорогом костюме, и еще – часы такие на полруки, как у нашего патриарха. Понимаешь, к чему я клоню? – Джонни явно нравилось играть в Джеймса Бонда, но я действительно понимала.

– К некоему эффективному менеджеру, на «В» начинается, на Постников кончается?

– Тихо! – зашипел на меня Джонни, но я явно угадала.

– И что? Говоришь, сегодня останавливался? Пропуск не проходил?

– А у многих не проходит, я же говорю. С тех пор как Интернет отключили, так и перестают проходить. Думаю, уж не хакеры ли в системе? Ну да бог с ними, и вообще – бог им в помощь, хакерам этим. А товарищ этот, который из «эффективных», вышел и по телефону говорил, пока его водитель выписывал временный пропуск. Что интересно, эффективный пешком в дом родной не пошел, хотя, казалось бы, чего там ходить – три шага.

– Ему с подземной парковки подниматься в лифте больше нравится. А на дворе нынче – сам видишь, – я кивнула в сторону грязной улицы.

– А говорил он следующее: мол, мы как только – так сразу. И что, мол, нет, никак нельзя IT-отдел распечатывать. Там, мол, притаилась гидра многоголовая, но есть уже кое-кто, чью голову отрубят уже скоро.

– Джонни, ты меня восхищаешь! – пробормотала я. – Такие слова знаешь, про гидру.

– Перси Джексона смотрела? Там гидру Ума Турман играет, – довольно кивнул Джонни.

– Значит, меня уволят, да? – загрустила я. Впрочем, когда дело касалось Вити Постникова, сомневаться в этом не приходилось. У нас с Витей Постниковым счеты были давние – как деревянные потертые счеты из советского магазина. Он ненавидел меня за то, что я видела его таким, какой он есть, а я ненавидела его за то, какой он есть. Шовинист, выпендрежник и карьерист. Впрочем, шовинизм я еще могла простить, я сама не слишком высоко ценила женщин и их ум. Иногда я смотрела на себя в зеркало и думала – как только можно быть такой дурой.

– Этого я не сказал, – возразил Джонни.

– И не надо. Я сама поняла.

– Да ничего ты не поняла. Нет, Постников сказал… то есть этот неизвестный нам эффективный менеджер сказал: «Гусев там точно при делах». И добавил: «Да, нужно увольнять по статье, чтобы неповадно было».

– Что? – вытаращилась я, рассматривая Джонни, как видение из параллельного мира.

– Что слышала. Ты чай допивать-то будешь? – И он сунул чашку с мутью мне в руку. Я машинально кивнула и сделала большой глоток, даже не заметив, насколько мерзкий у мути вкус.

Назад в Башню я шла так, словно мне в лицо дул ураган. Я не знала, что делать, как объяснить Саше то, что я узнала и как вообще понять то, что происходит. Крендель в командировке, а Сашу Гусева собираются уволить? Да еще по статье, чтоб другим неповадно было? Неповадно было «что»? В бадминтон играть? Потому что тренировки и периодические ранние уходы с работы – вот и все прегрешения Саши Гусева перед родным Муравейником. Он был хорошим кодером, отличным «пастухом котов», умел найти с нами общий язык, не придирался, добивался поставленных задач, избегал острых углов… В общем и целом он был совершенно белым и пушистым, насколько только может быть пушистым программист, в совершенстве владеющий ассемблером и прочими С++.

Пока я стояла в холле Башни в ожидании лифта, вся тяжесть полученной информации навалилась на меня, как пресс для старых ржавых авто. Я стояла, почти сплющенная, превращенная в лепешку необходимостью рассказать Саше то, что я узнала, и чем ближе подъезжал к первому этажу наш неторопливый лифт, тем меньше я хотела рассказывать ему хоть что-то. Я думала – вдруг Джонни ошибся. Я думала – вдруг речь идет не о нашем Гусеве. Мало ли, в конце концов, Гусевых в нашем холдинге! И даже если – если – это наш Гусев, будет ли правильным вот так обрушить на него новость? Не вызовет ли такой поступок цепную реакцию, хаотическую последовательность событий, в истоках которых буду стоять я? Вдруг Саша взбесится, потеряет самоконтроль, пойдет бить морду Постникову?

Не то чтобы я была против такого поворота событий.

Но разве можно чего-то добиться в наше время битьем морды? Разве что дисциплинарного взыскания, уголовного процесса, претензий, всяких разборок, где будут встречаться такие слова, как «моральный ущерб» и «телесные повреждения». Уж Постников своего не упустит. В его липовом институте, где он учился неизвестно чему, явно преподавали «скотство» и «умение подставлять ближнего своего» – в этом он был мастером. Я вошла в лифт и машинально нажала на кнопку двадцать шестого этажа, доехала туда – на нашу верхотуру, но отчего-то застыла перед открытыми дверями. Так и не вышла. Двери закрылись, и я покатилась обратно, вниз. Я вышла на этаже бухгалтерии и пошла искать Машу Горобец. Я предпочла бы посоветоваться, что мне делать в этой ситуации, с Игорем. В конце концов, на то он и психотерапевт – мой благородный идальго, чтобы разбираться в человеческих мотивах и том, как лучше донести мысль, что тебя собираются уволить по какой-то статье так, чтобы не вызвать у человека приступа неконтролируемой ярости или отчаяния. Но в случае с Сашей Гусевым я боюсь, что Игорь Вячеславович может оказаться лицом заинтересованным и не самым объективным. Перспектива Сашиного увольнения не может не порадовать Апреля, если я ему, конечно, небезразлична. В этом я уверена не была. Игорь Вячеславович был настолько хорошо воспитан, что читать по нему, как по открытой книге, было категорически невозможно. Он улыбался, пододвигал тебе стульчик, говорил с тобой на интересные темы, проявлял искренний интерес, а ты сидела и никак не могла избавиться от подозрения, что он безумно скучает и только отсчитывает минуты до конца этого свидания.

Это же подтверждалось и тишиной моего смартфона.

Мужчина, который умеет держать свои чувства при себе, – это одно дело, а мужчина, который ничего не чувствует, – другое. Спутать их легко, тем более что обманываться в таком случае совершенно нормально, я «сам обманываться рад». Как ни крути, с виду-то они выглядят одинаково. Нужно что-то большее, чем просто пара неудачных свиданий, чтобы понять, с кем имеешь дело. Игорь не звонил. Я мучительно скучала по нему. Я изобретала предлоги, под которыми можно было напомнить о себе и не испортить при том свое реноме. Да и наплевать мне было на это мое и без того заношенное до дыр реноме. Я была в миллиметре от того, чтобы позвонить ему, и даже нашла его контакт в соцсети.

Я простояла, наверное, час в коридоре около большой двери в бухгалтерию – наша святая святых имени финансовых потоков всея Руси. Стояла, уставившись на телефон – и периодически в окно. Я смотрела на маленькую, едва заметную точку – абонент был в сети. Вот же свинья. Истина где-то рядом, но я, боже упаси, не хочу ее знать. Он в сети, но он не звонит. Он был там, он мог бы в любую минуту написать мне «привет», или «как дела», или «скучаю». Сошел бы даже простой смайлик – так я бы знала, что ему не все равно. Мысль, что ему может быть на самом деле все равно, была как айс-челлерж или, иными словами, как ушат холодной воды со льдом мне за шиворот. Значит, он решил, что я – это слишком много беспокойства и суеты. Я сжала кулаки и пнула стену.

Я хотела написать сама. Очень хотела. Или позвонить. Или прийти к нему под каким-нибудь соусом. А уж увольнение коллеги (я могла бы не уточнять, кого именно) – это прямо тот самый соус. Но я стояла перед дверями бухгалтерии, я шла к Маше Горобец. Этому искусству – не звонить, даже когда очень хочется, смертельно хочется, – я научилась, когда моей дверью в последний раз хлопнул Юрка. Я плакала, сидя на постели, заваленной скомканными бумажными платками – настоящая Бриджит Джонс, – а сестра умоляла меня перестать дурить и позвонить ему и наладить свою жизнь. Но я знала – либо Юрка сам вернется, и тогда возможно все, либо…

Ультиматумы – удобная штука. Поставил – и дело сделано. Юркин ультиматум стоил мне дорого, но дал мне что-то вроде компьютерных дополнительных плюсов к карме и дополнительный виртуальный молот – черт знает, зачем они мне были нужны. Долго-долго потом, как в сказке, я следила за Юрой – это было несложно, так как был он журналистом, и не просто журналистом, а тележурналистом. Любые новости могли принести мне его круглое, чуть полноватое, серьезное лицо, новости были для меня почти как свидания, и я замирала каждый раз, когда видела Юрку на экране. И каждый раз думала – может быть, позвонить? И не звонила. Знала – если он смог уйти, значит, нет смысла и возвращаться. Так же, как сейчас. Если что – Апрель найдется сам, не пройдет и апреля, и ничто не сможет ему помешать. А если нет? Что ж, хорошо, что Игорь Вячеславович Апрель – не талантливый телевизионный журналист. По крайней мере, тогда мне не придется видеться с ним почти каждый раз, когда включаешь говорящий ящик с котами Шрёдингера, людьми живыми и мертвыми одновременно. Телевизор, в смысле. А психотерапия – что ж, с нею можно жить. Это не такое публичное дело. Я могла, конечно, столкнуться с ним в лифте или на проходной, пока буду торчать у Джонни. Работа, работа…. Посмотрим еще, удастся ли мне не полететь отсюда белым лебедем.

Глава 6

Вот говорят – отправляйся туда, где никогда не была. В Сомали, например!

Я увиделась с Машей Горобец только на следующее утро. Так уж вышло, что, когда я решительно убрала свой смартфон в карман и раскрыла двери святая святых – нашей бухгалтерии, – Маши Горобец там уже не было. Ее не было там с обеда, и я бы знала это, если бы потрудилась ей позвонить. Но я же боялась даже открыть приложение с контактами, я боялась, потому что первыми же вызовами в списке будут вызовы, именованные как «Малдер», и никто не знает, что я сделаю тогда – в следующую минуту. Палец соскользнет, я нажму на его имя (или, вернее, подпольную кличку) – и все, пиши пропало. Пойдешь по этой дорожке вниз и не успеешь опомниться, как сама себе будешь врать, что «он смотрел не холодно, ему просто что-то в глаз попало, а на самом деле я ему нравлюсь, он же улыбнулся мне… на корпоративе».

Я знала, как это бывает, сто раз видела, как Машка Горобец делает из мухи слона, а из Гриши Кренделя – своего «почти уже мужа». Один танец на одном празднике, несколько прикосновений, несколько вскользь брошенных фраз – и Маша уверена, что все ее надежды, все ее будущее связано с этим педантичным трудоголиком, педантом и поклонником психотренингов. Маша мечтает стать мадам Крендель – и кто может ей помешать? Только сам месье, разумеется.

– Ну что, как? – спросила меня Машка, когда я появилась на пороге их просторной, разделенной невысокими серыми перегородками залы. Под вопросом, конечно, не имелись в виду мои проблемы. Маша ждала Кренделя, искала Кренделя, вожделела его, и мои смешные проблемки ее не волновали. Однако мы играли в эту игру давно, чтобы я знала, на что можно закрыть глаза, а что можно пропустить мимо ушей.

– Никак, никак. И я, между прочим, так ничего и не сказала Гусеву, – пожаловалась я, переставляя на подоконник большой разлапистый цветок, приписанный к тумбочке, стоявшей рядом со столом. Цветок принадлежал Эльзе – странное имя, происхождение которого мне неизвестно. Эльза была, так сказать, Машкиной коллегой, ей принадлежал цветок, а тумбочка была Машкина. Таким образом, цветок становился яблоком раздора.

– Э-э-э, он там замерзнет! – возмутилась Машкина коллега Эльза, девушка странная и подозрительная, к тому же «на ножах» с моей Горобец. И потянулась за цветком.

– Если он тебе так дорог, поставь его к себе на стол – вон какой огромный тебе стол купили, – парировала Машка, передергивая округлыми плечами. Я уселась на тумбочку, Эльза фыркнула, но ничего не сказала. Я знала, что цветок вернется через несколько часов обратно, на Машкину тумбочку.

Сидя рядом, эти две женщины были настолько непохожими, что было странно, как они не аннигилировали в присутствии друг друга. Машка Горобец была эдакий «свой парень», простая и понятная, с нею всегда можно было постоять, пока она курит на крылечке, помолчать о чем хочешь – и потом становилось легче. Люда Свиридова из фильма «Москва слезам не верит», Машка была точно такая – боевая подруга, с которой хоть в огонь, хоть в воду, хоть на дальнюю дачу в январе по сугробам, таща в рюкзаке восемь пакетов полусладкого. Решительная и одновременно беззащитная, как героиня Муравьевой, она умудрялась оставаться мечтательницей, даже когда билась за свое место в очереди в Налоговой инспекции в отчетный период.

Эльзу мы за глаза называли Панночкой, что было только вежливым иносказанием для слова «ведьма» – кем мы ее и считали. Нет, она не была страшна, не прилетала на работу на метле, и, положа руку на сердце, назвать Эльзу неприятным человеком было бы неправильно – она была вполне приятна и даже красива, как и Панночка из ужастика Гоголя. Уже не юная, но все еще молодящаяся – и не без успеха, благодаря худобе, высокая черноволосая Эльза обладала той агрессивной красотой Малифисенты, которую так любят глянцевые журналы и которой так боятся мужчины. Она носила волосы распущенными, они спадали по ее острым плечам длинной черной блестящей волной, а чтобы волосы не мешали ее черным бухгалтерским глазам, она закалывала их жуткими крабиками, которые напоминали паучков с красными лапками.

Бледная кожа, чрезвычайная худоба, даже костлявость, манера держаться – нам не нравилось в ней все. Эльза перебирала бухгалтерские бумажки длинными тощими пальцами, каждый завершался исключительной длины красным когтем, и тогда сходство с ведьмой становилось полным, за исключением одного странного факта. Наша Панночка нарушала средневековую традицию. Ведьмы обычно бывали незамужними, Эльза была жена и мать, что нервировало и огорчало Машку, так как нарушало ее картину мира. Что ж, исключение только подтверждает правило. Панночка Эльза терпеть не могла людей в целом, а нас с Машей – в частности. Как меня занесло в лист ее врагов, я понятия не имею, но когда она смотрела на меня своими странными черными глазами и тянула руки к своему любимому цветку в горшке, мне хотелось проверить одежду на предмет булавок.

Бухгалтерия порой напоминала мне террариум со змеями подколодными, которые так давно привыкли шипеть друг на друга, что случись им вдруг перестать, они сойдут с ума от тишины – решат, что наступил апокалипсис. Сейчас тут царили тишина и покой, только Маша и Панночка мозолили глаза друг другу, все остальные «бойцы учета, дебета и кредита» отсутствовали. Утро.

Машка потянулась и отбросила бумаги в сторону. Если работа мешает общению… Маша Горобец в нашей бухгалтерии работала дольше всех и была в хороших, даже приятельских отношениях с главным бухгалтером и парой ее замов – за это, мне кажется, Панночка ненавидела Машу еще больше. Маша могла себе позволить многое.

– Кому и чего ты не сказала? – спросила Маша, провожая цветок – и Панночку – ледяным взглядом. – Постой, почему Гусеву? При чем тут Гусев?

– Я тебя искала! Весь вечер искала, а тебя не было. Ты меня бросила, – упрекнула я Машку, причем безо всякой справедливости. Машу-то от работы никто не отстранял, Маша в налоговой была, бедняжечка.

– Ну позвонила бы! – воздела она руки. – Значит, Кренделёк мой так и не нашелся? Чума на оба ваших дома, куда он мог деться?

– Хочешь, прямо при тебе позвоню? Может быть, он от тебя скрывается, пытается защитить свое сердце от такой ядрёной атаки? – Я услышала, как Панночка за моей спиной прыснула от смеха. Мы с Машей, не сговариваясь, повернули головы к ней – синхронно изображая испепеление.

– Эльза Германовна, что-то смешное? – спросила я холодно. – Мы бы тоже посмеялись, знаете ли, если бы все не было так грустно.

– Чего вам-то грустить? – удивилась Панночка, опыляя свой лохматый цветок из розовой бутылочки с распылителем. Вот как получается, что живые существа, пусть и размножающиеся вегетативно, живут только в бухгалтерии и в психотерапевтически комфортном кабинете Апреля? А у нас на двадцать шестом только кактусы. Хотя… опять же технически кактусы тоже живые. Только агрессивные и недружелюбные, как и все мы, айтишники.

– А чего веселиться? – развела я руками.

– Ничего себе. Сидите, ничего не делаете, в карты играете, по конторе слоняетесь, а я вам зарплату начисляю, пенсию насчитываю, налоги.

– Правда? – невольно оживилась я. – И зарплата будет? Красота! Хоть этого у нас не отняли. Знаешь, я никогда не думала, что не работать будет так трудно. Чтобы приходить на работу вовремя, нужно мужество и героизм. Чтобы приходить вовремя на работу, на которой ты не должна работать, нужно быть философом-детерминистом. Нужно знать, что это предопределено, что это судьба, что нет никаких шансов не пойти на работу. И все равно трудно.

– Да я бы только так и работала, – фыркнула Панночка и тряхнула волосами так, что на секунду мне показалось, что ее крабики ожили и поползли по ее вискам.

– Наверное, Машка, твой Крендель где-то невидимо старается – добрый ангел отдела. Вот только как дать ему знать, что происходит с Сашкой Гусевым?

– Ага, как же! Будет он стараться! – процедила Панночка, яду в голосе – на пяток змей. – Идеализируете вы вашего Кренделева, девушки, говорю я вам. Еще наплачетесь.

– А что случилось с Сашкой Гусевым? – спросила Маша, проигнорировав нападки на ее потенциального любимого. Я тоже и не подумала отвечать Панночке. Наконец-то Маша собрала внимание в кучку, чтобы заняться тем, ради чего я к ней пришла. Посоветоваться. Сказать, что я все делаю правильно. Чаю предложить с конфетами.

Мне нужно было, чтобы кто-то сказал мне, что делать с этой дурацкой ситуацией. И еще – так, до кучи – что делать с моим идальго, забывшим, как пользоваться телефоном. Я не могла решиться сделать хоть что-то с первым вопросом. На деле я даже не дошла обратно до двадцать шестого этажа, чтобы не встретиться ненароком с Сашкой. Я бы просто не справилась, застыла бы и пялилась на него, как на смертельно больное животное, которое еще бегает и веселится на лугу, а я-то знаю, что все очень плохо. Я бы таращилась и плакала. Напугала бы всех.

– А с Апрелем, значит, ты хочешь, чтобы я удержала тебя от звонка.

– Примерно, – кивнула я.

– А с Сашкой – чтобы помогла сказать ему правду? – уточнила подруга, чтобы я потом, под протокол, не соврала бы и ничего не перепутала. Я снова кивнула.

– Ну так вот, моя дорогая подруга. Я думаю, тебе нужно позвонить… Апрелю, а Гусеву ничего не стоит говорить, – сказала Машуля и откатилась от стола на своем кресле с колесиками. Панночка тоже заинтересовалась, бросила печатать что-то и повернулась к нам.

– Э, я к тебе не за тем приходила! Ты что? Ты меня огорчаешь, Маша, а меня нельзя огорчать, я и так живу в мире, где все всегда плохо, ты знаешь. Я пессимист, я ни во что не верю. И ты сейчас разбиваешь мою последнюю надежду. Ты всегда говоришь именно то, что я хочу услышать! – Я вскочила с ее тумбочки и принялась ходить из стороны в сторону, пытаясь понять, где и что я просчитала не так.

– Ну, исходя из твоей же собственной логики, если я всегда говорю тебе то, что ты хочешь услышать, значит, именно это ты и хотела услышать сейчас.

– Что я не должна ничего говорить Гусеву? – вытаращилась я на нее.

– А ты забыла, что делают с гонцами, приносящими плохие вести? – пожала плечами Машка. – На кол тебя, конечно, не посадят, но всегда есть риск, что после того, как ты все ему расскажешь, ты же окажешься во всем виноватой. Еще кончится все тем, что вместо него все-таки уволят тебя. Ты же с Постниковым – как кошка с собакой, и ты хочешь влезть в это дело? Сиди себе спокойно и играй в свои карты. Чего тебе не спится в ночь глухую?

– Это жестоко и бесчеловечно.

– Зато безопасно! – Маша подняла вверх указательный палец, украшенный золотым кольцом с красивым голубым камнем. Ее руки – отдельный повод для беспокойства. Меня часто мучает страх, что какой-нибудь грабитель увидит, что Машкины руки – как пещера Сим-Сим, да и отрубит ей обе ладони, чтобы быстрее было. И чтобы вместе с браслетами забрать. «Кольца и браслеты, шляпки и жакеты разве ж я тебе не покупал». Это явно про мою Мурку писалось…

– Я вот не понимаю этого! – Возмущенный голос Панночки удивил меня и застал врасплох. – Почему говорят – живут как кошка с собакой? Вот у меня дома живет и кошка, и собака. Живут, между прочим, как… как… – Панночка растерялась в поисках аналогии к аналогии. Я помогла ей немножко.

– Как нитка с иголкой?

– Почему? – обиделась она. А меня лично Панночка удивляла все больше и больше. Вот так посмотришь – женщина-вамп в чистом виде, причем не по стилю, а по сути: вопьется зубами в глотку и высосет всю кровь. А копни поглубже – жена, мать, кошатница, собачница. Так докопаемся до того, что она в местном приходе собирает одежду для бездомных. Тогда я пойду и сдамся сестре – пусть чинит мне голову. Ничего я не понимаю в этом мире.

– На вас не угодишь, – пожала плечами я. – Ну хорошо, мы с Постниковым – как огонь и вода. Как Киркоров пел, помнишь, Машка? Ты огонь, я вода, че-то там беда-беда.

– Никогда бы не подумала, что ты знаешь тексты песен Киркорова и даже помнишь, что это тексты песен Киркорова, – хмыкнула Машка. Я согласно кивнула, сама несказанно удивленная тем, какое количество попсы и шансона, оказывается, роится в моей голове. Я вздохнула, плюхнулась обратно на тумбочку и подперла подбородок на манер роденовского «Мыслителя», которого всякие шутники «в этих ваших интернетах» сравнивают с человеком, сидящим на унитазе. Культура в массах приобретает странные формы.

– Значит, не говорить?

– Нет. Не говорить. Подождать, посмотреть, что и как сложится. Может, его еще и не уволят. В конце концов, ты могла чего-то не понять.

– Гусева будем увольнять по статье, чтобы другим неповадно было? – скептически подняла бровь я. Машка прикусила губу и задумалась.

– Тогда, может, ты Джонни поняла неправильно? Может, он сказал, что будем жарить гуся к пасхе? Ладно-ладно, сдаюсь. Ты права, это какая-то ерунда. Все равно сначала нужно бы разузнать все. Может быть, Постников еще переменит решение.

– Ага, переменит. Эта скотина, – пробормотала я, и образ Вити возник перед моим мысленным взглядом. Невысокий, лоснящийся, как свиноматка, с ядовитым, излучающим, как радиация, чувством собственной важности. – Свинопапка.

– Постников, между прочим, прекрасный специалист. Очень, очень хороший специалист, не то что некоторые. Раз уж дорос до ведущего аналитика подразделения, а? – Панночка подцепила длинными красными когтями пару бумажек и сделала вид, что погружается в работу. По ее довольному лицу было ясно, что сказала она это специально, чтобы меня позлить. Впрочем, в чем-то Эльза была права. Не всем, ой не всем Витя Постников казался таким уж мерзким. С кем-то он вполне душевно обедал, смеялся над анекдотами, общался в свободное от работы время. С кем-то он был в нормальных отношениях. Но все эти люди были, во-первых, ему полезны, а во-вторых – они были мужчинами. Витя Постников был откровенным шовинистом, и за это-то его и ненавидела вся женская половина Муравейника. Определенно, за исключением Панночки.

– А вот с Игорем нужно подумать.

– Я ему звонить не стану, – прошипела я, как кошка, которую бросили в воду.

– Я знаю, – вздохнула Машка. – Будешь ходить и страдать. И слезы лить. И затопит нас тут всех к чертовой матери.

– Пятьдесят раз! – буркнула я на прощание и поплелась к себе. Совет Маши Горобец я воплотила в жизнь ровно наполовину. Я не стала звонить Апрелю, я даже начала проводить мысленный эксперимент Шрёдингера, только вместо кота я сажала туда моего благородного идальго. Он помещался туда с трудом, пришлось увеличить мысленную коробку до размера его кабинета. Он стоял там, в моем мысленном пространстве, смотрел в окно и одновременно, как и положено в мысленных экспериментах квантового толку, был влюблен в меня – и не влюблен. Пока не раскрою коробку – не узнаю, но пока коробка закрыта, я могу спокойно жить, зная, что Игорь в меня влюблен.

Такая формулировка вопроса была неожиданно успокоительной и расслабляющей, и, когда я зашла в родной коридор двадцать шестого этажа, из которого вчера ушла так скоропостижно и пропала без вести, мыслей об Апреле в голове почти не осталось. Зато мысли о темном будущем Саши меня не покидали.

– Где тебя носило? Что это за саботаж? – накинулся он на меня, оглядывая с ног до головы так, словно уже все знал. Я зажмурилась и досчитала про себя до пяти, в точности так, как сам Саша учил меня делать, если я вдруг начинала нервничать на корте. А нервничать я там начинала прямо сразу, как только на него выходила.

– Саботаж – мое второе имя, – ответила я и присоединилась к коллективу. К обеду мы переключились с карточных игр в Интернете, которые нам надоели, на веселую онлайн-игру под названием «Программист или серийный убийца». Целью игры было угадать, кто скрывается за описанием. Мы, программисты, чувствовали себя уверенно, ибо надеялись, что уж программиста мы всегда вычислим. Всем отделом, со всем старанием, а порой и с конфликтами мы определяли профиль предложенной личности с тем, чтобы отличить одного от другого. Это было весело и глупо. Куча программистов, чьи привычки, представления о жизни и ответы на самые простые вопросы оказывались более свойственны маньякам-убийцам.

– Я требую определить, речь идет о просто маньяке-убийце или о сексуальном маньяке! – возмущалась Яночка, а Жора со свойственным ему скептицизмом отвечал, что ей, Яне, понять, что такое сексуальность, не дано, потому как она выглядит как самое бесполое существо на земле. Яна обижалась и требовала назначить Жору маньяком. Время летело быстро, куда быстрее, чем в обычный рабочий день. Несколько раз к нам вламывались с претензиями – опять на «посыпавшиеся» базы данных, «дуркующие» массивы данных и – о боже – проблемы в бухгалтерии. Мы разводили руками и просили нас не отвлекать.

– Ты на тренировку идешь? – спросил Саша Гусев, когда я – уже в третий раз – промазала и назвала маньяком нормального программиста. Вопрос застал меня врасплох, хотя был очевидным. Вторник. Тренировка. Я даже форму взяла, потому что мне на телефон пришла напоминалочка от Саши. Он был невероятно серьезным, когда дело доходило до бадминтона, я бы даже сказала, он становился маньяком.

– Э-э-э, Саш, – процедила я, намереваясь продолжить мычать и отнекиваться. Он знал, что я так сделаю, и тут же выдал заготовленную речь о том, как не позволит мне сдаться и опустить руки, тем более что в одной из этих рук – бадминтонная ракетка. И что он так и не оставил планов причастить меня к турнирной жизни. Я было возмутилась.

– Ну что? – воскликнул он. – Что ж такое, ты что, хочешь испортить нам вечер? Мы уже привыкли к тебе. Мы на фоне тебя чувствуем себя как боги. А ты?

– А я… – Мысленно я на секундочку заглянула в мою воображаемую комнату с Игорем Апрелем, который по-прежнему смотрел в окно и был влюблен и не влюблен в меня в одно и то же время. Нет, я эту коробку не собиралась открывать. С другой стороны, расстраивать Гусева сейчас было бы свинством высшей категории. – Я пойду.

– Ты говоришь это так, словно тебя там будут пытать ножами, – рассмеялся Саша, но сам факт того, что он смеется, меня порадовал. Сейчас ему нужно подпитаться как можно большим количеством позитивных эмоций. Так я снова оказалась среди странных людей, одетых в спортивные костюмы, вооруженных ракетками, готовящихся идти на бой «до победного». Никогда нельзя подумать, сколько ярости и сколько страсти в одном взмахе ракеткой.

Глава 7

А что бы ты сделал на моем месте?

Бадминтон – это такая игра, которая живет сама по себе и никого не ждет, ни по кому не плачет. Большая часть людей считает, что бадминтон – это то непотребство, которому люди предаются исключительно на дачах летом и исключительно от скуки, когда кончилось вино и пиво и прочие развлечения тоже наскучили. Так же точно думала и я – еще совсем недавно, хотя определенная доля сомнений уже терзала мою невинную (в бадминтонном смысле) душу, когда я видела странную массивную спортивную сумку для бадминтона, с которой мой друг Саша Гусев ходил на работу.

Это казалось ерундой и абсурдом – играть в бадминтон так, словно это реальный спорт. Проблема была в том, что он и есть реальный спорт. Ничего не попишешь.

Корт, разметка, натянутая на уровне лица сетка, чем-то похожая на волейбольную, только чуть ниже. Задача – отбить волан так, чтобы соперник его не отбил. Задача не из легких, волан летает быстрее ветра, его посылают через корт, как выпущенное из пушки ядро. Волан тут тоже другой, из перьев, выщипанных из попы гуся или утки, я так и не поняла. Красивый волан, покрытый сверкающим лаком, разобьют за несколько игр. Лупят по нему со всей дури, не жалея сил, не жалея рук и попы гуся. Я сама била слабо, хилая, знамо дело, но удовольствие от удара было каким-то необъяснимо сильным и острым, как от полета на аэроплане. Не то чтобы я летала на аэроплане, но однажды в Сочи Юрка заставил меня пролететь на привязанном к катеру парашюте. Вот – чувство именно такое.

Отбить волан в настоящем бадминтоне очень непросто. Нужно много бегать, нужно подпрыгивать чуть не до потолка, нужно правильно держать ракетку. Столько всего, что голова идет кругом. Даже непонятно, зачем людям все это, но здесь ведь никто никого не держит насильно, похоже, бадминтон – это даже не игра, это форма зависимости. Люди ждут вечера, чтобы пойти на тренировку, чтобы прийти сюда и побить по волану. Сашка ждет этого целый день, это видно по его лицу. Я до такого еще не дошла.

Серьезные лица игроков. Сами любители бадминтона – серьезные и смешливые, юные и не очень – замерли в напряжении, в ожидании подачи. И вот – розыгрыш пошел, а я стою и зеваю, и все пролетает мимо меня. Сашка качает головой. «Ничего, еще придет все, Ромашка». Я не уверена. Но я никогда ни в чем не бываю уверена. Стакан наполовину пуст.

Вот, падре, я опять здесь – как будто меня приманивает это место каким-то скрытым тайным знаком, нарисованным на полу. Разметка корта? В просторном спортивном зале прохладно и пахнет потом и резиной или каким-то еще пластиком. Похожий запах бывает в магазинах, когда проходишь сквозь отдел всяких резиновых игрушек и надувных слонов. Я знаю, меня Вовка регулярно таскает по рядам и пытается «развести» на нового жирафика.

Я обнимаю себя за плечи, поеживаясь в тонкой футболочке и шортах-велосипедках, которые раздобыла у сестры. Мама – мой последний оплот надежды – даже не подумала воспрепятствовать моим занятиям спортом.

– Конечно, поезжай! – чуть ли не прокричала она мне в ухо, и я отодвинула трубку на безопасное для барабанных перепонок расстояние. – Я все равно уже у Лизы была и сейчас в садик пойду за Вовкой. Не думай даже, поезжай!

– Ладно, не буду думать… даже, – пробормотала я себе под нос, и вот результат. Я стою посреди спортивного зала. Я! Опять! После того как уже была здесь несколько раз, каждый раз – с одинаковым результатом, после тренировок у меня болело все что можно и даже то, что болеть не может. Или может, но я до того дня об этом не догадывалась. К примеру, мышцы на голени. Не икры, а мышцы с внешней стороны ноги. Я и не знала, что у меня там есть мышцы. Да что там, я с удивлением заподозрила у себя наличие пресса, естественно, когда тот заболел.

– Побежали, господа! – призвал нас тренер веселеньким голосом. Сам он спокойно отдыхал в тенечке, у стеночки и что-то исступленно писал в телефоне. Господа побежали. Ряды были нестройными, дистанцию никто не держал. Я так вообще пару раз споткнулась, запутавшись в собственных ногах. Они у меня заплетались в прямом смысле слова. Я не понимала, каждый раз не понимала, как же я на такое подписалась. Ладно – бить ракеткой по волану, это я еще могла объяснить хотя бы себе. В момент удара можно представить что-нибудь полезное, к примеру лицо Вити Постникова, и тогда стресс выходит вместе с ударом. Но бежать? Да еще приставными шагами! Да еще кружок спиной, под веселое подбадривание тренера. Щеки горят, легкие разрывает от непривычного ритма, дыхалки не хватает, и хочется проклясть все на свете и убежать прямо в раздевалку, где я бы могла заплакать и съесть один из Сашкиных бутербродов с сыром.

– Давай, Фаина, давай. Прыгай выше! Колени поднимай! – О, это, оказывается, тренер кричит мне. Он, оказывается, уже запомнил мое имя, что в высшей степени странно, ибо народу в зале полно. А бейджиков, знаете ли, ни на ком нету. Откуда у человека такая память?

– Я… не могу… выше… я… сейчас… сдохну… – Эти слова я выдаю в ритме бега. Кое-кто из старых боевых снайперов уже покинул наши ряды и стоит, натирает колени, кряхтя. Я заметила, что тут, на бадминтонных тренировках, есть единственная возможность сачковать при разминке – это если чем-то перемотать правое колено. Забавно, что и у Маргариты булгаковской после черного бала болело колено, правое, которое ей перецеловали тысячи висельников и убийц. Нам никто колени не целовал, но на правую ногу приходилась основная нагрузка. В определенном смысле бадминтонисты напоминали мушкетеров, у которых помутился разум, и вместо шпаг они вдруг похватали ракеточки.

– Не сдохнешь, Фаина. Никто не сдохнет. Вы все можете больше, – громко кричал тренер, но тех, с перемотанными коленями, не трогал. Я подумала – сколько там может стоить такая же повязочка. Намотаю – и все, я неприкасаемая. Определенно, вложение стоит своих денег.

– Отлично бежишь, Ромашка, – услышала я Сашкин голос из-за спины. Бодрый такой, не уставший. – Держись, еще немного. Всей той разминки – десять минут. Считай, это как твоя аэробика, которую все девчонки так любят, – услышала я голос сзади. Я задыхалась, щеки горели, и я чувствовала биение пульса – он дубасил меня прямо в лицо.

– Я не люблю аэробику, – прошипела я, добегая до последней линии последнего забега. Пот тек с меня градом, я чувствовала его соленый привкус на губах, я стирала его, а в глазах только еще больше щипало. Саша улыбался своей запредельной белозубой улыбкой – хотела бы я знать, к какому стоматологу он ходит.

– Ты как из парной вышла, – «обрадовал» он меня. Я фыркнула и плюхнулась на надувное полушарие, коих тут валялось предостаточно. Когда-то сестра подарила мне целый надувной гимнастический шар, но он так и провалялся у меня в комнате, занимая целый угол – сдувать его было жалко, да я и не представляла как. Потом шар зачем-то понадобился маме, и я с радостью сплавила его ей, где след его и растаял. Подозреваю, с шаром что-то случилось. Мама тогда еще не так сильно увлекалась йогой, могла, к примеру, шар кому-то передарить. И конечно, когда шар исчез из поля нашего зрения, Лизавета решила вспомнить о нем, ей он потребовался для исполнения каких-то сверхполезных упражнений для беременных женщин. Я купила другой шар и отдала ей под видом старого, но она, кажется, подмену вычислила. В конце концов, откуда я могу помнить, какие там у этого дурацкого шара ручки.

У этих полушаров ручек не было, зато было плоское днище из твердого пластика. Они не катились, с них нельзя было свалиться, хотя и сидеть на них было не очень удобно. Впрочем, в спортивном зале мало кто сидел. Не за тем люди приперлись сюда после работы, вместо отдыха и законного места у телевизора. Я тоже приперлась. А могла бы пойти с Вовкой в кино, посмотреть новый мультик, один из тех красивых, хорошо прорисованных голливудских страшилищ, которые я ненавижу, хотя и не могу объяснить почему. В детстве я тоже любила мультфильмы, но это было давно и неправда.

Я могла бы поехать с Машкой Горобец, посидеть в кафе и поболтать, пока не заболит спина и не отвалится и без того задеревеневшая шея. Поговорить о Саше Гусеве и всей этой странной истории с его увольнением. Могла бы поговорить об Игоре Вячеславовиче Апреле или о том, какие мужики козлы и ничтожества. Могла бы просидеть весь вечер дома с мамой, забрав Вовку к нам. Могла бы поехать к Лизавете в больницу. Это, наверное, было бы самым правильным. Нужно было так сделать.

– Ромашка, бери ракетку и пошли, – скомандовал мне белозубый друг мой Саша, и я покорно поднялась и поплелась за ним. Бадминтонисты оживились. После серии утомительных упражнений, самым утомительным в коих была моя полная неспособность их выполнить, мы пошли играть. Собственно, это и было то, ради чего вся эта разношерстная толпа побросала свои дела, отреклась от семей, отказалась от самых разнообразных заманчивых предложений и собралась здесь, в полупустом зале бывшего завода. Поиграть.

– Саша, бери Ромашку в пару, – скомандовал тренер, и я могла поклясться, как волна облегчения прошла по кучке остальных бадминтонистов. Их лица просветлели, их щеки зарумянились. Никто не хочет играть с начинающим игроком, никому это не нужно. Я не могла понять, зачем это нужно Саше Гусеву. Когда-то давным-давно я считала (и даже отчасти надеялась), что нравлюсь ему, а он нравится мне. И это было бы хорошим объяснением всему – и тому, с какой готовностью он показывает мне, как держать ракетку, и тому, как часто прикасается ко мне, как терпеливо сносит все мои удары «мимо» – большинство моих ударов. Однако теперь я не знала, что и думать. Мы с Сашей были просто коллегами, просто друзьями, а он все так же махал рукой и беззаботно говорил:

– И не думай переживать, Ромашка. Все мажут поначалу. Подучишься – всем задашь жару.

– И жару, и пару! – с готовностью кивала я. Саша был игрок хороший, помешанный на игре, он носился по корту, как форменный модифицированный, прокачанный турбодизельный электровеник, и иногда у меня аж голова кружилась смотреть на это. Слишком быстро, слишком рваные траектории. Как он успевает?!

– Ромашка, бери! – кричит он мне. Я вздрагиваю, задираю голову и вижу: наша белая перьевая «птичка» взмыла под самую крышу и сейчас начнет приземление – прямиком на меня. Я делаю вдох, поднимаю ракетку наизготовку, прицеливаюсь, от напряжения чуть прижмуриваю глаза и – бам! – попадаю по волану краем ракетки, ее деревянной каймой. Звук разочаровывает: сухой и плоский, будто кто-то робко постучал в дверь. Когда по волану ударяет серединка ракеточной сетки, звук протяжный, гулкий, наполненный, очень приятный. Да, уж жахнула так жахнула. Не удар, пародия. Но последствие ошибки неожиданное: волан, сменив траекторию и скорость, падает на поле соперника. Как говорится, по ту сторону передовой линии. Я кричу как полоумная.

– Вот это да!

– Ромашка, зачетный удар, – смеется Саша. – Такое никогда не возьмешь. Слишком много идиотизма.

– Идиотизм – мое альтер эго, – улыбаюсь я. Игра продолжается. Потом еще одна, и еще. Партии в бадминтоне короткие, редко длятся дольше десяти минут. Играют до двадцати одного, розыгрыши быстрые. За одно занятие все успевают по сотне раз «махнуться» партнерами, поиграть в самых разных комбинациях, выиграть и проиграть. Но я сегодня – не переходящее знамя, я сегодня с Сашей, и ему можно только посочувствовать. Я вижу, что со мной ему играть куда труднее, чем без меня. Он держится, не жалуется.

– Ромашка, оставайся на сетке и попробуй отбить, что сможешь. У тебя получится!

– Ага, пятьдесят раз, – ворчу я.

– Не сможешь – не беда. Не слона разыгрываем…

Я пожимаю плечами.

– Саша, вот, допустим, настал такой день, и мы с тобой разыгрываем слона. И я взялась за ум и научилась всяким смешам да подрезкам.

– Срезкам.

– Срезкам. И вот – мы с тобой выигрываем слона. Что мы с ним будем делать? – Сашка хохочет, и мы идем играть с прекрасным настроением. Вернее, не играть, а проигрывать. Со мной выиграть невозможно. Я – как тот самый слон на хвосте. Я все невероятно замедляю, усложняю и лишаю последней надежды, Сашка терпит, но я вижу по его лицу, по напряжению скул, по тому, как он пытается добежать сразу до всех точек на корте в один и тот же момент, что он устал и зол. Мне его жаль, но я ничего не могу поделать. Он сам меня сюда притащил. Волан летит надо мной, в очередной раз наши очередные противники, справедливо понимая всю мою вероятностную бесполезность, пуляют «птичку» в мою сторону – куда бы я ни отошла. Я подпрыгиваю и пытаюсь достать до волана. Промахиваюсь, кто б сомневался.

– Аут! – кричит Саша. Я оборачиваюсь. Воланчик лежит чуть за чертой. Повезло. Но наши противники, юная нимфа по имени Даша и ветеран-любитель Петр, один из тех, что с перемотанными коленями, – они не согласны. Они проигрывают нам два очка – чудеса Сашиной изворотливости и бегучести, так что теперь они готовы биться за любое очко.

– Он ударился в линию.

– Ничего подобного, аут, – качает головой Саша.

– Я точно видела, – возражает девочка Даша, нежнейшее и милейшее создание, пока дело не касается корта. Возникает одна из тех ситуаций, когда играющим приходится решать, что для них важнее – выигрыш или добрые отношения с людьми, с которыми тебе еще много и долго играть. Обычно выбор очевиден, поэтому по умолчанию ауты «назначают» те, с чьей стороны упал волан. Им виднее, они рядом. Считается, что все мы тут честные и ради лишнего очка впадать в грех не станем. В крайнем случае назначается переигровка очка. Но девочка Даша смотрит так, словно от этого очка зависит ее жизнь, а еще так, словно она готова на Библии клясться, что аута не было. Я оборачиваюсь и жду, тут не мне решать, Саше. Мог он приврать по поводу аута? Мог ли – после кучи позорных проигрышей, полученных из-за того, что играет с неуклюжей, спящей на корте Ромашкой? Еще как мог.

– О’кей, не было аута, – покладисто говорит Саша и перебрасывает волан Даше. На лице той – торжество справедливости. Я не понимаю таких страстей, мне кажется – это перебор. Но моей буддистской всепрощающей позиции здесь никто не разделяет. Все хотят выиграть, все без исключения. И Саша – тоже, но мы проигрываем, в миллионный, наверное, раз.

– Прости, Гусь, прости! – бормочу я после того, как незаметно и быстро двадцать первое очко разбивает Сашину последнюю надежду на победу.

– Ромашка, ты чего. Это все мелочи. Главное – не победа, главное – участие. Тебе нравится хоть играть-то?

– Играть-то нравится. Но мне бы найти таких же, как я, чтобы не отвлекать взрослых людей от важных дел.

– Ерунда. Кстати, ты на турнир идешь? – спросил он в сотый раз. Я сощурилась.

– Тебе мало сейчас было?

– Я не говорю, чтобы ты шла на турнир со мной. Пойдешь к самым начинающим, мы тебе вон Дашку дадим. Будешь там королевой. Эй, Дашка, пойдешь с Ромашкой играть с начинающими?

– Еще спрашиваешь? – крикнула в ответ Дашка. Что хорошо в бадминтоне, так это то, что через секунду после того, как игра окончена, противники становятся друзьями.

– Никуда я не пойду, ни на какой турнир.

– Это мы еще посмотрим, – покачал головой мой инквизитор. – Пока не поучаствовала в турнире, ты просто не можешь считаться настоящим бадминтонистом.

– А ты хочешь, чтобы я считалась настоящим бадминтонистом? – рассмеялась я, растирая уставшие мышцы. – Помнишь историю Эдди Орла, который очень хотел стать настоящим спортсменом и выступить на Олимпиаде?

– Не помню. Ромашка, а ты не привираешь?

– Гугл тебе в помощь, но только это реальная история. Эдди был самым кошмарным прыгуном с трамплина, какого только можно вообразить, но он попал на Олимпиаду в Канаде, так как в тот год он был единственным лыжником-трамплинщиком от Великобритании. Ну не было в Великобритании лыжников нормальных. Не прыгал никто с трамплинов. И Эдди не прыгал.

– Как же он тогда мог на Олимпиаду попасть? – недоверчиво нахмурился Сашка.

– Очень просто. Прыгал он – как я в бадминтон играю. Потренировался несколько месяцев, сдал самый низкий квалификационный минимум, а затем выступил в Калгари – выступил ужасно. Да, не смотри на меня так! – Сашка строил рожу «да будет тебе заливать-то!». – Занял последнее место, но для Британии все равно поставил рекорд, потому что, знаешь ли, приятно ставить рекорд сразу после записи «ноль». Любой результат автоматически становится рекордом.

– Ну и что? Чего плохого, Ромашка? Ты что, не хочешь поставить рекорд?

– Антирекорд – это пожалуйста. После «незабываемого» прыжка Эдди Орла в регламент Олимпийских игр внесли изменения, благодаря которым такие «спортсмены», как Эдди, не смогут попадать на Олимпийские игры, даже если формально они единственные в определенном виде спорта на всю страну. Понимаешь ты меня? А? Гусь, да после моего участия в этом твоем турнире они сразу несколько законов напишут. Чтобы не допускать женщин, чтобы не допускать женщин-программистов и чтобы не допускать женщин по имени Фаина.

– Это не страшно, сменим тебе имя – какая разница.

– Ты не понимаешь…

– Фая, у тебя, кажется, что-то звонит, – остановил он меня.

– Ты еще скажи, у меня молоко на плите убежало. – Я в три прыжка подскочила к рюкзаку, который валялся прямо там, на полу среди других сумок и спортивных «баулов» с ракетками. В недрах рюкзака звенело. Потратив некоторое время на розыски неуловимого мобильного устройства, я выудила его, уже не надеясь, что абонент дождется меня. Не Фая я, а Маша-растеряша. Но абонент оказался крепким орешком. Увидев на экране знакомый номер, я растерялась.

«Малдер». И песня Стинга, пронзительная, нежная, когда ее слушаешь, тебя охватывает такое же чувство, как если бы ты смотрела на бездонное звездное небо, лежа на теплых камнях сочинского побережья. «That’s not the shape of my heart»[4] – если бы я знала, что эта песня навсегда сольется в моем бессознательном в какофонию неритмичных ударов сердца, в ожидание и ненависть к себе – я бы поставила для номера Малдера какую-нибудь специальную мелодию. Я бы поставила что-то ненужное, что не жалко потерять – любую песню из «Голубого Огонька», к примеру. Мама обожает те мелодии, но мне было бы не жаль ни одной. Терять Стинга было жаль.

– Алло, да! – ответила я, уже немножко злая на то, что звонок этот так меня взволновал.

– Фаина? – спросил Малдер после короткой паузы. Я никак не могла отдышаться после игры, да и от панической атаки при звуках его ровного, спокойного голоса.

– Ты что, ошибся номером? – спросила я в ответ. – Звонил в службу по доставке пиццы, а попал ко мне? В принципе, при определенных условиях и я могу оказаться в службе по доставке пиццы, но пока что нет, пока что нет.

– Фаина, ты о чем? – Вопрос было логичным, но мне было плевать.

– Я о пицце как о потенциальном месте трудоустройства, – продолжала я, все еще чуть-чуть задыхаясь. – Так ты куда звонил-то?

– Я скучал, – сказал он, и это короткое по форме, но весьма емкое по смыслу заявление активировало во мне неконтролируемую ядерную реакцию. Плутоний во мне бурлил еще с выходных, с того самого момента, когда Игорь Вячеславович попрощался со мной так вежливо и достойно, что мне сразу захотелось его убить. Или повеситься. Или повесить кого-нибудь. Теперь же, после трехдневного режима тишины, он звонит и говорит, что скучал? Я задыхалась, и не от спортивных нагрузок, от ярости.

– Сочувствую, – пробормотала я, намереваясь сказать это холодно, а вышло – ядерная зима. Малдер, кажется, растерялся от такого и замолчал, подбирая попадавшие на пол слова. Позже я буду рыдать и трясти руками, призывая Машу Горобец пристрелить меня, чтоб я не мучилась. Ну не умею я играть в эти нормальные отношения, которые по выходным, которые по расписанию и не мешают работе и личной жизни. Не умею я накручивать волосы перед свиданием, подавать себя, производить впечатление, использовать советы из женских журналов, понимать, что такое «личное пространство», и смотреть на вещи спокойно и по-взрослому. Я скучала по нему, я знала, что это такое, какая ржавчина покрывает все твои металлические части, подпирающие гордость. Если бы он скучал по мне, он бы позвонил, он бы просто не смог удержаться. Нет, Апрель говорил о другом чувстве. Ему, наверное, стало скучно в том смысле, в каком бывает скучно во время рекламы. Скучно и нечем себя занять. Это та скука, когда открываешь в телефоне записную книжку – и листаешь, листаешь, прикидываешь. Так, Маша… нет, не пойдет. Катя? Слишком большие запросы. Может, позвонить Коляну, пойти и покатать шары по столу, поиграть в биллиард? Но вторник, утром на работу, голова может заболеть, нет. Не Колян. Может, вообще дома посидеть? О! Позвонить, что ли, этой нелепой заумной айтишнице с ее квантовыми котами и дурацкими волосами, похожими на стог сена? Самое лучшее решение для вечера, который некуда пристроить. Скучал он! Скучал!

– Значит, сочувствуешь, – отозвался наконец Малдер, и тон его поменялся на радикальный серый, с блеском от льдинок. – Не уверен, что достоин твоего сочувствия.

– Я тоже не уверена, но что поделаешь, если я такой отзывчивый человек, – продолжила я.

– Я… я не о том, – пробормотал он. – Ты так странно дышишь, ты не заболела?

– А как же, больна, больна. Негасимой страстью к спорту, – хмыкнула я и прямо физически ощутила, как до меня доносится волна раздражения. Кажется, до Апреля начало доходить, где я и с кем.

– Я не вовремя? Ты чем-то занята? – спросил он, и я чуть не перекрестилась и в самом деле, что согласилась поехать сегодня с Сашкой на тренировку. Что бы там ни творилось внутри моего неуправляемого внутреннего мира, этой коробки с полумертвыми котами я перед ним открывать не собиралась. Должна быть в женщине какая-то загадка. Для него – я дышу так, потому что он оторвал меня от тренировки. Очень важной, потому что… потому что… почему же?

– Занята. Конечно, занята. Ты разве забыл? Я тебе не говорила разве? Я ведь готовлюсь к турниру, так что приходится вкалывать. Бег, ага. Прыганье всякое через… козла…. – Последнее я выдала всего на микрон секунды раньше, чем поняла, как странно это прозвучит. Рядом со мной стоял Саша Гусев, растерянно хлопал глазами и, кажется, с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться в голос. Я предпочла не обращать на это внимания. Я подумаю об этом завтра.

– Значит, бадминтон. А я думал, это все было только предлогом, чтобы окрутить твоего этого, как его там…

– Саша? Его зовут Саша Гусев, и он меня тренирует. Между прочим, очень даже успешно. Я уже эти бью… как их… смеши.

– Да что ты. Смеши бьешь? Значит, ты теперь, получается – смешарик? – И Малдер зло усмехнулся, такой короткий и неприятный звук «ха!». – И чему еще тебя твой Саша Гусев учит?

– Много чему. Он говорит, что я способная, между прочим.

– А я хотел тебя на свидание пригласить, – тем же злым тоном бросил он, и я автоматически выпалила, что нет уж, спасибо, конечно, но у меня график, тренировки, режим питания. Я говорила и ненавидела себя, и понимала, что все очень плохо, потому что на свидание с Апрелем я хотела, еще как хотела.

– В общем, если хочешь, можешь прийти на турнир и за меня поболеть, – подвела я краткий итог своей абсурдной речи.

– Ну, знаешь, – почти прорычал Малдер. – Здоровье дороже.

– Как знаешь. И вот еще что. Мне надо бежать! – таким же полным возмущения голосом прорычала я.

– Удачи в спортивных достижениях, – ответил он и отключился. Я даже не поняла до конца, что произошло, и только улыбающаяся физиономия Саши Гусева добила меня.

– Значит, ты идешь на турнир! – возликовал тот, взбесив меня окончательно. – Отлично, я тебя записал! Теперь не отвертишься.

– Да? Успел. Какой молодец. А теперь вычеркни.

– Не вычеркну, – замотал он чуть лысоватой своей головой. Как же мне захотелось влепить ему щелбан! И я ляпнула:

– Ах, не вычеркнешь. Да? Ну а я тогда не скажу тебе, что я узнала о наших проблемах – о твоих проблемах, Саша. На работе!

– Что? – Он замер, побледнел, перестал улыбаться, и я в ту же секунду поняла, что перешла все границы и что лучше бы я в самом деле влепила ему щелбан. Я опустила взгляд, чертыхнулась и тихо продолжила:

– Я весь день думала, как тебе сказать. Я не знаю, мне кажется, нет ни одного хорошего способа сказать такое.

– Говори, не тяни.

– Саша, тебя собираются уволить. – Мой голос напоминал слабое, почти потерявшееся в горах эхо, но и оно может вызвать сход лавины. Саша сделал шаг мне навстречу и взял меня за руку повыше локтя, сжал пальцы.

– Что ты говоришь? Почему?

– Я ничего не знаю. – И я рассказала ему все, что мне стало известно.

Глава 8

Просто получай удовольствие от жизни. Иными словами, радуйся, что не помер!

Я знаю, сделать так было правильно. Иногда нужно сделать человеку больно, чтобы избавить его от еще больших проблем. Например, когда у человека есть больной зуб и его необходимо вырвать. Но у Саши не было больных зубов, у него были ненормально белые ухоженные зубы, намекающие всем и каждому, что для некоторых профилактический осмотр стоматолога раз в полгода – не пустой звук. Когда я рассказывала Саше о том, что узнала от Джонни, он улыбался во всю ширь своего белозубого рта, но эта улыбка шла совершенно вразрез с паникой, яростью, непониманием, читавшимися в его глазах.

«Что за фигня?» – так он сказал, когда я закончила говорить, – сбивчивый монолог пятиклассника, забывшего, что к уроку задавали выучить стишок.

Я так и осталась стоять посреди спортивного зала, вспотевшая, с ракеткой в одной руке и телефоном в другой. Сашка развернулся и просто ушел. Этого я никак не ожидала и не знала, что делать дальше. Тренировка закончилась, люди потихоньку собирали разбросанные по полу вещи, скидывали побитые облезлые воланы в картонную коробку, обменивались впечатлениями, шутили, сетовали на пробки, хотели улететь в теплые страны. Кто-то сдавал деньги тренеру. Я встрепенулась и тоже потянулась к кошельку – тренировки стоили недорого, а если брать абонемент на месяц, то еще дешевле, но я не была уверена, что каждая данная тренировка не станет для меня последней.

– Ромашка! Пошли! – услышала я, все еще стоя возле тренера и в третий раз пытаясь пересчитать сдачу. Я дернулась всем телом и обернулась. От Сашиной белозубой улыбки не осталось следа, но он не бросил меня там, повез домой. В машине я решилась и тихонько пробормотала:

– Ты меня простишь?

– За что? – ответил он сквозь зубы. Я пожала плечами и отвернулась к окну.

– Я не знаю, но все равно чувствую себя виноватой… в чем-то.

– Ты всегда чувствуешь себя в чем-то виноватой, это не новость, – ответил он, и это была последняя вещь, которую мы сказали друг другу, если не считать коротенького «пока», когда Сашка высадил меня из машины неподалеку от дома. Ему было не до меня. Гусев погрузился в глубокие размышления, я видела, как напряженно он раздумывал над сказанным мною, и мне хотелось успокоить его. Сказать – эй, кого ты слушаешь? Это же я! Наверняка я все напутала и переврала.

Мама заглянула ко мне в комнату в первом часу ночи – сонная, теплая, в байковой ночной сорочке «в пол», с длинными рукавами. Она смотрелась как аристократка восемнадцатого века, не хватало только подвязанного под подбородком чепца.

– Ты чего не спишь? – спросила я, и мама возмущенно передернула плечами.

– Я хотела задать тебе тот же вопрос, – прошипела она. Рядом с моей кроватью в раздвижном кресле спал Вовка, так что громкость приходилось убавлять.

– Я уже собиралась, – заверила я ее, хотя моя поза и моя одежда опровергали мое заявление. Я сидела на подоконнике в полной амуниции – джинсы, теплые носки, водолазка и безрукавка поверх нее. Хоть сейчас на работу. Не исключено, что я досижу тут до утра – я знала, могла почувствовать приближающуюся бурю. Мое персональное проклятие, бессонница, молчаливая, недвижимая истерика, которую переживаешь, просто глядя в окно.

Такое уже бывало. Я знала, как встает солнце за моим окном, я могла сказать, в каком часу из-за какого дома начнут появляться его лучи. Я могла обманывать себя, ложиться в кровать, раздеваться, пить горячий ромашковый чай, пытаться почитать что-то на ночь, но, если бессонница бралась за меня, я была беспомощна. К тому же на этот раз к ней добавилась головная боль. И чувство вины, от которого я никак не могла избавиться, как ни пыталась. Причем оно не было связано конкретно ни с Сашей, ни с Игорем Вячеславовичем, моим благородным идальго, решившим пригласить меня на свидание. Чувство вины сплелось и распределилось между ними в неравномерных пропорциях, переливаясь из одной части в другую, как жидкость в сообщающихся сосудах.

К двум часам ночи я ненавидела себя.

К половине третьего я ненавидела еще и моего благородного идальго.

Где-то около трех я начала искать таблетки, которые он мне прописал. Удобство его профессии заключалось в том, что, будучи не просто психологом, как моя сестрица, а психотерапевтом с корочкой врача, Апрель мог не только промывать людям мозги, но и прописывать таблетки. Что он и сделал, стоило ему только завидеть меня. Видимо, одного профессионального взгляда на меня было достаточно, чтобы понять – без сильнодействующих препаратов тут не обойтись. Впрочем, то, что я заснула посреди бела дня прямо на его психотерапевтическом диване, тоже не помогло мне в создании имиджа абсолютно здорового человека.

– Где же они, где же эти чертовы колеса, – бормотала я, перекапывая недра ящиков письменного стола. Таблетки нашлись на кухне, в серванте, куда я их сама же и положила. Память тоже так себе. Когда-то я была другой, я была красивой и юной, с острым умом и ясными серыми глазами. Отчего я чувствую себя старушкой в двадцать семь лет? Отчего вчера я не смогла просто поболтать с Малдером, поломаться чуть-чуть, а потом согласиться на свидание, которого желала, о котором мечтала? Он не звонил всего три дня. Два, если вдуматься. Воскресенье и понедельник. Во вторник вечером позвонил. Нормальные отношения, свидания вместо того, чтобы начать жить вместе после первого же дня знакомства. Он может без тебя, а ты без него. Но он скучал. Скучал он, суука!

Мне захотелось позвонить Апрелю – прямо сейчас, в четвертом часу ночи, и сказать, как герой какой-нибудь дешевой голливудской стрелялки, что я «слишком стара для этого дерьма».

Вместо этого я выпила таблетку, а чуть погодя еще одну – контрольную. Хвала производителю, около четырех часов я отключилась, как была, в джинсах, водолазке и безрукавке поверх, на кровати, укрывшись колючим клетчатым пледом из чистой шерсти. Его в свое время принес папа, он купил его на работе, в своем НИИ – ими приторговывала одна коллега. Она запудрила папе голову этой «чистой шерстью», и папа даже не подумал возражать – заплатил какие-то бешеные деньги. Шерсть была чистой, но кололась страшно. Когда папы не стало, я только этим пледом и укрывалась. До сих пор укрываюсь, и мне нравится, что он колется. Как еще понять, что ты жива, если нет колючего пледа? Парня тоже нет. Во сне мне привиделось, что я пытаюсь отбивать бадминтонной ракеткой куски программного кода, написанного на С++. Самый абсурдный сон, который я только видела в своей жизни.

А утром разразился гром. И еще – Крендель вернулся. Очень может быть, что эти два факта – гром и Крендель – были связаны, как спутанные фотоны света. Хотя… света не предвиделось, одна сплошная тьма.

– Ты где была, Файка? – набросился на меня умница Ваня, когда я «нарисовалась» на двадцать шестом этаже, с опозданием, с головной болью, так и не покинувшей меня, несмотря на предпринятые меры и принятые препараты.

– А что? – Я решила ответить вопросом на вопрос, используя тактику, о которой в свое время мне рассказал тоже мой благородный идальго Малдер всея Руси. Отвечая вопросом на вопрос, ты аккуратно переворачиваешь позиции и становишься критиком вместо критикуемого. Главное, помнить, в чем фишка, и не дать себя поймать в ловушку.

– Что ты такое вчера сказала Гусеву? Он пришел и припер меня к стенке, спрашивал: «Ты тоже знал? Ты тоже был в курсе?» В курсе чего?

– А как ты сам считаешь? – вывернулась я.

– Гусева вызвали на двадцать седьмой, ты в курсе? И что происходит? – не сдавался Ванечка, но я внутренне только потирала ручки. Работая с информационной безопасностью, Ваня, сам того не замечая, сливал и сливал мне информацию. О, контрвопрос, ты «рулишь».

– А кто его вызвал?

– Постников. И еще знаешь кто? Крендель!

– Да ты что! – Тут я «согрешила», не удержалась. – Вернулся?

– Он пришел с утра, раньше всех. Во всяком случае, когда я тут появился, он уже вовсю носился по этажу, что-то распечатывал, что-то просматривал….

– А нам что, дали доступ к системе?

– Я не знаю. У меня доступ восстановили частично, я все утро чинил файрвол, правил VPN, в общем, все, что без нас накуролесили тут. У Рудика до сих пор пароль ни черта не работает, Гусева сразу, как только он пришел, потащили наверх. Попробуй свой логин залогинить.

– Сейчас, – кивнула я, тихо радуясь, что тема моего безбожного опоздания больше не всплывала. Мой логин не работал, и я должна была бы расстроиться, но я улыбнулась – невольно и не специально. Если не работает логин, значит, и мне не придется. Железная программистская логика. Но я ошибалась. Менее чем через полчаса на двадцать седьмой этаж была вызвана я.

Двадцать седьмой этаж нашей Башни – святая святых, приют всех власть предержащих, наш местный Олимп, на котором ты либо бог, либо тебя позвали, чтобы скинуть с Олимпа. Я не любила ходить на двадцать седьмой этаж, там было слишком чисто, слишком много пафоса – фотографии на стенах, где наши боссы, улыбаясь, вручали премии каким-то актерам и благотворительные подачки каким-то административным деятелям. Там были фотографии со съездов, наши вышки, наши достижения, там были кожаные кресла и конференц-зал, окна которого вмещали в себя почти всю Москву.

– Простите, можно? – Я сказала это и тут же разозлилась на себя за это подобострастное «простите». Это было мое фирменное автоматическое приветствие, я вечно начинала с этого «простите, извините». Это вовсе ничего не означало, но на этот раз я бы предпочла начать с сухого «добрый день, господа» – ведь в конференц-зале сидел Виктор Постников, на этот раз в роли карающей длани.

– Не простим, – сноровисто отреагировал он и осклабился. – Ромашина, проходи и садись. Я обязан уведомить тебя, что происходящее здесь является частью официального служебного расследования.

– И все, что я скажу, может быть использовано против меня? – невольно хмыкнула я. – Может быть, в таком случае мне лучше хранить молчание?

– А ты что, в чем-то виновата? – «отбрил» меня Постников. Он сидел в расслабленной позе, откинувшись на спинку кресла, забросив ногу на ногу. Дорогие брюки чуть задрались, открывая не менее дорогие носки и сомнительной ценности волосатую ногу. Постников был единственным, кто заграбастал кресло на колесиках, все остальные: и действительно вернувшийся из небытия наш босс Кренделев, и красный как рак Сашка Гусев, и непонятно зачем вызванная из бухгалтерской преисподней Панночка-Эльза, – все сидели на низких пластиковых стульях. Такой же предложили и мне.

– Я постою, – откликнулась я и про себя чертыхнулась. Ведь хотела же вопросом на вопрос.

– Садись, Ромашина, в ногах правды нет, – заверил меня Постников и ядовито улыбнулся. – И постарайся не осложнять свое положение своим поведением.

– Интересно, каким таким моим поведением, – завелась я. – И напомните мне, Виктор Аркадьевич, еще раз, когда это мы с вами на брудершафт пили. Не могу вспомнить.

– Потому что ты пьешь много, вот с памятью и проблемы, – вывернулся Постников. И снова просиял улыбкой эдакого Карлсона из параллельного мира, Карлсона – убийцы и маньяка, которого нужно бояться любому Малышу. – Итак, начнем. Учти, Ромашина, любая ложь тут вскроется.

– Я только на то и надеюсь.

– Я тоже, я тоже.

– Привет, – это я бросила тихонько Саше Гусеву. Тот сидел без движения, положив руки на стол, и словно отключился – смотрел прямо перед собой в стену. Я решительно не понимала, какая муха укусила Постникова и почему он решил прикопаться именно к Саше Гусеву. Крендель тоже действительно был тут – сидел на другом конце стола и перелистывал какие-то бумаги. Увидев меня, он ласково и немного сочувственно кивнул. Хорошо, что он вернулся. Если кто и может остановить ведьмака Постникова – это наш Крендель.

– Расскажи, Ромашина, как выглядит иерархия в вашем отделе. Кто кем руководит.

– Серьезно? – Я вытаращилась на Постникова в непонимании.

– Я обо всем буду спрашивать очень серьезно, так что можешь больше не задавать дурацких вопросов.

– Значит, решили поиграть в CSI? Криминальный отдел? Хорошо. Вот, перед вами в левом углу помещения – мой босс и непосредственный начальник, Георгий Михайлович Кренделев. – И я демонстративно кивнула Кренделю.

– Ты все распоряжения получаешь непосредственно от него? Всегда?

– Ну… когда он в наличии, конечно, – пробормотала я, недвусмысленно намекая на длительное отсутствие босса в такие сложные для отдела времена.

– А когда твоего начальника нет, от кого тогда ты получаешь распоряжения? – продолжил Постников ласково до тошноты. Я похолодела, до меня начало доходить. Большую часть так называемых распоряжений я получала от Саши Гусева, который был заместителем Кренделя по технической части. Мы никогда не акцентировались на этом, все мы были – кодеры, все мы были одной крови, и задачи, которые нам спускало руководство, мы получали настолько сырыми, что конкретизировать, алгоритмизировать, превратить эти распоряжения во что-то удобоваримое с технической точки зрения – это и было Сашкиной работой. Много лет он делал это, много лет – превосходно. Значит, Постников решил использовать этот факт для того, чтобы смести Сашу с лица нашего холдинга? Я подумала – ну нет уж. И посмотрела на Кренделя. Тот кивнул и вмешался.

– Как я уже сказал, Гусев всегда действовал согласно моим распоряжениям, письменным или устным.

– Я, кажется, не вас спрашиваю! – повысил голос Постников, и Крендель замолчал. Сказать, что меня это потрясло – ничего не сказать. Я сидела как громом пораженная. Никогда еще я не слышала, чтобы кто-то так разговаривал с нашим боссом. Постников и Крендель – они были одного поля, одни и те же ягоды. Оба на хороших позициях, оба помешаны на карьере, оба в дорогих костюмах и при хороших кабинетах – в здании, где подавляющее большинство обходится кубиками, разграниченными пластиком. Но на этом сходство кончалось. Постников был выпускником какого-то липового вуза, шарлатаном, дутой фигурой – как резиновая надувная кукла. Никаких реальных знаний, никакого особенного опыта. Скорее всего, какой-нибудь хороший друг в правлении привел его сюда, к нам в Муравейник, и посадил на теплую должность. Скорее всего, в багажнике своего темно-синего BMW частенько появляются коробочки из-под ксероксов, в которых он таскает какие-нибудь неучтенные бонусы своим хорошим друзьям.

Да, это было домыслами, не больше, но ничем еще невозможно было объяснить быстрый взлет карьеры этого доморощенного финансового аналитика.

Крендель был хорошо образован, а затем образован еще немного лучше. У него был диплом курсов руководителей, то, что называют общим словом МВА, у него был хороший английский, сертификаты с самых разных тренингов, командировки, переговоры, сложные технические решения для самых разных сфер деятельности нашего холдинга. Крендель даже понимал частично, чем занимались мы в IT-отделе. Да что там, для него такие аббревиатуры, как ADO или ADO.NET, не являлись пустым звуком. Крендель был профессионалом, Постников был пугалом. И все же – вот, пугало допрашивает, а мы глотаем гордость и отвечаем.

– Все наши действия всегда, – я нажала на это «всегда», – согласованы с нашим непосредственным начальником, – ответила я сухо, переключившись в режим «слежу за каждым сказанным словом». Постников некоторое время сверлил меня взглядом, словно пытаясь угадать ключ к шифру, но шифрование – это тоже не его сильная сторона. Постников бросил взгляд на Панночку, которая вообще непонятно зачем тут сидела. Свидетель? Да, наверное – безмолвный свидетель, только чего?

– Какими проектами вы занимались в последнее время? – продолжил Виктор, перейдя на официальное обращение. Дурной знак.

– Не могли бы вы детерминировать термин «последнее время». В разное время мы занимались разными проектами, у нас очень сложный спектр задач.

– Знаем мы ваш спектр! – выплюнул он, и я вздрогнула так, словно он в меня плюнул. Захотелось встать и залепить ему пощечину. – Вы получали задание создавать математические модели?

– Мы создаем математические модели, – подтвердила я, ибо это было правдой. Мы их создавали. В последнее время – постоянно.

– Кто отдавал распоряжение о их создании?

– Распоряжение… – Я запнулась и посмотрела на Сашу Гусева. Тот отвел взгляд и принялся изучать рисунок на абсолютно сером столе. Нехорошо, все это совсем нехорошо. Я посмотрела на Кренделя, и тот снова пришел мне на помощь.

– Документооборот, особенно по создаваемым объектам интеллектуальной собственности, у нас автоматизирован. По большинству проектов согласования происходили электронно.

– Так? – уточнил Постников, и я кивнула. Крендель всегда любил все автоматизировать. Неавтоматизированные процессы он считал бесполезным переводом времени и сил, и теперь вот я впервые была склонна с ним согласиться. По лицу Постникова было понятно, что ответ ему не нравился. Я же вдруг поняла, что мне делать – нужно добавлять терминологии и специфики. Нужно говорить больше о Фреймворке, компонентных моделях, трехмерных объектах математического анализа и меньше о том, кто и кому отдавал распоряжения.

– Вы получали премии? – спросил Постников, краснея и раздражаясь по мере того, как наш разговор все больше напоминал разговор физиков и домохозяек. – Вы лично расписываетесь в какой-либо документации? Вы видели, как расписываются в документации другие?

– Система виртуального криптокодирования позволяет защитить электронные подписи…

– Хватит! Отвечай на поставленный вопрос, Фаина! – Наконец-то Постников окончательно взбесился и вскочил с кресла.

– Вы снова мне «тыкаете», – я невозмутимо пожала плечами. – Я делаю все что могу. Если вы не понимаете меня, я тут ни при чем. Возможно, вам следует найти кого-то более квалифицированного для этого допроса.

– Квалифицированного? Ты что, тупая? – Вот оно. Я рассчитала верно и, как ни сложно мне это признать, помогла мне в том психология. Я «просчитала» Постникова, я знала, что рано или поздно он перейдет на оскорбления. Как я узнала? Метод называется «по аналогии». Если человек изо дня в день демонстрирует определенный «паттерн» в поведении, а именно – говорит грубости и гадости, в частности, женщинам, в частности, мне, и при этом не стесняется в выражениях, то и тут он не удержится. Невзирая на наличие «безмолвного свидетеля».

– Что вы себе позволяете? Вы назвали меня тупой? – уточнила я.

– А как тебя еще назвать, Ромашина? Ты не понимаешь простых вопросов. Это либо твоя бабья тупость, либо саботаж.

– Вы не видите других вариантов? – промурлыкала я и встала.

– Ты чего? Ну-ка сядь, слышишь?

– Я все прекрасно слышу, господин Постников. И не только я. И в прошлом я уже подвергалась вашим грубым нападкам, становилась объектом насмешек гендерного контекста. Я официально, при свидетелях заявляю, что считаю ваше заявление о моей «тупости» оскорбительным, и уведомляю вас, что собираюсь дать делу официальный ход.

Постников застыл библейским соляным столпом, хоть сейчас перемалывай и засыпай в солонки. Только глаза вращались, взгляд метался, словно пытаясь зацепиться за что-то. Я думала – сейчас он меня порвет и выбросит в окно. Буду я лететь с двадцать седьмого этажа белым лебедем. Сколько времени займет полет? Нужно поделить расстояние на скорость. Наконец Постникову удалось шумно вдохнуть и раскрыть рот.

– Ромашина, ничего такого я не утверждал. Это просто вырвалось.

– Что? – Пришло мое время онеметь. Постников побледнел. Да. Это было совершенно точно и очевидно. Он испугался. Впервые мне удалось уличить его в хамстве публично, и он, кажется, только что это осознал. Я бросила победный взгляд на Кренделя и еле удержалась, чтобы не сделать уместный в этих обстоятельствах жест рукой из серии «Yeah! You can do it»[5]. Крендель поддержал меня.

– Фаина – одна из самых способных и продуктивных сотрудников, я считаю неприемлемым говорить с нею в таком тоне.

– Я приношу свои извинения, – процедил Постников. Меньше всего мне в этом всем нравилось то, что Саша Гусев, кажется, никак не отреагировал на мою пусть и маленькую, но победу. Я вдруг поняла по его виду, что он даже не слышал того, что было сказано. С ним что-то было не так. Нет, с Сашей Гусевым все было не так. Он вел себя как человек, которого поймали в ловушку. А я не знала, в чем его обвиняют. Этого Постников мне так и не сказал.

Глава 9

Просто сделай это. Или не делай. Или сделай. Или…

– Все очень плохо? – спросила я Кренделя, когда мы выбрались с двадцать седьмого. Одним этажом ниже, но давление ощущалось на несколько баров меньше. Впрочем, чтобы еще уменьшить давление на один бар, я предложила пойти в столовую – бара в холдинге не было. Крендель улыбнулся и сказал, что для него еще слишком рано – он обедает по расписанию.

– Какой ты скучный, – вздохнула я, в очередной раз обновляя список проблем, с которыми столкнется моя хорошая подруга Маша Горобец, если мечта всей ее жизни сбудется – она станет мадам Крендель. Помимо всего прочего, ей придется еще и готовить ему по расписанию. Наверняка не абы что, тут картошкой с котлетами не отделаешься. Салаты-шпинаты, паровые форели, на десерт никаких конфеток-бараночек, только бланманже без сахара, на какой-нибудь новомодной стевии. И кофе без кофеина. Или кофеин без кофе – в зависимости от того, что будет модным на тот конкретный момент.

– Я не скучный, я веселый, – возразил Крендель. – Пойдем-ка ко мне в кабинет и поговорим.

– Звучит не так весело, как ты думаешь, – усмехнулась я. – Грустный клоун, расскажи, где тебя носило. И почему ты телефон хотя бы не мог взять с собой в свое потустороннее путешествие. И что это за петрушка с Сашкой Гусевым.

– Стоп-стоп-стоп, слишком много вопросов. – Крендель приложил к двери карту и завел меня в свой идеально обустроенный, слегка запылившийся в отсутствие хозяина кабинет. – Отвечу тебе по порядку.

– Начни с петрушки, – попросила я, плюхаясь на стульчик для посетителей.

– С петрушки, – вздохнул он. – Изволь. Нас обвиняют в растрате.

– Что? – Я вскочила со стула, надеясь только на то, что я ослышалась. – Нас? Программистов? В растрате? В какой растрате? Мы что, вынесли из здания, как ты сегодня выразился, кило интеллектуальной собственности? Или скрепок недосчитались? Я не понимаю, мы не имеем никакого отношения к деньгам.

– Ну… не совсем, – вздохнул Крендель. – Сядь, Фая. Я сам не до конца понимаю, я хотел с тобой посоветоваться. Я уезжал в Питер, поэтому меня не было. Каким-то образом по договорам, связанным с нашими математическими моделями, были проведены оплаты на счета непонятно какой фирмы в Питере.

– Чертовщина какая-то. Я ничего не понимаю. И что? Что там, в Питере?

– А то, что никакой фирмы, никаких «Рогов и копыт» там нет. Я три дня пытался найти хоть какие-то контакты, но так и не нашел. Адрес есть, но по нему нет никакой фирмы, только гаражи.

– А почему ты ездил сам? – удивилась я, и Крендель надолго замолчал. Затем шумно вдохнул, встал и повернулся к окну. За окном сквозь традиционную облачность пробивались желтые солнечные лучи. В Мордоре весна.

– Я должен был разобраться. В конце концов, на кону стоит моя карьера. Я, так получается, подписал договор с непонятной фирмой, согласовал какие-то странные отношения с нею, направил документы в бухгалтерию на оплату, а затем еще и сдал работы по акту. Ибо в бухгалтерии нашли и акты. А я – ни сном ни духом. Ты можешь такое представить?

– Нет, – честно призналась я. – Но у меня, ты знаешь, с фантазией всегда было плохо. И с воображением. И с образным представлением. Вот если ты мне формулу напишешь… Хотя и она вряд ли поможет, ведь, как я понимаю, речь идет о больших деньгах.

– Да уж не о маленьких! Ты видишь, как Постников засуетился. – Крендель вернулся на место и принялся укладывать бумажки, разбросанные по столу, в стопочку. Перфекционизм – я бы предложила считать это диагнозом, как и алкоголизм. Перфекционисты опасны не только для себя, но и для окружающих, и в особенности для своих близких. Жить с перфекционистом тяжело, вылечить перфекционизм невозможно. Крендель не успокоился, пока все углы всех листов не были выровнены относительно друг друга.

– Но при чем тут Саша?

– Я не знаю, Фая. Я знаю меньше, чем ты. Я тоже удивился, когда Постников потребовал отстранения Гусева. Я еще не видел материалов, там, скорее всего, какая-то ошибка. Они же ни черта не могут, когда дело касается электронного документооборота. Они говорят, что несколько подписей, предположительно, моих, с моим ключом безопасности, были активированы на компьютере Гусева.

– Что?

– То, – кивнул Крендель. – Я запросил все материалы, они дадут их мне, не могут не дать.

– Почему это не могут? Если ты под служебным расследованием, ничего они тебе не дадут, – возразила я. – Мы все тут – под колпаком у Мюллера.

– Не все. Ты, к примеру, не под колпаком.

– Да? А чего ж я тогда в дурака уже почти неделю играю на работе? – Я рассмеялась, смех получился истерическим – так только на Хэллоуин хохотать из-под деревянных мостов, прохожих пугать. – Все наши доступы заблокированы, ты исчез, Постников тут на костях пляшет. И все это – из-за одного платежа.

– Не одного. Не одного, Ромашка, – вздохнул Крендель. Я похолодела.

Позже я нашла Машу Горобец и отвела ее в курилку, хотя большой потребности в этом не было. Машка теперь курила, выдыхая экологически чистый пар, с некоторых пор она записалась в вэйперы. Курить она не бросила, просто теперь делала это медленно и по-модному. Мода – Машка Горобец всегда велась на все, что шло с пометкой «в тренде», и вот результат – электронные сигареты, какие-то флаконы с ароматизированной растворенной никотиновой кислотой и море восторгов на тему, как это здорово – курить, не вдыхая смол. На мои осторожные вопросы, что, может, лучше вообще не курить или курить ароматизированные флаконы без никотина, Машка отвечала презрением. Пыхтеть «впустую» она не желала. Говорила, что с таким же успехом тогда она могла бы пойти в турецкую баню, посидеть внутри и подышать эфирным маслом мандарина – процесс ровно тот же, но еще и для кожи полезно. Нет, курить – только что-то реальное, говорила она. А я отвечала – да, только то, что может все-таки привести к раку легких. Машка крестилась и насылала типун на мой язык. Этого я не понимала – как можно креститься и рассчитывать на божественную помощь в вопросах защиты от последствий курения. Ясно же, что в этом вопросе голосуют оппозиционные силы.

В курилке было напарено. Вэйперы превращали нашу курилку в хамам, но сейчас это мне было безразлично. Я взялась за Машу всерьез и хорошенько потрясла ее за грудки. Из груди Маши Горобец на меня высыпались следующие факты и сплетни. Во-первых, платежи в фирму «Рога и копыта» переводились весь прошлый год. Во-вторых, никому в бухгалтерии и в голову не пришло ничего проверить, ибо договор своевременно исполнялся, документация поступала, деньги списывались и приходовались, и только перекрестная проверка, проведенная неожиданно и по инициативе налоговой инспекции, показала, что фирма «Рога и копыта» – пустышка, однодневка. Маша Горобец о проверке не знала, этим занималась Панночка, а из нее теплых и таких нужных слов клещами не вытянешь. Змея подколодная. Маша поняла, что что-то не так, когда Постников запросил всю информацию по всем проводкам нашего отдела за весь прошедший год. Об этом Маша тоже узнала от Панночки. Сплетни воистину рулят миром.

– И я тебе обо всем тут же донесла.

– Обо всем? – Я смотрела на Машу и хмурилась. – Обо всем?

– Хорошо! – подняла она руку. – Но я узнала об этом только сегодня. Да, сегодня, и не надо сверлить меня взглядом. Сегодня пришли результаты экспертизы.

– Результаты экспертизы чего, я стесняюсь спросить!

– Результаты экспертизы почерка на договоре с этой чертовой фирмой со счетами в Ленинграде.

– Ленинград! Санкт-Петербург – деревня ты, Машка. Город, между прочим, переименован, и уже довольно давно. Пора бы перестроиться. Ты же даже не в СССР родилась, Горобец. И что экспертиза?

– Не Крендель. Не его подпись.

– Подделка?

– Собственно, о чем он и кричал сегодня утром на летучке. Кто-то оборзел вконец и подделал его подпись.

– Видимо, Постников решил, что этот кто-то – наш Гусик, так, что ли? А иначе почто он его увольнять собрался?! Слушай, Мария, а откуда ты-то знаешь, что, где и чего кричали люди? Ты же в бухгалтерии! Знаешь, иногда я просто боюсь тебя, Машка! У тебя что, камеры повсюду? Мы, значит, не у Мюллера под колпаком, а у тебя? И что, ты не могла пораньше рассекретиться?

– Панночка была на этой летучке. Этот договор у нее в ведении, так что ее, оказывается, чуть не уволили, когда вся эта история вскрылась. Это абсурд. Ты понимаешь, что произошло?

– Ни хрена не понимаю. Ни хрена!

– Чего раскричалась? Помнишь эти ваши мультики, которые вы все рисовали? С этими дождиками и с этими лужицами, и другие тоже.

– Ты о математических моделях сейчас говоришь, как я подозреваю, да? Ты наши программы мультиками называешь? – От возмущения я закрутилась на месте, а затем остановилась и приложила ладонь к губам, словно пытаясь не дать себе сорваться на глупую Машу Горобец.

– А что, разве не похоже? И между прочим, получается, что кто-то подделал подпись Кренделя, а как начальник отдела именно он подписывается под такими договорами. С помощью липового договора этот некто заказал некой фирме со стороны изготовление ряда этих ваших мультиков для нашего холдинга. Договор положили в бухгалтерию, оплатили, потом вы с Гусевым сделали модели…. Сечешь? Вы! С Гусевым! Сами заказали и сами сделали. А потом их же, эти же модели и программы, нам по актам сдали. А мы приняли. И закрыли договоры. А хочешь ты у меня спросить, чья подпись стоит на актах?

– Тоже подделка? – заподозрила я.

– Нет, отчего же. Натуральная, экологически чистая – как молоко из-под альпийской коровы. Подпись Саши твоего Гусева. Понимаешь меня?

– Теперь я вообще ничего не понимаю. А акты он зачем подписывал? Глупость какая.

– Да обнаглел. Ничего уже не боялся. Год все с рук сходило. Да если бы этой проверки из налоговой не пришло, никто бы ничего не узнал. За год по этому договору было пять платежей на общую сумму, ты только держись, восемь миллионов с лишним. Рублей, конечно, но все равно.

– Ни хрена себе. – Я захлебнулась слюной и закашлялась, что неудивительно, при таких раскладах. – Восемь лямов?

– Красиво жить не запретишь. Теперь все на ушах бегают, вычисляя этого Остапа Бендера, хотя, признаться, сомнения мало у кого остались.

– Зачем он подписал акты?

– А еще все теперь раздумывают, как деньги вернуть. Мы же сами себе за свою же работу заплатили черт-те куда на сторону, ты понимаешь, какой прикол. А фирма эта с той стороны луны уже, считай, исчезла. Крендель, я так понимаю, проверил это. Так что его теперь уволят, наверное. С какой-нибудь черной меткой.

– А что за фирма?

– Не знаю, из Панночки разве вытянешь. Знаю только, что бухгалтер в этой «шарашке» – как в сказке – вымышленный персонаж, а почти весь документооборот электронный. Короче говоря, грабеж и хакерство. Ну, врубаешься, что тебе тоже надо быть поосторожнее?

– Это еще почему? Я ни при чем!

– С другой стороны, если ты ни при чем и Крендель ни при чем, может, все и обойдется. Бедный мой Кренделек, столько нервов.

– Тебе только его жаль? – разозлилась я.

– Понимаешь, какая беда, – оживилась Маша. – А мультики кто делал? Вы делали. А мой Крендель хоть и ни при чем, а все равно возглавлял. Так что вряд ли помилуют его. Вон как Постников вцепился, как бульдог какой-то. Он ведь наверняка и тебя надеется спалить на ведьминском костре. Он давно веточки в костерок подкладывает.

– И что? Ну делала я эти модели, и что? Разве я могла не делать? – возмутилась я. Мне захотелось забрать у Машки эту ее электронную пароварку, а то я никак не могла «вкурить». – Ты, Маша, говори, да не заговаривайся. Так нам Крендель велел. Автоматизация и электрификация отдельно взятого холдинга, разливы нефти, все остальное. Мы без приказа и пасьянсов не раскладываем. А если Гусев – злодей-обманщик, почему тогда все, кто видел, чем мы занимаемся, не удивились, что мы тратим драгоценное рабочее время на создание никому не нужных моделей. Мы неделю за неделей эти разливы обсчитывали да компилировали! Знаешь, у меня сейчас что в голове происходит? Разрыв шаблона. Что-то не клеится, Холмс!

– Вот! Это-то и есть самое удивительное. Вся история с этими вашими тупыми математическими моделями….

– Они не тупые. Не тупее ваших бухгалтерских дел.

– Сейчас не об этом! – Маша вытянула вперед руку с электронной сигаретой и пыхнула в меня столбом пара. Запах был сладковатый, с примесью ванили. Я выдернула у Машки из рук пыхтелку и попыталась выбросить, но она возмущенно отобрала ее. – Понимаешь, Ромашка, холдинг действительно нуждался в этих чертовых моделях. Уж фиг его знает зачем, но нуждался. У нас есть заказ от подразделения нефтянки и другие заказы. И по оптимизации. И по электричеству – он даже и актуален. Потому что начальство хочет на электричестве теперь экономить.

– Еще бы, им же как-то нужно теперь восемь лямов отбить, – хмыкнула я. И впервые подумала – серьезно, ведь кто-то присвоил восемь миллионов. Немаленький кусок. Мог ли Сашка Гусев… нет, чур меня, чур.

– Так вот, все заявки – из разных отделов, но все родные. Крендель их честно обрабатывал по мере поступления. А кто-то под эти заявки лепил липовые договоры заказов с «Рогами и копытами» и подсовывал нам.

– Кто-то, кто знал, – вдруг кивнула я. – Ведь этот кто-то должен был знать наверняка, какие мы имеем заказы. И вообще, чем мы там занимаемся. И как выглядит наш документооборот, что нужно куда отправить, чтобы ни у кого не возникло вопросов. А таких людей – раз, два и обчелся.

– Именно, – кивнула Маша, доставая что-то из одного из своих бездонных карманов. – И Сашка Гусев как первый и последний зам подходит просто идеально. Конфетку будешь?

– Нет, я не верю, – помотала я головой. – Не могу поверить.

– А я вот прекрасно могу. А если бы я тебя не знала так хорошо, твою душу дурацкую бессребреническую, я бы и в тебя поверила, в твою вину, – неприятно улыбнулась Маша и снова выдохнула мне в лицо пар. – У тебя есть все: и мотив, и возможность, и мозги, чтобы все это провернуть. И даже с Гусевым ты близко приятельствуешь. К тому же у тебя есть я – в доску свой человек в бухгалтерии. Ах да, Гусев, между прочим, еще и квартиру купил. Как раз пару месяцев назад.

Тут я замолчала надолго. Этот факт Сашкиной биографии был мне неизвестен, и это было действительно странно. Сашка со мной общался как с боевой подругой. Делился радостями, горестями, бадминтонными проблемами, на турнир тянул. Почему он ничего не сказал о покупке квартиры? Это такая радость! Почему же он ею не поделился? Машка продолжала вещать, добивая меня неправдоподобно спокойным тоном.

– И не в ипотеку куплена, Постников со товарищи аналитики уже и выписку из реестра получили, не поленились. Следишь за мыслью? Я все понимаю, но квартира в Москве?! Как раз восемь лимонов и стоит, заметим. А на договорах с «Рогами и копытами» не только подписи подделаны, но и шапка, знаешь, все эти – холдинг такой-то в лице Кренделя такого-то – там это все вручную заполнено. Так что теперь будут делать другую экспертизу, чтобы найти «писуна». Но только я вот что думаю – вряд ли это Гусев сам писал. Не настолько же он дурак, верно?

– Дать бы тебе по башке. Не смей говорить так, как будто уже все решено, – возмутилась я.

– Ну и ты не говори так, словно совершенно убеждена, что Гусь твой – белый и пушистый. Гусик.

– Дура ты, Горобец, – обозлилась я.

– Конечно, дура, раз с тобой дружу, – согласилась она. – Ты после работы в садик? Как всегда? Может, пойдем куда-нибудь, хоть в боулинг?

– Ни в какие места, где я должна что-то кидать и двигаться, я не пойду, – ответила я злобно. – И вообще, мне, может, нужно искать адвоката! – Я вышла за двери курилки.

– Тебе и адвокат не поможет, ты невезучая, – крикнула мне вдогонку Машка. – И уж слишком много улик! Так что поосторожнее! Береги себя!

Никого беречь я не собиралась, и в особенности себя. Беда накатила, как грязевой сель, и все мы уже стояли в грязи, но факт оставался фактом – кто-то из нашего отдела спер восемь миллионов и на нас свалил. Мог это быть Саша Гусев? Что сейчас гораздо важнее, мог ли это быть не он? Я не видела другого способа, как только спросить у него напрямую. Я пробежала бешеной табуреткой по двадцать шестому этажу, но Саши Гусева не нашла. Все птенцы IT-отдела сидели нахохлившись и смотрели в будущее со страхом и недоверием. Наша девочка Яна – та самая, которая выглядит как мальчик, который выглядит как девочка, по секрету сказала мне, что за Сашей пришли и попросили его покинуть здание и сдать все пропуска и ключи.

– Прямо так? – ахнула я, и Яночка закивала.

– Ох, это было так унизительно. Они ему даже не дали забрать свои вещи. Даже сумку с ракетами не отдали. Он возмущался, тогда пришла охрана. Джонни твой пришел. Сказали, что все вещи остаются для проведения расследования. Правда, что ли, что его даже могут посадить в тюрьму? Не могу поверить.

– Даже сумку с ракетками? – прошептала я, представив себе, как Джонни вламывается к нам в помещение, мирный пузатый Джонни, любитель кроссвордов, сплетен и шоу «Минута славы», и пытается выпроводить Сашу из здания. – И где она?

– Кто? – не поняла Яна.

– Сумка?

– Я не знаю. У Постникова, наверное. Или у Джонни. – Она пожала плечами. Я побежала к лифтам, пулей пролетела между зданиями, пересекла несколько коридоров и нашла сумку Саши в кабинете у Постникова. Он бросил ее в угол, я была уверена, что он и забрал-то ее, только чтобы еще больше унизить Сашку Гусева. Сумка с ракетками Постникову была совершенно не нужна и для их дурацкого «следствия» – бесполезна.

– Фаина, тебе чего? – удивленно посмотрел он на меня. – Решила мне в чем-то признаться? Чистосердечное раскаяние, имей в виду, облегчает…

– Твою задачу? – воскликнула я, решительно пересекая помещение. – Ты с какого лешего решил, что можешь забирать личные вещи? Ты что, из полиции? У тебя ордер есть? Ты что, желаешь, чтобы я на тебя заявление написала, реальное заявление в полицию? И не только о том, как ты позволяешь себе со мной разговаривать. А что ты украл сумку с дорогостоящими ракетками.

– Дорогостоящими? – Витя Постников склонил голову набок, подумал и улыбнулся холодно и ядовито: – Значит, они тоже могут быть приобретены за счет украденных средств и должны быть изъяты.

Он был явно и очевидно доволен найденным аргументом. Но меня он не убедил.

– Сразу видно, где тебя учили, Постников – чему-нибудь и, уж будьте уверены, как-нибудь, – брезгливо продолжила я. Меня трясло от бешенства, я балансировала на тонкой грани, отделяющей простую дурь от преступления. – Ты когда-нибудь слышал о такой штуке, как презумпция невиновности? Или ты тут у нас сам себе следователь, судья и палач? А заодно и служба судебных приставов? Может, это мои ракетки! Я ведь тоже с Гусевым тренируюсь. А еще я в этой сумке хранила кольцо моей бабушки, цены немалой. И если ты мне сейчас сумку не отдашь, я этого кольца потом там не найду. И ты, выходит, станешь вором.

– Думаешь, самая умная?

– Думаю, уж поумнее тебя. Уж точно образованнее, – брякнула я, и совершенно напрасно. Не в моем положении переходить на откровенные грубости, но, когда я вижу Витю Постникова, меня, как Остапа, «несет». Я схватила сумку с ракетками и вылетела из комнаты еще до того, как Постников успел меня остановить.

Глава 10

«Просто дыши». Хороший совет, а то я вечно забываю!

Я нашла его в кафе неподалеку, он сидел один и смотрел в окно, хотя я сомневаюсь, что он видел там что-то. Его взгляд был обращен внутрь, на столе стоял высокий картонный стакан с кофе, к которому Саша не притрагивался. Его сумка висела, косо подвешенная за ремень на спинку соседнего стула. К этому столу прилагалось четыре стула, но два забрали – за соседним столом обедала шумная компания. Саша не замечал ни громких голосов, ни смеха, ни звона посуды. Я заметила, как к нему подошел официант, на лице его был написан вопрос: «Ну когда же этот молчаливый товарищ уйдет и освободит столик?» Да, с чашки кофе чаевых не получишь.

– Что-нибудь еще? – донеслось до меня, пока я протискивалась между столиками. Саша вздрогнул, оторвал взгляд от окна и посмотрел на официанта так, словно пытался понять, где он и откуда здесь взялся прыщавый парень в фартуке.

– Мне, пожалуйста, капучино с сердечком – только нарисуйте нормально, не жалейте корицы, – усмехнулась я, глядя, как разочарование исказило лицо официанта. – И принесите какой-нибудь пирог. Есть у вас что-нибудь с вишней?

– У нас только яблочный штрудель, – процедил официант. Я улыбнулась насколько могла лучезарно и согласно кивнула.

– Значит, яблочный штрудель. – И я бросила сумку с ракетками к Сашиным ногам. До него не сразу, но дошло, что я вызволила его ракетки из постниковской неволи. Я ожидала чего-то большего: улыбки, благодарности, вопросов. Негодования, криков, обещания раскатать их всех там, показать им всем там.

– О! – только и сказал он, словно остальные буквы алфавита были в данный момент ему недоступны. Особенно гласные.

– Ого! – Я плюхнулась рядом. На стул, на спинке которого висела сумка Гусева. Кроме как это «О», он никак не отреагировал на мое появление. Он не был рад, не был огорчен, не искал моей поддержки. Это было так на него не похоже, он никогда не впадал в такой анабиоз. Саша Гусев! Самый веселый, отзывчивый, доброжелательный и улыбчивый человек из всех, кого я знала.

– Ну что? – спросила я, когда устала молчать. Я испугалась, что, если молчать дальше, Саша забудет, что я тут. – Ты как?

– Не очень хорошо, – пробормотал он, вместо голоса – шелест листьев под ногами, осень.

– Вот забавно, я и в нормальные дни на такой вопрос бы точно ответила «все очень плохо», а у тебя, значит, «не очень хорошо». В прилагаемых обстоятельствах не так уж плохо. Значит, держишься?

Саша посмотрел на меня с удивлением, словно до него не совсем дошел смысл слова «держишься».

– На тренировку поедешь? – спросила я, просто чтобы снять это чудовищное напряжение, давление, от которого у меня почти разболелась голова.

– Тренировка только завтра, – ответил Саша после долгой паузы. На нейтральные вопросы он отвечал чуть лучше, чем на те, что относились к произошедшему. Я понимала, ему тяжело. Я понимала, его только что прилюдно унизили, вывели из здания под руки, под охраной, а Постников не замедлил сделать все свои выводы – он сделал их еще до того, как подойти к Сашиному столу.

– Я тоже приду, если ты не против.

– Я не против, – ответил он, и я взбесилась. Какое-то подобие человека! Где Саша Гусев?

– Ты что, не собираешься ничего делать? Ты же ни в чем не виноват, да?

– Я не хочу об этом говорить, – услышала я в ответ. Он сказал это куда жестче, он напрягся и даже, кажется, насторожился.

– Не хочешь об этом говорить? Это, знаешь ли, последнее, что я ожидала услышать.

– Ну, извини, – пробормотал он довольно грубо, – что разочаровал тебя. Если ты хотела подробностей, тебе лучше спросить у Постникова.

– Я не хочу подробностей, – почти закричала я. – Я хочу тебе помочь, ты не понимаешь?

– Ты что, мой рыцарь в сияющих доспехах? – Сашино лицо – гримаса отвращения. К нам подходит официант, он смотрит на нас с подозрением, он не одобряет, боится, что мы начнем тут у него ругаться. Он явно решил, что мы парочка, а парочки всегда ругаются.

– Извините, – бормочет он, – но штруделя тоже нет, закончился.

– Вы что, съели мой штрудель? – Я возмущена, и глаза официанта становятся как красный сигнал светофора.

– Я съел? Я ничего не ел.

– А кто съел? Пушкин?

– Люди съели. – Официант оскорблен, он считает, что я попросту измываюсь над ним. Он не так уж и не прав. – Могу предложить блинный торт.

– Блинный торт – это просто что-то, что вы делаете из остатков еды, которые уже невозможно продать. Куча блинов, залитая сгущенкой. Видела я ваш блинный торт.

– Фая, зачем ты пришла? – поворачивается ко мне Саша. – Зачем, а? – Его раздражение прорывается, что, видимо, неплохо, но оно выплескивается на меня, а это нехорошо.

– Почему ты не скажешь мне, что ты ни в чем не виноват? Почему не объяснишь все? – Я говорю, а официант стоит и слушает, не понимая, что ему делать. Я поворачиваюсь к нему. Я говорю, что ничего не хочу, даже кофе. Он пугается, кофе уже заказан, и он боится, что я не стану за него платить. Мне становится стыдно за свое поведение, и я заверяю официанта, что у меня нет никаких претензий и что я выпью этот чертов кофе и могу даже заказать салат по его выбору. Я уверена, что он плюнет мне в этот салат. Я бы плюнула. Наверное. Хотя я никогда ничего подобного не делала и не верила, что кто-то пойдет на такое – плюнуть в чью-то еду. Наконец официант уходит, и мы с Сашей снова молчим. На этот раз я решаюсь задать вопрос, который меня по-настоящему волнует.

– Ты что, действительно подписывал эти акты?

– О, ты и об актах знаешь! – восхитился он. Его губы растянулись в неулыбчивую улыбку-гримасу, когда ничто не улыбается, а мышцы лица просто насильно растянуты. Мне стало страшно, а Саша продолжил: – Быстро работает телеграф, или как там оно называется? Сарафанное радио.

– Подписывал или нет? – нахмурилась я.

– А с чего ты взяла, что я буду отвечать на твои вопросы? Только потому, что ты принесла мне ракетки? А откуда я знаю, что это не было так задумано? Постников и его братья по разуму прессуют меня на двадцать седьмом, потом выкидывают из здания, отбирая мои личные вещи, а затем подсылают тебя, чтобы добиться каких-нибудь признаний?

– Меня? – Я побелела и захотела плеснуть остывший кофе из его кружки прямо ему в лицо. Еле удержалась. Холодно переспросила, кто именно меня подослал. Не Постников ли?

– А почему не Постников?

– Ты ведь квартиру купил, да? Что никому не рассказал-то? Зажал новоселье?

– Послушай, Ромашка… знаешь что… иди ты отсюда, а? Пожалуйста, оставь меня в покое. И не надо меня спасать, я тебя прошу. Я сам разберусь… как-нибудь. – И Саша отвернулся так, словно меня и рядом не стояло. В смысле, не сидело. Все – его словно подключили обратно, он вскочил с места, бросил на стол какие-то купюры и зашагал к выходу, не посмотрев в мою сторону. Хотя я сверлила его взглядом. Он хлопнул дверью и вылетел из кафе. Затем огляделся по сторонам, я видела его через большое витринное стекло, и побежал к метро. Я вдруг заметила, что его сумка осталась висеть на спинке стула. Подскочив, я схватила ее и побежала ко входу. Мы столкнулись в дверях. Он увидел меня, увидел свою сумку в моих руках, но вместо того, чтобы обрадоваться, поблагодарить или, я не знаю, просто промолчать, он сжал зубы и вырвал сумку у меня из рук так, словно я ее зажала специально и не отдаю. Я могла поклясться, что он напуган, что боится чего-то – что я заглядывала к нему в сумку? Чего-то еще.

– Достали вы меня все! – процедил он, я видела, как ходят его желваки, как пульсирует на виске вена. Осторожно, высокое напряжение.

– Сам-то нормальный? С каких это пор я стала тебе врагом, а? Саша, ты чего, с ума сошел? Эй, я хочу помочь. Разобраться.

– Не надо, серьезно, Фая. Оставь все как есть. Слышишь? – И он ушел, оставив меня в состоянии еще более глубокой задумчивости, чем та, в какой я пребывала, когда только пришла в кафе.

– Ваш салат, – услышала я голос официанта. Я обернулась. Официант стоял с огромной тарелкой салата и чашкой кофе в руках. Я вздохнула и вернулась к столу.

– Плюнули или нет? – спросила я таким обреченным голосом, что официант рассмеялся. Я подняла руку, словно пыталась удержать его и не дать приблизиться ко мне. – Не надо, не говорите. Пусть это будет сюрпризом.

– Картой или наличными? – спросил он с такой надеждой, что тут уже пришел мой черед улыбаться. Я посмотрела на лежащие на столе купюры, Саша оставил столько денег, что получалось, что он угостил меня ланчем. Богатый, денег не жалеет. Я запустила вилку в гущу залитой соусом зелени и подумала – почему все-таки он не сказал, что невиновен? Почему не рассказал про квартиру? Машка Горобец, да и сестра моя вечно твердят мне, что я не разбираюсь в людях. Мог Саша Гусев быть таким вот хорошим приятелем, веселым, добрым, с бадминтонной ракеткой в руках, и одновременно коварным хакером, который украл восемь миллионов, планировал украсть больше, пытался подставить Кренделя, подделать его подпись, заставлял меня делать математические модели, заранее зная, что само их изготовление может меня, как это правильно сказать….

Скомпрометировать. Или на основе этих моделей мне можно инкриминировать…

Я безо всякого энтузиазма дожевала салат и отправилась на работу. Мысль, что Саша Гусев вполне «мог», а Витя Постников «был прав», меня угнетала и лишала последней мотивации и веры в людей. Ни то ни другое не были моими сильными сторонами, даже в лучшие дни я верила в людей не больше, чем баптисты в корпускулярно-волновой дуализм. Во все времена люди стремились любой ценой объяснить необъяснимое и обуздать неуправляемое, и все это – чтобы не думать о том, о чем думать было неприятно. Но теперь мне приходилось думать обо всем, и мне это не нравилось.

Я подошла к проходной и подумала – интересно, как чувствовал себя Джонни, когда выводил Сашу из здания, как говорится, под белы рученьки. Я даже спросила его об этом, как и о том, что он думает обо всей этой истории.

– Ты понимаешь, – пожал плечами Джонни, – мне по работе не положено думать. Тем более про этот твой, прости господи, корпускулярно-волновой дуализм. Мне по работе положено соблюдать инструкцию и чистоту. А еще порядок. И субординацию.

– Слова-то какие выучил! – возмутилась я. – А ты понимаешь, Джонни, что если сильно захотеть, то можно легко доказать, что луна на небе существует, только когда ты, Джонни, на нее смотришь. Доказательства – вещь крайне спорная.

– Луна? – рассмеялся он. – А когда ты смотришь, ее нет? Ты давно на луну смотрела, Ромашка?

– Я на нее обычно вою, Джонни.

– Ты что, оборотень?

– Между прочим, Джонни, это вообще не прикол, это серьезный вопрос. С математической точки зрения при определенных условиях, используя специфические алгоритмы, можно вполне вывести, что луна существует, только когда на нее кто-нибудь смотрит. А если на нее никто никогда не смотрит, то ее нет. Математически.

– Ага, математически, – кивнул Джонни. – А на деле – она продолжает висеть. Как кусок сыра.

– Скучный ты, Джонни, – вздохнула я, и он похлопал себя по карманам, словно пытался удостовериться, что за время нашего разговора у него не пропал кошелек – только оттого, что мы на него не смотрели. Кошелек был на месте, и Джонни расслабился.

– Но, Фая, ты же не будешь отрицать, что квартиру-то он купил.

– Я не буду отрицать, у меня нет ни времени, ни желания, ни возможностей, чтобы нормально, по-человечески что-то поотрицать. Я было хотела, но, знаешь, погода не та. Я лучше пойду найду свободный диван и буду с него смотреть на луну, чтобы она не исчезла.

– Так ее еще нет, – опешил Джонни. Я улыбнулась с самым загадочным видом и ответствовала тоном заправской сказочницы:

– Так это потому, что я еще не начала на нее смотреть.

Дни в апреле уже были длиннее, чем ночи, а свет был ярче, если только день выдавался ясным. Согласно статистике, в апреле в Москве примерно двадцать три процента солнечных дней, что, конечно, тоже немного, но я радуюсь и этому после долгой пасмурной эры. Зима длится у нас «плюс-минус бесконечность», я знаю, что этот маленький значок был придуман вовсе не для математиков, это утраченный символ московских синоптиков.

Я сижу на полу, прямо на ковролине, в паре этажей от нашей «рабочей столовой», и смотрю в окно на Москву. В этом коридоре мало кто ходит, а вид роскошный. Я уже говорила, в таких офисных центрах, как наш, вид из окна – самый большой дефицит, а мне сейчас совершенно необходимы какие-то положительные эмоции. Если бы я могла, я бы сейчас пошла по пляжу босиком, желательно, разумеется, по теплому и песчаному. Ходить по каменистому сочинскому в апреле было бы вовсе не так приятно. Но до ближайшего теплого пляжа как минимум три часа лёту на чартере, и я сижу тут, в укромном уголке нашего фрегата жадности. Сквозь стекло на мое лицо попадает приличное количество солнечных лучей, и я закрываю глаза, жмурюсь, наслаждаюсь теплом. На улице все еще холодно, но солнце уже другое, оно уже нагревает стекло, печет лицо, и если сильно постараться, можно хотя бы вообразить себя на пляже.

Мне нужно поехать в отпуск, пока все еще можно. Вот о чем я думаю. Я не знаю, что мне делать с моей жизнью, особенно с личной, и, следуя доброй традиции, я не буду ничего делать. Пусть все течет, все меняется. Я поеду в отпуск, пока моя сестрица, наша семейная красавица, не вышла замуж за свое чудовище. Сережу, ее мужа, сколько ни целуй, в принца не превратить. Поеду куда-нибудь сразу после того, как Лиза выйдет из больницы. Поеду, еще не пройдет апрель.

Апрель.

Почему он не перезвонил, если так уж сильно хотел пригласить меня на свидание? Значит, не так хотел. Он не звонил мне три дня. Какими он хотел бы видеть наши взаимоотношения, интересно? Апрель, мой благородный идальго, к чему ни прикоснется, он – образчик нормы, так что мне ничего не остается, как признать справедливость вывода, что и отношения, какими бы он их ни видел, это были бы нормальные отношения. Встречаться по выходным, общаться, дарить подарки на дни рождения. Не испытывать слишком уж глубокой привязанности. Вполне представлять свою жизнь без меня. Просить, чтобы, когда я буду уходить, я захлопнула за собой дверь. Никогда ни с кем не связываться слишком надолго. Беречь свой мир от ураганов, везде натыкать громоотводов. Спокойствие, только спокойствие. Любовь – тоже эмоция, с которой можно работать, от которой можно лечить. Я не люблю его. Не люблю.

Скучал. Он скучал по мне. Заскучал после долгого рабочего дня. Наверное, что-то напомнило ему обо мне, возможно, какая-нибудь женщина прошла мимо в солнцезащитных очках. Он звал меня на свидание, а я не пошла, хотя и хотела. Где, спрашивается, логика, а? Фая-Фая. На свидания он приносит цветы, он невозмутим и уверен в себе. Он знает, что красив, он неглуп, образован, не имеет каких-то порочащих его историй, не имеет душевных надломов размером с Сан-Андреас. У всех есть что-то или кто-то. У моей сестры ее чудовище, у меня – мое, по имени Юрий, со способностью появляться передо мной «на всех экранах страны» в самые неожиданные моменты. А что скрывается за спокойной, умиротворяющей улыбкой Игоря Вячеславовича Апреля? Можно ли помогать людям, если там ты – робот с планеты Железяка?

Я сознательно зачерняла его образ в своем сознании, как дети пририсовывают усы и хвосты к картинным героям в школьных учебниках. Я говорила себе – с ним что-то не так, он ненормальный, он, наверное, вообще маньяк и по ночам режет женщин. Но что-то подсказывало мне, что по ночам он занимается другим.

– Конечно! Он просто спит. Он ложится в десять после того, как выпьет теплого молока, – отвечала я себе, но воспоминания о том, что Игорь Вячеславович на самом деле делает по ночам, не отпускали меня.

– Ромашина, ты что это тут сидишь? – Голос застал меня врасплох. Откуда тут, на случайно выбранном этаже, в случайно выбранном коридоре, взялся мой Крендель, я не знаю. Проходил мимо?

– Тебе что, уступить место? – улыбнулась я, и Крендель хохотнул, подавая мне руку. Хорошо, когда отношения с начальником такие – почти неформальные. Правда, в случае с Сашей и это не может помочь.

– Я искал тебя, – сказал Крендель. – Хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Искал? – Я забеспокоилась.

– Я слышал о твоем нападении на аналитический отдел, – и Крендель снова улыбнулся, на этот раз улыбка была заговорщицкой. – Постников бегает так, словно ты ему в одно место подожженную петарду запихнула.

– Откуда ты знаешь, что я этого не сделала? – улыбнулась я. – Так что, он жаждет крови? Требует принести меня на заклание, как какую-нибудь овцу? Он же всех женщин считает овцами.

– Телками, – осторожно поправил меня Крендель. – Фая, я хотел попросить тебя перестать буянить. Пожалуйста. Я знаю, ты расстроена, мы все расстроены. Все это ужасно, но я не могу потерять и тебя.

– Потерять и меня, – повторила я за ним, как попугай. – Скажи, вот ты сам уверен, что все это именно Сашка сделал?

– Нет, – быстро ответил Крендель. – И я, между прочим, говорил об этом Постникову. Отчасти для этого я и ездил в Питер, я хотел найти какие-то зацепки. В нашем отделе работает много народу, любой теоретически мог… при определенной ловкости рук. Ты понимаешь меня? Я не знаю. Ну купил он квартиру. Это ничего не доказывает. Конечно, то, что он эти акты зачем-то подписал… И он не сказал, откуда он их взял, эти акты.

– У меня в голове не укладывается эта мысль. Сашка Гусев? Мошенник и вор?

– А если это не он, – продолжил Крендель, – получается, что уволили не того человека. А настоящий вор, тот, кто все это сделал, сейчас спокойно отсиживается в нашем офисе. Соображаешь?

– Соображаю. – Я почувствовала неприятный холодок на спине. – Сашку могли подставить. Ты бы видел его, он на себя не похож. Он ведет себя так, словно и правда в чем-то виноват. Господи, что же с ним теперь будет! Суд? – Я прихлопнула рот рукой.

– Могу заверить тебя, Фая, что я не допущу, чтобы Саше испортили карьеру. Во всяком случае, пока его причастность не доказана на сто процентов. Никаких увольнений по статье, никаких уголовных дел.

– Это здорово, – порадовалась я.

– Все что могу. Наверху меня поддержали, никто не хочет выносить сор из избы. Для них-то эти восемь миллионов – семечки. Чаевые в ресторане больше. Вот Постников и взбесился. Все это шоу с охраной, которое Витя устроил, цирк с выводом Сашки из здания – это Постников показывает и доказывает, что он, мол, тоже не пальцем деланный, что он все еще что-то решает в нашей богадельне. Омерзительно.

– Совершенно омерзительно. Знаешь, Георгий Михалыч, надеюсь, мы доживем до того светлого дня, когда самого Постникова проводят отсюда под белы рученьки.

– Будем надеяться, – кинул Крендель с улыбкой. – А пока, Ромашка, ты его не зли. Просто… как бы это сказать… приглядывай, посматривай вокруг. Если тебе придут в голову какие-то мысли или вдруг что-то покажется тебе подозрительным….

– О, да-да, – оживилась я. Мне понравилась эта мысль – попытаться защитить честное имя Саши Гусева даже вопреки его собственным действиям. Я уже начала составлять планы, перебирать в голове всех тех, кто имел доступ к компьютерам на нашем этаже, кто теоретически мог быть там, мог знать, мог ковать тайный план. Правда, нельзя защитить честное имя того, кто его опорочил. Эта мысль мучила меня и мешала, как соринка в глазу. А теперь еще, на кого я ни бросала взгляд, все казались мне подозрительными. Вот Яна что-то слушает в своих огромных наушниках и листает страницы. Она владеет компьютером виртуозно, знает нашу систему сверху донизу. У нее дорогие игрушки, каждый месяц новый телефон. Она говорит, что просто быстро их разбивает.

Жора неопрятный, толстый и прожорливый, и совершенно невозможно представить, куда он мог деть восемь миллионов и почему он по-прежнему представляет собой нечто среднее между бомжем, клептоманом и торговым ларьком, набитым просроченным товаром. Однако не может ли это быть идеальным прикрытием? Ведь самое умное было бы стащить деньги и «прикопать» на будущее, чтобы не палиться.

Или вот Ванечка. Умница, светлая голова, специалист по тарелочкам. Чистый, приличный, молодой, начитанный, в очках. За такими очками могут таиться любые коварные замыслы. Я думаю, что мы с Ваней в хороших отношениях, что мы почти что дружим, но на самом деле я почти ничего не знаю о нем. Он вроде не из Москвы, вроде не женат, вроде водит мотоцикл, но только в теплое время года. У него никогда не было девушки, во всяком случае, такой, о которой мы бы знали. Если говорить положа руку на сердце, Ваня – тайна за семью печатями, и что он такое, кто он такой после того, как он покидает Муравейник, – неизвестно. Может быть, он, как луна, виден, только когда на него смотришь. Мог он стащить бабки?

Они все могли. Мы все могли. И все – не могли, я ни про одного из нас не могу подумать так плохо. Но что я понимаю в людях!

– Привет! – слышу я, и из коридора ко мне выходит благородный идальго, вид виноватый, как у своровавшей сосиску собаки. Нет, Игорь Апрель вовсе не напоминает собачку. Каков вид у своровавшего сосиску амурского тигра? М-м-м, страшно представить.

– Привет, – откликаюсь я, с трудом пряча радость. Я не ждала его, но я хотела его видеть. Как же я хотела его видеть! Почему он здесь, стоит с таким видом, будто ничего не случилось?!

– Где тебя носит, Фая, я торчу тут уже битый час. Такого наслушался, что если хотя бы половина этого правда – то тебе здесь осталось недолго работать. Ты что, правда ворвалась в кабинет кого-то из начальства?

– Начальства, пф! – возмутилась я.

– Понятно. – Игорь ухмыльнулся с таким искренним пониманием, как будто мое «пф» сказало ему все. Про мое прошлое, настоящее и будущее.

– И что тебе понятно? Ах да, я забыла, ты же профессионально читаешь в душах и все видишь. Я для тебя – раскрытая книга.

– Утверждение, максимально далекое от истины. Ты для меня – за семью печатями. И еще – обернута в полиэтилен. И упакована в заводскую коробку. И лежишь в упаковке с бомбами.

– Ничего себе… – поневоле рассмеялась я.

– Нужно быть сумасшедшим, чтобы попытаться такую книгу прочесть. Слушай, я чего пришел. Хотел спросить, если твое приглашение на турнир еще в силе, то я бы, пожалуй, его принял. В конце концов, бадминтон тут ни при чем, верно? Я же не какой-то там ревнивый дурак.

– По крайней мере, не ревнивый, – хмыкнула я, и Апрель рассмеялся.

– Да, дурак. Согласимся на этом? Так что, берешь меня с собой?

– Нет, – ответила я, и по лицу моего благородного идальго пробежала тень.

– Нет? Почему? Твой Саша будет против?

– Подожди. Во-первых, Саша не мой. А во-вторых, не беру я тебя, потому что никакого турнира не будет. То есть он будет, но я в нем участвовать не хочу.

– Почему? – опешил он.

– Потому что… глупо это все. Впрочем, если хочешь, можешь поехать со мной на тренировку. Я была бы очень рада тебя там видеть. – Я произнесла эти слова и только потом сообразила, что уважающая себя женщина так бы не сказала. Не умею я набивать себе цену. Но ведь он здесь, Игорь здесь. Да и слишком много плохого уже случилось сегодня, и я просто хотела, чтобы он остался. Разве я многого прошу? Пусть будут «нормальные отношения», со всеми вытекающими последствиями.

– Правда рада? – с облегчением выдохнул он.

– Как Аполлона, – кивнула я.

– Аналогия мне нравится, – улыбнулся Малдер. – Аполлон, красавчик?

– Ну не совсем. Помнишь это – Хьюстон, пульт управления полетом? «Аполлон 13? Рады видеть вас снова»! Ну, фильм про лунную программу. Том Хэнкс? Алло?

– Ох, Фаина. А я было обрадовался, что напоминаю тебе античного бога.

– С фиговым листочком? – хмыкнула я.

– Так, хорошо это все, конечно, но я не понял – я все еще могу пригласить тебя на свидание? Потому что я, признаться, понять не могу, какая муха тебя укусила вчера, когда я тебе позвонил. А кстати, почему все-таки ты отказалась от турнира?

– Потому что я совершенно не умею разбираться в людях! – воскликнула я.

Глава 11

Даже с маленьким IQ можно сделать барбекю[6]

Я сидела на диване в кабинете Малдера и грызла ногти, не осознавая, как это, должно быть, дико смотрится со стороны. Сестра давно просила меня начать делать какой-нибудь «бронебойный» антивандальный маникюр, такой, которым ногти заливают, как пломбами для зубов – и закрепляют ультрафиолетовой лампой. Такие ногти не сгрызешь. Я же всегда отвечала, что, мол, грызу я их редко и в целях повышения мыслительной продуктивности. Сейчас мыслительная продуктивность была нужна как никогда, однако грызть ногти, да еще в присутствии мужчины, который мне нравится, – это было неправильно. Но я грызла их все равно.

Апрель тактично смотрел вдаль, на роскошный вид вечеряющей Москвы, а заодно поливал свои цветочки из пластмассовой оранжевой лейки. Цветов в его кабинете было много, и они создавали какое-то совершенно нерабочее настроение. Рыбки – это еще можно было понять, рыбки были символом снятия усталости, эдакий плавающий антистресс, что-то, что психотерапевт прописывает своим чокнутым истеричным пациентам вместо антидепрессантов. Но цветы – это было чем-то чрезмерным, куда более персональным, чем-то характеризующим психотерапевта. Он любит цветы, он умеет за ними ухаживать, они у него – жирные, лоснящиеся, зеленые, ни одного засохшего, ни одной лужицы под горшками. Обстоятельный, последовательный, спокойный, методичный – не человек, маньяк. Или робот. И этот человек называл меня инопланетянкой! «Иноплатянкой».

– Ты смотришь на мой фикус так, словно пытаешься выбить из него признание, – усмехнулся Игорь, перехватив мой взгляд.

– Кто знает, чего тут только не повидал твой фикус?

Игорь отставил лейку на предназначенное ей место, опустил закатанные рукава нежно-сиреневой рубашки и подсел ко мне. Он не прикоснулся ко мне, но наши тела оказались так близко друг к другу, что я чувствовала тепло, запах геля после бритья, лимонный, острый и резкий, столь любимый мужчинами – ни единой сладкой нотки.

– Тебя не хватятся наверху? – спросил он после того, как долго задумчиво изучал меня. Его зеленые глаза зачаровывали меня, я испытывала чисто физическое удовольствие от одного взгляда на лицо моего Малдера. Его взгляд был обеспокоенным и таким… вовлеченным. Я знала, что ему не все равно, что его волнует то, что происходит со мной, – но могла ли я злоупотреблять этим? И не взбесится ли он, когда я произнесу имя Саши Гусева, снова? Но все же что-то же нужно делать?

– Можно тебя спросить кое о чем? – Я наклонилась к низкому журнальному столику перед диваном. На нем аккуратными стопками лежали журналы – «Караван историй», Рsychology, Cosmo. Также рядом имелись листы чистой бумаги, карандаши – все заточенные, ни одного сломанного.

– Смотря о чем, – ответил он, и я заметила на его губах почти улыбку. Так улыбается Мона Лиза всем своим поклонникам в Лувре. Я встала с дивана, подошла к кулеру у стены, вытащила сразу два стаканчика – никогда не получается вынуть только один, какая-то просто фантастика, как они их упаковывают, – и налила себе воды. Она была ледяной, Игорь держал охладитель включенным, и мое горло вмиг занемело. Я откашлялась и повернулась к нему.

– Скажи, а если я тебе захочу кое-что рассказать, это будет конфиденциальным? Ты ведь не сможешь никому рассказать о нашем разговоре, верно?

– Технически, моя дорогая, мы не на приеме. Если бы речь шла о приеме, то у меня весь график заполнен на две недели вперед. И персональное консультирование – это только по направлению из отдела, ты же знаешь, это довольно дорогостоящее мероприятие. Фирма предпочитает, чтобы я лечил людей группами по десять.

– Издеваешься? – фыркнула я, и Малдер осклабился.

– Кому ты хочешь, чтобы я не рассказывал о нашем конфиденциальном разговоре? Кренделеву вашему? Или кому-то еще?

– Понимаешь, – тянула я, – мне нужен твой совет, я совсем запуталась, а ты ведь умный, у тебя ведь на стенах вон сколько дипломов висит. А у меня всего один.

– МФТИ? Теперь ты издеваешься, да? – хмыкнул Игорь.

– Ну и что, что МФТИ? К людям, знаешь ли, формулы неприменимы. А жаль, да? В общем, я бы хотела узнать твое мнение кое о чем, только ты должен пообещать мне, что не станешь рассказывать об этом… моему парню.

– Что? – Я с гордостью отметила, что мое заявление произвело на него впечатление.

– То есть я не совсем уверена, что могу его так называть. У нас всего было одно нормальное свидание. И он мне не звонил три дня. Я бы не хотела что-то напортить сейчас, когда он позвал меня на свидание снова.

– Фая! – прыснул мой благородный идальго. – Ты меня имеешь в виду? Ты хочешь, чтобы я не говорил о нашем разговоре себе самому?

– Примерно так, – согласилась я с самым невинным видом.

– Ты неподражаема.

– Думаешь? Почему? Подражать – это не так уж сложно. Знаешь, сейчас гримеры до такой высоты техники дошли, могут из кого хочешь нарисовать кого хочешь. Да меня бы даже Галкин изобразил.

– Ох, что мне с тобой делать? Так о чем ты хотела со мной поговорить?

– А ты не скажешь моему…. м-м-м… ухажеру? А то я очень боюсь, что он все не так поймет.

– Ухажёру, значит? – Игорь облизнул пересохшие губы, подошел к кулеру и тоже жадно отпил воды. – Все-таки ты не представляешь, Фаина Ромашина, насколько не скучно с тобой. Ладно, можешь не волноваться, я твоему «ухажеру» ничего не скажу. Он ничего не узнает. Может говорить спокойно. Небось снова об этом твоем бадминтонисте.

– В прошлый раз ты мне так помог, помнишь, с этим подарком ему на день рождения. Ты все знаешь про людей, а для меня они – лес дремучий. Я все думаю, и думаю, и думаю об этом, и в моем сознании уже целый лес из логических цепочек и взаимосвязей одна другой нелепее. Я не знаю. Не могу отличить правды от вымысла, а теперь, после всех этих раздумий, вымысла явно больше, чем правды. Я, знаешь ли, не бритва Оккама, чтобы одним легким движением отсечь все лишнее.

– Бритва Оккама? Отсечь все лишнее, это вроде о Микеланджело, разве нет? При чем здесь бритва? Не думаю, чтобы Микеланджело работал по граниту бритвой.

– Ох, нет. – Я покачала головой. – Не бери в голову. Бритва Оккама – это такой метод оценки гипотез. Не важно, я ведь действительно хотела обсудить Сашу.

– Кто б сомневался, – кивнул Игорь, и я испугалась, что все это плохая идея. Ревность, можно ли просто попросить ее отключить на время? Когда-то в этом самом кабинете я пыталась найти способ понравиться Саше Гусеву, и Игорь придумал, как мне к нему «подкатить». Потом, правда, сам «подкатил» ко мне, а теперь я, значит, прошу его помочь мне «разобраться» с Сашей Гусевым, что в сути своей означает, что я ищу способы оправдать Сашу Гусева. Прямой и логичный вывод из чего – правильно, что Саша Гусев мне все еще не безразличен. И тут трудно спорить, нет, не безразличен. Мы слишком долго просидели за соседними столами, слишком много шутили друг над другом, слишком много отпускали друг друга с работы, чтобы быть безразличными друг другу. Мы – друзья, не больше, но попробуй доказать это моему благородному идальго.

– Знаешь, это не обязательно. Давай забудем.

– Как минимум мне теперь интересно, что такое эта бритва. Между прочим, есть такие реальные стальные лезвия фирмы Occam. Забавно, да? Может, в честь этого назвали? Давай, рассказывай, что тебя волнует и что там с этой бритвой. Ею, я так понимаю, щетину не сбреешь.

– Про фирму не знаю, – пробормотала я, укладываясь на диван поудобнее. – А бритва эта нужна, когда необходимо из всех возможных объяснений выбрать не просто верное, а самое простое. «Отсекая все лишнее» в данном контексте будет означать удаление не необходимых, избыточных действий. К примеру, ты хочешь, чтобы твои цветы в этом кабинете процветали и цвели.

– Процветали? – рассмеялся Игорь. – Процветать я бы предпочел сам.

– О’кей, значит, ты хочешь, чтобы ты сам процветал в этом кабинете, а цветочки твои красиво цвели. И вот ты совершаешь ряд действий для этих целей. Принимаешь клиентов, проводишь всякие тренинги, а для цветочков ты покупаешь специальную почву, ставишь их поближе к окнам, чтобы было больше солнечного света. Ты добавляешь в воду какое-нибудь удобрение, да не одно, а три, а еще подсыпаешь под корни яичную скорлупу перемолотую, из-за чего дома ты всех своих близких ловишь за руку, когда те случайно выкидывают скорлупу в мусорное ведро.

– Чувствуется, что в тебе говорит не теория, а практика, – рассмеялся Игорь, а я невозмутимо пожала плечами и положила ноги, обутые в кроссовки, на подлокотник кресла. В кабинете Малдера я чувствовала себя как рыба в воде. Как одна из его рыбин в аквариуме, как наглая лупоглазая «картошка» с плавниками.

– Ты подсыпаешь скорлупу, но этого тебе кажется мало. Ты совершаешь обряд очищения энергии в помещении.

– Это как?

– Откуда я знаю! – возмутилась я. – Машешь руками и говоришь какие-то слова. Много слов, много букв. Играешь цветам музыку. Подвешиваешь к потолку колокольчик, чтобы каждый раз, когда ты подходишь к цветам, до них доносился тонкий колокольный звон. Ты споласкиваешь листья дождевой водой, которую ты специально собираешь в банку, выставленную за окно. Ты растапливаешь зимой снег, чтобы получить воду для полива. Ты поливаешь цветы крещенской водой. Ты добавляешь туда специальные масла.

– Я – параноик, помешанный на цветах, я маньяк.

– Это определенно, но не в этом вопрос. Вопрос звучит так. Почему цветут цветы в твоем кабинете? – Я приподнялась на локте и посмотрела на Игоря, он стоял посреди комнаты и озадаченно смотрел на горшок с цветущей геранью. – Да-да, вот почему цветет эта герань?

– Ну… я же ничего этого не делаю, – задумчиво пробормотал он.

– А герань все равно цветет.

– И что?

– А если бы ты все это делал? И она все равно цвела? Каков вклад остальных твоих действий в цветение твоей герани? Понимаешь, в чем вопрос? Каким количеством минимальных действий можно добиться цветения герани? Первое – цветок должен быть в земле.

– О, с этим не поспоришь, – саркастически хмыкнул Игорь. – И еще – нужна вода.

– Да, вода. Но не обязательно крещенская, верно? И не обязательно дождевая. И не обязательно из талого снега.

– И без масел.

– И возможно, без удобрений. Обычная вода из-под крана. Хорошо. А удобрения?

– Не уверен. Я удобрений не кладу.

– А герань цветет. Отсекаем удобрения.

– Ага, я, кажется, понял. – Лицо моего благородного идальго просияло. – Отсекая все лишнее…

– Я отбрасываю все, что не необходимо, безусловно, для цветения герани. Вода, земля, тепло, семя герани. Все. Это последовательность, которая осталась после применения бритвы Оккама. Остальное избыточно. Еще этот метод называют «принципом бережливости». Но надо понимать, что, хоть мы с тобой и разговаривали о конкретном объекте – о твоей герани, этот метод применяется для анализа научных данных. Нахождение наиболее рационального объяснения. Одна и та же задача может быть решена разными способами. Бритва Оккама отсекает все избыточные решения и все неправильные решения. Остается только оптимальное.

– И в контексте того, что произошло с Сашей Гусевым, что бы это могло быть? – спросил Игорь, и голос его посерьезнел.

– Как много ты знаешь об этой истории? – спросила я в ответ. Игорь подтащил стул и сел рядом со мной. Я продолжала лежать, опираясь локтем на диван, я смотрела на Игоря и думала – как было бы хорошо, если бы все это оказалось правдой. Мой внутренний голос говорил, что такого не бывает. Все очень плохо. Если не сейчас, то будет – очень скоро. Впервые за долгое время я разозлилась на свой пессимизм.

– Я знаю, что его уволили, – сказал Игорь-психотерапевт. – Я не знаю, за что. Я знаю, что целую неделю в здании бардак с программным обеспечением. Отдел снабжения встал, потому что их базы данных не работали, все артикли были перепутаны. Кому-то объявили выговор за несоблюдение информационной безопасности, но никто не знает, что вызвало обвал базы.

– Вот-вот, море данных. И большую часть нужно отсечь.

– Бритвой Оккама, – кивнул Игорь, снимая очки, в которых обычно работал за компьютером. Мне нравилось, как они смотрелись на нем, делая его лицо каким-то академичным, интеллектуальным. Профессор кислых щей. – Расскажи мне.

– Под грифом «совершенно секретно»? – улыбнулась я. Игорь кивнул, и тогда я села на диван, сцепила руки, посмотрела ему в глаза – и рассказала все. Настолько последовательно, насколько могла, и настолько связно, насколько возможно. События клубились в моей голове. Сашино молчание, его раздражение и нежелание говорить, ярость Постникова, паника наших айтишников, общее послевкусие вины, которое мы все почувствовали. Игры в дурака. Подделанные подписи, обыск рабочего места. Восемь миллионов рублей.

– Ничего себе, – присвистнул Игорь. – Не то чтобы много, но и не мало.

– Постников считает, что это не все, что украдено больше. Он, как чокнутый бульдог, роется в тоннах архивных бумаг. И что мне со всем этим делать? – Я смотрела на Малдера, беспомощная, растрепанная дворняжка, запутавшаяся в сорванных со столба веревках для белья.

– Прежде чем отсекать все этой твоей бритвой, давай подумаем, какой вопрос мы на самом деле задаем себе. Как с геранью, ты говорила не о цветах в целом, ты хотела понять, почему герань цветет.

– Сформулировать вопрос, – согласно кивнула я. – Ты никогда не смотрел «Доктора Хауса»? Я люблю его, прямо очень люблю. Иногда смотрю дома, когда не спится.

– А не спится тебе регулярно, я знаю. Я смотрел пару серий. Какой-то, по-моему, самовлюбленный индюк этот твой доктор Хаус. Ведет себя так, словно он истина в последней инстанции. – Я рассмеялась так неожиданно, что Игорь примолк и обиженно посмотрел на меня. – Я что, сказал что-то смешное?

– Ну… как посмотреть. Знаешь, кто больше всего мне напоминает его… в реальной жизни? – Игорь помолчал, а потом нахмурился.

– Я так себя не веду, – пробормотал он, а я не удержалась и снова рассмеялась.

– Истина в последней инстанции. Точно – ты. Но я не об этом хотела сказать, – успокоила я его без особенного успеха.

– Я вовсе не думаю, что я все знаю, – никак не успокаивался идальго.

– Ты абсолютно уверен, что не производишь такого впечатления? – спросила я нейтральным тоном, но смотрела я на него с хитрецой. Он не заметил. Как всегда, когда речь идет о нас, мы не замечаем слонов, бегающих по роговице.

– Абсолютно, – кивнул он.

– Истина в последней инстанции. Ты даже знаешь, какое впечатление производишь. А откуда данные? Ты сам хоть раз видел себя со стороны?

– Фаина!

– Ладно, ладно. Ты ангел во плоти и ничем не похож на доктора моего любимого Хауса. Но он, между прочим, говорит, что все врут. Вот я и подумала – может, мы будем из этого и исходить?

– Я произвожу такое впечатление? – переспросил Игорь и пошел смотреться в стекло своего большого аквариума. Я невольно улыбнулась.

– Я не сказала, что это плохо. Ты выглядишь солидно и достойно.

– Как и твой этот Хаус? – прошипел Игорь.

– Как этот мой Хаус, – кивнула я. – В конце концов, психотерапевт и должен вести себя так, словно он знает все на свете. А то люди могут усомниться в его способностях.

– Да-да, я помню, ведь психотерапия – не настоящая наука, а корзинка с эмпирическими данными, верно?

– Ну почему у тебя такая хорошая память! – огорченно воскликнула я. – Я же уже сто раз извинилась за это. Психотерапия – наука, каких еще поискать. Между прочим, именно поэтому я и здесь, потому что я доверяю – тебе, твоей науке и твоему суждению. Разве этого мало?

Его лицо потеплело, мой благородный идальго откинулся на спинку стула, забросил ногу на ногу – ноги у него были тоже высшей пробы: длинные, сильные, стройные. Мужчина – не просто золото, а белое золото, самое лучшее. А я его обижаю, балда.

– Ты извинялась не за это и не сто раз, но мне все равно льстит твое доверие. И пока ты льстишь, давай займемся сбором очередной порции эмпирических данных – хотя бы для будущих поколений. Значит, мы исходим из того, что все врут. В таком случае мы не можем ориентироваться на слова, которые кто-то сказал. Что мы реально знаем? И чего хотим выяснить?

– Кто украл восемь миллионов?

– А конкретнее, украл ли их Саша Гусев. Верно? Или для тебя принципиально узнать только, виновен или не виновен Саша?

– В целом… да, только это, – кивнула я. – Хотя, если он невиновен… это же будет означать, что виновен кто-то другой.

– Скажи, Фаина, а если выяснится, что Саша Гусев виновен, это как-то скажется на ваших отношениях? Как ты вообще их охарактеризовала бы?

– Дружба? – осторожно предложила я.

– Хорошо, – кивнул Апрель, и в его голосе прозвучали тонкие нотки удовлетворения. Я выдохнула с облегчением. – Итак, сказалась ли бы на вашей дружбе эта новость? Иными словами, стала бы ты ходить к нему в гости, зная, что ты пьешь чай в квартире, купленной на эти самые восемь миллионов? Осудила бы ты его за это?

– А ты бы не осудил?

– Нет, Фая, нет. Так не пойдет. Мы не отсекаем бритвой Оккама все лишнее в моей голове.

– Я вообще не люблю судить людей.

– Не любишь судить людей, за исключением будущего мужа своей сестры, – как бы между делом добавил Игорь. Я почувствовала злость.

– Который бросил ее и исчез за пару недель до свадьбы.

– Который, возможно, уехал куда-то в командировку, и твоя сестра в курсе.

– Ага, то-то она отворачивается каждый раз, когда я спрашиваю ее об этом. А что, если он не вернется до свадьбы? А что, если ее не выпустят из больницы? Зачем вообще сейчас это обсуждать?

– Я просто хотел показать тебе, что ты судишь людей. Просто ты не хочешь судить Сашу Гусева, потому что он тебе приятен.

– Потому что он мой друг.

– Потому что ты ему симпатизируешь.

– Что в лоб, что по лбу. И вообще, если бы он хотя бы сказал, что не брал этих денег…

– Хотя бы одно слово, да? – грустно улыбнулся Апрель. – А так ты не знаешь, что делать. Тебе не предоставили выбора. Молчание – это просто невыносимо для большинства нормальных людей.

– Нормальных? Я-то тут при чем? – хохотнула я, а потом взяла со стола первый попавшийся журнал и принялась листать, словно пытаясь найти там ответы, которых нет. Не нашла и бросила его обратно. Апрель мой благородный наклонился и поправил журнал, чтобы все было ровненько. А я еще боялась, что Крендель замучает мою Машку своей аккуратностью. Я вздохнула, и на секунду мне показалось, что я заболела, что у меня поднялась температура, у меня жар. Но это были просто нервы. – Я не знаю, что сделаю, если он виновен. Я не хочу, чтобы его раздавили, а все к этому идет. Что мне делать?

– Вовсе не обязательно что-то делать. Смотри, Фая, исходя из того, что ты мне рассказала, никто не хочет выносить сор из избы. Деньги исчезли – факт. Квартира куплена – тоже факт. Связать эти факты между собой сложно. Допустим, руководство сейчас потребует у твоего Гусева показать источник средств, а он скажет – «мы всей семьей копили сто лет, плюс продали антикварную статуэтку восемнадцатого века – семейную реликвию». Ложь? Может быть, но как доказать? А может, и правда. Он же не каждый день квартиры покупает, верно? Значит, нужно расследовать, нужно доказывать все, заводить уголовное дело.

– О господи. Кошмар какой-то.

– Но куда более вероятно, что ничего этого не будет. Никто не станет обращаться в полицию, давать доступ к нашим файлам, к нашей бухгалтерии. Кому это надо и мало ли какие косяки могут посыпаться при формальном расследовании.

– Это, кстати, правда. У нас в бухгалтерии черт ногу сломит, – обрадовалась я.

– Так что, если говорить о наиболее вероятном сценарии, то вопрос вины Саши Гусева просто никогда не будет решен. Вообще. Его уже уволили, а дело замнут. Получается, если он виновен, то ему подарили восемь миллионов и выставили за дверь. Так?

– Получается, так, – удивленно кивнула я. – Если он виновен. А если нет?

– То, как Саша Гусев вел себя в кафе, показывает, что он как минимум может быть виновен, – проговорил Апрель, вопреки моим ожиданиям, грустно. – Он молчит, он задумчив, он даже тебе не пытается сказать, что он ни при чем, ты сама мне это сказала.

– Да-да-да, я сказала. Но когда это ты меня слушал? Лучше скажи, что ты сам думаешь?

– Доказательств и вообще материала для анализа мало. Ты сказала, подделаны подписи Кренделя, да?

– И еще – Саша подписал какие-то акты.

– И он не отрицает, что он их подписал. А в разговоре с тобой он молчит как рыба.

– И смотрит вдаль, – огорченно признала я. – Чтобы избежать подобных инсинуаций, я и хотела использовать тебя в качестве бритвы Оккама. – Я вскочила с дивана и забегала по комнате.

– Не знаю точно, но могу предполагать, что молчание – это не обязательно признание вины. Хотя это и вероятно. Может быть, Саша молчал, потому что пытался просчитать ситуацию, думал о том, что можно доказать, а что нет.

– Это похоже на правду, – процедила я. – Он о чем-то напряженно думал.

– Вот тебе твоя бритва, Фаина. Поведение человека достаточно стереотипично, и это, моя дорогая Ромашка, наука, а не вымысел. Судебная психиатрия на этом стоит. Вот скажи, ты когда-нибудь слышала, как американские полицейские предупреждают арестованных об их правах?

– Вы можете хранить молчание, все, что вы скажете, может быть использовано против вас?

– Вы можете хранить молчание, – повторил за мной Малдер и отпил еще немного воды из стаканчика. – Ты не представляешь, как людям сложно хранить молчание, даже когда все, что они скажут, может быть использовано против них. Все имеют право хранить молчание, но никто не может. Всем хочется потрепаться. Невиновный человек иногда выглядит даже подозрительно, потому что он никак не может успокоиться, он все время оправдывается, говорит, говорит, анализирует, взывает к здравому смыслу, шутит, плачет или смеется. И только виновные всегда молчат. Они не проявляют столько эмоций, потому что обвинение не задевает их за живое, оно их не оскорбляет. Еще бы, ведь они знают, что обвинение справедливо. Они могут изобразить себя оскорбленными, но они этого не чувствуют.

– Саша ничего такого не изображал.

– Это не меняет сути. Он и не подумал защищаться, он замолчал. Саша все силы тратил, раздумывая, как вывернуться. Виновные используют молчание по назначению, чтобы выскользнуть и получить дополнительное время, попытаться просчитать шансы на спасение. Виновные знают, что молчание для них – золото. Как специалист по поведенческим паттернам, я говорю – давай отсечем все остальное твоей бритвой, и останется только то, что Саша Гусев виновен.

– Сто процентов? – прошептала я, бледнея.

– Нет, Фая. Нет, не сто процентов. Семьдесят – максимум. Могут быть и нестандартные реакции, и другие причины. Я не могу утверждать такое на сто процентов. Это было бы совершенно непрофессионально. Но вопрос не в этом, верно?

– А в чем?

– В том, отвернешься ли ты теперь от своего друга, отвернешься ли ты от него, даже если он виновен?

– Кто без греха, пусть первый бросит в него камень? – пробормотала я. – Нет, Игорь, не в этом дело. И я не отвернусь от него, если он виновен.

– Я уверен в этом.

– Уверен? Ты всегда во всем уверен. Истина в последней инстанции? Ладно-ладно! – Я подняла руки вверх, словно сдавалась в плен. – Просто мне кажется, что, если он невиновен, это нужно доказать.

– Зачем?

– Как – зачем?

– Нет, правда, это хороший вопрос. Допустим, он невиновен. Зачем нужно биться и доказывать это?

– Чтобы очистить его имя, допустим. – Я смотрела на Апреля как на иностранца, приехавшего в Москву, чтобы увидеть снег и попробовать съесть сладкий блин с соленой рыбьей икрой. Именно это, кажется, считается главным идентификатором загадочной русской души. По крайней мере, среди иностранцев. – Чтобы восстановить справедливость!

– Справедливость, ага. Но ведь его имя никто ни не порочит. Фирма его не прижимает. Даже деньги, скорее всего, не найдут и не отберут. Ты сказала, что ему, скорее всего, дадут уволиться по собственному желанию. Значит, никакой статьи в трудовой книжке. Рекомендации? Ну не будет он указывать вашего Кренделя в качестве рекомендующей стороны, и все. Напишет там тебя.

– Ты говоришь так, словно все уже решено. Оставь мне хоть тридцать процентов, а?

– Я могу дать тебе больше. Хочешь – бери семьдесят за то, что он невиновен, а тридцать – за его вину.

– Расщедрился, – улыбнулась я. Игорь подошел ко мне и провел ладонью по моим волосам, поправил сбившуюся прическу, откинул несколько прядей назад.

– Какая разница, сколько процентов оставить запрятанному в коробку коту, если коробку все равно никто не собирается раскрывать. Будем считать, что кот скорее жив, чем мертв. Я не против, если это поднимет тебе настроение. Лучше скажи, ты свободна сегодня вечером?

Глава 12

Ты получишь то, что хочешь, когда будешь к этому готов. А пока – просто получай!

Люди обожают заборы и все, что за ними спрятано. Человечество преграждает друг другу путь даже там, где это не очень необходимо. Заборы дают чувство безопасности, ложное порою, но так согревающее по ночам. За забором и спится лучше, но только не моей сестре Лизавете.

Вечером в пятницу, когда мы с Игорем только-только зашли в квартиру, держа на руках спящего, перемазанного «киндер-сюрпризом» Вовку (он уснул в машине), Лизавета позвонила и сказала, что ее срочно выписывают. Да, прямо вечером. Да, прямо беременную – и да, на ночь глядя. Мы в этот момент стояли в коридоре и стаскивали с ног мокрые грязные ботинки – Игорь делал это, поддевая ботинок пяткой, он-то как раз и держал Вовку. Звонок застал нас врасплох, мы не поняли этой «срочности». Одно дело, когда человека срочно кладут в больницу, а другое – когда вот так срочно выписывают…

– Что за ерунда? Не могут они тебя выписать без предварительного предупреждения. Небось, в больнице и врачей-то нет.

– Ты с ума сошла? – взвилась Лиза. – А дежурные?

– А дежурные врачи не выписывают. Я помню, папу всегда выписывали в двенадцать или в час. И не ночи, а дня.

– Если ты будешь столько болтать, то и меня выпишут в двенадцать-час, – бросила мне сестра, раздраженная. Я задумчиво посмотрела вокруг, прикинула, что могло бы стать причиной такой резкой перемены в ее настроении, но Сережи дома по-прежнему не было, его командировки обычно длились не менее двух недель, и ждать его можно было не раньше дня намеченной свадьбы. А то и позже, на что я немного надеялась.

– В двенадцать ночи, – вздохнула я, – да еще в такую погоду хороший хозяин и собаку из дому не выгонит, не то что врачи да беременную женщину. Разве что у вас там потоп или пожар.

Ни потопа, ни пожара не было, но вместо неторопливого домашнего вечера с просмотром мультфильмов и поцелуями украдкой в Лизаветиной кухне нам пришлось ехать в больницу. Спящего Вовку мы уложили в кровать, стащив с него одежду и осторожно облачив в пижаму, попросили соседку побыть с ним – вдруг проснется (я смирила в себе гордыню ради мальчишкиного комфорта) – и потащились на зов его матери. Выяснилось, как я, впрочем, и думала, что врачи к этой так называемой выписке никакого отношения не имеют. Лизавета сама вдруг решила, что лежать в больнице ей ни к чему, что она здорова и в лечении не нуждается. Призывы урезониться результатов не дали. Сестренка поклялась, что, если я не приеду, она уйдет из больницы сама пешком – в чем есть, босая и простоволосая, как в старой доброй драме девятнадцатого века. Такого я, конечно, допустить не могла. Пришлось ехать. Кто знает, что еще ждет нас в больнице и в каком состоянии мы найдем нашу «выписывающуюся» больную.

Когда мы приехали, мои худшие подозрения подтвердились. Никто и не собирался выписывать мою сестрицу. Лизавета стояла в халате, тапочках на шерстяные носки, с подозрительно красным носом и глазами и требовала выписать ее «под расписку».

– А так можно? – злилась я, а медсестра – совершенно адекватная, очень усталая женщина средних лет, некрасивая, но какая-то «успокоительная», пожала плечами.

– Мы же не тюрьма, в конце концов. Имеет право.

– А жаль, – фыркнула я, бросая Лизавете на кровать сумку с ее вещами. Лизавета, конечно, поняла меня неправильно. Она переводила взгляд с меня на Игоря и обратно, а затем поджала губки.

– Я не хотела мешать вашей личной жизни. Не хотела, честное слово.

– Вы и не помешали, – встрял Игорь, но я повернулась и шикнула на него.

– Хватит тут демонстрировать хорошее воспитание. Конечно, она помешала. Если бы она выписалась с утра, разве кому-то было бы плохо? Если бы ей сделали все анализы, дали бы заключение, назначения, консультации – кому бы от этого было хуже?

– Ты не понимаешь, – прошептала Лиза, и я увидела вдруг, как ее глаза наполняются слезами. Явно не в первый раз за этот вечер.

– Так поясни, и я, может, пойму.

– Ничего ты не поймешь, – бросила она мне грубо и как-то так, словно я ее и в самом деле чем-то обидела. Лиза одевалась быстро, резко, словно боялась, что ее все же удержат тут. В ее палате – обычной, не интенсивной терапии – лежали еще три женщины, поглаживая хрупкие ненадежные животики, сохранять которые они сюда и пришли. Все три только пожали плечам, когда я осторожно спросила, что же случилось, почему моя «долбанутая» беременная сестрица пытается уклониться и сбежать от своего законного права на медицинскую помощь. Я сделала это, пока «долбанутая» сестрица ушла в туалет.

– Ничего не случилось, – сказала одна из этих трех, тощая женщина лет сорока, с выцветшими волосами и блеклым лицом. Я знала, что она лежит тут, в этой палате, уже третью неделю. – Наоборот, все было нормально. Поужинали, к Кате муж пришел, всем шоколаду принес.

– Может, шоколад не понравился? – предположил Игорь, и четыре пары глаз, включая мои, посмотрели на него возмущенно. Нашел время шутить.

– Точно больше ничего не было?

– Она с утра была какая-то не такая, – задумчиво припомнила другая Лизина сопалатница. – Может быть, даже со вчерашнего вечера. Ночью плакала и днем тоже.

– Беременные всегда плачут, – вмешалась третья беременная, оторвавшись от книжки с «говорящей» обложкой, на которой полуобнаженный красавец вампир с телом цвета голливудского загара впивался в шею подозрительно довольной жертвы.

– И даже не беременные, – добавила я, но в этот момент Лизавета вернулась в палату и прикрыла дискуссию. Она почти не смотрела на меня, словно я была не сестра родная, а просто курьер, доставивший ей одежду. Она побросала вещи в сумку, подхватила с тумбочки бумаги и пошла на выход. Я попрощалась с беременными, пожелала им моря счастья и океаны здоровья и поспешила за сестрицей. Та уже стояла на медицинском посту, сердитая, лохматая, в свитере, который, как я заметила, был надет задом наперед и шиворот-навыворот. Я не стала ничего говорить, мне хватило и того, как сестра швырнула подписанные бумаги медсестре и гаркнула на меня:

– Пошли отсюда!

– Конечно-конечно, – не стала противиться я. Мой благородный идальго, до этого видавший Лизавету только в ее периоды так называемой эмоциональной «ремиссии», смотрел на меня изумленно и дезориентированно. Если бы я не волновалась так сильно за то, что будет дальше, я бы обязательно показала ему язык и сказала бы, что я его предупреждала. Все эти пирожки с вишнями и грибочки, улыбающийся Сережа и кофейный запах – это не весь фильм, это только первые кадры триллера. Все знают, что если в начале триллера показана счастливая семья, то это ничего хорошего ей, этой семье, не сулит. Особенно если это счастливая семья с маленькими детьми, которая на последние деньги и путем подписания кредита купила странно дешевенький милый домик у озера, где, вот незадача, несколько лет назад кто-то утонул/повесился/закопался/застрелился. Короче, все умерли.

– У тебя точно ничего не болит? – спросила я Лизу, когда она со всего размаху влетела в апрелевский вишневый «Опель». Лиза с прищуром посмотрела на меня и спросила, не можем ли мы заехать в тот самый проклятый ресторан быстрого обслуживания, который она обычно так презирает, но сейчас вот по необъяснимым причинам хочет только одного – девятку чикенов. И биг мак, будь он неладен. И мороженое. И пирожок. Мой дружок. Лизавета оглянулась и диковато посмотрела на меня. А я смотрела на идальго и еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться, настолько нахохлившимся воробьем он сидел за рулем своей чистенькой, приятно пахнущей машинки. Он волновался, не понимал, что не так, и как нас – троих взрослых адекватных людей – занесло в Макдоналдс поздним вечером, и почему мы едим то, что все считают ядом.

– Не смотри на меня так! – потребовала от меня Лизавета, впиваясь зубами в бутерброд, из которого капал майонез. – Мне плевать.

– Я не смотрю, – заверила я ее. Апрель потягивал темный чай из бумажного стаканчика, сидя на самом краешке стула, словно давая понять, что он тут чужой. Народу в забегаловке было на удивление много, и далеко не все выглядели как голытьба, не думающая о своем здоровье. Девчонки-студентки стайкой – вокруг подноса, заставленного коктейлями. Матери с кричащими чадами, требующими «дозы» игрушек. Уставшие пузатые дядечки, пришедшие сюда, чтобы снять стресс, убить голод, заморить червячка, посидеть немного в изоляции, перед тем как нырнуть в домашний семейный «рай». Были и молодые парни в пуховичках, и мужчины средних лет в дорогих пальто – эти все больше жались к кафе, где все было как-то приличнее и солиднее. Лиза поедала свой бутерброд, ни на что не обращая внимания. Я уже начала задумываться, уж не от голода ли она решила бросить больничку. Но ведь мы с мамой еды ей привезли в избытке, вся она сейчас лежала в бездонной сумке с вещами. Лизавета доела гамбургер, вытерла губы сразу десятком салфеток и посмотрела на меня. Я скукожилась, как будто пытаясь исчезнуть, слиться с натюрмортом из скомканной бумаги и ярких коробок из-под еды.

– Ну что же ты не выскажешься? А? – спросила Лизавета тоном надзирательницы в колонии. Я вздрогнула, а сестра посмотрела на Игоря. – Думаешь, я дура, да?

– Нет, не думаю. Вовсе не думаю, – зачастила я, хотя это было не совсем правдой.

– Не надо, – скривилась она, принимаясь за пирожок. – Что ты хочешь услышать? Что ты была права? Хорошо, ты была права. Довольна? А? Довольна? – Она впилась в пирожок так, как, наверное, хотела вгрызться в мою шею. Я невольно вспомнила накачанного шоколадного вампира с обложки.

– Ничего я не довольна, я не понимаю, о чем ты.

– Я не знаю, где он! Не знаю, вернется ли! А если и вернется, то зачем он мне? Зачем все это притворство, эти игры, эти признания в любви, эти его «я всегда хотел, чтобы у нас была девочка»? – Лиза произнесла последние слова, так точно передразнивая Сережу, что я невольно улыбнулась. Хорошо, что Лиза этого не увидела, а то следующим объектом тотального уничтожения стала бы я.

– Ты кушай, кушай, – аккуратненько пробормотала я, пододвигая ей поднос, где лежала картошка.

– Глупая толстая курица, – рявкнула она. Я обиделась.

– Я не глупая!

– Я не о тебе, глупая ты курица. Я о себе, – возмутилась Лиза, а Игорь повернулся ко мне и обиженно добавил, что я, на его взгляд, не толстая.

– Спасибо и на том, – прошипела я, и Игорь сник. Лизавета неожиданно отбросила надкушенный пирожок и ударилась в рев. О, я не могу сказать, что это было совершенно уж неожиданно. Для благородного идальго – возможно, но не для меня. Всю прошлую беременность Лиза прорыдала у меня на плече, и происходило это в самых разных местах. В ресторанах, в общественных туалетах, в поликлинике, в ее психологическом центре – прямо в процессе работы с клиентами, дома, у нас дома, на улице, на парковке и в вагонах метро. Каждый раз, когда Лизавета беременела, ее словно к водопроводу подключали. Я была готова к подобному повороту событий, я знала, что нужно просто переждать, не влезать, чтобы не убило, не пытаться остановить процесс – как не стоит лезть под обваливающуюся плотину, когда все уже летит к чертям. Я знала, но мой умница Малдер – нет. Он вдруг скинул свое дорогое темное пальто на стул, подсел к Лизе и положил руку ей на плечо.

– Не стоит, не стоит, – тихо, размеренно заговорил он. – Нужно успокоиться, все наладится.

– Ничего не наладится! – Лиза вытерла слезы рукавом, подняла голову и направила взгляд на Игоря. На секунду я испугалась, что она его стукнет, столько в ее глазах было невысказанной ненависти, густо замешанной на гормонах. Но Лизавета только истерично расхохоталась. – А знаете, Игорь, почему не наладится? Да потому что он – говнюк, вот он кто. Он не может больше этого выносить! Понимаете, Игорь? Он не может! А я могу?

– Он сказал вам, что не может выносить? Что?

– Не вникай! – прошипела я, прикрывая губы руками. – Игорь, отступай!

– Да, сказал. Я не понимаю, ожидать от мужчины, что он будет приходить домой каждый день, это что – так много? Спросить, в каком часу его ждать, – это что, преступление? Что за нежное отношение к собственному пространству? Что это вообще за хрень такая – личное пространство? Вот у меня никакого личного пространства нет. Даже мое тело – это дом для другого человека. Я – как общежитие какое-то, честное слово.

– Это вовсе не так, – покачал головой Игорь.

– Нет, так! – разозлилась Лиза. – С чего вы считаете, что знаете меня? Все вы, мужчины, одним миром мазаны!

– Отползай! – прошептала я и дернула Игоря за рукав. Я знала, он крепкий, но не настолько, чтобы противостоять Лизе, у которой начался период «я знать этого козла не желаю», третий период перед новолунием их с Сережей отношений.

– Да, Игорь, Файка права. Файка, черт возьми, всегда права, и лучше бы я ее почаще слушала, целее была бы. Вот она, Игорь, и вам не доверяет, потому что не хочет потом так же, как я, сидеть в Маке и жрать гамбургеры – беременной во второй раз. И правильно делает!

Игорь повернул голову в мою сторону – медленно, пугающе медленно. Сказать, что мой благородный идальго одарил меня огненным взглядом, это как назвать Эйфелеву башню пластмассовой детской пирамидкой. Взгляд бил электричеством, как будто я запихнула мамины спицы в розетку. Он меня бил, а я дергалась.

– Он не так уж и плох, – пробормотала я, глядя куда-то в сторону, а Игорь зло рассмеялся. Недобрый знак. Нехорошо все, плохо. Все очень плохо. Даже хуже, чем обычно.

– Кто не так уж плох, я или Сережа? – уточнил он. Я проигнорировала его сарказм и подумала, что неплохо бы купить мороженого. С клубникой и шоколадной крошкой. Может быть, удастся задобрить демона?

– Я все решила, – объявила Лиза после долгой, очень долгой паузы, и злые слезы плескались в ее глазах. – Я не пущу его. Да, я знаю, не говори ничего, я прошу, Ромашка! Да, я уже много раз это все обещала, но теперь все серьезно. Ты что, не понимаешь? У меня будет второй ребенок? Зачем мне все это надо? Зачем мне оберегать его личное пространство? Зачем он мне в паспорте сдался? Ведь и пособие на второго ребенка больше, если ты матьодиночка. Ты послушай, это ведь разумно? Скажите, Игорь, я ведь права?

– Все зависит от того, что вы чувствуете. Не принимаете ли вы это решение в спешке, под влиянием эмоций. – Психолог в его душе проснулся, потянулся, сладко зевнув и улыбнувшись солнышку. – Вы слишком уязвимы сейчас, дайте этому решению полежать немножко на полке, созреть.

– О, поверьте, я только «за». У меня и полок свободных полно – особенно их станет много после того, как я выкину все вещи этого говнюка из дома.

– Все-таки в вас говорят эмоции. – Малдер назидательно покачал головой. Я усмехнулась.

– Считаешь? Уверен? Может быть, попробовать терапию?

– Фаина никогда не верила в психологию, – сказала Лиза Игорю заговорщицким тоном. – Она считает, что если я не могу помочь себе, то и вся психология – пшик.

– Пшик! Какое точное слово, – хмыкнула я. – Но я не считаю, что все это пшик. Только девизы из серии «чтобы увидеть радугу, нужно пережить дождь» мне не нравятся. Возникает ощущение, что меня дурачат.

– Ты начиталась статусов в соцсетях, – почти рыкнула Лиза.

– Но ты же не станешь спорить, что, с точки зрения психологов, жизнь – как гитара, которую просто нужно все время подстраивать, подтягивать струны, доводить гармонию до идеала. Иногда, может, струну поменять. И все – баланс достигнут. Мне не психология не нравится, мне вот эта оголтелая уверенность в том, что одним советом и теплым словом можно все исправить.

– Все нельзя, но многое можно, – мягко ответил Игорь.

– Доброе слово и кошке приятно, – фыркнула я, прекрасно понимая, что справиться одновременно с двумя психологами мне не удастся. Им не объяснишь, что иногда просто нет желания двигаться вперед, не хочется искать этот чертов баланс, а хочется только забраться в кровать под одеяло и отключиться на неделю. Смотреть сериалы, и пить вино прямо из краника, приделанного к днищу картонной коробки, и чувствовать себя свиньей, и думать – ну и пусть, ну и ладно, так и надо, так и хорошо. – Лизавета, ты наелась? Еще пирожка?

– Нет! – огрызнулась она.

– Тогда пошли домой, мне завтра на работу вставать, – невозмутимо ответила я, поднимаясь. Лиза тоже подскочила и принялась яростно натягивать на себя пуховик. Свитер так и оставался надетым наизнанку, но не время, ой не время было говорить ей об этом.

– Завтра суббота, – напомнил Игорь, заставив меня замереть. Я забыла, в самом деле забыла. Эта неделя была бесконечной, ненормальной, какой-то грязной из-за всех этих подозрений и увольнений, и я, видимо, потеряла счет времени, восстанавливая базы данных и пытаясь понять, каково это – работать без Сашки Гусева.

– Ну и что, что суббота, – проворчала я по инерции, как бегущий человек ступает в грязь, хотя и видел ее.

– Или ты по субботам работаешь? – насмехался Игорь. – Не знал, не знал. Ты обещала провести выходные со мной. Тоже забыла?

Лиза как-то резко перестала натягивать пуховик. Напротив, она сбросила его обратно на стул, плюхнулась туда сама, уткнула лицо в ладони и… вот черт, опять заревела.

– Ох, Игорь, простите меня! – проскулила она через сжатые пальцы. – Я все ей порчу. Всю жизнь я ей испортила, моей Фаечке. Все время на пути к ее счастью стою.

– Ну-ну-ну, – пробормотал Игорь, пугаясь приближения очередного цунами. Я обреченно вздохнула.

– Нет, я знаю, это правда. Она ведь… знаете какая хорошая. А красивая какая! Если бы она только одевалась, если бы красилась, каблуки там….

– Лиза, не позорь меня, – попросила я, но кто ж меня станет слушать.

– Да, Фая! Ты всегда была красоткой. И всегда пряталась от всех, но знаешь что, так не пойдет. Я больше не стану этого терпеть. Ты должна быть счастлива!

– Ты, Лиза, должна пойти домой и поспать, если, конечно, не хочешь, чтобы мы завтра же тебя обратно в ту же больницу отвезли, – сказала я мрачно, и Игорь меня одернул.

– Не надо с ней так. Она же переживает.

– Да! – кивнула Лиза. – Вчера у нас в палате был прямо мужицкий дождь. Знаете, как в этой песне смешной… Неважно, в общем, ко всем приперлись мужья, так что прямо не продохнуть. Только один уйдет, второй приходит. И лилии эти… вонючие… притащили. А детей привезли, у меня аж голова разболелась. И все такие счастливые, со всеми носятся, словно они не простыми детьми беременны, а наследными принцами. А мы с Вовкой никому не нужны, у нас с Вовкой только Фая. И я ей поперек дороги, я всегда мешаю ее счастью.

– Ничего подобного, – возмутилась я.

– Очень даже подобно! – агрессивно отмела она мой протест. – Если бы не я, ты бы уж давно была с Юриком. Он тебя любил, я знаю! Не возражай. И ты его любила. Может быть, и сейчас любишь, да!

– Ну спасибо, сестра! Ну удружила. – Я уставилась на нее, пытаясь понять: она и в самом деле дура такая или притворяется с какими-то далеко идущими планами.

– До сих пор любишь, значит? – включился Игорь. – Юрика? А чего со мной его не познакомила?

– Никого я не люблю! – взбесилась я и в тот же миг поняла, что снова ляпнула что-то не то. Не угадала с выбором слов.

– Ясно, – процедил Игорь и отвернулся к Лизе. – Давайте отвезем вас домой, Лиза. Фаина права, вам необходимо отдохнуть. Завтра будет новый день, и вы сможете все решить – кого вы хотите прогнать, а кого оставить. Не нужно быть совсем уж… психологом, чтобы понять – завтра будет новый день и новые силы. Оставьте решения на потом. Не нужно ничего…

– Конечно, я люблю тебя, Игорь! – с досадой воскликнула я, адресуя вопль больше себе, чем кому бы то ни было. – Иначе с чего бы мне было так больно? Да, это лакмусовая бумажка. Лизка вот понимает. Если тебе не больно, значит, это и не любовь.

– Фая! – ахнула Лиза, и я остановилась, посмотрела на них с запоздавшим подозрением. Нет. Я не это хотела сказать.

Все вдруг затихли. Лиза впилась в меня таким особенным взглядом, и я поняла, что «попала». Игорь услышал все. Он обернулся так, что, наверное, почти вывернул шею. Я почувствовала себя идиоткой, пожалела, что вообще на свет родилась.

– Ты его любишь? Любишь? – спросила сестра, и я замерла, глядя на Игоря взглядом птицы, попавшей в силки. Самый нелепый способ признаться в любви, не так ли? В Макдоналдсе, в процессе жестокой ругани с беременной вздорной сестрой.

– Ну… если называть вещи своими именами, я не могу, строго говоря, быть уверенной в том, что это любовь. Откуда мне знать, что такое любовь… Лиза, у тебя свитер наизнанку!

– Что? – Лиза глянула вниз, охнула и принялась стаскивать с себя свитер.

– Ты меня любишь? – переспросил Игорь серьезно, в то время как Лиза скакала рядом со свитером на голове.

– Ну и что? Это ничего не меняет, – ответила я без улыбки.

– Ничего не меняет, – согласился Игорь, но вдруг встал, протянул руку и притянул меня к себе. Его тело, такое незнакомое и такое желанное – как это было возможно? Мы стояли так близко, совершенно глупая сцена – Макдоналдс, гомонящие дети, свободные кассы, бесплатные улыбки и мы – так близко, что я чувствую его теплое дыхание на своих губах. Когда Лизавета выдралась из горловины свитера, мы уже целовались. Это было странно, ненормально, вовсе не эротично – не место и не время, и беременная сестра, которая вот-вот снова ударится в рев, мне ли не знать… Но мне было плевать, потому что я никогда не искала баланса, не стремилась к гармонии или к тому, чтобы дотянуться до картинного счастья из рекламного ролика. Мне не нужна пальма и кокос, чтобы ощутить прикосновение счастья. Мне достаточно поцелуя. И мороженого, пожалуй. И как хорошо, что мы Вовку не потащили с собой, а оставили его на соседку…

Глава 13

А почему цвета такие мрачные? А я так вижу… из своего танка!

Я пошла на субботнюю тренировку. Сама не думала, что пойду – кому придет в голову переться черт знает куда, чтобы там столкнуться взглядом с человеком, которому тебе, по сути, нечего и сказать. Что мне было там делать? Вжиматься в стену и отводить взгляд в сторону? Делать вид, что ничего не случилось, что никого не уволили, не выставили из здания Муравейника, что все мы тут просто пришли постучать по воланчику? Но я пошла – по двум причинам. Первая – я хотела показать Сашке Гусеву, что даже не собираюсь вычеркивать его из списка «живых», причем мое решение не зависит от того, каковы результаты резки бритвой Оккама. Виновен он, невиновен он – мне было все равно. Оказалось, что и сам Саша предпочитает делать вид, что все это ему якобы совершенно не важно. Я понимала – так ему было удобно, так выглядит мужчина, задетый за живое. Или… так выглядит человек, которого поймали за руку, но дали выскользнуть из капкана.

Почему, кстати, наши начальники оказались такими добренькими? Получается, что такого рода «грабеж среди бела дня» – штука выгодная и связанная с минимальным риском?

Я пришла на тренировку не одна, я приперлась с моим благородным идальго, который увязался за мной, а я не нашла ни одного аргумента, чтобы его остановить. Хотя изначально я хотела уехать из безликой Игоревой съемной квартиры, чтобы доказать себе, что могу это сделать. Уехать от его теплых объятий – по своим делам. Что и я могу быть разумной и не сошла еще окончательно с ума, особенно в свете того, сказанного как бы вскользь накануне – про любовь мою к нему. Теперь я чувствовала необходимость противопоставить что-то своим вчерашним словам, противопоставить – как уравновешивают чаши весов маленькими гирьками. Мне нужно было доказать себе, что я не стану все выходные глупо улыбаться и бродить голышом по квартире Игоря Апреля. Он же явно надеялся на это.

– Ты что, серьезно? – спросил он меня, когда я принялась решать вопрос со спортивной формой, звонить маме, спрашивать, где мои кроссовки и прочее. – Ты не шутишь?

– Не ты ли спрашивал меня, буду ли я дружить с Сашей в любом случае? Что-то о безусловной любви, – напомнила я.

– Да, но я-то надеялся, что ты дашь отрицательный ответ, – ответил он со смехом. Я выглянула из окна – Игорь жил на пятом этаже новенького кирпичного дома недалеко от метро. За окном светило совсем уже весеннее солнце, и разлетающиеся по торговым центрам машины высекали блестящие вод-ные брызги из-под колес. Пешеходы отпрыгивали и матерились, наплевав на то, что материться теперь было под запретом. Кое-кого машины окатывали неожиданно и с ног до головы.

Весна.

– Как ты заметил, я вступила в полосу положительных ответов, – сказала я, не оборачиваясь. Рассматривать, как людей поливают грязной холодной водой, было нехорошо, неприлично и увлекательно. Каждый раз, когда это происходило, я вздрагивала и глубоко вздыхала.

– А я-то был уверен, что ты – настоящая пессимистка, аутентичная и на положительные ответы не ведешься.

– Пессимизм, он тоже как зебра. То черная полоса, то белая, – глумилась я. Обернувшись, я увидела, что Игорь сидит в кресле и с интересом естествоиспытателя рассматривает меня – его длинные клетчатые домашние брюки только подчеркивают стройность его ног, а босые ступни и обнаженная грудь заставляют мое сердце, как в глупых романах, биться чаще. Его вид ошеломляет, словно меня окатили водой – только не холодной, а обжигающе-горячей, словно я в парилке и кто-то брызнул водой на камни. Клянусь, я почувствовала тонкий запах мяты, расходящейся по комнате от горячего дерева. Я что, всерьез собираюсь уйти от такого дня?

– Зебра ты моя полосатая. – Игорь улыбался и лениво листал газетку. Всю прошедшую ночь он растратил, пытаясь поцелуями или пытками заставить меня повторить то, что я сказала ему в Маке. Я держалась, как могла, и даже в самые… м-м-м… сложные моменты обходилась междометиями или ответами типа «ты мне нравишься», «ты ничего так» или – коронное – «кажется, я сказала, что очень тепло к тебе отношусь».

– За «тепло отношусь» ты ответишь. Я тебе что, бабушка, чтобы ко мне относиться тепло. Я тебе… тебе задам жару, – шептал он, и я хохотала и просила меня помиловать.

Теперь, наутро, мы были прекрасно, восхитительно усталыми и пресыщенными, какими бывают люди после праздника, после новогодней ночи. У меня болело все тело, и я удивлялась, сколько физических усилий требует невесомая, эфемерная, похожая на флер любовь. Эта усталость мышц, синяк на бедре, сухие, раскрасневшиеся губы – все это было восхитительно и ново, как будто в первый раз. Все новое – хорошо забытое старое. А кто старое помянет – тому глаз вон.

– Можно мне с тобой пойти? – спросил Игорь игриво. Я пожала плечами. На самом деле я ужасно не хотела расставаться с ним и на минуту, но ни за что не хотела давать ему это понять.

– Если хочешь, конечно, пойдем, – ответила я, скрывая радость. – Тем более я тебя уже звала с собой. Хотя я и не понимаю зачем. Ты будешь играть?

– Ни за что. Но также я ни за что не собираюсь оставлять тебя наедине с человеком, которого еще недавно ты мечтала совратить при помощи пачки воланов, – заявил он невозмутимо, а я вздрогнула и улыбнулась.

– Совратить пачкой воланов – ты хоть слышишь, как странно это звучит? Словно я – какой-то маньяк и извращенец. Но то, что ты ревнуешь, меня радует.

– Я, ревную? – возмутился Игорь. – Ни в коем разе.

– Уверен? – Я улыбнулась и нарочно прошла мимо – «случайно» распахнув полы надетой на меня его рубашки. Да, это был совершеннейший штамп, стащить рубашку у мужчины, с которым ты провела ночь, и расхаживать в ней по его дому. Так делают во всех телефильмах, в глупых романтических сериалах. Но я сама была глупой и романтичной, и мне так нравился этот острый, яркий лимонный запах, мужской запах, наполненный феромонами, что я бы ни за что ее не сняла. Я ходила в чьей-то рубашке по чьему-то дому только во второй раз в жизни. И к тому же сиреневый мне к лицу.

– Разве только чуть-чуть, – нехотя согласился он.

– Ну и зря. Я же тебе сказала, как тепло к тебе отношусь. Никакого повода для беспокойства.

– Если ты еще раз скажешь мне хоть слово про наши теплые отношения, придется мне показать тебе разницу между теплыми отношениями и обжигающе-горячими. Кроме того, моя дорогая «иноплатянка», ты сейчас ведь сочувствуешь этому своему Гусеву, верно? Значит, я должен быть осторожен.

– Куда ты клонишь?

– Я клоню к тому, что нет более опасного момента, чем когда женщина преисполнена жалости к пострадавшему, да еще и несправедливо пострадавшему мужчине. Половозрелому мужчине, который физически ей не противен.

– Ты ревнуешь! – Я хлопнула в ладоши.

– Ладно, да. Я и не скрываю этого. А чего ты так радуешься?

– Несмотря на все твои дипломы, тренинги, весь твой интеллект, твой ум, которого у тебя – палата, в душе ты – жадный собственник и мужлан.

– Мужлан? – вытаращился на меня мой благородный идальго. – Я мужлан?

– Да! – радостно подтвердила я. – Именно так. И собственник.

– И ты говоришь об этом так, словно радугу увидела. Словно даже и не надеялась на такую нечаянную радость.

– Я и не надеялась. Я боялась, что каждый раз, когда я буду ложиться к тебе в постель или, к примеру, скажу тебе, что я люблю тебя, ты будешь спрашивать меня в ответ: «Вы хотите поговорить об этом?» То, что ты мужлан, это очень хорошо. Я люблю мужланов.

– Значит, я мужлан. Тогда, может быть, когда-нибудь я тебя побью, – пообещал Игорь, тон – угрожающий.

– Надеюсь, – улыбнулась я в ответ, и Малдер мой не выдержал, расхохотался.

– Мне кажется, ты, Фая, все-таки не послушалась меня, открыла коробку с котом и решила, что он жив. Значит, ты любишь меня?

– Ты опять? Снова про мои теплые чувства? Может, просто найдешь кроссовки и мы просто поедем на тренировку.

– Сразу после того, как… – Игорь помедлил пару мгновений, а затем вдруг неожиданно поднялся с кресла – быстрый прыжок тигра – и подскочил ко мне. Он схватил меня и прижал к себе, все это было так неожиданно, что я вскрикнула. Хотя – чего еще я могла ожидать? Ведь мы, как назвать это правильно, встречались? Мы встречались в его квартире, на его кровати, на его диване и даже на его кухонном столе. Я была его любовницей. Я чувствовала, как мое дыхание сбивается, когда я произношу одно только само это слово – любовница.

– Опять ты о чем-то думаешь, – возмутился мой любовник. – О чем?

– О тебе, – призналась я. – О том, что мы – любовники.

– На третий день до Штирлица дошло, – рассмеялся он и подхватил меня на руки, повалил на кровать. Это была игра, это была демонстрация силы, он удерживал мои руки, хотя было ясно, что я никуда не собиралась бежать. Но я сопротивлялась, я хохотала, визжала и трепыхалась под его телом, совсем как его аквариумная рыба-картошка, если ее выбросить из воды на воздух. Игорь целовал меня, а я изворачивалась и уклонялась, я была жертвой, а благородный идальго на время утратил свое благородство и превратился в разбойника. Он держал меня за руки, придавливая мое тело своим, и наслаждался тем, как беспомощна я перед ним. Первобытная мужская власть. Наконец он ослабил хватку, позволив мне высвободить руки, но вместо того чтобы сбежать, я обняла его за шею и потянулась вверх, к его губам. Мы целовались долго и неторопливо, словно рассказывали историю нашего будущего – через один поцелуй. Его глаза горели, он любовался мной, радовался любой моей реакции, как ребенок – взрослый, половозрелый ребенок, конечно, и он целовал меня в шею. В какой-то момент я вдруг подумала: «На черта мне сдался этот бадминтон»?

Мы приехали, когда тренировка уже началась. Очень трудно собираться куда-то, когда твои сборы постоянно прерываются поцелуями и попытками снять с тебя то, что тебе уже удалось надеть. Но я не могла бы сказать, что была недовольна таким ходом вещей. Когда мы зашли в просторный зал, там уже вовсю «рубились». Субботняя тренировка была игровой, тут не подразумевалось пыток разминкой, никто не заставлял так называемых спортсменов бегать, прыгать и растягиваться. Я видела, как это бывает – все приходили и принимались активно имитировать «разогрев», крутить руками, ногами, наклоняться вниз или тянуть руки к потолку. Кто-то даже садился на полушпагат, чтобы растянуть мышцы, но вся эта псевдоразминка занимала не больше пяти минут. Без тренера, подгоняющего нас, как голос совести, мы не желали делать все правильно, мы желали играть.

– Ничего себе! – воскликнул Апрельчик, когда мы вошли в зал.

– Чего – ничего?

– Я не думал, что тут будет так много народу, – пояснил он, изумленно рассматривая скачущих с ракетками людей. Зал был огромным, на семь сеток, и на каждой сетке «повисло» по четыре человека, но и это было не все. Неподалеку, на лавочках или просто на сумках куковало еще человек двадцать, они ждали своей очереди, они шли «на победителя». Взрослые люди, пришедшие сюда, чтобы скинуть всю эту взрослость и «подубасить».

– Ромашка, привет! – крикнула мне Вероника, когда на ее корте выдалась минутка. Она играла в паре с дочерью Дашей, и, кажется, они выиграли первый сет – по крайней мере, если судить по их довольным лицам. – С кем это ты пришла, познакомь?

– Это мой персональный психотерапевт Игорь Вячеславович Апрель, – ответила я, вкладывая в свои слова как можно больше «официоза».

– Ого! – рассмеялась Вероника. – Все так плохо, что одну без психотерапевта тебя уже на улицу не отпускают?

– В нашем дурдоме демократия, конечно, но и присмотр, – кивнула я, а Игорь задумчиво молчал, словно раздумывал, как мне за это получше отомстить. Конечно, он бы предпочел, чтобы я представила его как… своего парня? Но язык не поднимается назвать «парнем» взрослого мужчину, высокого и ладного, с умным взглядом – чистый агент ФБР под прикрытием, «Лиса» Малдер. Слово «бойфренд» подходило ему еще меньше. Кто он? Как представлять его людям? «Мой любовник» мне нравилось больше всего, но это было не все, не все. Как бы еще мне самой понять происходящее? Мужчина, с которым я встречаюсь, с которым у нас конфетно-букетный период? Букет – да, у меня был, он до сих пор стоит в кувшине на подоконнике в моей комнате, давно «приказавший долго жить». Я сентиментальна, неизвестно, когда еще мне подарят цветы. Я всерьез раздумываю над тем, чтобы засушить цветки роз между страницами томика Сета Ллойда «Программируя вселенную», что я иногда почитывала на ночь. Я – романтик, да.

Конфетно-букетный период – это то, чего никогда не было между мною и Юрой Молчановым. Тогда все было чистое сумасшествие, начиная с самого знакомства на вечеринке, куда я попала случайно. Незнакомый и очень серьезный мужчина, без тени улыбки, просто подошел ко мне, когда я пила кофе, взял меня за руку со словами, что ему нужно кое-что мне показать – узнать мое мнение. Он подвел меня к окошку и ткнул в небо.

– Похоже на сиськи? – спросил он меня.

– Что? – Это было единственное, что я смогла выдавить из себя.

– Облако, вон то – да не туда ты смотришь, бери левее. Ведь похоже на сиськи? – уточнил он. Я посмотрела на облако.

– Ну… да, – пробормотала я, краснея.

– Вот именно, – кивнул он. – А то некоторые другие присутствующие сомневаются. Идем со мной.

Так мы и познакомились. Никаких конфет, никаких букетов. Я сходила по нему с ума. Он был самым непредсказуемым, смелым, сумасшедшим и умным. Он сказал, что «захотел» меня, когда я только вошла в комнату. С самой первой минуты захотел, но терпел, как воспитанный человек, как интеллигент, как журналист, в конце концов. А то я бы приняла его за эксгибициониста из какого-нибудь парка.

К тому моменту, как его терпение кончилось, я и сама уже была не против взглянуть… на многое по-другому. Не прошло и пяти минут, а мы были уже настолько вместе, что наши отношения перепрыгнули стадию знакомства и заодно и конфетно-букетный период – разом, как Эдди-орел перелетал трамплины на своих лыжах. И вот я уже стою на кухне в трусах и майке, босиком, пол с подогревом, и я мою тарелку из-под яичницы, завариваю нам на двоих кофе в большом позолоченном гейзерном кофейнике, оборачиваюсь к мужчине, к которому уже привязана, как собака к хозяину, и спрашиваю: «А зовут-то тебя как»? Все случилось тогда так быстро, буквально за сутки. Я думала тогда, что это хорошо, что это признак настоящей любви, которая «нечаянно нагрянула», прямо как в песне. Возможно, так оно и было. Потому что больно было так, словно меня тупым лезвием резали «по живому». Тупой бритвой Оккама.

– Ромашка, ты играть-то будешь? – спросила меня Вероника. – Тебе твой… терапевт разрешает?

– Я бы и рада, но Сашка-то где? – Я скользила взглядом по шумному, прыгающему, кричащему залу, но Саши Гусева не видела. Неужели он решил не ехать на тренировку? Он, который, кажется, жил ради них.

– Он на седьмом корте, только я не думаю, что ему сегодня будет до тебя дело, – ухмыльнулась подбежавшая к нам Дашка. Я нахмурилась и посмотрела в сторону самого дальнего, седьмого корта. Сашка стоял там, на самом краю – в одной руке ракетка, в другой бутылка с водой. Бутылка была специальная, не бутылка, а шейкер для витаминно-протеиновых напитков. Саша смотрел в нашу сторону, но нас, кажется, не видел. Как и тогда в кафе, он был погружен в свои мысли.

– Переживает? – вздохнула я, а Дашка удивленно переглянулась со своей мамой.

– Думаешь, переживает? Да нет, мне кажется, порвет он всех. Он столько тренировался! – Через некоторое время до меня, как до жирафа, дошло, что говорили они вовсе не о душевных переживаниях Саши из-за утраты работы, а о вполне конкретном волнении из-за предстоящей игры. После некоторых расспросов и уточнений выяснилось, что Саша пьет витаминно-протеиновый напиток не просто так. Сегодня к нам в зал на игровую тренировку приехала парочка игроков, как сказала Вероника, «из прошлой жизни», и Саша будет биться с ними до последнего волана.

– Они когда-то вместе играли. – Мне указали на высокого надменного мужчину лет сорока, в очках. Выглядел он внушительно, а когда-то, наверное, был красавцем. В нем и сейчас осталась эта ленивая вальяжность движений, объединяющая людей, уверенных в себе, таких, как и мой благородный идальго. Не таких, как я. – А потом поругались, никто не знает, из-за чего. Мне кажется, Саша и сам не знает, из-за чего они поругались.

– С очкастым? Как его зовут?

– Сергей Брагин. Твой Сашка костьми ляжет, чтобы его обыграть.

– Но ведь сегодня же не турнир, – сказала я, стараясь проигнорировать полный ярости взгляд Игоря, которому дефиниция «твой Сашка» явно не понравилась.

– Поверь мне, Ромашечка, когда речь идет о Сереге Брагине и Сашке Гусеве – это всегда турнир. Этакий рыцарский.

– Не люблю я Сереж, – процедила я и пошла вперед, чтобы встать поближе к седьмому корту. Пропустить рыцарский бадминтонный турнир я не хотела, идальго поплелся за мной.

Увидев меня, Саша улыбнулся и призывно кивнул. Это было хорошо. Но затем он увидел Малдера, секретного агента, за моей спиной и удивленно склонил голову к плечу. Я подошла ближе.

– Хорошей охоты, брат! – пожелала я, улыбаясь. – Слышала, ты тут лучше всех?

– От кого слышала? От футболистов? – рассмеялся он, слегка косясь на Игоря.

– От биатлонистов, – хохотнула я.

– Ладно, Ромашка, скажи, ты будешь за меня болеть? Или ты хочешь пойти поиграть? Я могу ребят попросить… они вас поставят.

– Нет-нет, мы посмотрим лучше на вас! – Игорь тоже кивнул, подтверждая. Он-то приехал не для того, чтобы играть, он приехал, чтобы приглядывать за мной.

– Ну что, Гусь, ты там долго будешь с барышней кадриться? Цыгель-цыгель, ай-лю-лю! – крикнул нам этот высокомерный Серега Брагин. Я оглянулась, удивившись тому, что Саша стоит на корте один.

– А с кем ты играешь? – спросила я.

– У нас одиночка, – процедил Гусев, подкинул в воздух ракетку и пошел навстречу судьбе. Я видела, что и помимо нас результатом матча интересуется немало народу. Вероника оставила Дашку играть с другим мальчиком из группы, а сама подошла к нам. Пара ребят остановились с другой стороны корта и тихонько перешептывались. Очкастый надменный Сережа подтянул наколенники – он был из тех, кто уже перемотан всевозможными поддержками и ортопедическими приспособлениями до такой степени, что хочется вызвать медсестру и вытащить его с поля боя. Саша отдал мне витаминно-протеиновой стакан и пошел на корт.

– И что тут нужно делать? – спросил меня Игорь, но я уже потерялась в начавшейся игре. Волан был подан, и бой объявлен. Саша отбежал на середину корта, подпрыгнул и загасил первый же волан. Ноль – один в его пользу.

– Хорошее начало, – пробормотала я, а Игорь посмотрел на меня, как на умственно неполноценную. Подача перешла к Саше.

Правила в бадминтоне не сложные, но и не простые, к ним нужно приноровиться. Первое время я так и плавала по корту, не понимая, кто куда должен идти, кто откуда подает и почему в какие-то моменты можно закидывать волан до самого конца корта, а в какие-то нельзя попадать в заднюю линию, это будет «аут». Со временем все эти правила устаканились в моей голове, и я уже знала, что подают, начиная с «нуля», что подача переходит к сопернику, когда ты лажаешь – не отбиваешь волан или отбиваешь его в сетку или аут. Бой – настоящий турнирный бой – состоит максимально из трех игр, до двух побед из трех.

Первую игру выиграл Саша Гусев. Первый счет между ним и Сережей Брагиным был 19–21, то, что у бадминтонистов устно называли победой «на бровях». Я понятия не имела, откуда пошло такое выражение, но знала, почему именно на бровях выигрывать считалось особенно почетным – ввиду особенной сложности. Но первый бой закончился, начался второй – куда более тяжелый.

– Фаина, ты подпрыгиваешь так, словно бьют не по волану, а по тебе, – рассмеялся мой идальго, когда я в очередной раз вскочила на месте. Еще одно проигранное очко. Я повернулась к Игорю и посмотрела на него так зло, словно он повинен был в содействии другой, брагинской стороне.

– Ты видишь, мы проигрываем.

– Я лично болею за… «Динамо», если это тебе интересно. И точно не состою в фан-клубе Саши Гусева.

– А я состою.

– Я вижу! – усмехнулся он. – Поверь, я все вижу.

– Вот! Еще одно очко проиграли, – разозлилась я. – Не можешь ты, что ли, помолчать?

– Да ты азартная штучка, мне это нравится. Я-то думал, что ты только квантовой механикой и котами интересуешься, а ты, оказывается, горяча. – Апрель глумился надо мной, вероятно, от скуки. Он-то не понимал ни грамма из того, что происходило у него на глазах. – А что будет, если он проиграет? Все?

– Нет, не все! – шикнула на него Вероника, и Игорь стал вести себя чуть серьезнее. – Они будут играть третью. Эй, Брагин, ты подал в аут!

– Не было никакого аута, в линию попал! – ответил Веронике очкастый Брагин, и между ними произошел короткий, но емкий диалог, суть которого сводилась к тому, что Брагин, по мнению Вероники, не обладал высокими моральными качествами и не давал поводов для особенного доверия, а Брагин парировал тем, что Вероникин номер, чисто теоретически, шесть и что она может проследовать куда подальше. Хотя бы и в раздевалку.

– Эй, Гусев, да у тебя тут целая команда чирлидеров, а? – хмыкнул он, вполне довольный тем, что отстоял явный аут в свою пользу. Сволочь какая, а? Обычно Саша на такие вещи плевал, но тут дело обстояло серьезно. Вторую партию Саша проиграл.

– Ты не расслабляйся, – шептала Вероника, пока шел короткий перерыв. Саша тяжело дышал и смотрел на меня так, словно в этот раз мы и правда разыгрывали слона.

И началась третья партия.

– А долго еще? – спросил меня Игорь Апрель в самом начале ее, и я его чуть не убила. Он вздохнул, покачал головой, но благоразумно решил понять нас и скрыться вдаль, пойти купить водички в автомате на первом этаже. Я не возражала, Вероника не возражала, и никто не возражал. Кажется, никто даже не заметил, как он ушел. Отряд не заметил потери бойца, все взгляды были прикованы к битве титанов. Наш титан держался, как стальной. Брагин тоже вспотел и дышал тяжело и неровно и то и дело протирал очки краем футболки. Игра в одиночку не вдвое, а вчетверо тяжелее парной игры – и в моральном, и особенно в физическом смысле. Бегать приходится намного дальше и быстрее, я бы вообще померла так бегать. Но Саша бежал. К сожалению, и Сережа тоже не уступал ему в желании выиграть.

– Вот собака, – процедила сквозь губы Вероника. Я никогда не думала, что можно так переживать за какую-то там игру. Но сердце сжималось, а счет был ровный, поднимался вверх, как столбик термометра. 15–15, 15–16, 16–16, 19–20, 20–20.

– А что же теперь? – спросила я Веронику, невольно вцепившись в ее руку. Розыгрыш был яростный, но волан никак не опускался ни на чьей стороне. Оба игрока проявляли особенную изворотливость и быстроту, поднимая волан чуть ли не с полу. В какой-то момент волан пролетел почти пулей мимо меня и опустился на пол.

– Аут! – крикнул Саша, пока я стояла и пялилась на корт и взмыленных мужчин на нем.

– Ни черта, – ответил ему Брагин.

– Этот Брагин что, выиграл? – испугалась я, косясь на Сережу. Права, ой, права я была, что все Сережи – зло.

– У них баланс. Это значит, что теперь кто первый выиграет два очка, тот и выиграл.

– Там был чистый аут, Брагин. Кончай, а? – ответил Саша, показывая, где упал волан.

– Задел линию, – ответил Брагин, поднимая ракетку. Я вдруг подумала – да ведь невозможно с той стороны поля увидеть, задел волан поле или нет. Как этот Брагин может говорить с такой убежденностью? Я смотрела на его уверенное лицо, на сильные, агрессивные жесты – он смотрелся так убедительно, словно и в самом деле точно знал, куда упал волан. Но он не знал. Он ничего не видел с той стороны корта, а я знала. Не просто предполагала, а точно знала, видела, как волан упал. Я следила за ним взглядом и в этот момент смотрела как раз на то место, куда волан ткнулся своим лакированым носом. В аут. Даже не близко к линии – сантиметрах в трех от нее. Брагин врал, и Саша Гусев понимал это.

– Переигрывайте! – крикнула Вероника.

– С чего бы? – возмутился Брагин. – Не собираюсь. С чего я должен переигрывать, если я четко видел, что там не было аута?! Там было касание линии.

– Ладно, все! – крикнул Саша и перебросил воланчик на другую сторону поля. Вопрос с аутом или неаутом был решен, и последнее очко разыграли за несколько секунд. Саша отбил подачу Брагина, но следующий смеш отбить не сумел, волан задел сетку и упал на Сашиной стороне корта.

– Ну вот, – воскликнула Вероника с досадой. – Сашка, ну нечестно же. Ведь врет он…

– Да брось ты, – покачал головой тот, подавая руку Брагину. Тот смотрел на Сашу, довольный, улыбаясь из-под очков. Выигрывать любят все. Какой бы ни была цена.

– Ну что, до новых встреч? – Покровительственный тон Брагина взбесил всех. Саша хлопнул его по ладони и отвернулся, отошел к нам.

– Но почему? – возмутилась я.

– Чего уж там, – усмехнулся Саша Гусев легко. – Ты как, Ромашка? Хочешь, пошли поиграем. Покажу тебе, как высоко-далекие бить.

– Нет, Саша. Нет. Лучше скажи мне, почему ты дал себя оболгать?

– Ты об этом волане? – усмехнулся он. – Да ерунда. Если б я лучше играл, одно очко меня бы не убило, понимаешь? На балансах и на бровях – это все лотерея.

– Нет, я о работе. Ты ведь не имеешь никакого отношения к этим восьми миллионам, верно?

– Это ты почему так решила? – остановился он и посмотрел на меня с подозрением. – Все считают, что я имею отношение ко всему. Что я вор.

– Ага, а этот твой Брагин считает, что там не было аута. Только аут был, я сама видела его, я только растерялась и не успела ничего сказать. И ты тоже видел. Верно? – Сашино лицо стало серьезным, будто он стоял не здесь, в спортзале, а перед судом присяжных.

– Я не стал ввязываться в свару из-за какого-то жалкого аута, и ты на этом основании делаешь вывод…

– О чем спорим, братцы-разбойники? – спросил невесть откуда возникший мой благородный идальго. Я не отвела взгляда, я так и смотрела Саше в глаза, и вдруг поняла, как отчаянно мерзко и больно ему было все эти дни – совершенно одному.

– О том, как очистить Сашино имя и найти того, кто спер деньги, вот о чем мы тут спорим, – отчеканила я, доставая из сумки ракетку.

– Ну, все, Ромашка, теперь тебя не остановить, – вздохнул Гусев. Они с Игорем обменялись загадочными, я бы даже сказала, таинственными взглядами и оба дружно, не сговариваясь, кивнули.

Глава 14

Ты не такой? А какой?

Мы проехали мимо одинокого и грустного картонного полицейского, охранявшего Профсоюзную улицу. Новое время, новые страшилы для совершенно других ворон. Под Новый год этих красивых, с желтым оперением, картонных дорожных пугал было много, их понаставили чуть ли не на каждом повороте, но они чем-то понравились народу, и большую их часть утащили. Зимой на даче у Машки Горобец, вернее, на участке недалеко от ее домика, я видела одного такого, он там был вроде новогодней елочки, вокруг него счастливые дачники организовали весь свой дворовый дизайн. Подозреваю, что и многие другие картонки в погонах кончили тем же, но этот, на Профсоюзной, стоял, как стойкий оловянный солдатик. То ли место слишком хорошо просматривалось, то ли скорость пролетающего мимо него потока была слишком быстрой – но никто его не спер, и он стал чем-то вроде стихийного указателя. Своей картонной палочкой он указывал как раз в сторону того места, куда я хотела добраться.

– Давай завернем за пугалом, – предложила я. – Там есть одно кафе, где можно спокойно посидеть и поговорить.

– Я не уверен, что это такая уж хорошая идея, – возмутился Апрель, поворачивая в кафе. Как правильно заметил Гусев, меня было уже не остановить, и два человека, меньше всего желавшие оставаться в обществе друг друга, теперь были вынуждены мириться со взаимным присутствием – ради меня.

– Пусть это будет на моей совести, – успокоила я его. – Она у меня переживет, она у меня резиновая.

– Это-то и пугает. Фая, вся эта история с аутом и невиновностью твоего Гусева… Тебе не кажется все это немного притянутым за уши?

– За чьи?

– Что за чьи? – опешил он.

– За чьи уши? И вообще, ты слышишь, что все время называешь Сашу «моим Гусевым»? Правда, справедливости ради надо заметить, что он называет тебя «моим психиатром», так что в какой-то степени вы с ним квиты.

– Эй, здесь паркуемся, что ли? – «Мой Гусев» вылез по пояс из открытой водительской двери следующей за нами машины и задумчиво смотрел на нас. Игорь пожал плечами, а я активно задергала головой и замахала руками, показывая «моему Гусеву», куда поставить машину.

– Я чувствую себя, как будто меня взяли в заложники, – признался Апрель, закрывая машину и нажимая на брелок сигнализации. Я знала, для него мое откровение таковым не являлось, но он пообещал – ради моих «теплых чувств» к нему – поверить мне авансом. А я – я точно знала, что Саша ничего не брал. Как бы он себя ни вел, что бы ни говорил и как бы подозрительно ни молчал.

– Зачем ты признался? – спросила я его, когда мы уселись за дальним столиком небольшого семейного кафе с весьма провокационным названием «Менуа». В этом кафе хорошо было то, что в него почти никто не ходил, несмотря на то, что тут подавали весьма неплохие хинкали. Может, название отпугивало, а может, полицейский-страшила. Тут было тихо и тепло – все, что нам нужно.

– Я не признавался, – ответил Гусев после долгой паузы. Он листал меню так, словно выбор из пяти видов хинкали был для него непомерно трудным.

– Как же тогда тебя уволили?

– Я написал заявление, – бросил он коротко. Игорь посмотрел на меня, выразительно вытаращив глаза. – И что? – Гусев повернулся к Игорю. – Это ничего не доказывает.

– Это почти равносильно признанию, – покачал головой Игорь.

– Почему ты не стал бороться? Почему написал это чертово заявление? Почему не попытался найти настоящих виновных?

– А ты думаешь, мне дали бы? – взбесился вдруг Саша. Официант, подошедший к нам с блокнотом и карандашиком, развернулся и ретировался так быстро и с таким «заносом», что я с трудом сдержалась, чтобы не захихикать. – Никто мне ничего не объяснил. Принесли какие-то бумажки, спросили, моя ли подпись, потом притащили документы про квартиру, спросили про какие-то деньги, а потом…

– Потом начали допрашивать, где и как, с кем и зачем, да? – подхватил Игорь.

– Представь себе, нет! – воскликнул Саша. – Начали выяснять, куда я дел остальное. Так вот! Остальное. Сказали, что мои подписи стоят на актах, что я чуть ли не в списках учредителей какой-то фирмы. В общем, наговорили много разных слов. Я и половины не понял.

– Как это – в списках учредителей? Питерской фирмы, что ли? – спросила я.

– Какой еще питерской фирмы? – Гусев сфокусировал взгляд на мне. – Ты знаешь, о какой фирме идет речь?

– Я не знаю, Саша, нет, – помотала я головой. – Но могу узнать.

– У кого? – Он вздохнул так, словно окончательно понял – бесполезно и пытаться. Затем поднял руку и щелкнул пальцами, подзывая официанта. Тот подошел и застыл – безмолвная статуя, символ хорошего сервиса.

– Хотя бы у Кренделя, – предложила я, кусая губы, и Саша усмехнулся.

– Станет твой Крендель ради меня что-то делать! Так, мне, пожалуйста, двойную порцию бараньих хинкали с этим соусом сливовым, есть у вас? Зеленый?

– Есть. Ткемали.

– Вот да, его. И водки.

– Ты же за рулем, – всполошилась я.

– Плевать, – сквозь зубы процедил Саша. – Мне вообще на большую часть всего теперь плевать. Я – лузер. Теперь еще и Брагину проиграл, а все из-за своей дурацкой этой справедливости. Ну неохота мне мараться, понимаешь? Ну да, там был чистый аут, а что мне делать? Фотоповтора требовать? У нас, знаешь ли, не Индонезия Open, а я – не Ли Чонг Вэй.

– Кто? – спросили мы с Апрелем хором. Саша растерянно посмотрел на нас и объяснил, что на профессиональных соревнованиях бадминтонисты в спорных случаях могут запрашивать фотообсчет их удара, и тогда весьма точная система составит математическую модель удара, используя специальную программу и данные видеосъемки.

– О, это как в теннисе, – порадовался Игорь, видимо, тому, что ему удалось хоть что-то понять. – В теннисе вообще можно просмотреть на компьютере каждый удар, каждую точку приземления мяча.

– И все это делается в специальных программах, математические модели. Забавно, – хмыкнул Саша, – что мы-то с Ромашкой занимались примерно подобной ерундой, только обсчитывали всякие разливы нефти и климатические данные, которые могут сказаться… не важно.

– Отчего ж, – возразил Игорь, – все это важно. Теперь все то, что вы помните, – это наши ключи. Вы сейчас сами, как коты Шрёдингера, сидите в коробке, ни живы ни мертвы от ужаса.

– Теперь я вижу тлетворное влияние Фаи на нашего штатного психотерапевта. Кот Шрёдингера, серьезно?

– Нет-нет, это не так нужно рассказывать, – рассмеялась я. – Старик Шрёдингер нашел свои обоссанные тапки и ищет с ними своего кота, а тот сидит и прячется в шкафу – ни жив ни мертв.

– А рядом четырехмерный крокодил, пожирающий самого себя в четырехмерном тессеракте. Фая, это же был наш маленький секрет! – обиженно возопил Саша Гусев.

– Не волнуйтесь, Саша, ваш секрет умрет вместе со мной, а я так его и не пойму. Как и всю эту историю с кражей денег. Нам же совершенно не от чего оттолкнуться. Вот вы, Саша, не могли бы потребовать копии тех документов, которые вы якобы подписывали?

– В этом-то и проблема, – помедлив, сказал Саша Гусев. И откусил от пельменя. Вернее, хинкаля, который он держал в руках, пальцами за хвостик. – Во-первых, чтобы что-то у кого-то запрашивать, нужно быть как минимум обвиняемым и подозреваемым, а меня отпустили на свободу с чистой совестью, только пообещали, что уничтожат меня, если я подойду ближе пяти метров к нашей проходной. Прямо Джонни и уничтожит.

– С Джонни я договорюсь.

– А во-вторых, Ромашка, проблема в том, что я и в самом деле подписывал эти бумаги, – невозмутимо добавил Саша. Я онемела, а Игорь отвернулся и принялся внимательнейшим образом изучать свою часть скатерти. – Я подписывал, подпись моя, не подделанная, родная. Вот только бумаг этих я не помню и понять не могу, как и когда я это сделал. Может, случайно подписал. Может, среди других бумаг. Эти акты, эти чертовы акты, они все и портят. Если бы не акты, я бы даже не волновался, я бы такое им всем устроил! Где моя водка? – И Саша обернулся, пытаясь найти взглядом официанта. Я развернула его к себе.

– Ну и устрой! Нечего тут плакать тессерактовыми слезами. Нечего водку хлебать. Ты выше этого, ты умнее этого.

– Если бы я был умнее, я бы тут не сидел.

– Спасибо тебе на добром слове. И за ласку спасибо, и за дружбу старую, – завелась было я.

– Я думаю, Саша не это имел в виду.

– Не это, – согласился он, дожевывая хинкаль. – Черт его знает, чего я несу. Одно ясно, я дебил. Только полный дебил становится крайним в такой схеме и не подозревает об этом.

– Но ты же не виноват, ты не брал деньги, верно?

– А какое это имеет значение? – почти проорал мне в лицо Саша. Затем он все-таки взял и выпил водку, а я посмотрела на официанта таким осуждающим взглядом, что странно, как в нем не прожглась дыра.

– Большое значение имеет, – пробормотала я, глядя в тарелку. Я ткнула в хинкалину вилкой с ножом, и на тарелку выплеснулась бульонная река.

– Фая, хинкали едят руками, – воскликнул Саша возмущенно. – Дай-ка я тебе покажу, – и он приблизился ко мне с явным намерением обнять меня и своей рукой скормить мне этот вареный пирожок. Мой благородный идальго стерпеть того не мог, притянул меня к себе, взял хинкаль своими чистыми благородными руками, использовав при этом дополнительно салфеточку, и принялся меня кормить. Сидя между двумя прекрасными представителями расы Homo Sapience, каждый из которых был готов кормить меня с рук, я испытала нечто вроде катарсиса, и душа моя воспарила. Сама не ведая как, я заглотила предложенный Апрелем хинкаль практически целиком, не жуя, чтобы только быстрее покончить с этим, и чуть не умерла от удушья. Но еще не успел первый хинкаль сгинуть в пучине, как я заглотила второй – тот, что мне протянул Саша. Я кусанула его так, что чуть не отхватила ему пальцы.

– Ромашка, с тобой все нормально? – отдернул он руку.

– Да, но не советую связываться со мной, – ответствовала я, наливая себе остатки водки из Сашиного кувшинчика. Мои компаньоны по расследованию, переглянувшись, нахмурились.

После я разговаривала с Машкой Горобец, требуя, чтобы она бросила все дела и прибыла на наше стихийное совещание в «Менуа» вместе со всеми имеющимися у нее бумагами, а также с электронной пыхтелкой, которую мне вдруг вздумалось покурить.

– Ты решила этим заняться? – спросила она меня по телефону, что-то жуя. – А я все думала: когда шпион в тебе победит?

– Шпион во мне победил, – заверила ее я. – И у меня тут есть еще пара – Малдер собственной персоной и Гусик. Остаешься только ты, Мусик. Так что – ноги в руки и дуй к нам.

– Малдер? Опять? – Мой Апрель удивленно приподнял бровь и посмотрел на меня неодобрительно. Я решила его неодобрение проигнорировать.

– Малдер! – хохотнул Саша. – Правда ведь похож, а? А что за бумаги, Фая?

– Ну разные… бумажные. Некоторые – электронные. Которые я… ну, как бы попросила ее одолжить у Панночки.

– Одолжить?

– Стырить, – признала я и повернулась, выискивая взглядом официанта.

– Да ты, получается, Скалли, – склонив голову, добавил мой Апрель и улыбнулся. Мне вдруг захотелось его поцеловать, что наверняка было следствием принятых горячительных средств, но в тот момент он показался мне чрезвычайно красивым. Впрочем, он производил на меня впечатление всегда, в любой момент времени, в любом моем состоянии.

– Если я Скалли, меня нужно будет перекрасить в рыжий цвет. И тогда у нас с тобой не может быть романа, потому что нам то и дело будет угрожать опасность. Я буду любить тебя, но ты будешь постоянно ускользать от меня, тебя будут ловить инопланетяне, ЦРУ и всякие незаконные правительственные формирования. Ты улетишь от меня на летающей тарелке, а я останусь одна с ребенком, который будет наполовину инопланетянином. Я стану показывать его в цирке, где он будет не жонглировать, а просто держать предметы в воздухе, он будет управлять гравитацией. Мы разбогатеем, станем миллионерами, но ты уже никогда не вернешься.

– Какая грустная сказка, – пробормотал мой Малдер. – Хорошо, что хоть в ней ты меня любишь.

– Снова? Ты снова поймал меня? Это просто слова! – разозлилась я.

– Но это хорошие слова. Правильные. Говори их чаще, – поощрил он меня.

Так мы и дурачились, пока не пришла Машка.

Она вошла, как королева, явившаяся одарить бедноту. За ней летел, еле поспевал аромат дорогих духов. Сливовое пальто «с начесом», меховое манто, кремовые перчатки из тонкой кожи, высокие, под колено, сапоги того же сливового оттенка, только чуть темнее. На носу большие дымчатые очки – их Маша нацепляет, стоит солнцу выглянуть из-за туч.

На несколько мгновений она замерла в середине зала, отыскивая нас глазами, словно пытаясь понять, как она попала в такое место, затем, увидев нас, тряхнула гривой художественно непричесанных волос и распахнула полы пальто, обнаружив под ним светлые брюки и такой же светлый, в тон, свитер. Саша Гусев скукожился и сжался при виде роскошной женщины, а Игорь Вячеславович выпрямился и напрягся.

– Ну что, квасите? – буднично осведомилась Машка, доставая из простой, но – для понимающих – дорогой брендовой сумочки тонкую сигарету-пыхтелку. – А мне не предложите?

– Водку будешь? – спросила я мрачно.

– А у вас не скучно, – хмыкнула Маша, бросая пальто на руки подошедшему официанту. – Водки мне, малыш.

Ошалевший «малыш» забрал у меня тарелку из-под хинкали, свел на переносице сросшиеся черные брови и как-то нехорошо посмотрел, но ничего не ответил. Впрочем, его недовольство осталось для Маши Горобец тайной, она на него не смотрела, она смотрела на Сашу, пытаясь «прочитать» его своим встроенным рентгеном. Затем подпалила «пыхтелку», забросила ногу на ногу и принялась «воспарять» вокруг нас ароматный пар с оттенком ванили. Официант хотел было что-то сказать, да плюнул, не стал.

– Принесла что-нибудь интересное? – спросила я, и Маша холодно, загадочно улыбнулась. Выяснилось, что «одолжить» у Панночки ей удалось весьма многое.

– Ты знала, что у нашей Панночки роман с Постниковым? – спросила Маша, выкладывая на стол маленькую зелененькую флешку, способную сохранить внутри своих кристаллов тирабайт информации.

– Что? У Панночки? Я не понимаю, она же замужем! – поразилась я, а Машка только передернула плечиками в светлом свитере, связанном косичкой. Движение было красноречивым. Кого это и когда останавливало замужество?

– Я только одного не понимаю, – воскликнула Маша, – что они все в ней находят?

– Они все? Я не совсем понял, кто – все? – уточнил Апрель нейтральным тоном, но мы с Машкой не потрудились ответить.

– Как пить дать колдует, ведьма… – А иначе как объяснить, что такие «гарны дивчины», как мы с Машкой, оставались одни, а у Панночкиных ног отирались такие шовинисты и хамы, как Витя Постников.

– Это такая чернявая? Она была на допросе! – оживился Сашка, а Маша повернулась к нему и сощурилась.

– И почему ты не мог, в самом деле, этих денег стырить? Сейчас бы можно было куда-нибудь в круиз рвануть. В Испании уже знаешь как тепло? А у нас и в мае снег выпадет, помяни мое слово. Ромашка, как сестра твоя? Замуж-то еще выходит? Свадьбу не отменили?

– Ты сплетничаешь со скоростью три сплетни в секунду. Не знаю, надеюсь, что не выходит. Расскажи лучше, что там на этой твоей флешке.

– Все, – ответила Маша бесхитростно. – Все, что только есть в бухгалтерии, что относится к отделам IT и информационной безопасности. Твой код, Фая, хорошая штука.

– Ш-ш-ш! – зашипела я, а Игорь посмотрел на меня с таким нехорошим подозрением, что пришлось объясниться.

– Знаешь, Игорь, не суди да не судим будешь! – наставнически завелась я. – Вот скажи, как часто, по твоему мнению, что-нибудь у них в бухгалтерии ломается? Сколько раз в день – или нет, сколько раз в час у них не открывается база, не работает кнопочка какая-нибудь, не грузится программа?..

– Молчу, молчу, Фая, – покаянно пробормотал Игорь, подъедая последний хинкаль. Нервничает, даже салфетку не взял. – Я не хочу знать всего, поверь.

– А придется, – недобро заверила я его. – Кот выходит из коробки, и его тут же бреют бритвой Оккама.

– Бритва, опять? – закатила глаза Маша.

– Значит, ты взломала бухгалтерию, – догадливо помрачнел идальго.

– Я не взламывала… технически. У них у всех там есть программа для активации удаленного доступа, и так уж вышло, что они желали нашей поддержки в любое время дня и ночи.

– Но тебя же отстранили? Ты же тоже не имела доступа к компьютеру, – нахмурился Апрельчик мой невинный. Мы трое – я, Саша и Маша – обменялись улыбками.

– Не уверена, что тебе нужно все знать обо мне, – пробормотала я, отводя взгляд.

– Пожалуй, ты права. – Апрель нервно принялся сыпать перец на пустую тарелочку для хлеба. – Чем меньше я знаю о твоих загадках, тем крепче буду спать. Только скажи, они уголовно не наказуемы?

– Нет, конечно! – возмутилась я. – Особенно если меня не поймать. А кто ж меня поймает? Я ж как памятник из фильма. Кто ж меня посадит? И руки-то – вот они.

– Так что на флешке? – спросил Саша очень серьезно.

– Понятия не имею, – пожала плечами Маша. – Я вам не аналитик. Я вам женщина, которая ждет водку.

– Нужно расшифровать данные, – сказала я.

– Пошли в хоромы Гусева, – предложила Маша, поведя светленькими плечами. – Не зря ж он восемь миллионов стырил!

– С хоромами поосторожнее, – хохотнул подвыпивший Саша. – Можно, конечно, пойти туда, только они еще строятся, и там от пропасти тебя будет отделять только полоска изоленты. Такой, как, знаешь, на месте преступления выставляют. Только не желтая, а белая с красным изолента.

– Не изолента, а скотч, – поправил его Игорь.

– Точно! – согласился Гусев. – Строительный скотч. Я всегда удивлялся, как можно все эти открытые плиты вот так оставлять, отгородив только этим виртуальным забором из скотча, ведь один шаг – и все. Был человек – и нет человека.

– Значит, Гусев, квартиру ты все-таки купил, – констатировала Маша Горобец тоном сотрудника святой инквизиции и ее дознавателей. – На какие средства, спрашивается?

– На призы от бадминтона, – нахмурился он. – Не волнуйся, ни копейки из бюджета родного холдинга, будь он проклят.

– Да? – опять повела плечами Маша. – Ну-ну…

И она вручила мне флешку. Из кафе «Менуа» мы переместились в квартиру моего благородного сыщика Малдера – единственное место, где было тихо, были высокоскоростной Интернет, компьютер с принтером, чистота и еда. У меня дома о тишине не было речи, ибо Лизавета с Вовкой приехали на все выходные к маме. Маша Горобец проживала в комнате, как она сама говорила, как сирота беспризорная. Комната была в чистенькой и пристойной коммунальной квартире в самом центре Москвы, с видом на Бульварное кольцо. Соседей было двое, старый дед и молодая пара, снимавшая третью комнату. Со временем Маша мечтала расселить квартиру, сделать ремонт и пить чай в ней, уже собственной, на малюсеньком балкончике, поглядывая сверху вниз на каких-нибудь демонстрантов, вечно с чем-нибудь несогласных. Но это потом, а пока соседи и отсутствие принтера делали неудобным наш визит к Маше. Так мы попали в безликое, чистое, оживленное только сухим сувенирным древом познания добра и зла обиталище Игоря.

– Проходите, не стесняйтесь, – радушно пригласил он всех нас, а я только-только вспомнила, что в комнате «зияет» недвусмысленно не застеленная постель, стоит недопитое вино и наши не помытые два бокала.

– Ого! – хмыкнула Маша. – Кто-то явно проходит интенсивную психотерапию. – И она выразительно посмотрела на меня, наслаждаясь тем, как цвет моего лица меняется на пунцовый.

– Иди в баню, – бросила я, освобождая место на столе и подтаскивая к нему стулья. Игорь включил компьютер, а Маша задумчиво бродила, рассматривая и анализируя каждую мелочь с интересом и вниманием патологоанатома.

– Я-то и в баню могу, а вот тебе надо остыть, – пробормотала она, остановившись напротив брошенной на кресло сиреневой рубашки, в которой я бродила по дому все утро.

– А тебе нужно завести себе кого-то, чтобы не сублимировать тут в присутствии невинных людей.

– Хочу сублимировать и буду, – невозмутимо ответила Маша, усаживаясь за стол. – Курить будешь?

– Не буду, – ответила я, и она запыхтела. Вайперша, черт возьми.

– Ну и как же тут разобраться? Файлов – целое море, вся наша бухгалтерия за весь последний год.

– За два последних года, – поправила Маша гордо. – Хвала электронным системам и удаленным банк-клиентам, мы теперь можем получать данные хоть за десять лет назад.

– Да? И как мы в этом найдем зерно истины? Опять Ромашка начнет размахивать бритвой? – нахмурился Саша.

– Зачем же бритва? Неизбыточность достижения результата в нашем случае не нужна. Нам нужна информация, вот и давайте использовать методы анализа информации, – важно проговорила я, рассматривая бегущие по экрану таблицы с множеством цифр и каких-то обозначений. – Маша, расскажи, какого рода информацию мы имеем перед собой. Ты как бухгалтер должна понимать больше. Я вижу, что это проводки.

– Да, денежные проводки. К сожалению, все они тут поданы валом, подряд.

– В хронологическом, так сказать, порядке, – добавил Апрель. – И что ты думаешь делать, Фая? Тут только файлов больше тысячи, а в каждом файле по нескольку листов всякой ерунды! Как все это рассортировать?

– Методы могут быть количественными и качественными. Можем найти файлы по дате их появления в системе или по дате изменения. По объему, по сумме, по длине записи. Важно не это, метод мы найдем. Важно понять, что именно нам нужно найти. Информацию о тех деньгах, в краже которых обвиняют Сашу, верно? В таком случае мы ищем фирму, получившую платежи неизвестно когда несколько раз за этот год.

– И мы не знаем ее названия? – спросил Апрель.

– Машка, ты вроде говорила про «Рога и копыта»?

– Ага, и ты считаешь, фирма так и называется? Это так Панночка ее называла. И мы с тобой – в наших разговорах. Я так и вижу, как фирмачи приходят в межрайонную налоговую регистрировать фирму с названием «Рога и копыта». Да их там прямо и примут в объятия добрые дяди из смежных органов. «Рога и копыта»! – рассмеялась Маша. Я устало закрыла глаза.

– Регистрировать фирму. Они должны были регистрировать фирму. Наверное, в Питере. Все равно.

– Что ты там бормочешь? – скривилась Маша.

– Нам бы их ИНН, – сказал вдруг Игорь. – Многое можно найти по ИНН. Достаточно только этого номера, он уникален для всех и остается навсегда. Как нам найти платежи, которые были оплачены по заявке от отдела вашего Кренделя?

– Не Кренделя, а Георгия Михайловича Кренделева, – обиженно поправила Малдера Маша. – Поуважительнее, пожалуйста, о моем будущем муже.

– Муже?! – вытаращились на нее Саша и мой благородный идальго. Я покачала головой. Объяснять это сейчас я была не в настроении.

– ИНН, Маша. Это возможно?

– Не знаю. Нет, ИНН там будет целая тонна, не вопрос. Но как найти тот номер, который нам нужен? Нет, прямо так в лоб не получится, – покусала губу Маша. – Придется по старинке, вручную – мы их год будем смотреть-выбирать. Методом твоего любимого научного тыка.

– Маша, смотри! Нам бы хоть что-то… – Я ткнула в экран, где внизу какой-то случайно выбранной мной платежки было поле «Назначение платежа». Там была фраза «оплата по договору…» и так далее. – Саша, а тебе не показывали акты, которые ты якобы подписывал?

– Я их не «якобы подписывал», а подписывал, – бросил он. – Я тебе говорю, что мне их подсунули. Наверное, с другими документами.

– Ты не сохранил эти акты? – спросила я, с трудом сдерживаясь, чтобы не наорать на него. – Не сделал копий?

– Кто бы мне дал их сделать?! Постников? Да я так и вижу, как он вырывает у меня из рук копии и прямо съедает их, чтобы они не достались врагу.

– Н-да, – вздохнули мы все хором. И тут Саша хитро улыбнулся.

– Но номера я запомнил, – заявил он.

– Что? И ты говоришь об этом так, будто это мелочь какая-то? Я тебя сейчас буду бить. – Я и впрямь попыталась пнуть Сашу. Игорь удержал меня.

– Спокойствие, только спокойствие… А что за номера? Как ты их запомнил?

– Если на то пошло, я же понимал, что вся эта хрень сама собой не прекратится, так что, когда Постников мне этой бумажкой принялся, как собаке в харю, тыкать и кричать: «Это твоя подпись? Твоя?», я прямо в память все и впечатал. – Саша говорил с нами, а сам склонился к компьютеру. – Постников от меня текст закрыл, только я все равно запомнил шапку.

– Что? Что ты запомнил? – заорали мы как ненормальные. Саша вздохнул, отодвинул моего Малдера от компьютерного экрана, молча залез в свою почту, открыл какое-то письмо и вывел его на экран. Там значилось:

«Акт № 1.2 к договору 783/06/2 от… ноября»

– Вот! Я потом сразу записал и через телефон отправил, чтобы проверить. Только не знал, как проверить, меня же из здания под руки вывели. Да, я подписал этот акт. Не знаю почему. И не помню, что в нем было. Не помню, потому что не видел и не читал.

– Ничего себе. Ничего себе! – восклицала я, щелкая клавиатурой.

– Да уж… – улыбнулся Саша. – И что теперь? Это поможет?

– Будем надеяться, что Маша стырила все, что нам нужно, – ответила я, радостно потирая ручки. Запустить поиск было делом техники, и в следующие две минуты мы вычислили и распечатали несколько платежей общей суммой на пятнадцать миллионов рублей, перечисленных фирме, с которой был заключен договор 783/06/2. Также в системе нашелся договор 783/06/1. Фирма называлась ни много ни мало «Интел Инвест».

– Многозначительно и со вкусом… Неудивительно, что наши куры в бухгалтерии ничего не заподозрили. Мы только с Инвестами и работаем, – усмехнулась Маша.

– Есть несколько волшебных слов, которые все делают умнее и круче. Нанотехнологии, интерактивности всякие… Или вот, «Интел Инвест». Прямо магическое заклинание… Только все эти слова в большинстве случаев ничего не значат, но авторитет повышают. – Я говорила и работала, вводила данные из платежей в открытые базы данных, нашла ОГРН и данные налоговой инспекции. И вдруг я застыла и хлопнула себя по коленке. – Ого! Ты прав, Игорь Вячеславович. По ИНН можно очень многое узнать. Даже то, чего ты никак не ожидаешь.

– Что там? – свесился к экрану Саша из-за моей спины.

– Все очень плохо! Хуже, чем я ожидала. Во-первых, фирма «Интел Инвест», которой мы переводили деньги, не в Питере. Может, счета у нее и в Питере, а сама она здесь. Во всяком случае, зарегистрирована в Москве, вот адрес – Марксистская улица.

– Скорее всего, деньги через Питер крутили, какая-то левая контора.

– Возможно, очень возможно, – согласилась я. – Посмотрим. Проверим. Но самое интересное… Уважаемые дамы и господа! Вы видите, кто является генеральным директором и учредителем данного предприятия? Обратите внимание, потому что такие вещи просто так, случайно не происходят!

Глава 15

Если ничего не получается, не беда. Всегда можно бросить все к чертовой матери!

– Дьявол! – взвыл Саша и топнул, да с такой силой, что сухое древо познания добра и зла чуть не слетело на пол.

– В точку попал. Его почерк. И раз ты не делал этого, значит, кто-то другой сделал это специально.

– Но как же так? Ведь я же… да никогда! А документы? Это же регистрация…

– Я не знаю. Значит, как-то обошли. Доверенность сделали липовую… Но ты, Саша, и директор, и единоличный владелец этого «Интел Инвеста». И только одно из двух возможно: либо ты виновен, либо тебя подставили.

– Да ты сегодня просто Капитан Очевидность! – хмыкнул Саша.

– Фая, а знаешь, мне сейчас вспомнилась та твоя сказочка на ночь, – проворковал Апрель, вытягивая ноги и откидываясь в компьютерном кресле. – Про Эпименида…

– Господи Иисусе, вы чем по ночам занимаетесь? – встряла Маша. – Фаина, тебе ничто не грозит? А иначе с чего ты решила в Шахерезады податься? И что за… Эпи… менид? Тьфу, что за имя такое…

Но я пропустила мимо ушей Машкины недоуменные реплики.

– А разве ты слушал?

– Если Эпименид лжет, то говорит правду, а если говорит правду, то лжет, – тихо пробормотал Игорь, и Машка замолчала. Все замолчали и принялись напряженно думать. Вывод был очевиден.

– Никому нельзя верить, – первым заговорил Саша Гусев. – Даже мне. Я и есть Эпименид.

– Тебя подставили! – в один голос возразили ему мы с Апрелем.

– Подставили, – эхом повторила Маша, разглядывая данные на экране. – Тебя подставили.

– Мы не знаем кто, но знаем, что кто-то лжет. По принципу неопределенности… – Я уже ходила по комнате, кусая губы и ногти.

– Еще один принцип? – возмутилась Машка. – Говори по-человечески.

– Я не могу. Я думаю. Но могу помолчать, – обиделась я.

– Что за принцип? – примирительно спросил Малдер. Вместо меня ему ответил Саша.

– Принцип неопределенности Гейзенберга гласит, что невозможно одновременно просто так взять и измерить положение частицы в материальном мире и ее скорость. Либо одно, либо другое, – говорил Саша, рассматривая данные на экране. – Только я не понимаю, какое отношение это все имеет к моей, как я понимаю, фирме?

– Может, ты – владелец доходов, газет, пароходов, – промурлыкала Машка. – Миллиардер под прикрытием.

– Ага, и прикрываюсь бадминтонной ракеткой! – усмехнулся Саша, и все повернулись ко мне.

– Мы с вами, дамы и господа, считай, только что измерили положение частицы, – сообщила им я. – То есть установили факт, что Эпименид не лжет. А это значит, что врут критяне. Значит, об измерении скорости придется забыть.

– Дорогая Фаина! – торжественно возгласил мой рыцарь. – Если ты думаешь, что делаешь сейчас доброе дело, поясняя нам ситуацию таким образом, то хочу тебя разочаровать – положение становится не лучше, а хуже. Если до этого я верил, что в том, что ты говоришь, есть смысл, теперь мне хочется померить тебе уровень кое-каких гормонов, так, по старой памяти… на предмет параноидального бреда.

– Игорь Вячеславович, миленький вы мой, скажите, как специалист, Фая может быть опасна? – спросила Машка, заламывая руки.

– Глумишься? – хмуро спросила я, глядя на нее. – А если я буйная? Если сейчас тебе в рожу вцеплюсь?

– Я стесняюсь спросить, – ласково продолжил Апрель, – а более простое объяснение того, о чем ты хочешь сказать, есть? Знаешь, как это бывает – простыми словами в самое сердце?

Саша молчал, он был далек от нас, он потерялся в глубоких раздумьях, и я была уверена, что ход нашей мысли одинаков.

– Хорошо, – вздохнула я, – согласно принципу Гейзенберга…. Нет, не так. По всему видать, что Саша совершенно точно невиновен.

– Господи, как без Гейзенберга-то хорошо! – хлопнула в ладоши Маша.

– А почему? – спросил Саша. – Почему – точно?

– Мы установили тут некий факт. Ты являешься собственником «Интел Инвеста». И установили мы этот факт с помощью данных, которые нам предоставил ты. В каком-то смысле принцип неопределенности и привел тебя в эту ситуацию. Кто-то заранее все простроил. Саша, ну не мог ты одновременно зарегистрировать фирму «Интел Инвест» и не знать об этом. Тебя подставили.

– Меня подставили. Ты права. Сознательно, спланированно, деятельно.

– И вы приходите к этому выводу на основании принципа неопределенности… еще раз, кого?

– Гейзенберга, – хором ответили мы с Сашей. Игорь помолчал некоторое время, а затем сказал:

– Надеюсь, господа, мне никогда не придется видеть вас в качестве клиентов, ибо я ума не приложу, как работают ваши головы и как они там устроены. Нас не учили проводить сеансы… у марсиан!

Дальше дело пошло куда быстрее и слаженнее, теперь, когда ответ на главный вопрос был не только принят мною эмоционально, или, как сказал бы Апрель, на интуитивном уровне, но, что нравилось мне еще больше, теперь я имела тому ответу прямые доказательства. Ну почти прямые. Почти – потому что, если завтра я приду с имеющимися у меня распечатками к Постникову, он выставит меня за дверь, а распечатки использует, чтобы закопать Гусева еще глубже.

– Постой, а если мы так легко вычислили все это, то и Постников же тоже знает. Он же не тупой, чтобы не догадаться…

Я посмотрела на подружку с осуждением, болью, негодованием и сомнением, в моем взгляде читалось: «И ты, Брут?»

– Хорошо, – аккуратно продолжила Маша. – Хотя Виктор Постников и достаточно тупой, чтобы ничего не понять, но кто-нибудь рядом с ним наверняка тоже додумался проверить «Интел Инвест» на предмет его связей с потенциальным преступником. И получил тому прямые доказательства.

– Маша, ты права как никогда! – кивнул Саша. – Больше того, я думаю, именно эта информация и закопала меня так глубоко, что мне впору, как Уме Турман, бить кулаком по внутренней стороне крышки гроба.

– И ты это сделаешь, я обещаю! – Я не заметила, сколько пафоса случайно попало в мой голос, но прозвучала фраза двусмысленно. Я вздрогнула и поспешила пояснить: – Я имею в виду, что ты выберешься из этого твоего… прости господи… гроба.

– Я теперь сам, как твой кот Шрёдингера, сижу в коробке и не знаю, жив я или же мертв, – рассмеялся Саша.

– Но только в нашем случае пациент скорее жив, чем мертв, – добавил Игорь и ткнул пальцем куда-то в экран. – Смотри, Фаина, русалка моя, его подставили еще два года назад – именно тогда ведь и был этот «Интел Инвест» зарегистрирован. Кто-то заранее готовил эту операцию, кто-то с самого начала собирался все на тебя свалить. И этот кто-то – он рядом, он очень близко к вам. Так близко, что смог все разузнать, смог раздобыть образцы ваших договоров и внутренней документации, подделать кренделевскую подпись, подсунуть тебе реальные акты на подпись, проследить, чтобы заявки на платежи прошли через бухгалтерию…

– Этот кто-то должен быть из своих, – прошептала Маша. – Настолько «своих», как ты, Ромашка моя. Если бы ты не стояла тут сейчас рядом со мной, я бы сказала, что на такое дело ты подходишь лучше всего.

– А если бы я не была так хорошо воспитана, я бы надавала тебе, Машечка, тумаков.

– А что, Горобец-то права, – усмехнулся Саша, но смех этот был нехороший, невеселый. – Суди сама, Ромашка: ты незаметна, тебе доверяют все, у тебя есть двери от всех ключей…

– Ключи от всех дверей, – поправил его Игорь.

– И то и другое. У нас, у компьютерщиков, никогда не знаешь, то ли хвост вертит собакой, то ли собака хвостом. Факт в том, что Ромашка чертовски умна – кто с этим поспорит, она знает всех и вся, ей везде рады.

– Нигде мне не рады, – уныло возразила я. – Я ходячее недоразумение.

– Ты очаровательное недоразумение, и тебе везде рады, – не согласился Игорь.

– Я знаю, что ты много раз хакнула нашу систему, просто для развлечения. Взять хотя бы твой «удаленный доступ»! – хмыкнул Саша.

– А было что-то еще? – уточнил Игорь. Я отвернулась.

– Еще – ее невинная шалость с часами, – сообщил Саша. Апрель посмотрел на меня с подозрением. Я помялась, посмотрев на Сашу как на предателя и отступника.

– Подумаешь, часы… Ну, было дело.

– Какое дело? – Игорь смотрел на меня как зачарованный. – Умоляю, расскажи! – Но я молчала, а рассказывать стал Саша.

– Нет, ты только не думай ничего плохого, она все делала из гуманных соображений. Однажды наше руководство решило, что не стоит нам, простым работникам у кайла, много кушать.

– В смысле, посадило на диету? – засмеялся Игорь.

– Можно сказать и так. Оно, высокое руководство, решило, что целый час обеденного времени – это очень и очень много, и отрезало нам немножечко от обеденного перерыва. Такая, знаешь, была инициатива сверху, направленная на повышение показателей. А тут вдруг незадача, начали часы барахлить.

– Ага, перескакивали вперед так, что весь офис стал домой убегать раньше. И знаешь, как раз на те самые отнятые у нас от обеда пятнадцать минут перескакивали, – вел рассказ Саша. – Удалось установить, что перескакивают они ровно в полночь и что никак иначе, кроме как вручную, этому делу не поможешь. Каждый день придется переставлять все рабочие часы. Вручную.

– И на Биг Бене? – с затаенным придыханием уточнил Игорь. – Те, большие, снаружи здания, этаже этак на пятнадцатом – я не ошибся?

– Не ошибся. С ними было больше всего хлопот. Они управляются удаленно, и отключить их от системы было сложно. В общем, бились-бились… Но каждую ночь, когда часы пробивали полночь, карета превращалась в тыкву, кони в мышей, а крысы разбегались с тонущего корабля. Пока – хвала небесам – кто-то из руководства не додумался вернуть нам обед в полном объеме.

– И что, все восстановилось? – хмыкнул Игорь.

– Как по волшебству, – подтвердила я.

– Но ведь они ж понимали, кто это сделал и почему.

– Во-первых, это прямо обидные вещи ты говоришь, Малдер. У нас же не пойман – не вор. А как нас поймать, если мы все делаем в четком соответствии с принципом…

– Неопределенности Гейзенберга, я понял. Кто будет копаться в этих кодах ради пятнадцати минут?

– Вот-вот. Обед вернули на прежнее место, вернее, время. Видишь, как условны все эти понятия. Пространство, время…. Все едино.

– И это все, я надеюсь? – проникновенно улыбнулся Игорь. – Больше никаких хакерских атак на родной холдинг?

– Слушай, красивый, будешь много знать, скоро состаришься, – ответила я, хитро посматривая на Машу. И мы с ней переглянулись, намекая друг дружке на наш маленький баг, позволивший обрушить работу всей бухгалтерии на час.

– А знаете что, господа соучастники преступления. Я тут подумал, а не нанести ли мне визит в родной холдинг? В понедельничек, прямо с утра. Кто со мной? – предложил Саша, и все мы дружно засияли.

Через час я заходила домой, уставшая и счастливая, а вслед за мной шел мой Апрель. Он увязался, несмотря на все мои заклинания, что я и сама могу до дому добраться. Сказал, что это называется «провожать свою девушку» и что это совершенно нормальная, естественная вещь, которую обычно практикуют все нормальные люди. Я заметила, что, когда дело касалось меня, Игорь Апрель упоминал «нормальных людей» как некий укор моей совести. Так что я согласилась доехать до дома на его вишневом универсале и даже пригласила его наверх, в квартиру, – и это вопреки голосу разума, кричащему мне в самое ухо, что дома у меня мама, Вова и сестра Лиза. И каждый из упомянутых не имеет никакого отношения к так называемым «нормальным» людям.

Хорошо, мама, может быть, и имеет, но только не тогда, когда дело касается меня. А Вовка? Не достаточно ли нам его активного участия в нашем прошлом «нормальном» свидании, когда мы клубились над ним в ванной и пытались определить, ушибся ли он. А Лиза, удравшая из больницы только лишь потому, что у всех ее беременных сопалатниц оказались «нормальные» мужья и как назло все пришли их навестить – своих «нормальных» жен?

– Я предлагаю тебе подняться и выпить у нас кофейку, – церемонно предложила я Игорю, – однако делаю я это только из вежливости и памятуя, какой огромный вклад в оправдание Саши Гусева ты сегодня внес. Однако будь осторожен в желаниях. Кофе… эээ… вреден.

– Твоя вежливость бьет наповал. И хотя до оправдания Саши Гусева еще весьма далеко, а кофе действительно иногда вредит, я приглашение принимаю.

– Это странно, – пожала плечами я, открывая входную дверь домофонным ключиком.

– Почему странно? Кофе, согласно последним исследованиям не к ночи поминаемых британских ученых, не только вреден, но и полезен. Он укрепляет память, активизирует нейроны головного мозга, даже защищает от болезни Альцгеймера. Да, его не стоит пить невротикам, но…

– На что это ты намекаешь? – прервала я его.

– Гипервозбуждение, сменяющееся потом периодами бессилия и апатии, – вот это плохо. И бессонница. Кофе лучше пить с утра…

– А сейчас вечер! – напомнила я.

– …тем, кто имеет проблемы со сном. А еще, кстати, употребление трех чашек кофе в день защищает от рака мочевого пузыря, ибо кофе – естественное природное мочегонное средство.

– Да ты ходячая энциклопедия! Ты все на свете знаешь?

– Нет, не все. К примеру, сегодня я впервые услышал о Гейзенберге. А еще я не могу понять, отчего ты с такой неохотой допускаешь меня до своей частной жизни, до своей семьи?

– Да вовсе не с неохотой…

– Видела бы ты сейчас свое лицо, русалка моя. Я вполне допускаю, что ты сейчас оставишь меня стоять в тамбуре перед квартирой, а затем просто вынесешь мне наскоро заваренный растворимый кофе и заставишь выпить его прямо на лестнице. Все это – только для того, чтобы не допускать моего появления рядом с твоей родней. Почему? Скажи мне, Фая, о, почему?

– А ты не знаешь? – Мы уже вышли из лифта и стояли на площадке лестничной клетки. – И даже не догадываешься?

– Нет, представь себе…

– Так вот, мой благородный рыцарь, я делаю это, чтобы защитить твои чувства, которыми я, так уж случилось, дорожу.

– Ого! И что угрожает моим чувствам в твоем доме?

– Как что? – Все, что я пережила в начале недели, снова вернулось ко мне – разом, единой эмоцией, как ушат ледяной воды. Как я бежала на свидание в платье, как потом ждала звонка. Я отошла к большому, защищенному решеткой окну на лестничной клетке и посмотрела вдаль, пытаясь унять бурю внутри. Я злилась и не хотела показывать этого, но хотя бы для того психология хороша, чтобы заставить человека говорить о том, что он всеми силами хотел бы скрыть.

– Ты стесняешься своей семьи? – В голосе моего благородного идальго сквозило недоверие.

– Нет уж, никого я не стесняюсь. Но ты – о, ты мне прекрасно показал, что ты всего этого не одобряешь. И не надо. – Я остановила его раньше, чем он начал говорить, оправдываться, нападать на меня. – Ты знаешь, все это правда, все люди очень разные. Ты – такой вот, умный, серьезный, беззаботный, ты хорошо знаешь, где провести границу между зоной твоей ответственности и тем, где ты уже ни при чем. Ты знаешь, как устроен мир и кто кому чего должен. И ты воспринимаешь мое отношение к жизни как заболевание. Да, и не возражай. Ты считаешь – все вы, психологи, считаете, что такое отношение, как мое, нужно лечить. Нужно проводить сеансы, класть меня на кушетку, заставлять воображать дерево или ставить на табуретки мою сестру, моего племянника, его отца, проклятущего Сережу, маму мою, покойного отца. Кого-то я должна отпустить, с кем-то я должна простроить границы, кому-то должна показать их место. А то, что я не могу так, – это мой недостаток, да?

– Фая…

– Не перебивай меня, я и сама собьюсь, – пробормотала я, отвернувшись к окну. – Я не слишком сильна в речах. Я не выражаюсь ясно, но это вовсе не означает, что я неправа. Логика не зависит от этого. Мне просто нужно подобрать слова поточнее.

– Хорошо, – кивнул он. – Я подберу их для тебя. Значит, по-твоему, я холодный и бесчувственный сукин сын, который умеет вовремя провести черту и распределить ответственность так, чтобы ни за что не отвечать по-настоящему и никак ни в чем себя не ущемлять?

Я стояла как громом пораженная, ибо то, что он сказал, просто идеально, на девяносто процентов отражало то, что я имела в виду. Десять процентов – на то, что я никогда не называла его сукиным сыном. Но это-то потому, что он мне небезразличен, потому что я обмираю от его зеленых, еловых глаз, от тембра его голоса.

– Знаешь, Фая, твоя удивительная созависимость с сестрой – это действительно нетипично, но все созависимости имеют свои причины и свой смысл. И часто бывает так, что они совершенно необходимы. Люди живут вместе, с самого начала времен люди выживали за счет того, что они имели возможность опираться друг на друга, и, как следствие, возникают перегибы. Кто-то наваливает на кого-то слишком много, кто-то наступает на границы другого существа, но без созависимостей и человечества бы не существовало. Я расскажу тебе одну историю, однажды ко мне пришла женщина, она была замужем и боялась, что муж ее бросит, что он ей изменяет, что он не любит ее и их дочь, – в общем, она была полна всех возможных страхов, столь типичных для женщин.

– Для людей вообще, – поправила я его. Игорь замолчал и посмотрел на меня очень внимательно. Я отвернулась, и тогда он кивнул.

– Ты, конечно, права, русалка. Для людей вообще. Женщина пришла ко мне, потому что ей снился один и тот же сон – как она сидит на стуле в прихожей их дома и смотрит, как ее муж одевается, обувается, заматывает шарфом шею, надевает шапку, перчатки, берет большую сумку с вещами, оборачивается, открывает дверь, кивает ей в последний раз и уходит, захлопнув дверь. Женщина просыпалась каждый раз от хлопка этой двери и каждый раз устраивала мужу скандал, закатывала истерики, рыдала – часто после того, как из-за их ссоры муж и правда хлопал дверью и уходил.

– Игорь…

– Я только начал, Фая. И ты дослушай меня до конца. Они были на грани развода. Эта пара была на грани развода только потому, что женщина до смерти, до паники боялась развода, боялась, что муж от нее уйдет. Ее созависимость чуть не стоила ей семьи.

– Сейчас ты мне расскажешь, как ты научил ее выстраивать границы и все наладилось, да? – пробормотала я.

– Нет, я не учил ее выстраивать границы. Я работал с ее неврозом, я помог ей расслабиться, справиться с эмоциями. Фактически мы имели дело с фобией, с навязчивой идеей в виде сна. Работая с фобией, можно добиться многого. Выясняются интересные детали, вполне предсказуемые – настолько предсказуемые, что такие скептики, как ты, будут смеяться и сочинять из этого анекдоты. Да, когда-то от этой женщины ушел ее отец. Ей было пять лет, она сидела в прихожей и играла, когда он ушел. И он, отец, улыбнулся ей, прежде чем уйти навсегда. Вот с этим я работал. А с ее привязанностью к мужу – нет. Зачем? Где провести четкую границу между нормальными человеческими чувствами и патологией, как ее вычислить?

– Тебе виднее, ты в этом специалист…

– Да ее нет, Фая. Если любовь взаимная, если люди хотят быть вместе, их чувства следует принимать во внимание, даже если они вывернуты наизнанку и не подходят ни под какие стандарты. Психология не призвана разрушать браки или скреплять их, как клеем «Момент». Я помогаю справиться с ночным кошмаром, и я не знаю, как сложится дневная жизнь. Я только могу надеяться, что это поможет. Статистика показывает, что в большом количестве случаев это помогает. Это – к слову о психологии как науке, занимающейся сбором эмпирических данных. А теперь, может быть, ты скажешь мне, почему ты так боишься показать меня своим родным? Или показать своих родных мне? Или ты боишься, что мы при встрече имеем риск взаимной аннигиляции?

– Потому что ты не звонил мне с той субботы! Ты провел один вечер в обществе моего племянника – и все, ты уехал и не звонил, – выкрикнула я, сглатывая слезы. Он их не видел, я по-прежнему смотрела в окно.

– Что? О чем ты? Ты тоже не звонила! – возразил он.

– Да? И чего мне это стоило? Три дня я жила, стараясь тебя забыть. Сам сказал – созависимость. Я слишком быстро привязываюсь к людям, и мне пришлось немножко умереть внутри, чтобы тебе не позвонить.

– И ты сделала это… поточнее, почему именно?

– Как – почему? Ты возишься с моим племянником, он чуть не выпадает из твоей машины, мы не можем даже на нормальное свидание сходить из-за моей семейки. Я же не слепая, я все видела, я все поняла по твоему лицу. Ты не был счастлив, ты вовсе не так хотел провести этот вечер, да ведь? А потом ты уехал…

– Потому что договорился с клиентом, что приму его в воскресенье.

– Ты принимаешь по воскресеньям?

– Такое бывает… – Я озадаченно помолчала.

– Ладно, не важно. Думаешь, я не понимаю. Тебе нужен кто-то, кого не придется ни с кем делить, с кем не будет сложно, от кого не будет проблем. Тебе нужна девушка на высоких каблуках, с которой можно в ресторан пойти, а не в хинкальную, с которой можно обсудить последнюю выставку концептуальной живописи, а не парадоксы Эпименида. А со мной никогда не будет иначе, всегда будет моя сестра, или мама, или дети, или подруги, или что-то еще, какой-нибудь всемирный потоп. Я не могу требовать от тебя пожертвовать твоей чудесной, гармоничной жизнью, понимаешь? Поэтому я не звоню. Это от меня тебе билет на волю, не проси меня о большем. Если я тебе не нужна – не возвращайся, не надо, ты понимаешь? Да все ты понимаешь, ты ж не дурак.

– В прошлый раз ты говорила, что дурак.

– Я хотела сделать тебе больно, потому так сказала.

– Потому что я сделал больно тебе, – кинул Малдер. – Все-таки ты была права. Я дурак.

– Почему ты не звонил? – спросила я дрожащим голосом.

– Потому что я хотел понять, смогу ли без тебя жить, – ответил он, и я чуть не забегала по потолку от ненависти к себе. Он хотел бы со мной расстаться. Он не хотел бы со мной встречаться.

– Ты продержался три дня, в следующий раз продержишься дольше. Всю жизнь, – «успокоила» я его, глотая слезы. Чертова женская природа, гормоны проклятые. Не желаю плакать при нем. Малдер посмотрел на меня, словно я была поездом, летящим навстречу сидящим в кинозале ковбоям.

– Не говори так, пожалуйста! Не то. Ты не так меня поняла.

– Когнитивный диссонанс, – хмыкнула я. – Трудности перевода.

– Я испугался. Я был просто в ужасе.

– А я предупреждала, что я страшная!

– Фая! Ну прекрати, что ты несешь? Какая ты страшная, ты чудесная. Ты на комплименты напрашиваешься?

– Да! А что, нельзя?

– А то, что я тебе сейчас наподдам – в качестве комплимента, – разозлился он. – Ты и представить не можешь, насколько мне не по себе стало, когда я уехал от тебя. Я сразу же развернулся и вернулся, между прочим.

– Ты не возвращался.

– Я доехал почти до своего дома, затем развернулся и вернулся обратно. Я перезвонил клиенту, хотел отменить его чертов визит. Хотя это старый клиент, он от меня зависит во многом, и я не могу, не должен…. В общем, это было бы совершенно непрофессионально, учитывая, в каком состоянии он мне позвонил. А я, понимаешь ли, наплевал на все и решил вернуться. Я не вернулся, потому что клиент не взял трубку. Я не смог. Если бы он приехал, а меня бы не было….

– Это было бы ужасно, – согласилась я.

– Я так хотел все бросить и вернуться к тебе, валяться дальше перед телевизором, смотреть «теорию большого взрыва», что это испугало меня по-настоящему. Я решил – нужно пару дней поработать. Нужно попытаться взять себя в руки и вести себя нормально. Хоть пару дней.

– Ты хотел вернуться! – обрадовалась я.

– Я влюбился в женщину из совершенно другого мира, которая даже говорит на другом языке. Я только хотел сделать пару вдохов и выдохов, понять, смогу ли я оставаться собой. Я пообещал себе, что позвоню тебе в среду. Не раньше. Но ты-то мне тоже так и не позвонила. В отличие от меня, ты, значит, вообще не собиралась, да? Как ты можешь не звонить? Ты попрощалась со мной навсегда? Решила забыть меня и пойти поиграть в бадминтон? Господи, а я-то думал о тебе… каждую минуту. Знаешь, как я радовался, что у меня мало свободного времени? Я подумал – если ты позвонишь, я буду знать, что я тебе небезразличен. Потому что все слова, что ты говоришь, всегда кажутся какими-то зашифрованными.

– Даже слова «я люблю тебя»? – спросила я. Игорь замер и повернулся ко мне. Он был серьезен, как будто мы говорили о войне в Персидском заливе, которую мы же и развязали.

– Даже они, – кивнул он наконец.

– Тогда заткнись, пожалуйста, и поцелуй меня, – сказала я, тоже без тени улыбки.

Глава 16

Медитация – это когда ты делаешь вид, что не думаешь о том, что ни о чем не думаешь

Лизавета лежала на моем диване и причитала, доедая сухари. Ее депрессия была обратно пропорциональна ее самокритичности, и сейчас, когда она была готова признать все свои ошибки и посыпать голову пеплом, ее ненависть к себе зашкаливала.

– Как можно быть такой дурой? – спросила она почему-то у Игоря, увидев нас, красных и смущенных, в коридоре квартиры. Красными мы были оттого, что кровь в наших организмах бушевала, разгоняясь по всем артериям и сосудам. Кто бы мог подумать, что простое соприкосновение двух мелких частей тела может вызывать такие разнообразные реакции, от подъема давления до проблем с дыханием и сохранением вертикального положения.

Смущенными же мы были, потому что, как выяснилось потом, Вовочка неведомо как заподозрил, что в тамбуре кто-то чужой. О подозрениях своих он никому не сообщил, а, напротив, старательно скрыл их, сказав бабушке на кухне, что табуретка ему нужна исключительно для строительства замка из подручных подушек с дивана. Мама моя, его бабуля, понятия не имела, что разбор дивана сейчас технически невозможен, так как на нем возлежит и грустит моя сестрица, так что табуретку отдала без возражений. Как результат – неизвестно как долго Вовка через дверной глазок наслаждался шоу с пометкой 18+, любуясь на наш с рыцарем поцелуй. Мы проторчали там минут пятнадцать, делая только короткие перерывы, чтобы возобновить запас кислорода.

– Мы не хотели, – ответил мой Апрель, краснея еще больше, ибо решил, что вопрос о «дуре» относится непосредственно к нему. – Мы не знали, что он там стоит.

– Мы не знали, пока он там не упал, – добавила я, вспомнив, с каким грохотом обвалился мой племянник, когда я открыла дверь. Хорошо хоть, дверь открывалась наружу, и я не сшибла Вовку.

– Ты о чем? – переспросила Лизавета, отправляя в рот очередной сухарик. – Кто упал?

– А ты о чем? – предусмотрительно уточнила я и зыркнула на рыцаря, чтобы он перестал говорить вещи, которые, как оказалось, вовсе не так очевидны. – Почему ты дура?

– Ты еще спрашиваешь? Я вообще удивляюсь, как ты не ходишь тут с плакатом: «Я же предупреждала»! – возмутилась Лизавета, вгрызаясь в сухарь. Я заволновалась за ее зубки. У Лизаветы всегда были такие красивые жемчужные зубки, аккуратные, белые – она заботилась о них, отбеливала, снимала зубной камень, вовремя проходила диспансеризацию. В общем, когда дело касалось ее зубов, она была примером для подражания, которому я, к стыду своему, совершенно не следовала. Позор мне. Хорошо еще, что у меня от природы крепкие зубы, потому что, чтобы загнать меня к стоматологу, обычно необходим флюс. А тут Лиза сидела и разрушала свои с такими заботами сохраненные зубы, да еще в период беременности, когда зубы сами собой способны «улететь», как птицы на юг.

– Ты лучше скажи, как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась я со всем возможным тактом, ибо задевать чувства беременной женщины – это как лезть без резиновых перчаток в трансформаторную будку. Однако, как сапер, я не угадала. Сейчас ее задевало все независимо от того, с каким тактом оно было произнесено.

– Я чувствую себя полной дурой! – крикнула она. – Я ем уже третью пачку сухарей, между прочим, так что я чувствую себя жирной дурой.

– Ты не жирная. Скажи, Игорь, разве она жирная?

– Лиза, у вас прекрасная женственная фигура, – ответил мой благородный идальго, а у меня в голове зазвенел сигнал, какой включают, когда в «Своей игре» неправильно угадаешь слово. Неверный ответ.

– Ну вот! – воскликнула Лизавета, отталкивая от себя миску с сухарями. – О чем я и говорю.

– О чем ты говоришь? Ну о чем? У тебя полный рот сухарей, мы можем и не понять, – разворчалась я.

– Женственная фигура – так говорят, когда стесняются сказать, что человек жирный.

– Вовсе нет! – запротестовал Игорь, но делать это было совершенно бессмысленно и даже опасно.

– С чего вы, Игорь, взяли, что мне нужно врать в лицо? Вы тоже думаете, я не способна справиться с горькой правдой? – Лизавета с угрожающей скоростью поднялась с дивана, явно собираясь пойти на нас в атаку. – Давайте называть вещи своими именами. Файка ведь так любит называть все своими именами. А, Файка, любишь?

– Люблю, – угрюмо подтвердила я.

– Давай говорить о том, что свадьбу надо отменять. Что этот ребенок, которого я чуть не потеряла, он не очень-то нам всем и нужен.

– Нет-нет, – принялись орать все хором. Даже мама, подслушивавшая разговор из холла, пришла, чтобы категорически возражать. – Ты с ума сошла? Да гори он огнем, твой Сережа, нам и без него будет хорошо. Ничего такого, поднимем. Вырастим. Все дадим. Самое лучшее. Подумаешь, без отца. Никому они, отцы, и не сдались. Невелика потеря.

– Пусть он скажет! – потребовала Лиза, ткнув перстом в Игоря ибн Вячеславовича. Все замолчали и расступились, и в центр светового круга, как на сцене, попал мой бедный, ни в чем не повинный благородный идальго. Он оглянулся в надежде, что кто-то бросит ему спасательный круг, но я только помотала головой, а Вовка, улыбаясь и картавя по-детски, сказал:

– Да, пусть он сказет!

– Владимир Сергеевич, а вы что тут, собственно, делаете? – обратился к нему Игорь, и Вовка аж вытянулся в струну от такого «нечеловеческого» обращения. – Мне кажется, вам пора поужинать и спать, не считаете?

– Считаю, – с достоинством согласился Владимир Сергеевич.

– Маргарита Венедиктовна, – теперь Малдер обратился к моей маме. Я не могла не отметить, с каким изяществом он избавлялся от ненужных свидетелей. – Вы не могли бы взять на себя заботу об этом мужчине в шортиках? Я не думаю, что для сына хорошо видеть мать в таком состоянии.

– В каком я, к черту, состоянии! – выкрикнула Лиза, но Игорь посмотрел ей в глаза и твердо сказал:

– А с вами я еще поговорю!

– Вовочка, пойдем со мной, – залепетала мама, покорная, ошеломленная, восхищенная и напуганная в один момент. В нашем доме завелся мужчина. С тех пор как папы не стало, из мужчин у нас был только Вовка, но он не решал вопросов, не указывал маме, что делать, не смотрел ни на кого сурово, как третейский судья. Мама уходила, оглядываясь, словно все еще решая, то ли ей раскрыть перед Игорем объятия, то ли полицию вызвать. В итоге не сделала ни того, ни другого. Просто увела Вовку на кухню, оставив нас одних.

– Игорь, я не знаю, что на меня нашло, – пробормотала Лиза, когда мой благородный идальго аккуратно закрыл за Вовой и мамочкой дверь. Я стояла и следила за происходящим с огромным интересом, корни которого уходили в такие сферы, о существовании которых я и не подозревала. Так вот каким мужем может стать мой рыцарь, каким отцом. Строгим? Властным? Справедливым? Или тираном? Посмотрим-посмотрим.

– На вас просто нашло, – сказал Игорь, протягивая руку моей сестре Лизе. – Пожалуйста, сядьте. Вам не нужно сейчас волноваться.

– Но я не могу не волноваться, – возмутилась Лиза.

– Давайте вы ляжете и расскажете нам, что вас волнует? Давайте начнем с самого начала?

– В начале было слово, – автоматически зачесалось у меня в мозгу, но я оборвала поток мыслей. Я подумала было выйти и оставить их одних, но любопытство одержало верх, я заткнулась и застыла на месте. Лиза осела на диван, Игорь все еще держал ее за руку, но потом отпустил – как только Лиза оказалась на диване. Я знала, его рука была теплой и сильной, и от одного ее прикосновения возникало ощущение, что ты уже не одна. Лиза залезла на диван с ногами, обняла свои колени, словно пытаясь защитить себя и своего еще не родившегося ребенка, не понимая, не желая до конца признавать, что основной угрозой для него является она сама.

– Я не хочу всего этого, – тихо сказала Лиза. – Я хочу нормальной жизни, хотя бы для своих детей. Я не понимаю, как могла до всего этого докатиться. Он ведь никогда не был другим, всегда был перекати-полем, никогда ни о ком не думал, только умел красиво говорить.

– Красивые слова – это очень сильное оружие, – прокомментировал Игорь, и я подумала, что ведь и он владеет этим оружием в совершенстве.

– И я знала, что не надо ему верить. Я знаю, что нужно рассчитывать только на себя. Вот вы были у нас дома, помните? Я выбивалась из сил, чтобы помочь ему произвести на всех хорошее впечатление. Убиралась, чтобы все было идеально. Чтобы пустить всем пыль в глаза, понимаете? Но ведь это я вся в пыли, я – и никто другой.

– Вы так это чувствуете, что вы в пыли? – удивился Игорь, а я подумала, испытав некоторое неудобство, что все же нехорошо стоять вот так, слушать, как один психолог работает с другим психологом. Ощущение, что я подслушиваю (и подсматриваю) за чужим сеансом, нарастало.

– Не в этом дело. Ну… в общем, да. Вот Файка все понимает. Она людей видит насквозь.

– Это не так! – не удержалась я. – Я в людях не разбираюсь, они для меня – темный лес.

– Это потому, что ты изначально никому не доверяешь, – ответила Лиза, почему-то обвинительным тоном. – Поэтому ты присматриваешься, собираешь факты, всякие свои данные. Я знаю, я сама так делаю – с клиентами. Но как ты умудряешься смотреть и все замечать про тех, кого любишь?

– Логичный вывод – что я никого не люблю, – пожала плечами я. Игорь нахмурился, а Лиза еще крепче обхватила свои колени. Она сидела – нахохлившийся воробушек на шестке, моя воздушная блондинка, самая земная, самая уютная из всех женщин, моя нежная голубоглазая сестра, запутавшаяся в жизни и в себе, она мотала головой и мысленно ходила по одному и тому же кругу своего ментального ада. Глядя на нее такую, я невольно сжимала кулаки и хотела избить Сережу. И даже не кулаками – ногами. Я представляла себе, как пинаю его, а он подпрыгивает на полу и изо рта у него течет тонкая струйка крови. Кровожадная, злопамятная Фаина, которая колотит Сережу своим наполовину пустым стаканом по голове.

– Я разыгрывала эту открыточную семью, но кого я пыталась обмануть? Только себя! Фая знала, что он уйдет. Мама тоже знала. Все это понимали, кроме меня.

– Фая также знает, что он вернется.

– Да! Наверняка! – закричала Лиза. – Когда ветер переменится. И что?

– Тише, тише, тише, – прошептал Игорь. – Когда придет время, вы будете решать все заново. Ничего не нужно решать сейчас.

– Ничего я не буду решать. Я не пущу его в дом, – твердо сказала Лиза. – Фая, я хочу, чтобы ты поменяла замки в моей квартире. Я хочу, чтобы ты забрала все вещи, которые он может потом захотеть забрать. Я поменяю телефон.

– Он может подкараулить вас около дома или около работы, – недовольно вздохнул Игорь. – Это не выход, ведь он – отец ваших детей.

– Какой он, к черту, отец?! – возмутилась Лиза. Ее рука снова потянулась к сухарям. – Как Файка правильно говорит, она им отец.

– Вы же психолог, – увещевал мою сестру Игорь.

– Ой, только не надо мне про Хеленгера говорить и про исключение из рода, – совсем уж взъелась на Игоря Лиза.

– Дело не в Хеленгере и не в психологии даже, – сказала я. – Ты можешь сколько угодно раз разочаровываться в Сереже, но Вовка никогда не разделит этого чувства с тобой. Выгонишь Сережу – и твой сын рано или поздно обвинит тебя в этом.

– Фая права, – кивнул Игорь, бросив на меня взгляд, в котором было что-то, чего я так и не смогла понять. Снова он смотрел на меня так, словно пытался отгадать пароль. А какой ко мне пароль, я вас умоляю. Как во «Властелине колец», в гоблинском переводе. Пароль – «Дер Пароль».

– Фая всегда права, – усмехнулась я. – Даже если она еще не знает, в чем именно. Лиза, скажи, ты все-таки как себя чувствуешь? Твое бегство из больницы – это, знаешь ли, не самая правильная вещь на свете, которую можно сделать, будучи беременной. Беременным психологом особенно.

– Фая, скажи, что мне делать? – спросила Лиза, и я немедленно скатилась в панику, потому что терпеть не могла принимать решения, особенно те, которые меня не касались и за выполнением которых я никак не могла проследить.

– Я думаю, что все же решений сегодня принимать не нужно. Сегодня вам нужно успокоиться и просто побыть с нами. Просто отдохнуть. Хотите – можем поиграть во что-то.

– Поиграть? – спросила Лиза, и я в унисон с ней.

– Вы умеете показывать пантомиму?

– Какая, к черту, пантомима?

– Простая, нормальная пантомима. Вот смотри. – И Малдер принялся размахивать руками и строить мне рожи. Я смотрела на это действо с изумлением и наслаждением. Мне и в голову не приходило, что за этими странными жестами и конвульсиями может скрываться какой-то смысл, но он там был.

– Акула? – хмыкнула Лизавета, и Игорь радостно захлопал в ладоши. – Теперь я?

– А тебе не вредно? – Я с трудом пыталась сдержать смех, а Лизка подумала-подумала и тоже принялась размахивать руками и скалиться.

– Акула? – предположила я, на мой взгляд, резонно, ибо ее оскал мало чем отличался от того, что минуту назад показывал Игорь.

– Нет, ну какая акула? Уже было! – возмутилась Лиза.

– Это взрыв? – предположил Игорь, и Лиза бурно закивала, но руками размахивать не перестала. – Ядерный взрыв? Нет? Водородный? Какой еще взрыв бывает?

– Смеха? – предположила я. – Петарды? – и тут Лиза закивала так, что я испугалась, что у нее отвалится голова. – Что, петарда? Нет? И да, и нет?

– Салют? Фейерверк? – крикнул Игорь, и Лиза откинулась назад, улыбаясь. Мы угадали. Через несколько минут в комнату были возвернуты Вовочка и мама, и все мы принялись корчить рожи в попытке угадать или показать бессмысленные понятия в еще менее осмысленной игре. Все-таки забавно, сколько счастья можно получить, занимаясь чем-то категорически ненужным. Мы смеялись, дразнили друг друга, грызли оставшиеся сухари под девизом «спасем от них Лизавету», пили чай, спорили о правилах игры, притащили бумажки и начали записывать на них то, что мы загадали – чтобы исключить возможные жульничества, которых определенно больше всего ожидали от меня. В принципе, это было логично, потому что в пантомиму я играть не умела и что показывать, не знала. Так что, когда пришла моя очередь корчить рожи, я не стала ничего загадывать, а просто принялась делать пассы руками на манер Алана Чумака, телевизионного целителя из девяностых. К моему удивлению, производимые мною пассы оказались похожими на движения пловца (допускаю), на самолет (не понимаю, почему?), «нападение» – это вообще из ряда вон, на старика, на инвалида (тут опять появился смысл), на игрушку-бульдога с качающейся головой, на ниндзя…. В общем, когда я вдоволь насладилась этой бессмыслицей, я согласилась на первый же попавшийся вариант – на ниндзя. В другой раз Лиза «разгадала» загаданного мною песочного человека. На третий раз у подозрительного Малдера появились устойчивые сомнения в моей честности, и он потребовал, чтобы я записала загаданное слово на бумаге.

– Ну я так не играю, – огорчилась я.

– Ага! – воскликнул он. – Фаина, это возмутительно! Я так и знал, что ты ничего не загадывала.

– А зачем, когда вы так прекрасно все разгадываете и без этого? – воспротивилась было я, но Лиза, глядя на меня взглядом «я всегда подозревала в тебе эти жульнические наклонности», вручила мне листочек и ручку.

Вечер пролетел быстро, как это всегда бывает, когда людям приятно быть вместе. Хорошие моменты ускоряют нашу жизнь, тяжелые замедляют, и многие согласятся, что было бы лучше, если бы было наоборот. Мы не поцеловались в тот вечер больше ни разу, «не дошли руки». Мы играли, мама испекла свой фирменный пирог – на этот раз с грушами. У мамы каждый пирог – фирменный. В какой-то момент я с невероятной ясностью, как это бывает, когда смотришь фильм в замедленном режиме, разглядела его – Игоря в нашем доме. Он сидел в кресле, где часто сидел мой отец, он положил ногу на ногу и болтал одной ногой так, что с нее постоянно слетала теплая войлочная тапка, тоже папина. Игорь смеялся, он сбросил свитер, и тот болтался на спинке стула, он закатал рукава рубашки, открыв предплечья. Его руки были сильными и какими-то притягательными – мужская красота, берущая начало не в изяществе, а в силе и пропорции. Темных волос на его руках было немного, но и они словно кричали о том, что перед вами настоящий, как говорится, аутентичный мужчина. Игорь шутил и пил чай – понемногу и не хлюпая, как и положено воспитанному человеку, чего нельзя было сказать о Вовке. Тот наливал чай в блюдечко и всасывал его с невообразимым шумом. Я пила чай большими глотками, словно пытаясь выпить всю чашку сразу. Мама часто шутила, что я – тот медвежонок из сказки, у которого выпили из его чашки, съели все из его миски и поспали на его постельке. И теперь я, получается, жила с посттравматическим синдромом: старалась выпить чаек в один глоток.

– Господи, да как же у вас хорошо! – почти простонал Игорь, и это был тот момент, когда я поняла, что вечер закончен. Было довольно поздно, Вовка засыпал на ходу, Лиза тоже устала – беременным женщинам нужно отдыхать больше, чем нам, простым смертным. Лиза не хотела возвращаться домой, хотя изначально они с Вовкой просто приехали на обед к маме. Мама постелила Вовке у себя в комнате, Лизу устроили на диване. Не в первый и не в последний раз. Я подумала, что эту субботу мы провели очень похоже на прошлую, в смысле – все пошло совсем не так, как хотелось и намечалось. Так и не выбрались на свидание, занимались черт-те чем. Так и не добрались до квартиры Игоря и не прыгали голыми на его кровати, а сидели и дурачились, снова погрузившись в мою жизнь и мои проблемы. Что будет дальше? Он снова не станет мне звонить? От одной этой мысли мне стало холодно, словно кто-то забыл закрыть окно в моей комнате. Я посмотрела на Лизу, дремавшую напротив включенного телевизора, прикрыла дверь и вышла в коридор.

– Давай я тебя провожу, – пробормотала я, стараясь не встретиться с моим рыцарем взглядом. Уверена, я в тот момент смотрела бы глазами потерянного котенка, и любой суд бы осудил меня за давление на подозреваемого в любви. Я не хотела и не могла умолять.

– Давай, давай, – хитро улыбнулся Игорь, взял меня за подбородок, заставил приподнять голову и заглянул мне прямо в самое уязвимое, самое слабое, женское. Я шмыгнула носом, стараясь сдержать дурацкие, без повода и смысла слезы. Кажется, мне это удалось.

– Может быть, тебе пирога с собой отрезать?

– Что? – рассмеялся он. – Пирога на сладенькое?

– Игорь, я…

– Ш-ш-ш. Лучше скажи, почему ты не хочешь поехать со мной? Или ты думаешь, твоя мама будет против, если ты проведешь ночь у меня? Или мое предложение – за гранью приличий, и я сейчас получу по физиономии?.. Эй, иноплатянка, ты чего это делаешь?

– Одеваюсь. – Я застенчиво улыбалась, быстро и энергично натягивая на себя пуховик и угги.

– Значит, я могу надеяться… на сладенькое? – Его губы растянулись в улыбке.

– Ты о грушевом пироге? Я сейчас прихвачу его.

– Как сказал бы сейчас Эпименид, лукавишь, критянин! – хмыкнул Игорь, выволакивая меня на лестничную клетку. – Ты прекрасно знаешь, о каком десерте я говорю…

Глава 17

Что о тебе думают другие? Да то же, что ты о них!

Понедельник – день тяжелый, но только не для нас и только не этот. Такие понедельники – один раз в пять лет. Такие – когда солнечные лучи пляшут по одеялу, под которым нежатся два теплых сонных тела, влюбленных друг в друга, в запахи, формы, в округлость бедер и в разницу в росте, в черты лица, в улыбки и смех. Мы почти не спали, потратив все время, оставленное нам от любви, на поиски этих неизвестных нам еще пока особенностей, которыми запасались на потом, чтобы было о чем думать, когда придется расстаться и заняться работой.

У моего рыцаря было семь родинок, две на лице, четыре на спине и одна сбоку, в области правого подреберья. Я сказала – это след от манипуляций по изъятию ребра для ваяния женщины. Он ответил, что мне виднее, из чего я там сделана. Мы вспоминали мультики, которыми нас потчевали в детстве. Между нами было шесть лет разницы, рыцарю исполнилось тридцать три, возраст Христа, и мы пытались определить на глазок, к одному ли поколению мы с ним относимся. Выяснилось, что мы выросли в разных галактиках. Я обожала диснеевскую «Русалочку» и «Али-бабу» и «Симпсонов», он пожимал плечами и припоминал какие-то олимпиады и футбольные матчи.

– Ты любишь футбол? – изумилась я.

– Ты смотришь «Симпсонов»? – изумился в ответ он.

– Ты еще добавь, как моя мама, что-нибудь про «эту гадость и жуткую пошлятину». И нацепи очки на нос.

– Это жестоко, моя дорогая, – улыбнулся Игорь, снова стащив одеяло так, чтобы хоть чуть-чуть, да оголить меня. – Я, между прочим, работаюто в очках. И потом, кажется, я говорил тебе, что болею за «Динамо».

– Да, говорил, но я забыла. У меня ведь память девичья. Да и когда ты мне это говорил, я не могла исключать вариант, что ты шутишь. У меня же нет никакого способа определить, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно.

– Серьезно? – хмыкнул он. – А как насчет такой шкалы: если то, что я говорю, вызывает у тебя смех, то это значит, что я шучу. А если нет – значит, я серьезен.

– Эта методология имеет существенные минусы, мой дорогой. Потому что тогда я должна брать за аксиому, что все твои шутки будут обязательно смешными. И что, будучи серьезным, ты никогда не скажешь ничего, что могло бы меня рассмешить. В то время как твои слова, что ты любишь футбол, вызывают у меня смех.

– Не могу сказать, чтобы прямо обожал спорт, но я же мужчина.

– То есть все мужчины любят спорт? А вот мой папа не любил спорт. Вообще никакой. Что ж он, не мужчина был?

– Господи, Фая, я сейчас пойду на кухню и принесу тебе хлеба с солью. Целую солонку заставлю съесть!

– Зачем? – испуганно спросила я.

– Чтобы побыстрее съесть этот проклятый пуд соли. Говорят, что только тогда можно узнать человека по-настоящему. Значит, так. Я люблю футбол, баранину на гриле и тебя.

– А я-то думала, что все психотерапевты увлекаются икебаной и рисованием по батику. Постой, что ты сказал? – спохватилась я. – Ты меня… что?

– Опять наезды на психотерапию?

– Нет-нет. Вот после баранины… Повтори!

– Ни за что! – И Игорь расхохотался, снова стаскивая с меня одеяло. Через некоторое время – не так чтобы сразу после этих слов, но и не через два часа – я лежала, усталая, но абсолютно довольная и искала слова, которые все как-то порастерялись, поразбежались по дальним углам. Тело чувствовалось каким-то легким и звенящим, каким оно бывало только после целого дня купания и солнечных ванн летом или хорошей, горячей сауны с паром зимой. Игорь лежал рядом, на боку, повернувшись ко мне лицом, и смотрел на меня, изучал меня, и, кажется, ему нравилось то, что он видел. Странный парень.

– Нет, я ни в коем случае не против твоей психиатрии. Наоборот, – пробормотала я, тоже разворачиваясь к нему. Наши лица были близко, на расстоянии дыхания, и мы тихо тлели, как раскаленные угли, оставшиеся там, где еще недавно полыхало пламя. Подуй на нас, и мы покраснеем от жара. О нас можно греть ладони.

– Не против? Я рад.

– Что ты! Я же рассчитываю на нее. Я, можно сказать, надеюсь на нее. В особенности когда речь идет о Лизке. Думаешь, она говорила серьезно?

– О чем? – спросил Игорь так, что было ясно – его эта тема совершенно не волнует. Я вздохнула.

– Она сказала, чтобы я меняла замки и отменяла свадьбу. Думаешь, стоит пойти купить замок?

– А ты думаешь, это будут зря потраченные деньги? – Игорь посмотрел на часы.

– Скажи, что ты думаешь… как профессионал? – Я перевернулась на спину, изогнулась и села, сложив ноги, как это делают доморощенные йоги, которым не по силам настоящая поза лотоса. Эдакий полулотос.

– Ты знаешь, что я скажу, а я знаю, что тебе это не понравится.

– Скажи все равно, – нахмурилась я.

– Такое прекрасное утро… – Я молчала, демонстрируя серьезность своих намерений. Мой благородный идальго поднял руку и провел указательным пальцем от моего плеча по выступающей косточке ключицы и ниже, по груди, по соску, по животу…

– Скажи, – промурлыкала я.

– Хорошо, но только потому, что шансов на то, что ты меня выпустишь живым, все равно нет. Верно же? Ну что ты хочешь услышать? Что тот мужчина, которого я видел всего один раз, больше никогда не вернется? Или что твоя сестра наберется сил и прогонит его, если он все же вернется? Или что на худой конец есть шансы, что он изменится или станет хотя бы приемлемым отцом своим детям?

– Ты можешь также сказать, что все, что родители должны дать своим детям на самом деле, – это жизнь, драгоценная и уникальная сама по себе? Огласи уж весь список, – пробормотала я, пытаясь придерживаться легкости тона, хотя мой благородный рыцарь уже был серьезен. Он поднес ладонь к моему лицу, поправил мои вечно лохматые волосы и нежно улыбнулся. Помимо нежности, которая мне нравилась, там было много сожаления, и оно меня не устраивало категорически.

– Ты хочешь, чтобы она была счастлива. С ним или без него, лучше без него, конечно.

– Да, это так, – огорчилась я. – Этого я и хочу. Без него лучше… Хотя Вовка захочет знать отца. Все ее дети захотят знать отца, – поправилась я. – Кто знает, сколько еще она их нарожает от Сережи. А вообще, я хочу официально заявить, что это достаточно оскорбительно, что ты, Игорь Вячеславович, почти всегда прав. Это просто унизительно, что людей можно вот так знать – как если бы это были и в самом деле биороботы.

– Мне всегда было приятнее думать, что люди уникальны и загадочны, как звездное небо. Возможно, у нас и есть его карта, возможно, мы нанесли туда множество звезд, красных карликов или гигантов, возможно, мы даже знаем, из каких газов состоят их облака. Становятся ли от этого проще бесконечные и мистические небеса, а?

– Поэтично, – хмыкнула я. – Но моя сестра не карлик. И ее ты знаешь хорошо. Как ей помочь?

– Оставить в покое?

– Теперь мне хочется тебя ударить, – пробормотала я, а Игорь улыбнулся, скинул одеяло на пол, открыв себя миру.

– Зачем же сдерживать свои желания?

Если бы мы собирались работать в этот понедельник, мы бы безбожно опоздали, но работа была последним, что занимало нас в это утро. Я отпросилась под предлогом необходимости сопроводить сестру к врачу – ложь во имя великой цели, мой любимый тип лжи. Сестра мирно спала у меня дома и к врачу не собиралась. Апрель еще в воскресенье отпросился на курсы якобы повышения квалификации, и ни единого вопроса не было задано ни одному из нас. Игорю – потому что авторитет его был непоколебим и монолитен, как новостройки в Чертаново. Мне – потому что никого особенно не трогало, прихожу я на работу или нет. Незаменимых нет, а я еще и незаметна.

Саше Гусеву отпрашиваться не пришлось, он и так уже нигде не работал. В какой-то степени я ему завидовала. После долгого солнечного утра в постели с прекрасным мужчиной я не хотела работать.

– Пришли? – хмуро пробурчал Саша, оглядывая наши сияющие лица. – Вам лимоны раздать, детки? А то вы оба – как будто из рекламы к нам в бренный мир спустились, настолько счастливы.

– Ты сегодня исключительно добр и весел, – хихикнула я, но улыбку на всякий случай убавила, как прикручивают громкий звук радио. – Что у нас в программе?

– Если бы я знал. Я думал, мы просто зайдем туда и…

– И? – Я посмотрела на Сашку и окончательно утвердилась во мнении, что все воскресенье Гусев квасил почем зря. Зеленый цвет лица, челюсть в постоянном движении, невроз и жвачка во рту.

– Нет-нет, так не пойдет. Нам нужен план, – замотал головой наш умный рыцарь, и все мы, не сговариваясь, посмотрели на дверь, за которой располагалась Сашкина собственность – фирма «Интел Инвест». Фирма была вполне живая, туда-сюда сновали люди, оттуда-сюда таскались какие-то коробки, подъезжали и уезжали машины.

– Вывески нет, – обратила внимание я. – Может быть, это и не «Интел Инвест».

– Скорее всего, – кивнул Игорь. – Но зарегистрирован Сашкин «Инвест» здесь, по этому адресу. Так что предлагаю пройти внутрь и посмотреть, как говорят сейчас, чего и как. На правах хозяина.

Мы переглянулись, и я почувствовала, как у меня застучало сердце. Я еще никогда не участвовала в таких расследованиях, и в моей голове один за другим стали появляться возможные негативные сценарии развития событий, начиная с нашего попадания в полицию за незаконное вторжение и заканчивая тем, как нас всех троих волокут связанными в какой-нибудь несимпатичный подвал. Я надеялась, что все кончится раньше, чем успеет начаться, что какой-нибудь местный Джонни остановит нас и не пустит войти.

Мы прошли внутрь свободно, тут вообще был проходной двор.

– Как странно! – сказал мой Апрель после того, как мы, незамеченные и никому не интересные, простояли в обшарпанном коридоре больше десяти минут.

– Вот именно, – согласился с ним Саша. Я же напряженно думала. Внутри здание оказалось столь же анонимным, как и снаружи. Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков, только информационная доска с графиком приема какого-то склада. «Интел Инвест», если это и был он, никак и ничем себя не выдавал. Но тем не менее что-то тут было. Весь первый этаж здания был занят каким-то бизнесом. После некоторого созерцания я поняла, что большая часть потока машин и людей проходит от дверей налево и исчезает в длинном коридоре. Оттуда же они появлялись с пакетами и коробками в руках. После нескольких вопросов к проходящим мимо нам удалось узнать, что там, в глубине коридора работает склад фирмы «Барко», где выдают заказы не то компьютеров, не то каких-то запасных частей.

– Не то место, ничего тут нет, – покачал головой Саша, но я чувствовала, что это не так. Оставалась правая часть коридора, куда почти никто не шел и откуда почти никто не выходил. Только иногда какие-то отдельные граждане молча уходили за эти двери и возвращались с бумагами. Скользнув взглядом по паре бумажек, я поняла, что там, за этими дверями.

– Бухгалтерия, – сказала я тихо, и Игорь кивнул.

– Я тоже так думаю.

– Машкина бухгалтерия выглядит точно так же. Двери, за которые никто не ходит без лишнего повода.

– Ну и что, что там бухгалтерия? Что нам это дает? Бухгалтерия фирмы «Брако»?

– Не «Брако», а «Барко», – поправил его Апрель.

– Да уж, действительно, большая разница! – вдруг взорвался Сашка. Его нервы сдали, он выплюнул свою жвачку прямо на пол и посмотрел на меня со злым отчаянием. Я терпеть не могу этой чисто мужской привычки плевать на все, везде и всюду, но тут я его понимала. Отчасти.

– Давайте зайдем и спросим, что тут было до них? – предложила я.

– Нет, Фаина, подожди. Посмотри сюда! – Игорь ткнул в доску объявлений, тоже обшарпанную и устаревшую. Все эти графики работы склада на ней вывешивались сто лет назад, и с тех пор о ней позабыли. Я кивнула. Сто лет назад тут тоже была, получается, фирма «Барко». И ее склад.

– Пойдемте отсюда, – пробормотал Саша, направившись к двери. Раньше чем я успела опомниться, я уже бежала за ним, пыталась его остановить, успокоить, урезонить.

– Нам нужно подумать, – кричала я.

– О чем подумать? – орал он в ответ. – Знаешь, Ромашка, о чем мне теперь придется подумать? Чем с долгами расплачиваться!

– Какими долгами? – спросил подошедший к нам Апрель. – Мы знаем, что ты не брал ипотеку.

– Ага, Ромашка, смотри, твой психотерапевт поймал меня на вранье.

– Я этого не говорил, – спокойно ответил Игорь, но угрожающие интонации действительно появились в его сверх меры бархатном голосе.

– Ипотеку я не брал, Ромашка, потому что, знаешь ли, платить по тридцать процентов годовых только буйнопомешанный согласится. Мне деньги одолжил друг. Тоже, кстати, по бумагам и под проценты. Только проценты божеские. Я об этом, между прочим, и Постникову, козлу этому, говорил, пытался объяснить. Даже заемный договор показывал. Ему было наплевать, ему бы возглавить весь наш финансовый департамент. Ему нужны ордена и медали. Ничего, ничего мы не сделаем, зря мы приехали. Мы не сможем тягаться с такой махиной, как наш Муравейник. Ты не понимаешь, меня уже перемололи, ссыпали в пакетик и выбросили. Все. Какая разница, что мы обнаружим за этими дверями?

– А если мы обнаружим там истинного виновника? – предположила я, и озарение – я хочу думать, что это было именно оно, – вдруг снизошло на меня. – Что, если это место и то, что случилось с тобой, все-таки как-то связаны?

– Что ты имеешь в виду? Что ты хочешь сделать? – спросили меня чуть ли не хором оба мои соратника по борьбе за справедливость. Я не знала, как объяснить. Я не мастер объяснять, я не умею жонглировать словами. Прикусив губу, я посмотрела на Сашу.

– Помнишь корпускулярно-волновой дуализм? – спросила я, и мой несчастный идальго закатил глаза.

– Опять? Говори по-человечески!

– И что? – спросил меня Саша.

– Воздействуя на квант, мы меняем квант, так? – пробормотала я. Саша кивнул.

– Господи! – подал голос Игорь.

– Понимаешь, Игорь, в свое время Томас Юнг проводил свой знаменитый эксперимент с пучком света и двухщелевой ширмой. В ходе эксперимента было доказано то, что перевернуло наши представления о вселенной. Ну или вроде того. Выяснилось, что само наличие наблюдателя меняет поведение фотонов света. Черт, как сложно-то объяснить! Фотоны, проходящие через ширму с двумя щелями, вели себя прилично и хорошо, в соответствии с тем, как им и положено было себя вести воспитанным частицам. Они пролетали сквозь ширму и оставляли на фотоэкране две линии. Как бы два следа. Однако когда за ними принимались наблюдать – в буквальном смысле, ставили видеокамеру, к примеру, – то частицы свихивались и принимались менять свое поведение. Вместо того чтобы лететь как частицы, они вдруг начинали расходиться в стороны, как круги на воде. Так называемый интерференционный узор.

– Фая! Убьешь ты меня, ей-богу.

– Ты хочешь их спугнуть? – спросил Саша, и Игорь в немом изумлении уставился на него. Что я могла сказать? Мы с Сашкой были с одной планеты, мы хорошо понимали друг друга.

– Как? – возопил Игорь. – Как из всего того, что она сейчас сказала, ты сделал этот простой и, в общем, безусловно уместный вывод?

– Ну, понимаешь, само наличие наблюдателя должно послужить стимулом… – пробормотал Саша, и я активно закивала.

– Черт с вами, – обозлился Игорь. – Корпускулярно-волновой дуализм… Давайте просто сделаем это.

И мы пошли обратно, в здание, являвшееся по документам офисом компании «Интел Инвест». На этот раз мы не стали торчать в холле, мы сразу повернули направо, раскрыли двери бухгалтерии и замерли на пороге, обозревая девичью светелку, полную компьютеров, постеров с котятами и цветов разного калибра и в разном вегетативном периоде их жизни. Один из цветков действительно в точности напоминал Машкин разлапистый камень раздора. Мы определенно попали в бухгалтерию, и крупную, если судить по количеству персонала. Бухгалтерия, без преувеличения, занимала две трети всего офиса на первом этаже. Она была, наверное, больше, чем склад.

– Вы к кому? – спросила нас сидевшая с краю девица в черных лосинах и леопардовом платье. И то и другое слишком короткое, чтобы соответствовать рабочему дресс-коду. Секретарша.

– Мы к себе, – сказал ей Игорь. – В «Интел Инвест».

– Ага, – улыбнулась она, почему-то ничуть не удивившись. – Секундочку. – И принялась набирать чей-то номер по телефону. Отвлекшись на секунду, она уточнила, записаны ли мы. Мы снова переглянулись, и Игорь с готовностью подтвердил, что мы да, конечно, записаны. Какие вопросы.

Дальше все происходило, как в дурацких фильмах про супергероев. Чего бы мы ни желали достичь, это удавалось нам с ненормальной легкостью. Девушка дозвонилась до кого-то, кого она назвала Олегом Палычем, сказала ему, что пришли в «Интел», выслушала что-то и кивнула.

– Присядьте, – сказала она. – Он вас вызовет.

– Спасибо. – Игорь мой Вячеславович рассыпался в реверансах. Он улыбался, он распрямился и вел себя, как самый заправский бизнесмен, приехавший на переговоры на своем личном «Роллс-Ройсе». Мы с Сашкой вжались в стену, предоставив нашему конферансье самому объявлять номера.

– Вы ко мне? – услышали мы через несколько минут. Из двери кабинета слева к нам вышел пожилой седовласый мужчина такой располагающей внешности, что даже мне показалось, что он попал сюда по ошибке. Он должен сидеть на какой-нибудь киностудии и играть благородных пожилых отцов, желающих своим детям добра. Он должен жертвовать собой под софитами и объективами камер, он должен быть знаменит, как Джордж Клуни.

– Да, мы к вам, – улыбнулся Игорь и пошел вперед, протягивая крепкую мужскую руку для рукопожатия. – Добрый день, Олег Павлович.

– Добрый день…

– Игорь Вячеславович, – подсказал Апрель. Через пару секунд все мы оказались в просторном кабинете, оборудованном всем необходимым для ведения бизнеса. Мебель не была роскошной, но была качественной и удобной. Этот кабинет не был создан для переговоров, он был создан для других дел. У стены, в большой картонной коробке, такой, в какой продают обычно микроволновки, я заметила массу печатей и штампов – штук тридцать, не меньше. Я поняла все – сразу и целиком. Мы находились в одной из так называемых обнальных контор, прикрывающих массу черных фирм-однодневок. Печати и факсимиле лежали, чтобы штамповать те самые договора, акты и накладные, которыми потом прикрывали незаконные сделки.

Я поняла все, но это никак не могло помочь мне в деле спасения рядового Гусева. Кто стоял за всем этим – этот вопрос был главным, и ответа на этот вопрос благородный седовласый Олег Павлович нам не даст.

– Вы сказали, «Интел Инвест»? Неужели вы не знали? Мы же всем сказали, что оперант закрыт! Ну как так можно! – с добрым укором проговорил Олег Павлович. Он не злился, он как бы журил нас, и я заметила, как Игорь уже приготовился, чтобы сказать свою следующую фразу. Я опередила его.

– Да, это была ошибочная проводка, – пробормотала я самым виноватым тоном, на какой была способна. Игорь обернулся и посмотрел на меня непонимающим взглядом. – Вы можете отозвать платеж?

– Нет, моя дорогая, – с самым искренним сожалением ответил Олег Павлович, наш благородный старец. Старый обнальщик. – Я даже документы посмотреть не могу. Откуда была проводка?

– Из холдинга, – сказала я и отчеканила его полное нефте-газо-садо-мазоназвание. – На имя директора «Интел Инвест» Александра Гусева. Который стоит тут, перед вами.

– Что? – благородный старец пошатнулся и отступил на шаг. Его «благородная» седина зашевелилась у него на голове, так сильно он зашевелил извилинами.

– Да, это я. И я пришел, чтобы разобраться, как так вышло, что вы работаете от моего имени.

– Я от вашего имени не работаю! – воскликнул старец. – И кстати, раз уж мы заговорили об именах, отчего бы вам не показать мне свои документы?

– Зачем? – спросил Игорь с сарказмом. – Вы же не полиция, правда?

– Да, я не полиция. Но я могу вызвать полицию.

– Да что вы! – рассмеялся Саша. – Давайте, вызывайте. А мы их подождем.

– Только не в моем офисе, – воспротивился старец, теряя по дороге все свое благородство. Его пальцы легли на телефон. – Я бы рекомендовал вам немедленно уйти из моего офиса, если вы не хотите, чтобы я вызвал охрану.

– Разве вы можете выгнать меня из моего собственного офиса?

– Вашего офиса? – изумленно посмотрел на него старец. Изумление, разумеется, было наигранным. – Позвольте посмотреть на договор аренды, потому что если его нет, то ваше заявление более чем странное. Это помещение фирмы «Барко», и вы никакого отношения к нему не имеете.

– Но я являюсь директором «Интел Инвеста», операнта, который, как вы сами сказали, уже закрыт.

– Я ничего подобного не говорил, – процедил старец. – Можете доказать обратное? Нет? – он подождал несколько мгновений, а затем расслабился и поднял трубку телефона. – Охрана? У нас тут ситуация.

– Да-да, ситуация! – подтвердила я. Через несколько мгновений в комнату вошли двое парней, на фоне которых Джонни смотрелся просто постаревшим младенцем. Плечистые, круглолицые «братки» смотрели на нас так, что становилось ясно – здесь ловить нам больше нечего.

– Уйдете сами или вас проводить? – снова спросил старец, и мы развернулись, направившись к выходу. Мы и не собирались здесь больше ничего ловить. Если моя теория верна, то наблюдатель уже занял позицию у самого края ширмы с двумя щелями, по которым летели частицы света. И вот мы тоже проскользнули за пределы двора, уселись в вишневый «Опель», уехали далеко, за несколько кварталов от Марксистской улицы, подальше от полных подозрений и страхов взглядов хозяина обнальной конторы. Затем мы оставили машину в укромном месте и пешком вернулись обратно, в заранее присмотренное кафе, из которого было хорошо видно все пространство вокруг здания фирмы «Барко». Особенно хорошо был виден вход и выход. Мы заняли место у окна и заказали по чашечке кофе. Кафе было дорогим, с накрахмаленными скатертями и стойкой для живой музыки. Оно, скорее всего, считало себя рестораном, но нам это было не важно. Мы пьем кофе, значит, это кафе. Л – логика. На недовольный вопрос официантки, будем ли мы заказывать что-то еще, мы ответили почти хором:

– А вы нам пока меню принесите. Мы тут у вас долго будем сидеть! – и расхохотались. Мы стали наблюдателями, а это означало, что, если Эйнштейн был прав, частицы света уже превратились в волны. Оставалось только дождаться, когда придет Фокс[7].

Глава 18

Все что угодно можно превратить в борьбу за права животных

Машка рыдала, пила водку и закусывала шашлыком из потрошков. Ее макияж, старательно нанесенный еще с утра, теперь стекал по ее соленым щекам, делая ее похожей на утопленницу из фильма «Звонок». В обычных условиях Машка бы тут же побежала в туалет перекрашиваться – товарный вид, как она говорила, нужно соблюдать всегда. Но сегодня она плевать на это хотела. И на товарный вид, и на все остальное. Она пыхтела своей паровой трубкой без остановки, делая наш угол кафе похожим на парную. Нам уже делали замечание, и она уже «гасила пламя», но через некоторое время пыхалка снова появлялась в ее руках. Когда какая-то пара особенно громко пристала к Машке, она встала и наорала на них, что в законе о курении сказано о табаке, а не о ее ванильной безделице. И вообще, кальяны же курят, чего от нее-то тогда хотят? И вообще – она в печали и поэтому будет делать то, что захочет. А если кому что не нравится – пожалуйста, можете валить в другое кафе.

Ситуация была затруднительной. С одной стороны, буйная заплаканная женщина, терроризирующая других посетителей, – это плохо. С другой стороны, сидели мы в самом углу, у окна, и терроризировать могли только посетителей с соседних столов, числом – два. А кушали мы и выпивали хорошо. Особенно буйная заплаканная женщина. Она планомерно напивалась «в хлам». Наш стол был уставлен тарелками, рюмками и чашками и пустыми коробочками из-под жидкостей для электронной трубки.

– Я ненавижу тебя, Ромашка, – сказала Машка, опрокинув еще одну стопку, а я кивнула и заботливо налила ей еще. Я не собиралась спорить с нею, успокаивать ее или защищать свою честь. У Машки были все причины ненавидеть меня, и я не собиралась мешать ей. Не сегодня вечером. Сегодня мы тут просто посидим. Просто переживем этот вечер.

– Фая, я нам заказал хачапури, – прошептал Игорь, обращаясь ко мне с таким спокойствием, словно Машка и не кидалась в него солонкой пару минут назад.

– Я уже не могу ничего есть.

– Мне кажется, нашей Маше нужно что-то кроме этих ужасных потрошков, – пояснил он.

– Сколько она их съела? – спросил Сашка Гусев украдкой. Машка нехорошо посмотрела поверх нас, словно дракон, чей тяжелый многовековой сон потревожили глупые самонадеянные богатыри. Я увидела петрушечный листик у нее в волосах и собралась было вынуть его, да передумала. Так ей было даже хорошо, очень шло к разводам под глазами.

– Много. Мне кажется, ради нашей Маши потроха вынули у целого стада баранов, – хмыкнула я и тут же получила за это.

– А я бы лучше из тебя потроха вынула, Файка. И вообще – убить тебя мало. Чего удумала! И на черта мне твоя правда? Ну скажи, что мне с твоей правды – котлеты из нее жарить?

– Ты кушай, кушай, – бормотала я. – Сейчас хачапури принесут. А еще вон пришел этот, как они тут называются, живой музыкант. Сейчас будет «Владимирский централ» петь. И про «шашлычок под коньячок». И ты споешь. И спляшешь.

– Шашлычок? – немедленно завелась Машка. – Давай, из потрошков.

– Да ты в своем уме, Горобец!? Сколько в тебя влезает?! – возмутился Саша, но Машка повернулась и наставила на него наманикюренные ногти.

– Я тебе в рожу вцеплюсь сейчас, Гусев! Из-за тебя все. У, сволочи, все вы сволочи. Лишаете человека права на счастье.

– Господи, да закажите вы ей еще потрошков, – взмолился Игорь. – У человека крушение надежд!

– Вот! Точно! – обрадовалась Машка точности определения ее состояния как-то очень уж вдохновенно, дернувшись не только головой, а и всем телом и даже руками, и от этого ее порыва со стола чуть не слетела тарелка. – Нету моих надежд. Исчезли за горизонтом, не поймать. Где, Файка, где мои сорок кошек? Мне нужны кошки, я буду с ними жить. Я разменяю свою коммуналку и заселю ее кошками, чтобы там был ад, чтобы вонял весь подъезд. Я с ними буду есть и спать.

– Ты их сожрешь с потрошками, – рассмеялась я.

– Эх, Фаина-Фаина, ну как же так! – выла Машка. – Ну как он мог? Он ведь и меня хотел подставить. Тебя, меня и Сашку Гусева – но его-то не жалко, черт с ним…

– Эй! – возмутился Сашка, но Маша только махнула на него рукой, махнула тоже размашисто, чуть не сметя со стола горячие хачапури. В соседнем зале заиграла живая музыка. Вечер набирал обороты, лихая гульба перед штормом, который уже закручивал паруса нашего пиратского судна. Научный эксперимент Томаса Юнка, перенесенный в психологическую область, принес нам самые неожиданные плоды. Чего мы только ни ожидали – и кого мы только ни ожидали увидеть на дорожке, ведущей в фирму «Барко», но только не Машку Горобец. Учитывая, что Машка знала, где мы сидим и зачем.

– Да ну тебя, – вела свою партию Машка. – Он был такой красивый, в новом костюме. Высокий, плечи широкие, прямо как в сказке. И пахнет хорошо. Я же такой одеколон купила. Ты, Файка, хотела, а я – купила. Пошла и купила его одеколон.

– Ну и дура. – Я покраснела, а Игорь посмотрел на меня с интересом.

– Ты хотела купить себе одеколон вашего Кренделя?

– Ты спятил? – вытаращилась я.

– А-а-а, Кренделёк мой, – снова принялась стенать Машка. Ее можно было понять, она мечтала о нем больше года, держала дома его фотографии, одеколон вот купила. А он ее предал. Всех нас предал.

– Я до сих пор не могу поверить, – вступила я. – Он что же, получается, собственную подпись подделал?

– Между прочим, хороший план, – усмехнулся Игорь. – Кто лучше начальника подразделения знает, что и как у вас проходит и по каким каналам? Кто лучше него знал, что Сашка подпишет, не глядя? Подделать собственную подпись – это очень умно.

– Да, он умный, – кокетливо улыбнулась Машка. – Сука, умный он. Пришел в новом костюме и давай мне объяснять, что, согласно срочной производственной необходимости, нужно отнести документы одним нашим потенциальным клиентам. Прямо туда, где вы с Файкой вашу квантовую ловушку поставили. А? И прям срочно до одурения. Бумаги совал. Думаете, мне легко было ему вот так ответить согласием? Глядеть ему в глаза, зная, что он-то денежки и украл, он – мой широкоплечий, мой красавец мужчина, которому я хотела согревать очаг и постель…

– Машка, ну держи ты себя в руках! – взмолилась я.

– Не хочу! Сколько я могу держать себя в руках? Мне тридцать четыре года. Он ведь такой приличный мужчина. И деньги хорошие украл. Я вообще, может, должна была ему все рассказать и предупредить. Он бы на мне тогда наверняка женился. Ну почему, я вас спрашиваю, почему я должна приносить себя в жертву?

– Потому что ты – честный человек, – заметила я, и Машка потянулась к графину с водкой.

Машка только посмотрела на меня глазами подстреленного олененка. Она была честным человеком, но не дурой. К тому же мы рассказали ей о нашем маленьком плане, поэтому, едва начальник нашего IT-отдела Георгий Михайлович Кренделев обратился к ней с просьбой отвезти бумаги на Марксистскую улицу и вручил запечатанный пакет, Машка, не медля, понесла пакет нам. Спустя час после того, как она выехала из офиса, на пороге фирмы «Барко» замаячил радостный до неприличия Постников. Он уже предвкушал, как поймает за руку мошенницу со стороны бухгалтерии, когда мы позвонили ему, наблюдая за ним из окна нашего кафе. Машка тогда еще была трезвой и очень, очень злой.

– А ты что тут делаешь? – изумленно посмотрел на меня Витя Постников, в то время как я только закончила читать сфабрикованные Кренделем бумаги. Бумаги гласили, что Саша Гусев дает доверенность Маше Горобец на снятие остатков денег со счетов «Интел Инвеста». Закопал так закопал. Доверенность была нотариальной, что интересно.

– Да так, плюшками балуюсь, – ответила я и наткнулась на «говорящий» взгляд Игоря.

– Мы хотели показать вам кое-что и рассказать кое-что, Виктор Аркадьевич. Но сначала скажите, если вам не трудно, кто и как направил вас сюда?

– Не ваше дело, – нахмурился Постников.

– Тебя Крендель прислал, да? Уж не тяни, мы и так знаем, – почти прорычала Маша. – Какая скотина, а?

– Что тут происходит? – спросил Витя Постников совсем другим тоном. Надо отдать ему должное, каким бы мерзким он ни был, а понимать, куда дует ветер, всегда умел. Он подсел поближе к Игорю, и пошел у них диалог. Через полчаса разговоров и демонстрации бумаг Постников кивнул.

– Надо же, как все обставил. А фирму-то он как на Сашку Гусева мог оформить?

– Ничего сложного, если учесть, что сейчас мы держим в руках нотариальную доверенность на имя Маши Горобец. Тоже наверняка липа. Зарегистрировать фирму совсем несложно, при хорошем финансировании. Уверен, если провести экспертизу подписи Саши Гусева здесь, окажется, что ее подделывал тот же человек, что якобы подделывал подпись Кренделя.

– И кто бы это мог быть?

– Этого мы не знаем. Но разве это важно? – пожал плечами Игорь. – Узнаем. Главное, вы согласны, что Саша Гусев тут ни при чем?

– Получается, его подставили. Вот Крендель, а?! – В голосе Постникова звучало почти восхищение.

– С другой стороны, это же еще круче – свалить не какого-то там Сашку Гусева, а самого начальника IT? – высказалась я. Постников посмотрел на меня оценивающим взглядом, и, хотя он ничего не ответил, я поняла, что мысль моя ему понравилась. Когда Постников ушел, забрав с собой бумаги, пообещав всех нас вызвать на двадцать седьмой этаж завтра же, мы некоторое время просидели, подавленно молча, а затем Машка щелкнула пальцами и подозвала официанта. Тогда-то она и заказала первую рюмку водки и первую порцию шашлыка из потрошков. А затем заказала графин.

Позже мы тащили ее на руках до «Опеля» и с трудом запихивали на заднее сиденье, преодолевая сопротивление. Она все порывалась пойти найти «этого самца» и оторвать у него то, без чего его половая принадлежность уже была бы не столь определенной.

– Ох, я не хотела, чтобы ты видел ее такой, – призналась я Игорю, отдирая Машкины цепкие пальчики от металлической дверцы.

– Главное, что я не вижу такой тебя, – ответил он, тяжело дыша. – Нет, ну какая она сильная. Ужас какой-то. Я начинаю понимать, что замок-блокировка на дверях автомобилей не только от детей сделан.

– Маша! Да сиди ты, мы тебя к себе отвезем, переночуешь у меня. – Я вытерла пот со лба, а затем, теряя остатки женственности, ногами принялась запихивать и утрамбовывать Машку на заднем сиденье. Машка скулила и жаловалась на разбитое сердце. Самым досадным было то, что Крендель разбил не только ее, но и мое сердце. Уже потом, когда Машка храпела в машине, я тихо повернулась к Игорю и спросила:

– Как он мог?

– Ты о начальнике? Я полагаю, деньги, жадность.

– Я понимаю, но… это бесчеловечно! Мы знаем друг друга столько лет. Он ведь не плохой человек, понимаешь? Он – не Постников. Он веселый, общительный, дружелюбный, и неглупый тоже. С хорошим образованием. Вот Машка в него была влюблена, и я думаю, он знал.

– Я тоже так думаю. Больше того, мне кажется, он потому к ней и пошел. Он только не просчитал, что Машка знает о засаде. Не просчитал тебя с твоим корпускулярно-волновым дуализмом, – улыбнулся Игорь, а Машка при этих словах зашевелилась.

– Ш-ш-ш, – пропела я. – Спи, дитятко. Слушай, Игорь, это что же получается, что никому вообще нельзя верить? Я бы никогда, ни за что Кренделя в таком не заподозрила.

– Ты бы никого не заподозрила. Хотя не ты ли мне всегда говорила, что «все очень плохо» и что нет причин надеяться на лучшее? – Игорь так смешно передразнил меня, что я невольно рассмеялась. Он бросил на меня украдкой взгляд с чем-то таким легким, едва определимым, как нежность, с которой гордые отцы смотрят на своих сыновей, получающих дипломы университета. – Ты можешь верить мне.

– Почему это? – возразила я. – Ты тоже красивый, умный, образованный, с обалденным одеколоном.

– Я так и знал. Так тебе нравится мой запах? Эй, постой, ты, что ли, мой одеколон купила? Это правда? Признавайся!

– Ничего я не купила, – нахохлилась я. – Хотела – да, но не купила. Это было бы слишком… «крипово». И потом, я предпочитаю оригинал.

– То есть меня, – довольно кивнул Игорь.

– Да. До тех пор пока ты не предашь меня. – Я сказала это как бы между делом, но Игорь вдруг резко свернул с дороги, запарковался около первого попавшегося столба, поставил машину на «паркинг» и повернулся ко мне. Я приготовилась, что сейчас услышу длинную бессмысленную речь о том, что он бы никогда, и как я вообще могла подумать, и что это во мне говорит мой извечный пессимизм, с которым давно уже пора что-то делать, но он притянул меня к себе и поцеловал.

Как говорится, не надо слов. Он взял мое лицо в теплые ладони, посмотрел на меня – пристально, с хитрым прищуром, а затем прикоснулся губами к моим, сначала тихонько, словно пробуя меня на вкус, как это делают, когда дегустируют незнакомое, возможно, слишком горячее блюдо. Я не шевелилась, позволяя ему двигаться в собственном темпе, хотя мое сердце и билось, как сломанные, сошедшие с ума часы. Апрель запустил ладонь в мои волосы, даже чуть дернул – не специально, случайно. Волосы за день спутались и растрепались сверх всяких пределов. Я судорожно вдохнула знакомый и любимый, гипнотизирующий меня запах, острый, чуть горьковатый, с оттенком лимона… Апрель наблюдал за мной с легкой улыбкой. А затем поцеловал, как я мечтала – сильно и властно, вбирая мои губы ртом полностью, проникая внутрь, забираясь руками мне под кофту, яростно прижимая к себе.

– Это был… серьезный аргумент в твою пользу, – пробормотала я, когда мой рыцарь меня отпустил. Губы чуть припухли, а тело просило еще и еще. Я почувствовала злость на Машку. Почему, скажите, она так напилась, что я должна провести эту ночь с нею, а не с Игорем?

– Серьезных аргументов у меня полно, – улыбнулся он. А я заметила, что мы стоим совсем недалеко от дома. От его дома.

– Ты ошибся. Не туда приехал.

– Может быть. Или я не ошибся и приехал туда, куда хотел. Все зависит от того, пойдешь ли ты со мной, проведешь ли со мной ночь. У меня есть к тебе разговор, а потом я хотел бы сделать с тобой кое-что. Кое-какие вещи, которые не очень удобно делать в машине и в одежде. Так как?

– Ты нормальный? – спросила я, изумленно на него глядя.

– Я-то? – Он глубоко задумался над вопросом. – Видишь ли, норма – понятие очень условное. Однако я достаточно близок к норме, как ее видит современная психиатрия. Физически здоров, счастлив и влюблен в девушку, не подвержен депрессиям, умею справляться со стрессом, люблю жизнь, люблю свою работу, хорошо сплю – чего не сказать о тебе, моя дорогая.

– Ты забыл, что ли, что у нас Машка?

– О, этим ты меня не удивишь, – беспечно ответил Игорь. – Мне почти никогда не удается заполучить тебя без какого-нибудь сопутствующего человека. Я привык. У меня на кухне диван, как ты помнишь, мы положим ее туда.

– Нет, ты неподражаем! – восхитилась я и тут же была поцелована еще раз.

– Это тебе за «неподражаемого», – улыбнулся Игорь. – Ну что, потащили? – это относилось к Машке. Я кивнула, и мы потащили. Все оказалось много проще, чем я думала. Машка устала и не проснулась, пока мы вытаскивали ее из машины, и не поняла, куда мы ее ведем, не сопротивлялась, когда я укладывала ее на диван. Следующим утром она раскается во всех прегрешениях, будет пить воду и таблетки, будет как очумелая чистить зубы, отмывать лицо от остатков макияжа «королева Хэллоуина»… Но все это завтра, а пока Машка спала, а мы с Игорем остались вдвоем.

Мы закрыли за собой дверь, посмотрели друг на друга, и все миллионы лет эволюции отразились в наших горящих глазах. Прикосновения и поцелуи, и тихий шепот, обещающий, что ничто уже не будет прежним, что все изменится, и, возможно, на этот раз к лучшему. Мы занимались любовью, как подростки, боящиеся, что в комнату войдут родители, мы делали все тихо и медленно, специально сдерживая себя – непростая задача. Я не могла отвести взгляда от лица моего Апреля. Я знала, что его восхитительная, притягательная мужская красота так уязвима, так временна, и что все непрочно – и данные нами обещания, и огонь, распаливший нас, и этот молочный рассвет, заполнивший комнату, мешавший нам уснуть после такой изнурительной, забравшей остатки сил любви.

– Почему ты не спишь, Ромашка? – спросил Игорь, лежа на боку, подперев голову рукой. – Разве я не измотал тебя?

– Я боюсь, я не хочу, чтобы это кончалось, – призналась я.

– Остановись, мгновенье, ты прекрасно, – кивнул он, не сводя с меня взгляда. Еловые глаза, глубокий, загадочный взгляд. – Да, кстати, Ромашка, я же хотел кое о чем у тебя спросить. Думаешь, сейчас хороший момент?

– Если ты хочешь у меня денег занять, то вполне. Сейчас я отдам тебе все, что у меня есть.

– Интересно, интересно. Беру на заметку, – тихо засмеялся он. – Нет, денег твоих мне пока не нужно. А кстати, много их у тебя?

– Ну… надо подбить активы. Зарплата у нас когда?

– Ясно. Много с тебя не сдерешь, придется все брать натурой. К слову о натуре. Ты не хочешь ко мне переехать? – спросил он словно бы между прочим.

– Как переехать? Тебе что, сложно в одиночку аренду платить? – хмыкнула я.

– Да нет же, глупая ты женщина, я хочу, чтобы ты жила со мной. Ты, моя любимая девушка. Жила чтобы со мной. Как еще тебе объяснить, черт. Кажется, ты говорила, что нельзя просто так взять и измерить и скорость частицы, и ее положение во вселенной. Помнишь? Так я хочу, чтобы, приходя вечером домой, я находил здесь тебя. Или вообще приходить сюда вместе. И смотреть кино вместе. И завтракать вместе.

– Так-так, а при чем здесь частицы? – улыбнулась я, а сама почувствовала, как внутри меня рождается нечто чудесное, похожее по ощущениям на теплые солнечные лучи.

– Да ни при чем, ни при чем! Ох, как же с тобой непросто.

– А как же ты со мной жить-то собрался?

– Вот так и собрался! Счастливо! – ответил он, бросая в меня взгляды-молнии. – Так это что было, «да» или… «да»?

– Ага! – Я показала на него пальцем и засмеялась. Игорь мой Апрель накинулся на меня, навалился всем телом, схватил за руки и удержал их, не давая мне вырваться, поцеловал меня в губы, а затем посмотрел так, как будто попытался прочитать мои мысли.

– Отвечай, а то хуже будет.

– Я, может, люблю, когда хуже. Ты сам сказал, я пессимист, – пробормотала я, не без удовольствия пытаясь – тщетно – вырваться из его хватки.

– Отвечай, Ромашка. Укушу.

– Кусай. Ай! – Он меня по-настоящему и довольно больно кусанул в плечо. – Да!

– Что? – И этот безобразник улыбнулся счастливой улыбкой мальчишки, которому наконец подарили новый PlayStation.

– Да! Да! Только не кусай меня больше… пока, – и я умудрилась вырваться, пока Апрель пребывал в своей нирване.

Через некоторое время все пришло в норму, и бурное половодье сошло, река нашей обыденности вернулась в свое русло. Сашку Гусева восстановили на работе. Я никогда не любила Витю Постникова, но была вынуждена отдать ему должное, сработал он быстро и эффективно. Крендель был пойман с поличным, когда попытался уничтожить документы на своем компьютере. Не без нашей с Сашей помощи его зашифрованные файлы были расшифрованы и переданы отделу безопасности. Тогда-то все и случилось. Крендель наткнулся на меня в коридоре двадцать седьмого этажа и накинулся так, словно я была виновна во всех земных грехах от начала до скончания веков. Он кричал и плевался, обещал, что не оставит этого так, обещал стереть меня в порошок и одновременно не оставить от меня и пустого места. Он даже вышиб из моих рук бумаги, которые я несла руководству.

Я стояла и слушала, не зная, как реагировать, а бумаги валялись на полу. На моем лице, наверное, было столько кренделевской слюны, что можно было ДНК-тест делать. И конца-края этому акту агрессии я не видела. Я вполне допустила, что наш Крендель сейчас решит, что терять ему нечего, и задушит меня. Я не очень-то умею защищаться от людей, я больше компьютерный червяк. Если он примется меня душить, вряд ли я смогу сопротивляться долго. Так и буду висеть в воздухе и дрыгать ножками в уггах. Картинка встала перед глазами, как живая.

Тогда-то и случилось то, что мне было крайне сложно пережить и еще сложнее понять. Из кабинета за одной из матовых стеклянных дверей двадцать седьмого этажа вышел Виктор Постников.

– Эй, Кренделев! – выкрикнул он. – Оставь Ромашину в покое, она тебе не девочка для битья. Еще не хватало, чтоб ты на наших девчонок тут орал. Ромашка, с тобой все в порядке?

– Что? Ты… защищаешь… ее? – скривился Крендель. Я сама чуть в обморок не упала и даже не смогла найти слов, чтобы ответить Вите Постникову. А тот продолжал:

– Еще слово, Кренделев, – и я пишу докладную. Не думаю, что в твоем положении нужно еще и обвинение в злоупотреблении должностным положением.

– Да пошел ты! – бросил ему Крендель, но на меня орать перестал и ушел. Постников подошел ко мне и помог собрать бумаги.

– Спасибо, – пробормотала я, сама не веря тому, что говорю.

– Да ладно, – бросил он. – Совсем охамел, да? Слушай, Ромашина, а ты опять, значит, в чем попало на работу пришла? А? Ну как с тобой работать? Тебя же приличным людям и показать нельзя, просто не сотрудник, а позорище какое-то. Угги эти. Ты хоть знаешь такое слово – дресс-код? Туфли там, юбки. Ладно, Ромашина, иди работай.

Постников забрал мои бумаги и скрылся за горизонтом. Вернее, в глубине коридора. Я немного выдохнула, мой мир пошатнулся, но встал обратно. Все на своих местах. Постников – в руководстве. Сашка Гусев собирается пораньше уйти – на тренировку. Я собираюсь пойти вместе с ним, как-никак скоро турнир. Яночка из техподдержки обещала нас прикрыть. Игорь прислал эсэмэс: «Я заеду за тобой на тренировку, ничего не ешь, у меня на вечер особые планы». Я рассмеялась и написала в ответ, что на тренировке никто ничего и не ест. Это противоречит понятию тренировки. Потом я вспомнила, что периодически на тренировках у самых разных людей случаются дни рождения, и тогда на тренировки приносят торты. Совсем как у Машки в бухгалтерии. Если так, то вполне возможно, что я что-то съем на тренировке. Телефон зазвонил, и я подумала, что это мой благородный идальго решил на всякий случай и устно напутствовать меня относительно того, что мне делать, а что – нет сегодня вечером. Мне было до ужаса интересно, какие это у него «особые планы», но оказалось, что звонил не он.

– Он вернулся! – услышала я возмущенный голос в трубке и тяжко вздохнула. Звонила сестра.

– Когда? – спросила я без особенного энтузиазма.

– Вот только что. Ты понимаешь, – ее голос звучал виновато и агрессивно в один и тот же момент, – он приехал на дневном поезде, у него украли телефон, поэтому он не смог позвонить заранее.

– И что? – уронила я обреченно.

– Ну он сейчас там, понимаешь? А я уехала в женскую консультацию, и я никак не могу приехать. Мне потом нужно еще и к клиентке поехать, я уже договорилась.

– И что? – повторила я вопрос.

– Как – что? Ты же поменяла замок! Он не может войти. А я только ночью вернусь. Вовку мама берет к себе, я вообще хотела у подруги сегодня остаться. Мне в Бутово завтра прямо с утра…

– Я поменяла замок по твоей просьбе, – напомнила я со всей осторожностью, ибо Лизавета беременна и волновать ее никак нельзя.

– Я прошу тебя, не начинай. Я говорила, что не надо было так быстро все решать. Ты всегда спешишь.

– Ты этого не говорила, – пробормотала я.

– Ты не понимаешь, Фая, это же отец моих детей. Это серьезно, Фая. Такими вещами не шутят.

– Да уж, не шутят, – согласилась я. – Так что ты хочешь? Чтобы я после работы поехала и открыла ему дверь? У меня тренировка.

– Он сейчас уехал к друзьям, а ты можешь поехать ко мне после тренировки? А еще, у тебя есть две тысячи рублей? Он должен кому-то там. Я тебе верну. Я знаю, что ты думаешь. Я не могу по-другому, понимаешь? Не мучай меня, Фая. Думаешь, я не понимаю, что ты там сейчас думаешь? Ну что ты молчишь? – И Лизавета всхлипнула. Я опустила телефон, замотала головой и сжала кулак. И ударила по стене нашего руководящего этажа, и стало больно. Успокоиться и принять правильное решение. Или, по крайней мере, успокоиться и смириться с тем, что решение неизбежно. Как там говорят в анонимном клубе алкоголиков: «Дай мне, господи, силы изменить то, что я в силах изменить, и мужество принять то, что я изменить не в силах, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».

Я вздохнула и снова поднесла трубку к уху.

– Лиза, я все сделаю, ты не волнуйся. Я приеду и отопру дверь Сереже. И деньги дам. Ты успокойся, хорошо? Ни о чем таком я не думаю, поверь. Слышишь меня, Лизавета, круглая, как конфета?

– Да. Спасибо, – сухо ответила она и отключилась. Я стояла с телефоном в руках посреди коридора двадцать седьмого этажа и не знала, что мне делать, куда бежать. Вот черт! Да, я знала, что так и будет, и что с того? Я все равно надеялась. Что ж, значит, свадьба будет. Я обернулась, посмотрела в окно. Москва зажигала свои гирлянды вечерних огней. Помотав головой, я набрала знакомый номер, отмеченный в телефонной книжке как «Малдер».

– Привет, «иноплатянка». Как ты там? – спросил Апрель. Я прикусила губу и попыталась унять дрожь в руках. Нервы ни к черту. А как тут сохранить нервы, спрашивается.

– Нормально, – ответила я, и мой благородный идальго, конечно же, мгновенно понял, что ничего нормального нет.

– Что случилось? – спросил он сурово. – Что опять случилось, Фаина?

– Ничего особенного. Просто… насчет твоих особых планов на вечер…

– Да, Фаина, – повторил он холодно и с сарказмом. – Что насчет моих особых планов?

– Ты понимаешь, Игорь… Сережа вернулся!

Продолжение следует

Примечания

1

Бунт (англ.) – Здесь и далее прим. автора.

2

Главные герои трилогии «Миллениум» Стига Ларссона.

3

Тест на «самоопределение».

4

Но мое сердце выглядит не так… (англ.)

5

Да! Ты можешь! (англ.)

6

КВН, команда «Федор Двинятин».

7

Фокс – герой фильма «Место встречи изменить нельзя», преступник, на которого сотрудниками уголовного розыска была выставлена длительная засада в ресторане «Астория».

Content

Татьяна Веденская
Кот, который гуляет со мной

Глава 1 Пессимисты живут дольше, но разве это их радует?

Глава 2 Что делать человеку, который не умеет (или не хочет) говорить «Да»?

Глава 3 Никогда не поздно понять, что «мне уже многое поздно»

Глава 4 Какое ты животное?

Глава 5 Расставание – это иллюзия; с другой стороны, долги – реальность

Глава 6 Вот говорят – отправляйся туда, где никогда не была. В Сомали, например!

Глава 7 А что бы ты сделал на моем месте?

Глава 8 Просто получай удовольствие от жизни. Иными словами, радуйся, что не помер!

Глава 9 Просто сделай это. Или не делай. Или сделай. Или…

Глава 10 «Просто дыши». Хороший совет, а то я вечно забываю!

Глава 11 Даже с маленьким IQ можно сделать барбекю

Глава 12 Ты получишь то, что хочешь, когда будешь к этому готов. А пока – просто получай!

Глава 13 А почему цвета такие мрачные? А я так вижу… из своего танка!

Глава 14 Ты не такой? А какой?

Глава 15 Если ничего не получается, не беда. Всегда можно бросить все к чертовой матери!

Глава 16 Медитация – это когда ты делаешь вид, что не думаешь о том, что ни о чем не думаешь

Глава 17 Что о тебе думают другие? Да то же, что ты о них!

Глава 18 Все что угодно можно превратить в борьбу за права животных

Примечания