Карен Уайт

Между прошлым и будущим

Karen White

The Time Between

Copyright © Harley House Books, LLC, 2013

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with NAL Signet, a member of Penguin Group (USA) LLC, a Penguin Random House Company.

© В. Бологова, перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Глава 1

Элеонор

Впервые я умерла тем самым летом, когда мне исполнилось семнадцать. Я помню, воздух тогда был настолько раскаленный, что можно было почувствовать сладковатый сернистый запах спекшейся на солнце глины – резкий и почти пугающий. Высокие, полностью лишенные листьев стебли зубровки стояли, бессильно свесив метелки. Помню медный привкус крови во рту, когда поднималась над своим искореженным телом, распластавшимся, словно тряпичная кукла, у проселочной дороги. «Отпустите меня», – думала я, паря над землей, невесомая, как перышко. И все же проблески сознания и мысль о божьей каре все еще связывали меня с земной жизнью незримыми нитями, тонкими, словно осенняя паутинка. Еще до того, как я услышала вой сирен и отчаянные крики матери, я уже поняла, что мой полет не будет долгим и в загробном мире я не задержусь.

Повиснув между земным и лучшим миром, я наблюдала, как мать склонилась над телом моей сестры Евы, ноги которой были неестественно вывернуты. Два сотрудника «Скорой помощи» суетились вокруг нее, причем один из них тщетно пытался оттащить от пострадавшей мать. В этот момент второй заметил меня, хотя мое тело и было скрыто густым придорожным кустарником. Он опустился на корточки рядом со мной и попытался нащупать пульс. Надо сказать, я ничего не чувствовала и пассивно наблюдала за всем происходящим, словно смотрела странный кинофильм.

Врач был очень молод, с густыми светлыми волосами на голове и мускулистых руках, блестевшими на солнце и почему-то напоминавшими мне колосья зубровки. Я была так поглощена своим наблюдением за ним, что не заметила, как он начал делать мне искусственное дыхание. По-прежнему никаких ощущений. Теперь я пристально смотрела на сестру и мать, которая даже не удостоила меня ни единым взглядом. Впрочем, ничего иного я от нее и не ожидала.

А еще там был Глен – высокий, стройный и сильный, который в отчаянии и бессилии метался между мной и Евой, и от его стремительных шагов взметались клубы пыли.

Я вдруг услышала, как меня позвали по имени, и на какое-то мгновение подумала, что это, должно быть, пришел отец, чтобы забрать меня с собой, увести от этих двух поломанных девушек, вопящей матери и раскаленного воздуха, наплывавшего горячими плотными волнами. Мухи с жужжанием облепили тоненькую струйку крови, текущую из моего приоткрытого рта, но я не слышала и не чувствовала их прикосновения. Я подумала, что неплохо было бы, если бы кто-то их прихлопнул, и тут мой взгляд неожиданно упал на деревянную церквушку, спрятавшуюся за деревьями. Когда мы с Евой ехали на велосипедах по проселочной дороге, хохоча, словно маленькие девчонки, которыми когда-то были, я не видела там никакого здания, хотя, казалось, его невозможно было не заметить.

Ослепительно-белые стены и высокая колокольня сияли под беспощадными солнечными лучами, словно излучая благодать. Над красной арочной дверью были написаны слова молитвы, ржавая калитка в ограде покачивалась, словно через нее проходили души усопших. Но церкви просто не могло быть там, где она сейчас пряталась, – между гигантскими дубами и ярко-зеленым кустарником. Тем не менее белые стены сверкали на солнце, словно были только вчера покрашены, и деревянные ступеньки, ведущие ко входу – отполированные и вытертые тысячами ног, – казались вполне реальными. На нижней ступеньке сидела крупная женщина с кожей цвета древесного угля и плела корзину из стеблей зубровки. Она на меня не смотрела, но я была уверена, что именно она позвала меня по имени.

«Кто вы?» – хотела спросить ее я, но все, что я могла, – это смотреть, как ее пальцы ловко перебирают стебли травы, рождая причудливый орнамент. Наконец она взяла корзинку, поднялась на ноги и направилась к тому месту, где лежала я. Женщина на мгновение остановилась и посмотрела на меня. Ее тень, словно ангел милосердия, закрыла мое тело, спасая от палящих солнечных лучей. Незнакомка медленно опустилась на колени рядом с врачом и склонилась прямо надо мной. Он, казалось, не заметил ее, когда она наклонилась к моему уху. Ее слова прозвучали очень ясно, и мне показалось, что прохладный ветерок от ее губ коснулся моей щеки, когда она произнесла:

– Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь.

Страшная боль обрушилась на меня, словно резкий удар кулака, когда меня рвануло к земле и начало втягивать в тело, в котором моя душа обитала уже семнадцать лет. Я сделала глубокий судорожный вдох, и воздух, показавшийся мне ледяным, чуть не разорвал легкие. Открыв глаза, я встретилась взглядом с голубоглазым врачом, вздрогнувшим от неожиданности. Я повернула голову в поисках неизвестной женщины, но она исчезла, как и белоснежная церковь. Лишь все еще стоявший в ушах скрип ржавой калитки и навязчивый запах опаленной солнцем зубровки напоминали о ней.

Мать без умолку выкрикивала имя сестры, а я лежала, уставившись в ясное синее небо, где медленно кружила белая цапля.

«Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь».

Я не знала, что хотела сказать мне таинственная женщина, произнося эти слова, но подумала лишь, что мне даровали новую жизнь, чтобы я могла осознать их смысл.

Глава 2

Глен терпеливо ждал, пока я не без труда карабкалась на обшарпанное крыльцо нашего дома в Северном Чарльстоне с сумками, набитыми продуктами, зажав при этом в руке сдачу от автобусного билета.

– Что-то ты задержалась, – мягко произнес Глен, подходя ко мне. Грациозные движения и длинные стройные ноги делали его похожим на танцора.

Вот эти самые длинные ноги и спасли жизнь Евы – а возможно, и мою собственную – в тот самый знойный летний день много лет назад. Он быстро сбегал за помощью, а потом, в старших классах и на первых двух курсах колледжа, благодаря этим выдающимся ногам стал звездой на беговой дорожке. Он никогда не принадлежал мне, даже в те времена. С первой минуты, как Ева увидела его потягивающим кока-колу с друзьями из кадетского корпуса «Цитадель» в кафе «Каролина», она забрала его сердце.

Я улыбнулась ему, но улыбка растворилась в полутьме.

– Мистер Бофейн попросил, чтобы я закончила проект до его ухода.

Глен принял из моих рук один из пакетов, его пальцы задержались на моей руке.

Он стоял совсем рядом, я могла вдыхать его запах, видеть влажные завитки темных волос, падающие на воротник рубашки. Он был все еще в галстуке. Интересно, он только что пришел и просто еще не успел зайти в дом или же сидел здесь в ожидании моего появления?

– Как дела, Элеонор? Расскажи все как есть. Мы ведь в последнее время так редко видимся.

Я занервничала и бросила быстрый взгляд на окна.

– Прекрати, – сказала я, знакомое слово прозвучало резко, полоснув ночной воздух, как лезвие бритвы.

Голос Глена был приглушенным, как будто он не хотел, чтобы нас подслушали.

– Я же не делаю ничего предосудительного, Элеонор. Поверь, я никогда не поставлю тебя в неловкое положение.

– Прекрати, – повторила я, отворачиваясь, но все еще чувствуя его прикосновение. Казалось, его пристальный взгляд прожигал мне спину.

В этот момент мать распахнула дверь.

– Мы тут уже чуть с ума не сошли, ожидая тебя. Где тебя носило? Твоя сестра чуть не умерла с голоду, а я, как тебе известно, не могу принимать лекарство на голодный желудок.

Она взяла у меня из рук второй пакет с продуктами, а я украдкой бросила взгляд на Глена, который лишь слегка пожал плечами в знак сочувствия.

Ева сидела в инвалидном кресле на остекленной веранде, где когда-то недолго стоял рояль. Когда мы жили на острове Эдисто, моим любимым занятием было сидеть за роялем рядом с отцом, чувствуя восхитительный запах моря и солнца, исходивший от него. Руки отца были обветренными, с кожей, загрубевшей от морских снастей и сетей для ловли креветок. Тем не менее пальцы его были на удивление изящны и обладали магической силой превращать ноты в полные жизни мелодии поразительной красоты. У него не было никакого музыкального образования, но он научил меня видеть музыку внутренним взором, чувствовать ее сердцем, и черные знаки на нотных листах рождали возвышающие душу звуки. Он покупал учебники, чтобы я могла научиться читать ноты, но его уроки дали мне гораздо больше для постижения красоты музыки. В то время как мать таскала Еву с одного конкурса красоты на другой, отец строил планы моего поступления в Джульярдскую музыкальную школу в Нью-Йорке.

Ева подняла на меня глаза.

– Привет, Элеонор. А мы уже начали думать, что ты вовсе не собираешься возвращаться домой.

Я сбросила жакет и повесила его на спинку стула, оставив ее язвительное замечание без ответа. Ведь я только об этом и думала, когда ехала из центра Чарльстона в древнем «Бьюике Регал» своей старой подруги и коллеги Люси Коакли, а потом тряслась в обшарпанном переполненном автобусе, который швыряло из стороны в сторону.

– Прошу прощения. Пришлось задержаться на работе.

Несмотря на все протесты Люси, я настояла на плате за то, что ей пришлось целых два часа ждать, пока я не закончу работу. Но об этом им тоже вовсе не следует знать.

Между бровями Евы появилась тоненькая морщинка.

– Тебе бы следовало намекнуть мистеру Бофейну, что следует оплачивать сверхурочную работу, если ты задерживаешься после пяти.

Я подумала о своем боссе, который был лишь немногим старше меня. Это был серьезный мужчина с серо-голубыми глазами и спокойными манерами. Он даже иногда приносил мне еду, когда я не успевала пообедать, и никогда не задавал лишних вопросов по поводу опозданий и ранних уходов. Мистер Бофейн был в курсе, что мне надо водить сестру по врачам, и, хотя я ровным счетом ничего не знала о его личной жизни, за исключением того, что он был разведен и воспитывал маленькую дочь, казалось, всегда с пониманием относился к моему вынужденному отсутствию.

– Спасибо за совет. Я непременно скажу ему об этом, – сказала я, старательно избегая встречаться взглядом с сестрой и поэтому вглядываясь в большое окно позади нее. Оттуда открывался вид на небольшой сад на заднем дворике, за которым когда-то любовно ухаживала мать, пока ее совсем не замучил артрит. С тех пор сад одичал, и, надо сказать, в таком виде он был мне больше по душе – мне нравились буйные побеги дикого винограда, которые обвивали погнутую и весьма потрепанную временем решетку беседки, отчаянно цепляясь за нее, словно дитя за юбку мачехи. Это была целая симфония неожиданных сочетаний цветов на заброшенных клумбах, которые, казалось, не имели права на существование – неухоженный сад рождал новые, доселе не слышанные аккорды. Когда я оказывалась посреди этого дикого великолепия, мне всегда чудилось, что я могу слышать музыку цветов и растений, полновластно царящих там.

Я снова перевела взгляд на бледное лицо сестры с совершенными чертами и увидела, как она подняла подбородок, чтобы Глен мог коснуться ее губ. Ее изящная ручка с золотым кольцом на безымянном пальце цепко держала его руку. Она напоминала фарфоровую куклу – белоснежная кожа, фиалковые глаза, иссиня-черные волосы, точь-в-точь как были когда-то у нашей матери, длинные тонкие ноги и руки. На ней было бледно-лиловое шелковое домашнее платье, переделанное самой Евой из платьев, в которых она когда-то участвовала в конкурсах красоты, оттеняющее ее удивительные глаза и нежную кожу. При встрече с ней многие видели лишь необыкновенную красоту, по злой иронии судьбы прикованную к инвалидному креслу, тонкие лодыжки и бесполезные неподвижные ноги. Но это была лишь завеса, не позволяющая им разглядеть железную решимость во взгляде и непреклонный характер, не умеющий прощать.

Возможно, я видела все это лишь потому, что мне позволяли видеть. Мать скрылась на кухне, продолжая ворчать.

– Еве надо искупаться на ночь. У нее весь день болела голова, и, думаю, ей не помешает массаж, который ты так хорошо умеешь делать.

Я последовала за ней на кухню, на ходу закатывая рукава. У меня не было времени переодеться, и оставалось надеяться, что запах жареной курицы не пропитает мой деловой костюм. У меня были две добротные юбки, и я меняла их в разных сочетаниях с пятью блузками. Было сложно представить, что запах пережаренного жира будет благосклонно воспринят коллегами из инвестиционной компании «Бофейн и партнеры».

Я принялась смешивать муку, соль и яйца для кляра, а мама в это время мыла в облупленной фарфоровой раковине цыпленка. Я тихо напевала про себя, пытаясь выдержать ритм симфонии, которая, казалось, всегда играла у меня в голове. Мать выключила кран. Она вытирала цыпленка бумажным полотенцем и казалась полностью поглощенной этим занятием.

– А ты сегодня разве не играешь у Пита?

Обмакнуть, встряхнуть, повернуть. Я сосредоточилась на процессе покрывания курицы кляром в надежде скрыть легкую дрожь в руках.

– Почему-то Пит сегодня не позвонил. Думаю, они нашли другого пианиста, который может приходить регулярнее. Кроме того, надо искупать Еву.

На сковородке зашипел жир, мать отбросила с лица волнистую прядь седеющих волос. Был лишь конец мая, но знойное чарльстонское лето уже заявляло свои права, пытаясь задушить город в своих жарких объятиях.

– Элеонор, а с каких это пор ты ждешь его звонка? Просто приди и поиграй пару часов. Ведь он неплохо платит. Поможешь Еве принять ванну с утра, до того, как уйдешь на работу.

Я вытерла лоб рукой, пытаясь смахнуть капельки пота.

– Я действительно устала сегодня, мама. Не знаю, стоит ли идти туда.

Ее молчание было красноречивее всяких слов. Оно словно кричало, напоминая о том жарком лете четырнадцать лет назад, когда я убила все ее мечты.

– Ты же можешь взять такси, – сказала она не допускающим возражений тоном, словно уже победила меня в этом споре, и, если честно, так оно и было.

Обмакнуть, встряхнуть, повернуть.

– Хорошо, мама, – сказала я, укладывая первый куриный окорочок на сковородку и наблюдая, как его кожа пузырится в кипящем масле.

После ужина, который прошел в относительном молчании, я смахнула с тарелок остатки еды и отправилась в свою комнату переодеться. Я натянула красное атласное платье с довольно низким декольте, которое плотно облегало мое тело. Мать переделала его из вечернего платья Евы, когда узнала, что в баре Пита в Северном Чарльстоне ищут пианиста, который мог бы играть там по вечерам и в выходные, чтобы случайно забредшие посетители задерживались послушать музыку и покупали больше напитков.

Глен вскочил на ноги.

– Я забыл на переднем сиденье пиджак и кошелек. Дай-ка я их заберу, пока ты еще не уехала.

Он схватил ключи со стола в прихожей.

Глаза Евы сверкнули, когда она увидела, как Глен выходит вместе со мной из двери, ведущей на крыльцо. Он прошел по ступенькам до обочины, где была припаркована его машина, нарочито стараясь не прикасаться ко мне, и сунул ключи мне в руки.

– Ты вовсе не обязана ехать туда, Элеонор.

Неужели он догадывается? Я пристально посмотрела в его глаза – он говорил совершенно искренне.

– Это всего лишь на пару часов.

Я опустила глаза на руки с коротко обрезанными ногтями – все эти годы я была верна этой привычке.

– Ты не обязана туда ехать, – повторил он так тихо, что я едва смогла разобрать слова, и теперь была уверена – он знал, что, как только смолкнут звуки фортепьяно, я снова примусь искать кого-нибудь, кто смог бы дать мне то, чего он никогда не сможет. Я ненавидела себя за эту слабость, за неспособность принять справедливое наказание и жить той жизнью, которая была уготована мне судьбой. Но не в силах была забыть музыку, которую в те далекие годы дарил мне отец, и отбросить мечты, которые отказывались умирать. Когда-то я была словно бесстрашный Икар, в своем порыве слишком близко подлетевший к солнцу, и в эти вечера, сидя за пианино в полном сигаретного дыма баре, видя мужчин, которые бросали на меня печальные, полные восхищения взгляды, я могла позволить себе поверить – лишь на короткое мгновение, – что мой полет все еще продолжается.

В ночном воздухе почти неуловимо пахло звездчатым жасмином, и волны упоительного аромата то появлялись, то исчезали, словно жало змеи. Я положила ладонь на ручку дверцы, и Глен сделал шаг ко мне. Я вздрогнула от резкого движения, а он поднял руку и больно хлопнул меня по руке. Он поднял руку, под его ладонью обнаружился раздавленный москит, обагряющий кожу моей же кровью. Глен вытащил из кармана платок и, осторожно придерживая мою руку, принялся вытирать отвратительное месиво. Его нежные прикосновения были столь же невыносимы, как и боль от шлепка.

Я залезла в машину, достала пиджак, карман которого оттягивал тяжелый кошелек, и вручила Глену. Наши глаза встретились, и я подумала: неужели в моих глазах такая же покорность судьбе, как и в его?

– Так будет не всегда, – едва слышно произнес он. – Я скоро получу диплом, перейду на более высокую должность и буду получать приличные деньги. Все изменится.

– Неужели? – сказала я, проскальзывая на водительское место. Глядя сквозь ветровое стекло, я могла видеть инвалидное кресло, в котором сидела Ева, и печальные глаза матери.

– Только не надо ждать, когда я вернусь, – сказала я и захлопнула дверь, зная, что он будет лежать без сна рядом с Евой, прислушиваясь, не раздаются ли мои шаги на крыльце, и представляя чужой мужской запах на моей коже. Я, не оглядываясь, отъехала от обочины. Слушая шум шин на мостовой, я вспоминала слова женщины из своего видения: «Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь».

Меня захлестнуло всепоглощающее чувство поражения и отчаяния, когда я поняла, что была так же далека от понимания смысла этих слов, как и в тот день, когда прикоснулась к солнцу и была грубо сброшена на землю, где разбились все мои мечты.

Глава 3

Я сидела на скамейке у пианино в дальнем уголке бара Пита и потягивала уже третий стакан шотландского виски с содовой, чувствуя, как контуры моего мира становятся все более расплывчатыми. Я никогда не напивалась настолько, чтобы быть не в состоянии играть, но все же иногда бывала изрядно навеселе. Бар постепенно пустел – посетители уходили, оставляя в спертом воздухе тяжелый запах одиночества и облака сигаретного дыма, которые клубились вокруг вентиляторов на потолке, словно заблудившиеся призраки, тщетно пытающиеся вырваться на свободу.

Осушив стакан, я поставила его на крышку пианино и привычно расправила пальцы над белыми клавишами. Пальцы у меня были длинными, как и у отца, и я с семилетнего возраста легко могла взять октаву. В отличие от остального тела, руки не сильно изменились за прошедшие с того времени годы, за исключением небольшого шрама на конце указательного пальца правой руки – еще одного напоминания о том, что я сделала с Евой.

За соседним столом сидел мужчина средних лет с печальными глазами и покрасневшими веками, который непрерывно в упор глазел на меня. Ворот его рубашки был несвежим, галстук покрыт пятнами, но, когда я начинала играть, музыка всегда превращала окружающих в тех, которыми мы когда-то мечтали стать.

Следуя традиции, я исполняла композицию «Летняя пора» Гершвина, не требующую особых усилий ни от меня, ни от моих слушателей. Иногда, когда я играла эту вещь, ко мне шатающейся походкой подходил какой-нибудь подвыпивший посетитель бара и начинал подпевать, с трудом вспоминая слова. На этот раз мне никто не надоедал, и казалось, в баре лишь я, музыка и мужчина с печальными глазами. Он разорвал на мелкие кусочки этикетку с пивной бутылки и теперь занимался тем, что скручивал их в трубочки. Я была уверена, что он собирается с духом, чтобы подойти ко мне – видела подобную сцену уже много раз и безошибочно распознавала признаки.

Я снова сосредоточилась на музыке и словно услышала в голове звучный баритон отца, певшего эту песню молодой матери, которая еще не потеряла ни красоты, ни способности мечтать и еще не разучилась улыбаться. Я почувствовала, что на моих губах появляется кривая усмешка, а мои пальцы в это время перебирали ноты заключительного аккорда, пока не прозвучала последняя. Для усиления эффекта я нажала на педаль, и звук растаял, словно дымок от задутой свечки на именинном торте.

Не успев оторвать пальцы от клавиш, я почувствовала рядом с собой присутствие незнакомца – дыхание, отдающее пивом, табаком и мятной жевательной резинкой, которой он все это наскоро зажевал. Повернувшись, я встретилась с ним взглядом. Когда-то он, вероятно, был весьма привлекательным мужчиной. Однако жизнь и ее невзгоды наложили свой отпечаток на его лицо, изрисовав его глубокими бороздами и тонкими морщинами. Оно было словно исписанная страница, где каждое слово выводили с усилием.

И еще я заметила, что в баре у Пита оказалось не так пусто, как я думала. На высоком стуле у барной стойки сидел еще один мужчина, лицо которого скрывалось в тени. И все же что-то в его облике – форма головы, широкие плечи – показалось мне смутно знакомым. Я часто заморгала, раздраженная тем, что не могла его как следует разглядеть. По крайней мере, он явно не выглядел завсегдатаем заведения. Его спина не была сгорбленной, как у большинства неудачников, брюки тщательно выглажены, с аккуратной стрелкой посередине, а ботинки начищены до матового блеска.

Кто-то смущенно закашлялся рядом со мной.

– Извините…

Я подняла глаза и одарила незнакомца улыбкой, представляя ощущение прикосновения его рук к моей коже.

– Да?

Он снова кашлянул, чтобы прочистить горло, и неуверенно улыбнулся.

– Вы тут так давно играете, и я подумал, что вы, должно быть, проголодались. Если это… это так, не хотели бы вы присоединиться ко мне? Я имею в виду, поужинать?

Я повернула запястье, чтобы посмотреть на часы. Время близилось к полуночи. Весь вечер я довольствовалась виски с содовой, и желудок уже сводило от голода.

– Я уже закончила, поэтому, пожалуй, не откажусь.

Подняв со скамейки сумочку, я встала. Пришлось ухватиться за пианино, чтобы удержать равновесие. Я выгребла содержимое коробочки для чаевых и осторожно переместила его в сумочку. Улыбка по-прежнему не сходила с моего лица.

– Извините, покину вас на минутку, мне надо попудрить носик.

Я прикоснулась к его руке, и наши глаза встретились. Его взгляд был полон понимания. Сосредоточившись на том, чтобы ноги на высоченных каблуках не заплетались, я направилась к дамской комнате. Проходя мимо барной стойки, я вдруг почувствовала, как кто-то крепко схватил меня за руку.

– Это вы, Элеонор?

Эти слова были произнесены вопросительным тоном, но у меня уже не было сомнений, кто это – я узнала голос.

Я повернулась к нему слишком быстро. Голова закружилась, я выбросила вперед руку, чтобы удержать равновесие, и обнаружила, что ухватилась за рукав добротного габардинового пиджака и теперь смотрю в темно-серые глаза своего начальника, мистера Бофейна. Я дважды моргнула, словно от этого видение могло исчезнуть, и, поняв, что все еще цепляюсь за его рукав, быстро разжала пальцы.

– О, это вы, мистер Бофейн? – заикаясь, промямлила я немеющим языком. – Не знала, что вы живете поблизости.

Взгляд его был по-прежнему жестким, но я заметила, что уголки губ слегка дрогнули, словно он пытался сдержать улыбку.

– Да нет, просто у меня была здесь деловая встреча, и после этого захотелось выпить что-нибудь, чтобы расслабиться.

Мои брови от удивления поползли вверх. Даже в таком не совсем трезвом состоянии я не могла представить, что в этой округе водятся бизнесмены, которые могли бы заинтересовать мистера Бофейна.

Он бросил взгляд за мою спину, в сторону пианино, где нетерпеливо переминался с ноги на ногу пытавшийся заигрывать со мной незнакомец.

– Я провожу даму домой, – неожиданно громко произнес вдруг мой босс.

– Вы не имеете права…

– Вы пьяны, Элеонор, – резко прервал он меня. – Не думаю, что вам следует покидать бар в компании незнакомого мужчины.

Тут я почувствовала, как во мне сквозь дымку алкогольной эйфории поднимается гнев.

– Откуда вы знаете, что мы с ним не знакомы?

Босс не удостоил меня ответом. Тут мы услышали, как с громким стуком захлопывается дверь, и я поняла, что даже не спросила, как зовут незнакомца.

– Я отвезу вас домой, – уже спокойнее, ну или, по крайней мере, без раздражения произнес мистер Бофейн.

– Но я приехала на своей машине, – запротестовала я, все еще избегая встречаться с ним взглядом.

– Вы не в том состоянии, чтобы вести машину. И я предпочитаю отвезти вас домой в целости и сохранности, чем лежать всю ночь без сна и думать, что с вами что-нибудь случилось.

Мои щеки вспыхнули при мысли о том, что он будет лежать без сна и думать обо мне.

– Но мужу сестры утром понадобится машина, – продолжала возражать я, отчаянно пытаясь как-то выкрутиться из этого неловкого положения.

– В какое время он обычно уезжает?

– В девять утра, – ответила я в полной уверенности, что все его благие намерения закончатся, когда я назову ему свой адрес. Из его дома в районе Броуд в южной части города довольно сложно добраться до нашего места обитания на севере Чарльстона. Я точно знала, где жил босс, потому что как-то Люси провезла меня мимо его роскошного старинного особняка на улице Гиббс. Было очевидно, что его обитатели столь же далеки от мира, в котором жила я, как какие-нибудь инопланетяне.

Босс поднял со стойки свой мобильный телефон марки «Блэкберри», набрал номер и тихо произнес несколько слов. Через минуту он опустил телефон и с мрачной улыбкой посмотрел на меня.

– Ну вот, я все устроил, давайте ключи.

Он протянул руку, и я без дальнейших колебаний бросила ключи ему в ладонь. В конце концов, это мой начальник, и я привыкла выполнять его распоряжения.

Я не слышала, о чем он говорил по телефону, потому что голова отчаянно кружилась и живот свело. Казалось, они крутятся в противоположных направлениях.

– Извините, – сказала я и быстро прошла мимо него по направлению к туалету, где благополучно избавилась от выпитых трех стаканов виски. Прополоскав рот и плеснув холодной воды в лицо, я посмотрела в грязное зеркало с пятнами облупившейся амальгамы, отчего казалось, что часть лица стерта. Я с горечью подумала, что это и есть мое истинное отражение, честно отображающее нынешнее состояние души.

Черный «Мерседес» мистера Бофейна был припаркован у обочины. Когда босс открыл дверь, чтобы пустить меня на пассажирское место, в ноздри ударил крепкий запах кожаной обивки. Я застегнула пояс безопасности и уселась, скрестив ноги и судорожно вцепившись в сумочку, лежащую на коленях. В тот момент я, наверное, напоминала старушку в автобусе, охраняющую свое добро от воображаемых грабителей, которые чудятся ей в каждом незнакомце.

– Вот так будет лучше, – сказал он, скидывая пиджак и набрасывая его мне на плечи. Поток воздуха из кондиционера пронзала влага, словно холодный нож, отчего по коже побежали мурашки, но я была уверена, что пиджак меня не согреет.

Я куталась в пиджак своего начальника, и меня переполняло чувство благодарности, все еще смешанное с крайним смущением.

– Я вам очень признательна, – сказала я, когда он завел мотор и выехал на пустынную улицу. Украдкой бросая на босса взгляды, я в неверном свете мелькающих уличных фонарей обратила внимание на резкие линии его подбородка, которых раньше не замечала. Вроде бы он сказал, что у него были какие-то дела в этом районе, а потом ему захотелось выпить.

– А я вас никогда раньше у Пита не видела, – сказала я, пытаясь разрушить неловкое молчание.

Он ответил не сразу.

– А я здесь никогда и не был. Просто пришлось выполнить просьбу одного из членов семьи и встретиться кое с кем в баре. – Я почувствовала на себе его внимательный взгляд. – Признаюсь, был весьма удивлен, встретив вас там.

– Я иногда прихожу туда играть на пианино. Пит платит мне наличными пятьдесят долларов в час плюс чаевые.

Мне хотелось шлепнуть себя по губам за то, что наговорила лишнего, напоминая боссу об унизительной сцене, невольным свидетелем которой он стал.

Мистер Бофейн некоторое время молчал.

– Я и не знал, что вы играете на фортепьяно, Элеонор. Должен сказать, вы замечательная пианистка.

Я уставилась на него, разглядывая четкий профиль, вырисовывавшийся на фоне бокового окна. Несмотря на то что я работала в его компании уже более двух лет и он подписывал мои чеки, я не ожидала, что он что-то знает обо мне, кроме имени и того, что я всегда соглашалась на работу во внеурочное время. И что на моих руках больная сестра и я иногда опаздываю или ухожу раньше, но всегда наверстываю потерянное время. Поэтому его неожиданный интерес к моей персоне весьма меня удивил.

Я посмотрела на свои пальцы, все еще сжимающие сумочку.

– Отец научил меня еще в детстве. Он хотел, чтобы я поступила в Джульярдскую школу искусств.

Я и сама не понимала, зачем я говорю ему это. Казалось, что темнота каким-то таинственным образом превратила салон машины в исповедальню.

Он ничего не сказал на это. Может быть, тоже знал, что такое детские мечты и как легко они исчезают под наплывом суровой реальности взрослой жизни, накрывающей нас, словно приливная волна, и утаскивающей все, что нам дорого, назад в море.

– Знаете, никогда не поздно начать. Я имею в виду, стать тем, кем вам всегда хотелось быть. Моя дочка все время об этом твердит.

На его щеках наметились складки, как будто он пытался улыбнуться. Я не была знакома с его дочерью и даже никогда не видела ее, но Люси сообщила мне, что несколько лет назад девочка сильно болела и жила с мистером Бофейном, а не с матерью, а мне и в голову не приходило задавать лишние вопросы по поводу личной жизни начальника.

– А как ваш отец относится ко всему этому сейчас? – неожиданно спросил он.

Его вопрос застал меня врасплох.

– Он погиб. Утонул, когда мне было четырнадцать лет.

Я отвернулась, потому что в глазах защипало, как в тот день, когда я, сидя на пирсе, чувствовала брызги соленой воды на лице, и ожидание было бесконечным. Я не уходила, даже когда шторм настолько усилился, что находиться там стало опасно, и полицейскому пришлось отнести меня в свою машину.

– После этого я перестала играть. А потом мама продала пианино…

Я больше не могла говорить, потому что воспоминания оказались вдруг слишком живыми и болезненными даже в скрытой бархатными занавесями воображаемой исповедальне, темнота которой обеспечивает вам анонимность.

– Извините меня, – сказал он, подъезжая к светофору и намереваясь свернуть налево. Я заметила, что голос его звучал приглушенно, словно ему было хорошо знакомо бремя страданий, когда бегущие годы, будто невидимые нити, закручиваются в плотный клубок и уже невозможно понять, где их начало.

– Это было так давно, – тихо произнесла я.

От его пиджака исходил стойкий запах туалетной воды, странным образом давая ощущение надежности. Между нашими сиденьями я заметила клетчатую ленту для волос и вспомнила, что он что-то сказал о своей дочери.

– А как зовут вашу дочку?

Его резкие черты смягчились, и в полумраке салона машины он вдруг показался мне гораздо моложе, чем я до сих пор себе представляла. Только теперь, общаясь с ним в неформальной обстановке и имея возможность присмотреться, я поняла, насколько он красив.

На его губах вновь появилась легкая улыбка, которая была мне уже знакома по сегодняшнему вечеру. Странно, что раньше я не замечала, как удивительно он умеет улыбаться.

– Ее мать дала ей имя Женевьева, но я обычно называю ее Горошинка.

У меня вырвался невольный смешок, о чем я тут же пожалела. Это было так трогательно – серьезный деловой человек в строгом черном костюме называет дочку таким милым прозвищем. Как же мало, оказывается, я знала о нем.

– Что тут смешного? – Он, казалось, был задет моей несдержанностью.

Бофейн подвел машину к обочине у моего дома, и я с удивлением отметила, что где-то в глубине души испытываю разочарование от скорого расставания.

– А мой отец называл меня Элли. Только он один называл меня так. Все остальные зовут меня полным именем – Элеонор.

– Вот как? – сказал он, и мне показалось, что он все понял.

Он протянул руку, чтобы открыть дверцу со своей стороны, но я поспешила его остановить.

– Это вовсе не обязательно. Отсюда я и сама прекрасно дойду.

Мне показалось, что он хотел возразить, поэтому быстро открыла дверцу и вышла в удушливый ночной воздух. Как ни странно, мысли мои полностью прояснились. Я наклонилась к открытому окну машины.

– Благодарю вас, мистер Бофейн. Поверьте, я очень признательна вам за то, что вы меня подвезли, хотя это было вовсе не обязательно. Вам ведь теперь предстоит такой долгий путь до Чарльстона.

– А я рад, что оказался в этом баре, – мягко произнес он. – Между прочим, меня зовут Финн. Я тут подумал…

Он замолк, словно тщательно подбирая слова, а затем тихо произнес:

– Как вы считаете, я плачу вам достаточно?

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать смысл его слов.

– Д-да. Конечно, достаточно, – ответила я, заикаясь от волнения.

Он медленно покачал головой.

– Извините за этот вопрос. Я задал его не в той форме, в которой собирался. Я просто хотел вас спросить, интересно ли вам было бы получить некоторую дополнительную работу. Совсем не такую, какую вы обычно выполняете. И всего на пару часов в день. Но обещаю, оплата будет очень высокой.

При мысли о том, что, возможно, мне никогда больше не придется возвращаться в бар Пита, голова моя снова пошла кругом.

– И что же это за работа?

По его глазам в тусклом свете фонаря было видно, что он что-то напряженно обдумывает.

– На самом деле я еще не могу точно обозначить круг обязанностей. Просто хочу предложить вам побыть компаньонкой одной пожилой леди – моей двоюродной бабушки. Она сейчас в больнице, но на следующей неделе уже вернется домой.

Он говорил быстрее, чем обычно, и было видно, что ему почему-то очень хочется добиться моего согласия.

– У нее большой дом на острове Эдисто, из которого она почти не выходит, и мне не хотелось бы, чтобы она все дни сидела там в одиночестве.

В моем сердце вдруг затеплилась слабая надежда, но тут же умерла, не успев родиться.

– У меня не будет возможности ездить на остров и обратно.

– Транспорт не ваша проблема, – сказал он таким тоном, словно все уже для себя решил.

Я отошла от машины, и мне вдруг на мгновение показалось, что пахнуло свежим запахом океана.

– Знаете, я ведь выросла на Эдисто. Возможно, я даже знакома с вашей двоюродной бабушкой.

Мне показалось, что глаза его странно блеснули.

– Уже поздно. Вам надо идти. Мы все обсудим завтра.

Мне стало неловко под его пристальным взглядом.

– Конечно, – сказала я. – Мне нравится ваше предложение. Спокойной ночи, мистер Бо…

Я не договорила, так как формальное обращение мне вдруг показалось неуместным, но и по имени я его назвать не решилась. Поэтому я просто замолчала.

– Спокойной ночи, Элеонор, Увидимся утром. И не беспокойтесь по поводу вашей машины. Ее сюда доставят вовремя.

– Благодарю вас за все, – снова сказала я и, развернувшись, быстро поднялась по облупившимся ступенькам крыльца. Внезапно я подумала о том, каким убогим должен был выглядеть наш облезлый домишко в его глазах, и поблагодарила ночную темноту, позволившую скрыть то, что лучше было бы не демонстрировать.

Я чувствовала его взгляд, когда вставляла ключ в замок и входила в дом, но, закрывая дверь, не стала оглядываться. До моих ушей донеслось мягкое урчание мотора, машина поехала вниз по улице, и тут я услышала тихий шум шагов в комнате наверху и скрип матрасных пружин.

Я сделала глубокий вдох, принюхиваясь к несвежему запаху жареной курицы и едва заметному аромату дорогого одеколона, исходящему от пиджака, который я забыла вернуть владельцу. Я поплотнее завернулась в него, погасила в коридоре свет и направилась вверх по ступенькам в свою комнату.

Где-то далеко раздался глухой рокот грома, а я стояла в темной спальне, глядя из окна на небо в ожидании грозы. Впервые за много лет я думала о доме, где выросла, вспоминая, как дующий с океана ветер играл в желобах, и его завывания казались мне пением сирен. Отец научил меня никогда не бояться грозы. И я верила ему до того самого дня, когда он погиб.

Понимая, что мне уже не уснуть, я уселась на кровать, все еще кутаясь в пиджак моего босса, и в ожидании дождя позволила себе предаться размышлениям о неожиданно открывающихся передо мной возможностях.

Глава 4

Люси резко затормозила, пробиваясь ранним утром сквозь поток машин на улицах Чарльстона, и неплотно закрытый капот, держащийся на месте благодаря веревке и нашим молитвам, вызывающе лязгнул. Из кондиционера, который издал последний вздох еще прошлым летом, дул раскаленный воздух. Темно-коричневая кожа Люси была покрыта капельками пота, хотя было лишь половина девятого утра. Я даже и не пыталась смотреть на себя в зеркало на козырьке, потому что знала – с растрепанными волосами выгляжу ничуть не лучше, хотя на этот раз гораздо дольше, чем обычно, собиралась на работу.

Мы опаздывали по моей вине. Сначала я упустила автобус, так как слишком поздно сообразила, что не могу войти в офис «Бофейн и партнеры» с перекинутым через руку пиджаком владельца компании, и мне нужно его куда-нибудь положить. Я бегом вернулась в дом, схватила пакет из супермаркета, но тут меня перехватила мать, желающая знать, куда я дела машину. У меня не было времени, чтобы пускаться в объяснения или спорить с ней, поэтому я просто посоветовала ей не волноваться и молнией выскочила из дома, впервые испытывая радость от того, что у меня не было мобильного телефона.

– Не хочешь ли ты рассказать мне, что там у тебя в этом пакете? – уже второй раз задала мне вопрос Люси. Мы с ней были знакомы с пеленок, выросли вместе на Эдисто, и у нас никогда не было никаких тайн друг от друга. До настоящего момента.

– Понимаешь, это вещь, которую я позаимствовала, а теперь должна отдать, – промямлила я, думая о том, что уснула, кутаясь в пиджак мистера Бофейна, лишь когда рассвет расколол небеса.

– Понятно, – сказала она, выпячивая подбородок, что говорило о том, что она имела в виду прямо противоположное.

Она резко зарулила на парковку у офисного здания и оставила там машину, предварительно опустив все четыре стекла, так как у старой развалины было больше шансов расплавиться изнутри, чем быть украденной. Я сунула идентификационную карточку в щель двери заднего входа, и мы вошли в здание, сразу услышав в отдалении телефонные звонки, приглушенные мягкими коврами. Мы некоторое время постояли, наслаждаясь прохладным воздухом из кондиционера, а потом, не произнося ни слова, разошлись в разные стороны: Люси – в бухгалтерию, а я – в отдел по работе с клиентами. Не успела я добраться до своего рабочего места, раздумывая, куда бы положить пакет с пиджаком, чтобы его никто не заметил – перед этим я уже решила, что проберусь в кабинет мистера Бофейна, когда он уйдет на обед, – как вдруг услышала, как кто-то произносит мое имя. Мне это сразу же напомнило о приключениях прошлой ночью, когда он позвал меня по имени, поймав на пути в дамскую комнату в заведении Пита. Я, чтобы справиться с волнением, сделала вид, что вожусь под столом с пакетом.

– Элеонор, – снова позвал мистер Бофейн. Несмотря на то что он назвал мне свое имя, я не могла думать о нем иначе как о мистере Бофейне в строгом черном костюме, который уверенным тоном вел бесконечные беседы с важными клиентами.

Я попыталась встать и сильно ударилась головой о край стола. Из глаз у меня полетели искры, но ситуация была настолько неловкая, что я сдержалась и не вскрикнула от боли и даже не потерла лоб, где, несомненно, будет теперь кровоподтек. Я заставила себя посмотреть ему в лицо, стараясь не вспоминать прошлую ночь в его машине, когда я изливала ему душу, рассказывая об отце и детстве на острове Эдисто, и уж тем более то, что я спала, завернувшись в его пиджак.

– Да, мистер Бофейн?

Взгляд его темно-серых глаз казался слегка отрешенным и невозмутимым, и я подумала, что так мне даже проще делать вид, что этот мужчина и тот, с которым я общалась в прошлую ночь, – совершенно разные люди.

– После того как разберетесь тут, не могли бы вы зайти ко мне в кабинет?

Я кивнула, стараясь не обращать внимания на боль в том месте, где теперь, видимо, наливалась шишка.

– Конечно, только дайте мне пару минут, если можно.

Он взглянул мне в лицо, и в его взгляде почудилось беспокойство, а потом коротко кивнул и направился в свой огромный кабинет, окна которого выходили на Броуд-стрит. Я почувствовала на себе любопытный взгляд его личной секретарши Кэй Тетли, восседавшей за большим столом из красного дерева, подняла глаза, и та старательно сделала вид, что изучает электронную почту.

Я включила компьютер и разыграла целый спектакль: убрала сумочку в ящик, разложила документы, над которыми предстояло работать, на рабочем столе рядом с кружкой с забавным изображением чернокожей южанки – подарком от Люси, потом извлекла пакет, где лежал пиджак, и направилась к кабинету мистера Бофейна. Несмотря на то что губы пересохли и, как мне казалось, потрескались, я с трудом подавила порыв освежить помаду, не желая подогревать интерес со стороны Кэй – достаточно было и подозрительного мятого пакета в руках.

Босс стоял, держа в руке дымящуюся чашечку кофе, отвернувшись к окну, рядом с целой батареей компьютеров, которые, казалось, никогда не выключались. Даже в эту невыносимую жару на нем был черный костюм, из-под рукавов которого выглядывали белоснежные накрахмаленные манжеты со сверкающими на солнце золотыми запонками. Сам кабинет сохранял стиль старинного особняка, когда-то бывшего резиденцией богатых предков моего босса и превращенного в офис компании «Бофейн и партнеры» еще его прадедом.

До этого визита мне пришлось лишь раз заглянуть в его кабинет, чтобы передать какие-то документы.

Высокие потолки были украшены по краям ионическим лепным орнаментом, а в самом центре из изящного гипсового медальона свисала старинная люстра. На стенах я заметила несколько картин, и среди них – акварель уроженки здешних мест, художницы Мэри Уайт. Я сразу узнала картину, так как видела ее на выставке в Музее искусств Гиббса, и вспомнила, как стояла перед ней и думала, каково это – владеть таким изысканным произведением искусства и любоваться им сколько душе угодно.

Полы были из настоящей ядровой сосны, а посередине лежал огромный персидский ковер насыщенных бордовых и темно-синих тонов. На рабочем столе стояла лишь одна фотография в рамке. С моего места было не видно, что на ней изображено, но я не сомневалась, что это была фотография счастливо улыбающейся маленькой девочки. Мои губы чуть не расплылись в улыбке, когда я вспомнила ласковое прозвище, которым называл ее отец. Горошинка.

В комнате отчетливо пахло книгами и жидкостью для полировки мебели, и сквозь этот запах едва уловимо пробивался тот же аромат, который исходил от пиджака мистера Бофейна. При мысли об этом я невольно покраснела и обрадовалась, что он стоял ко мне спиной и не видел в этот момент моего лица.

– «Патетическая соната» Бетховена. Вот что вы играли вчера вечером, когда думали, что в баре уже никого нет. – Он повернулся ко мне. – Я не ошибся?

Этот вопрос застал меня врасплох, и, не успев даже смутиться, я кивнула.

– Удивительно, что вам удалось ее узнать. Должна признаться, я изрядно подзабыла классический репертуар.

Он сделал глоток кофе из чашки и взглянул на меня оценивающим взглядом.

– Не хотите ли кофе? – Он указал на серебряный кофейный сервис на подносе, стоящий на старинном буфете у дальней стены.

Мой организм жаждал кофеина, но я слишком нервничала, чтобы суметь налить кофе и выпить его, не расплескав.

– Нет, благодарю вас.

Он наблюдал за мной еще некоторое время, а потом указал на кожаное кресло у письменного стола.

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Он подождал, пока я усядусь, а затем произнес:

– Надеюсь, муж вашей сестры вовремя попал на работу?

Я не сразу сообразила, о чем он говорит, а затем вспомнила машину, на которой я приехала к Питу, и обещание мистера Бофейна доставить ее к дому вовремя, чтобы Глен успел на работу. В офис из дома не звонили, поэтому я предположила, что с машиной все в порядке.

– Да. Благодарю вас… За все.

Босс кашлянул. Очевидно, он так же хотел уйти от этой темы, как и я.

– Прошлым вечером я упомянул, что у меня есть для вас кое-какая дополнительная работа.

– Мне бы хотелось узнать об этом побольше, но, понимаете… боюсь, мои домашние обязанности не позволят мне добавить еще несколько часов к моему рабочему графику.

– Вы имеете в виду необходимость ухода за вашей сестрой?

Я кивнула.

– Муж сестры работает допоздна, а у мамы запущенный артрит, и ей трудно ухаживать за Евой. Поверьте, я высоко ценю ту свободу, которую вы предоставили мне здесь.

На какое-то мгновение меня охватила паника, так как я подумала, что, может, именно поэтому он и предлагает мне другую работу, что его не совсем устраивает моя работа здесь, в офисе. Может, ему нужен кто-то более надежный на моем месте, кто-то, кто мог бы позволить себе подольше задерживаться в случае необходимости и не срывался бы время от времени с работы среди бела дня.

Его слова прервали поток моих безрадостных мыслей.

– Видите ли, я вовсе не желаю еще больше нагружать вас. Я просто подумал, что мы можем договориться так, что новая работа станет взаимовыгодной для нас обоих. Мне не придется волноваться, что двоюродная бабушка сидит целыми днями одна, а у вас будет дополнительный источник доходов.

Я опустила глаза и принялась рассматривать руки. Казалось, у меня внезапно пропал голос. Но я все же выдавила из себя почти шепотом:

– А вы предложили бы мне эту работу, если бы не увидели меня вчера вечером в баре?

– Давайте считать, что это счастливый случай. Вчера вечером я узнал, что двоюродная бабушка хочет вернуться домой, а потом случайно встретил вас. А потом услышал, как вы играете на фортепьяно, – очень мягко произнес он.

Я подняла взгляд. На его лице было серьезное выражение, а глаза смотрели оценивающе.

– Видите ли, дело в том, что мои двоюродные бабки, родные сестры моей бабушки, были великолепными пианистками.

Он замолчал, а я не решилась нарушить повисшую тишину.

– Тетя Хелена сейчас пребывает в глубокой печали, – после некоторого раздумья продолжил босс. – Ее сестра, с которой они практически не расставались, умерла, и теперь тетя возвращается в дом, в котором они долгие годы прожили вместе. Теперь ей предстоит жить там в полном одиночестве. Я постараюсь ее навещать как можно чаще, по мере возможности, конечно, и найму ей сиделку, которая будет ухаживать за ней двадцать четыре часа в сутки, но все же я надеялся, что, может быть… будет кто-то еще.

– Но почему вы выбрали именно меня?

На этот раз он ответил не раздумывая:

– Потому что я видел, как вы заботитесь о сестре, как ответственно относитесь не только к ее благополучию, но и к работе, которую выполняете здесь. И когда я встретил вас прошлым вечером… – Мистер Бофейн замолчал и направился к буфету, чтобы налить себе еще чашку кофе. Он двигался с изяществом и в то же время со сдержанной силой, как сжатая пружина, готовая распрямиться. И я невольно обратила внимание на то, какой он высокий и как выверены и точны его движения. Мистер Бофейн сделал вид, что поглощен помешиванием кофе в чашке.

– Я буду платить вам на почасовой основе столько же, сколько плачу здесь. Хотелось бы начать с пяти часов в неделю – время вы можете выбирать сами. Я также буду оплачивать время, затрачиваемое на поездки туда и обратно. К тому же вам будет предоставлена машина, чтобы ездить на Эдисто или куда-либо еще, если понадобится.

Он пристально посмотрел на меня, и, заметив, как блеснули его глаза, я подумала, что он, наверное, о чем-то умалчивает.

– А как фамилия вашей двоюродной бабушки? Может быть, я ее знаю.

– Жарка. Это венгерская фамилия. Она с сестрами переехала сюда из Венгрии.

Он снова посмотрел на меня в упор, как мне показалось, почти с вызовом. Дело в том, что мне была известна эта фамилия. Я сразу вспомнила двух пожилых леди, которые жили в большом белом доме на берегу широкой бухты Стимбоут. Им, наверное, уже было за шестьдесят или даже за семьдесят, когда я жила на Эдисто. Они тогда казались очень старыми для нас, детей, – обе с седыми волосами, собранными в тугие пучки, старомодными длинными юбками и ярко выраженным иностранным акцентом. Казалось, они были вездесущими, всегда предлагая свою помощь во время фестивалей креветок, экскурсий по старинным особнякам, акций по сбору теплой одежды зимой и пожертвований на школьные принадлежности осенью. Надо сказать, у них всегда были лучшие сладости на Хеллоуин. Стыдно признаться, но мы в детстве постоянно передразнивали их акцент и странные иностранные повадки, но тем не менее в канун Хеллоуина мы с Евой всегда были в первом ряду перед дверью почтенных сестер.

– Да, конечно же, я их помню. Там еще был мальчик…

Я замолчала, и глаза мои расширились, когда до меня наконец дошло. Я вспомнила мальчика, которого видела только издали, когда он с причала для яхт пускал в бухту бумажные самолетики. Один из них я даже как-то нашла на берегу. Я поразилась тогда, как искусно, с многочисленными складками и изгибами был сложен лист бумаги. Наверное, чтобы сотворить такое, требуется несколько часов, и я тогда подумала, что каждая складочка, наверное, запечатлела молитву, на которую пока нет ответа, неосуществленные мечты, под тяжестью которых и упал маленький самолетик.

Мистер Бофейн подошел ко мне и стоял, опираясь руками о письменный стол.

– Мать умерла, когда мне было девять, и мой отец на лето отправлял меня на Эдисто, как я подозреваю, чтобы избавить себя от моего общества.

– Думаю, я вас там видела несколько раз, – осторожно сказала я, однако не стала ему рассказывать, что Ева не раз встречала его с тетями в городе или в церкви, но не удостаивала внимания, так как это был городской мальчик, а не островной житель, и он наверняка не знал, как устраивать ловушки для крабов. По крайней мере, так было до того, как Ева начала проявлять интерес к мальчикам, а они начали обращать внимание на нее. Я тоже не рвалась с ним познакомиться, но навсегда запомнила тот искусно сложенный бумажный самолетик, складки простой бумаги, которые мальчик превратил в крылья. – Но вы никогда не выходили с нами поиграть.

– Я был единственным ребенком в семье, поэтому можете себе представить, как меня опекали. Мне даже не разрешали пойти одному на пляж или поиграть с местными детьми. Но тетушки были очень добры ко мне, и мне безумно нравился остров.

– Жарка, – впервые произнесла я вслух, с трудом справляясь с жесткими согласными. Конечно, я знала их фамилию, хотя Ева и все наши друзья обычно называли их «старые леди из большого дома». Однако фамилия казалась знакомой и по другой причине – я слышала ее совсем недавно, но никак не могла вспомнить, где именно.

– А знаете, я ведь любопытна. Расскажите, каким образом они в конце жизни оказались на Эдисто?

Он отпил глоток кофе.

– Дом принадлежал семье отца, но он предоставил его тетушкам, когда они во время войны приехали сюда из Венгрии. Они хотели быть рядом с семьей, но в то же время не слишком близко, и Эдисто казался идеальным местом для этого.

– Я хорошо помню ваших тетушек, – призналась я. – Они всегда были добры к нам, детям, хотя я и не могу сказать, что мы платили им тем же.

Он кивнул, и в его глазах читалось ожидание, но я не знала, какой именно ответ он хотел услышать. Я кашлянула, чтобы прочистить горло.

– Вы говорите о вашей тетушке Хелене. А как звали ее покойную сестру?

– Бернадетт.

Меня вдруг охватил стыд, как будто я обязана была знать их имена. Знать их как конкретных людей с именами и особенностями личности, ведь они были любящими тетушками одинокому маленькому мальчику. Я нахмурилась, пытаясь привести в порядок мысли.

– Вы сказали, что Хелена попала в больницу после смерти Бернадетт. Они что, обе болели?

Мистер Бофейн оттолкнулся руками от стола, повернулся к окну и принялся внимательно наблюдать за потоком машин на Броуд-стрит.

– Бернадетт умерла во сне. А тетушка Хелена… – Он пожал плечами. – Думаю, без сестры жизнь потеряла для нее смысл. Она ничего не ела, не пила и хотела умереть. Мне повезло, что я вовремя их обнаружил.

Мне хотелось, чтобы он снова посмотрел на меня, мне хотелось иметь возможность заглянуть ему в глаза. Может быть, тогда я смогу понять, что он недоговаривает. Я заерзала в кресле, и пакет из супермаркета, который я положила на пол у ног, громко зашуршал.

– Мне надо все обсудить с матерью и сестрой, чтобы понять, смогу ли я принять ваше предложение… – Я замолкла, так как не знала, что еще можно сказать.

– У них прекрасный рояль, марки «Мэйсон и Хэмлин» тысяча девятьсот двадцать шестого года. Вы можете играть на нем сколько вам угодно. Тете Хелене это понравится. Уверен, она будет наслаждаться вашим обществом.

Я вновь почувствовала, как сердце сжалось от тревожного предчувствия, и это ощущение было столь сильным, что мне пришлось сделать глубокий вдох. Я выждала пару минут, прежде чем смогла ответить.

– Вы позволите мне дать вам ответ завтра? Мне действительно надо посоветоваться с матерью и сестрой.

– Разумеется. И если вам надо сократить время работы или, наоборот, увеличить, это вполне возможно. В таких вещах нужна определенная гибкость. Уверен, это будет хорошо для всех нас.

Я думала о рояле марки «Мэйсон и Хэмлин» – тот инструмент, который продала мать, тоже был этой фирмы – и не могла отделаться от мысли, что он словно знал, что я не смогу устоять перед искушением и приму это странное предложение.

– В таком случае обсудим все завтра.

Я встала – мне ясно дали понять, что пора уходить.

– Хорошо. И еще раз спасибо вам.

Мне было страшно неловко, я так и не могла понять, за что я его поблагодарила – за предоставляемую возможность или за то, что он любезно отвез меня домой после нашей неожиданной встречи. Впрочем, мне вовсе не хотелось ломать над этим голову.

Я вышла из его кабинета, чувствуя, что он провожает меня взглядом своих серых глаз. Закрыв дверь, я с запозданием осознала, что оставила его пиджак скомканным в пакете на полу. Я несколько мгновений смотрела на закрытую дверь его кабинета, убеждая себя, что надо отказаться от его предложения, независимо от того, что скажут мать и Ева. Но почему-то никак не могла отделаться от мысли о маленьком мальчике на причале, пускающем в воздух бумажные самолетики, которые чертят в небе незримые следы, пока не упадут в воду.

Глава 5

Ева

Я знала, что Элеонор вернулась, еще до того, как она повернула ключ в замке. Сколько себя помню, сестра всегда была неким продолжением меня – бесплотной конечностью, которую я не могла контролировать. Но все равно она принадлежала мне. Когда она родилась, папа положил крошечного младенца мне на руки, и с этого момента она стала моей. Моей, чтобы любить и заботиться. Не думаю, что он мог представить тот неожиданный поворот, который совершили наши судьбы.

– Это ты, мама?

Элеонор стояла на пороге, принеся с собой запах дождя.

Я подняла глаза от обеденного стола, на котором нашивала бесконечные ряды блесток на костюм мажоретки для шестнадцатилетней девочки. Мама так страдала от артрита, что больше не могла выполнять столь тонкую работу, но я удивила ее – впрочем, и себя тоже – тем, что мои стежки были такие же прямые и точные, как когда-то и у нее.

– Она отдыхает, – сказала я, наблюдая, как Элеонор сбрасывает мокрые туфли – синие лодочки, которые подкрашивали уже столько раз, что после них на ступнях оставались синие пятна. – А Глен сегодня снова работает допоздна.

Я внимательно наблюдала, умея читать у нее по лицу так, словно оно было моим собственным. Однако на сей раз в нем было что-то, чего я не могла распознать. Это напомнило мне мой день рождения много лет назад, когда она вручила мне сверток с подарком и тут же сказала, что там внутри, потому что не в силах была ждать, когда же я его наконец открою.

Сестра подошла к столу и включила верхний свет. Несмотря на то что мне приходилось при шитье все сильнее напрягать глаза, я и не заметила, как стемнело на улице, и заморгала от яркого света.

– Спасибо. Мама велела не ждать ее и садиться ужинать, как только ты придешь. Ей надо будет принять лекарства, когда она проснется.

Элеонор кивнула, но, казалось, она меня не слышит. От нее исходила странная энергия, которая обжигала меня, словно мелкие брызги кипящей воды. Наконец, как будто читая мои мысли, сестра повернулась ко мне.

– Я забыла заскочить в магазин по пути домой. Думаю, придется доедать то, что осталось.

Она рассеянно перевела взгляд на костюм мажоретки, на котором посреди целого моря блесток красовались крошечные серебряные звездочки.

– Тебе это удалось не хуже, чем маме.

Пальцы с коротко обрезанными ногтями коснулись одной из звездочек, и она засверкала под лампой всеми цветами радуги.

– Я стараюсь, – холодно ответила я. Я не нуждалась в ее похвалах – не хочу принимать их от ребенка, которого судьба подарила мне, чтобы я могла его защищать, этот ребенок заигрался и забыл, что нам было предназначено, поменявшись со мной ролями.

Она кивнула, повернулась и скрылась на кухне, и я тут же услышала звук открывающегося и вновь закрывающегося холодильника, а затем стук сковородок. После ужина, когда мы все трое сидели за столом, дожевывая остатки разогретых макарон и соленых помидоров, которые принесла наша соседка миссис Грэндалл, Элеонор опустила на стол вилку и расправила салфетку рядом со своей тарелкой.

– Мистер Бофейн предложил мне другую работу, – тихо сказала она. – Но вовсе не взамен нынешней, а в дополнение к ней. Для начала всего пять или чуть больше часов в неделю, а потом, при необходимости, условия можно будет изменить. – Она замолчала, пытливо глядя на нас и словно пытаясь прощупать нашу реакцию. – Он сказал, что будет платить мне вдвое больше, чем платит сейчас.

Мама нахмурилась, но я могла поспорить, что упоминание о деньгах вызвало у нее живой интерес.

– А каковы будут твои обязанности? – спросила она, и мне на какое-то мгновение стало неловко за мать, я вспомнила, что Элеонор приходится музицировать в отвратительном грязном баре. В отличие от матери, я никогда не старалась делать вид, что не понимала, почему сестра так поздно приходила домой, и знала, что именно поэтому она сейчас избегает смотреть мне в глаза.

– Он предложил мне стать компаньонкой у его двоюродной бабушки. Она лежала в больнице, а теперь возвращается домой, но мистер Бофейн не хочет, чтобы она целыми днями оставалась лишь в компании сиделки. Она живет на Эдисто.

Мама вся превратилась в слух.

– Что-то я не припомню никаких Бофейнов на острове.

Элеонор покачала головой.

– Речь идет о сестре его бабушки. Ее фамилия Жарка.

По глазам матери я поняла, что имя было ей знакомо.

– Хелена и Бернадетт?

– Да. Они жили в большом белом доме у бухты Стимбоут. У них всегда были лучшие украшения и сладости на Хеллоуин.

Я откинулась на спинку кресла, вспоминая двух пожилых леди в старомодных нарядах, от которых исходил запах нафталина, столь же навязчивый, как и воспоминания об их родине. Мать затрясла головой, встала и выдернула газету из стопки, лежащей на стремянке. Она пролистала несколько страниц, нашла нужный заголовок и положила ее на стол перед Элеонор.

– Речь идет об этих Хелене и Бернадетт Жарка? – спросила она, указывая пальцем на статью.

Элеонор склонилась над газетой, и по мере того как она читала, звенящая пульсирующая знергия, исходившая от нее с того момента, как она вернулась, постепенно затухала, как умирающий светлячок.

– Но тут всего лишь сказано, что Бернадетт умерла естественной смертью.

– Все еще ведется следствие, – указала мать.

– Пожалуй, нет ничего противоестественного в том, что пожилой человек умирает в своем доме, правда?

– Возможно, но им так и не удалось выяснить, почему Хелена, когда ее обнаружили, тоже была на грани смерти. Все это выглядит весьма странно.

Элеонор затрясла головой, в ее движении явственно читалось отчаяние.

– Мистер Бофейн объяснил, что после смерти Бернадетт Хелена перестала есть, не представляя, как будет жить без сестры. Но сейчас ей гораздо лучше. Она возвращается домой на Эдисто, чтобы окончательно восстановить силы.

Я снова услышала нотки отчаяния в ее голосе, словно крик маленького зверька, угодившего в западню. «Добро пожаловать в мой мир», – подумала я. Но поющая энергия снова вернулась, и я подумала: а что же такого в этой работе, что вызывает у сестры такой энтузиазм?

Тем временем мама продолжала:

– На прошлой неделе я встретила нашу прежнюю соседку с Эдисто, миссис Рид. Я ее уже сто лет не видела, а тут случайно наткнулась на нее на распродаже в этом огромном магазине тканей на Сэм-Риттенберг-бульвар. Она и рассказала мне о несчастной мисс Бернадетт и о том, что люди болтают на этот счет. Очень странно, что не было официального сообщения о похоронах. Ходит еще много слухов, но не вижу необходимости повторять их. – Она тряхнула головой. – Совершенно ясно одно: в этой семейке творится что-то подозрительное, и мне вовсе не нравится то, что тебе придется проводить время в этом огромном доме наедине с этой старухой. И потом, ты же знаешь, ты нужна нам здесь. Ты нужна Еве. Особенно сейчас.

Мать метнула на меня взгляд, и я уже знала, что она собирается сказать. До этого утра это было моей тайной, а сегодня мама застала меня, когда я после завтрака выбрасывала кое-что в корзину для мусора, но я вовсе не была уверена, хочу ли я делиться этим с сестрой. Элеонор тоже посмотрела на меня, в ее взгляде читалось недоумение.

– Я сама буду выбирать график работы, к тому же он предоставит мне машину, поэтому я смогу быстро добираться на остров и обратно. И у них в доме есть рояль. Мне разрешили играть на нем…

Она внезапно прервала фразу, словно только сейчас расслышала, что сказала мама.

– Что ты имеешь в виду, говоря «особенно сейчас»?

На лице матери засияла торжествующая улыбка.

– Ева беременна. У них с Гленом будет ребенок.

Кровь отлила от лица сестры столь стремительно, что я подумала, будто она вот-вот потеряет сознание. Я отвернулась, не в силах видеть ее боль. Несмотря на прошлое, лежащее между нами, словно заросший сорняками сад, она все еще была моей сестрой.

Она через силу заставила себя улыбнуться, но уголки губ были словно парализованы.

– Поздравляю, – сказала она, наклоняясь ко мне и целуя в щеку, чем немало удивила нас с матерью. Но губы ее были ледяными, и, прежде чем Элеонор отстранилась, мне показалось, что ее бьет дрожь.

Мама заговорила снова:

– Ей придется посещать множество врачей. Ты же знаешь, что Глен с утра до ночи занят на работе, а я не могу водить машину из-за артрита. Поэтому ты – единственная, кто может возить ее по врачам.

Элеонор вскочила и принялась собирать тарелки, в том числе и чистые, которые она поставила на стол на тот случай, если появится Глен. Я знала, что она наполнит его тарелку едой и поставит в микроволновку, когда он появится. Когда-то в юности мне хотелось быть такой же, как она – сильной и уверенной в себе. Такой же бесстрашной. Но та Элли осталась в прошлом. Я выбросила ее из своей жизни в тот самый день, когда упала с дерева, а придя в себя, обнаружила, что мое тело мне неподвластно. С тех пор моя ненависть была направлена на одного-единственного человека, которого я винила в случившемся и который, я знала, никогда не ответит мне тем же. Я же все время давала ей понять, что она должна делать все, чтобы заслужить мое прощение.

Но прощение – это такая неуловимая вещь, и определить его так же сложно, как удержать песню в руке. Именно поэтому я не стала спорить с матерью и утверждать, что мы с Гленом вполне можем сами справиться со всем этим и не нуждаемся в услугах Элеонор. Ведь я поймала певчую пташку в западню и крепко держала ее в руке, а теперь просто не знала, как отпустить ее на волю.

Элеонор удивила нас тем, что быстро вышла из кухни, не удосужившись вымыть посуду. Она стояла, вцепившись руками в спинку стула, на котором обычно сидел Глен.

– Но ведь у них рояль марки «Мэйсон и Хэмлин», – снова произнесла она, и в ее голосе я уловила вызывающие нотки, напрочь отметающие возражения матери, и снова увидела перед собой ту самую отчаянную сумасбродную девчонку, которой когда-то так восхищалась, поэтому отвела глаза. Свершилось, подумала я, не в силах высказать свои тайные мысли. Так же как не могла признаться ей, что в тот роковой день мне тоже привиделась чернокожая женщина из народа гула и я слышала, что она прошептала на ухо Элеонор. Не могла я и открыть ей значение этих слов. Ей надо самой понять, что они значат. Сестра не стала возвращаться на кухню, а стремительно выбежала на улицу, под проливной дождь, босиком и без зонтика, а нам с мамой оставалось лишь молча смотреть ей вслед.

Элеонор

В ту ночь мне снова приснилась женщина гула – впервые за все эти долгие годы. Я бродила под дождем более часа, не обращая внимания на то, что промокла до нитки, что неровный асфальт больно ранил босые ноги, и чувствуя лишь острую панику, которая охватила меня при известии о беременности Евы. Я вспоминала странный блеск в глазах мистера Бофейна, когда он рассказывал мне, как умерла его тетя. Может быть, мать не так уж не права в своих подозрениях. Но в тот момент я могла думать лишь о возможности ускользнуть от Евы с Гленом и матери, иметь в жизни что-то, совсем с ними не связанное. Какие бы тайны ни скрывали мистер Бофейн и его тетушки, меня это ни в коей мере не затронет – я уже достаточно очерствела душой после всех испытаний, выпавших на мою долю.

Когда я улеглась в постель, подушка тут же пропиталась водой от моих мокрых от дождя волос. Мне снился остров Эдисто, рассвет над бухтой Рассел, и я вновь ощущала под ногами рыхлую глину. Я сидела на пирсе – том самом пирсе, где я ждала возвращения отца. Оказалось, что все это время я и не переставала его ждать, просто не осознавала этого. И тут я снова увидела ее, ту женщину. Она сидела рядом со мной на пирсе, как и тогда, плетя корзинку из душистой зубровки, и ее ловкие пальцы мелькали, перебирая стебли, словно слова, из которых складывалась причудливая история. Ее темная кожа блестела от пота, хотя я совсем не ощущала жары под порывами свежего ветерка с океана, приносившего резкий привкус соли и запах моего собственного пота. Это были запахи моего детства, а фоном звучала музыка, которую творили мы с отцом. Внезапно на меня словно пахнуло холодом, от острого приступа отчаяния в горле пересохло, и стало невозможно дышать.

Мне отчаянно хотелось расплакаться, но я чувствовала, что женщина пристально смотрит на меня темными глазами, и я невольно повернула голову, чтобы встретиться с ней взглядом, в то же время боясь, что пропущу что-то, что я так упорно высматривала на горизонте.

Чтобы дерево исцелить, нужно корни лечить…

Я не могла понять, произнесла ли она эти слова вслух или же они просто прозвучали в моей голове. Но я вдруг поняла, что не одинока в борьбе со своими демонами, и плотный комок в горле, мешавший мне дышать, вдруг начал таять. Словно наметку выдернула из ткани: ухватилась за ниточку и потянула, пока не исчезли все стежки.

Я наклонилась к ней, чтобы спросить, что она хотела этим сказать, но в этот момент снова оказалась в собственной постели с подушкой, пропитанной каплями дождя с моих мокрых волос. Я вскочила, не понимая, что же разбудило меня. Моргая в предрассветных сумерках, я заметила, что дверь в спальню приоткрыта.

– Элеонор?

Я резко опустила ноги на пол и вскочила, отчего вдруг закружилась голова.

– Глен? Что ты здесь делаешь?

Он осторожно прикрыл за собой дверь, не пытаясь ко мне приблизиться.

– Я всего лишь хотел поговорить с тобой. Наедине. Чтобы понять… – Он замолк, но я поняла, что он собирался сказать. Он всегда был крайне предсказуем.

– Мои поздравления, – сказала я, удивляясь, как странно звучат эти слова. – Вы с Евой, наверное, очень счастливы.

Мы смотрели друг на друга в полутьме, и сумрачный свет раннего утра казался неразвеявшимся дымом над полем сражения.

– Ева хочет детей… – И снова у него не хватило сил закончить предложение.

– Знаю, – сказала я. Мне отчаянно хотелось заорать на него или заплакать, но я сдержалась. Сердце мое разрывалось, мне так хотелось погладить его волосы, все еще мокрые после душа, хотелось, чтобы он, повинуясь непреодолимому влечению, сделал шаг ко мне. Но он остался там, где стоял, и странным образом я почти испытала облегчение.

Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но я быстро подняла руку, не в силах это вынести.

– Она твоя жена, Глен. Тебе вовсе не надо оправдываться передо мной.

Он стоял, сжав зубы, с прямой, как струна, спиной, словно солдат, которым когда-то хотел стать.

– Надеюсь, ты будешь рада за нас.

– Конечно, – солгала я. – Ведь вашими усилиями я стану тетушкой.

Он поморщился.

– Я не хотел, чтобы это случилось. Я имею в виду не ребенка, – быстро уточнил он. – А нас с тобой.

Я вспомнила его скороговоркой произнесенные слова перед тем, как я отправилась в бар Пита, и обещание, что теперь все будет по-другому. Он не удосужился сообщить мне, насколько все изменится. Я невольно расхохоталась, но смех мой больше напоминал иссушающий ветер над пустыней.

– А между нами никогда ничего и не было. К тому же не думаю, что вселенной есть дело до наших истинных желаний.

Из щели между занавесками вырвался солнечный луч, и я успела заметить, как Глен передернулся от боли. Внезапно мы вздрогнули от раздавшегося звонка будильника в холле внизу.

– Мне просто хотелось удостовериться, что с тобой все в порядке, – сказал Глен, задержавшись на секунду, прежде чем открыть дверь, а затем выскользнул из моей комнаты так же крадучись, как и вошел в нее.

Я слышала, как пробуждается дом, как журчит текущая из крана вода, слышала осторожные шаги матери по старым деревянным половицам, словно ровным счетом ничего не изменилось. Я поднялась с постели и направилась в душ. Из комнаты матери доносился приглушенный шепот – она произносила слова утренней молитвы.

Ледяные струи воды приятно охладили горячую кожу, напомнив мне о сне, в котором я сидела на пирсе и вглядывалась в горизонт, словно ища нечто, что не могла назвать, и гадала, можно ли скорбеть о том, что никогда не существовало.

Глава 6

То, что я родилась на Эдисто, означало, что я никогда не хотела жить где-то еще. Остров простирается вдоль побережья Южной Каролины на полпути между Блаффтоном и Чарльстоном, охраняя пролив Святой Елены, словно морской ястреб свое гнездо. Как и большинство островов у побережья штата, он был заселен тысячи лет назад, и за него постоянно велась ожесточенная борьба, но для меня он был воплощением красоты синего неба, травы и соленых волн в бухтах, цвет которых менялся в зависимости от времени года. Любому, кому посчастливилось побывать на острове, хотелось остаться там навеки. А те, кому пришлось его покинуть, всегда слышали в своем сердце его зов. Я чувствовала запах ссохшейся глины, когда мы ехали по мосту через реку Доухо на пути к Эдисто. И мне казалось, что я слышу жужжание насекомых, в изобилии обитавших среди высоких трав возле проливных каналов и протоков, которые тянулись вокруг нас, изогнутые, словно изуродованные артритом пальцы. Я внимательно всматривалась в горизонт – туда, где океан встречался с землей, словно стараясь рассмотреть лодку, на которой мой отец выходил на ловлю креветок. Но его лодка давно исчезла, как и суденышки других рыбаков, которые когда-то называли Эдисто домом. Этот промысел умирал уже тогда, когда им занимался мой отец. Все, что от него теперь осталось, – это воспоминания и выцветшие фотографии да рассказы стариков, которые помнили те славные дни, когда охраняемые коттеджные поселки и поля для гольфа, как неистребимые сорняки, еще не начали постепенно захватывать острова у побережья Южной Каролины.

– Ну и как вам машина? – спросил мистер Бофейн. Финн. Я обнаружила, что мне проще называть его по имени, когда мы общались вне офиса. Он спрашивал о белой «Вольво SUV», которую предоставил мне для поездок на остров. Обычно ее использовала няня Женевьевы, но в то время она находилась в Бельгии со своей семьей и должна была вернуться только к началу учебного года.

– Она великолепна, – ответила я. – Чувствуется, что ведешь легковой автомобиль, а не грузовик. Только не заставляйте меня выполнять параллельную парковку.

Я никогда не могла представить и даже не надеялась, что когда-нибудь буду иметь в своем распоряжении автомобиль, поэтому чувствовала себя довольно странно за рулем любой машины, а тем более такой шикарной, в салоне которой еще пахло новой кожаной обивкой.

Финн тепло улыбнулся, и я с трудом узнала своего босса. На сей раз он обошелся без черного делового костюма и был одет в трикотажную тенниску с отложным воротником и брюки цвета хаки. Казалось, повадки делового человека были отброшены вместе с костюмом, теперь передо мной был мужчина, который вел себя гораздо непринужденнее и даже умел тепло улыбаться. Хотя, как я подозревала, и у него могли быть скелеты в шкафу.

– Не думаю, что в этом будет необходимость. У дома тетушки Хелены полно мест, где можно припарковаться. А за домом на Гиббс-стрит у меня есть бывшее помещение для карет, переделанное в гараж. Это на тот случай, если вам придется заехать, чтобы забрать какие-нибудь вещи моей дочери, – торопливо добавил он, поняв, как и я, что предположил возможность моего появления в своем доме.

– Когда тетя Хелена поправится, мне бы хотелось, чтобы они побольше общались с Джиджи.

Я кивнула и включила поворотник, когда Финн сказал, что надо свернуть на Стимбоут-лэндинг-роуд. Мне редко приходилось водить машину на Эдисто. Конечно, я знала каждую дорогу, каждый подъезд к пляжу, но изучала их в основном с велосипеда или с плоскодонной лодки. К тому времени, как мы уехали с острова, я уже получила водительское удостоверение, но по-прежнему предпочитала передвигаться на лодке или велосипеде.

Мы повернули еще раз и начали спускаться по узкой грязной дороге, ведущей к огромному белому дому, словно нависающему над бухтой Стимбоут. Там, у причала, я когда-то в детстве видела Финна, пускающего бумажные самолетики, которые уносил ветер. Я тогда плавала на лодке в компании Люси, и мы принялись поспешно грести в другом направлении, чтобы не попасться ему на глаза. Нам очень не хотелось, чтобы городской мальчишка начал просить покатать его.

Я вовсе не думала, что об этом случае стоит рассказывать Финну, ведь он в детские годы, видимо, достаточно страдал от одиночества.

Шины зашуршали по грунтовой дорожке, вдоль которой росли кусты восковницы. Мы проехали мимо целой рощи пекановых деревьев и наконец оказались у белого особняка с красной крышей. Дом уже две сотни лет стоял у самого изгиба бухты, как раз в том месте, где она соединялась с рекой Северная Эдисто. По его горделивому виду было ясно, что он планирует оставаться там, по крайней мере, еще столько же. Сразу после пекановой рощи из земли торчал резной деревянный щит с названием поместья – «Лунный мыс», казавшийся не менее древним, чем сам дом.

Я пристроила машину за внушительных размеров белым «Кадиллаком» – вероятно, реликвией из восьмидесятых годов. Финн поймал мой изумленный взгляд и криво усмехнулся.

– Давно бы следовало избавиться от этого чудища, но, боюсь, тетушка Хелена сочтет это попыткой покушения на свою независимость, даже если будет уверена, что никогда больше не сядет за руль этой машины.

Я кивнула в знак понимания. Если бы не Люси с ее полуразвалившимся «Бьюиком», я бы при моих обстоятельствах чувствовала себя словно мышка, мечущаяся в лабиринте, отчаявшись найти выход. Я выключила зажигание, и мы пару минут сидели в полном молчании. Финн постукивал длинными пальцами по коленям, и я с удивлением поняла, что он нервничает. Меня охватило легкое беспокойство.

– Она ведь знает, что мы приедем, да? – неуверенно спросила я.

Немедленного ответа не последовало, что подтвердило мои подозрения. Я едва удержалась, чтобы без сил не откинуться на подголовник и не показать свое разочарование.

– Что же нам делать, если она не захочет, чтобы я осталась?

Он повернул голову и воззрился на меня холодным взглядом серых глаз.

– В своем нынешнем состоянии она не в силах понять, что отвечает ее интересам. Как ее опекун и единственный оставшийся в живых взрослый родственник, я решаю, что ей на пользу, а что нет. А также – что приемлемо для меня. Я не могу посвящать ей все свое время, но знаю, что она по-прежнему хочет жить в этом доме. И предложение, которое я сделал вам, – единственная возможность решить эту проблему в сложившихся обстоятельствах.

– Хорошо, – сказала я, расправляя юбку и открывая дверь машины. Потом не удержалась и снова посмотрела на него. – Было бы лучше, если бы вы мне все это объяснили прежде, чем…

Я чуть было не добавила «давать мне надежду».

Он взглянул на меня с пониманием, а я подумала, что его серые глаза все замечали, но при этом было совершенно невозможно понять, что скрывается в их глубине.

– Все у нас получится, Элеонор. Не сомневаюсь в этом.

Хотя это и были только слова, слишком велико было искушение поверить ему, и я расслабилась.

Особняк был точно таким, каким я его помнила – с высоким цоколем, фундаментом из земляного бетона и портиками во всю ширину стен с фасада и задней стороны, с которых открывался вид на бухту и реку. Я была удивлена, обнаружив, что дом в прекрасном состоянии, видимо, после недавнего ремонта, так как представляла, что он такой же старый и больной, как и его хозяйка, но вовремя вспомнила, что за его содержание отвечает Финн.

Белая дощатая обшивка сверкала под нежными лучами утреннего солнца, знакомые запахи и звуки острова снова вернули меня в прошлое – я вспоминала счастливое босоногое детство на пляже, когда мы с Люси, Евой и ребятней, приезжавшей на остров летом, охотились на моллюсков, выкапывая их из песка. Сердце сжалось от легкого приступа боли, напоминая мне причину, по которой я никогда не возвращалась к этим благословенным дням. Воспоминания лишь все осложняли, словно вспышка фотокамеры, от которой вы слепнете и можете споткнуться.

На ступеньках, ведущих на крыльцо, стояли пустые цветочные горшки, почва в них засохла и растрескалась. Шесть белых плетеных кресел-качалок смотрели на реку, медленно раскачиваясь, словно привидения. Финн не стал стучать в тяжелую деревянную дверь или нажимать на звонок, а просто вошел в дом и жестом велел мне следовать за ним.

После яркого света я вдруг оказалась в темноте и часто заморгала. Несмотря на то что окна шли по всему фасаду здания, внутри было на удивление темно. Когда глаза немного привыкли к сумраку, я обнаружила, что нахожусь в холле с высокими потолками, лестница с тяжелыми деревянными балюстрадами вела на второй этаж.

Стены прихожей и лестница были обшиты деревянными панелями. Лестницу устилала темно-синяя ковровая дорожка с восточным орнаментом. Все деревянные детали были покрашены в белый цвет, и лишь это спасало дом от того, чтобы не казаться ужасающе мрачным. Глаза привыкли к темноте, и я увидела, что тяжелые шторы на окнах плотно задернуты. Когда я перевела взгляд, чтобы получше рассмотреть обшитые деревом стены, то поняла, почему здесь так боялись света.

На стенах висела целая коллекция написанных маслом картин, видимо, именно их изысканные краски и пытались с помощью штор защитить от воздействия солнечных лучей. Эти картины вовсе не были похожи на те, которые обычно украшают стены в домах, особенно здесь, на острове. Несмотря на свое полное невежество в области изобразительного искусства, я с полной уверенностью могла сказать, что они очень старинные. Подойдя поближе к картине с изображением обнаженного древнегреческого бога с трезубцем в руках, восседающего на облаке в окружении херувимов, я различила крошечные трещинки в краске. В то же время было очевидно, что полотна помещены в рамы отнюдь не рукой профессионала. Они слегка обвисли в рамах, и были видны небольшие складки, как будто холсты продолжительное время находились в свернутом состоянии.

Опережая мой вопрос, Финн пустился в объяснения:

– Тетушки привезли их из своего дома в Венгрии. Я уже устал упрашивать, чтобы они позволили отреставрировать картины и подобрать им надлежащие рамы. Или хотя бы провести их оценку. Тетя Хелена запретила к ним даже прикасаться.

Я бросила взгляд через холл в сторону комнаты, которая, очевидно, была столовой. Там висел большой пейзаж, изображающий вазу с фруктами, а его окружали едва заметные на фоне стены пустые прямоугольники, где, очевидно, когда-то висели другие картины.

– Время от времени она перемещает картины, некоторые снимает и вешает вместо них другие или вообще оставляет эти места пустыми. В детстве я практически каждое лето наблюдал, как она это делает, но, представьте, мне никогда не удавалось упросить ее рассказать об этих картинах. В конце концов я оставил эти попытки, решив, что причиной всему ее эксцентричный нрав.

Я удивленно подняла брови. С «эксцентричными» людьми мне еще не приходилось сталкиваться.

– Но, смею вас заверить, эта эксцентричность ее нисколько не портит. Напротив, моя тетя очень мила.

Я чуть не рассмеялась, настолько забавно было слышать из его уст такую характеристику.

– А как насчет Бернадетт? Может быть, она рассказывала что-нибудь о картинах?

Он покачал головой.

– Хелена была старшей из сестер, и Бернадетт во всем полагалась на нее. Думаю, если бы старшая сестра умерла первой, все произошло бы точно так же, как сейчас. Как Хелена не хотела жить без сестры, так и Бернадетт не видела бы смысла своего существования без нее. – В глубине его глаз промелькнуло какое-то неясное выражение. – Я их обеих любил, но Бернадетт почему-то казалась такой… сломленной, что ли…

Он внезапно замолчал, словно поняв, что высказал свои тайные мысли, и тут же пожалел об этом.

В этот момент нас заставили обернуться звуки шагов, приближающихся к нам из глубины дома.

Рыжеволосая женщина средних лет в ярком цветастом платье и удобных туфлях вошла в комнату и теперь стояла у подножия лестницы. Она была небольшого роста, довольно полная, и ей пришлось поднять голову, чтобы разглядеть нас. Ее лицо просияло, когда она узнала Финна.

– Мне показалось, что я услышала голоса. Мистер Бофейн, как я рада вас видеть. – Она вдруг нахмурилась, и между бровями появилась глубокая треугольная морщина. – Боюсь, мисс Хелена сегодня не слишком хорошо себя чувствует. – Она перевела на меня взгляд, полный упрека. – Не думаю, что она готова принимать посетителей.

– Тетя Хелена в последнее время постоянно себя плохо чувствует. Думаю, настало время это изменить, правда?

Он жестом пригласил меня выйти вперед.

– Сестра Кестер, это Элеонор Мюррей. Она будет находиться с мисс Хеленой и делать все возможное для ее скорейшего выздоровления, чтобы вы с сестрой Уэбер могли иметь время для отдыха.

Он улыбнулся, но на сей раз его улыбку нельзя было назвать приятной. Скорее это была улыбка человека, который привык к повиновению окружающих. Или ведущего ток-шоу, который уже знает, что находится за кулисами. Он снова стал боссом, которого я знала на работе.

– Если только, – продолжал он, – ее состояние не ухудшилось и не случилось ничего непредвиденного, о чем мне не сообщили.

Сестра Кестер покраснела.

– Что вы, сэр. Она просто отказывается общаться и не хочет есть. Но сейчас она наконец уснула.

Финн кивнул.

– Давайте дадим ей немного отдохнуть, а я пока покажу Элеонор дом. Пожалуйста, дайте мне знать, когда она проснется.

Сиделка ушла, а мне безумно захотелось отдернуть шторы. Моя душа жаждала света. Так было всегда, с самого детства. Может быть, потому, что я выросла на побережье бескрайнего Атлантического океана, где мы первыми на континенте каждое утро встречали солнце, и отраженный водой солнечный свет постоянно заливал наш мир, как будто тьмы не существовало вовсе.

– Я нанял двух сиделок, которые находятся с ней круглосуточно, они выстраивают свой график таким образом, чтобы одна из них всегда была здесь. Там, за кухней, есть бывшая комната для прислуги, которую мы переоборудовали в маленькую спальню, где они могут спать по соседству с Хеленой. Боюсь, она не даст им расслабиться. А теперь позвольте мне показать вам дом.

Напротив переднего входа располагался короткий коридор, из которого вышла сестра Кестер, он вел на кухню и в заднюю часть дома. Далее располагалась столовая, а напротив – еще одна комната со входом в виде арки с каннелюрами, покрытой ослепительно-белой краской. С места, где я стояла, были видны задние ножки деревянной скамьи с мягким сиденьем, при виде которой по моей спине побежал легкий холодок.

Тут зазвонил мобильный телефон, и Финн, извинившись, отошел, чтобы ответить на звонок, предоставив мне передвигаться по дому самостоятельно. Я остановилась на пороге той самой комнаты, испытывая нестерпимое желание отдернуть шторы, чтобы впустить в нее свет. Стены были покрыты обоями с кроваво-красным цветочным орнаментом, отчего комната казалась еще темнее. С высокого потолка свешивалась большая хрустальная люстра. Я нащупала на стене выключатель и включила свет. Лампочки слабо светились сквозь сверкающие разноцветными огоньками хрустальные капельки, и, когда их неяркий свет развеял темноту, я увидела на стене несколько картин, кое-как вставленных в рамы. Но я не стала предаваться изучению произведений искусства, мое внимание было привлечено огромным роялем, который безраздельно царил в комнате.

Холодок, начавшийся от основания спины, побежал вверх до самых кончиков пальцев, словно река, выходящая из берегов. Рояль был из полированного черного дерева, как когда-то и наш инструмент, длиной более шести футов. Изящные ножки заканчивались внизу медными колесиками. Он величественно стоял на персидском ковре, постеленном, несомненно, для того, чтобы защитить деревянные полы от тяжелого инструмента, но остальное пространство пола было открыто. Я лишь могла представить, какие божественные звуки он издает в комнате с высокими потолками и практически без мебели, за исключением пары небольших стульев и диванчика на двоих.

Но крышка клавиатуры, как и верхний щит, были закрыты, и, несмотря на то что на рояле не было пыли, лишенный музыки, он казался заброшенным и как будто скорбел о чем-то. Я подумала о пожилых леди, которые здесь жили, о смерти Бернадетт, о Хелене, которая чуть не последовала за сестрой в мир иной, и вдруг осознала, что весь дом вместе с роялем был в глубоком трауре. Когда умер отец, я тоже закрыла крышку своего пианино, и в нем навсегда остались невысказанные слова прощания. Я не прикасалась к нему, и когда мы переехали в Чарльстон, пока новые владельцы не увезли его на большом грузовике.

– Когда состояние Хелены улучшится, уверен, ей понравится, если в доме снова зазвучит музыка.

Я обернулась, вздрогнув от голоса Финна за спиной. Я кивнула, настолько переполненная воспоминаниями, что ничего не могла сказать в ответ, и застыла на месте, не в силах идти дальше. Мне казалось, если я сделаю это, рояль растает в воздухе, как будто его там никогда и не было. Ведь так происходило со всем, что было мне дорого. Я сглотнула и с трудом произнесла:

– А Хелена умеет играть на фортепьяно?

Казалось, серые глаза Финна смотрели на меня оценивающе, и я обнаружила, что мне трудно в них смотреть. Складывалось такое впечатление, будто он знал что-то, что было мне неизвестно, и раздумывал, сказать мне об этом или предоставить выяснить самой.

– Когда-то она на нем играла, – сказал он. – Они с Бернадетт были весьма одаренными в музыкальном отношении. Они занимались вокалом и играли на фортепьяно. Но Хелена превосходила сестру в этом искусстве, хотя это и сложно представить сейчас. – Он на мгновение замолчал, думая о чем-то. – У Бернадетт была безупречная техника, но Хелена словно сливалась с музыкой, когда играла.

Я отвела от него взгляд, смущаясь от того, что глаза мои невольно наполнились слезами. Дело в том, что отец говорил то же самое обо мне. Он утверждал, что можно научить всем техническим тонкостям исполнения, но совершенно невозможно научить так чувствовать музыку, как чувствовала я.

– Может быть, она захочет что-нибудь сыграть для меня? – с трудом выдавила я из себя.

Он покачал головой.

– Нет, дело в том, что она страдает от ужасного артрита. Уже годами не подходит к инструменту. Я привык считать этот рояль инструментом Бернадетт, так как, сколько себя помню, на нем играла именно она. Возможно, она и не была такой одаренной, как Хелена, но беззаветно любила музыку.

Я оглянулась на безмолвный рояль с опущенной крышкой, думая о том, что он, наверно, видел на своем веку не меньше прощаний, чем мой бывший инструмент.

– Пойдемте дальше, – произнес Финн, слегка касаясь моего плеча. – Я хочу показать вам оставшуюся часть дома.

Я последовала за ним, спеша покинуть комнату с роялем и не предаваться иллюзиям по поводу связанных с ней надежд.

Особняк был огромным – с четырьмя спальнями, большой столовой, музыкальной комнатой и просторной кухней, видимо, недавно оснащенной самым современным оборудованием и утварью.

В северо-западном углу дома была устроена застекленная терраса с видом как на реку, так и на бухту, на террасу можно было пройти через кухню. В детстве эта комната всегда привлекала мой интерес, и я украдкой разглядывала ее из своей лодки, представляя, каково это – находиться в помещении со стеклянными стенами. Два весьма потрепанных жизнью кресла были развернуты в сторону реки. На столике между ними в беспорядке валялась целая куча книг. Книги были навалены и на кушетках с выцветшей обивкой в тон креслам, причем одна из них была открыта и лежала корешком вверх.

Это помещение тоже казалось заброшенным, но тем не менее создавалось такое впечатление, что обитатели только что положили книгу на кушетку, собираясь скоро вернуться. На низкой полке тикали небольшие бронзовые каретные часы с ручкой, отмеряя время неизвестно для кого. На стене, в которой была дверь – единственной не застекленной, – почти до потолка тянулись полки с книгами, различными безделушками и целой коллекцией соломенных корзинок. Из всех комнат, которые я уже успела увидеть, эта понравилась мне больше всего. На одной из полок стояла низкая овальная корзинка, и когда я огляделась, то обнаружила, что не только полки, но и все пространство было заполнено корзинками всех форм и размеров. Несколько больших корзин попадались и в доме, но здесь они просто заполонили все пространство.

– Их собирала тетушка Бернадетт, – объяснил Финн. – Каждый раз, проезжая по Семнадцатому шоссе, тетя не могла не остановиться, чтобы не купить парочку у местных торговцев. И во время походов на рынок в Чарльстоне она не в силах была удержаться от искушения. Ей нравилось поверье о том, что в каждую корзинку вплетена своя история, своя тайна. – Он взял в руки маленькую круглую корзинку с крышкой и принялся ее рассматривать. – Они теперь, наверное, ничего не стоят, но сомневаюсь, что тетя Хелена когда-либо захочет от них избавиться.

Я прикоснулась к глубокой круглой корзине, наполненной старыми каталогами, которая стояла в самом центре веранды.

– Мать и бабушка моей подруги Люси держали лавочку как раз на Семнадцатом шоссе. Я любила наблюдать, как они плетут свои корзинки, мы с Люси пытались запомнить узоры и угадать, какой именно они используют. А потом я переехала… – Мой голос замер, потому что я подняла глаза и увидела, что Финн пристально смотрит на меня. Я прошла мимо него и вышла из комнаты, делая вид, что мне не терпится продолжить осмотр дома.

Все спальни располагались наверху, однако находившаяся на первом этаже гостиная, в которую можно было попасть из столовой и кухни, была превращена в комнату для Хелены. Мы тихо прошли мимо закрытых дверей, и Финн провел меня к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Скорее всего вам не понадобится бывать здесь часто, если только не придется остаться на ночь в случае необходимости. Я нанял экономку, миссис Адлер, которая приходит три раза в неделю, готовит, убирает комнаты и наполняет холодильник едой, поэтому на кроватях всегда чистые простыни. У моей дочери здесь тоже есть своя комната с тех пор, как она стала приезжать погостить к тетям, но в последнее время она делает это нечасто.

Я заметила, что при этих словах он нахмурился. Мы поднялись по лестнице и пошли по коридору мимо четырех дверей, три из которых были закрыты.

– Спальня для гостей находится в конце коридора. Это была комната Хелены, но пять лет назад, когда ее совсем замучил артрит в колене, нам пришлось перевести ее вниз. Спальня Джиджи находится рядом. – Он остановился рядом с последней закрытой дверью. – А это была комната Бернадетт. Хелена не хочет, чтобы сюда кто-нибудь заходил.

Я кивнула, вспоминая, как сама хотела превратить кладовку в задней части дома, где отец хранил рыбацкие куртки и сапоги, в некое подобие святилища и никого туда не пускала. Однако именно из этой комнаты в первую очередь выгребли весь скарб, когда мать решила, что нам необходимо переехать.

Я сделала несколько шагов и остановилась перед открытой дверью.

– А здесь что?

Финн остановился прямо за моей спиной, я чувствовала его теплое дыхание на своей шее.

– А здесь хранятся реликвии прошлого.

Я приоткрыла дверь пошире и остановилась на пороге, рассматривая то, что предстало перед моими глазами.

Низкая односпальная кровать на ножках была покрыта темно-синим стеганым покрывалом с изображениями небесных тел, любовно вышитых яркими разноцветными нитками. Все стены покрывали звездные карты и фотографии космических кораблей, а потолок был усеян маленькими крючочками, на которых на рыболовной леске были подвешены летательные аппараты – модели ракет, военных и пассажирских самолетов, а также планеты Солнечной системы и искусно сложенные бумажные самолетики. Я повернулась к Финну, не в силах сдержать улыбку.

– Так это была ваша комната!

Его лицо оставалось непроницаемым.

– Вы угадали. Я жил здесь каждое лето с тех пор, как мне исполнилось девять, и до самого поступления в колледж. Тетушки не видели причин менять здесь обстановку. Для них я всегда оставался ребенком.

Я попыталась примирить образ человека, с которым общалась сейчас, с маленьким мальчиком, который жил в этой комнате, собирал модели самолетов и ракет и мастерски складывал бумажные самолетики, но у меня ничего не получилось. Тот мальчик давно исчез, и я подумала, что, может быть, он тоже видит зияющие дыры на лице, когда смотрит на свое отражение в зеркале.

– Понимаете, я хотел стать астронавтом, – тихо произнес он, и по выражению его лица я поняла, что он и сам удивлен своим признанием не меньше меня. Я пристально посмотрела ему в лицо.

– А я однажды вас видела. Вам тогда, наверное, было лет двенадцать. Может быть, я встречалась с вами и раньше, но именно тогда в первый раз я догадалась, что вы и есть тот самый мальчик, который приезжал на лето в дом двух пожилых леди и которому не разрешали с нами играть. – Тут я покраснела, осознав, что только что ляпнула. Я продолжала говорить, чтобы скрыть смущение. – Вы играли с бумажным самолетиком и бросили его в воздух над бухтой, но он завертелся и упал на песок на берегу. На следующий день я специально пошла туда, чтобы разыскать его, и мне это удалось.

– Знаю, – мягко сказал он. – Я вас видел. С нашего причала. Дальше этого места тетушки не разрешали мне ходить.

Теперь уже настал мой черед нахмуриться.

– Значит, вы знали, кто я? Я имею в виду, когда принимали меня на работу?

Он покачал головой.

– Нет. Не знал до того самого момента, как встретил вас в этом ужасном баре и вы сказали мне, что выросли на Эдисто. Только тогда я понял, кто вы на самом деле. Помню, видел вас как-то с матерью и сестрой в церкви.

«Да нет, – хотела сказать я, – вы запомнили вовсе не меня, а Еву». Во время всех субботних богослужений я всегда была одета в одни и те же юбку с блузкой – единственную одежду на выход, которая у меня была, а Еву мать всегда наряжала, словно на конкурс красоты. Меня никто никогда не замечал, если сестра была рядом.

– Да, мир тесен, – сказала я, снова выходя в коридор, прочь от маленького мальчика, который все еще жил в этой комнате.

Он не ответил, лишь резко захлопнул за нами дверь. На верхних ступенях лестницы в конце коридора появилась сестра Кестер.

– Мистер Бофейн, мисс Хелена проснулась. Я сообщила ей, что вы здесь с мисс Мюррей, и она притворилась, что снова уснула.

Финн посмотрел мне в глаза и невозмутимо спросил:

– Ну как, вы готовы к встрече?

Я не могла понять, готова я или нет, но, похоже, мне не оставили выбора.

– Да. Готова.

Я пошла вслед за ним и сестрой Кестер вниз по лестнице, все время чувствуя рядом призрачное присутствие мальчика, который когда-то мечтал стать астронавтом. И еще меня не покидали мысли о рояле, терпеливо ждущем, когда же из его недр снова зазвучит музыка.

Глава 7

Хелена

Я еще издали услышала голос девушки и вздрогнула, потому что он был странным образом похож на голос моей Бернадетт – такой же нежный, как легкий ветерок, с которого начинается ураган. Я повернула голову, почти готовая встретить ее, но потом вспомнила – моя сестра ушла в мир иной, исчезла, как утренняя изморозь на окне, которая тает у тебя на глазах. Я закрыла глаза и отвернулась к стене, пытаясь пусть на несколько мгновений представить, что я все еще в спальне с видом на Дунай в маленьком домике на улице Ури на холмах Буды, а моя прекрасная Бернадетт тихо спит в стоящей рядом кровати.

– Наверное, мне следует приехать в другой раз, – произнесла девушка. Но я слышала, что шаги Финна приближаются – твердые и решительные еще с пятилетнего возраста. Я знала, что он и не собирается уезжать, пока не выполнит все, ради чего сюда приехал.

Я слышала, что они остановились на пороге, разглядывая меня, и старательно изображала медленное, ровное дыхание. Мои мысли погрузились в далекое прошлое, туда, где бакалейщик из магазина напротив – я помнила, как он выглядел, хотя напрочь забыла его имя – кричит на моем родном языке на мальчишек из семьи Ласло. Сорванцы на пути в школу забавлялись тем, что крали у него с прилавка перед магазином линцерское печенье. Я почти чувствовала сладкий медовый запах mézeskalács — пряников, которые на первом этаже пекла anyukám — наша мама, и от этого вдруг впервые за долгое время мне захотелось есть.

Я подумала, что если еще немного полежу с закрытыми глазами, то увижу, как Бернадетт встает с постели и начинает утреннюю молитву. Мне безумно хотелось поговорить с ней, разве она об этом не знает? «Пожалуйста, Бернадетт, просыпайся».

– Вы спите, тетя Хелена?

Твердый голос Финна вырвал меня из воспоминаний и мгновенно стер видение моей старой спальни, как обрушивающаяся на берег волна сметает замок из песка. Я медленно повернула голову и взглянула в лицо внучатого племянника, у которого были точно такие же глаза, как у Бернадетт, с такими же бровями вразлет. Я иногда думала, что, может быть, именно из-за этого сходства так всегда любила его. Казалось, судьба дает нам с сестрой второй шанс.

– Тетя Хелена? – снова позвал он, беря меня за руку. Я не осознавала, насколько холодна моя кожа, пока не почувствовала на ней тепло его ладони.

– Я еще не померла, если ты хочешь знать именно это.

Я все еще произносила звук «а» как нечто среднее между «а» и «о», так как за все эти долгие годы не смогла отделаться от акцента.

Его глаза улыбались, но лицо было серьезным – выражение, которое моя сестра довела до совершенства. Меня это поначалу всегда обескураживало, так как было непонятно, что они думают на самом деле.

– Я привез Элеонор, чтобы познакомить с вами. Я вам о ней рассказывал, помните?

Я сощурилась при виде неясной фигуры рядом с ним и тут почувствовала, что сестра Кестер надела на мой нос очки и сунула под голову еще одну подушку, чтобы я могла подняться в полусидячее положение.

Я нахмурилась при виде худощавой девушки со светло-каштановыми волосами и широко поставленными голубыми глазами, удивляясь, зачем Финну вздумалось притащить ее сюда. Наверное, в глазах других она казалась застенчивой, так как чуть-чуть сутулилась, а плечи ее были напряжены, словно она готовилась к удару. Но тут она вышла вперед, больше не пытаясь прятаться за спиной Финна, и посмотрела мне прямо в глаза. Она напомнила мне одну из русских матрешек, которую однажды подарила мне на Рождество мать – внутри каждой фигурки пряталась другая меньших размеров, скрываясь от ваших глаз до тех пор, пока вы не откроете первую, самую большую.

Я еще сильнее нахмурилась.

– Да, ты об этом говорил. Я ведь велела тебе не беспокоиться. Мне здесь не нужны лишние люди, которые только будут создавать суету в доме. Мне вполне достаточно миссис Адлер и моих сиделок с их возней вокруг меня со шприцами. Удивительно, как с таким количеством дырок от уколов я еще не превратилась в швейцарский сыр. Если у меня появится еще одна так называемая помощница, я уже через месяц отправлюсь на тот свет.

Финн едва заметно поморщился, и я поняла, что мы оба вспомнили тот день, когда он обнаружил меня на полу рядом с постелью Бернадетт, заигрывавшей со смертью, как со старым возлюбленным.

– Со мной сейчас все в порядке, – добавила я, чуть смягчив тон.

– А вот со мной нет, – сказал он. – Я не могу все время находиться рядом с тобой, и мне кажется, что тебе здесь одиноко в компании одних сиделок. Элеонор могла бы читать тебе или вести приятные беседы, обсуждать книги, кинофильмы. А когда ты поправишься, она сможет отвести тебя в церковь, чтобы повидаться со старыми друзьями.

Я замерла, возмущенная тем, что он решил вернуть меня к прежней жизни, словно все, что случилось, было выдумкой, как в тех старых кинофильмах, которые мы с Бернадетт иногда смотрели. А потом я вспомнила – он ведь ничего не знает. Эта тайна была известна лишь мне одной. Это словно спелый плод, совершенный снаружи, гнилую сердцевину которого можно обнаружить, лишь надкусив его.

Я отвернулась, опасаясь, что он сможет прочитать мои мысли по лицу.

– Она играет на фортепьяно, тетя Хелена. Причем так же хорошо, как тетя Бернадетт, по крайней мере, мне так кажется. Когда вам станет лучше, она поиграет для вас.

Девушка явно напряглась, и я снова повернулась, чтобы получше разглядеть ее, хотя тонкая фигурка все еще пряталась в тени. У нее было одно из тех прелестных лиц с тонкими чертами, которые иногда не замечают в присутствии ярких красавиц – они словно нежный тюльпан в саду, полном алых роз. И, судя по ее болезненной застенчивости, было совершенно очевидно, что она даже и не подозревает, насколько очаровательна.

– Что-то она не похожа на пианистку, – проворчала я, пристально рассматривая девушку. Она медленно подняла подбородок и взглянула на меня оценивающим взглядом.

– Вы тоже не очень-то похожи.

Финн взглянул на нее с явным удивлением, а я с трудом сдержала улыбку и усердно продолжала хмуриться.

– Скажите-ка, милочка, кто ваш любимый композитор?

Не опуская взгляда, эта чертовка ответила:

– Мы сможем обсудить это позже, после того, как вы что-нибудь поедите. Кажется, сестра Кестер сказала, что оставила ваш обед в холодильнике. Не хотите, чтобы я вам его принесла?

Я покачала головой.

– Нет, пусть это сделает Финн. А вас попрошу остаться.

Финн вопросительно посмотрел на девушку, она медленно кивнула.

– Я сейчас вернусь, – сказал он.

Мы обе проводили его взглядами, а затем я закрыла глаза.

– Вы мне здесь не нужны. Будет лучше, если вы скажете Финну, что больше не хотите выполнять эту работу. Скажите ему, что со мной слишком много хлопот, что я слишком недоброжелательна к вам и вы не хотите зря тратить на меня время.

Она стояла так тихо, что я было подумала, будто она ушла. А потом она заговорила:

– Сожалею, но я не могу так поступить.

Я не знала, что в большей степени вызвало мой гнев – ее отказ повиноваться или слова сожаления. Что значит – она сожалеет? Что она вообще знает об этом! Только я могла испытывать сожаление, что мне не дали умереть вместе с Бернадетт, чтобы прекратился полный скорби плач, который неотступно преследовал меня. Мой голос задрожал от негодования, которое я не могла, да и не пыталась скрыть:

– Вы когда-нибудь чувствовали горе, которое может прекратиться, лишь когда перестанет биться ваше сердце?

Она посмотрела на меня так, что мне захотелось отвести взгляд, – мое страдание, словно в зеркале, отразилось в ее потемневших глазах.

– Да, чувствовала, – сказала она так тихо, что я едва ее расслышала. Но эти слова обрушились, словно удар, и меня захлестнули медленные, пульсирующие волны боли. Ах, вот в чем дело. Я закрыла глаза, так как поняла причину, по которой Финн привез ее сюда. Я не представляла, как объяснить ему, что он ошибается, и разбитое сердце нельзя собрать по кусочкам даже в обществе другого разбитого сердца.

– Я вернусь сюда в субботу, – заявила девушка, слегка вздернув подбородок перед тем, как направиться к двери. На пороге она остановилась и заговорила, не поворачиваясь ко мне. – Моим любимым композитором когда-то был Шопен, но его музыка слишком напоминает мне об отце.

Она посторонилась, пропуская в комнату Финна и сестру Кестер с подносом в руках. Финну девушка сказала почти без эмоций:

– Встретимся в холле, когда вы соберетесь уезжать.

Мы с мальчиком смотрели, как она уходит, прислушиваясь к неторопливым, но четким шагам по деревянным половицам, и мне вдруг почудился поблизости призрак Бернадетт, радостно аплодирующий всему, что здесь только что произошло.

Элеонор

В детские годы на Эдисто я проводила с семьей Люси не меньше времени, чем со своей собственной. Мне нравилось, что во время воскресного обеда они всегда оставляли для меня местечко за столом и держали меня за руку во время предобеденной молитвы, словно я была одной из них, несмотря на белый цвет кожи.

И именно к ним домой я побежала, когда, наконец, обнаружили лодку отца, чтобы прижаться к необъятной груди Да Джорджи, бабушки Люси. Я оставалась с ними, пока не явилась мать и не забрала меня, заявив, что ей нужна помощь в подготовке к похоронам. После этого я никогда не возвращалась в их маленький домик на берегу бухты рядом с пакгаузом, так как единственное, чего я желала, – чтобы воспоминания притупились и чтобы мне не было так невыносимо больно.

Но я все еще слышала их голоса, говорящие на языке гула – своего рода смеси западноафриканских диалектов и английского языка, напевные звуки которого напоминали музыку и рождали симфонию слов, где нотами были округленные гласные и повышение тона в конце слов. Иногда, если мне удавалось упросить, приложив к этому немало усилий, Люси говорила на гула, но только в том случае, когда мы были одни. Я как-то спросила, почему она так не хочет, чтобы ее слышали, и она объяснила, что гула – это язык для скорбных песнопений.

Я вспоминала об этом, когда мы с Финном ехали из поместья «Лунный мыс» с его темными комнатами и обитающей в них одинокой старой женщиной. Ее акцент был не так ярко выражен, как мне помнилось, словно время отшлифовало жесткие согласные, как океанские волны шлифуют камешки, которые выбрасывают на берег. Но мне казалось, что она по-прежнему думает на родном венгерском, и он тоже является для нее языком скорби.

– Ну и что вы обо всем этом думаете? – спросил Финн. Глаза его казались почти прозрачными от солнечных лучей.

– А разве не мне следует задать вам этот вопрос? – Я сосредоточилась на бегущей впереди дороге, чувствуя на себе пристальный взгляд его серых глаз.

– Я все еще хочу, чтобы вы выполняли эту работу, если вы спрашиваете об этом. Просто хочу удостовериться, что вы в ней по-прежнему заинтересованы. Вижу, что тетушка Хелена на первый взгляд произвела не слишком приятное впечатление.

Я кивнула и повернула на шоссе 174, проезжая столь знакомые с детства дорожные знаки, которые в моей памяти были словно книжные закладки, помечающие любимые места.

– У меня тоже есть сестра. И я понимаю ее боль. – Я замолчала, вспоминая слова, которые произнесла Хелена. – Но, думаю, в ее случае это не только скорбь по сестре. Такое впечатление, что она не хочет больше жить в этом мире. Понимаете, что я имею в виду?

– Да, – произнес он, не глядя на меня.

Я ожидала, что он скажет что-то еще, но мы продолжали наш путь в молчании. Воздух казался тяжелым от запаха соленой воды и прибрежных болот.

– Покажите мне свой дом, – вдруг сказал он. – Тот, где вы жили в детстве.

От неожиданности я резко затормозила, и нас рвануло вперед. Снова нажав на педаль акселератора, я спросила:

– А зачем?

– Извините. – Он покачал головой, словно извиняясь. – Забудьте об этом.

Он потер подбородок, словно от смущения, и я снова поразилась тому, как отличался сидящий рядом со мной человек от босса, с которым я общалась в офисе. Там, облаченный в строгий черный костюм, с внушительными манерами, он был воплощением уверенности, самодостаточности и безупречности. Но теперь, после того как я увидела его глаза, когда он говорил о своей дочери… после того как побывала в его детской, заполненной моделями ракет и бумажных самолетиков, я начала понимать, что за хладнокровным обликом самоуверенного делового человека, коим мне всегда казался Финн Бофейн, скрываются совсем иные черты, не предназначенные для посторонних глаз.

– Я покажу вам то место, где стоял наш дом. Его там больше нет – в конце девяностых в него ударила молния, и он сгорел дотла. Он стоял на берегу бухты Рассел, неподалеку от развалин Кирпичного дома. Мы взяли его в аренду у семьи, которой эти развалины принадлежат до сих пор. Я всегда считала, что это самое чудесное место в мире, и никогда не видела ничего красивее.

Несколько минут я молчала, думая о последних годах, прошедших после смерти отца, о доме в Северном Чарльстоне, наполненном обидами, невысказанными обвинениями и запоздалым раскаянием… доме, где никогда не звучала музыка.

– Я по-прежнему так считаю, – добавила я, удивляясь, что произношу эти сокровенные слова вслух.

Мы в полном молчании проехали вниз по шоссе 174 до Брик-хаус-роуд. Прямо перед воротами со знаком «Вход воспрещен» я повернула налево и поехала по грунтовой дороге. Мы проехали еще чуть-чуть, пока не показалась бухта Рассел, там я остановила машину, не выключая двигатель.

– Вы здесь бывали когда-нибудь? – спросила я, кивком показывая на торчащий поодаль остов старинной усадьбы без крыши, зияющие окна которой напоминали голодных птенцов, разинувших рты в ожидании пищи.

– Несколько раз, – ответил он, а затем замолчал на некоторое время, из чего я сделала вывод, что он не желает больше поддерживать разговор на эту тему. Финн расстегнул ремень безопасности, а затем, глядя прямо перед собой, сухо произнес: – Сразу после помолвки я привез бывшую жену на Эдисто, чтобы познакомить с тетушками. Я не был здесь ни разу с тех пор, как окончил среднюю школу, а раньше мне никогда не разрешали исследовать остров, поэтому я думал, что будет неплохо снова открыть его для себя вместе с Харпер. Это действительно странно, что я знал лишь крошечный кусочек Эдисто, но всей душой любил остров. Я всегда именно его считал своим домом, даже когда учился в школе. – Он замолчал и взглянул на меня. – Мне так хотелось, чтобы она его тоже полюбила, – с неожиданным чувством добавил он.

– И это случилось? – Я старалась, чтобы мой голос звучал не слишком заинтересованно.

Его рот болезненно скривился.

– Нет. – Он пожал плечами. – Она родом из Бостона, поэтому, наверное, мне не следовало привозить ее сюда в летнее время. Она плохо переносила жару, насекомые и запах болота вызывали у нее отвращение. К тому же, с ее точки зрения, здесь все находится в запустении, и это ей очень не понравилось. Мы планировали провести здесь неделю, а уехали через два дня.

Мне вдруг стало обидно. Смешно, но я неожиданно восприняла такое пренебрежительное отношение незнакомой мне женщины к любимому острову как личное оскорбление. Кто она такая, чтобы судить о его недостатках? В моей голове промелькнули смутные воспоминания об отце, самозабвенно любившем наш остров, и я повернулась к Финну.

– А вы не показывали ей закат? Когда отец был дома, мы всегда вместе любовались заходящим солнцем. Думаю, на всей земле нет ничего красивее, чем закаты на Эдисто.

– Конечно, показывал. Тетушка Бернадетт всучила нам одну из своих соломенных корзинок с бутылкой вина и двумя бокалами и отправила любоваться закатом. Но Харпер не вынесла налета москитов, и мы были вынуждены вернуться в дом еще до того, как солнце стало клониться к горизонту.

Я представила его расфуфыренную жену, отражающую атаку москитов, и чуть не расхохоталась, но вовремя прикусила язык и отвернулась.

– Вам смешно?

Я покачала головой, но уже не могла сдерживаться, и у меня невольно вырвалось неподобающее воспитанной девушке хрюканье. Я в ужасе вскинула на него глаза, но оказалось, что он тоже улыбался, и я облегченно вздохнула.

– Надо сказать, вино было преотличное, хотя мне и пришлось выпить его в полном одиночестве.

– Как жаль, – не совсем искренне сказала я.

– Вы даже не представляете, как было жаль мне. – Он открыл дверцу машины и стоял рядом, пока я выключала зажигание.

Солнце висело прямо над нашими головами, и от его нестерпимой жары покалывало кожу. Но прохладный ветерок, словно дыхание призрака, колыхнул высокие травы, я почувствовала легкое головокружение, вспоминая, что на этом самом месте когда-то стоял мой отец. Дом наш исчез с лица земли, словно его и не было, и иногда мне казалось, что и отец никогда не жил и не ходил по этой земле.

Мы пошли вниз, к бухте, оставляя за спинами руины старого дома. Дружный хор насекомых становился все громче, отрывистое стрекотание цикад задавало темп всем остальным «музыкантам». Долгое время после переезда с острова я с трудом засыпала в странной для меня тишине – мне не хватало вот этой ночной музыки прибрежных болот.

– Как же здесь красиво, – сказал Финн, подставляя лицо ветру. – Иногда я думаю, что моя жизнь могла быть совсем иной, если бы я вырос здесь, а не в Чарльстоне.

Его волосы на висках и затылке потемнели от пота, и я снова подумала: неужели стоящий передо мной мужчина и невозмутимый, строгий мистер Бофейн – один и тот же человек? Казалось, в его теле обитали две отдельных души. Но может быть, мы все такие – проживаем жизнь, которую навязывают нам обстоятельства, хотя мечтаем о совсем другой, которую сами для себя придумываем.

– Какое отличное место для того, чтобы ночью наблюдать звезды.

Я приложила ладонь козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза, и взглянула на Финна.

– Полагаю, из дома тетушек тоже неплохо за ними наблюдать.

Он кивнул.

– Я держал телескоп в своей спальне в их доме, но потом забрал его с собой в школу. А дальше возникли некие обстоятельства, и мне стало не до того, чтобы изучать звездное небо.

«Я хотел стать астронавтом».

Я вспомнила его слова и вдруг обнаружила, что не могу смотреть ему в глаза, боясь увидеть в них разочарование, которое могло бы стать отражением моего собственного.

Над нашими головами пролетела голубая цапля, птица словно дразнила нас, бескрылых, неуклюжих, которым нужны самолеты, чтобы летать. Может быть, когда-то, наблюдая за береговыми птицами, маленький мальчик поднял глаза к небу и стал мечтать о том, чтобы прикоснуться к луне.

– Почему вам вдруг захотелось прийти сюда? – спросила я.

Он посмотрел на меня оценивающе, взгляд его был пронзительным и ясным, и мне показалось, что он ожидал от меня именно этого вопроса.

– Сюда меня однажды привела тетя Бернадетт. Мы украдкой выскользнули из дома, когда тетя Хелена отправилась на заседание Общества охраны исторических памятников. Тетя Бернадетт привела меня на это место, потому что хотела показать развалины. И еще потому, что когда она была там последний раз, то услышала нечто прекрасное, чем хотела со мной поделиться.

Он на мгновение замолчал.

– Мы стояли прямо на этом самом месте, когда я вдруг услышал звуки музыки – кто-то играл на пианино в доме неподалеку. – Он указал на пустое пространство, где когда-то стоял дом нашей семьи. – Был довольно прохладный вечер, но все окна в доме были открыты. Мы стояли там целый час, слушая музыку и глядя в небо, на котором постепенно загорались звезды. Это одно из прекраснейших воспоминаний детства – в тот момент я был совершенно счастлив.

Мое горло сжалось, как будто я проглотила комок ваты.

– И вы бы хотели узнать, не я ли играла на пианино в тот вечер.

Тут зазвонил его «Блэкберри», и Финн вытащил его из кармана, чтобы ответить на вызов. Разговор был коротким, и Финн почти сразу же прервал звонок. Не глядя на меня, он произнес:

– Нам надо идти. На работе проблемы, которые надо решить до понедельника.

Широкими шагами он направился к машине. Я едва догнала его.

– А вы когда-нибудь возвращались сюда? До того случая с Харпер?

– Пару раз. Было трудно убежать, чтобы не заметила тетушка Хелена. Но музыку здесь я больше ни разу не слышал.

У меня возник странный порыв извиниться перед ним за то, что меня не было здесь, когда ему так нужна была моя музыка. Но вместо этого я полезла в сумочку и достала ключи от машины.

– Может быть, вы сами хотите сесть за руль?

Было видно, что он испытал облегчение при этих словах, и я вспомнила, как судорожно сжимали подлокотник его руки на пути сюда. Он взял ключи и благодарно улыбнулся.

– Спасибо.

Он открыл для меня дверцу, и я быстро села в машину. Мы ехали в полном молчании, потому что большую часть пути я пыталась вспомнить тот вечер, когда я играла на пианино и ясно почувствовала чье-то присутствие за окном. И еще я думала о маленьком мальчике, который смотрел в ночное небо и мечтал о том, как в один прекрасный день коснется звезд.

Глава 8

Люси остановила свой «Бьюик» у обочины на Гиббс-стрит перед домом Финна, а потом взглянула на меня, подняв брови.

– Ты точно не хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Я закатила глаза.

– Да ладно тебе, Люси. Все с моей новой работой вполне законно. Я даже встречалась с той самой двоюродной бабушкой. Совершенно не из-за чего беспокоиться.

Она выдвинула подбородок.

– Ну когда он попросит тебя называть его по имени, пожалуйста, сообщи мне. Потому что именно тогда действительно надо начинать беспокоиться.

Я сделала вид, что поднимаю с пола сумку, чтобы она не могла видеть моего лица.

– Позвони, если когда-нибудь захочешь, чтобы я для разнообразия отвезла тебя на работу. «Вольво» будет в моем распоряжении, по крайней мере, до конца лета, пока не вернется няня его дочки.

Люси бросила пренебрежительный взгляд на белый «Вольво SUV» с наклейкой частной школы «Эшли-Холл» и презрительно фыркнула.

– Ну нет уж, увольте. Я предпочитаю машины с гораздо более ярко выраженной индивидуальностью.

Я заглянула в машину.

– Зато здесь есть кондиционер.

Люси посмотрела на меня в упор, не мигая.

– Ну тогда я тебе как-нибудь позвоню.

Я захлопнула дверцу, и машина тронулась с места.

– Увидимся завтра на работе. Если ты не появишься, я позвоню в полицию.

Она осуждающе качала головой, пока не скрылась из виду, сопровождаемая невообразимыми звуками неисправного глушителя, крайне нехарактерными для этого престижного района.

Я стояла перед чугунными воротами, покрашенными черной краской, и до меня доносился одуряющий запах листвы и цветов. Как и в большинстве домов Чарльстона, палисадник и сад по обе стороны от дома были полны цветущих растений, являя неожиданные сочетания цветов и запахов, которые неизменно поражали органы чувств. Они не издавали звуков, но я всегда думала, что если бы не была музыкантом, то обязательно стала бы садовником. Правда, мне уже давно не хотелось быть ни тем ни другим.

Я распахнула ворота и ступила на мощенную кирпичом дорожку, ведущую к дому с надстройкой и бетонным крыльцом перед главным входом. Я никогда особенно не увлекалась архитектурой и плохо в ней разбиралась, но, разглядывая дом с дорожки, можно было с уверенностью сказать, что он был очень большой и очень старый. Его фасад выходил на улицу, и, хотя портик отсутствовал, вместо него перед передним входом красовалась полукруглая терраса с двумя колоннами. Рамы застекленной двери были выкрашены в черный цвет, и над ней на цепи висел медный каретный фонарь. Стены дома были желтыми, а внутренний потолок террасы – бледно-голубым, точь-в-точь как у Да Джорджи. Но на этом все сходство и заканчивалось. Этот дом был безупречным в своем совершенстве – от покрывавшей его свежей краски до посаженных в определенном порядке цветов в саду, напоминающих марширующих солдат. Прекрасный дом, но слишком холодный, чтобы служить чьим-то домашним очагом. То, что здесь когда-то за воскресным обедом собирались многочисленные члены семьи, так же трудно представить, как и Финна, сидящего с дочерью на качелях в саду.

Чтобы не успеть передумать, я протянула руку, нажала на звонок и принялась ждать. Ожидание оказалось долгим. Я посмотрела на часы, проверяя, не перепутала ли назначенное время. Финн просил меня встретиться с ним в его доме в половине четвертого. Он отвез бы меня сам, но его срочно вызвали в офис. Что касается меня, я была рада встретиться с ним здесь, не желая объяснять коллегам, почему еду домой в компании мистера Бофейна.

Мой слух не уловил никаких приближающихся шагов, но вдруг раздался звук отодвигаемой задвижки, и дверь медленно отворилась. Я опустила глаза и увидела маленькую девочку, которая, впрочем, казалась старше, чем на фотографии на столе у Финна. Светлые, почти белые волосы, коротко стриженные в стиле «пикси», с неровными прядями, были убраны назад с помощью розовой ленты. Большие круглые глаза, пожалуй, слишком большие для такого крошечного личика, были темно-серыми, как у отца, и в них отражалась та же упрямая решимость. Я была изумлена, словно обнаружила жемчужину в устричной раковине, настолько странно было видеть у ребенка такой взрослый взгляд. Я знала, что дочери Финна около десяти лет, но из-за маленького роста она вполне могла сойти за шестилетнюю и была такой миниатюрной, что я запросто могла бы охватить ее талию пальцами рук.

Светлая, нежная кожа девочки казалась почти прозрачной, но крошечная ручонка, которую она протянула мне, оказалась удивительно теплой.

– Вы Элеонор Мюррей? – спросила она, широко и приветливо улыбаясь мне.

– Да, – ответила я, удивленная ее крепким рукопожатием. Она отняла руку и распахнула дверь, чтобы впустить меня в дом.

– А ты, должно быть, Женевьева? – улыбнулась я в ответ.

Тут в холл с мраморными полами, на ходу вытирая руки о фартук, вбежала круглолицая женщина с рыжими волосами и лицом, усеянным веснушками.

– Мисс Мюррей?

Я кивнула.

– Да, это я. Мистер Бофейн назначил мне здесь встречу.

– Рада с вами познакомиться. Я – миссис МакКенна, экономка. Мистер Бофейн позвонил и сообщил, что слегка задерживается. Он сначала хотел, чтобы вы сами взяли машину и поехали, но потом обнаружил, что ключи у него в портфеле. Он спрашивает, не могли бы вы его подождать?

Я бросила взгляд на часы, прекрасно понимая, что выбора у меня на самом деле нет, если только не позвонить Люси и не попросить ее приехать и забрать меня.

– Конечно, ничего страшного. Где я могу подождать?

Прежде чем экономка смогла ответить, в разговор вмешалась Женевьева:

– Если хотите, я могу показать вам свою комнату.

Миссис МакКенна просияла:

– Отличная идея. Вы не возражаете, мисс Мюррей?

Не зная, что следует сказать, я покачала головой.

– Разумеется, нет. Я с большим удовольствием посмотрю ее.

Женевьева снова схватила меня за руку и потащила к изящной спиральной лестнице, которая вела на все три уровня над холлом. Мы прошли мимо большой плоской вазы с цветами, стоявшей на круглом столе в центре облицованного мрамором холла, и я обратила внимание на старинную мебель и явно изготовленные на заказ шторы. Когда мы поднимались по лестнице, я не переставала восхищаться совершенной красотой обстановки, как мне казалось, тщательно воссозданной по картинке с изображением образцового элегантного дома. И снова у меня возникло горячее желание отдернуть шторы и впустить солнечный свет во все уголки дома, чтобы легче представить картины семейной жизни – отца семейства в рубашке с расстегнутым воротом или мать, читающую в постели журнал. Но в тот момент обстановка казалась такой безликой, что невозможно было составить представление об обитавших там людях.

Когда мы поднялись на второй этаж, без устали щебечущая Женевьева повела меня по длинному коридору, устланному бархатным ковром, к открытой двери в ее спальню.

– Можете не называть меня Женевьева, – с серьезным видом произнесла она на пороге комнаты. – Так меня зовет мадам ЛеФлер, моя учительница танцев, но все остальные зовут Джиджи. Ну за исключением мамы и папы.

– А он зовет тебя Горошинка, – сказала я, с улыбкой вспоминая наш разговор в полутемной машине.

Девочка явно была удивлена.

– Он вам сказал? А мама никогда не называет меня иначе как Женевьева, потому что говорит, что прозвища прилипают к людям на всю жизнь, пока окружающие не забудут их настоящие имена. А мне Джиджи нравится больше, поэтому мне все равно, пусть забудут. Но когда мама будет здесь, вам придется называть меня Женевьева.

Я кивнула.

– Конечно. А ты можешь называть меня Элеонор.

Она нахмурилась, и в глазах появилось еще более серьезное выражение.

– Вам не идет имя Элеонор.

– А как, по-твоему, должна выглядеть Элеонор?

Она пожала худенькими плечиками.

– Даже не знаю. Думаю, она должна быть повыше… Может быть, с вьющимися волосами. И она умеет хорошо играть в теннис. – Девочка нахмурилась, призывая на помощь свое воображение. – И по ночам ей никогда не снятся сны.

Джиджи отпустила мою руку и проскользнула в комнату. Я собиралась было спросить, что она имела в виду, но, войдя в комнату, остановилась, на время потеряв дар речи. Большая белая кровать с балдахином на четырех столбиках целиком занимала один из углов огромной комнаты. И кровать, и окна, и несколько мягких кресел, образующие уютный уголок для чтения, были покрыты воздушной розовой кружевной тканью, лежавшей причудливыми складками. Ярды розовых облаков свешивались со столбиков кровати, с карнизов в форме балетных туфелек. В центре комнаты на шнуре из того же материала была подвешена керамическая люстра в виде сказочного замка. Картина во всю стену напротив кровати, по-видимому, представляла сцену из «Щелкунчика». Рассмотрев ее поближе, я увидела, что девочка на сцене, изображенная там, точь-в-точь похожа на Джиджи.

– Мне очень нравится розовый цвет, – заявила она, нисколько не смущаясь.

Я заметила, что стены тоже были покрашены в бледный оттенок ее любимого цвета, и даже ковер был нежно-розовым. Я почему-то не выдержала и повернулась к маленькой девочке спиной – меня охватило странное чувство. Что это? Раздражение, зависть? Я не могла понять природу этих эмоций, но призналась себе, что это была комната, о которой я всегда мечтала в детстве и которую обещал мне отец, если ему удастся накопить денег, чтобы отправить меня в школу, и при этом еще немного останется. Это была комната, которую любящий отец сотворил для своей дочери. Такая могла быть и у меня, если бы судьба сложилась по-другому.

Я делала вид, что разглядываю изображение на стене, по-прежнему стоя спиной к Джиджи и пытаясь обуздать свои чувства. Мне отчаянно не хватало отца, и воспоминания о нем, вызванные пребыванием в этой комнате, отзывались острой болью, словно кто-то проводил лезвием ножа по моей коже.

– Тебе здесь нравится?

Я с усилием кивнула.

– Да… я тоже люблю розовый цвет, – с небольшой заминкой произнесла я. Мой взгляд упал на магнитную доску, висевшую на стене по соседству с картиной. На ней было несколько фотографий Джиджи в балетной пачке и в компании отца, а на одной она была рядом с красивой стройной женщиной с темными волосами, видимо, своей матерью. Тут до меня дошло, что я впервые в этом доме вижу что-то, связанное с личной жизнью хозяев. Насколько я могла судить по обстановке в холле, на первом этаже все было безупречно – никаких разбросанных тапочек, рюкзаков или открытых книг, создающих впечатление, что читавший их человек только что вышел. Складывалось такое ощущение, что душа этого дома была ограничена этой детской комнатой.

К краям магнитной доски были прикреплены аккуратно сложенные в несколько раз разноцветные шарфики с орнаментом в виде турецких огурцов, и среди них были, разумеется, несколько штук разных оттенков розового.

– Это моя коллекция, – раздался голос девочки у моего локтя, и я вздрогнула от неожиданности. Я не слышала, как она подошла.

– Я их больше не ношу, но они такие красивые, поэтому и храню.

Я посмотрела вниз, на нее, чувствуя, что что-то упускаю.

– И вправду очень красивые. Какой из них твой любимый?

Маленький пальчик с ногтем, покрытым облупившимся светло-розовым лаком, указал на платок цвета фуксии.

– Вот этот, – уверенно сказала она, открепила его от доски и вручила мне, чтобы я смогла рассмотреть его получше.

– Мама сказала, что надо носить разные цвета, но я всегда возвращаюсь к розовому. Хотя и стараюсь носить другие. На прошлой неделе я надела зеленые колготки с розовым балетным костюмом. Но мама сказала, что это не сочетается, так как колготки были в розовый горошек. Манера одеваться так же отражает наш внутренний мир, как и танец.

Я почувствовала, что не могу удержаться от улыбки. Эта девочка не могла не вызывать симпатию. Она еще совсем ребенок, но суждения ее были неожиданно глубокими, а манера держаться и выражение лица – такими серьезными, что можно было подумать, что она намного старше своих лет.

Глядя ей в лицо, я спросила:

– Неужели ты сама до этого додумалась?

Ее лицо осветила озорная улыбка.

– Да нет. Мадам ЛеФлер сказала это первой. Но я уверена, что думала об этом еще до того, как она произнесла это вслух.

Я невольно рассмеялась.

– Вот в этом я ничуть не сомневаюсь, Джиджи.

– Пора принимать витамины, Джиджи. Миссис МакКенна ждет тебя на кухне.

Финн в своем темном костюме на фоне дверного проема выглядел словно тень, и я понятия не имела, как долго он там уже стоял.

– Папочка! – Джиджи побежала к отцу, раскинув руки, и он поднял ее, поцеловал в лоб и снова опустил на пол.

– Очень рад, что вы познакомились. А теперь попрощайся с Элеонор и беги скорее вниз. Ты снова увидишься с ней в субботу, когда мы поедем на Эдисто.

Девочка почти степенно подошла ко мне и протянула ручку.

– Было очень приятно с вами познакомиться, мисс Элеонор. Буду с нетерпением ждать нашей встречи в субботу.

Несмотря на показную церемонность, глаза у нее весело блестели, словно она хотела мне намекнуть, что устраивает этот небольшой спектакль специально для отца.

Я пожала ее протянутую руку и улыбнулась в ответ.

– Я тоже рада была с тобой познакомиться, Женевьева, и с удовольствием увижусь снова в выходные.

Она расплылась в улыбке и вместо того, чтобы повернуться к отцу, стояла, вопросительно глядя на меня.

– А можно я буду называть тебя Элли? Ты больше похожа на Элли, чем на Элеонор, правда, папочка?

Я испугалась, что он услышал мой невольный вздох.

– Думаю, ты права, Горошинка.

Его спокойные глаза холодного серого цвета пристально смотрели на меня поверх головы дочери.

– Но пусть Элеонор сама решает, как тебе следует ее называть.

Элли. Никто не называл меня так с того момента, как отец попрощался со мной тем утром и навсегда исчез в море. И до настоящего времени я даже не понимала, как мне этого не хватает.

Я улыбнулась.

– Мне нравится, когда меня называют Элли. Если тебе нравится это имя, я не буду возражать.

Ее улыбка стала еще шире.

– Как здорово! Увидимся в субботу! – Девочка выскочила из комнаты и, махнув на прощание рукой, скрылась в коридоре.

Я обнаружила вдруг, что смущенно смотрю на шарфик цвета фуксии, зажатый в руке, и кожа на затылке начала покалывать.

– Почему у Джиджи так много платочков?

– Когда ей было пять лет, у нее обнаружили лейкемию. Вот уже четыре года она в состоянии ремиссии. Должен пройти еще год, прежде чем мы сможем вздохнуть спокойно.

– Простите, – сказала я. – Я не знала… – Я вспомнила свои недостойные эмоции, когда увидела ее спальню, зависть к этому благополучному невинному ребенку. У нее лейкемия.

Я резко повернулась к магнитной доске, ища кнопку, прикреплявшую шарф, и боясь, что если Финн увидит мои глаза, то все поймет.

– Это для меня больная тема. Я часто отсутствовал на работе, когда ей поставили диагноз, но это было до того, как вы начали работать у нас, так что естественно, что вы ничего не знали. – Он замолчал. – Это было действительно тяжелое время.

Я наконец нашла кнопку и прикрепила шарф на место, а потом повернулась к нему лицом.

– Я вас понимаю. Просто… Я рада, что вы мне все рассказали. Она такая чудесная малышка!

Он улыбнулся той своей редкой теплой улыбкой, от которой в уголках глаз собирались морщинки.

– Я тоже так думаю. – Он кивком указал на коридор. – Пойдемте вниз. У меня голова начинает кружиться от обилия розового цвета.

Я с готовностью кивнула, обрадованная тем, что можно покинуть спальню маленькой девочки. Я ждала в холле, пока Финн искал что-то в портфеле, который положил на стол, стоявший в центре комнаты, потом он извлек ключи от «Вольво» и вручил их мне.

– Я попросил специалистов из сервисного центра «Вольво» отладить машину, поэтому она полностью готова к использованию. Прошу прощения, что на это ушло больше времени, чем я ожидал.

Я сжала ключи в руке.

– Никаких проблем. Поверьте, я действительно ценю, что вы столь любезно предоставили мне машину. – Я улыбнулась, пытаясь скрыть вновь нахлынувшее смущение. – Полагаю, мне пора. Пока движение на улицах еще не… – Я не закончила фразу, пытаясь открыть задвижку на двери.

– Не хотите ли остаться и пообедать с нами? Миссис МакКенна всегда готовит еду с запасом на тот случай, если вдруг у меня в гостях будет клиент. Хочу компенсировать вам то, что вы опоздаете на обед с вашей семьей.

Я задержала руку на дверной ручке и повернулась к Финну.

– Спасибо за приглашение, но мне действительно надо возвращаться. Семья будет ждать, чтобы я приготовила обед.

Его лицо оставалось бесстрастно-вежливым.

– Ну что ж, в таком случае вам действительно надо возвращаться домой. Извините, что задержал.

Я потянула на себя дверь и вышла на крыльцо, потом снова повернулась к нему.

– Простите за любопытство, скажите, Джиджи сама придумала убранство своей комнаты?

– Да нет, это сделал я, не без помощи знакомой декораторши. Но я точно знал, что ей понравится.

Я кивнула, пытаясь сдержать улыбку при мысли о Финне Бофейне, придирчиво рассматривающем рулоны розового тюля и кружев.

– А почему вы спрашиваете?

Я не представляла, что ответить. Похоже, что пробудилось почти забытое стремление раздвигать пределы дозволенного, до поры до времени скрытое за завесой сомнения в собственных силах и неизменного чувства вины.

– Просто интересно. О такой комнате мечтает каждая девочка. Вот я и подумала, что, может быть, в этом участвовала ее мама, отчасти воплощая собственные детские мечты.

Его глаза внезапно потемнели.

– Харпер совершенно не разбирается в таких вещах.

Я испытала легкий испуг, словно жена Синей Бороды, которую муж застал подглядывающей в замочную скважину запретной двери, и сделала шаг назад.

– Что касается субботы, постараюсь успеть к одиннадцати часам. Летом движение на дорогах бывает непредсказуемым.

– Вот и отлично. Мы с Горошинкой приедем туда в пятницу ночью, поэтому можете не спешить. Встретимся уже там.

– Ну что же, тогда до свидания, – сказала я.

Он молча кивнул в ответ и смотрел, как я шла через ворота к машине. Я не стала оглядываться, не желая разрушать запавший мне в душу образ Финна Бофейна, стоящего посреди моря розового тюля и творящего спальню мечты для своей маленькой дочки. Я открыла дверь машины и помедлила минуту, вспоминая, как Джиджи назвала меня Элли. Интересно, что она имела в виду, когда говорила, что люди с именем Элеонор не видят по ночам сны?

Глава 9

Когда я приехала домой, Глен и Ева сидели на качелях, висящих на террасе перед входной дверью. На столике перед ними лежала пицца, и меня тут же охватило чувство вины.

– Мы проголодались, – сказала Ева, глядя на меня. – В холодильнике есть еще целая пицца, если ты хочешь есть.

Глен вытер руки салфеткой и осторожно встал, стараясь не раскачать качели, чтобы не потревожить Еву.

– Отличная машина, Элеонор. Где ты ее взяла?

Интересно, мне только почудились обвинительные нотки в его голосе или это было на самом деле?

Он спустился по ступенькам и направился к машине. Солнечные лучи упали на его волосы, отчего их концы заиграли медными оттенками. Мне вспомнилось, как я увидела его в первый раз. Он тогда носил форму кадета из «Цитадели» и сидел с сокурсниками в соседней кабинке в кафе «Каролина» в Чарльстоне. Он сидел спиной ко мне и под солнцем, светящим в окно, его волосы горели, словно маяк в ночи. А потом я повернулась к Еве и уговорила ее подойти к этой компании, чтобы познакомиться.

Но, надо сказать, я влюбилась в него лишь после его первого свидания с Евой. Он заехал за ней на «Хонде», которую одолжил у приятеля, а я должна была встретить его на крыльце, предложить напитки и развлекать, пока мама помогала Еве наряжаться для свидания. Первое, что он сделал, когда я открыла дверь, – это вежливо снял шляпу, что представители противоположного пола в моем присутствии никогда раньше не делали. Он был первокурсником в «Цитадели» – на их жаргоне, «салагой», – и волосы его были пострижены так коротко, что сквозь них просвечивала кожа. Брови его были темными с медным оттенком на концах, очень красивой формы, а глаза такого глубокого карего цвета, что казались почти черными.

Как мне казалось, он был одним из самых красивых мальчиков, которых мне только приходилось видеть, и я так волновалась, что, когда вернулась на крыльцо с кувшином лимонада и двумя пластиковыми стаканчиками, то споткнулась, и поднос со всем, что на нем стояло, оказался на ступеньках.

Надо сказать, Глен не засмеялся и прежде всего бросился мне на помощь, чтобы проверить, не пострадала ли я при падении. Наверное, я влюбилась в него тогда, когда он, смущенно улыбаясь, вытер капли лимонада с моего носа, или когда предложил пойти налить лимонад в другой кувшин, а он здесь все уберет, чтобы не пришлось ничего объяснять матери и Еве. Или, может быть, когда он проводил Еву до машины – она тонкой рукой держала его под локоть, а он обернулся и заговорщицки подмигнул мне.

И сейчас он был все такой же – высокий, тонкий и широкоплечий, каким я увидела его в первый раз, но глаза утратили блеск, походка стала тяжелее, словно бремя прожитых лет лежало на нем, как ярмо, приковавшее его к нелегкой жизни, которую он для себя выбрал.

– Автомобиль мне дали для новой работы. Я пару дней в неделю буду присматривать за пожилой женщиной, живущей на Эдисто. Это двоюродная бабушка мистера Бофейна, поэтому он позволил мне слегка изменить график моей работы в офисе и некоторое время пользоваться машиной няни его дочери.

Глен наклонился, чтобы разглядеть салон машины через боковое стекло со стороны водителя.

– Похоже, она совсем новенькая.

Я пожала плечами.

– Вполне может быть. Она пахнет новой кожей.

Я поднялась по ступенькам и уселась рядом с Евой, а она почти незаметно откинулась назад. В детстве мы часто спали в одной постели, когда я боялась темноты или грозы и хотелось прижаться к кому-то родному, чтобы успокоиться. Нам это разрешали по просьбе Евы, которая объяснила отцу, что защищать меня – это ее прямая обязанность как старшей сестры.

Кашлянув, чтобы прочистить горло, я сказала:

– В те дни, когда мне придется ездить на Эдисто, я буду оставаться там на обед. Не волнуйся, я постараюсь оставлять вам готовую еду, чтобы вы могли ее разогреть, или же можете заказать пиццу. Дополнительные деньги, которые я буду зарабатывать, позволят чаще заказывать еду из ресторана.

Я сидела, уставившись на свои руки, потом медленно подняла голову и посмотрела прямо в фиалковые глаза Евы. Их часто сравнивали с глазами Элизабет Тейлор, но глаза сестры были матовыми – они словно поглощали свет и не выпускали его наружу. Они не всегда были такими, просто изменились, когда она стала старше, словно по ее собственному желанию, подобно тому, как она вдруг решала изменить прическу или начать носить короткие юбки.

– Ах как мило с твоей стороны, – сказала она. – Уверена, мы не протянем ноги, питаясь пиццей и едой из закусочных.

– Ева.

В голосе Глена были предупреждающие нотки, но мы с сестрой знали – что бы между нами ни происходило, никто не должен вмешиваться. Это была темная, закрытая территория, подвластная только нам, и никому постороннему доступа туда не было.

Я встала, подошла к краю крыльца и принялась смотреть на высушенную солнцем траву и мертвые цветы, которые я посадила ранней весной, а потом начисто о них забыла. Никто даже не побеспокоился, чтобы поливать их.

– Для начала я буду ездить на Эдисто каждую пятницу и субботу, хотя, может быть, придется добавить пару дней, в зависимости от того, как пойдут дела. Если тебе нужна помощь при посещении врачей, пожалуйста, постарайся назначать эти визиты на те дни, когда я здесь. Или же на часы, отведенные Глену на обеденный перерыв, чтобы он мог отвезти тебя туда.

Я не поворачивалась к Еве, опасаясь, что они оба заметят мою неуверенность. С их точки зрения, я должна была думать исключительно о беременности Евы, и только в этом случае все было бы на своих местах.

Я слышала, как Глен поднялся по ступенькам, а затем слегка затрещали веревки, привязывающие качели к потолку.

– Это не проблема, – сказал он. Я представила, как он кладет руку на ладонь Евы, чтобы успокоить ее, и чуть не расплакалась.

Внезапно нас оглушил чей-то ревущий бас, доносящийся из радиоприемника старого белого грузовика с открытым кузовом и огромными шинами, который медленно подъехал к нашему дому. Он остановился, и из кабины высунулся водитель с сигаретой в пальцах, постукивающих по двери в такт музыке.

Он убрал громкость и выкрикнул мое имя:

– Элеонор!

Я тут же узнала Роки Купера, парня, с которым училась в старших классах. Тот самый одноклассник, которого я когда-то сбила с пути истинного и сделала соучастником всех своих авантюр. Я подняла руку, чтобы поприветствовать его, хотя, по правде, мне не терпелось, чтобы он поскорее уехал. Переведя взгляд с него на пассажирское сиденье, я увидела, что там сидит незнакомый мне мужчина, который в этот момент поднес ко рту бутылку пива.

– Привет, Роки!

– Сто лет тебя не видел, – сказал Роки. Его когда-то юное лицо почернело и загрубело от беспощадного солнца Южной Каролины. Я слышала, что он работал на стройках, перескакивая с места на место, когда запои сменялись периодами трезвости. – Значит, ты переехала. Впрочем, и я теперь не частый гость на Эдисто. – Он ухмыльнулся. – Там мной постоянно кто-нибудь недоволен.

Я кивнула в знак понимания.

– Я работаю. Времени нет совсем. Да и сейчас я занята.

Я не сходила с крыльца, надеясь, что он поймет намек.

Он кивнул в сторону своего спутника.

– Мы с Джимми хотели пойти сегодня вечером куда-нибудь поразвлечься. Прыгай к нам, не пожалеешь.

Я попробовала улыбнуться, всем своим видом изображая искренность.

– Я бы не против, но, понимаешь, у меня сейчас очень много работы.

Он посмотрел мне за спину, в ту сторону, где все еще сидели Ева с Гленом, потом снова перевел взгляд на меня.

– Вижу, у вас тут вечеринка. – Он поднес сигарету ко рту и затянулся. – Если передумаешь, ты знаешь, где меня искать.

Джимми в знак приветствия поднял бутылку, мотор зарычал, и снова оглушительно заиграла музыка. Ее пульсирующие звуки стояли в ушах, даже когда грузовичок скрылся из виду.

– Вот только его тут не хватало для полного счастья, – сказала Ева, поджав губы.

– Да, давно с ним не виделись, – ответила я безо всякого намека на сарказм и направилась к двери. – Пойду разогрею кусок пиццы.

Но тут снова раздался голос Евы:

– Ты даже не спросила меня, когда должен родиться ребенок.

Меня охватило такое ощущение, что на спину мне вылили целое ведро ледяной воды. Я резко повернулась к ней, удивленная тем, что в этом вопросе еще остается какая-то неясность.

– Я думала, что сначала надо сходить к врачу, чтобы установить, когда это произойдет.

– Мы так и сделаем. Но, по моим подсчетам, это случится в январе. – Она взглянула на меня почти с надеждой. – Представляешь, в январе у тебя появится племянник.

Но я не особо доверяла оливковой ветви в руках этого миротворца, подозревая, что в любой момент могу получить ею по лицу.

– Значит, это будет зимний ребенок. В этом есть свои преимущества – тебе не придется переносить летнюю жару в последние месяцы беременности.

– И в холодное время я смогу позаимствовать у Глена некоторые из его свитеров, чтобы не тратиться на одежду для будущих мам.

Она положила голову на плечо Глена и прижала руку к пока еще плоскому животу.

– Вот и замечательно, – ответила я. – А теперь пойду наконец съем свой ужин.

Я резко открыла дверь и позволила ей с шумом захлопнуться, как будто могла отсечь воспоминания о том, как я умерла и вернулась к жизни, не понимая, правда, зачем это было нужно.

Ева

Я сидела в инвалидном кресле в гостиной, разглядывая старинный буфет, который не использовался уже много лет. Он достался матери в наследство и, возможно, когда-то представлял собой какую-то ценность, во что было трудно поверить, учитывая его обшарпанный вид и сломанную петлю на дверце.

Мама нашла ему применение в качестве хранилища принадлежностей для шитья, что было весьма кстати, так как пораженные артритом колени не позволяли ей ходить вверх-вниз по лестнице к ящикам, стоящим у стен ее спальни. А теперь, когда большую часть заказов выполняла вместо нее я, нужно было устроить здесь все для своего удобства. Либо так, либо ждать, пока Элеонор и Глен вернутся домой, чтобы принести все, что необходимо для работы.

Я в ужасе уставилась на хлам, которым был доверху набит буфет – обрывки тканей, коробочки с бисером, несколько пар ножниц, пузырьки с клеем, либо пустые, либо такие старые, что их содержимое уже давно засохло, и даже вырезки из модных журналов. Мама когда-то выписывала Vogue, когда мы могли себе это позволить. Я знала, что, когда она росла в Чарльстоне, еще до их встречи с папой, ее мать тоже выписывала этот журнал и что бабушка, с которой я никогда не встречалась, хотя она умерла лишь около года назад, составляла свой гардероб, руководствуясь советами из этого журнала. Что касается мамы, она черпала оттуда идеи, чтобы изобретать костюмы для заказчиков. Я знала, что эти страницы она тайком, когда никто не видел, вырывала из журналов, лежавших в приемной у врачей. Мы с Элеонор в таких случаях просто отворачивались, давно привыкнув к странностям матери.

Из комнаты наверху доносились хлопанье ящиков и тяжелый звук шагов. Я вовсе не хотела разозлить Элеонор. А может быть, все-таки хотела? Я почти испытала облегчение, увидев прежний блеск в ее глазах. Это она во всем виновата. Я так хотела, чтобы вернулась моя прежняя сестра. Та отчаянная девчонка, которой она была до смерти отца, – хохотушка и проказница. Пусть она даже будет той дикаркой, в которую превратилась после этого, все лучше, чем та бледная тень, которой она стала теперь. А может, она и была призраком? Если уж на то пошло, она умерла в тот день. Может быть, она просто не понимает, что вернулась к жизни?

Тут дверь ее спальни открылась, и я услышала топот ее шагов, направляющихся через прихожую в ванную комнату, а затем звук захлопнувшейся двери. Я вздохнула и снова наклонилась к буфету. Звук работающего телевизора раздражал меня больше обычного. Мама в последние дни только тем и занималась, что сидела перед телевизором, и я с трудом удерживалась, чтобы не заорать на нее, ведь чем меньше она двигалась, тем сложнее ей было это делать. Именно поэтому я старалась каждый день выполнять физические упражнения. Да, я прикована к инвалидному креслу, но я не хочу всю жизнь быть в роли вечного пленника. Иногда мне казалось, что я живу в проклятом доме, где обитают призраки или ходячие мертвецы.

Я пыталась рассмотреть, что находится в глубине буфета. Там обнаружился прямоугольный сверток – на первый взгляд это могла быть выкройка, – который завалился за один из ящиков и оказался зажатым между ним и стенкой буфета. Прижав лоб к передней части буфета, я наклонилась и, вытянув руку, ухватила уголок свернутой бумаги и принялась тащить, пока не извлекла сверток. Откинувшись на спинку кресла, я взглянула на свою находку, и на моих губах появилась улыбка.

– Элеонор! – крикнула я и стала ждать. Наконец дверь ванной открылась, и я услышала торопливые шаги сестры, когда она сбегала вниз по лестнице.

– С тобой все в порядке? – спросила она. Она зарумянилась от холодной воды, которую, видимо, плескала в лицо, но ей не удалось скрыть покрасневшие и опухшие глаза.

– Смотри-ка, что я нашла. – Я передала ей выкройку.

Судя по тому, как смягчилось выражение ее лица, Элеонор тоже ее узнала.

– Это же мой костюм, – тихо произнесла она.

Действительно, это была выкройка из Vogue, которую мы раздобыли в магазине тканей в качестве подарка сестре к четырнадцатилетию – классический женский костюм с придуманным Шанель силуэтом – юбка-карандаш и рукава длиной три четверти. Этот костюм предназначался для ее первого собеседования в Джульярдской школе искусств, и я собиралась сшить его для нее, когда она станет достаточно взрослой, чтобы надеть, а я буду достаточно взрослой, чтобы использовать швейную машинку матери. Мы купили ее примерно за месяц до гибели отца, после которой Элеонор закрыла крышку пианино и перестала мечтать.

– Не могу поверить, что она еще сохранилась, – сказала сестра, крепко зажав выкройку в руках. Она смотрела на меня в смятении, не понимая, хочу ли я просто поделиться воспоминаниями о прошлом или намеренно напоминаю ей о несбывшихся мечтах, которые разлетелись, как конфетти из хлопушки.

– Между прочим, прекрасная выкройка, – заметила я. – Особенно если использовать более современную ткань. Клетчатые костюмы такого цвета нынче не в моде.

Мы смотрели друг на друга, и улыбки постепенно исчезали с наших лиц, словно мы одновременно поняли, что в последний раз согласие между нами было в тот самый день, когда мы поехали, чтобы проверить, кто сумеет выше забраться на старый дуб.

– Не думаю, что она может пригодиться, – сказала она. – Если ты разбираешь буфет, чтобы выкинуть всякий хлам, можешь и это добавить в кучу, которая пойдет на помойку.

Пожалуйста, не надо, хотелось закричать мне. Она по собственной воле выстроила чистилище и заставляла меня разделять с ней это заточение. И при этом почему-то считала, что ключ к нашей камере у меня. Может быть, так оно и есть, только я не пребывала в постоянных размышлениях об этом – мне это вовсе не свойственно. Элеонор должна была сама найти выход из тюрьмы, выковать собственный ключ к свободе. Потому что я устала смотреть, как она бьется о непреодолимую стену придуманной жизни, словно мотылек, летящий на свет лампы, о стекло.

– Ты права, – сказала я, намеренно стараясь ранить ее своими словами, чтобы снова зажечь эту искру. – Мне придется отдать эту выкройку, потому что в этом доме она вряд ли кому-то пригодится.

– Мы что, кого-то ждем? – раздался из гостиной голос матери.

Элеонор положила выкройку на буфет, и мы обе выглянули из окна, выходящего на улицу. Перед домом только что припарковался черный «Мерседес», с заднего сиденья которого выпорхнула маленькая девочка в умопомрачительном розовом наряде, сжимавшая что-то в руках. Мы увидели, как мужчина, сидевший за рулем, вышел из машины, взял малышку за руку и они поднялись по ступенькам к передней двери.

– О боже, – произнесла Элеонор, поглядывая на лестницу, словно ища путь к отступлению. Затем она бросилась к двери и распахнула ее прежде, чем неожиданные посетители успели нажать на звонок и понять, что он сломан. Она улыбалась так, как я давно уже не видела, обратившись сначала к маленькой девочке.

– Привет, Джиджи. Вот уж не ожидала тебя так скоро увидеть.

– Вы забыли сумочку. Я нашла ее в своей комнате.

Я узнала старый кожаный мешок, который Элеонор использовала в качестве сумочки.

Мужчина опустил руку на голову девочки, и этот жест вызвал у меня желание рассмотреть их поближе, поэтому я подъехала на коляске к окну. Это было совершенно непроизвольное движение, но оно так много сказало мне об отношении этого мужчины к окружающему миру.

Я видела, как Элеонор пытается вытеснить их на крыльцо, поэтому развернулась и поставила коляску так, чтобы они могли видеть меня через дверной проем.

– Ты не собираешься нас представить друг другу, Элеонор?

Она замерла на месте, и на какое-то мгновение мне показалось, что она откажется это сделать. Но потом отступила назад и открыла дверь пошире.

– Это – Финн Бофейн и его дочь Женевьева. Похоже, сегодня утром я забыла у них дома сумку, когда приезжала забрать машину.

Я поздоровалась с гостями, внимательно изучая мужчину. Я задержала на нем взгляд дольше, чем принято, удивляясь, почему он выглядит таким знакомым. Он был высоким и стройным, как Глен, и я решила, что, наверное, когда-то он был теннисистом или бегуном. Глаза его были необычного серого оттенка. Такие глаза излучают дружелюбие, и кажется, что их легко читать, но только до тех пор, пока вы не познакомитесь с их обладателем поближе. Вокруг него витали темные тени, как и вокруг Элеонор, и я подумала, что, возможно, это и притягивало их друг к другу.

– Это – моя сестра, Ева Хэмилтон, – продолжила Элеонор, и Финн пожал мне руку. Надо сказать, рукопожатие было довольно крепким.

– Рад с вами познакомиться, – сказал он. Голос его был глубоким, и произношение выдавало коренного обитателя Чарльстона. Моя мать говорила так же. Она использовала это преимущество для привлечения клиентов, заказывавших у нее платья и костюмы, которые она моделировала. В их глазах идеальная речь портнихи придавала ее изделиям дополнительный шик, словно престиж и респектабельность можно было зашить в каждый шов. Однако Финну Бофейну не нужно было демонстрировать свое произношение, чтобы выглядеть внушительно и производить впечатление на окружающих. Его манера держаться и эти поразительные глаза и без того привлекали всеобщее внимание.

Маленькая Женевьева тоже протянула мне руку и пожала ее. Я просто была не в силах оторвать от нее взгляд. Она была похожа на ангела с картин Рафаэля. У нее была нежная бело-розовая кожа и широко расставленные серые, как и у ее отца, глаза, от которых, казалось, ничего нельзя скрыть. Но самое большое очарование придавала ей улыбка, словно говорящая: да, мир несовершенен, но я все равно буду радоваться жизни.

– Рада с вами познакомиться, – произнесла девочка, наклоняясь ко мне, словно хотела получше меня рассмотреть. – Вам подходит имя Ева, – сказала она, склонив голову набок. – А Элеонор сказала, что я могу называть ее Элли, потому что она точно больше похожа на Элли.

Я метнула взгляд на Элеонор. Имя Элли ассоциировалось у меня с моей потерянной сестрой, той, которая заразительно смеялась, имела склонность к безумным выходкам и играла на пианино так, словно музыка была мостом между ней и небесами. Я всматривалась в ее лицо, надеясь, что звук этого имени воскресит дух Элли, но видела перед собой лишь Элеонор.

Мать подошла к двери, приглаживая волосы, которых, видимо, целый день не касалась расческа. Она провела рукой по халату, словно хотела проверить, на все ли пуговицы он застегнут. Ее растоптанные тапочки шлепали по деревянному полу, но все присутствующие были слишком хорошо воспитаны, и на их лицах не отразилось ничего, кроме вежливого внимания.

– Я – Диана Мюррей, мать Элеонор и Евы. Рада наконец познакомиться с вами.

В ее словах чувствовалось легкое осуждение, словно мистер Бофейн уже давно должен был бы прислать ей приглашение на встречу для личного знакомства.

– Моя девичья фамилия Олстон. Если я не ошибаюсь, мой отец, Джеймс Рейвнел Олстон, и ваш дед учились в одном классе в школе Портер-Гауд.

На лице Финна не отразилось ровным счетом ничего при таком фамильярном упоминании его родственника, и он лишь церемонно пожал протянутые пальцы матери, как будто эта сцена происходила в зале роскошной усадьбы и на собеседнице было бальное платье. По выражению его лица легко можно было представить, что именно так он ее и воспринимал.

– Теперь понятно, от кого ваши дочери унаследовали свою красоту, миссис Мюррей, – сказал он, причем его южный акцент стал гораздо заметнее, чем раньше, словно это был актер, исполняющий предназначенную ему роль. Впрочем, полагаю, каждый из нас актер в театре жизни.

И мать, и Элеонор покраснели от смущения, и не успела я подумать, что это был весьма щекотливый момент для моей сестры, как после пробежки вернулся Глен, загорелый, мускулистый и мокрый от пота. Он, должно быть, заметил «Мерседес», стоящий у обочины, так как открыл дверь с необычной для него осторожностью и заглянул внутрь с выражением, которое можно видеть на лице ребенка, снимающего крышку с волшебной табакерки и ждущего, когда из нее выскочит чертик.

Красная как рак Элеонор представила новое действующее лицо, и я увидела, как Глен оценивающе разглядывает мистера Бофейна.

– Рад наконец с вами познакомиться. Интересно было посмотреть, как выглядит человек, который требует от сотрудников так долго задерживаться на работе по окончании рабочего дня.

Воцарилась полная тишина, которая продолжалась довольно долго, и мы все не знали, куда девать глаза от стыда.

Финн поднял брови.

– Элеонор – очень ответственный сотрудник. Она всегда старается выполнить порученную работу, сколько бы времени на это ни ушло. Именно по этой причине я и решил попросить ее присмотреть за двоюродной бабушкой.

Он улыбнулся Элеонор, щеки которой были теперь нежно-розового цвета.

Глен сделал несколько шагов и встал рядом с Элеонор, а я подумала, замечает ли кто-нибудь, кроме меня, как она невольно чуть-чуть потянулась к нему, словно магнитная стрелка, всегда разворачивающаяся в сторону истинного севера. Глен, все еще тяжело дыша после бега, сжал челюсти, как будто подбирая слова, но прежде чем он успел что-нибудь изречь, я подкатила свое кресло поближе.

– Мы все очень благодарны вам за ту возможность, которую вы предоставили Элеонор.

– Особенно сейчас, когда Ева ждет ребенка, – изрекла мама, тоже спеша поучаствовать в разговоре.

Финн метнул быстрый взгляд на сестру, и в его глазах промелькнуло понимание.

– Примите мои поздравления, – сказал он, обращаясь к нам с Гленом.

На лице Элеонор застыла характерная бесстрастная улыбка, которую она надевала для мира, как вдова надевает траур. «Уходи, – хотела крикнуть я ей. – Беги отсюда». Какие бы чувства она, как ей казалось, ни испытывала к Глену, они были частью прежней жизни, которая давно осталась в прошлом, а может быть, вообще никогда и не существовала. И я со своей беременностью предоставила ей прекрасную возможность выйти из игры. Но я вовсе не обязана была разыгрывать из себя доброго тюремщика и показывать ей путь на свободу, хотя мы и родные сестры. Поэтому я с невозмутимым видом откинулась на спинку кресла и просто наблюдала, как развиваются события.

– Я даже не предполагал, что у вас нет мобильного телефона, Элеонор, – продолжал Финн. – А мне бы хотелось быть с вами на связи, когда вы находитесь с тетушкой Хеленой, поэтому я постараюсь решить и эту проблему, разумеется, за мой счет, так как это мое требование.

Он даже не спрашивал ее согласия, так как привык отдавать распоряжения и люди выполняли их беспрекословно. Элеонор, конечно, ощетинилась, но не стала возражать, хотя, как я заметила, это ее задело. Так же было и в детстве, когда отец просил ее позаниматься на пианино. Она и так не выходила из-за инструмента, но предпочитала выбирать время занятий сама и начинала упрямиться, когда он приказывал ей заниматься. А я втайне восхищалась ее упрямством и независимостью, ведь я беспрекословно выполняла все распоряжения матери, и ее строгий голос вызывал у меня безотчетный страх.

А может, я уже тогда осознавала, что дар, которым бог наделил Элеонор, – это нечто реальное и постоянное. А все, что было у меня – красивая внешность и броские наряды, – подобно песку, уносимому с берега в море во время шторма. Наверное, именно поэтому, когда Элеонор затевала очередную авантюру – гонки на машинах или поход в Миртл-Бич, чтобы устроить там пикник, я с готовностью присоединялась к ней. Мне надо было убедиться, что и во мне есть доля той же бесшабашности, что и в моей сестрице.

Тут Женевьева принялась дергать отца за рукав.

– Уже темнеет, а мы еще не сходили в кафе поесть мороженого.

Финн улыбнулся дочери, и именно в этот момент, когда он не контролировал свои чувства, я поняла, почему его лицо показалось мне знакомым. Это был тот самый мальчик с Эдисто, который никогда не присоединялся к нашей компании, не участвовал в наших играх, а в церкви сидел и постоянно смотрел на Элеонор, а не на меня. Я помнила, как меня это злило, и я надевала все более и более яркие наряды, чтобы привлечь его внимание.

– Рад был со всеми вами познакомиться, – вежливо произнес он, ведя дочь к двери.

Я пристально следила, как они вышли на крыльцо, и помахала им на прощание рукой, когда они садились в черную машину. Но Элеонор смотрела в это время только на Глена, а он нежно прикоснулся к ее спине, когда входил вслед за ней в дом.

Все во мне кричало: «Уходи! Беги отсюда! Убирайся!» Но никто и не подумал уходить. Наоборот, они уселись рядом с матерью на кушетке перед телевизором. Я медленно подъехала к дивану и подождала, пока Глен не поднял меня и не усадил рядом с собой. Я сидела, крепко вцепившись в него рукой, и снова думала о неиспользованной выкройке и о том, что все в жизни сложилось не так, как должно было.

Глава 10

Элеонор

В детстве я проводила долгие часы, вместе с Люси наблюдая, как Да Джорджи плетет корзинки из стеблей зубровки. Она платила нам никель за каждую охапку травы, пальмовых листьев или сосновых иголок, которые мы для нее собирали, а потом мы сидели у ее ног и смотрели, как под ее пальцами рождаются корзины. В ее движениях был четкий ритм, который я чувствовала кожей, когда она плела ряд за рядом, добавляя для цвета бермудской травы и используя полоски пальмовых листьев и сосновые иголки, когда приступала к новому творению. Мне казалось, что я наблюдаю за процессом создания симфонии или написания картины, и каждый новый ряд все больше и больше раскрывал замысел художника. Да Джорджи называла нам узоры, которые использовала при плетении, – «Сны реки» или «Тропа слез», а все корзинки с крышками именовались «хранители тайн».

Она поведала нам, что плетение корзин сродни рождению новой жизни, от поиска материалов, которые добывались в разных местах, – кусочки мозаики, каждый из которых имел свое предназначение, – до создания сосуда, который мог либо сберечь, либо погубить свое содержимое. Именно об этом я думала по пути на Эдисто, гадая, на какую корзинку будет похожа моя жизнь и как ее следует называть.

Я опустила защитный козырек, чтобы укрыться от утреннего солнца, и включила GPS. Я хорошо знала путь на остров – все дороги и мосты через прибрежные болота и бухты были словно частью меня, как голубые вены под моей кожей. Но мне хотелось увидеть их цветное изображение на экране навигатора, как будто я должна была удостовериться, что они существуют на самом деле, а не являются плодом моего больного воображения, вовлекшего меня в безумную, рискованную авантюру, чтобы нарушить ровное течение моей жизни. Мне казалось, что я уже давно переросла склонность к необдуманным поступкам.

Несмотря на ужасающую жару, я опустила окна, чтобы почувствовать запах родного острова еще до того, как окажусь на его земле. Я не стала включать радио, чтобы не отвлекаться от дороги. Было совершенно невозможно слушать музыку – даже если это была обычная популярная композиция, которую крутят по радио, – не сосредотачиваясь на ней целиком, когда все остальное вокруг отходило на задний план, а я вовсе не хотела покалечить «Вольво» в результате неосторожного вождения. Тем не менее я обнаружила, что тихо напеваю под шуршание шин по асфальту, а пальцы, лежащие на руле, отбивают воображаемую мелодию.

Белый «Кадиллак» Хелены стоял на подъездной дорожке по соседству с голубой «Тойотой», вероятно, принадлежавшей сиделке, заступившей на дежурство. Финн позвонил мне и сообщил, что повезет Джиджи на пляж и они вернутся где-то ближе к вечеру, поэтому я и не ожидала увидеть их по прибытии в поместье. Несмотря на то что Финн велел сразу идти в дом, мне было не по себе. Я пару раз тихо постучала в дверь и принялась ждать, не желая использовать звонок, вдруг Хелена спит. В конце концов дверь приоткрылась, и передо мной предстала высокая женщина со встрепанными светлыми волосами, которая начала говорить еще до того, как дверь полностью распахнулась.

– Прошу прощения за то, что вам пришлось так долго ждать, – произнесла она с ярко выраженным южным акцентом. – Я возилась на кухне, пытаясь привести в порядок кухонные табуреты, и руки были по локоть в морилке. Хотела заняться ими с тех самых пор, как поступила сюда работать. Когда закончу, надо будет привести в божеский вид подушки и шторы, но, полагаю, для этого надо сначала спросить разрешение у мистера Бофейна. Не подумайте, вовсе не для того, чтобы он заплатил мне. Мне просто нравится этим заниматься. – Она ненадолго умолкла, чтобы перевести дыхание, а потом протянула мне руку. – Кстати, меня зовут Тери Уэбер. Можете называть меня Тери, а мистер Бофейн и мисс Жарка обычно называют меня сестра Уэбер.

Я пожала ей руку и, в свою очередь, представилась, попросив называть меня Элеонор. До моих ноздрей из задней части дома доносился отчетливый запах морилки, а пальцы сиделки при прикосновении оказались липкими.

– Извините, что отвлекла вас от работы, но я посчитала, что неудобно войти без стука.

– Не стоит беспокоиться, я же сказала мистеру Бофейну, что буду прислушиваться, когда вы появитесь, и, как видите, была права! Он объяснил, что вы будете составлять компанию мисс Хелене, но она сейчас спит, поэтому можете заняться чем хотите. У меня на кухне есть телевизор. Я люблю смотреть разные ток-шоу, но вы можете переключить на любую другую программу по вашему усмотрению. Буду рада, если вы присоединитесь ко мне.

– Благодарю, – сказала я, – но мне бы хотелось немного побродить по дому, чтобы изучить его получше, пока я жду, когда проснется мисс Жарка. Вы не могли бы позвать меня, когда это произойдет?

– Разумеется. Я в ее спальне поставила прибор под названием «видеоняня», поэтому, как только она откроет глаза, я тут же узнаю об этом. – Она просияла при этих словах, а потом извинилась и снова занялась табуретами, увлеченно покрывая их морилкой.

Я стояла в холле, размышляя о том, чем бы заняться, когда закончу осмотр дома, если к тому времени Хелена еще не пробудится. Может, стоило приготовить обед или подмести пол, но я уже знала, что это входит в обязанности сиделок. Мой взгляд невольно потянуло к комнате, где стоял рояль, но я тут же отвела его, принявшись внимательно разглядывать картины на стене столовой и на стенах вдоль лестницы.

Было такое впечатление, что я смотрела на них сквозь слой воды, столь расплывчатыми казались изображения в тусклом свете, падающем на полотна, местами обвисшие в старых рамах. Некоторые были настолько огромные, что мне пришлось крутить головой, чтобы увидеть картину целиком. Я вспомнила о том, что Хелена категорически отказывалась помещать их в новые рамы, и подумала, сколь неразумным было это упрямство. Было совершенно очевидно, что произведения искусства в почти катастрофическом состоянии, и эту проблему, несомненно, надо было срочно решать. Я вздохнула про себя, вспомнив, что Финн сказал про «эксцентричный» характер двоюродной бабушки.

Я подошла к лестнице с тяжелыми балюстрадами. Мне вспомнилась комната с закрытой дверью, о которой Финн сказал, что когда-то она предназначалась для гостей и что я смогу использовать ее в том случае, если придется остаться в доме на ночь.

Казалось, прежняя отчаянная Элеонор подталкивала меня вверх по лестнице, переставляя по ступенькам мои ноги. Я же вовсе не нарушаю чужую территорию, убеждала я себя. Я просто хочу осмотреть комнату, в которой, возможно, придется ночевать.

Дверь в детскую Финна была открыта. Я остановилась перед ней, так как мое внимание привлекла большая спортивная сумка, стоявшая на полу. Полагаю, вполне естественно, что, гостя у родственницы, он спит в своей старой комнате, но при мысли о взрослом мужчине, спящем под бумажными звездами и планетами, я не могла сдержать улыбку.

Дверь в комнату, в которой, как сказал Финн, останавливалась Джиджи, также была распахнута. Я заглянула туда и увидела розовый чемоданчик с рисунком в виде балетных туфелек, разбросанную по всей комнате одежду и живо представила Джиджи, спешащую нарядиться в купальный костюм – возможно, тоже розового цвета – после того, как отец сообщил ей, что они едут на пляж.

Не желая вторгаться на чужую территорию, я тем не менее постояла на пороге, оглядывая комнату. Она была обставлена со вкусом – там стояла двуспальная кровать с высоким изголовьем из темного дерева, на которой лежал аккуратно сложенный плед в яркую клетку. Плетеный ковер тех же цветов покоился на деревянном полу с широкими половицами, а на угловых окнах висели белые ажурные занавески.

Потом я направилась в гостевую комнату и осталась ею вполне довольна, несмотря на некий налет старомодности. Там была отдельная ванная, и в целом комната выглядела вполне комфортабельно. Я поняла, что если когда-нибудь придется задержаться на ночь, мне там будет весьма уютно.

Я закрыла дверь и направилась по коридору к лестнице, мысленно уже готовясь к просмотру «Взгляда», или какое там еженедельное телешоу любила смотреть Тери Уэбер, но невольно замедлила шаг перед дверью последней комнаты. Я помнила слова Финна о том, что это была спальня Бернадетт и что Хелена не желала, чтобы туда кто-либо заходил. Интересно, почему? И почему Хелена так упорно настаивала, чтобы я покинула дом? Та часть моей личности, которая испытывала нездоровую страсть к мистическим сериалам, идущим, как правило, в ночное время, не могла остаться равнодушной к тайне, скрывающейся за закрытой дверью в спальню сестры хозяйки дома.

Во мне снова ожила прежняя Элеонор – я просто явственно ощущала, как эта неугомонная особа толкает мою руку к ручке двери, и, как бы нехотя повинуясь, невольно коснулась ее. Удивительно, но дверь оказалась не запертой, и ручка легко повернулась в моей руке. Прежде чем голос рассудка смог остановить меня, я толкнула дверь и обнаружила, что стою на пороге спальни Бернадетт.

Некоторое время я с удивлением разглядывала ее. У меня даже закралась мысль, что кто-то уже побывал здесь и забрал все личные вещи Бернадетт, потому что там не осталось никаких следов ее пребывания. Даже на кровати не было матраса и постельного белья. Однако, когда мой взгляд блуждал по этой по-спартански обставленной комнате, я вдруг заметила пару домашних тапочек бежевого цвета на ковре у односпальной кровати, щетку для волос и расческу на комоде между двумя окнами. Пустой стакан с белым налетом испарившейся воды стоял на самом краю тумбочки, куда его, очевидно, когда-то поставила сама хозяйка комнаты.

У дальней стены я увидела небольшой туалетный столик без зеркала. На его полированной поверхности стояла плетеная тарелочка из стеблей зубровки, в которой лежали четки из черного оникса, свернутые кольцами, словно змея. За тарелочкой находилась корзинка из того же материала, по форме напоминающая невысокую погребальную урну, с крышечкой, увенчанной набалдашником в виде желудя. Хранитель тайн.

Я сделала три шага вперед, чувствуя себя, словно Алиса в кроличьей норе, и пытаясь понять, что же все-таки странного было в этой комнате. Я медленно повернулась, внимательно разглядывая обычную металлическую односпальную кровать с простеньким распятием, висевшим над ней на стене. И тут я поняла – помимо распятия, на стенах ничего не было.

Я приблизилась вплотную к стене за кроватью и увидела характерные прямоугольные следы, которые при ближайшем рассмотрении обнаружились и на других стенах. Но в столовой и гостиной дыры от гвоздей были тщательно заделаны, чтобы не привлекать внимание. Здесь же дырки от гвоздей были неровными и зияли на стенах, словно рамки грубо срывали со стен, прилагая немалые усилия.

Я потерла одно из отверстий подушечкой большого пальца, заметив, что при этом крошки штукатурки и чешуйки краски, прилипшие к коже и падающие на пол, совсем свежие, словно стены были повреждены недавно. Вытирая руки о юбку, я отвернулась от стены. Напротив кровати стоял высокий старинный платяной шкаф, в замочной скважине на его двери торчал позолоченный ключик. Даже не задумываясь о том, что делаю, я пересекла комнату и открыла дверцу шкафа.

В нос сразу же ударил тяжелый запах нафталина, и я отпрянула назад. Судорожно вдохнув свежий воздух, я снова приблизилась к шкафу, чтобы получше рассмотреть его содержимое. Внутри висели четыре юбки, одно платье и шесть блузок. Я рассматривала их, пытаясь понять, действительно ли это был весь гардероб Бернадетт или же Финн ошибался насчет того, что в этой комнате все оставалось в прежнем виде. Я посмотрела на дно шкафа и обнаружила одну-единственную пару черных туфель на низком каблуке и синие кеды, к краю резиновой подошвы которых прилипли несколько песчинок.

В верхней части шкафа, над штангой для вешалок, я обнаружила две небольшие зеркальные дверцы и, не удержавшись, вытянула руку вверх и подергала за небольшую круглую ручку. Присмотревшись, я заметила крошечную замочную скважину на одной из зеркальных дверей, но ключа в ней не было. Я подергала за ручку сильнее, сама не понимая, зачем это делаю. В этой комнате было нечто странное, и еще до своей попытки открыть эту дверцу я уже знала, что она заперта.

– И что это вы тут делаете?

Я быстро отскочила от шкафа, похолодев от ужаса. Резко обернувшись, я увидела стоящего на пороге Финна, лицо которого оставалось бесстрастным, но взгляд был жестким и напряженным.

Словно вернувшись из путешествия в кроличью нору, я внезапно услышала раскаты грома и увидела, что по окнам хлещет дождь. От Финна пахло лосьоном для загара, на нем были надеты футболка и плавки и при этом кожаные туфли, и у меня мелькнула мысль, что, по крайней мере, хоть что-то в его совершенно новом для меня облике было узнаваемым.

Я вдруг осознала, что стою, уставившись на полуголого босса, крепко прижимая ладонь к груди, словно пытаясь унять бешеное биение сердца.

– Прошу прощения, – сказала я дрогнувшим от волнения и раскаяния голосом. – Я ждала, когда проснется мисс Хелена, и решила побродить по дому. Я вовсе не хотела проявлять излишнее любопытство.

Он несколько мгновений смотрел на меня с непонятным выражением лица, а потом повторил те же слова, что произнес, когда я впервые приехала сюда:

– Это комната Бернадетт. У нас не принято заходить сюда.

Он отступил от двери, а я пронеслась мимо него в коридор, как нашкодившая школьница, застигнутая строгим преподавателем на месте преступления. Я не смотрела на него, пока не услышала звук закрывающейся двери.

– Извините еще раз, – пролепетала я, чувствуя, как горят мои щеки. – Я просто искала комнату для гостей, где я могла бы остаться в случае необходимости.

Он прервал мои жалкие попытки оправдаться.

– Тетушка Хелена проснулась. Там с ней Джиджи, но, боюсь, разговор у них несколько односторонний. Надеюсь, вы спуститесь вниз и побудете с ней некоторое время, пока сестра Уэбер приготовит для нее обед. – Он помолчал немного, а потом неожиданно мягко сказал: – Вы – единственный человек, который вызвал у нее хоть какую-то реакцию с тех самых пор, как она после больницы вернулась домой. Думаю, это очень хороший знак.

Я вспомнила разговор со старухой во время последнего визита и поняла, что не особо стремлюсь повторить этот опыт. Но потом я подумала о Еве и Глене и отбросила сомнения, зная, что на свете есть вещи гораздо хуже, чем общение с пожилой дамой, желающей от меня отделаться.

– Конечно, – сказала я. – Именно для этого я сюда и приехала.

Я спускалась по лестнице, Финн шел за мной, и я чувствовала его пристальный взгляд на своей спине. Когда мы оказались в холле, он вдруг сказал:

– Мне было очень приятно познакомиться с членами вашей семьи.

– Неправда. – Слова слетели с моего языка прежде, чем я смогла их остановить.

Но он словно не заметил, как бестактно я его прервала, и спокойно продолжил:

– Дело в том, что когда-то я уже имел удовольствие встречаться с Евой, но не думаю, что она меня вспомнила.

– Поверьте, Ева ничего никогда не забывает. – Я прикусила язык, поняв, что меня заносит куда-то не туда. Отец учил меня быть всегда доброжелательной к людям, но при этом никогда не кривить душой. Может быть, соленый воздух океана напомнил мне о девчонке, которая так старалась следовать его советам и во всем брать с него пример?

Финн покачал головой.

– Да нет, вполне вероятно, что она намеренно вытеснила это из своего сознания.

Я нахмурилась и, обернувшись, в упор взглянула на него.

– Что вы имеете в виду?

– Это было после воскресной службы в церкви, когда мы были еще детьми. Я пришел туда в сопровождении тетушек, а вы и ваша сестра были с родителями. На Еве было нелепое платье лилового цвета с невероятным количеством бантов и рюшечек. Это было как раз после того вечера, когда я слушал, как вы играли на пианино, и тетушка Бернадетт показала мне вас, сказав, что это и есть та самая пианистка. Вы с семьей проходили мимо нас, и я решил, что надо бы с вами познакомиться, но, когда я к вам повернулся, Ева встала передо мной, загораживая путь, и назвала мне свое имя. Я вовсе не хотел проявлять невоспитанность, но вы уже направлялись к группе друзей, а мне хотелось догнать вас раньше, чем вы к ним подойдете.

Он пожал плечами, смущаясь, как мальчишка, и я подумала, что он никогда не позволил бы себе этот жест, если бы был в своем обычном строгом костюме.

– Поэтому я проигнорировал ее и слегка, так сказать, отстранил, чтобы успеть догнать вас. Но было уже слишком поздно. Когда я повернулся к Еве, чтобы извиниться, она выглядела такой рассвирепевшей, что я притворился, будто просто не заметил ее, и прошел мимо, прямиком к тетушкам. Мне было ужасно стыдно, и тогда я решил, что обязательно разыщу ее в следующее воскресенье, чтобы извиниться, но больше никогда не видел вас в церкви.

Я, конечно, совершенно этого не помнила, разве что платье Евы. Последний раз она надевала его на поминальную службу в память об отце, потому что оно было новое и самое ее любимое.

– Мама перестала водить нас в церковь после гибели отца, а потом мы переехали, – просто сказала я, пытаясь изобразить улыбку, хотя мне было отнюдь не весело. – Пойдемте посмотрим, как там дела у вашей тети и Джиджи.

Я направилась было в сторону кухни, но он схватил меня за руку:

– Не говорите о том, что входили в комнату Бернадетт. Тетя Хелена будет ужасно расстроена, если узнает, что вы там были.

– Разумеется, – сказала я, поворачиваясь в сторону коридора. Я слышала за спиной его шаги по деревянному полу. Из головы не выходили запертые дверцы в шкафу. Я просто не могла отделаться от мысли, что стремление держать двери комнаты покойной закрытыми объяснялось не только сентиментальностью обитателей дома.

Хелена

Когда Женевьева появилась на свет, мы с Бернадетт стояли, держась за руки, над ее плетеной кроваткой, в полном восхищении от прелестного младенца с бело-розовой кожей, и почему-то испытывали облегчение, что это не мальчик, который напоминал бы нам о другом ребенке. Даже божья кара не может быть столь жестокой.

Нам совсем не нравились ни мать малышки – Харпер, ни нелепое французское имя, которое она для нее выбрала. Но все это не могло омрачить наше ликование при виде этого торжества жизни, свидетельства расположения Божественного провидения, которое наконец-то снизошло до того, чтобы пожалеть нас. По крайней мере, так думала Бернадетт. Я лишь затаила дыхание в тревожном ожидании. Когда Женевьева заболела, я снова почувствовала, как пальцы бога сжимаются на моей шее, и тщетны все попытки избежать наказания. А когда умерла Бернадетт, я поняла, что еще не до конца расплатилась за грехи.

Я закрыла глаза, слушая беспечное щебетанье Женевьевы. Она, как и большинство американцев, говорила так быстро, что я понимала лишь половину. Впрочем, можно было и не прислушиваться – она болтала о том же, о чем девочки во всем мире говорят по телефону с подружками или в спальне с сестренкой.

Милая болтовня была так знакома, что действовала на меня почти успокаивающе, даже несмотря на то, что вызывала в памяти зимние утренние часы в Будапеште, когда мы с Бернадетт лежали в насквозь промерзшей комнате и при дыхании у нас изо рта шел пар. У меня заболела голова, и все, что мне хотелось, – это взять Джиджи за ручку и снова уснуть. Я была бы счастлива, если бы могла умереть таким образом – просто уснуть в обществе невинного ребенка. Но я знала, что не заслужила такую благостную смерть.

– Тетя Хелена? Тут Элеонор пришла вас навестить, – объявил с порога Финн.

Джиджи спрыгнула с края кровати.

– А я называю ее Элли. Если ты ее вежливо попросишь, то она и тебе разрешит так себя называть.

Элеонор слегка поморщилась, когда Джиджи произнесла «Элли». Я, возможно, этого и не заметила бы, если бы не смотрела на нее так пристально, удивленная ее бледностью и расширенными то ли от страха, то ли от шока глазами. Было такое впечатление, будто она только что увидела привидение.

– Элли, – произнесла я лишь для того, чтобы снова увидеть ее реакцию, но на сей раз мне не удалось застать девушку врасплох, и она просто улыбнулась в ответ. Я не знала, почему мне так хотелось сыпать соль на ее раны. Может быть, потому, что я была раздражена ее присутствием здесь и воспринимала ее как препятствие моим попыткам свести счеты с жизнью. Или, может быть, потому, что я старая женщина и у меня просто нет времени терпеливо копаться в чьей-то душе, чтобы рассмотреть, что там на самом деле прячется. А скорее всего, я просто хотела сделать так, чтобы у нее самой не возникло желания влезать мне в душу.

– Можете называть меня Элли, если хотите, – сказала она, как будто я спрашивала у нее разрешения на это.

– Нет уж, увольте, – сказала я. – Элли – это имя для хорошенькой молоденькой девушки. Я, пожалуй, буду называть вас Элеонор. – Я нахмурилась и посмотрела на нее. – Значит, вы все-таки вернулись.

– Конечно. Я же сказала, что вернусь, а я привыкла выполнять обещания.

– Неужели? – спросила я, думая, что, может быть, уже поздно и она разглядела зияющую дыру на том месте, где когда-то у меня было сердце. – Ну, это не такое уж достоинство, как вы все думаете.

Тут в разговор вмешался Финн:

– Мы с Джиджи сейчас пойдем наверх и переоденемся после купания. Оставлю вас одних, чтобы вы обсудили, чем хотите заняться сегодня.

Он с надеждой улыбнулся, словно не был крупным специалистом по инвестициям, который должен бы понимать, что капиталовложения окупаются не за день или два, на это требуются долгие годы. В ответ я лишь многозначительно посмотрела на него.

– Все будет в порядке, – сказала Элеонор, как будто тоже в это верила.

Когда они удалились, я сосредоточила все внимание на девушке, хотя, полагаю, это скорее была молодая женщина. Впрочем, в мои девяносто лет любая женщина моложе меня казалась мне девчонкой.

– И кто же называл вас Элли?

На этот раз мне удалось застать ее врасплох, лицо ее болезненно скривилось.

– Отец.

Ага, вот оно что.

– И он, наверное, умер, когда вы были еще маленькой?

Она некоторое время молчала.

– Откуда вы знаете?

Я вздохнула.

– Все признаки налицо.

Она посмотрела на меня своими грустными светло-голубыми глазами.

– Отец погиб, когда мне было четырнадцать.

– И что с ним случилось?

Девушка встала и принялась взбивать подушку за моей головой.

– Утонул во время шторма. Он занимался ловлей креветок на Эдисто.

– А ваша мать?

Когда она склонилась надо мной, я почувствовала едва уловимый аромат. Когда-то у меня было очень острое обоняние, и его постепенная потеря стала красноречивым свидетельством того, что я неумолимо старею. И все же иногда мне удавалось уловить запахи, которые, словно ниточка, связывали отдельные воспоминания вместе. Она пахла мылом, а волосы ее отдавали соленой водой прибрежных болот, и я решила, что она, видимо, ехала сюда, опустив окна машины. Бернадетт тоже любила так делать, и если закрыть глаза, то можно было представить, что это она склоняется надо мной и волосы ее пахнут океанской солью и травами.

– Она живет в Северном Чарльстоне вместе с моей сестрой Евой и ее мужем Гленом. Ева и Глен в начале следующего года ожидают своего первого ребенка.

В голосе чувствовалось странное напряжение, поэтому я усилием повернула шею, чтобы получше рассмотреть ее лицо, но в этот момент она занималась тем, что пыталась отдернуть шторы на окне, как будто сестра Уэбер уже не сделала это. Я бы хотела продолжить копаться у нее в душе, но она удивила меня тем, что опередила мои намерения.

– Расскажите о ваших родителях. Они переехали сюда из Венгрии вместе с вами и вашей сестрой?

– Нет, – ответила я. – Отец застрелился, когда мы с сестрами были еще совсем маленькими.

Я ждала от нее слов сочувствия, но вместо этого она спросила:

– А ваша мать?

– Мать умерла еще до того, как мы переехали в Америку к нашей старшей сестре Магде. Та поступила очень мудро и еще до войны вышла замуж за американца.

Элеонор снова села рядом с кроватью и положила руки на видневшиеся из-под юбки обнаженные колени. Пальцы ее были длинными и бледными – несомненно, пальцы пианистки, – а ногти не были покрыты лаком. Моя мать была бы в ужасе от такой небрежности, но я нашла, что Элеонор это даже идет. Мне могла бы понравиться эта девочка – то есть женщина, – если бы в самом ближайшем будущем я не собиралась умереть.

Постучав пальцами по коленям, она спросила:

– Чем бы вы хотели заняться сегодня? Финн сказал, что вам нравится читать книги. Может быть, мне вам почитать? И я знаю, что вы любите музыку. У меня коллекция классических музыкальных произведений на планшете, я захватила портативные наушники на тот случай, если вы захотите послушать. А потом мы можем обсудить ваши впечатления. Я могу попросить Финна привезти DVD-плеер, и мы посмотрим какие-нибудь кинофильмы, если по телевизору не показывают ничего интересного. Или можно просто поговорить.

Она выжидающе уставилась на меня.

Я чуть не расплылась в улыбке. Было совершенно очевидно, что ей и раньше приходилось заботиться о людях, и она ставит потребности других превыше своих собственных. Но еще я почувствовала, что это дается ей нелегко. Она словно натянула на себя эту роль, как маленькая девочка носит платья матери, которые ей велики и совсем не подходят по стилю. Полагаю, я сумела распознать в ней это, так как сама почти семьдесят лет носила подобный маскарадный костюм. Я откинула голову на подушку и расслабилась, мечтая, чтобы скорее появилась сестра Уэбер или вернулись Финн с Джиджи. Эта Элеонор слишком рвалась отбросить свою жизнь и примерить на себя мою.

– Если решите поговорить, нам надо сразу определить, какие темы не следует затрагивать, – сказала я.

Она нахмурилась, и мне невольно захотелось приложить большой палец к складке между ее бровями, как делала моя мать, чтобы напомнить, что от этого образуются морщинки.

– Я не собираюсь задавать вопросы, касающиеся вашей личной жизни, мисс Жарка…

– Речь вовсе не обо мне. Мне показалось, что это вы не хотите, чтобы я касалась некоторых тем.

Этот ход давал ей передышку. Но как ни странно, она не сдалась и продолжала:

– Можете спрашивать меня о чем угодно. Думаю, никакие вопросы с вашей стороны не заставят меня отказаться от этой работы.

– Если вы так нуждаетесь в деньгах, давайте я вам просто заплачу, и это избавит нас обеих от лишних хлопот.

Она посмотрела на меня в упор, и в ее глазах я заметила яростный блеск.

– Мне платят за определенную работу, мисс Жарка, и я не нуждаюсь в вашей благотворительности. Но вы угадали, эта работа мне действительно нужна, поэтому давайте попытаемся договориться еще раз. Чем бы вы хотели заняться сегодня?

Я перевела взгляд на ее пальцы, которые настукивали мелодию на коленях, снова обратив внимание на коротко остриженные ногти, и вспомнила, как в последний раз, когда мы виделись, она сказала, что Шопен вызывал у нее воспоминания об отце.

– Ведь ваш любимый композитор Шопен, верно?

Она кивнула, поглядывая на меня с опаской.

– А что именно вы любите из Шопена? Мазурки?

– Нет. – Она медленно покачала головой. – Ноктюрны.

– О да, – сказала я. – Они такие меланхоличные и в то же время страстные. Только Шопен может одновременно пробуждать такие противоречивые эмоции.

Мои веки невольно опустились – я вдруг почувствовала себя очень слабой и усталой. Меня, верно, так утомили попытки уговорить девушку оставить меня в покое, уехать и больше никогда не возвращаться… С трудом открыв глаза, я устало произнесла:

– Я хочу, чтобы вы мне кое-что сыграли. Ноктюрн до минор. Номер двадцать один, посмертное сочинение Шопена. Вы его знаете?

Она ответила не сразу.

– Да. Это любимое произведение отца. Мне никогда не удавалось сыграть его так, как это делал он. – Она сглотнула, словно пытаясь остановить слова, которые ей хотелось сказать.

– Некоторые считают, что он навевает грусть. Но мне он нравится, и я хочу, чтобы вы сыграли его для меня. Прямо сейчас. Боюсь только, что вы откажетесь, потому что это наверняка вызывает воспоминания об отце. Впрочем, я это пойму. В этом случае придется попросить Финна подыскать кого-нибудь более покладистого, кто будет выполнять все мои просьбы.

Призвав последние силы, я изобразила улыбку и снова закрыла глаза. Я ждала, что услышу звук отодвигаемого стула и ее шаги, когда она будет выходить из комнаты. Но вместо этого я почувствовала ее теплое дыхание на своей щеке, и она произнесла прямо мне в ухо:

– Если вы хотите, чтобы я сыграла вам ноктюрн Шопена, я это сделаю. Это, конечно, будет означать, что я прошла испытание и остаюсь здесь независимо от ваших прихотей. Не представляю, почему вы так хотите избавиться от меня, но твердо намерена это узнать. А между делом я буду исполнять для вас этого чертова Шопена, а вы будете есть свой обед, и покончим с этим.

Я распахнула глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она встает, а затем придвигает стул к кровати. Лишь побелевшие костяшки пальцев, лежащих на спинке стула, выдавали ее истинные чувства.

– Я буду вам играть, пока вы едите, а когда вы закончите обедать, мы обсудим, чем вы хотите заняться в оставшуюся часть дня. От вас вовсе не требуется испытывать ко мне симпатию, да и я, уж будьте уверены, от вас не в восторге, но это отнюдь не причина для того, чтобы вести себя нецивилизованно по отношению друг к другу. Мне позарез нужна эта работа, а вы, надеюсь, не против того, чтобы Финн был доволен. И давайте покончим с этим раз и навсегда.

И покончим с этим раз и навсегда. Я снова закрыла глаза, но не потому, что устала или не хотела ее видеть. Я закрыла их, потому что ее голос так был похож на голос Бернадетт, что мне просто захотелось поверить, что это моя сестра стоит так близко ко мне и отчитывает меня за недостойное поведение, которое наша мать никогда бы не одобрила.

Отвернув голову к стене, чтобы скрыть слезы, которые вот-вот готовы были политься ручьем, я произнесла:

– В таком случае идите и играйте. Я хочу послушать Шопена.

Она замерла на месте и стояла так довольно долго, но я не доставила ей удовольствия и не повернулась, чтобы посмотреть ей в глаза. В конце концов она сказала:

– Я вам очень сочувствую по поводу смерти сестры. Было время, когда я точно так же страдала бы, если бы Ева умерла. Я знаю, что такое истинное горе, и так же скорблю по отцу сейчас, как и в день его гибели. Мне кажется, так будет всю жизнь.

Ее шаги удалились, а я лежала, уставившись в стену, и гадала, что же она имела в виду, говоря о сестре, и, как ни странно, очень надеялась, что она действительно вернется.

Глава 11

Элеонор

Все плыло перед моими глазами, когда я медленно шла в музыкальную комнату. Я застыла на ее пороге и стояла там, уставившись в темноту, в самом центре которой проступал силуэт инструмента. Я включила свет… хрустальная люстра заиграла разноцветными огнями, отражающимися в полированном верхнем щите великолепного рояля из черного дерева.

Я представила, как вредная старуха лежит в постели, желая услышать ноктюрн Шопена, который в этой темной, пыльной комнате будет исполнять девчонка, игравшая на протяжении последних безрадостных лет лишь популярные мелодии в барах. Наверное, Хелена не сомневалась, что на этом я сломаюсь, подниму руки вверх, признавая поражение, и уйду навсегда. Я мало что знала о ее жизни и причинах такого безжалостного ко мне отношения, но еще меньше она знала обо мне.

Я медленно опустилась на скамейку, уставилась на опущенную крышку, скрывающую клавиши рояля, и положила на нее пальцы, чувствуя, что нет сил поднять ее. Я думала о нашем старом доме у самого края прибрежных болот, о симфонии, исполняемой дружным хором птиц и насекомых, о ярком солнечном свете, который врывался в комнату и заливал нас с отцом, когда мы сидели бок о бок у пианино.

На мгновение прикрыв глаза, я попыталась представить, что отец рядом, но не почувствовала ничего, кроме одиночества, которое казалось еще острее в заброшенной темной комнате. Я открыла глаза и перевела взгляд на тяжелые шторы, они, очевидно, служили для того, чтобы не пропускать в комнату солнечный свет или же скрывать что-то, не предназначенное для посторонних глаз. Мне не хотелось ломать голову над ответом, я просто сидела, уставившись на плотную ткань, завешивающую окна. И тут я поняла, что надо сделать.

Я встала и быстро подошла к первому окну, перебирая бесконечные ярды тяжелой пыльной ткани, чтобы найти шнур, а найдя, подергала за него, сначала безо всякого результата, потом еще раз чуть сильнее. Шнур с треском оборвался и теперь висел в моих руках. Я забросила его за штору и просто отдернула в сторону сначала одну половину пыльных гардин, потом вторую.

Вокруг меня взметнулись целые облака пыли. Я принялась чихать, но все же была исполнена решимости выполнить свою миссию. Я быстро подошла ко второму окну и раздернула шторы, уже не пытаясь оторвать шнур, а потом отступила на несколько шагов назад, чтобы полюбоваться плодами своих усилий.

Несмотря на бушующую за окнами грозу и бьющий по стеклу дождь, свет, проникающий через огромные окна во всю стену, мягко опустился на комнату, как призрачная вуаль, прогоняя тени и освещая темные прямоугольники на стенах. Оттуда, где я стояла, казалось, что они все составляют странную фигуру – лицо с двумя глазами, носом и неулыбчивым ртом. В приглушенном свете пасмурного дня от стены, казалось, исходило напряженное ожидание.

Без дальнейших раздумий я вернулась к роялю, подняла огромный тяжелый верхний щит, с трудом удерживая его одной рукой в попытке найти правильное положение. Закрепив его, я отступила назад, чтобы посмотреть на рояль. Казалось, я ждала, что он вдруг заиграет сам по себе или же рассыплется облаком пыли, словно труп из древней гробницы, впервые за тысячу лет оказавшийся на солнце.

Я не представляла, сколько времени прошло с тех пор, как я вышла из комнаты старухи, но, видимо, достаточно для того, чтобы она поверила, что я в конце концов покинула ее дом навсегда. Я снова присела на скамейку у рояля, не торопясь выбрала правильную высоту и расстояние между мной и клавишами инструмента. Открыла крышку, пригляделась к черно-белым клавишам, как к странным друзьям, а потом осторожно опустила на них пальцы. Мне вдруг показалось, что я слышу, как таящаяся в них музыка растекается по пальцам, наполняя вены, всю меня, и гулко отдается в том месте груди, где я наглухо заперла все воспоминания, потеряв от них ключ. Рояль на миг представился мне одним из «хранителей тайн», которые плела Да Джорджи – корзинкой, крышка которой подпрыгивала, а бока подрагивали от рвущейся на свободу музыки.

Правой рукой я нащупала первую ноту, с которой начинался ноктюрн, и, не нажимая на клавиши, вообразила его начало, медленное, словно неспешная походка. Andante sostenuto. Я не исполняла эту вещь с четырнадцати лет, но тем не менее помнила каждую строку, и каждая ее нота хранилась в моем сердце. Наверное, если бы я дожила до ста лет, то все равно смогла бы сесть за пианино и исполнить его по памяти.

Во всем этом было нечто большее, чем просто искусство извлекать из инструмента звуки и знание нот. Я понимала, что старуха пыталась меня запугать, играя на моем нежелании воскрешать мертвых. Элеонор, отец которой плакал, когда она исполняла Шопена, давно исчезла, словно береговая линия после шторма. Она существует под слоем воды, но скрыта от глаз.

Я растянула пальцы левой руки во всю октаву от ми-бемоль до ми-бемоль, уже готовая начать играть регтайм Скотта Джоплина, чтобы у старухи, которая, я была в этом уверена, с нетерпением ждала музыки, взорвались уши. Но остановилась, вспомнив ее последние слова. «Идите и играйте. Я хочу послушать Шопена». Когда Хелена во второй раз попросила меня сыграть Шопена, она не уточнила, какое именно произведение хочет услышать.

С ехидной улыбкой на лице я начала играть «Полонез ля мажор», более известный как «Военный». Услышать эту вещь вместо обещанного ноктюрна – то же самое, что выйти на улицу во время грозы и обнаружить, что с небес на вас струится патока.

С точки зрения техники полонез не требовал особой виртуозности – того, что я называла акробатическим трюкачеством на клавишах, – но все же поглотил все мое внимание, так как надо было часто пробегать обеими руками по целым октавам и темп – allegro con brio — был очень быстрым. Я настолько слилась с музыкой, что не услышала, как Финн зовет меня по имени, пока он не подошел к роялю вплотную и не позвал меня еще раз:

– Элеонор!

Я остановилась на середине музыкальной фразы, мои руки зависли над клавишами, пока я не пришла в себя и не положила их на колени. Он успел переодеться и сейчас выглядел как обычно, в брюках цвета хаки и трикотажной тенниске. Я подняла взгляд, не зная, чего ожидать.

– Тетя Хелена просила передать, чтобы вы сыграли что-нибудь другое. Она сказала, что вы знаете, о чем идет речь.

Я нахмурилась, делая вид, что понятия не имею, о чем он говорит.

– Она просила сыграть что-нибудь из Шопена, а это один из его полонезов.

– Понимаю. И нам с Джиджи очень понравилось, но тетушка Хелена сказала, что эта музыка звучит так, словно ребенок бьет по клавишам палкой. Сестре Уэбер пришлось дать ей средство от головной боли.

– Извините, видимо, я не поняла! – чуть не задохнувшись от возмущения, произнесла я и поняла, что мой голос был похож на жалкий писк. Конечно, я давно не практиковалась, но, несомненно, мое исполнение вовсе не было таким дурным, как это представила Хелена.

Словно предвидя, что я собираюсь сказать, Финн поднял руку.

– Я вовсе не сказал, что согласен с ней. Мое первое впечатление остается прежним. Она просто просит вас сыграть что-то другое. То, что она вам заказала.

Я напряглась.

– Она прекрасно знает, почему я не могу играть эту вещь, и просит меня сделать это, потому что знает, что в этом случае мне придется уйти.

Он бросил на меня встревоженный взгляд.

– Не представляю, почему она вас так невзлюбила, но, по крайней мере, она проявляет хоть какие-то эмоции, чего не было с тех самых пор, как мы забрали ее из больницы домой. Польза от вашего присутствия очевидна. Поверьте, вы нам здесь очень нужны.

Кого он имеет в виду, говоря «мы»? Я посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, впервые увидев в нем человека, который чуть не потерял ребенка. Да, девочка уже почти четыре года была в состоянии ремиссии, но одному богу известно, сколько Финну пришлось пережить. Горе имеет множество обличий, и, глядя на Хелену Жарка, я подозревала, что за ее отчаянием скрывается нечто большее, чем просто боль от потери сестры.

– Вы сказали, что первым обнаружили двоюродных бабушек, и Бернадетт уже скончалась, а Хелена умирала от голода. – Я нахмурилась в попытке прояснить картину. – Почему же Хелена не позвала на помощь?

В неясном свете его лицо казалось высеченным из камня – мрамор и игра теней.

– Она не хотела жить без сестры.

Я начала неспешно перебирать клавиши большим и средним пальцами правой руки, в свете пасмурного дня эти звуки прозвучали мрачно и одиноко.

– Она сама вам так сказала?

Он слегка покачал головой.

– Она напрочь отказывается это обсуждать.

Мои пальцы застыли на клавишах, когда я вспомнила почти пустую спальню наверху и дверь, которая должна была оставаться закрытой, храня за замком чьи-то тайны.

– Когда в последний раз вы слышала, как Бернадетт играет на рояле?

Он на мгновение задумался.

– Не припомню. Я обычно навещал их раз в неделю, и Бернадетт играла для нас после обеда. – Нахмурившись, он принялся нервно ходить по комнате, от одного окна к другому. Надо сказать, в офисе он это тоже делал, когда обдумывал что-то важное, и его секретарша Кэй часто ворчала, что он портит старинный ковер. Финн ненадолго остановился и начал разглядывать отдернутые шторы, словно впервые заметил тусклый свет, льющийся из окон. Потом он повернулся и взглянул на меня. – Был канун Рождества. Я запомнил это, потому что в тот день мы с Джиджи распевали рождественские гимны в компании нескольких соседей. Я не смог появиться у них до конца января по причине нескольких запланированных деловых поездок и приехал уже после Крещения. Рождественскую елку и украшения еще не убрали, что было совсем не характерно для тетушек. А когда Джиджи попросила Бернадетт что-нибудь сыграть, та ответила, что больше не прикоснется к инструменту. Рояль был закрыт, и я не припомню, чтобы слышал ее игру с того самого Рождества.

Он замолчал и несколько секунд настороженно глядел на меня.

– А почему вы спрашиваете?

Мои пальцы по-прежнему лежали на клавишах, казавшихся их безмолвным придатком, внезапно лишенным голоса.

– Я перестала играть после того, как погиб мой отец. – Я замолчала, не зная, что сказать дальше, но в конце концов пояснила: – Поэтому и поинтересовалась.

Внезапно из недр дома донесся глухой стук. Я вздрогнула от неожиданности и взглянула на Финна, который, казалось, вовсе не был удивлен, хотя, судя по поджатым губам, явно был не слишком доволен.

– Полагаю, тетушка Хелена уговорила сиделку дать ей трость.

– И теперь она стучит по полу?

– По стене. – Он еще больше выпятил подбородок. – Думаю, она хочет сказать, что готова послушать, как вы исполняете что-то еще.

Я прищурила глаза.

– Джиджи умеет пользоваться китайскими палочками для еды? Мы могли бы составить прекрасный дуэт.

Его губы чуть скривились.

– Не думаю, что Хелена ждет от вас именно этого.

– Разумеется. – Я коснулась крышки над клавишами, готовая захлопнуть ее, но остановилась. – Вы, случайно, не помните, где Бернадетт хранила свои ноты?

– Представьте себе, они валялись где попало. Некоторые из них лежат в скамейке, на которой вы сидите. А еще она рассовала их по тем многочисленным соломенным корзинкам, которые расставлены по всему дому.

Я встала, зашла за скамейку и открыла крышку. Там лежали три аккуратные стопки нот, сложенные так же идеально, как губки для стирания мела в классе в первый день учебного года. Стараясь не нарушить порядок, я перебирала нотные тетради и сборники, узнавая своих старых друзей: Шуберта, Бетховена, Моцарта, Мендельсона и Брамса. В самом низу третьей стопки обнаружилась старая нотная тетрадь – бумажная обложка и несколько вложенных туда страниц. На обложке витиеватым шрифтом было написано «Csárdás». Надписи на английском не было, но я видела, что страницы были очень старыми, их правые углы обтрепались или просто отсутствовали. Я живо представила длинные тонкие пальцы пианистки, старательно переворачивающие страницы, чтобы не пропустить ни ноты.

– Похоже, именно это и есть ее любимая вещь, – сказала я, протягивая тетрадь Финну, чтобы он мог получше разглядеть название.

Он взял ноты из моих рук и принялся внимательно рассматривать.

– Да, я ее узнаю. Это «Csárdás», – сказал он, произнося незнакомое слово, как «чар-даш». – Народный венгерский танец, который танцуют парами. Я помню, что Бернадетт довольно часто исполняла чардаш, когда я был совсем маленьким, и настаивала, чтобы я непременно научился танцевать его.

Я вовремя прикусила язык, но представить благовоспитанного маленького мальчика из хорошей семьи, лихо отплясывающего народный венгерский танец, было не под силу даже моему буйному воображению.

– Ну и как? Вы научились? – Я изо всех сил старалась не рассмеяться.

На лице Финна появилось почти обиженное выражение.

– Разумеется. И у меня это довольно неплохо получалось, по словам тетушек. Как вам известно, в моих жилах течет венгерская кровь.

После того как я узнала, что его двоюродные бабушки были родом из Венгрии, я легко могла представить его мадьярским воеводой, однако образ Финна, танцующего венгерский танец, никак не укладывался в моей голове… Но возможно, этот человек мог сочетать в себе обе ипостаси. Я взяла ноты и установила их на пюпитр. Наклонившись к ним, чтобы получше рассмотреть частые нотные знаки, я заметила:

– Боже мой, сыграть это будет нелегко.

В начале композиции темп был довольно медленный, но шел по нарастающей на протяжении всей пьесы, занимающей шесть страниц, в некоторых местах строки были почти черными от тридцать вторых нот, скачущих вверх и вниз по скрипичному и басовому ключам. Изучая ноты, я почувствовала, что волосы на затылке встают дыбом, но музыка уже пела у меня в голове.

– Насколько я помню, обычно эту мелодию исполняют на скрипке, но версия для фортепьяно тоже звучит весьма неплохо. Это очень быстрая вещь, – произнес Финн, наклоняясь через мое плечо, чтобы рассмотреть ноты.

И тут, словно против моей воли, пальцы побежали по клавишам. Я давно уже не исполняла ничего по нотам, но, думаю, это можно сравнить с ездой на велосипеде, и мне хватило пары музыкальных фраз, чтобы освоиться. По крайней мере, до того самого момента, когда музыка понеслась в бешеном темпе и мои пальцы едва успевали с ней справляться. Но я уже не могла остановиться. Было такое ощущение, что я достигла вершины крутого утеса, куда очень долго добиралась, и по инерции сорвалась и лечу в пропасть.

Я продолжала играть, удивленная тем, что Финн в нужное время переворачивал страницы нот, пока пьеса не закончилась. Я задержала ногу на сустейн-педали дольше, чем следовало, пытаясь заставить ноты подольше повисеть в комнате, словно задерживая гостей после давно закончившейся вечеринки.

Лишь после того, как я сняла ногу с педали, мы смогли услышать стук, доносящийся из комнаты Хелены. Я закусила губу и с виноватым видом посмотрела на Финна.

– Знаю, это было ужасно. Если бы у меня была трость, я тоже от возмущения барабанила бы ею по стене.

Удивительно, но он даже не поморщился.

– И вы хотите сказать, что исполняли это в первый раз?

Я кивнула.

Он перевел взгляд на ноты, стоящие на пюпитре, а потом снова взглянул на меня.

– Это было потрясающе, – тихо сказал он.

Стук раздался снова, и мы оба посмотрели в сторону холла.

– Думаю, надо сходить, узнать, что она хочет, – сказал Финн. Я бы рассмеялась, уловив панические нотки в его голосе, если бы сама не была в таком же состоянии.

– Пожалуй, я пойду с вами, – сказала я, поднимаясь со скамьи.

Очень медленно, словно нашкодившие школьники на пути в кабинет директора, мы прошли через кухню в спальню Хелены. Тери Уэбер сидела на стуле у кровати и вязала нечто, напоминающее свитер. Она со смущением взглянула на нас, когда мы вошли.

– Я хотела пойти за вами, но мисс Жарка настояла, что лучше привлечь ваше внимание с помощью трости.

Спицы в руках сиделки продолжали стучать друг о друга, она через силу улыбнулась. Отложив вязание, сестра Уэбер встала и склонилась над кроватью, где сидела Хелена, уставившись на поднос с едой.

– Вы уверены, что закончили есть? Это куриный суп, приготовленный по рецепту моей матери. Вообще-то я собираюсь получить на него патент, потому что это действительно чудодейственное средство, которое может вылечить все, что угодно – от депрессии до грибка ногтей.

Хелена молча перевела на нее взгляд, а затем привычным движением обеими руками оттолкнула от себя поднос. Именно тогда я в первый раз обратила внимание на ее скрюченные пальцы с распухшими суставами, которые больше не могли распрямляться. Наши глаза встретились, и на память пришли слова Финна. Хелена словно сливалась с музыкой, когда играла. Именно в тот момент я невольно почувствовала сострадание к старухе и начала понимать всю глубину ее горя.

Сестра Уэбер с поджатыми губами подняла поднос и вышла из комнаты в кухню, но Хелена смотрела только на меня.

– Это было ужасно, – медленно произнесла она с еще более выраженным акцентом. Видимо, когда ее охватывали эмоции, в речи проявлялась память о родном языке.

Несмотря на то что я сама так считала и даже высказалась точно так же, я невольно почувствовала себя оскорбленной.

– Я играла с листа. И потом, я никогда раньше не слышала, как исполняется эта вещь…

– Никогда… больше… это… не играйте. – Она делала паузу после каждого слова, словно пытаясь переводить с другого языка. Казалось, она полностью потеряла способность бегло говорить по-английски.

Финн даже вздрогнул от удивления.

– Я… больше… никогда… не желаю… это… слушать.

Я была поражена, увидев, что из глаз старухи хлынули слезы, и тут вдруг до меня дошло, что ее нежелание слышать эту пьесу ни в коей мере не связано с моей манерой исполнения.

– Простите меня, – произнесла я, опустив глаза и разглядывая руки, так как не в силах была видеть ее слез.

– Эта пьеса принадлежит к сокровищам венгерской культуры, а вы ее изуродовали.

Она снова обрела контроль над своим голосом, и, подняв глаза, я с удивлением обнаружила, что слезы в ее глазах исчезли без следа. Но я их точно видела, и эти слезы говорили о том, что сердце этой женщины переполнено переживаниями, причину которых я пока не могла понять.

– Прошу прощения, – снова повторила я, невольно выпячивая подбородок. – Вы же не уточнили, какие произведения вы запрещаете мне играть.

Ее глаза сверкнули, и я даже подумала, что она, вероятно, испытывает удовольствие, играя на моих нервах.

– Уверена, что их число будет увеличиваться, но, пожалуйста, поместите «Csárdás» в начало списка.

– Вот и замечательно, – холодно произнесла я. – Обещаю, я не буду играть эту пьесу, но только в том случае, если вы никогда больше не будете просить меня исполнить «Ноктюрн до минор» Шопена.

В ее глазах снова появился проблеск гнева или, может быть, изумления – сложно было судить о природе этих эмоций.

– Посмотрим, – услышала я в ответ.

– Разумеется, – согласилась я. – Посмотрим.

Я направилась к двери.

– Мне нужно выйти на свежий воздух. Пойду, пожалуй, прогуляюсь. А вы в это время подумайте, чем хотите заняться, когда я вернусь.

– Вообще-то на улице дождь, – заявила старуха с явным злорадством в голосе.

– Не сахарная, не растаю, – парировала я.

Я уже была на кухне, когда она вдруг ехидно сказала:

– А вот злая ведьма из страны Оз растаяла, когда промокла.

Я не остановилась, пока не вышла на воздух и не оказалась в палисаднике перед крыльцом. Я подняла голову, подставляя лицо дождю, и неожиданно громко рассмеялась.

Глава 12

Джиджи нашла меня сидящей в одном из кресел-качалок на террасе и сунула мне в руки большое мягкое полотенце.

– Вот, держите. Папа сказал, вам это может понадобиться.

Я подняла голову и взглянула на нее сквозь мокрые волосы, с которых капала вода, потом завернулась в мягкую ткань и принялась вытирать волосы концами полотенца. Девочка опустилась в соседнее кресло-качалку, ее босые ноги не доставали до земли.

– Мне тоже нравится тут сидеть, когда надо подумать над проблемами, – серьезно сказала она.

Я собиралась было поинтересоваться, какие проблемы могут быть у десятилетней девочки, но потом вспомнила о ее болезни.

– Ну и как, помогает? – спросила я с сочувствием.

Она серьезно кивнула.

– Так же, как и это. – Она подняла руку и продемонстрировала нечто размером с ее кулачок, завернутое в бумажную салфетку.

– А что это такое?

– Шоколадные пирожные. Сестра Уэбер испекла. – Джиджи взяла одно маленькое пирожное, а остальные передала мне вместе с бумажной салфеткой.

– Ты очень умная маленькая девочка, Джиджи. Тебе кто-нибудь уже говорил это?

Она просияла и стала поразительно похожа на отца в те редкие моменты, когда он улыбался.

– Да, мэм. Пару раз говорили.

Я засмеялась, а потом с удовольствием откусила шоколадное пирожное.

– Потрясающе! Сестра Уэбер, несомненно, понимает толк в готовке.

– Это вы еще не пробовали ее печенье с шоколадной крошкой. Это просто сказка! Если хотите, я сделаю вид, что у меня плохое настроение, и она тут же приготовит его.

Я чуть не засмеялась, но рот, к счастью, был полон пирожным. Проглотив, я сказала:

– Отлично. Шоколадные пирожные ей явно удались.

Девочка задумчиво посмотрела на меня.

– Знаете, вы мне очень напоминаете тетушку Бернадетт. Думаю, поэтому вы и нравитесь тете Хелене.

Я чуть не подавилась кусочком пирожного.

– Сдается мне, я все же не слишком ей нравлюсь.

– На самом деле это не так. Если бы вы ей не нравились, она бы просто не обращала на вас внимания.

Несколько мгновений я сидела, уставившись на девочку. Потом спросила:

– Ты сама так решила?

– Да, мэм. Думаю, папа тоже это очень скоро поймет. Он обычно на все реагирует медленнее, чем я.

Я некоторое время сидела, покачиваясь в кресле. Дождь уже прекратился, и сквозь прорехи в облаках осторожно проглядывало солнце. Оно освещало крышу крыльца, с которой падали слезы дождя, и дальний луг с высокими травами, который вел к причалу и широкой бухте с мутной водой, лежащей совсем близко к реке. Все это напомнило мне о тех временах, когда мы с Люси после шторма залезали в плоскодонную лодку и бороздили волнующиеся непредсказуемые воды в поисках тайных сокровищ, которые стихия могла поднять на поверхность со дна. Я мечтала найти пиратские сокровища, или послание в бутылке, или хотя бы скелет утопленника, но все, что нам попалось, – это старый башмак и мертвая змея. По мере взросления я начинала понимать, что именно волнующее ожидание чего-то неизведанного и чудесного толкало меня на поиски, а после смерти отца почувствовала тягу к риску и опасности. И по прошествии стольких лет я все еще чувствовала зов реки и бухт с их высокими приливными волнами, которые словно говорили мне, что, хотя ландшафт моей жизни и изменился до неузнаваемости, все же в ней есть вещи, остающиеся неизменными.

Я повернулась к Джиджи.

– А что именно во мне напоминает тебе Бернадетт?

Она пожала плечами.

– Ну в основном то, как вы разговариваете с тетушкой Хеленой. Большинство людей – это, конечно, не касается нас с папой – побаиваются ее. А вы нет. Вы говорите ей то, что думаете. И не потому, что хотите ее обидеть. Просто потому, что говорите то, что действительно чувствуете.

Она замолчала, возможно, чтобы перевести дыхание. Джиджи тараторила так быстро, что мне приходилось сосредотачивать на ее словах все свое внимание, чтобы не упустить ее мысль.

– А еще мне кажется, что вы ей нравитесь из-за музыки. Я имею в виду то, как вы играете на рояле.

Я смотрела вниз, на реку, тускло поблескивающую в солнечных лучах, пробивающихся сквозь облака, и думала, что ее воды все еще тщательно хранят свои тайны.

– То есть?

Она соскользнула со стула и легонько прикоснулась пальцем к пуговице у меня на груди, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Ее темно-серые глаза пристально смотрели на меня, словно заглядывая в душу.

– Вы чувствуете музыку здесь, своим сердцем. Пальцы стучат по клавишам, но музыка рождается у вас здесь.

Она отошла от меня и снова забралась в кресло.

– Мадам ЛеФлер то же самое говорит о танце, поэтому не хвалите меня за то, что я сама это придумала.

Я была слишком поражена, чтобы рассмеяться. После минутной паузы я сказала:

– Почему ты так думаешь? Первая пьеса, которую я играла, был военный марш, и я не исполняла его уже много лет. А вторая вещь, скажем прямо, не удалась.

На ее лице снова появилась ослепительная улыбка.

– Потому что, когда вы играли, у меня отозвалось здесь. – Она прижала обе ладошки к груди. – Мадам ЛеФлер говорит, это признак того, что перед нами истинно прекрасное произведение искусства.

То самое тяжелое, почти забытое чувство снова шевельнулось в моей груди, словно неведомое существо, пробуждающееся от зимней спячки. Я все еще раздумывала, что на это сказать, когда наше внимание привлек шелест машины, движущейся по подъездной дорожке. Я перестала раскачиваться в кресле, встала и, подойдя к ограде террасы, сразу же узнала машину, медленно движущуюся по рытвинам и лужам.

Джиджи соскользнула с кресла.

– Пойду скажу папе, что у нас гости.

Она скрылась в недрах дома до того, как я успела сказать ей, чтобы она не беспокоилась, потому что я узнала, кто был этот неожиданный посетитель и к кому он на самом деле направлялся.

Я была уже на нижних ступеньках террасы, когда Глен вылез из машины.

– Надеюсь, ничего не случилось? С Евой и ребенком все в…? – К горлу подступила тошнота, и я даже не смогла закончить предложение.

Он сунул большие пальцы в передние карманы джинсов.

– Все нормально, не стоит ни о чем беспокоиться. – Он подбросил камушек носком ботинка, стараясь скрыть свое смущение. – Мне сегодня не надо было идти на работу, и мы все решили, что мне будет неплохо сюда съездить и проверить, все ли с тобой в порядке.

– Кто это – «мы»? – Я почувствовала, что невольно тянусь к нему – привычка, от которой я никак не могла избавиться.

– Как кто? Твоя мать и Ева беспокоятся из-за того, что ты согласилась на эту работу, ничего практически о ней не зная, вот я и вызвался сюда подъехать, чтобы удостовериться, что все нормально.

Я шагнула к нему.

– Значит, ты обо мне беспокоился?

– Разумеется. Что мы знаем об этом парне? Он притащил тебя в этот дом, где неизвестно, что происходит. Ведь здесь человек умер, разве не помнишь? Вот я и хотел проверить, не случилось ли чего с тобой.

– Здравствуйте, рад вас снова видеть.

Мы обернулись и увидели, как из передней двери выходит Финн с профессиональной отстраненной улыбкой на бесстрастном лице.

Глен подошел к нему, и они пожали друг другу руки. Было заметно, что мужчины оценивают друг друга, и я невольно подумала, что они похожи на бродячих псов, которых мне не раз приходилось видеть, выясняющих, кто будет вожаком стаи. Глен отступил ко мне, а Финн остался на крыльце, словно каждый обозначил свою территорию.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил Финн, и у меня возникло подозрение, что он ненароком услышал часть разговора, когда Глен упомянул, что в доме кто-то умер и вообще происходит что-то подозрительное.

– Просто решил подъехать, чтобы посмотреть, как Элеонор справляется с новой работой. Позвонить некуда, а ее мать и сестра просто места себе не находят от беспокойства.

Финн подошел к самому краю крыльца и непринужденно облокотился на ограду, но от меня не укрылось его раздражение.

– Благодарю за то, что напомнили. Я только что купил айфон для Элеонор и предоставил ей корпоративный номер, чтобы с ней можно было связаться, где бы она ни находилась. Телефон у меня в портфеле, и я непременно передам ей его сегодня вечером.

Финн выпрямился, и я в какой-то момент вдруг вообразила, что он собирается пригласить Глена зайти в дом. Эта мысль привела меня в ужас. Но вместо этого Финн повернулся ко мне.

– Хелена проснулась и просит вас прийти к ней. Она хочет, чтобы вы ей что-нибудь почитали.

– Мне самой выбрать книгу?

– Не стоит беспокоиться. Она уже послала Джиджи за книгой, которая ее интересует.

Поворачиваясь к Глену и глядя ему в лицо, я произнесла:

– Вот видишь, со мной все в порядке. Тем не менее спасибо за проявленную заботу.

Я помолчала немного, выжидая, когда уйдет Финн, чтобы поговорить с Гленом наедине.

Однако Финн не стронулся с места.

Глядя Глену в глаза, я сказала:

– Я тебе позвоню со своего телефона, чтобы ты сохранил номер.

Я улыбнулась, не в силах скрыть от него, как я рада, что он приехал сюда, что думал обо мне, беспокоился и хотел проверить, все ли у меня в порядке. Я вовсе не хотела чувствовать благодарность, пытаясь отбросить те чувства, которые испытывала к нему, но остановить их было невозможно, как приливы и отливы, вызываемые магией луны.

– Вот и отлично, – сказал он, направляясь к машине. – Увидимся позже. Нам ждать тебя к ужину?

Тут снова раздался голос Финна:

– Мы собирались поужинать здесь.

Глен слегка скривился, глядя на Финна. Повернувшись ко мне, он сказал:

– Конечно. Увидимся позже. – Глен помахал рукой, сел в машину, развернулся и уехал гораздо быстрее, чем приехал сюда.

Я довольно долго смотрела ему вслед, просто чтобы не встречаться с Финном взглядом.

– Полагаю, мне стоит помочь Джиджи найти книгу для Хелены, – сказала я, не поворачивая головы.

Ответа не последовало, и я неохотно заставила себя посмотреть на него. Глаза его потемнели и стали такого же серо-стального цвета, как грозовые облака, которые все еще упрямо висели в небе и никак не хотели уходить, словно дети, не желающие вечером отправляться в постель. Я покраснела до корней волос и нарочито медленно стала подниматься по ступенькам, всем своим гордым видом давая ему понять, что никогда не опущусь до того, чтобы влюбиться в мужа собственной сестры, что бы он там обо мне ни думал.

– Вы даже не спросили меня, какую именно книгу хочет почитать тетушка Хелена.

Не знаю, что я ожидала услышать, но уж точно не это. Я нахмурила брови.

– Действительно. И что же это за книга? – спросила я, внезапно охваченная неясным беспокойством.

Один уголок его рта приподнялся, словно Финн с трудом подавил улыбку.

– «Волшебник страны Оз».

Я не удержалась и издала совершенно неприличный смешок, но, честно говоря, испытала при этом немалое облегчение.

– Это замечательно, – кивнула я, когда Финн открыл переднюю дверь, чтобы пропустить меня в дом. – Могу изобразить венгерский акцент, когда буду читать ту самую часть про злую колдунью.

Финн рассмеялся, следуя за мной, и я подумала, что нечасто слышала его смех. Он был явно расположен ко мне, и оставалось только надеяться, что он забыл, как я невольно потянулась к Глену, словно цветок к солнцу, а главное – то, как встретил меня в баре Пита, флиртующей с мужчиной с печально опущенными плечами и лицом неудачника. Но я тут же вспомнила его мрачный взгляд и с грустью подумала, что вряд ли у него такая короткая память.

Я оторвала глаза от книги и даже зажмурилась от удивления при виде стрелок часов, стоящих на прикроватной тумбочке. Хотя я раз двадцать смотрела «Волшебника страны Оз» по телевизору, мне раньше никогда не приходилось читать ставшую классикой книгу Фрэнка Баума. Видимо, волшебная сказка увлекла меня гораздо больше, чем моих слушателей, – оказалось, что я читала вслух уже почти два часа подряд.

Хелена лежала, откинувшись на кружевные подушки, и слегка посапывала. Я воспользовалась возможностью лучше рассмотреть ее, пока никто не видит, и впервые обратила внимание на все еще гладкую кожу, высокие скулы и изящно изогнутые брови. Волосы ее были совсем седыми, с желтоватыми прядями, но все еще густыми и пышными, и я внезапно не без удивления поняла, что когда-то она, вероятно, была очень красивой женщиной.

Однако ее физическую красоту в моих глазах портили не только прожитые годы и предвзятое отношение ко мне. Было такое впечатление, что на ней лежит какая-то тень, словно в объектив камеры вставили фильтр, чтобы сделать фотографию четче и красивее, но добились противоположного эффекта. Я невольно отпрянула от Хелены, вжавшись в спинку стула. Мой разум отказывался приподнимать завесу над чужими тайнами, я не желала знать, что заставляет Хелену хмуриться во сне и почему Бернадетт перестала играть на рояле. Мои собственные тени глубоки и мучительны, и я чувствовала, что могу потерять себя, если погружусь в чужие.

Мой взгляд опустился к подножию кровати, где свернулась калачиком Джиджи, которая тоже присутствовала при чтении сказки. Она мирно спала, и ее узкие плечики поднимались и опускались, а на губах играла улыбка. Я знала, что младенцы улыбаются во сне, но мне всегда казалось, что детишки постарше уже теряют способность разговаривать с ангелами.

Громкое всхрапывание привлекло мое внимание к Тери Уэбер, которая притащила в спальню стул из кухни и, энергично работая спицами, вязала свитер, пока я читала. Сейчас она спала, наклонившись вперед, а вязание лежало у нее на коленях. Стараясь не шуметь, я закрыла книгу, накрыла спящую Джиджи шерстяным пледом и вытащила одну из подушек из-под головы Хелены, чтобы она могла лечь удобнее. Забирая вязание с колен сестры Уэбер, я впервые обратила внимание на граммофон, стоящий в углу на небольшом столике. Я его раньше не замечала, потому что его закрывала открытая дверь шкафа, на полке которого стоял телевизор. Но, когда сестра Уэбер принесла стул из кухни, ей пришлось закрыть эту дверцу.

Я никогда раньше не видела граммофон так близко. Он оказался больше, чем я ожидала, – тщательно отполированный медный рожок шириной около фута с половиной и примерно такой же высоты. Он стоял на прямоугольной деревянной основе с медной ручкой на боку. Рядом в глубокой круглой соломенной корзинке лежала груда пластинок в тонких пожелтевших обложках. Мне хотелось их просмотреть, чтобы понять, какую музыку предпочитает Хелена, но я не могла это сделать, не потревожив сиделку.

Пользуясь тем, что меня никто не видит, я не спеша изучала комнату, разглядывая бледно-голубые стены и тяжелые ажурные шторы, которые явно были совсем с другого континента и даже из другой эпохи. Вплотную к стене стоял небольшой туалетный столик со множеством косметики и духов. Столик, как и стул рядом с ним, был покрыт тяжелой бархатной тканью лилового цвета, складки которой эффектно ниспадали почти до пола. Драпировка была старой и выцветшей, но все еще сохраняла роскошный вид, достойный королевской спальни.

Комната Хелены сильно отличалась от спальни ее сестры. Мне хотелось знать, как раньше выглядела комната Бернадетт, ведь по ее убранству можно было бы судить о личности хозяйки. Интересно, как две таких разных сестры могли быть настолько близки духовно? Я тут же подумала о нас с Евой, обо всех этих годах, что отделяли наше детство от нынешнего существования. О том, что время обладает способностью захлестывать жизни людей, словно вышедшая из берегов река, сметая воспоминания, которые потом оседают на дне, покрываемые песками забвения.

Я с удивлением отметила, что в этой комнате на стене висела одна-единственная картина размером одиннадцать на четырнадцать дюймов, изображающая Моисея. Написавший ее художник, как и время создания, были мне неизвестны. Подобно всем другим картинам в этом доме, полотно слегка обвисло в раме, и вся красота образов омрачалась неровно падающим светом. Я наклонила голову, пытаясь понять, что же такого странного было в этой картине, но так и не разобрала, однако мой взгляд постоянно возвращался к ней в надежде найти ответ на мучающий меня вопрос.

Я потянулась, чтобы размяться, и услышала, как у меня заурчало в животе. Из кухни доносились соблазнительные запахи, и мне стало интересно, кто позаботился об ужине и поставил мясо в духовку.

Пройдя на цыпочках по комнате, я вошла в кухню, где никого не оказалось. На стойке лежал смятый прямоугольный кусок фольги со следами соуса «Маринара». Я принюхалась и уловила явный запах чеснока и сыра. Действительно, Тери спрашивала меня, люблю ли я лазанью, но я знала, что она не покидала комнату Хелены, чтобы заранее положить ее в духовку.

Прислушиваясь к тишине спящего дома, я медленно вышла в холл, заглянула в столовую и музыкальную комнату, но там, как и на кухне, тоже никого не было. Я уже было собиралась вернуться на застекленную террасу, но все же решила проверить, здесь ли машина Финна. Я открыла переднюю дверь и от удивления замерла на пороге.

В одном из кресел-качалок сидел Финн. Он был так сосредоточен на своем занятии, что не сразу заметил мое появление. Перед ним стояло другое кресло-качалка, на котором лежал лист бумаги, и он складывал его точно по диагонали. У его ног отчаянно звонил «Блэкберри», но Финн не обращал на телефон ни малейшего внимания.

– Вы складываете бумажный самолетик?

Было видно, что я застала его врасплох, Финн растерялся, но тем не менее тут же вспомнил о хороших манерах и поднялся на ноги, произнеся с лукавой мальчишеской улыбкой:

– Вы застали меня на месте преступления. Никак не могу отделаться от этой дурацкой привычки.

Тут он наконец соизволил обратить внимание на звонящий телефон, поднял его и, взглянув на дисплей, напечатал какое-то сообщение, а затем сунул мобильник в карман.

– Они все еще спят?

Я посмотрела на него с подозрением.

– А откуда вы знаете, что они уснули?

– Потому что, когда я заглядывал в комнату в последний раз, они спали без задних ног. А вы, как мне показалось, были так увлечены сказкой, которую читали, что я не стал вам мешать.

Я усмехнулась.

– Благодарю. И спасибо, что не забыли поставить в духовку лазанью.

Он жестом указал на кресло-качалку, стоявшее рядом, и я без колебаний приняла его приглашение. Постукивая длинными пальцами по подлокотнику кресла, он сказал:

– Смею заметить, вам еще надо поработать над венгерским акцентом. Но, увы, тут я вам не помощник. Помнится, я как-то пытался сымитировать акцент тетушки Хелены, но получил такую взбучку, что оставил эти попытки раз и навсегда.

Я передвинула кресло поближе к ограде, затем сбросила сандалии и положила ноги на перекладины. Он странно посмотрел на меня, и я уже собралась было опустить ноги, как вдруг он сбросил ботинки и последовал моему примеру. Его ноги были длиннее моих, и он был вынужден слегка отодвинуть кресло.

Улыбнувшись, я сказала:

– Если бы я знала, как пользоваться камерой моего нового айфона, я бы сделала снимок и отослала бы его прямо в офис на электронную почту Кэй.

Его лицо вдруг посерьезнело.

– Не думаю, что сотрудникам это понравилось бы.

Я не ожидала такого ответа.

– Что вы имеете в виду?

Он уставился на незаконченный самолетик в своей руке.

– Я – старший партнер в компании, который каждый день общается с сотрудниками. Работодатель, который выписывает им зарплату. Важно поддерживать определенный имидж, чтобы все понимали, что дела фирмы идут как надо и у них надежные руководители. Меня учил этому отец, а его – мой дед.

Я кивнула в знак понимания, но теперь-то я знала, что под строгим деловым костюмом из тонкой шерсти скрывается человек, который хочет сидеть, закинув босые ноги на решетку ограды, и складывать бумажные самолетики.

Некоторое время мы сидели молча, слушая стрекотание цикад и пение птиц, приветствующих окончание дня, солнце начало плавно опускаться в воды бухты. В сумрачном вечернем свете Финн снова занялся самолетиком, его изящные пальцы ловко загибали края бумаги, складывали ее и надрывали в нужных местах.

Я опустила ноги и пододвинула кресло поближе к нему, чтобы получше рассмотреть процесс рождения самолетика.

– Кто вас этому научил?

– Моя мать, – ответил он, не поднимая головы.

Я не могла скрыть удивления. Между тем он продолжал:

– Она всегда поощряла, когда я занимался тем, что меня действительно интересовало, независимо от того, что думал на этот счет мой отец. Именно она купила мне первый игрушечный авиаконструктор и первое руководство по изготовлению бумажных самолетиков. Она всегда сидела со мной, и мы вместе ломали голову над каждой моделью.

Он взял свое творение в руки.

– Готово! – сказал он, поднимая самолетик, чтобы я могла его разглядеть. – Это моноплан «Фоккер» – истребитель времен Первой мировой войны.

Мне вдруг захотелось захлопать в ладоши, я снова ощутила себя ребенком.

– Это просто потрясающе! И вы умудрились создать это великолепие из простого листка бумаги!

Он смущенно кивнул.

– Да. И если бы у меня были ножницы, он выглядел бы еще лучше. Более аккуратным, что ли. Впрочем, и так сойдет.

– Можно посмотреть?

Он положил самолетик мне в руки, и я подняла его на уровень глаз, держа в оранжевом свете, который еще лип к небесам, словно сахарная вата. Крылья и хвост были так искусно сложены, что если бы я вздумала его разобрать, то вряд ли смогла бы сложить снова. Я оглянулась на Финна.

– А он может летать?

– Сейчас проверим.

Я последовала за ним по влажной траве, ноги быстро промокли. В свете сумерек мы направились к причалу – к тому самому месту, где берег плавно переходил в заводь.

Финн посмотрел на самолетик в руке, поправил пару складочек с таким видом, словно ему не хотелось расставаться со своим творением. Потом серьезно взглянул на меня.

– Мать всегда говорила, что нужно загадать желание, прежде чем запустишь самолет в воздух.

– И вы загадываете? – спросила я тихим голосом, потерявшимся среди стрекотания сверчков и криков ночной цапли.

Финн покачал головой.

– Больше не загадываю, – ответил он и повернулся к реке. – Ну как, готовы?

– Готова, – кивнула я.

Он отвел руку назад и медленным, но уверенным движением запустил самолетик в воздух. Мы смотрели, как его подхватил порыв ветра, и бумажные крылья плавно заскользили над струящейся водой. Я затаила дыхание и неожиданно обнаружила, что невольно скрестила пальцы, как будто это могло помочь самолетику пересечь бухту и достичь сырого луга с зарослями спартины, который простирался на другом берегу.

Внезапно со стороны океана в нашу сторону подул сильный ветер, и самолетик начал вихлять в воздухе, словно засомневавшись, стоит ли держать высоту. Он рыскал вправо и влево, пытаясь выправить траекторию полета, но тут порыв ветра снова подхватил его и швырнул в воду, где он и нашел свою бесславную гибель.

Мы стояли, не произнося ни слова, и смотрели, как течение уносило от нас самолетик и он постепенно погружался в воду, пока не исчез из виду. Наконец Финн повернулся, чтобы уйти, и я последовала за ним в дом в полном молчании, думая, что, если бы мы загадали желание, это помогло бы самолетику удержаться в воздухе и улететь в неведомые края. Интересно, какое желание загадал когда-то Финн и почему после этого он перестал загадывать?

Дверь на крыльце открылась, и на пороге появилась Джиджи. Она стояла там в ореоле света, словно маяк, указывающий нам обратный путь к дому, и ночная цапля издала протяжный крик, словно желая нам спокойной ночи.

Глава 13

Ева

Я невольно ахнула, когда Элеонор переместила меня из инвалидного кресла на пассажирское место «Вольво». SUV был выше, чем автомобиль Глена, и сестре понадобилось на это больше усилий, чем обычно. Я была легкая как пушинка, но следила за тем, чтобы руки оставались сильными, и всегда могла ей помочь, поэтому до сих пор отсутствие у меня способности передвигаться самостоятельно не представляло особой проблемы для близких.

Уложив кресло в багажник, Элеонор села за руль и на полную мощь включила кондиционер. Ее нос и верхняя губа были усеяны капельками пота, и пряди волос прилипли к щекам. Я отвернулась, удивленная внезапно накатившим чувством вины.

Сестра наклонилась к кондиционеру, подставив лицо под струю холодного воздуха, и спросила:

– Почему ты не можешь, как все нормальные люди, приобрести инвалидный фургон со специальным трапом, что облегчило бы жизнь нам всем?

Я резко повернулась к ней, удивленная тем, что она словно прочитала мои мысли. С момента несчастного случая, оставившего меня инвалидом, я никогда не слышала, чтобы она жаловалась. За все эти годы – ни разу! Но теперь она снова ездила на Эдисто. Запах спекшейся глины и соленого воздуха расшевелил старые воспоминания, как деревянные ложечки, перемешивающие магическое зелье. Я ждала, что она еще что-нибудь скажет, но она молча включила зажигание и положила руки на руль.

Я не ответила, потому что просто не знала, что сказать. После несчастья я отказывалась принимать все, что говорило бы о моем увечье, все, что напоминало бы, что я больше не являюсь полноценным человеком. Я не хотела ездить в специально оборудованном фургоне или ставить перед домом пандусы. Единственной уступкой был знак, говоривший о том, что в машине инвалид, этот знак мы использовали на парковке, и то по настоянию Глена. Я весила мало и всегда считала, что меня легко поднимать и переносить в машину, когда мне надо было куда-нибудь поехать, а это случалось крайне редко. Но даже мне пришлось признать, что с беременностью все может измениться.

Дважды проверив боковое зеркало и зеркало заднего вида – чего она никогда не делала в подростковом возрасте, – Элеонор выехала с парковки у офиса врача и направилась в сторону шоссе 17.

– И все-таки я не понимаю, зачем ты сменила доктора и выбрала именно этого, и теперь надо ездить в Маунт-Плезант, хотя прежний находился почти рядом с домом.

Я сосредоточилась на проносящихся мимо машинах.

– Мой прежний врач сама посоветовала доктора Уайз.

Я почувствовала на себе ее удивленный взгляд.

– Значит, это по ее рекомендации?

– Конечно. Кажется, они считают, что моя беременность связана с немалыми рисками.

– С рисками? – Она слегка повысила голос. – А до этого ты о них не знала?

– До чего? До того, как я занималась с мужем сексом, не предохраняясь?

Она поморщилась.

– До того, как ты решила забеременеть. Разве ты не обсуждала это со своим доктором? Или с Гленом?

Я напряглась, готовясь к сражению. Я очень хотела ребенка. Мое стремление было настолько сильным, что я почти физически ощущала, как держу младенца в руках и прижимаю его к себе по ночам.

– Мой доктор лишь сказала мне, что, если я забеременею, она больше не сможет нести за меня ответственность.

– Что? – Сестра резко нажала на тормоза, водитель едущей за нами машины засигналил и промчался мимо на большой скорости. Поглядывая в зеркало заднего вида, Элеонор пересекла две полосы и въехала на парковку у торгового центра. Салон автомобиля наполнился тошнотворным сладковатым запахом жареного мяса, долетавшим сюда от одного из ресторанов, от чего у меня тут же скрутило желудок.

– Почему она решила отказаться от тебя? – твердым голосом спросила Элеонор.

Я пожала плечами.

– Видимо, любой пациент с позвоночником, поврежденным выше определенного нервного узла, может столкнуться с рисками во время беременности. Большинство врачей не одобряют этого.

– Почему? – тихо спросила она.

Я сидела, разглядывая маленький бриллиантик на обручальном кольце.

– Потому что у людей с такой травмой, как у меня, может возникнуть риск развития автономной дисрефлексии. Доктор Уайз снабдила меня большим количеством литературы, чтобы мы были проинформированы и готовы ко всему.

Она явно пыталась скрыть волнение в голосе.

– Насколько это серьезно?

– В лучшем случае моя беременность пройдет нормально, без осложнений.

– А в худшем случае?

– Может быть смертельный исход.

Она закрыла глаза и какое-то время молчала, и я прислушивалась к ее дыханию в тишине, воцарившейся в машине.

– А что на этот счет думает Глен?

Я выглянула из бокового окна, не зная, что ей сказать. Ребенок сейчас был не больше горошины, но это был мой второй шанс возродить то лучшее, что во мне было. Стать личностью, которой я когда-то хотела стать, и сейчас все еще не отказалась от этих надежд.

Наконец я повернулась к ней.

– Нельзя говорить ему, что это настолько серьезно. Конечно, придется сообщить, что моя беременность связана с определенными рисками, чтобы он смог распознать симптомы, так как я сама не смогу их почувствовать, но он ни в коем случае не должен знать, что я могу умереть, понимаешь? К тому же все действительно может пройти прекрасно, и у меня вовсе не будет осложнений. Или же автономная дисрефлексия может проявиться, но я легко перенесу это безо всяких последствий для себя и ребенка. Просто я вовсе не хочу, чтобы Глен переживал из-за этого – у него и так предостаточно поводов для беспокойства.

Элеонор с силой ударила ладонями по рулю, распахнула дверь и выскочила на парковку. Она отошла от машины и направилась к полосе зеленой травы, отделяющей припаркованные машины от шоссе. Она стояла спиной ко мне, с опущенной головой, но ее сжатые кулачки говорили о том, что она отошла отнюдь не для того, чтобы вознести молитву.

Сестра стремительно повернулась и бросилась назад, к машине.

– Но почему? – закричала Элеонор. – Как ты можешь быть такой глупой?

Я оглядела площадку и увидела нескольких покупателей, возвращающихся к машинам и с любопытством посматривающих на нас. Я не была бы дочерью своей матери, если бы не сказала:

– Замолчи. На нас люди смотрят.

– Не дай бог, – пробормотала она, усаживаясь в «Вольво» и захлопывая дверь. – Не дай бог, совершенно незнакомые люди узнают, какая ты идиотка.

Она наклонилась вперед и опустила голову на деревянный руль.

– Ну почему? – снова прошептала она едва слышным голосом.

Я положила ладонь на ее руку, сжала пальцы, чувствуя под ними упругие мышцы.

– Потому что я хочу, чтобы у меня было что-то, что всецело принадлежит мне. Что-то, что расширит узкие границы моей нынешней жизни.

Она отпрянула, словно я ударила ее, и сбросила мою руку.

– Тебе, очевидно, придется много ездить по врачам в следующие девять месяцев. И как ты думаешь держать Глена в неведении? Ты же собираешься ему все рассказать, правда?

– Я еще так далеко не заглядывала. – Я отвернулась, чтобы спрятать от нее наворачивающиеся слезы. В кои веки я залезла тогда на высокое дерево сама, никем не понукаемая. Мне так хотелось почувствовать биение жизни, чистую, ничем не омраченную радость бытия. Я не готова была упасть.

– Замечательно, – уже мягче сказала сестра, застегивая ремень безопасности. – Просто замечательно. А мама об этом знает?

Я покачала головой, все еще не в состоянии смотреть на нее.

– Нет. Она этого не вынесет. Они с Гленом так счастливы по поводу ребенка. Я не хочу отнимать у них эту радость.

Элеонор откинула голову на подголовник.

– Я ценю твое стремление щадить чувства Глена и мамы. Но ты совершенно забыла обо мне.

Я пристально смотрела на свою младшую сестру, представляя девочку, которую когда-то любила больше всех на свете, и пыталась примирить этот образ с сидевшей рядом со мной женщиной, в которую она превратилась. Но это было все равно что смотреть на старую школьную фотографию и не узнавать саму себя из-за другой прически и детского лица.

– Вот уж никак не думала, что ты примешь это так близко к сердцу. – Я опустила глаза и принялась рассматривать свои руки. Мне было страшно – по крайней мере, себе я могла в этом признаться, – до боли страшно потерять то единственное, чего я хотела больше всего на свете, потому что не исключено, что именно это я никогда не смогу получить.

И разумеется, я обратила весь свой гнев и всю боль на одного-единственного человека, который, я знала, безропотно это примет. Этому я хорошо научилась за последние четырнадцать лет.

– А мне кажется, тебя должна бы обрадовать эта новость. Если я умру, ты будешь свободна.

По лицу Элеонор было видно, что она потрясена, ее глаза заблестели от слез.

– Ты не можешь умереть сейчас, Ева. Дай мне время заслужить прощение, – едва слышно произнесла она.

Я долго смотрела на нее, понимая смысл того, что она только что сказала, но отказываясь это признавать. Было проще продолжать жить так, как мы жили сейчас, чем думать о том, какой наша жизнь могла бы быть. Прощение было дверью между жизнью, которую я до сих пор вела, и жизнью, которую я для себя хотела. Может быть, беременность покажет мне путь к этой двери. И все, что останется сделать, – это найти способ ее открыть.

Я почувствовала, что моя бравада тает, словно медленно сдувающийся воздушный шарик, и я сникла на сиденье, тяжело опустив плечи.

– Обещай, что ничего им не скажешь, – повторила я.

Не глядя на меня, она кивнула, а потом вывела машину со стоянки.

Весь оставшийся путь домой мы ехали в полном молчании и обе знали, что нам больше нечего сказать друг другу.

Элеонор

Я завезла Еву домой и помчалась на Эдисто, не замечая даже развесистых дубов, чьи ветви, как балахин, нависали над шоссе 174. Все мои противоречивые чувства к сестре смешались в голове, словно обезьянки, выскакивающие из бочек в компьютерной игре, в которую мы играли в детстве. Обезьянки извивались, переплетали разноцветные лапки и сцеплялись друг с другом так, что их невозможно было разделить.

В детстве мы вместе играли, иногда дрались, но никогда не забывали, что мы сестры, связанные судьбой кровными узами. Когда мы ссорились, мать всегда напоминала нам, что когда-нибудь их с отцом не станет и мы с сестрой останемся единственными родными людьми на белом свете. Мы любили и ненавидели друг друга с одинаковой страстью, но все же никогда не забывали, что мы сестры. Я даже иногда думала, что несчастный случай был неизбежен, словно боги, плетущие нити наших судеб, решили, что нам наконец пора определиться в чувствах друг к другу.

Я припарковала «Вольво» прямо за «Кадиллаком» Хелены. Я не удивилась, не увидев машины сестры Кестер, так как ее каждый день привозил и увозил с работы муж, я знала, что по расписанию в тот день должна была дежурить именно она. И тут я вздрогнула, когда узнала фигуру, стоявшую на крыльце, твердо опиравшуюся на трость из темного дерева.

Сестра Кестер чуть не прыгала у нее за спиной, всплескивая руками.

– Она настояла на том, чтобы встать и пойти на крыльцо, чтобы встретить вас, когда вы приедете. Но я не думаю, что у нее достаточно сил для этого…

Она замолчала под взглядом Хелены, выражение глаз которой я, слава богу, не могла разобрать.

– Доброе утро, мисс Жарка. – Мой голос прозвучал уверенно, хотя меня и охватила внутренняя дрожь.

– Вы опоздали. Финн сказал, что вы приедете сюда с утра пораньше.

Я прикусила язык и не произнесла тех слов, которые вертелись у меня на языке.

– Извините. Дело в том, что мне пришлось отвезти сестру к врачу.

– Она что, не умеет водить машину?

Я поднялась по ступенькам.

– Она просто не может ее водить, потому что передвигается в инвалидном кресле.

На лице старухи не отразилось почти никаких эмоций, она только подняла бровь.

– Почему это она в инвалидном кресле?

Я молчала, потому что мне нужно было время, чтобы обуздать эмоции, ведь я не хотела потерять работу на второй день.

– Ей-богу, мисс Жарка, – вмешалась сестра Кестер. – Вы должны присесть. Это просто замечательно, что вы сами смогли сюда добраться, но начинать ходить надо постепенно, иначе вы снова будете прикованы к постели. – Она взяла старуху под руку.

Решив воспользоваться возможностью сменить тему разговора, я поднялась по оставшимся ступенькам и взяла ее под другую руку, а затем помогла сестре Кестер усадить Хелену в кресло-качалку.

Она с надменным видом повернулась к сиделке.

– Девушка уже здесь, так что вы можете заняться чем-нибудь другим, что избавит меня от вашего общества.

– Да, мэм, – нахмурившись, ответила сестра Кестер. – Я буду на кухне, если вам что-нибудь понадобится. – За спиной Хелены она подняла глаза к небу, словно взывая к божьей помощи.

Я уселась в кресло-качалку рядом с Хеленой и стала смотреть в сторону бухты, видневшейся за пекановой рощей. На мою ногу приземлился изголодавшийся москит, и я прихлопнула его, беззастенчиво прервав его кровавую трапезу.

– А вот меня москиты никогда не кусают.

Она смотрела на меня вызывающе, словно пыталась спровоцировать на очевидное высказывание: Потому что боятся отравиться. Не поддавшись на провокацию, я сказала:

– Везет же вам.

Я только начала покачиваться в качалке, как она сказала:

– А все же почему ваша сестра в инвалидном кресле?

Я ответила не сразу, раздумывая, насколько откровенной мне следует быть, но почему-то мне казалось, что она сразу поймет, если я солгу.

– Когда ей было девятнадцать лет, с ней приключился несчастный случай.

– И что это за несчастный случай?

Я глубоко вздохнула, чувствуя себя словно паук под увеличительным стеклом.

– Она упала с дерева. – Я взглянула ей в глаза и поняла, что она не перестанет задавать вопросы, пока не вытащит из меня всю историю. – Она на спор полезла на дерево.

– На спор?

Я посмотрела на старуху, и у меня появилась уверенность, что она уже знает ответ.

– Да. Мы с ней поспорили. Мы были на том отрезке Кингс-хайвей – на Уэскотт-роуд, – где по обе стороны дороги друг напротив друга стоят два очень старых дуба. Я заявила, что смогу забраться на вершину одного из них быстрее, чем она.

Хелена наклонилась вперед, опираясь руками на набалдашник трости.

– Зачем?

Я почти четырнадцать лет искала ответ на этот вопрос и выбрала самое простое объяснение этого безумного поступка.

– Мы обе старались произвести впечатление на бойфренда моей сестры. Но идею подбросила именно я. Все самые ужасные идеи всегда исходили от меня.

– Значит, это вы во всем виноваты. – Она откинулась назад, опершись на спинку кресла-качалки. Я взглянула в ее глаза и поняла, что не смогу соврать.

– Да.

Она не отрываясь смотрела на поверхность бухты, покрытой рябью от сильного ветра, словно гадалка, разглядывающая узоры из чайных листьев на дне чашки.

– Когда мы встретились в первый раз, вы мне сказали, что вам однажды чуть не пришлось оплакивать гибель сестры. Значит, поэтому чувство вины делает невыносимой вашу жизнь рядом с ней?

В моих венах пульсировал бешеный гнев, я почти задыхалась. Но потом я вспомнила, какие слова произнесла Ева сегодня утром. «Если я умру, ты будешь свободна». Я закрыла глаза, меня захлестнуло чувство стыда. Я прекрасно помнила, что в какое-то мгновение действительно так думала и хотела ее смерти.

– Я и вправду виновата, – произнесла я, вспоминая, как в детстве Ева разрешала мне забираться к ней под одеяло во время грозы и делилась со мной шоколадками, которые мать покупала для нее. И как она хотела научиться шить, чтобы смастерить мне наряд для собеседования при поступлении в Джульярдскую школу искусств.

Старуха посмотрела на меня жестким взглядом, и мне показалось, что она читает мои мысли. Впрочем, у нее ведь тоже была сестра, и она прекрасно понимала, что я имею в виду.

– А что случилось с этим бойфрендом? – спросила она.

Хелена Жарка обладала приводящей меня в бешенство способностью бить прямо в цель, словно тепловая самонаводящаяся ракета. Я была слишком задета, чтобы выйти из игры, и просто произнесла:

– Ева вышла за него замуж.

Ее брови поползли наверх.

– То есть он предпочел ее вам, даже несмотря на то, что она больше не могла ходить? Да, с этим действительно трудно жить.

К моим щекам прилила горячая кровь. Я продолжала смотреть на воду, избегая встречаться с Хеленой взглядом.

– Ева… Она потрясающе красива.

Я чувствовала на себе ее взгляд, но не повернула головы.

– И теперь они вместе с мужем живут рядом с домом вашей матери?

– Мы все живем вместе. – На сей раз я повернулась к ней, потому что хотела удостовериться, что действительно увижу на ее лице выражение ужаса, смешанного с неприкрытым торжеством. Однако, к моему великому удивлению, в ее взгляде на мгновение промелькнуло сочувствие, хотя она и смотрела на меня, прищурившись, как на подопытного кролика.

– И вы, вероятно, воображаете, что все еще влюблены в него. Но древнегреческая трагедия была бы не полной, если бы, как я смею предположить, этот парень тоже не испытывал бы к вам нежные чувства, только, разумеется, он слишком джентльмен, чтобы заявить об этом прямо. Это, конечно, всего лишь мои догадки. Видимо, я просто начиталась дамских романов. Но я ведь не ошиблась, да?

Я посмотрела на нее в полном смятении, не в силах вымолвить ни слова, а потом резко отвернулась. Я разглядывала пологий склон холма, покрытый болотистым лугом, спускающимся к причалу, и слушала, как волны хлещут по сваям, словно отвешивают им пощечины. Я и сама чувствовала себя так, словно меня только что отхлестали по щекам.

– Mindenki a maga szerencséjének kovácsa.

Хелена произнесла эти слова на иностранном языке очень тихо, словно они не предназначались для моих ушей.

– Что это значит? – спросила я, вовсе не уверенная, что хочу услышать ответ.

Она несколько мгновений помолчала.

– Отношения между сестрами – это невообразимая смесь рая и ада. Но надо помнить, что у сестер одна душа на двоих.

Я подумала о Бернадетт, о закрытой крышке рояля, о музыке, от которой она отказалась, как будто она ей больше была не нужна.

Пытаясь отвлечь ее внимание от своей персоны, я спросила:

– А почему ваша сестра прекратила играть на рояле? Наверное, что-то сильно опечалило ее, раз она решила отказаться от любимого занятия?

Хелена глубоко вздохнула. Я терпеливо ждала ее ответа, но его не последовало. Вместо этого она произнесла:

– Прошу вас собрать все ноты в доме и рассортировать их, создав некое подобие архива. Вы должны показывать мне каждый сборник, каждую нотную тетрадь, которые найдете, а я разделю их на те, которые вы можете исполнять, и те, к которым не должны прикасаться. Они все старые и вот-вот развалятся, поэтому вы должны сделать для них новые обложки и придумать, как закрепить их там. Может быть, вы и рисовать умеете? Мне бы хотелось, чтобы картинки на обложках были сохранены. Многие ноты настолько истрепаны, что ксерокопировать их не представляется возможным, поэтому придется воспроизводить вручную.

– Воспроизводить вручную? – Я тут же вспомнила мой разговор с Финном по поводу должностных обязанностей, при этом ничего не было сказано о том, что я позволю кому бы то ни было издеваться над собой.

– Знаете, я не обладаю необходимыми для этого художественными способностями, – довольно резко ответила я. – Конечно, я поищу ноты, но…

Старуха приподняла изящно изогнутую бровь и с уже привычным для меня высокомерием заявила:

– Если вы не хотите или просто не способны этим заниматься, пожалуйста, скажите мне об этом, чтобы я смогла сообщить Финну, что вы не можете оказывать мне помощь в том объеме, в каком он надеялся.

Я несколько секунд покачалась в кресле, прислушиваясь к себе и пытаясь оценить, когда же переполнится чаша моего терпения и я решу, что мои мучения не стоят тех денег, которые мне посулили.

– И где искать эти ноты? – спросила я, изо всех сил стараясь не допустить, чтобы она заметила в моем голосе что-то, помимо возбуждения.

На лице Хелены появилась самодовольная улыбка.

– Они разбросаны по всему дому, а особенно много их распихано по соломенным корзинкам, которые собирала Бернадетт. – На какое-то мгновение на ее лице появилось серьезное выражение. – Но не смейте рыться в комнате сестры. Она для вас закрыта навсегда. Вам это понятно?

Я изучала ее лицо, вспоминая закрытые зеркальные дверцы, и гадала, уж не сообщил ли ей Финн о том, что застал меня у открытого шкафа.

– Вы все поняли? – повторила она, не дождавшись моего ответа.

– Да, – ответила я, а потом с трудом выдавила из себя: – Если хотите, могу приступить к поискам сегодня после обеда.

Она внимательно смотрела, как я поднимаюсь из кресла, и в глазах ее, в которых отражалась синева неба, я заметила странный лихорадочный блеск.

– Вижу, вам позарез нужна эта работа. Интересно, почему?

И тут я почувствовала, что во мне проснулась прежняя лихая Элли, которая подзадоривала меня, напоминая, что вообще-то мне нечего терять.

– Потому что Ева беременна. А находиться с вами для меня менее невыносимо, чем с ней.

По ее лицу ничего нельзя было прочитать, но я хорошо помнила, что она сказала раньше: Отношения между сестрами – это невообразимая смесь рая и ада. Но надо помнить, что у сестер одна душа на двоих. Я хотела доказать ей, что она ошибается, но мое неосторожное признание возымело обратный эффект.

Как ни в чем не бывало, словно до этого мы обсуждали лишь погоду, она вдруг заявила:

– На обед я хочу бутерброды, и чтобы на них непременно положили кусочки свежих помидоров. Пожалуйста, съездите в супермаркет «Пинк», там они всегда свежие и не раскисшие. А после этого мы начнем собирать ноты. Боюсь, моя сестра не отличалась особой собранностью, и нам придется потратить на их поиски изрядное время. Но мы же никуда не спешим, верно? По крайней мере, в ближайшие девять месяцев.

Она попыталась встать, опираясь на трость, но я не предложила ей свою помощь, а она, надо признать, этого и не попросила. К двери подошла сестра Кестер, но тут Хелена остановилась. Она тяжело дышала, однако я упрямо не подходила к ней. Было такое ощущение, что гнетущее бремя воспоминаний и отголосков прошлого тяжелым ярмом лежит как на ее, так и на моих плечах.

– Если вам удастся быстро справиться с заданием, я разрешу вам немного поиграть на рояле.

Я нахмурила брови.

– Финн сказал мне, что вы любите слушать фортепьянную музыку. И это я буду делать вам одолжение, играя для вас, разве не так?

Она тоже сдвинула брови, взгляд ее неожиданно стал жестким.

– Не переоценивайте свой талант, Элеонор. Правду говорят, Господь возмещает отсутствие таланта излишней самоуверенностью.

Я не могла съездить ей по лицу, поэтому выбрала самые близкие по воздействию слова.

– Вы когда-нибудь говорили это Бернадетт?

Она скривила рот в некоем подобии ухмылки.

– Разумеется, говорила. Какие могут быть церемонии между сестрами?

Я наблюдала, как сестра Кестер провожает ее в дом. Старуха тяжело переставляла ноги, сжимая изуродованными пальцами набалдашник трости, на которую опиралась. Я опустилась в кресло-качалку, вся кипя от гнева и негодования. Но в то же время чувствовала себя полной сил и странным образом обновленной, словно после долгой изнурительной пробежки, которая прочистила мне мозги.

По воде скользили два желтых каяка, и я вдруг обнаружила, что дышу глубоко и свободно, в одном ритме с синхронными движениями их весел. Все беспокойство, связанное с беременностью Евы, улетучилось. Каким-то странным образом Хелена умудрилась вытащить из меня всю подноготную моего прошлого. По крайней мере, большую часть. Она сравнила мою ситуацию с древнегреческой трагедией, но и не отвернулась в ужасе, узнав мои постыдные тайны.

Я направилась в дом, и из головы у меня никак не выходила ее торжествующая улыбка. У нее был такой вид, словно она добилась желаемого. Слегка помедлив на пороге, я подумала, что она не так уж не права.

Глава 14

Хелена

Словно легкий теплый ветерок коснулся моей щеки, и я почувствовала чье-то присутствие на постели рядом со мной. Открыв глаза, я повернула голову и увидела милое личико Джиджи. Малышка оперлась подбородком на ладони, положив локти на матрас.

– Ты уже проснулась? – спросила она.

Я притворилась на мгновение, будто обдумываю, что ответить.

– Полагаю, да, bogarkam.

Она рассмеялась, наморщив носик.

– Я не букашка!

Я улыбнулась, и беды мои показались мне не такими ужасными.

– Очень рада, что папа учит тебя венгерскому языку. – Я разглядывала ее, вспоминая, что ее не было в комнате вчера, когда я укладывалась спать.

– Неужели уже суббота?

Она снова рассмеялась и осторожно вскочила на кровать, стараясь не задеть меня.

– А разве ты не знаешь, какой сегодня день недели? Я всю неделю провела в лагере, где мы занимались танцами, а вчера у нас было большое выступление, значит, вчера была пятница. А сегодня суббота, потому что суббота всегда наступает после пятницы.

Как обычно, она говорила слишком быстро, я не могла все разобрать, но все же уловила основной смысл ее слов. Я протянула руку, взяла с ночного столика наручные часы и, прищурившись, посмотрела на циферблат.

– Сейчас только девять часов. Почему это вы приехали сюда так рано?

Она соскользнула с постели, наклонилась к скамейке, стоявшей в ногах кровати, и подняла две прозрачные пластиковые папки с тремя пробитыми дырочками на боку. Одна была розового цвета, а вторая – лилового.

– Мы хотели узнать, какой цвет тебе нравится больше.

– Мы?

– Ну да. Мы с Элли. Мы пытаемся разобрать все ноты тетушки Бернадетт.

Я едва сдержала смех. Конечно же, Элеонор нашла способ выполнить мое задание, не совсем соблюдая изначально выдвинутые условия, в точности как это делала моя сестра. Просто поразительно, как они похожи с Бернадетт, гораздо больше, чем я когда-либо признаюсь Элеонор. Я вспомнила, что она сказала о несчастном случае, приключившемся с ее сестрой Евой. «Все самые ужасные идеи всегда исходили от меня». Я была уверена, что Бернадетт тоже могла сказать что-то подобное, правда, причины ее поступков были бы совсем иными.

Джиджи увидела, что я щурюсь, быстрым движением схватила очки, лежащие на прикроватной тумбочке, и водрузила мне на нос.

– А какое отношение эти пластиковые папки имеют к нотам Бернадетт? – Я намеренно говорила высокомерным тоном, чтобы дать девочке понять – я недовольна, пусть она передаст это Элеонор.

Но малышка была слишком полна энтузиазма, чтобы заметить это.

– Сестра Уэбер вызвалась нам помочь, потому что она очень хорошо умеет все мастерить. Элеонор объяснила ей, что нам надо, и она принесла эти папки. – Джиджи наморщила лобик, пытаясь что-то вспомнить. – Она говорит, что это специальные папки для хранения арки… архивных документов, чтобы сохранить старую бумагу. Они прозрачные, и можно видеть, что внутри, а сверху – отверстие, чтобы можно было вынуть ноты. А самое интересное, можно украсить обложку любой картинкой. – Она широко улыбнулась. – А еще Элли сказала, что отведет меня в магазин, и мы купим скоросшиватели на трех кольцах и сложим туда все ноты после того, как поместим их в папки. Она пообещала, что разрешит мне самой выбрать цвет.

– Значит, все папки будут розовыми? – спросила я, удивляясь, что не испытываю ужас при этой мысли. Одним из немногих преимуществ преклонного возраста является безразличие к внешнему виду вещей.

– Я сказала Элли, что подумаю.

Как по мановению волшебной палочки, на пороге появилась Элеонор с подносом, на котором стоял мой завтрак.

Я смотрела, как она ставит поднос на скамейку у меня в ногах, одаривая меня улыбкой, которая по неискренности могла сравниться только с моей собственной. Элеонор поправила подушки и помогла сесть поудобнее, а я сказала:

– А где сестра Уэбер?

– Она пробивает ноты дыроколом, чтобы разместить их в папки. Я сказала, что меня вовсе не затруднит принести вам завтрак.

Я недовольно хмыкнула, старательно морща нос, а она положила поднос мне на колени.

– Если мне не изменяет память, я именно вам, а не кому-нибудь другому поручила рассортировать ноты.

Все еще улыбаясь, она заткнула салфетку за воротник моей ночной рубашки.

– Все верно, вы попросили меня выполнить это задание, но я подумала, что сама могу решать, кого мне привлечь к этой работе.

– Так какие тебе папки больше нравятся, тетя Хелена, розовые или лиловые? – настойчиво допытывалась Джиджи, кладя две папки между мной и моим завтраком. – У нас две большие коробки и тех и других на всякий случай.

Я протянула руку и погладила ее мягкие волосы, стараясь не замечать свои уродливые пальцы.

– Выбор за тобой, bogarkam. Все эти ноты когда-нибудь будут принадлежать тебе, поэтому решай сама.

– Но я же занимаюсь танцами, тетя Хелена. Понимаешь, я не смогу и танцевать, и играть на пианино. Мама сказала, что надо выбрать что-то одно, потому что, если заниматься и тем и другим, на это будет уходить слишком много времени.

Слишком много времени для Харпер, подумала я, с трудом сдержавшись, чтобы не всплеснуть руками и не сказать что-либо нелицеприятное о матери ребенка. Поистине за выработанное годами терпение меня скоро можно будет возвести в ранг святых.

– Но ведь сейчас лето. Ты же не ходишь в школу, и поэтому можно заняться и чем-нибудь другим, помимо танцев.

Элеонор подозрительно притихла, и я не могла понять причину, пока меня не осенило:

– Элеонор может учить тебя игре на пианино. К концу лета вы разучите несколько простеньких пьесок, и тогда можно будет устроить небольшой концерт.

– Но я ведь не преподаватель… – начала было Элеонор.

Я резко оборвала ее:

– Вы постоянно рассказываете мне, чего вы не можете делать. Если бы я знала, что вы так неохотно выполняете свои обязанности, я бы с самого начала сказала Финну, что вы мне совсем не подходите в качестве компаньонки. Возможно, он и прислушался бы к моему мнению.

Не знаю, почему я продолжала ее провоцировать. Было совершенно ясно, что мотивы, побуждающие ее оставаться здесь, гораздо сильнее желания бросить все и выйти из игры.

К тому же, если честно, я не так уж была уверена, что хочу, чтобы она ушла. Было такое впечатление, что благодаря ее присутствию здесь у меня появились смысл и желание вставать с постели каждое утро. И ее поразительное сходство с Бернадетт создавало иллюзию, что моя покойная сестра все еще рядом.

– Но вы же сами ясно дали мне понять, что мое исполнение никуда не годится. Вот я и удивлена, что вы хотите мне доверить вашу внучатую племянницу.

Удар засчитан. Если бы кто-нибудь вел счет, то, несомненно, признал бы ничью в нашем поединке.

– Ну как, она ест? – В комнату вошел Финн и сразу заполонил все пространство, не прилагая к этому никаких усилий. Мне нравилось думать, что он унаследовал эту черту от моей сестры Магды, чьи красота и обаяние стали легендарными. Она была столь привлекательна, что, несмотря на весьма ограниченное знание английского языка, до такой степени вскружила голову крупному бизнесмену из Чарльстона, с которым познакомилась в одном из светских салонов Парижа, что он немедленно предложил ей руку и сердце.

Но надо отдать должное Финну, его осанка и внушительная манера поведения, выработанные годами отказа от собственных устремлений ради возложенных на него обязанностей, сами по себе производили неизгладимое впечатление на окружающих. Вот почему он ничего не хотел менять в своей детской комнате. Она служила ему и другим напоминанием о том, кем он на самом деле надеялся стать.

– Что-то у меня пропал аппетит, – произнесла я, отталкивая миску с овсяной кашей, несмотря на то, что на самом деле была голодна. – Я попросила Элеонор о небольшом одолжении, а она мне отказала.

Я опустила голову, чтобы не расхохотаться при виде возмущенного выражения лица своей компаньонки.

Было заметно, что Финна это действительно взволновало.

– О каком одолжении идет речь, Элеонор?

Я снова вмешалась в разговор, изо всех сил стараясь изображать вздорную старуху – что было не так трудно, как я ожидала, – и противным голосом произнесла:

– Я думала, что этим летом Джиджи неплохо было бы научиться играть на пианино. Она ведь не ходит в школу и не берет уроки танцев. Музыка так много значила для Бернадетт, да и для меня тоже, вот я и решила, что это будет хорошая дань памяти сестры.

– И Элеонор вам отказала?

– Я не отказывала, – вмешалась в разговор Элеонор. – Я просто сказала, что никогда не преподавала музыку.

– Но вы прекрасно играете на фортепьяно и, несомненно, могли бы научить новичка основам этого искусства. – Как всегда, аргументы Финна были обоснованы и исполнены логики. – Но может быть, Джиджи самой это не интересно?

– Интересно! Интересно! – воскликнула девочка, подпрыгивая так высоко, что я смогла разглядеть ее розовые лосины и сандалии.

– Ну хорошо, – произнесла Элеонор, а я гадала, заметил ли кто-нибудь, кроме меня, неожиданную жесткость в ее голосе. – Приступим к занятиям на следующей неделе. Потому что на этой неделе я буду занята, собирая по всему дому ноты и украшая обложки.

– А разве не этим сейчас занимается сестра Уэбер? – удивленно спросил Финн, подвигая миску с овсянкой поближе ко мне. – Ну, сейчас, когда мы все решили, почему бы тебе не поесть?

Я подняла ложку, с нетерпением ожидая следующего хода Элеонор. Но она молчала, разглядывая единственную картину на стене, которую я перенесла сюда из старой спальни. Дождавшись, когда из комнаты вышли Финн и Джиджи, она спросила, не поворачивая головы:

– Когда закончите завтракать, может быть, захотите присоединиться к нам на кухне, чтобы помочь с обложками?

Я нахмурилась.

– Почему вы считаете, что мне это будет интересно? Я еле ложку держу в руках.

– Не сомневаюсь. Но ведь вы любите мастерить что-нибудь своими руками.

– Вовсе нет. И потом, я не понимаю, на что вы намекаете. – Я быстро положила ложку овсяной каши в рот, обжигая при этом язык, и отвернулась, всем видом показывая, что разговор окончен. Мать пользовалась этим приемом, и, надо сказать, это всегда срабатывало.

Но от Элеонор не так-то легко было избавиться.

– Вижу, все картины в вашем доме вставлены в рамы отнюдь не рукой профессионала. Вы сами этим занимались или вам помогала Бернадетт?

Моя ложка замерла на полпути ко рту. Я опустила ее в тарелку, подняла голову и посмотрела прямо в глаза Элеонор.

– Когда мы с сестрой ехали сюда из Венгрии, мы взяли с собой кое-какие произведения искусства из нашего дома в Будапеште, но у нас было очень мало денег. Мы целиком и полностью зависели от нашей сестры Магды и ее мужа. Они давали нам кров и кормили нас. Я не хотела тратить лишние деньги на то, чтобы вставлять картины в достойные рамы, и выбрала более дешевое решение.

Ее взгляд был не менее вызывающим, чем мой, словно мы пытались вынудить противника первым отвести глаза. Положение спас Финн, который вошел в комнату, чтобы забрать поднос. Видимо, племянник услышал часть нашей беседы.

– Тетя Хелена, может быть, все же стоит поместить картины в новые рамы? Будет жаль, если они пострадают.

Я позволила забрать поднос с моих коленей, молясь, чтобы съеденный завтрак не оказался на простынях.

– С картинами все в порядке. И с ними ничего не надо делать.

Финн стоял на пороге с подносом в руках и разглядывал картину, изображающую Моисея.

– И все же я настаиваю, что надо хотя бы пригласить оценщика и получить представление об их художественных достоинствах и стоимости.

Я упрямо покачала головой.

– Как я уже сотню раз говорила, мне не нужны в этом доме незнакомые люди, роющиеся в моих вещах. Когда я умру, на это у вас будет предостаточно времени.

Он отвернулся, но я все ж успела заметить, как он поджал губы. Это был стародавний спор, в котором я просто не имела права проиграть.

Элеонор последовала за ним из комнаты, но тут ее внимание привлек старый граммофон, прятавшийся за дверью шкафа в углу комнаты на столике, под которым стояла одна из соломенных корзинок Бернадетт.

– Я совсем забыла об этой корзинке. Там, наверное, тоже есть ноты? Я видела пластинки, но не просматривала их, чтобы узнать, есть ли что-нибудь под ними.

Прежде чем я успела ответить, она залезла в круглую корзинку и подняла одну из пластинок.

– Они, наверное, очень старые?

– А вы разве сами не видите?

Я откинулась на подушки, наблюдая за ней с деланым безразличием. Я заметила, что девушка обладала потрясающей способностью отвлекаться от серьезных проблем в своей жизни на выполнение повседневных задач, сосредотачиваясь на тех вещах, которые она могла контролировать и направлять. Такой же была и Бернадетт, она могла как ни в чем не бывало спокойно сложить ноты и закрыть крышку рояля, словно в этот момент вокруг нее не рушился весь мир. Как будто легкие брызги воды могли спасти дом от пожара.

Элеонор принялась рыться в пластинках, остановившись на одной, у которой еще сохранилась обложка. Подняв ее, она с удивлением прочитала название:

– «Сестры Жарка»?

– А разве Финн вам ничего не говорил? Мои сестры – Бернадетт и Магда – и я были довольно известны в Венгрии и вынашивали большие планы по переезду в Америку, чтобы продолжить карьеру певиц.

Она медленно прочитала вслух то, что была напечатано под названием более мелким шрифтом:

– …исполняют «В полном одиночестве» Ирвинга Берлина.

– Запись была сделана в тысяча девятьсот тридцать седьмом году.

Элеонор снова посмотрела на пластинку, словно я говорила по-венгерски, а она пыталась перевести.

– Вы записали альбом?

– Да. И, представьте, он имел в Англии большой успех.

Она подошла к кровати, осторожно зажав пластинку между ладонями.

– Значит, вы еще и певица?

Во мне вместе с чудесными воспоминаниями поднялась и былая гордость.

– Нас сравнивали с сестрами Эндрюс, но мы были гораздо красивее.

Никогда не стала бы хвастаться этим раньше, но я уже в преклонных годах и легко могу отбросить ложную скромность, которая ушла вместе с роскошными золотыми волосами и изящными прямыми пальцами.

– Нам предложили записать ставшую потом знаменитой песенку про горниста – Boogie Woogie Bugle Boy of Company B, что означало бы немедленное заключение нового контракта на запись пластинок и переезд в Америку, но мы отказались от этого предложения. Мы прогадали, зато сестрам Эндрюс повезло. К тому же в тысяча девятьсот сороковом году Магда вышла замуж, и ее муж счел, что жена уважаемого человека не должна быть певичкой, записывающей пластинки. А потом началась война.

– Война?

Я вздохнула.

– Вторая мировая. Надеюсь, вы о ней слышали?

И тут она наконец покраснела.

– Конечно. В школе мы это проходили, но история не относилась к числу моих любимых предметов. – Она слегка наклонила голову, словно раздумывая. – Поэтому вам пришлось прервать карьеру? Ведь вашу страну захватили нацисты.

Я нахмурилась и посмотрела на нее с осуждением.

– Вам следует снова изучить учебник истории, Элеонор. Наша страна была союзником Германии, во всяком случае, в начале войны. – Я закрыла глаза в ожидании ее следующего вопроса, моля бога, чтобы он дал мне терпение. – Нет, я не разделяла взгляды нацистов, так же как и никто из моих родственников и друзей.

Я замолчала, вспоминая, как долго мы цеплялись за прежнюю жизнь в Будапеште, словно не замечая перемен вокруг нас. Словно мы ничего не знали о том, что весь остальной мир пылает в огне. Возможно, такова человеческая природа – мы пытаемся избежать несчастья, сосредотачивая внимание на повседневной жизни. Наконец, взглянув в глаза Элеонор, я сказала:

– Нам удалось бежать из Венгрии во время нацистской оккупации в тысяча девятьсот сорок четвертом году. И мы приехали сюда.

Она долго и внимательно смотрела на меня, словно догадывалась, что я что-то недоговариваю и то, что я ей поведала, всего лишь легкий ветерок перед ураганом.

– Вы когда-нибудь возвращались туда? В Венгрию?

Я почувствовала знакомое жжение в горле и поняла, что мне не следует продолжать разговор. Я просто покачала головой, не смея говорить о долгих годах разлуки, о потерянных друзьях и несбывшихся надеждах, о собственном прошлом.

Элеонор снова принялась разглядывать пластинку, которую держала в руках.

– Как вы думаете, граммофон еще работает?

Я пожала плечами.

– Я уже сто лет его не слушала, но, думаю, он еще исправен. Это ведь портативная модель, которую надо заводить.

Глаза Элеонор заблестели.

– Мне так хочется послушать хоть одну из ваших песен. Можно я сейчас поставлю пластинку?

Мое сердце бешено заколотилось. Каждую ночь, ложась спать, я молилась, чтобы никогда больше не услышать голоса сестер, боясь того, что они могли сказать мне. Я просто не вынесу, если услышу их сейчас.

– Я слишком устала. Может быть, потом послушаем.

Она убрала пластинку в корзину, явно пытаясь скрыть разочарование.

– Уверена, что Джиджи тоже захочет ее послушать. – Элеонор задержалась у двери. – Так как «В полном одиночестве» написал Ирвинг Берлин, могу поспорить, что найду ноты этой песни в Интернете. Если мне удастся сделать из этой мелодии простенькую композицию для фортепьяно, я могу научить Джиджи ее играть. Думаю, она будет в восторге.

Я хотела было воспротивиться, но не смогла придумать правдоподобную причину. Элеонор попрощалась со мной, когда в комнату вошла сестра Уэбер, чтобы вымыть меня, но я отослала ее назад, сказав, что слишком устала. Я долго лежала в постели, вспоминая слова старой песни и тот день, когда мы записали ее в небольшой студии в Лондоне. Я хотела бы, чтобы память изменила мне, чтобы я была не в состоянии вспомнить прошлое. Но воспоминания были живы, словно зеленые листья на падубе снежной зимой, когда все вокруг замирает, – достойное наказание для тех, кто хотел бы забыть свои прегрешения.

Элеонор

Я стояла на террасе, глядя на алеющие небеса, и очертания облаков были так же расплывчаты, как мои неясные воспоминания. Скоро опустится темнота, но я почему-то не в силах была уехать. Посуда после ужина была уже убрана со стола, Тери Уэбер находилась в комнате Хелены, готовя ее ко сну, а Финн с Джиджи сидели на застекленной террасе, откуда открывался вид на прибрежные болота, и играли в карты в подкидного.

Я целых полчаса объясняла им нехитрые правила этой простенькой игры, весьма удивленная тем, что они до сих пор были с ней незнакомы. Джиджи мгновенно ухватила суть, а вот с Финном пришлось повозиться, потому что он пытался найти в игре мудреные стратегии и тонкости, которых там не было. В конце концов я сдалась и, извинившись, вышла из игры, чтобы не стать свидетелем его разгрома.

Я все еще пребывала в смущении по поводу своего невежества в отношении истории стран Европы во время Второй мировой войны и была исполнена решимости восполнить эти пробелы – по крайней мере, до такой степени, чтобы в следующий раз, когда эта тема будет затронута, беседовать с Хеленой на равных. Если, конечно, она позволит к ней вернуться. Она вообще была довольно резка в своих суждениях, но сегодня, когда она говорила об этом периоде своей жизни, ее лицо словно застыло, а глаза потухли.

В семнадцать лет из-за несчастного случая с Евой я пыталась сбежать из родного дома, но отсутствовала менее часа. Хелена была вынуждена покинуть страну из-за жестокой войны, пересекла океан, чтобы попасть на другой континент, и никогда больше не возвращалась на родину. Период моих бед измерялся годами – смерть отца, а потом несчастье с Евой, – испытания же Хелены завершились в течение нескольких месяцев. Я размышляла о том, что тяжелее – постоянное переживание потери или кратковременная, но резкая боль, когда одним движением срывают повязку с раны. Может быть, страдания легче перенести, если все происходит быстро?

Я зажгла настольные лампы и стоявший между креслами торшер и удивилась, что открытая книга все еще лежала на диванчике, а плед на спинке кресла был смят, словно сидевший там человек только что встал и вышел из комнаты.

Я взяла книгу и закрыла ее, бросив взгляд на обложку. «Искусство оригами». Книга была в бумажной обложке, и я подумала, что она, должно быть, из библиотеки. Мои догадки подтвердились. Внутри стоял красный чернильный штамп: «Публичная библиотека округа Чарльстон», а под ним адрес – Маунт-Плезант. За уголком суперобложки обнаружился небольшой листок бумаги, похожий на квитанцию, где была обозначена дата: 13 февраля 2012 года.

Увидев, что книгу надо была сдать в библиотеку еще четыре месяца назад, я положила ее на столик у двери, взяв на заметку, что надо бы спросить Хелену, не стоит ли мне съездить и вернуть ее. Это будет нетрудно сделать, тем более что это вовсе не противоречит очерченному кругу обязанностей, не говоря уже о том, что поможет успокоить чувство вины, которое я невольно испытывала из-за того, что втягивалась в перепалку с пожилой женщиной, недавно побывавшей на пороге смерти, хотя, конечно, она на это сильно напрашивалась.

Я сосредоточила внимание на книжных полках, стоявших вдоль стены с дверью – единственной стены без окон. Я заметила их во время своего краткого тура по дому, но до сих пор не имела возможности выяснить, какие книги предпочитали сестры. К тому же я надеялась обнаружить там книгу по истории Венгрии. Если ее там не найдется, я возьму книги по истории в публичной библиотеке, раз уж все равно мне придется скоро туда наведаться.

Я тщательно перерыла полки и несколько раз чихнула от пыли, когда брала в руки книги, которые выглядели так, словно их ни разу не касались с того момента, как поместили там. Среди них были книги по истории Эдисто и Чарльстона, по архитектуре, сельскому хозяйству, садоводству и плетению соломенных корзинок, а также кипы журналов National Geographic и номера Good Housekeeping.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

Я повернулась к Финну и улыбнулась.

– Уже наигрались в карты?

Он запустил пальцы в волосы и провел от макушки ко лбу, взъерошив их. Судя по всему, он не отдавал себе отчета, как сейчас выглядит, а я сочла невежливым говорить ему об этом. Его волосы были всегда так аккуратно причесаны, когда он находился в офисе, но в воздухе Эдисто явно витало нечто, что меняло всех нас, надеюсь, в лучшую сторону.

– Потерпев четыре сокрушительных поражения подряд, я сдался. В этой игре ведь нет никакого особого смысла, разве не так?

– Согласна, – серьезно кивнула я. – В следующий раз я научу вас играть в «пьяницу». Эта игра еще незатейливее. Хотя должна признаться, что в детстве проводила часы, играя в карты с Люси и сестрой. Тогда я не задумывалась, есть ли в этом смысл.

Взгляд его сделался серьезным.

– Рад, что вы проводите много времени с Джиджи. Ей просто необходимо общаться с кем-то, кто может научить ее играть, как подобает ребенку. После всего, что ей пришлось вынести, мне часто приходится напоминать себе, что ей всего десять лет.

– Она – чудесный ребенок, и мне нравится проводить с ней время. Кстати, ничего не имею против того, чтобы учить ее играть на пианино. А если ей захочется продолжить занятия после того, как она освоит основы, буду счастлива подыскать кого-то, кто будет более достойным преподавателем.

В его глазах появилось такое же выражение, как у Хелены, когда та собиралась возражать, поэтому я быстро отвернулась к полкам.

– Я ищу книги по истории Венгрии. Сегодня ваша тетушка рассказывала о своей стране во времена Второй мировой войны, и мне было стыдно признаться в своем невежестве. Мне хотелось бы восполнить пробел в своих знаниях по истории, чтобы больше не попадать впросак.

Он подошел и встал рядом со мной, просматривая верхние полки, что ему было легко сделать благодаря высокому росту.

– Мне кажется, здесь вы вряд ли найдете что-то подходящее. Бабушка и тети гордились своими венгерскими корнями, но не менее гордились и тем, что живут в Америке. Они никогда не рассказывали о своих последних годах в Венгрии. Было такое впечатление, что они предпочитают вести отсчет своей жизни с тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда переехали сюда.

– Тем не менее они учили вас танцевать народный венгерский танец. – Я взглянула на него, не в силах сдержать улыбку.

– Да, было такое. Думаю, с этим танцем связаны воспоминания об их счастливом детстве, и они хотели поделиться ими со мной. Для них это значит то же самое, что для вас игра на фортепьяно.

Я несколько мгновений смотрела на него, а потом в смущении отвела глаза. Музыка действительно была самым счастливым воспоминанием моего детства. Но я открестилась от нее, когда погиб отец, словно это была часть его жизни, а не моей. До меня до сих пор не доходило, что этим можно наслаждаться и делиться с другими как частью моего прошлого. Для меня мое прошлое было как океан, в глубине которого скрываются опасные течения, которые могут затянуть вас тогда, когда вы этого меньше всего ожидаете.

Стремясь сменить тему разговора, я сказала:

– А вы говорите по-венгерски?

– Совсем немного. Научился у бабушки Магды.

– Хелена тут на днях кое-что сказала на родном языке и перевела для меня, но мне показалось… – Я не закончила фразу, осознав, как можно истолковать то, что я собиралась сказать.

Уголок его рта поднялся в подобии улыбки.

– И вы подумали, что она дала смягченный перевод или вообще сказала что-то совсем другое?

– Точно. Именно так я и подумала, – сказала я, улыбаясь в ответ.

– А как это звучало?

Я закусила губу, вспоминая странные гласные и согласные.

– Что-то вроде «Минденки а мага шар»…

– А, понятно. Mindenki a maga szerencsejenek kovacsa, – уверенно произнес он. – Я знаю, что это означает, потому что эту фразу часто произносила моя бабушка, в основном в адрес моего отца, когда он спорил с матерью по поводу моего воспитания.

Я слегка нахмурилась.

– Хелена сказала, что так можно сказать про отношения между сестрами.

– В определенном смысле так и есть. Но точный перевод этого выражения – «каждый кузнец своего счастья».

Я смотрела в огромное окно веранды, гадая, что же Хелена хотела этим сказать мне. На небе вдруг промелькнула светящаяся черточка и исчезла, словно чье-то невысказанное желание. Не раздумывая, я быстро направилась к двери.

– Похоже, я видела падающую звезду, – сказала я, не дожидаясь, когда Финн пойдет за мной.

Мы стояли в высокой траве, глядя в летнее небо, усеянное яркими звездами.

Полумесяц луны висел высоко над нашими головами, но его тусклый свет не мешал звездам царить на темном небе во всем своем великолепии. И мы стояли так довольно долго, зная, что уже упустили одну падающую звезду, но все же упорно смотрели в тот же уголок неба, не теряя надежды увидеть еще одну, каким бы маловероятным это ни казалось. Словно мы оба верили в чудо, хотя законы Вселенной были сейчас против нас.

До наших ушей доносилась симфония ночных болот, перенося меня в то время, когда мое сердце наполняла музыка. Финн стоял рядом, так близко, что я услышала его глубокий вздох.

– «Если бы можно было услышать лунный свет, он звучал бы именно так», – тихо процитировал он.

Я повернулась к нему.

– Натаниель Готорн, да? Отец все время повторял эту фразу.

Я улыбнулась при этом воспоминании, чего не делала никогда, вспоминая отца. Интересно, что во мне изменилось? Может быть, я взрослею, и время между моим детством и нынешним моментом подобно реке, текущей в океан, которая неуловимо меняется, и в конце пути, возможно, ее будет почти не узнать.

Финн собирался что-то сказать, но остановился, когда внезапно сзади зажегся яркий свет, на мгновение ослепивший нас и словно стерший болото, реку и звездное небо, затопив их потоком света. Мы обернулись к веранде и увидели Тери Уэбер, машущую нам рукой, в которой был зажат спрей от насекомых.

И тут, словно по сигналу, на мою руку спикировал москит, которого я благополучно прихлопнула.

– Пора ехать, – обыденно сказала я. – Уже поздно.

Финн кивнул и пошел вслед за мной к дому. Во время долгой поездки домой я ехала не спеша, с опущенными окнами, слушала музыку ночных болот и гадала, что же собирался сказать мне Финн.

Глава 15

Элеонор

– Привет, Элли.

Я оторвала взгляд от новой презентационной папки из гладкой кожи, куда вкладывала информацию о компании и сопроводительное письмо, подписанное боссом. Серые глаза Джиджи улыбались мне из-за края письменного стола, а ее отец стоял у нее за спиной. Темный деловой костюм, белоснежная рубашка, волосы идеально уложены, выражение лица предельно серьезно. Интересно, как скоро после того, как Финн пересекает мост Мак-Кинли Вашингтона, начинается его превращение в делового человека, владельца инвестиционной компании, и что для него сложнее – физические или духовные изменения?

Я встала, чувствуя на себе пристальный взгляд Кэй Тетли, сидевшей за секретарским столом.

– Доброе утро, Женевьева и мистер Бофейн.

Джиджи хихикнула, развеселившись от такого официального обращения, но ничего не сказала. Я взглянула на Финна, весьма удивленная, что вижу его здесь. Обычно, когда я утром прибывала на работу, он уже сидел за закрытыми дверями кабинета, потом выезжал с клиентами на обед и возвращался в офис один или в сопровождении деловых партнеров, когда я уже уходила с работы. Иногда он приносил мне еду из ресторана, что случалось в те дни, когда я оставалась работать допоздна, если приходила в офис позднее обычного, чтобы с утра отвезти Еву к врачу, и по пятницам, когда отправлялась на Эдисто.

– Привет, Элеонор. – Финн опустил руку на плечи Джиджи, и на его лице появилось выражение, которое я раньше у него не видела. Если бы это был кто-то другой, я бы решила, что это неуверенность.

Он кашлянул, чтобы прочистить горло.

– Я хотел бы попросить вас об одной услуге…

Его прервала Джиджи:

– Я должна была на этой неделе жить у мамы, но лагерь отменили, а она не может сидеть со мной весь день, а я не хочу оставаться с миссис МакКенна, потому что все, что она хочет, – это играть в бинго и смотреть сериалы. – Она закатила глаза. – А мне надо сходить за покупками. Мама хотела отвезти меня, а теперь говорит, что не может.

Я мысленно вернулась к первой части ее повествования и прокрутила его в голове на медленной скорости.

– Ты говоришь, лагерь отменили?

Эстафету перехватил Финн.

– Лагерь для изучения французского языка методом погружения. Идея исходила от ее матери.

Лицо его оставалось бесстрастным.

Я вопросительно приподняла брови, надеясь, что Джиджи или Финн перейдут, наконец, от обсуждения лагеря для изучения французского языка к той услуге, о которой они хотели меня попросить.

– Так как сегодня мать не может отвезти ее в магазин, я сказал Джиджи, что возьму выходной, чтобы пойти с ней, но она утверждает, что от меня там будет мало толку. Она ничего не объясняет, просто говорит, что ей надо купить что-то, что она пока хочет сохранить в тайне от меня, и готова обсуждать это только с вами, – продолжил Финн.

– Минуточку, – сказала я, взяла Джиджи за руку и пошла в кабинет Финна. – Мы скоро вернемся.

Он кивнул и прислонился к моему письменному столу, но расслабленная поза нисколько не смягчала эффект от строгого костюма и уверенной манеры держаться.

Игнорируя любопытные взгляды секретарши Финна, я затащила Джиджи в кабинет и закрыла дверь.

– Ну, рассказывай, о каком таком большом секрете идет речь?

Ее глаза расширились, и личико приобрело серьезное выражение, которого я до сих пор не видела.

– У папы в субботу день рождения, и мне надо купить ему подарок.

– Ах вот в чем дело, – сказала я, выпрямляясь. – Значит, тебе нужен кто-то, кто отвез бы тебя в магазин, а мама не может?

– Да, мэм. А так как вы целый день сидите тут за рабочим столом, я и подумала, что вам гораздо веселее будет поехать со мной за покупками.

– И ты сказала об этом своему папе?

Она с готовностью кивнула.

– Я не сообщила ему, что собираюсь покупать, просто сказала, что хочу, чтобы вы поехали со мной.

С улыбкой на лице я отвела ее к отцу.

– Я была бы рада сопроводить Джиджи в магазин, но мне еще надо закончить составление презентационных папок…

– Ничего, этим займется Кэй. Можете ходить по магазинам сколько потребуется, а когда закончите, позвоните мне. Я собираюсь отменить кое-какие встречи, запланированные на послеобеденное время, чтобы заняться Джиджи.

Я оглянулась на Кэй, которая, нахмурив брови, строго смотрела на маленькую девочку, подобравшуюся к моему стулу и теперь крутившую его все быстрее и быстрее.

Понизив голос, я сказала:

– А вы уверены, что это не вызовет недовольства? Я могу заняться папками, когда мы вернемся, или задержаться попозже, если…

– Я решу эту проблему, Элеонор. Для меня гораздо важнее, чтобы моя дочь не чувствовала, что взрослые перебрасывают ее друг другу как ненужную вещь. Ее мать… – Он осекся. – Буду вам весьма признателен, если вы согласитесь, – произнес он вместо чуть не вырвавшихся слов.

– Мне самой сказать Кэй?

– Я сделаю это сам, – категорично отрезал он, а мне стало интересно, была ли потребность все контролировать плодом воспитания его отца или же выработалась в силу обстоятельств его уже взрослой жизни.

– Ну что ж, хорошо. – Я положила руку на спинку стула, останавливая его безумное вращение, и вытащила из ящика стола сумочку. – Я позвоню вам, когда мы закончим.

Джиджи обняла отца, а он наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Слушайся Элеонор, Горошинка, и не слишком утомляй ее своей болтовней.

Она все еще хихикала, когда мы уходили, решив перед поездкой посетить туалет. По пути нам пришлось идти мимо бухгалтерии, и мне оставалось лишь надеяться, что мы не наткнемся случайно на Люси. Как я ни скучала по совместным поездкам на работу и обратно и по нашей беспечной болтовне по дороге, я вдруг поняла, что избегаю ее. И причина была самая неожиданная – я боялась, что у меня возникнет непреодолимое искушение рассказать ей о том, что Финн на Эдисто совсем иной, чем в офисе, и что, по его собственному признанию, самым счастливым воспоминанием его детства была та самая ночь, когда он стоял у нашего домика и слушал, как я играю на пианино. Как назло, когда мы вошли в комнату для отдыха, Люси стояла у фонтанчика для питья. Быстро поздоровавшись с ней, я проследовала дальше за Джиджи, но Люси схватила меня за руку и потянула обратно.

– Чем это ты тут занимаешься?

– Я должна отвезти дочку Фи… мистера Бофейна в магазин, чтобы она купила ему подарок на день рождения.

– Финна? Ты уже зовешь его по имени?

– Ну не в офисе, конечно, – сказала я, понизив голос. – Но ты же знаешь, что там, на острове, все по-другому. Там более непринужденная обстановка, и, естественно, даже удобно называть его по имени, когда работаешь в доме его двоюродной бабушки.

Люси понимающе хмыкнула и вздернула подбородок, что было красноречивее всяких слов.

– Ее мать должна была поехать с ней, но не смогла, а ей надо выбрать подарок ко дню рождения отца, вот она и попросила меня помочь. И что здесь особенного? – проворчала я.

На сей раз она посмотрела на меня таким взглядом, которым обычно нас одаривала Да Джорджи, когда мы ныли, что слишком жарко, чтобы идти собирать траву для ее корзинок.

– Люси, перестань. Ты же меня знаешь. А эта работа – настоящее спасение для меня, и, поверь, не только из-за денег. – Я замолчала, увидев, что мимо нас проходит Рич Кобилт, директор по персоналу, с дымящейся чашкой кофе в руках. Я кивнула в знак приветствия и подождала, пока он уйдет.

– Ева беременна.

Однако Люси не стала бросаться ко мне с объятиями и поздравлениями, как следовало бы ожидать. Она лишь сказала:

– Отлично. Надеюсь, теперь ты сможешь жить своей жизнью. Как говорится, пора возделывать свой сад. Нет, я рада, конечно, за Еву и Глена… – Она чуть нахмурилась. – Вернее, за тебя и Глена.

Она наклонила голову, словно бык, готовый броситься в атаку, и я приготовилась к худшему.

– И все же не стоило бы тебе путаться с мистером Бофейном. Это все равно что из огня да в полымя.

– Ну ты даешь, Люси, – дважды изрекаешь банальности в одном разговоре. Ты бьешь все рекорды.

– Ну-у-у, ты бы не говорила с таким возмущением, если бы не знала в глубине души, что я права.

– Нет никакого возмущения. – Тут я осеклась, потому что из туалета вышла Джиджи, и я облегченно вздохнула, посмотрев на нее почти с благодарностью.

– Нам пора идти. Поговорим позже.

– Ты еще вспомнишь мои слова, да поздно будет!

Я вышла вслед за Джиджи, делая вид, что не расслышала напутствия Люси.

Убедившись, что Джиджи надежно пристегнута ремнем на заднем сиденье – она была еще слишком мала, чтобы сидеть на переднем под защитой подушки безопасности, – я повернулась к ней.

– Итак, какие идеи по поводу подарка для твоего папы?

Девочка подняла глаза к потолку машины, постукивая по подлокотнику пальчиками с аккуратными ноготками, покрытыми розовым лаком.

– Тетушка Хелена посоветовала купить ему какую-нибудь хорошую книгу про звезды и ночное небо. Она сказала, что когда он был маленький, то очень любил наблюдать за ними.

Я кивнула.

– Просто замечательная идея. Сколько денег ты можешь потратить на подарок?

Она потянулась за розовой сумочкой, расшитой бисером, и вытащила небольшой конверт.

– Тетя Хелена и сестра Уэбер положили сюда немного денег, чтобы я могла купить для папочки что-нибудь хорошее. А я добавила все мои карманные деньги – одиннадцать долларов и двадцать пять центов.

– Можно посмотреть?

Она передала мне конверт, к моему удивлению, оказавшийся довольно толстым. Открыв его, я заглянула внутрь. Там, по соседству с двумя мятыми купюрами по пять долларов и одинокой монеткой лежали десять новеньких хрустящих пятидесятидолларовых банкнот. Я с удивлением взглянула на Джиджи.

– Она пояснила тебе, сколько из этой суммы ты можешь потратить?

Девочка покачала головой.

– Нет, мэм. Она только сказала, что я могу купить хорошую книгу и, может быть, что-нибудь еще.

Я сидела в раздумье, борясь с желанием позвонить Люси и спросить ее мнение, но вовремя вспомнила наш последний разговор и отбросила эту идею. Мы несколько минут сидели в машине в полном молчании, с включенными двигателем и кондиционером, пока я пыталась сообразить, что делать. В конце концов я повернулась к Джиджи и указала ей на конверт.

– Давай это пока будет у меня, ладно? А теперь снимай ремень и выходи из машины. Мы пойдем на Маркет-стрит, а потом на Кинг-стрит. Придется немного пройтись пешком, но это все же легче, чем искать там место для парковки. У меня появилась отличная идея.

Она улыбнулась мне с заговорщицким видом и выпорхнула из машины, а моя ответная улыбка угасла при воспоминании о словах Люси, что мне пора возделывать собственный сад. Конечно, можно было продолжать лгать самой себе, что я не поняла ее намеков. Однако Люси знала меня слишком давно, сидела со мной рядышком, когда мы наблюдали, как Да Джорджи плела свои корзинки, и мы спрашивали ее, на какие из них будут похожи наши жизни. Я прекрасно знала, что Люси хотела сказать мне, просто я пока не готова была это выслушать.

Три часа спустя мы с Джиджи уже укладывали в машину два огромных пакета. Было жарко, и мы слегка вспотели от долгой прогулки. Я включила кондиционер на полную мощь, выловила из сумочки мобильный телефон и набрала номер Финна.

– Финн Бофейн слушает. – Голос его прозвучал как-то слишком резко.

– Простите за беспокойство, это я, мистер Бофейн.

В трубке воцарилось молчание.

– Это вы, Элеонор? Извините, я тут как раз улаживаю небольшую проблему и потому не посмотрел на номер на дисплее. Могу вам чем-то помочь?

– Вы же просили позвонить, когда мы с Джиджи закончим с покупками. Я покормила ее обедом, потому что поход по магазинам занял больше времени, чем я предполагала.

– Благодарю вас, Элеонор – Снова наступило молчание. – Послушайте, дело в том, что в ближайшее время я не смогу уйти из офиса. Джиджи на ночь должна остаться у матери. Не могли бы вы завезти ее туда? Харпер уже дома и ждет ее. И можете считать себя свободной на всю оставшуюся часть дня.

– Конечно. Никаких проблем. Но потом я могу вернуться в офис…

– Я все держу под контролем. Увидимся утром. И пожалуйста, скажите Джиджи, что я обязательно позвоню ей, прежде чем она ляжет спать. Сейчас продиктую вам адрес. – На этом он со мной распрощался.

Я повернулась к Джиджи.

– Похоже, наши планы изменились. Я отвезу тебя к маме, хорошо? А папа обещал позвонить тебе перед сном.

Я ожидала увидеть выражение разочарования или недовольства, но она только улыбнулась мне.

– Спасибо за все, Элли. Я прекрасно провела время.

Тут запищал мой телефон, и я взглянула на сообщение, которое прислал Финн. Я тронулась с места и в зеркале заднего вида встретилась с девочкой взглядом.

– Я тоже, Джиджи.

Ехать до белого особняка на Куинн-стрит было недолго. Дом Харпер Бофейн-Гиббс был еще одним совершенным образчиком архитектуры старого Чарльстона с верандами по бокам и роскошным палисадником перед домом, усаженным цветами с дурманящими ароматами. И здесь я тоже заметила полное отсутствие индивидуальности, словно дом был лишь красивой картинкой на развороте модного глянцевого журнала.

Я припарковала машину у обочины перед домом и еще расстегивала свой ремень безопасности, когда услышала щелчок ремня Джиджи, а потом она ткнула меня пальчиком в плечо.

– Только не забывай называть меня Женевьевой, хорошо? У мамы не всегда бывает хорошее настроение и, если она услышит имя Джиджи, будет еще хуже.

Она посмотрела на меня такими мудрыми и все понимающими глазами, что мне пришлось напомнить себе, что ей всего лишь десять лет.

– Поняла, – сказала я, выходя из машины. Я поднялась вслед за ней по кирпичным ступенькам крыльца к передней двери, которая в любом другом городе таковой не считалась бы, несмотря на то что выходила на улицу. Она вела на большую веранду, где и располагался парадный вход в особняк.

Я позвонила в дверной звонок, втайне надеясь, что дверь все-таки откроет горничная, а не хозяйка дома. Я помнила, что Финн рассказывал мне о ней, о том, как она поспешила уехать с Эдисто, потому что сочла остров убогим и необустроенным. Пытаясь отогнать эти неприятные мысли, я изобразила улыбку на лице и принялась ждать, когда откроется дверь.

Женщина, открывшая дверь, явно не была горничной. Она была высокой и стройной, с рыжевато-каштановыми волосами и ярко-голубыми глазами. Несмотря на домашнюю обстановку, на ней были туфли на высоком каблуке, узкая юбка и роскошная шелковая белая блузка с треугольным вырезом, перехваченная толстым кожаным поясом. Дама была воплощением великосветского шика, и ее легко можно было представить в элитном яхт-клубе в Новой Англии. Впрочем, с таким изящным сложением и элегантным нарядом ее с радостью приняли бы в любом клубе для избранных. Внезапно мне пришло в голову, что так могла бы выглядеть моя мать, если бы вышла замуж за человека своего круга, а не связала жизнь с моим отцом. Два месяца назад я подумала бы, что именно на такой женщине и должен был жениться Финн Бофейн. Однако, представив его со взъерошенными волосами, складывающим бумажный самолетик на веранде дома на Эдисто, я больше не была в этом так уж уверена.

– Мамочка! – Джиджи бросилась к женщине, подтверждая мои догадки.

Харпер замерла на мгновение, а потом положила руку с идеальным маникюром на белокурую головку дочери.

– Женевьева, милая, не надо мять мамину юбку.

Джиджи отступила от нее, опуская руки. Потом как ни в чем не бывало, словно мать ее и не отчитывала, она схватила меня за руку и подвела к Харпер.

– Это Элли. Она присматривает за тетей Хеленой и иногда за мной.

Холодные голубые глаза окинули меня оценивающим взглядом с ног до головы – от светло-каштановых волос до более чем скромных юбки и блузки. Харпер и не думала скрывать, что находит меня убогой.

Тем не менее она протянула мне руку.

– Приятно с вами познакомиться. Женевьева все время о вас рассказывает.

Ее кожа была холодной и сухой, словно трава, слишком долго лишенная дождя. Харпер едва коснулась моих пальцев и тут же убрала руку.

– Я тоже рада познакомиться. Мне очень нравится общаться с Женевьевой.

– Не сомневаюсь. – Харпер повернулась к дочери: – Иди умойся, вымой руки и переоденься в домашнее платье, только не в розовое, пожалуйста. Мы с твоим отчимом ждем к ужину гостей, они будут здесь через час. Мне бы хотелось, чтобы ты открыла им дверь, когда они приедут.

– Да, мэм, – сказала Джиджи, которая выглядела гораздо подавленнее, чем обычно.

Она попрощалась со мной и медленно пошла в прихожую.

Я уже прощалась с хозяйкой, когда Джиджи снова вбежала в дверь.

– Элли! А как же подарки на день рождения? Вы не могли бы их завернуть в красивую бумагу?

– Конечно. Не уверена, что справлюсь с большим пакетом, но что-нибудь придумаю. С книгой все гораздо проще. А ты напиши, пожалуйста, поздравительную открытку.

– Спасибо! – Джиджи радостно улыбнулась и снова скрылась в доме.

– Она говорит о дне рождения Финна?

– Да. Я водила ее сегодня за покупками.

На лице Харпер появилось неприкрытое раздражение.

– Слава богу, я была от этого избавлена. И что же она ему купила?

– Книгу по астрономии и телескоп. – Я, конечно, и не думала признаваться ей, что идея насчет телескопа принадлежит мне.

– Значит, телескоп. А откуда у ребенка деньги на такой дорогой подарок?

– Мисс Жарка дала. Но мы не потратили всю сумму. У меня есть бывший одноклассник, который держит магазин подержанных вещей на Маркет-стрит. Последний раз, когда я там была, у него на витрине стоял телескоп, и я надеялась, что он еще не продан.

– И вам повезло?

– Да.

Теперь она смотрела на меня с большим интересом, поэтому я сделала шаг назад, показывая, что тороплюсь уйти.

– Женевьева сказала мне, что вы выросли на Эдисто. Это правда?

Я кивнула.

– Я жила там до семнадцати лет, а потом мы переехали в Северный Чарльстон, где сейчас и живем.

– Понятно. А где вы научились играть на фортепьяно?

Я посмотрела на нее с удивлением.

– Откуда вы знаете, что я играю на фортепьяно?

– Финн как-то упоминал об этом. – Она продолжала изучающе смотреть на меня.

– Меня отец научил.

Она нахмурила брови.

– И при этом Финн считает, что вы достаточно квалифицированы, чтобы учить музыке нашу дочь. – Это не был вопрос.

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь.

– Мой отец был великолепным музыкантом и прекрасным учителем. Я уверена, что смогу научить Женевьеву основам игры на фортепьяно.

– Это была его идея или ваша?

Я изо всех сил старалась, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно.

– На самом деле это была идея мисс Жарка.

Любопытство в глазах Харпер сменилось холодом.

– Не понимаю, почему Финн считает, что она должна учиться музыке. По-моему, занятий танцами вполне достаточно.

Я хотела как можно скорее закончить этот разговор, но ей явно хотелось оставить последнее слово за собой. Или, может быть, ей было одиноко и просто нужно было с кем-то поговорить? Не успела я открыть рот, чтобы возразить, как она продолжила:

– У Финна явно какая-то романтическая привязанность к фортепьянной музыке. Я думала, это он унаследовал от тетушек, которые обе были неплохими пианистками, но Финн однажды признался мне, что когда был еще совсем мальчишкой и жил на Эдисто, он несколько часов подряд слушал, как кто-то играл на пианино в каком-то там домишке, а он стоял под окнами и глядел на звезды. Когда я познакомилась с ним, он описывал мне этот случай, словно мистический опыт. Что на самом деле смешно – его могли до смерти закусать москиты, и каким же гениальным должен быть исполнитель, чтобы слушать его часами?

– Действительно, смешно, – повторила за ней я и сама поразилась тому, как неожиданно уверенно прозвучал мой голос. Я прошла по веранде к двери, намереваясь как можно скорее покинуть этот холодный дом. – Было приятно с вами познакомиться.

– Спасибо, что привезли Женевьеву. Я рада, что она купила Финну телескоп. Может быть, он будет возиться с ним и забудет об уроках пилотажа.

Я резко остановилась и вопросительно взглянула на нее.

– Об уроках пилотажа?

Харпер небрежно махнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху.

– Когда Женевьева была совсем малышкой, он мечтал научиться водить самолет и даже начал брать уроки пилотажа. Но это продолжалось недолго. А теперь он время от времени говорит, что хочет возобновить занятия. Слава богу, этого пока не произошло. Ведь он сейчас уже не прежний молодой человек без серьезных обязанностей. – Харпер издала короткий смешок. – Но мужчины ведь никогда не взрослеют, верно?

– Мне сложно сказать, – ответила я, а затем повернулась и направилась к машине. Я долго сидела с включенным мотором и старалась выбросить из головы голос жены Финна. Я думала о том, что только что услышала. Интересно, зачем он вообще рассказал ей о той ночи у прибрежных болот? И почему оставил мечту о полете в небо?

Глава 16

Ева

Когда из кухни снова донеслись громкие проклятия, за которыми последовал грохот сковородок, я бросила многозначительный взгляд на мать, сидевшую напротив меня за столом. Я опустила глаза на шитье, в глубине души радуясь пробуждению прежней Элеонор. После того как она стала постоянно ездить на Эдисто, эти проблески происходили все чаще и чаще.

– Чем это она там занимается? – уже в третий раз спросила мать.

Я снова посмотрела на нее, гадая, осознает ли она, что уже не первый раз задает этот вопрос.

– Она печет торт «Добош». Это венгерский слоеный торт. Видимо, его очень сложно готовить.

Мои слова прозвучали под новый грохот сковородок.

– Никогда не слышала такого названия, – сказала мать, склоняясь над кроссвордом. Она битый час пыталась разгадать его, но пока там было выведено карандашом только три слова. Ей следовало бы пользоваться очками, но я буду последним человеком, кто ей это предложит, – себе дороже.

– Она хочет сделать сюрприз мистеру Бофейну, в субботу у него день рождения. Они будут праздновать его на Эдисто в обществе двоюродной бабушки мистера Бофейна, которая родом из Венгрии. Элеонор решила, что ей должно понравиться лакомство, которое напомнит о доме. – Я замолчала, понимая, что мать меня не слушает.

За окном хлопнула дверь машины, и мое сердце привычно сжалось – чувство, острота которого не снижалась, независимо от того, сколько лет мы были женаты.

Когда Глен вошел в дверь, губы его были плотно сжаты и на щеках лежали тени, но он быстро постарался спрятать усталость за улыбкой, едва заметил меня у стола. Он поздоровался с матерью, а потом подошел ко мне.

– Привет, моя красавица, – сказал он, наклоняясь, чтобы запечатлеть на моих губах долгий нежный поцелуй. Он положил руку мне на живот. – Как мы себя сегодня чувствуем?

– Превосходно, – ответила я. – Никакой тошноты, и доктор Уайз говорит, что все идет как надо.

– Доктор Уайз? – спросил он, пододвигая стул ко мне. – А я думал, что фамилия твоего доктора Клемменс.

Я сосредоточилась на шитье, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Я поменяла врача. Мне нравилась доктор Клемменс, но она твердила, что собирается на пенсию. К тому же Лора из магазина тканей безоговорочно доверяет доктору Уайз, которая уже помогла появиться на свет ее четверым детишкам.

Я услышала какой-то звук на кухне, подняла голову и увидела, что на пороге стоит сестра. Я не могла понять, было ли напряженное выражение на ее лице вызвано словами, которые я только что произнесла, или же она просто видела наш с Гленом поцелуй при встрече.

– Привет, Глен, – сказала она. – Боюсь, ужин сегодня вечером немного припоздает. Я готовлю кое-что, и процесс оказался более долгим, чем я ожидала.

– Может быть, тебе нужна помощь? – В его голосе сквозило раздражение, и я гадала, заметила ли это Элеонор. Но нет, она сосредоточенно смахивала с блузки муку.

– Спасибо, не стоит. Думаю, я сама с этим справлюсь.

Мать наконец оторвала глаза от кроссворда.

– А ты разве не собираешься вечером поработать у Пита? Он звонил сегодня.

Элеонор побледнела.

– Нет, не собираюсь. Я не буду там больше работать, так как получила работу на Эдисто. Что ты ему сказала?

– Что ты перезвонишь. А он хотел узнать имя джентльмена, с которым ты ушла, когда играла в баре в последний раз. Он сказал, что потерял его визитную карточку и хочет ему кое-что сообщить.

Мы все смотрели на Элеонор, щеки которой покраснели, отчего пятна муки выступили еще сильнее.

– Спасибо, мама. Я ему позвоню.

Я почувствовала, как напрягся рядом со мной Глен. Мне захотелось взять его за руку, чтобы он не тянулся так к Элеонор. Но я не сделала этого – на сей раз мне не стоило вмешиваться.

– Ты помнишь его имя? – спросил он с металлом в голосе.

Элеонор вздернула подбородок.

– Это был мистер Бофейн. Я слишком много выпила, и он предложил отвезти меня домой. А на следующее утро послал кого-то доставить сюда твою машину, помнишь?

Глен сделал вид, что успокоился, но я все еще чувствовала его напряжение.

– Я встречался с твоим боссом всего пару раз, и мне он вовсе не показался человеком, который может быть завсегдатаем такого низкопробного заведения, как бар Пита.

Элеонор занялась тем, что стала старательно выковыривать из-под ногтей муку и масло.

– Я его видела там в первый раз. Он сказал, что с кем-то встречался.

– Встречался? В Северном Чарльстоне?

Сестра пожала плечами, но мне было совершенно ясно, что она тоже не понимает.

– Я не стала расспрашивать его, что он там забыл, – это не мое дело.

Она повернулась к матери.

– Мама, через пару минут начнется «Колесо Фортуны». Почему бы вам всем не посмотреть телевизор, пока я накрываю на стол?

Я отодвинулась от стола, но осталась в кресле, в то время как Глен и мама переместились на кушетку. Мама до сих пор двигалась так, словно находилась на конкурсе красоты или на балу среди дебютанток в белых воздушных одеяниях. Интересно, это привычка или своего рода вызов родственникам, которые повернулись к ней спиной, когда она вышла замуж за отца? Мне всегда хотелось спросить ее, стоил ли этот брак таких жертв, но я слишком боялась услышать ответ.

Я дождалась, когда Элеонор вернется из кухни, помыв руки и захватив столовые приборы.

– Надеюсь, ты ничего не сказала маме и Глену? – тихо спросила я. – Насчет того, что моя беременность связана с большим риском?

Элеонор, державшая в руках вилки с ножами, ответила не сразу.

– Ты же просила меня не говорить.

– Благодарю. – Я бросила взгляд в сторону кушетки, чтобы удостовериться, что глаза зрителей направлены на экран. – Знаю, что еще слишком рано об этом беспокоиться, но не думаю, что смогу заснуть, не сказав тебе этого.

Она посмотрела на меня с опаской.

– О чем ты?

– Если мы с ребенком переживем беременность, но я не вынесу родов, ты будешь заботиться о ребенке так, как будто он твой собственный?

Элеонор опустилась на стул и застыла там с прямой спиной, а вилки с ножами со звоном рассыпались по столу.

– Ничего с тобой не случится. Ты же наблюдаешься у лучшего доктора. Все под контролем.

– Знаю. Но эта беременность заставила меня посмотреть на жизнь по-иному. Нам не всегда дается в жизни новый шанс, поэтому я хочу удостовериться, что на сей раз делаю все правильно. Как в случае с замужеством. Или в отношениях с тобой.

Она уставилась на свои руки.

– Со мной?

– Да. Я – старшая сестра, но у меня никогда не было возможности выполнять связанные с этим обязанности.

Она склонила голову набок.

– Потому что ты сама хотела, чтобы было именно так.

Я пожала плечами.

– Может быть. Я все пытаюсь в этом разобраться. Но твердо знаю одно – некоторые вещи неподвластны нашему контролю. Я просто хочу быть готовой к такому развитию событий. И должна быть уверена, что ты позаботишься о ребенке.

– Ты же прекрасно знаешь, что это само собой разумеется и меня не надо лишний раз просить об этом.

– Я просто хочу, чтобы ты мне это пообещала.

Она пристально смотрела на меня.

– Конечно, ты можешь мне верить. Я же твоя сестра.

«Конечно, я же твоя сестра». Мы обе застыли, вспомнив, когда она в последний раз произнесла эти слова. Я только начала карабкаться по стволу гигантского дуба на Уэсткотт-роуд и почти достигла той же высоты, что и Элеонор, взбирающаяся на дерево с другой стороны. Я испытывала панический страх, как и всегда, когда Элеонор втравливала меня в свои авантюры. Тем не менее я смеялась над Гленом, который стоял у дороги и смотрел на нас с неподдельным ужасом, а потом повернулась к Элеонор. «Если я упаду и поломаю руки-ноги, ты будешь обо мне заботиться?»

Никто из нас не произнес ни слова, и мы довольно долго сидели молча, пока где-то в глубине дома не раздался голос телеведущего Пэта Саджака и до наших ушей не донесся приглушенный смех.

– Спасибо, – сказала я, глядя на руки и разглаживая юбку на коленях. – Но знай, Глена я тебе не отдам.

Это была одна из запретных тем, которых мы никогда не касались, хотя всё прекрасно понимали – тот самый розовый слон, который всем бросался в глаза, но его старательно обходили, притворяясь, что не видят в упор. Ее глаза расширились от удивления, она смотрела на меня так, словно я ничего не знала, не слышала ее шагов на крыльце по ночам. Я махнула рукой при виде ее тщетных попыток найти слова, которые могли бы пощадить и ее, и мои чувства.

– Он никогда не был твоим и никогда не будет, не важно, останусь я жива или нет. – Я заставила себя встретиться с ней взглядом. – Я вовсе не пытаюсь быть жестокой. Но вы с Гленом не подходите друг другу, ваши устремления в жизни совсем разные. Твое увлечение объясняется лишь одной причиной – это единственное, что ты не можешь получить ни при каких обстоятельствах. Ты подобна ребенку, плачущему и просящему принести луну с неба. Как только ты его получишь, твое разочарование убьет вас обоих.

Она резко вскочила и ударила кулаком по столу.

– Я никогда…

– Я знаю, что он мне не изменял. Мы бы с тобой тут сейчас не разговаривали, если бы у меня были такие подозрения. Но дело не в том, какая ты, дело в том, что собой представляет Глен. Даже если бы он был свободен, он никогда бы не сделал тебя счастливой. Его мечты весьма приземленные, как и мои. Именно поэтому наш брак так прочен. Ты должна найти кого-то, кто разделяет твои мечты. Кого-то, кто не боится взлететь и дотронуться до солнца.

Не произнося ни слова, Элеонор встала и скрылась на кухне. Я слышала, что она включила воду, повернув кран до предела, чтобы я, не дай бог, не услышала, как она плачет.

Элеонор

Было еще раннее утро, когда я доехала до поместья «Лунный мыс». Я стремилась попасть туда до приезда Финна и Джиджи и к тому же хотела пораньше удрать из дома, потому что боялась смотреть Еве в лицо.

Я припарковала машину на подъездной дорожке, выгрузила торт и подарки на крыльцо, а потом принялась копаться в кармане, чтобы достать ключ, который дал мне Финн.

Тери Уэбер возилась на кухне, меняя подстилки в ящиках. Все столовые приборы, фарфоровые чашки и стеклянная посуда были разложены на полотенцах на кухонной стойке. Тери стояла на стремянке и заглядывала в один из шкафов.

– А куда же мне поставить праздничный торт?

Тери выглянула из-за дверцы шкафчика.

– Я освободила место в холодильнике. Надеюсь, вы не возражаете против завтрака? Я приготовила картофельную запеканку.

– Это просто замечательно, благодарю вас. А вы добавили туда паприку? Как утверждает Хелена, венгры любят во все добавлять паприку.

– Нет, – криво усмехнувшись, сказала Тери. – Но я всегда могу посыпать паприкой ее порцию.

Она открыла дверцу холодильника, и я осторожно разместила торт «Добош» на верхней полке. Потом я вернулась на крыльцо, чтобы занести в дом подарки. Я честно пыталась завернуть телескоп в красивую обертку, но все закончилось тем, что я просто повязала на него красную ленточку. К счастью, с книгой по астрономии справиться было гораздо легче. Спрятав подарки в музыкальной комнате, я взяла книгу, которую при посещении книжного магазина «Голубой велосипед» на Кинг-стрит купила для себя, и направилась на застекленную террасу.

Не успела я сесть в кресло, чтобы насладиться чтением, как услышала стук трости Хелены по стене. – звук, который ни с чем нельзя было спутать. Прекрасно зная, что, если бы ей нужна была Тери, она бы просто позвала ее, я предположила, что она призывает меня. С книгой в руке я направилась в спальню Хелены. Старуха сидела, откинувшись на кружевные подушки. На ней была ночная ажурная накидка, завязанная на шее атласной лентой. Тери, несмотря на все протесты Хелены, как раз размещала на ее коленях поднос с завтраком.

– Я вовсе не голодна. Вы хотите, чтобы я растолстела?

Я взглянула на Хелену, заметив, что она слегка нарумянила щеки, нанесла на губы помаду и накрасила ресницы тушью – бледное подобие той красавицы, которой она когда-то была. Тем не менее эта женщина, сидящая на кровати, как нарядная кукла, разительно отличалась от седовласой хрупкой старушки, которой она казалась во время нашей первой встречи. Конечно, это новая версия Хелены тоже не являла собой образец жизнерадостности и оптимизма, но все же невозможно было не заметить улучшение по сравнению с тем отчаявшимся существом, стремящимся уйти из жизни вслед за сестрой, которым она была в начале нашего знакомства.

– Вы такая красивая сегодня, мисс Жарка.

Разумеется, она нахмурилась, но я могла поспорить, что комплимент ей пришелся по душе.

– Хм, я всего лишь старая больная женщина. Это сестра Уэбер настояла, чтобы я накрасилась по случаю дня рождения Финна. Я ей сказала – это все равно что развесить мишуру на засохшей рождественской елке. Но она ничего не желает слушать.

Тери покачала головой и пристроила салфетку под подбородком Хелены.

– Вы сегодня сами покушаете?

Синие глаза Хелены встретились с моими.

– Пусть Элеонор меня покормит.

Не желая доставить ей удовольствие своими возражениями, я положила книгу на прикроватную тумбочку и села на стул, который подтащила к кровати.

– Вам намазать тост маслом?

– Чуть-чуть. Эта ведь та самая гадость с пониженным содержанием жира, которую навязывает мне сестра Уэбер, и я не хочу, чтобы она портила вкус хлеба.

Я сделала, как она просила, разломила хлеб на две половинки и положила на стоящий перед ней поднос. Потом наполнила ложку овсяной кашей и поднесла ей ко рту. Хелена проглотила кашу и принялась медленно, тщательно жевать. Наполнив следующую ложку, я язвительно сказала:

– Удивительно, что вы находите силы, чтобы хватать трость и колотить ею со всей силы по стене, но не можете поднять маленькую ложечку.

Глаза Хелены сверкнули, но это было явно не раздражение. Она прожевала кашу и проглотила ее.

– Что за книгу вы читаете?

– Это книга по истории Венгрии. Наш разговор на днях пробудил мое любопытство, и я купила эту книгу, когда оказалась в книжном магазине в поисках подарка на день рождения Финна. Я пока читаю про период объединения мадьярских племен, так что прошу не рассказывать, что будет дальше.

Ее брови поползли вверх, а губы чуть дрогнули, как будто она пыталась подавить улыбку.

– И не подумаю. Я, конечно, стара, но не настолько. Когда дойдете до девятнадцатого века, тут я много что смогу вам рассказать.

Я всучила ей кусочек тоста и подождала, пока она его съела.

– Мы потратили не все деньги из конверта, который вы дали Джиджи. Я передала остаток денег сестре Уэбер, чтобы она убрала их. Там осталась приличная сумма.

– По традиции, мы в Венгрии отмечаем еще и именины, а здесь празднуют только дни рождения. Я пропустила именины Финна, поэтому и посчитала, что на сей раз могу раскошелиться на подарки, и приготовила еще один.

Я кивнула, зачерпывая ложкой остатки каши.

– Если у вас есть еще один подарок для Финна, может, мне стоит завернуть его в красивую бумагу?

Она откинулась на подушки.

– Я не планировала его заворачивать, но если вы настаиваете…

Я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться.

– Скажите мне, где он лежит, и я заверну его до того, как они приедут, а это может произойти в любую минуту.

– Он под моей кроватью. Не самое лучшее место, чтобы спрятать его, но не думаю, что Финн, едва переступив порог, примется рыскать по дому в поисках подарков.

Я живо представила себе эту картину и громко расхохоталась, заставив Хелену вздрогнуть. Опустившись на колени рядом с кроватью, я вытащила из-под нее квадратный сверток шириной около двенадцати дюймов, завернутый в бумагу бурого цвета и замотанный изоляционной лентой. Я уселась на стул и осторожно отодрала кусочек ленты, чтобы вытащить оттуда некий предмет в раме. Бумага упала на пол, и теперь я держала в вытянутых руках черную рамку для фотографий.

В нее была вставлена старая обложка от пластинки, выполненная в цветах и стиле начала сороковых годов. В верхней части крупными красными буквами было написано «Сестры Жарка». Первая мысль, которая пришла мне в голову, было то, что я смотрю на рекламу красок для волос компании Clairol – одна из женщин на обложке была рыжеволосая, а остальные две блондинки с блестящими волосами и фарфоровой кожей. Я уставилась на самую высокую блондинку, узнав ярко-синие глаза, точеный нос и аристократический изгиб бровей Хелены Жарка, такой же, как и у ее двух сестер. У всех трех женщин были большие миндалевидные глаза, говорившие о некоторой примеси цыганской крови.

Я взглянула на Хелену.

– Думаю, Финн будет в восторге. А какая из них его бабушка?

– Рыжеволосая, Магда. Она была потрясающая красавица. Вся красота в семье досталась ей и Бернадетт.

Если она и хотела, чтобы я бросилась возражать и утверждать обратное, я не доставила ей такого удовольствия. Наоборот, я сказала с легким сарказмом в голосе:

– Зато весь музыкальный талант достался вам.

– Да, по большей части. Но далеко не весь. Мы все занимались вокалом и умели играть на фортепьяно. Правда, у меня это получалось лучше, чем у сестер.

– Значит, трио «Сестры Жарка» обязано успехом именно вам?

– Я этого не сказала. Для трехголосного пения нужны ведь три голоса, не так ли? Самый прекрасный голос был у Бернадетт – она пела, как ангел. А еще она сочиняла музыку. Правда, не разрешала нам записать хоть одну из своих песен. Для этого она была слишком скромной. Считалось, что мозговым трестом коллектива была Магда. Именно ей удалось организовать звукозапись в Лондоне. Она проявила такую настойчивость, что владелец студии сдался, просто чтобы она ему больше не докучала. – Старуха чуть улыбнулась своим воспоминаниям. – Она была настолько красива, что могла бы заставить землю вращаться медленнее, если бы захотела. Чтобы отпраздновать ее шестнадцатилетие, мать повела нас поужинать в кафе «Нью-Йорк-Палас» в Будапеште.

– «Нью-Йорк-Палас»? Совсем не венгерское название.

– Вы ошибаетесь – это заведение как нельзя лучше передает дух Венгрии. Помещение предназначалось для «Нью-Йоркской страховой компании», но было спроектировано и построено венгерскими архитекторами. Кафе находилось на первом этаже, и его двери были открыты для всех. Красота там была необыкновенная – сплошной мрамор, бронза, шелк, хрусталь и бархат. Только представьте – смешение стилей эпохи итальянского Возрождения и барокко. Помнится, я немного боялась шестнадцати фавнов демонического вида, украшавших витрины кафе, и замирала от восторга при виде прекрасных картин и фресок на потолках и стенах. Здесь, в Америке, мне никогда не приходилось видеть подобного великолепия.

– Описание впечатляет, – произнесла я, представляя трех прелестных юных сестер Жарка в роскошной обстановке.

– Так оно и было, – мечтательно сказала Хелена. – И ко времени нашего ухода из кафе Магда получила три предложения руки и сердца, а один из присутствующих там господ даже оплатил наш счет за ужин.

Я подняла бровь, гадая, сколько из рассказанного соответствовало действительности.

– Уверяю вас, я вовсе не приукрашиваю. Мужчины в те времена были джентльменами. Но так получилось, что именно джентльмен из Чарльстона вскружил Магде голову. Финн очень похож на своего деда, так что можете представить, каким он был красавцем.

Я подумала о Финне в облике требовательного начальника в офисе, о том, что мне трудно было представить, как он выглядит без этих строгих костюмов. Встретив его в ту ночь в баре Пита, я не испытала ничего, кроме страха и смущения. Однако, представляя его таким, каким он становился здесь на острове, я прекрасно понимала, что нашла в его деде прекрасная Магда.

Спеша сменить тему разговора, я спросила:

– Вы жили неподалеку от Дуная?

– Да, совсем рядом – на улице Ури на Замковом холме. Туда легко можно подняться с помощью Siklo – кажется, по-английски это будет фуникулер. Мы жили на стороне Буды. Надеюсь, вы уже дочитали до этого места и знаете, что Будапешт образовался из двух городов – Буды и Пешта, которые разделены Дунаем?

Она и не ждала от меня ответа. На ее лице читалось оживление, словно она находилась сейчас не в спальне на острове Эдисто, а в том месте, которое долгие годы существовало лишь в ее воспоминаниях.

– Мы жили в маленьком домике на мощенной булыжником улице, а на первом этаже была булочная-пекарня, где трудилась моя мать. Из окон нашего дома не было видно Дунай, но в теплые дни мы могли чувствовать запах речной воды. А иногда, в особо тихие ночи, мы слышали пароходные гудки, доносящиеся с реки.

Она прикрыла глаза, и я смотрела, как глазные яблоки двигаются под тонкими, словно папиросная бумага, веками.

– Мы с Бернадетт делили одну комнату на двоих, а Магда как старшая сестра жила в собственной крошечной комнатушке в мансарде. Но ее не волновало, что там негде было повернуться, ведь это была ее собственная комната. И даже когда Магда вышла замуж и переехала в Америку, мы с Бернадетт предпочли остаться в нашей общей спальне. Вы же понимаете, как сестры привязаны друг к другу, верно?

Я произнесла, не раздумывая:

– Да, мы с Евой тоже делили одну спальню на двоих. Даже несмотря на то, что в нашем доме их было целых три.

– До того момента, когда она вышла замуж.

Я бросила на Хелену резкий взгляд.

– Да. Даже после несчастного случая мы оставались в одной комнате. Таким образом мне было проще за ней ухаживать.

– Разумеется. – Она принялась разглядывать обложку пластинки в раме. – Вы так восторгались нашими пластинками, что я решила, это будет неплохим подарком для Финна. Спасибо за идею.

Я была в растерянности и не знала, что ответить на эти слова, произнесенные со странной смесью желания оскорбить и благодарности, и поэтому предпочла промолчать. Хелена поднесла скрюченный палец к обложке и нежно провела по лицам двух сестер.

– Трудно поверить, что из нас троих в живых осталась одна я. Иногда, когда я просыпаюсь ночью, мне кажется, что я все еще в нашей старой спальне в Будапеште. И мне стоит лишь протянуть руку, и я коснусь сестры.

– Может быть, это из-за близости реки? Вы живете на реке Эдисто, и это напоминает вам о доме.

Хелена покачала головой.

– Думаю, муж Магды действительно посчитал, что мы с Бернадетт будем счастливы, поселившись здесь, рядом с рекой. Но эти реки такие разные. – Хелена посмотрела мне прямо в глаза. – Нашу реку называют Голубой Дунай в честь знаменитого вальса Штрауса. Вы об этом знаете? На самом деле ее воды бурого цвета. Но в снах они всегда видятся мне голубыми. – Она нахмурилась и принялась теребить край одеяла. – И я слышу своих сестер, слышу их голоса, и мне кажется, что они все еще здесь. Как будто никогда и не уходили.

«Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь».

Я чуть не задохнулась, мгновенно вспомнив тот невыносимо жаркий день, растрескавшуюся от зноя глину на дороге и белоснежную деревянную церковь у болота. Я взглянула на Хелену. Она смотрела на меня удивленно, как будто я произнесла эти слова вслух.

Я глубоко вздохнула.

– Я испекла для Финна торт «Добош». Надеюсь, он знает, что это такое?

– Да что вы говорите? Неужто сами испекли?

Я кивнула.

– Я люблю печь. В конце книги по истории Венгрии есть раздел по венгерской кухне. А в следующий раз попробую приготовить печенье «Duna kavics». Это означает «Дунайская галька».

– Неужели?

Я покраснела, понимая, что для нее мне не нужно было переводить название. Не дождавшись моего ответа, она сказала:

– Это будет проще, чем печь торт «Добош». Там столько слоев, и начинка должна быть просто идеально приготовлена – не слишком густая и не слишком жидкая. Помнится, мама принималась его делать, а потом все выбрасывала и начинала все сначала. Что не очень разумно, когда ты печешь торты и пирожные на продажу, чтобы заработать денег на еду и обувь.

Старуха вздернула подбородок.

– Вижу, вы с ног сбились, готовясь ко дню рождения Финна.

Она долго смотрела мне в глаза, и я снова покраснела, наконец поняв намек. Наклонившись вперед, она спросила:

– А вам приходилось готовить кулинарные шедевры для мужа сестры? Запамятовала, как его зовут?

– Глен. – Я кашлянула, поняв, какой комментарий вертелся у меня на языке. – Что касается второго вопроса, нет, не приходилось. Все торты на его день рождения печет Ева. Я ей, конечно, помогаю, если в этом есть необходимость. Но она редко просит меня о помощи.

– И когда у него день рождения?

– В ноябре. Пятого ноября, если точнее.

– Хотела бы я посмотреть, будете ли вы печь торт «Добош» для него.

– Кто тут поминает торт «Добош»?

В комнату вошел Финн, а Джиджи пронеслась мимо него к кровати Хелены. Я встала, держа за спиной приготовленный для Финна подарок, а он старательно делал вид, что ничего не замечает. Я медленно направилась к двери, радуясь его столь своевременному появлению и гадая, какую часть разговора ему удалось услышать.

– Это сюрприз, – сказала я, выходя из двери, но остановилась, вспомнив вчерашний телефонный разговор с Питом. С трудом придерживая рамку с обложкой одной рукой, второй я полезла в карман юбки, вытащила листок бумаги и передала его Финну.

– Пит, владелец бара, звонил мне домой, разыскивая вас. Он потерял вашу визитную карточку, но хотел поговорить с вами. Я сочла, что не слишком удобно давать ему ваш номер, поэтому просто записала его телефон. Он сказал, что человек, разыскивавший вашу тетю, был в баре один раз, сразу после вашего визита. Но с тех пор не появлялся. Пит просил вас позвонить ему, если вам нужна дополнительная информация.

Он слегка выпятил подбородок, и я заметила это лишь потому, что внимательно наблюдала за ним. Я вспомнила то, что сказала Хелена по поводу торта ко дню его рождения. И спросила себя: стала бы я так же стараться для Глена?

Финн сунул записку в карман брюк, даже не удосужившись развернуть ее.

Тут наше молчание нарушил властный голос Хелены.

– Это кто там пытался разузнать обо мне в баре?

Подбородок Финна слегка подергивался, когда он посмотрел на тетю.

– Речь вовсе не о тебе, – сказал он. – О Бернадетт. Перед смертью она просила меня кое с кем встретиться в баре Пита – она не назвала мне имени этого человека. Она не объяснила, о чем идет речь, но сказала, что для нее очень важно, чтобы я поговорил с ним. Встреча была назначена на четверг, а накануне я узнал, что она умерла и… – Он на несколько мгновений замолчал. – Я надеялся, что в один прекрасный день он появится в баре и я смогу узнать, почему она так настаивала на моей встрече с ним.

– Папочка!

Мы оба обернулись и увидели, что Джиджи склонилась над Хеленой, а старуха ловит ртом воздух. Мимо меня стрелой пронеслась сестра Уэбер, встревоженная криком девочки. Я взяла Джиджи за руку и вывела ее на кухню. Мы слышали спокойный голос Тери:

– Все в порядке, мисс Жарка. Вы просто перенервничали. Сейчас дам вам успокоительное и посижу рядом с вами, пока вы отдыхаете. Все будет нормально. Просто дышите – вдох-выдох, вдох-выдох…

Мы сидели за столом и ждали, когда Финн выйдет из спальни Хелены. Я прикрывала руками подарок, лежащий у меня на коленях. Наконец Финн вошел в кухню и закрыл за собой дверь. Он встал рядом со столом, но не спешил садиться.

– С ней все нормально, – сказал Финн. – Просто слишком много впечатлений.

– Извините, – сказала я. – Все было прекрасно, пока вы не пришли. Если только…

– Это не ваша вина. На самом деле никто не виноват. И Тери сказала, что ей нужно лишь чуть-чуть отдохнуть. А когда она проснется, мы будем праздновать мой день рождения. – Он едва заметно улыбнулся, но было ясно, что это исключительно ради того, чтобы успокоить Джиджи.

– Ну тогда, пожалуй, пойду заверну ваш подарок в красивую обертку. – Я продолжала сидеть, надеясь, что он поймет намек и уйдет, чтобы я могла встать.

– Она просила меня кое-что передать вам.

Во рту у меня мгновенно пересохло, так как я вспоминала разговор, который мы с Хеленой вели прямо перед его приходом.

– И что же?

– Что, если она умрет, она хочет, чтобы вы сыграли «Ноктюрн до минор» Шопена на ее похоронах.

Я закрыла рот рукой, не уверенная, хотела ли Хелена заставить меня смеяться или плакать. Финн взял Джиджи за руку и вывел ее из комнаты. А я еще долго сидела на том же самом месте и благодарила бога за то, что, видимо, Хелене еще жить и жить, раз она продолжает поддразнивать меня, и гадала, что же я такого сказала, что у нее снова возникли мысли о смерти.

Глава 17

Хелена

Проснувшись, я увидела, что Джиджи спит на полу у моей кровати, а Элеонор свернулась калачиком в кресле, заснув с «Историей Венгрии» в руках. Глядя на нее, я заметила, что она хмурится во сне. Интересно, что ей снится? Я сомневалась, что она вспомнит свой сон после пробуждения. Люди, подобные Элеонор, обычно не признают, что видят сны.

Я посмотрела на квадратный столик, который сестра Уэбер поставила у кровати для моих лекарств и своих приборов. Она украсила его прямоугольной кружевной скатертью собственного изготовления и аккуратно сложила лекарства в плоскую корзинку. Я заметила, что, пока я спала, кто-то положил на поднос маленького петушка из херендского фарфора. Кусочек его когда-то пышного хвоста был отбит, но я, к счастью, не видела этого, так как он был повернут ко мне другим, целым боком. При виде фарфоровой фигурки у меня перехватило дыхание, и тут же мое сердце наполнили непрошеные воспоминания, как прибой наполняет прибрежные болота. Полагаю, ее туда положила Элеонор, ведь это она имеет привычку рыться в чужих вещах.

Повернув голову, я увидела стоящего на пороге Финна, который так же, как и я, разглядывал Элеонор. Как всегда, выражение его лица было совершенно непроницаемым. Ему прекрасно удавалось хранить свои тайны, совсем как Магде.

– Ну как, тебе получше? – шепотом произнес он, присел на краешек кровати, стараясь не разбудить малышку, и взял меня за руку.

Я вырвала руку, раздраженная тем, что со мной обращаются, как с инвалидом. Я все еще удивлялась при виде своего отражения в зеркале и даже пугалась, словно видела там незнакомого человека. Я все еще ожидала увидеть золотистые волосы, кожу без морщин и длинные прямые пальцы. Возраст, словно коварный вор, вместо того чтобы похитить сразу все ваши сокровища ночью, когда вы спите, крадет их одно за другим и заставляет вас смотреть на это.

– Со мной все нормально. И я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к вам в столовой и отпраздновать твой день рождения. Надеюсь, Элеонор уважила мою просьбу и накрыла стол?

– Да, она накрыла, а сестра Уэбер украсила комнату – повесила плакат с поздравлением и воздушные шарики. Знаю, ты их не любишь, но, пожалуйста, сделай вид, что они тебе нравятся, так как обе дамы вложили свой труд в подготовку торжества. Мне лично по душе такая праздничная обстановка.

Я подняла брови, пытаясь понять, что изменилось в Финне за последние несколько месяцев. Волосы его выгорели от постоянного пребывания на пляже с Джиджи, но дело было не только в этом. Создавалось такое впечатление, что на окне внезапно распахнули ставни. Он все еще был внуком своего деда, но в нем явно проступали и черты Магды. А это был очень хороший признак.

– Как хочешь. Я мастерица притворяться, ты же знаешь.

Он протянул руку, взял с подноса фарфорового петушка и начал вертеть в руке, проводя указательным пальцем по отбитому хвосту.

– Я собирался кое о чем тебя спросить. Это насчет Бернадетт. Может быть, ты догадываешься, кто тот человек, с которым я должен был встретиться по ее просьбе?

Я пожала плечами, стараясь держаться непринужденно.

– Ты же помнишь, какая она была – вечно участвовала в каких-то благотворительных акциях. Трудно их все упомнить. Полагаю, она тратила немалые средства на благотворительность, но ей всегда было нужно твое одобрение или, если сумма была значительной, даже помощь. Видел бы ты все эти письма, которые мы до сих пор получаем, в основном на имя Бернадетт, касающиеся каких-то неизвестных мне мероприятий.

Финн поднял голову, и в его глазах засветилась надежда.

– Надеюсь, ты их сохранила?

– Разумеется, нет. Я их выкинула, даже не открывая. У меня полно собственных идей, куда направить деньги.

Он сидел некоторое время с задумчивым видом.

– Если получишь какие-либо другие уведомления, не могла бы ты сохранить их для меня? Мне действительно хочется знать, почему она так настойчиво просила о встрече с неизвестным человеком в этом кошмарном баре. Когда Бернадетт позвонила, не застав меня, она оставила сообщение Кэй, моей секретарше, которая внесла эту встречу в мой график. Мне даже в голову не пришло перезвонить Бернадетт и спросить, о чем идет речь. А потом…

– А потом она умерла.

– Да, – сказал он. – Потом она умерла.

Наши глаза встретились, и мы долго смотрели друг на друга, вспоминая события, о которых лучше не вспоминать, и тайны, которые лучше сохранить.

Элеонор пошевелилась, и я повернула к ней голову, гадая, как долго она наблюдает за нами и слушает наш разговор. Ее взгляд упал на фарфорового петушка, которого Финн все еще сжимал в пальцах. Она выпрямилась в кресле, и в ее глазах уже не было ни намека на сонливость.

– Надеюсь, вы не возражаете? Я нашла этого петушка на террасе, когда перебирала там вещи в поисках нот. Он валялся на полке за книгами, и я подумала, что это слишком красивая вещица, чтобы ее скрывать, даже с отбитым хвостом. Он явно изготовлен в Венгрии, и я подумала, что, возможно, вам будет приятно видеть его здесь.

Я протянула руку к фарфоровой фигурке, и Финн вложил ее мне в ладонь. По моей руке, словно электрический ток, потекли воспоминания.

Между тем Элеонор продолжала:

– Какое же у вас, должно быть, было прекрасное детство среди всех этих картин и таких произведений искусства, как эта статуэтка. Уверена, вы испытывали трудности с их перевозом в Америку, но как приятно, наверное, иметь рядом частичку родного дома.

Я сосредоточилась на глубоком дыхании, как учила меня сестра Уэбер. Она объяснила, что именно поверхностное дыхание вызывало нехватку кислорода, жизненно необходимого для работы мозга, что и было причиной предыдущих приступов.

– Да, – наконец выдавила я из себя. – Я чувствую себя прямо как дома. – Я принялась вертеть петушка в руке, разглядывая изысканные сетчатые узоры на хвосте, изящную головку и вспоминая, как он стоял на столике у входа в наш крошечный домик. Моя мать – anyukám очень гордилась им.

– Каким же образом он разбился?

Вдох-выдох. Вдох-выдох…

– Это я виновата. Я иногда бываю такой неловкой. Наткнулась на стол, и он опрокинулся. Anyukám к тому времени уже умерла, но я словно чувствовала ее разочарование из-за того, что я умудрилась сломать такую прелестную вещицу.

Я закрыла глаза – нахлынувшие воспоминания были столь остры, что мне казалось, в груди у меня кровоточащая рана.

В прихожей стояла кромешная тьма, потому что мне велели не зажигать свет. Американцы уже начали бомбить Будапешт, к тому же туда из близлежащих лагерей хлынули потоки нацистов. А я носилась по дому так быстро, что едва могла перевести дух, стараясь перетащить чемоданы к задней двери. Услышав звук разбивающего стекла, я поняла, что именно упало на пол, и потратила несколько драгоценных минут, стоя на четвереньках и шаря руками по полу, пока не нашла статуэтку и не сунула ее в карман. Фарфоровый петушок оставался там до самой высадки с корабля в Нью-Йорке. Я тогда сунула руку в карман и порезала большой палец об отбитый острый край. Кровотечение никак не хотело останавливаться, словно вся моя венгерская кровь должна была вытечь в воды гавани, чтобы очистить меня от моих грехов.

О, если бы все было так просто…

Конечно же, я не могла рассказать Элеонор даже часть этой истории. Открыть только одну тайну – это словно потянуть за нитку, торчащую из вязания, и оно распустится все.

Я потерла кончик большого пальца, как будто ожидала увидеть там кровь, и переключила внимание на девушку.

– Попозже мне бы хотелось послушать Дебюсси. Надеюсь, вы хоть что-нибудь сможете сыграть так, чтобы несчастный композитор не перевернулся в собственном гробу.

Я видела, как напряглась ее спина. Они с Финном обменялись многозначительными взглядами.

– Я, конечно, попытаюсь, – произнесла Элеонор. – Но только в том случае, если вы считаете, что это лучшее занятие, чем сортировка нот.

– Сами решите после обеда и поедания праздничного торта. Надеюсь, готовите вы лучше, чем играете на фортепьяно.

– Я тоже на это надеюсь, – сказала она без малейшего намека на враждебность.

Элеонор встала, подняла корзинку с пластинками, и тут я заметила, что из комнаты исчез граммофон.

– Я отнес его на застекленную террасу, – сказал Финн, отвечая на незаданный вопрос. – Подумал, может быть, послушаем пластинки после ужина.

«О нет, – хотелось сказать мне, – только не это, потому что я боюсь, страшно боюсь услышать упрек и осуждение в голосах сестер, независимо от слов песен, которые они поют».

– Посмотрим, буду ли я в настроении их слушать, – сказала я. – Пожалуйста, попросите сестру Уэбер помочь мне выбраться из постели, и я вскоре присоединюсь к вам в столовой.

Финн очень мягко потолкал Джиджи, чтобы разбудить ее, и вышел вместе с ней из комнаты. Однако Элеонор и не думала уходить, задумчиво разглядывая фигурку петушка.

– А у вас, случайно, не сохранилась вторая половинка хвоста? Тут довольно гладкая грань, и скорее всего я могла бы его склеить так, что никто и не заметил бы, что он когда-то был разбит.

Я покачала головой.

– Увы, нет. Мы давным-давно потеряли ее.

Она быстро кивнула и вышла из комнаты прежде, чем я смогла сказать, что в жизни есть вещи, которые, если ты уже сломал, починить невозможно.

Элеонор

Приближался вечер, и косые солнечные лучи падали в столовую через большие окна. Я отдернула шторы, чтобы впустить в комнату солнечный свет, который теперь заливал старомодные обои и играл на деревянном полу золотистыми бликами. Облаченные в средневековые одеяния персонажи двух больших картин на противоположной от буфета стене высокомерно взирали на нас поверх своих длинных аристократических носов, а мы наполняли тарелки кусками жареного цыпленка, фасолью и вареной кукурузой.

Хелена восседала на одном конце стола, Финн – на другом, а мы с Джиджи сидели напротив Тери. Она не проявила энтузиазма по поводу своего присутствия за праздничным столом, но, когда я заметила, что тоже являюсь наемным работником, все же милостиво приняла приглашение.

Я видела, что Финн постоянно поглядывает на тарелку Джиджи, следя за тем, чтобы она попробовала все блюда, и все время подкладывал ей овощи. Несмотря на постоянные одергивания со стороны отца, малышка ела довольно торопливо, энергично работая вилкой и запивая все натуральным молоком.

– Ну и где же обещанные сюрпризы? – в конце концов спросил Финн.

Джиджи положила нож с вилкой на тарелку.

– Хочу, чтобы ты открыл подарок, который мы приготовили. Вот увидишь, ты так удивишься!

Он бросил взгляд на буфет, где лежали подарок Хелены и книга по астрономии, аккуратно упакованные в блестящую бумагу и перевязанные ленточкой.

– И есть еще кое-что, – добавила Джиджи. – Но эту вещь невозможно завернуть, поэтому Элеонор просто повязала на нее бантик.

Я улыбнулась и встала из-за стола.

– Пожалуй, пойду уберу со стола, а на обратном пути принесу подарок от Джиджи.

Девочка радостно запрыгала на стуле.

– Скорее-скорее!

Мы с Тери отнесли посуду на кухню, а затем я заглянула в музыкальную комнату, чтобы достать телескоп. С самым торжественным видом, который только смогла изобразить, я внесла его в столовую и поставила рядом со стулом Финна.

– Ну как, ты удивлен? – воскликнула Джиджи, вскакивая со стула. – Это Элли придумала.

Он посмотрел на меня своими спокойными серыми глазами.

– Неужели?

– Вы как-то сказали, что у вас когда-то был телескоп, но вы его потеряли. Вот я и подумала, что, возможно, вам захочется получить новый. И Джиджи одобрила эту идею.

Меня охватило смущение, и я быстро прошла к буфету, взяла два других подарка и положила их на стол перед Финном. Он все еще не сводил с меня своих внимательных глаз, и я вдруг поняла, что мне трудно встречаться с ним взглядом.

– Благодарю вас за то, что помогли Джиджи с покупками. Подарки просто потрясающие. – Он развел руки, и Джиджи бросилась ему в объятия, а он поцеловал ее в лоб. – Мне давно уже хотелось купить новый телескоп, но как-то не складывалось.

– Он, конечно, не новый, – объявила Джиджи, – но кто в здравом уме будет тратить деньги на новый телескоп, когда подержанный ничуть не хуже.

Она точь-в-точь повторила то, что я говорила в магазине, и я чуть не сгорела от стыда.

Финн взглянул ей в глаза.

– Неужели ты сама так решила?

– Почти, – с улыбкой сказала она, бросая на меня хитрый взгляд.

– Мы вместе приняли решение, – сказала я. – Не думаю, что этот телескоп подойдет для исследований NASA, но для любителей наблюдать за звездами здесь, на Эдисто, это то, что надо.

– А мы можем посмотреть в него сегодня? – спросила Джиджи, подскакивая на стуле, отчего на столе затряслись бокалы.

– Разумеется, – ответил Финн. – Сегодня небо ясное, значит, этой ночью хорошо будет наблюдать звездное небо. Мы можем это делать, слушая пластинки тетушки Хелены.

Я чувствовала, что старуха внимательно наблюдает за нами, и мне показалось, что при этих словах ее лицо исказила легкая гримаса.

Джиджи сунула книгу по астрономии отцу в руки.

– А теперь открой еще один подарок. Это я сама выбрала.

Финн не спеша открыл нарисованную Джиджи открытку и принялся внимательно ее изучать, несмотря на то, что дочь подпрыгивала от нетерпения, а потом быстро развернул книгу по астрономии и начал хвалить, восхищаясь выбором подарка. Не успел он закрыть рот, как Джиджи сунула ему в руки еще один подарок.

– А это от тети Хелены.

Он взглянул на тетю, а она лишь пожала плечами, словно говоря «Да ладно, это сущий пустяк». Он медленно развязал ленточку и сунул пальцы в сверток, вытаскивая рамку, которая была повернута к нему задней стороной. Освободив рамку от обертки, он перевернул ее и положил на стол.

Финн посмотрел на помещенную в рамку обложку пластинки, и на его губах появилась легкая улыбка.

– Как же мне это нравится. – Он встал и поцеловал тетушку в щеку. – Огромное спасибо, тетя Хелена. – Затем он снова сел и начал разглядывать фотографию, где была изображена его бабушка и две ее сестры.

– Ты же можешь повесить ее в своем кабинете, – прокомментировала Джиджи.

Я вспомнила его кабинет, где антикварные вещи соседствовали с современнейшими компьютерными мониторами, и его хозяина – серьезного мужчину в строгом костюме, а затем посмотрела на фотографию трех венгерских красавиц-певиц и чуть не рассмеялась. Это все равно что повесить плакат, изображающий собачек, играющих в покер, по соседству с «Моной Лизой» в Лувре.

– Это ты хорошо придумала, Горошинка. – Казалось, Финн был так же удивлен этим своим словам, как и я. – Думаю, она хорошо будет смотреться в проеме между двумя окнами за моим столом. Что ты на это скажешь?

– Просто отлично, – воскликнула девочка. – Ты согласна, Элли?

– Конечно, согласна, – медленно произнесла я. – Пора бы сотрудникам в офисе увидеть вас с другой стороны.

Он выглядел почти раздраженным.

– Что значит – с другой стороны?

Мы с Джиджи переглянулись.

Прежде чем я смогла сформулировать достойный ответ, девочка произнесла:

– Мадам ЛеФлер сказала бы, что, если бы ты был танцором, ты скорее танцевал бы классический балет, а не джаз. Но иногда стоит лишь поменять костюм, и ты становишься совсем другим. – Она улыбнулась как ни в чем не бывало и повернулась ко мне. – А можно мы сейчас начнем есть торт?

– Только после того, как ты примешь лекарство, – сказал Финн, отодвигая стул от стола, и встал. Несмотря на то что на нем были свободные брюки и футболка, выражение лица оставалось таким же серьезным, как в офисе, и до меня вдруг дошло, что, даже если он и хотел бы танцевать джаз, болезнь дочери всегда диктовала выбор другого жанра.

Джиджи с недовольным стоном последовала за ним на кухню, нарочно волоча ноги. Я подождала, когда они закончат, а потом погнала всех, включая Хелену, на застекленную террасу, чтобы подать праздничный торт. Тери принесла свечи, и, после того, как обнаружилось, что мы с ней понятия не имеем, сколько Финну исполняется лет – тридцать четыре или тридцать пять, она воткнула в середину кулинарного шедевра три свечи и зажгла их.

Мы начали петь «С днем рожденья тебя» еще до того, как пересекли порог кухни, и к нам тут же присоединились Джиджи и Хелена, которая, несмотря на преклонный возраст, отличалась сильным красивым контральто. Я поставила торт на чугунный столик перед именинником.

– Как это так – всего три свечи? – заметил он. – Смею вас заверить, я все же чуть-чуть старше.

– Одна символизирует прошлое, другая – настоящее, а третья – будущее, – объяснила я.

Хелена внезапно подалась вперед, глаза ее сверкали, отражая свет свечей.

– Не хватает еще одной, – произнесла она.

Брови Финна от удивления поползли вверх.

– Две за будущее? За тот путь, который не был избран, но который не менее ценен, чем хорошо протоптанная тропинка?

Она покачала головой, неотрывно глядя на свечи.

– Две за прошлое. За то, которое нам хотелось бы иметь, и то, с которым тебе приходится мириться.

Финн какое-то время смотрел на свою двоюродную бабушку, а затем задул свечи, и все они погасли одновременно, словно чья-то невидимая рука закрыла дверь.

Я стояла в траве на поляне у застекленной веранды, и длинные, острые, как мечи, травинки щекотали мне ноги. Из старого граммофона неслась перемежаемая скрипами музыка, которая вплеталась в ткань ночи, словно атласная лента.

Мы послушали сборник песен сестер Жарка только один раз и больше к нему не возвращались – разумеется, по настоянию Хелены. Их голоса были чистыми и звонкими и звучали на удивление слаженно, словно пел один человек. Теперь мы слушали старый альбом Бинга Кросби, один из ранних. В музыке начала сороковых было нечто завораживающее, что заставляло всех испытывать ностальгию по тем далеким временам.

Хелена уже вернулась в свою комнату, а Тери сидела, покачиваясь в кресле-качалке со спящей Джиджи на коленях. Сиделка постоянно вскидывала голову, пытаясь сопротивляться сну.

Я взглянула на Финна, который пытался вставить в телескоп линзы.

– Может, стоит разбудить Джиджи? Она так радовалась, что сможет полюбоваться звездным небом.

– Ей давно пора быть в кровати, важно, чтобы она высыпалась. Поверьте, я постараюсь предоставить ей эту возможность завтра. Мы просто начнем немного пораньше. – Он посмотрел в окуляр телескопа и снова принялся налаживать его. – Лучше подождать, пока совсем стемнеет, но это вовсе не обязательно.

Он поднес руки к подставке и принялся крутить ручку, поднимая ствол телескопа.

– Мы сможем хорошенько полюбоваться созвездием Большой Медведицы. – Финн остановился, разглядывая небо. – Лучшее время для наблюдения звезд Большой Медведицы в Северном полушарии – это апрель, но они хорошо видны и сейчас, и Малая Медведица тоже.

Он снова посмотрел в окуляр и начал сдвигать прибор вправо.

– Полагаю, вам известен Небесный ковш?

– Конечно. И маленький тоже. Но, боюсь, этим и исчерпываются мои скудные познания в астрономии.

Финн поднял голову, оторвавшись от телескопа, и взглянул на меня с удивлением. Но заговорил лишь после того, как вернулся к созерцанию небес.

– Ручка Большого небесного ковша – это хвост Большой Медведицы, а сам ковш – ее тело. – Он сделал шаг в сторону. – Ну вот. А теперь ваша очередь.

Я подошла к телескопу, подняла руки к его широкому стволу, чтобы не потерять равновесие, но Финн успел схватить их до того, как они коснулись холодного металла. Он впервые дотронулся до меня, и от соприкосновения с его теплой кожей я вздрогнула, словно опустила пальцы в песок и обнаружила, что это вода.

Наши глаза на мгновение встретились, и Финн отпустил мои руки.

– Старайтесь не прикасаться к телескопу, чтобы направить его в нужное место, требуется немало усилий.

Я послушно кивнула, боясь, что голос выдаст охватившие меня чувства, и прижала глаз к окуляру. Меня внезапно охватило головокружение, когда я вдруг поняла, как, оказывается, близки звезды, словно меня выбросило в космическое пространство, и я парила там в полной невесомости среди луны и звезд.

– Кажется, что они совсем рядом, – произнесла я, с трудом удерживаясь от искушения протянуть пальцы и коснуться светил.

– Я использовал линзы, позволяющие увидеть созвездие в целом. С помощью более сильных линз можно рассматривать отдельные звезды, но я решил, что лучше начать с общего вида.

Я осторожно моргнула, опасаясь, что все это звездное великолепие исчезнет. Но звезды все еще были там, словно всегда ждали меня.

– Расскажите мне, пожалуйста, о звездах, на которые я смотрю. Полагаю, для этого вам не потребуется начальный курс астрономии, который мы вам подарили.

– Ну всегда неплохо освежить знания, – дипломатично ответил он. Он подошел ближе – настолько близко, что я чувствовала на шее его теплое дыхание. – Вам хорошо видно Большую Медведицу?

Мне потребовалось лишь мгновение, чтобы узнать знакомую группу звезд, которые я когда-то с гордостью показала отцу.

– Да, я ее нашла.

– Если вы мысленно соедините две звезды на дальней стороне ковша и продолжите эту линию, вы увидите Полярную звезду, которая входит в состав звезд Малой Медведицы.

– Звезда, указующая на север, – произнесла я едва слышно, вспоминая другую тихую ночь, так похожую на нынешнюю, когда мы с Евой сидели в отцовской лодке и слушали, как папа рассказывает нам о звездах и о том, как они важны для мореплавателей, потому что помогают им найти свой путь.

Судя по голосу, Финн оживился.

– Вижу, вы обладаете более обширными познаниями в области астрономии, чем думаете. – Он приблизился ко мне, и голос раздавался почти у меня над ухом, словно Финн пытался увидеть то же, что и я.

– Расстояние до Полярной звезды в пять раз больше расстояния между двумя крайними звездами на ковше Большой Медведицы. Их удобно использовать, чтобы находить Полярную звезду, поэтому их называют указующими.

Он нежно прикоснулся к моему плечу.

– Отойдите на секунду. Хочу проверить, не удастся ли поближе подобраться к Полярной звезде.

Я последовала его совету и теперь наблюдала, как он рылся в маленькой коробочке с линзами, прилагавшейся к телескопу. Я была так сосредоточенна, наблюдая за его действиями, что его неожиданный вопрос застал меня врасплох. Вполне возможно, он сделал это намеренно.

– Как чувствует себя ваша сестра?

– Ева? О, вы, наверное, имеете в виду ее беременность? Знаете, прекрасно…

Финн рассеянно кивнул и слегка повернул телескоп влево.

– Помнится, Харпер беспрерывно тошнило, когда она ждала Горошинку. Это было так утомительно для нас обоих. – Финн склонил голову набок и криво улыбнулся.

– Нет, в данном случае ничего подобного. По крайней мере, пока. Впрочем, может быть, еще слишком рано. Все равно, спасибо за то, что спросили.

Он выпрямил спину и внимательно посмотрел на меня.

– Просто я знаю, в какой степени она зависит от вас, и хочу удостовериться, что у нее все в порядке и она не станет требовать от вас проводить с ней больше времени, чем вы можете себе позволить.

– Благодарю вас, но я прекрасно справляюсь. Глен будет возить Еву на осмотр к врачу, что очень меня выручит, и к тому же с тех пор, как я начала работать здесь, покупать продукты стало его обязанностью.

Мне показалось, что его глаза блеснули в лунном свете так, словно в них таились ответы на вопросы, которые я еще даже не готова была себе задать.

– Глен – это ведь муж вашей сестры, да? Тот самый мужчина, который однажды приезжал сюда, чтобы проверить, все ли с вами в порядке?

Я была рада, что из-за темноты он не видел, как мои щеки залила краска.

– Да. Он ведь понимает, что ему надо быть главой семьи, так как он один среди трех женщин.

Но все мои попытки разрядить атмосферу оказались тщетными.

– Понятно, – произнес он, но по голосу было ясно, что это совсем не так. Финн придвинул глаз к окуляру, не закрывая второй, как советовал и мне.

– Просто мне почему-то кажется, что он несколько переусердствовал в своей заботе о вас. – Финн помолчал пару секунд и закончил многозначительно: – И что вы вовсе не возражаете против этого.

Казалось, воздух вокруг нас стал настолько разреженным, что моим легким не хватало кислорода. В глазах забегали мушки, перемешавшись со звездами в темном небе. Я чувствовала себя так, словно все мои самые сокровенные тайны были большими буквами написаны на небе и весь мир мог их прочитать.

– Не забывайте, он ведь муж Евы, – наконец выдавила я из себя.

– Знаю, – бесстрастно произнес Финн, затем отошел от телескопа и жестом пригласил меня занять его место. – Теперь можете лучше разглядеть Полярную звезду.

Я сделала шаг, не чувствуя под собой ног, споткнулась и чуть не упала, но Финн вовремя поймал мою руку и подвел к телескопу. Я наклонилась и посмотрела в окуляр. Полярная звезда казалась огромной, наполняя линзы ярким светом.

Финн встал позади меня.

– Если вы умеете находить Полярную звезду, то всегда сможете определить, где находится Северный полюс, а угол расположения Полярной звезды над горизонтом в любом месте Земли подскажет вам, на какой широте вы находитесь. Вот почему Полярная звезда всегда была так важна для моряков. Это звезда, по которой они находили дорогу домой.

Я сделала шаг назад и взглянула на Финна, догадываясь, что он говорил уже вовсе не о звездах. Пластинка давно кончилась, но игла все еще монотонно скрипела и издавала стук, напоминающий звук ударных инструментов на фоне стрекотания насекомых и щебетания ночных птиц, которые невидимыми стрелами носились через болото к реке.

– Мне пора ехать, – прерывающимся голосом произнесла я. – Уже слишком поздно. – Тем не менее я не сходила с места, Финн тоже не двигался.

– А я-то надеялся, что вы сыграете на рояле. Помните, тетушка Хелена хотела послушать Дебюсси?

Я направилась к спасительной тени крыльца.

– Я ей обязательно сыграю, когда приеду в пятницу.

Я уже поднялась по ступенькам на крыльцо, когда он подал голос:

– Благодарю вас за то, что не поленились испечь праздничный торт. Он был вовсе не так плох, как утверждает тетушка Хелена.

Я прижала лоб к деревянному косяку двери, удивленная тем, что невольно улыбнулась.

– Надо же, у меня просто камень с души свалился, – шутливо сказала я. – Спокойной ночи, Финн.

– Спокойной ночи, Элеонор.

Я позволила застекленной двери медленно закрыться за моей спиной, словно отсекая волшебную ночь и ту яркую путеводную звезду, которая всегда и во все времена вела потерянные души домой.

Глава 18

Элеонор

Когда я подъехала к дому, стрелка часов еще не дошла до половины одиннадцатого, но машина Глена уже стояла у обочины. Я быстро выскочила из машины, чувствуя, что меня вот-вот стошнит, в ушах стояли слова Евы: «Если я умру, ты будешь свободна».

Дверь открылась, и на крыльце меня встретил Глен. Пытаясь унять страх, я спросила:

– Ты уже дома? Почему так рано? С Евой все в порядке?

– Ева отдыхает на кушетке. Она выглядела очень усталой, когда я уезжал утром на работу. Сегодня у меня мало дел, и я решил немного продлить обеденный перерыв. А ты что делаешь здесь?

– Я поеду на Эдисто чуть попозже, но мистер Бофейн сказал, что я могу не приходить утром на работу, когда узнал, что я собираюсь в библиотеку, чтобы вернуть туда просроченную книгу и взять новые для его тети.

Облегченно вздохнув, я опустилась на качели, висящие на крыльце.

– Думаю, это естественно, что беременность отнимает много энергии.

– Именно это и говорит ее доктор.

Я посмотрела на Глена, стараясь не выказывать своего удивления.

– Доктор?

– Я сам позвонил доктору Уайз. Просто хотел удостовериться, что мне не стоит везти туда Еву.

Я закусила губу, чтобы не выболтать лишнего. В конце концов, это личное дело Евы. Это ведь она ждет ребенка, а не я.

Между тем Глен продолжал:

– Доктор попросила измерить Еве температуру, и она оказалась нормальной.

Глен сел рядом со мной и принялся потирать пальцами бедро.

– Не знаю, смогу ли вынести все девять месяцев этого кошмара.

Я внимательно изучала его лицо и все еще видела того мальчика, в которого я влюбилась много лет назад. Но все же изменения были заметны. Казалось, линия подбородка потеряла прежнюю четкость, и нос не был таким прямым, а волосы потемнели. Я отпрянула, охваченная непонятым беспокойством, так как вдруг поняла, что невольно сравниваю его с Финном.

– С тобой все в порядке?

Внимание Глена лишь усилило мое волнение.

– Со мной все прекрасно. – Я постаралась улыбнуться как можно естественнее. – Ты же счастлив, что у вас будет ребенок, правда?

Он с уверенностью кивнул:

– Да. Я надеюсь, что…

Перед глазами вдруг возник образ Хелены, лежащей в одиночестве в своем доме у реки, но почему-то вместо ее лица я увидела свое собственное.

Я прервала Глена, не желая слушать то, что он собирался мне сказать, так как была уверена, что это заведет меня в тот же самый тупик, в который я раз за разом возвращалась все эти годы.

– Я знаю, как сильно Ева хочет этого ребенка. А когда ребенок желанный, что может быть лучше для маленького человека, чтобы начать жизнь?

– Я все еще люблю тебя…

Я подняла руку, прерывая его.

– Не надо. Не говори так. У вас с Евой своя жизнь, а я еще ищу свой путь.

Он протянул руку и убрал за ухо прядку волос, упавшую мне на щеку. Мне так хотелось прижаться к нему, чтобы он забрал всю мою боль, как будто я все еще была подростком, подстерегающим его, когда он приезжал к нам, чтобы пригласить Еву на свидание. Один быстрый поцелуй – и этого хватало, чтобы быть счастливой до следующей встречи. Мне и теперь казалось, что я все еще жду этих встреч, но впервые в жизни я не могла разобраться в своих чувствах.

Я соскочила с качелей.

– Надеюсь, мама уже оделась и готова к выходу? Я ей звонила, чтобы сообщить, что отвезу ее в библиотеку.

Глен посмотрел на меня с удивлением.

– Она, как всегда, на диванчике, смотрит телевизор. Вот уж не думал, что она так любит чтение.

Я направилась к двери, стараясь шагать бесшумно, чтобы не разбудить Еву.

– Представь себе, любила, когда был жив отец. Когда она оказалась одна с двумя детьми на руках, ей стало сложнее находить время для чтения. Вообще-то в библиотеке есть и журналы – все лучше, чем сидеть целыми днями перед телевизором.

На его лице вдруг появилась широкая улыбка.

– Что в этом смешного?

– Помнишь тот случай, когда ты стащила телевизор у мистера Грунда, чтобы вы с Евой смогли посмотреть первые серии «Секретных материалов»?

– Вовсе я его и не стащила, а просто позаимствовала на время. Наш тогда сломался, а Ева не хотела пропустить начало сериала. И мне бы удалось выйти сухой из воды, если бы Ева не задержалась, пытаясь обчистить их холодильник.

– Признайся, это ты спровоцировала ее на грабеж холодильника. Помнится, она хотела уйти сразу же после того, как вы поставили телевизор назад на тумбочку.

Мне стоило больших усилий не рассмеяться. Тогда мать вся позеленела от негодования, но не потому, что я без спросу взяла чужой телевизор, а потому, что снова вовлекла Еву в одну из своих безумных выходок и заставила ее вести себя недостойно.

– Ну да, но она вовсе не должна была это делать только потому, что я так сказала.

Глен откинулся на спинку качелей и положил на нее левую руку. Золотое обручальное кольцо на его пальце вспыхнуло на солнце.

– Ты для нее всегда была как свет в окошке. Она просто не могла тебе отказать.

Только я собиралась спросить его, что он имел в виду, как из двери выплыла мать.

– Ну как, ты готова ехать? Я прождала тебя все утро.

Я смотрела на мать, которая когда-то тщательно следила за своим внешним видом, и гадала, когда же она начала носить туфли на низком каблуке и считать, что в общественные места прилично отправиться в домашнем платье. Слава богу, волосы ее были вымыты и тщательно уложены, а губы накрашены помадой – того же самого кораллового оттенка, которым она пользовалась всегда, сколько я себя помню.

Она бросила взгляд за мою спину, и ее лицо оживилось, когда она увидела стоящий у обочины «Вольво».

– Будет так приятно снова прокатиться в новой машине.

Я попрощалась с Гленом, открыла дверь для матери и забралась на водительское сиденье.

– Знаю, что это не ближний свет, но мы поедем в библиотеку в Маунт-Плезант. Книга, которую мне надо сдать, именно оттуда.

Она просто кивнула в ответ, сжимая сумочку, лежащую на коленях, точь-в-точь как это делала я, когда приходилось добираться на работу на автобусе. Ее руки были такие же, как у Хелены, – с опухшими суставами и скрюченными пальцами, и у меня невольно закралась мысль, что, возможно, люди, которым всю жизнь приходится подавлять свои чувства, на старости лет непременно страдают от артрита.

Я взглянула на заднее сиденье, куда бросила «Искусство оригами», и вспомнила, что забыла спросить Хелену, хотела ли она, чтобы я сдала эту книгу в библиотеку. В любом случае мне все равно надо было туда наведаться, чтобы найти какие-нибудь путеводители или альбомы с видами Венгрии. Мне хотелось получить лучшее представление о стране, о которой еще месяц назад я почти ничего не знала. Надо было также найти какие-нибудь книги, чтобы почитать их Хелене, и я уже знала, что именно стоит искать.

Во время поисков нот по всему дому я случайно наткнулась на тайники с сокровищами – целой кипой зачитанных до дыр исторических любовных романов. Они были тщательно запрятаны за фолиантами с произведениями классиков, а также под нотами в соломенных корзинках Бернадетт. Сначала я подумала, что они принадлежали Бернадетт, пока не заметила на внутренней стороне обложки одного из романов инициалы HS, выведенные карандашом. Я от души расхохоталась, представив Хелену, тайком поглощающую любовные романы и прячущую их от сестры. Я вспомнила по-спартански обставленную спальню Бернадетт, попыталась представить человека, который мог бы жить в такой обстановке, и невольно почувствовала нечто похожее на сочувствие к Хелене.

Я взглянула на мать, поняв вдруг, что уже давно не видела ее при ярком солнечном свете. Едва заметные линии вокруг глаз теперь превратились в ярко выраженные морщинки, хотя подбородок и шея еще сохраняли четкие очертания. Если бы она по настоянию семьи вышла замуж за человека своего круга, а не за моего отца – скромного ловца креветок с Эдисто, то могла бы лучше за собой следить, могла бы позволить себе услуги визажиста и регулярные косметические процедуры. Казалось, даже синева ее глаз поблекла, словно все краски исчезли с лица вместе с украденными мечтами.

Я снова принялась смотреть на дорогу, стараясь отвлечься от невеселых мыслей.

– Ты знаешь, а я рада, что нам предстоит долгая поездка, мама. Мы так мало времени проводим вместе с тех пор, как я стала работать у мисс Жарка.

Она холодно улыбнулась, а затем снова погрузилась в одной ей ведомые мысли. Наконец она произнесла:

– Ты же знаешь, Элеонор, я не хотела, чтобы ты соглашалась на эту работу.

О нет, только не это.

– Я, конечно, знаю, что тебя что-то насторожило из-за каких-то статеек в газете. Да еще и все эти сплетни твоей старой подруги, которой сейчас просто одиноко, ведь ее дети разъехались из дома, вот ей и хочется почесать языком. На самом деле там все в порядке.

– Знаю, но не забывай, что я много лет была знакома с сестрами Жарка. Эти две дамы всегда отличались большими странностями.

– Мама, пойми, они же родом из другой страны. Они просто другие, а вовсе не странные. Даже в детстве я понимала разницу. – Я говорила и не верила собственным ушам – неужели я защищаю Хелену? Может, стоит рассказать старухе, чтобы подняться в ее глазах? Да нет, не стоит, ведь ей нет никакого дела до мнения окружающих.

– Как-то мне даже пришлось помогать им с уборкой дома. Я тебе разве об этом не рассказывала?

Я резко обернулась и посмотрела на мать.

– Впервые слышу.

Она еще крепче сжала сумочку.

– Это было давным-давно, когда отец был еще жив. Нам нужны были деньги. Когда отец продал вторую лодку, я надеялась, что эти деньги пойдут на хозяйственные нужды. Но вместо этого он купил тебе пианино. – Мать махнула рукой. – Я вовсе не виню в этом ни тебя, ни его. В любом случае у всех рыбаков на острове дела шли из рук вон плохо. А Еве нужны были новые костюмы для двух больших конкурсов красоты, которые планировались на весну, да и тебе надо было купить новые туфли в школу, не говоря уже о рождественских подарках. Сестры Жарка устраивали свою обычную рождественскую вечеринку, как делали каждый год, и искали людей, кто бы согласился помочь убраться в доме до и после празднества. Они предлагали хорошие деньги, но я никому об этом не сказала, кроме твоего отца. – Она наклонилась ближе ко мне. – И пожалуйста, не говори об этом Еве.

Я закатила глаза.

– Значит, мне можно знать, что ты подрабатывала уборщицей у кого-то в доме, а Еве нельзя?

Ее подбородок слегка задрожал.

– Ева такая хрупкая, что всегда приходится щадить ее чувства. В отличие от тебя… – Она пожала плечами. – Даже в самом раннем детстве ты могла сама о себе позаботиться. Окружающий мир не имел для тебя никакого значения, пока у тебя были твоя музыка и отец. Именно это и давало тебе эмоциональную стабильность, в то время как красота Евы и ее таланты не избавляли твою сестру от ранимости. Вот поэтому я и уделяла ей такое большое внимание. Кому-то надо было уравнять счет в вашей игре.

Мне пришлось сосредоточиться на дороге, чтобы во что-нибудь не врезаться. Если она всегда так думала, то почему соизволила сказать мне об этом только сейчас? Может быть, такие признания делаются, только когда матери стареют? Теперь она видела в детях взрослых людей, которым можно доверять и делиться сокровенным, каким бы болезненным и неприглядным оно ни было. Как будто, повзрослев, я внезапно перестала быть ее дочерью. Я опустила глаза на вцепившиеся в руль руки – костяшки побелели от накопившихся гнева и обиды, которые вдруг всплыли, словно я слишком долго находилась под водой и легкие мои разрывались, пытаясь удержать находящийся в них воздух. «А после смерти папы? Кто должен был оберегать меня?»

Мне вовсе не хотелось ворошить прошлое, которое все равно нельзя изменить, поэтому я попыталась перевести разговор в более безопасное русло.

– Почему-то ты не упомянула, что работала у сестер Жарка, когда я рассказала о том, что собираюсь принять предложение своего начальника.

Мать с недовольным видом поджала губы.

– Разумеется, я умолчала об этом. Этот эпизод из моей жизни был и остается слишком унизительным. Я просто сообщаю тебе об этом сейчас, чтобы объяснить, почему считаю, что в этом доме далеко не все в порядке и что тебе следует быть осторожней.

– Ну, допустим, ты ничего нового мне не сказала. Да, сестры Жарка не похожи на других, что вполне понятно, потому что они родом из другой страны.

Она покачала головой, сдвигая брови.

– Да там вообще все очень странно. Эти картины на стенах, вечно задвинутые шторы на окнах. Картины, конечно, хороши – старинные и, наверное, немало стоят. В семье нас учили разбираться в живописи, поэтому уж я-то могу распознать с первого взгляда настоящие произведения искусства.

– Они привезли их со своей родины – из Венгрии. Все люди забирают с собой все ценное, когда переезжают куда-то. В этом нет ничего удивительного.

– Мне поначалу тоже так казалось, пока у меня не произошел разговор со старшей из двух сестер – мисс Хеленой. Я увидела старую фотографию, изображавшую ее с мисс Бернадетт и старшей сестрой, которая к тому времени уже умерла, и сказала ей, что они напоминают мне сестер Габор. Они тоже были венгерского происхождения и здесь, в Штатах, все стали кинозвездами. Но мисс Хелена затрясла головой и впала в гнев, заявив, что они с Бернадетт, в отличие от этих ловких сестриц, не подцепили богатых мужей, чтобы выбраться сюда из Венгрии, воспитывались в гораздо более скромных условиях и вынуждены были много трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь.

– Ну это тоже вполне понятно, – сказала я, поворачивая на Анна-Кнэпп-бульвар.

Я чувствовала, что мать сверлит взглядом мою спину, и мне не надо было даже оборачиваться, чтобы понять, как она разочарована полным отсутствием у меня проницательности.

– Как раз непонятно – если они происходят не из состоятельной семьи, откуда у них взялись все эти дорогие произведения искусства?

Я въехала на парковку у здания библиотеки, но некоторое время сидела в машине с включенным мотором, пытаясь понять, почему же я была так раздражена, словно слова матери открыли шкатулку с секретом и выпустили наружу мои собственные неосознанные подозрения и сомнения.

– Три сестры записали альбом с песнями. Может быть, этому они обязаны своим состоянием?

Мать со щелчком отстегнула пояс безопасности.

– Я помню эту историю. Бернадетт без конца проигрывала этот альбом на граммофоне, пока Хелена не отобрала у нее пластинку. Я сказала им, что не знала, что они так знамениты, а они ответили, что вовсе не были известными певицами и записали всего лишь один альбом. Уверена, что тогда в шоу-бизнесе была совсем другая ситуация, чем сейчас, и едва ли возможно было жить безбедно, записав всего лишь один альбом.

– Ну они могли получить картины в наследство от какого-нибудь богатого родственника, или же эти холсты просто не представляют никакой ценности, – сказала я, выключая зажигание и открывая дверь. – Хелена так и не собралась их оценить. Может быть, понимает, что они на самом деле далеко не так ценны, но слишком горда, чтобы это признать?

Мама обхватила себя руками и поежилась, словно ее бил озноб.

– И потом, в Хелене было нечто такое, что вызывало у меня отторжение. Она явно что-то скрывает. Всегда старалась опекать младшую сестру, которая была такой хрупкой и болезненной. Как Одри Хепберн, которой так и не удалось восстановить здоровье после того, как она чуть не умерла от голода во время войны. Я недавно смотрела сюжет о ней по каналу «Биографии», – многозначительно сказала мать, кивая, чтобы придать своим словам больше веса. – И все же мне очень нравилось слушать, когда она играла на рояле. Твой отец утверждал, что в этом деле с тобой никто не сравнится, но, мне кажется, она превзошла даже тебя.

Я сглотнула, чтобы не реагировать на скрытую попытку задеть меня.

– Ты о ком говоришь? О Бернадетт?

– Нет, конечно. О Хелене. Даже я могла сказать, что ее исполнение – это что-то особенное. Полагаю, сейчас она уже не играет? Уже тогда, во время того рождественского праздника, она жаловалась, как больно ей касаться клавиш. Ее пальцы были поражены артритом.

Я откинулась на спинку сиденья, вспоминая шишковатые пальцы Хелены и думая, что, вероятно, она бросила играть на рояле не по своей воле, а из-за поразившего ее недуга. Мне стало немного стыдно оттого, что я так неохотно соглашалась играть для нее. Это было так эгоистично с моей стороны. Даже в последние месяцы жизни Бернадетт в доме не звучали звуки рояля. Дом, не наполненный музыкой, – это смерть для музыканта. Я крепко зажмурилась, а мой внутренний голос кричал: Да, это действительно смерть.

Внезапно осознав, что мать продолжает говорить, я сосредоточилась на ее словах.

– Вчера я снова наткнулась на миссис Рид в магазине товаров для рукоделия, когда выбирала бисер для Евы. Когда я упомянула, что ты работаешь у Хелены Жарка, она рассказала кое-что, что вычитала в местной газете. Оказывается, вскрытие трупа Бернадетт так и не было проведено. А ведь всем известно, что, когда человек умирает дома, всегда проводится вскрытие. Миссис Рид сказала, что отец твоего мистера Бофейна был на короткой ноге с главным судмедэкспертом округа Чарльстон, и вполне может быть, что этот самый эксперт и оказал семье услугу. Мне очень не нравится, что ты общаешься с этими людьми, Элеонор. О человеке судят по компании, которую он водит.

– Что ты хочешь всем этим сказать и почему сообщаешь мне эти сплетни только сейчас?

Она вжала подбородок в шею, пытаясь изобразить обиду.

– Я же говорила тебе, когда ты только согласилась принять это предложение, что в этом доме творится что-то непонятное. Я ограничилась этим, потому что понимала, ты не готова меня слушать. Может быть, ты и сейчас все еще не готова. Но я твоя мать и не могу поступиться своими обязанностями, поэтому и говорю тебе, что думаю по этому поводу.

Я старалась дышать медленно, чтобы сдержать охвативший меня гнев.

– Бернадетт Жарка было восемьдесят восемь лет, мама. Нет ничего необычного в том, что в столь преклонном возрасте люди умирают.

– Я знаю. И тем не менее в этом случае много странностей. И этот мистер Бофейн – он вроде бы из хорошей семьи, и эта маленькая девочка, его дочка, просто очаровательна, но вокруг его развода было столько скандала… Какие-то неприятные подробности, связанные с его женой…

– Неужели, мама? А ты что, знакома с его бывшей женой?

– Разумеется, нет. Не хочу повторять всякие сплетни, но кузен миссис Рид – зубной врач, и все трое из этой семьи – его пациенты. Повторяю, я вовсе не слушаю пустую болтовню, но ведь ты тесно общаешься с этими людьми, поэтому я и подумала, что тебе следует об этом знать.

Я смотрела на нее, разрываясь между желанием узнать новые подробности о семье Финна и необходимостью пресечь ненужные сплетни. В любом случае лишняя информация из источников матери не помешает.

– Я с ней виделась только один раз, поэтому мне сложно делать какие-либо выводы.

– Понимаешь, обстоятельства их развода были очень подозрительными.

Не устояв перед искушением, я все же задала вопрос:

– Что значит «подозрительными»?

– А тебя разве не удивляет, что ребенок остался с отцом, а не с матерью? Такого никогда не происходит, если только не имеются доказательства, что отец выполняет родительские обязанности лучше.

– Мама, не думаю, что нам стоит это обсуждать.

– У малышки серьезное заболевание – рак крови, и мать не смогла с этим справиться. Она спуталась с другим мужчиной и на время уехала из страны, а вернулась только тогда, когда стало ясно, что девочка – Джиджи, кажется? – выживет.

– Действительно, у нее лейкемия, – тихо сказала я.

– Ну, по моему впечатлению от единственной встречи с ней, теперь с девочкой все в порядке, несмотря на прошлую трагедию.

– Да, – сказала я, вышла из машины и открыла заднюю дверь для матери. – Она – чудесный ребенок, и в этом огромная заслуга ее отца. Думаю, он просто горы готов свернуть ради нее. Видела бы ты ее комнату – именно о такой я мечтала в детстве.

Она сидела на краешке сиденья, подняв ко мне лицо.

– Помню, как ты описывала отцу, какую комнату хочешь. Я имела обыкновение вырезать картинки из журналов, когда мне казалось, что они похожи на комнату твоей мечты, и складывала их в коробку до того времени, когда у нас появятся на это деньги. У меня они до сих пор где-то валяются.

Пока я пыталась найти слова, чтобы ответить, она полезла в сумочку и извлекла маленький золотистый цилиндрик.

– Вот, возьми-ка это.

Я взглянула на тюбик столь любимой матерью губной помады кораллового оттенка.

– Зачем она мне?

Она чуть не задохнулась от возмущения.

– Даже самым красивым женщинам иногда не лишне сделать лицо чуть-чуть поярче. Не понимаю, почему ты всегда шарахалась от косметики? Тебе ведь много не надо, но чуть-чуть пудры и тушь для ресниц выгодно подчеркнули бы твои естественные черты лица. Знаешь, оно ведь вполне миловидно. Внешностью ты пошла в отца, а ведь все женщины у него в роду с возрастом расцветали.

Она вылезла из машины, пока я стояла, глядя бессмысленным взглядом на тюбик помады, которую мать все-таки умудрилась всучить мне, и удивлялась, что она первый раз в жизни назвала меня красивой – пусть и в завуалированной форме. Почему-то это было очень важно для меня.

Наклонившись к зеркалу заднего вида, я провела помадой по губам и нехотя признала, что результат оказался весьма неплох.

Мы вошли в библиотеку, и я усадила мать в зале периодических изданий, а сама направилась прямо к полкам с любовными романами в бумажной обложке. Я выбрала один, потом добавила второй – для матери. Затем нашла раздел по истории, где обнаружила несколько книг по истории Венгрии и некоторое время пыталась выбрать одну из них, пока наконец не остановилась на книге по периоду от Первой мировой войны до падения железного занавеса. Изучая электронный каталог, я обнаружила фотоальбом городов Восточной Европы с изображением Будайской крепости на обложке.

Вполне удовлетворенная результатами поиска, я направилась к контрольному столу, где за компьютером сидела привлекательная женщина за сорок с коротко стриженными вьющимися темными волосами. На идентификационном значке в виде диадемы, украшенной стразами, значилось имя – «Ванда Джуэлл». Дама что-то едва слышно бормотала себе под нос, а ее пальцы стремительно порхали над клавиатурой. Наконец она громко щелкнула по клавише ввода и соизволила обратить свое внимание на меня.

– Простите, пожалуйста. Просто меня выводит из себя, когда читатели не возвращают книги вовремя. Ведь мы четко указываем дату возврата.

Улыбка сползла с моего лица.

– М-м-м… мне бы хотелось взять несколько книг и вернуть одну.

Дама улыбнулась в ожидании дальнейших действий, а я выложила перед ней книги, которые выбрала.

– У меня есть карточка вашей библиотеки, но я давно ею не пользовалась.

Она перестала улыбаться, когда я вытащила из сумочки карточку. Ванда взяла ее и внесла какие-то данные в компьютер.

– Указанная информация все еще действительна?

– Конечно.

Ванда бросила взгляд на очередь из посетителей библиотеки, которая уже выстраивалась за моей спиной.

– Знаете, вы могли бы зайти на наш сайт и оформить все это в Интернете.

Казалось, задержанная книга, которую я все еще сжимала в руках, стала еще тяжелее, я собралась было унести ее с собой, так и не вернув. Но, когда Ванда вручила мне новые книги, я все же решилась сунуть ей «Искусство оригами».

– Это книга, которую взяла у вас моя пожилая знакомая. Дело в том, что у нее не так давно умерла близкая родственница, и я надеюсь, что вы позволите мне сдать эту книгу за нее.

Ванда вытащила небольшую квитанцию из кармашка на внутренней стороне обложки и вытаращила глаза.

– Эту книгу задержали почти на четыре месяца.

Я взглянула на выстроившуюся за мной очередь и улыбнулась.

– Я знаю. Просто хотела оказать знакомой услугу, учитывая обстоятельства…

Мой голос затих, когда Ванда снова принялась что-то печатать. Библиотекарша наклонилась, чтобы прочитать что-то на экране, а потом нашарила очки, висевшие на шнуре у нее на шее, и водрузила их на нос.

– Бернадетт Жарка? – спросила она.

– Да, – не раздумывая ляпнула я, хотя была уверена, что книгу взяла в библиотеке Хелена.

Ванда внимательно посмотрела на меня поверх очков.

– Я не буду налагать штраф, учитывая печальные обстоятельства. – Она помолчала какое-то время, снова читая что-то на экране. – Интересно. Кажется, ваша знакомая заказала по межбиблиотечному абонементу еще несколько книг из других библиотек, но почему-то отказалась от уведомлений. Она оставила четкие инструкции не звонить ей и пообещала, что непременно заедет за книгами сама.

Я наклонилась к ней.

– И когда же это было?

Ванда подняла указательный палец и поводила им по строчкам на экране.

– В январе.

Удивительно, почему она не продлила срок сдачи книги по оригами, когда в последний раз посещала библиотеку, ведь уже тогда было ясно, что она не успеет сдать ее вовремя. Это бы избавило нас всех от лишних хлопот.

Библиотекарша указала пальцем на экран.

– Вижу, она живет на Эдисто. Можно было зайти в любую районную библиотеку в округе Чарльстон, чтобы продлить срок сдачи книги, вы же знаете.

Я смотрела на нее бессмысленным взглядом, не находя в себе смелости признаться, что понятия не имею о таких возможностях, так как давно уже не посещаю библиотеки. Просто в сутках слишком мало часов, чтобы я успевала еще и читать. Вместо этого я неожиданно спросила:

– А у вас еще хранятся книги, которые она заказывала?

– Сейчас пойду проверю. Обычно мы возвращаем невостребованные книги в течение тридцати дней, но у нас тут работали временные сотрудники и наверняка могли что-нибудь напутать.

Женщина, стоявшая за моей спиной, издала страдальческий вздох, и я виновато улыбнулась ей.

Мисс Джуэлл вернулась из хранилища, держа в руках две книги, связанные резиновой лентой, с бумажкой, на которой черным фломастером крупными буквами было написано имя Бернадетт. У меня не было ни малейшего намерения сообщать библиотекарше, что женщина, заказавшая книги, которые она держала в руках, умерла почти два месяца назад. Я решила, что просто отвезу их к моей подопечной и узнаю, не захочет ли Хелена их прочитать, а затем верну, тем более что для этого мне не придется проделывать весь длинный путь до Маунт-Плезант. Несомненно, Бернадетт от кого-нибудь знала об этой возможности. Даже на Эдисто была библиотека. Непонятно, зачем ей понадобилось проделывать весь этот длинный путь в Маунт-Плезант?

Ванда положила книги на стол передо мной.

– У вас есть с собой библиотечная карточка мисс Жарка?

Я быстро сунула ей свою.

– Можете оформить на мою.

Она взяла мою карточку и внесла в нее названия книг, заказанных Бернадетт. Затем протянула мне книги со словами:

– Пожалуйста, передайте мисс Жарка, что, если она хочет держать книги так долго, ей лучше купить их. У нас в округе прекрасные книжные магазины, и один из них прямо на Эдисто. – Она одарила меня широкой улыбкой. – Хорошего вам дня.

– Благодарю. Вам того же.

Мать сидела в зале и сосредоточенно изучала последний номер журнала «Чарльстон».

– Ты выбрала что-нибудь, что хотела бы взять домой? – На пути к ней я уже поняла, что, если она решила что-то взять, ей самой придется пройти необходимую процедуру.

– Да нет, – ответила она и встала, бросив на журнал последний долгий взгляд.

– Ну и ладно, – сказала я, и мы направились к двери. – Я тут нашла книжку, которая, возможно, тебя заинтересует.

Тут я протянула ей один из любовных романов.

– Элеонор! Ты же знаешь, что я не читаю такую ерунду. – Она быстро прижала книжку к груди, пряча обложку от посторонних глаз. – А что, если кто-нибудь увидит?

– Тебя же никто здесь не знает, мама, а если бы и знал, то никому нет до этого никакого дела.

Она насупилась, однако, вместо того чтобы отдать книгу мне, сунула ее в сумочку.

Когда я открыла заднюю дверь машины, чтобы разместить книги на сиденье, резиновая лента, скрепляющая книги Бернадетт, неожиданно лопнула, и они полетели на пол. Я наклонилась, чтобы поднять их, и, когда прочитала их названия, у меня мороз пошел по коже. «Величайшие произведения искусства XVIII и XIX веков» и «Великие мастера голландской живописи». Казалось, на шею сзади опустилась чья-то ледяная рука, словно кто-то приблизился ко мне и нашептывал в ухо что-то пугающее. Я снова положила книги на сиденье и быстро скользнула за руль.

Мать погрузилась в чтение любовного романа еще по пути домой, и я, оставленнная в покое, предалась размышлениям, представляя мать вырезающей картинки из журналов, чтобы придумать убранство девичьей комнаты, которой у меня так никогда и не было. Но больше всего меня волновала мысль о том, какие причины вынудили Бернадетт заказать именно эти книги и почему она хотела скрыть это от Хелены?

Глава 19

Воздух ранним утром был на удивление свеж, несмотря на самый разгар лета, поэтому я сдвинула люк в крыше «Вольво» и теперь наслаждалась видом синего неба над головой. Шоссе 17 было залито солнечным светом, а раскинувшиеся вокруг пейзажи радовали глаз буйством цветов. Мы проезжали мимо придорожных ресторанчиков, палаток с сувенирами и бесчисленных белых деревянных церквушек, которые встречались на острове на каждом шагу. Несмотря на то что я все детство провела здесь, раньше я никогда не отдавала должное красоте старого шоссе с растущими вдоль него дубами, чьи ветви нависали над дорогой, словно сказочный балдахин, создавая на асфальте причудливую игру теней и света. Дорога вилась вдоль бесконечных бухт с извилистыми берегами и прибрежных болот. После того как мы проехали мост через реку Доухо, в открытое окно ворвался запах спекшейся глины, всегда напоминавший мне о том злосчастном дне, который я, как ни старалась, не могла выбросить из памяти.

Я вспоминала поездки на велосипедах в компании Евы и Люси, без обуви и шлемов, которые мешали бы нам развивать бешеную скорость и чувствовать, как ветер играет распущенными волосами. Я всегда неслась впереди, стараясь ехать еще и еще быстрее и делать еще более крутые повороты. Даже в те дни, еще до гибели отца, моими поступками руководила неистребимая потребность в острых ощущениях.

Несмотря на то что была середина недели, со мной в машине сидела Джиджи. Она запрокинула голову, чтобы наблюдать за проносящимися над головой ветвями деревьев, открыв от изумления ротик, словно раньше и не подозревала о существовании волшебного зеленого мира над головой, который до сих от нее скрывали.

Джиджи должна была две недели находиться в лагере для изучения французского языка методом погружения, но его по какой-то причине отменили, а Харпер уже наметила планы на вторую неделю, которые никак не могла отменить, поэтому Финн разрывался между работой и необходимостью уделять внимание дочери. Не дожидаясь его просьбы о помощи, я вызвалась взять Джиджи с собой на Эдисто. И хотя я искренне получала удовольствие от общения с девочкой, у меня были и скрытые мотивы – на самом деле Джиджи была прекрасным буфером в моих отношениях с Хеленой. И к тому же это была удобная возможность начать учить девочку игре на фортепьяно.

Мы поравнялись с единственной палаткой, где торговали соломенными корзинками, и я притормозила, чтобы посмотреть, не увижу ли там знакомое лицо. Конечно, Да Джорджи давно уже не было в живых, как и всех мастериц по плетению корзин на Эдисто, которых мы с Люси знали в детстве, но я была знакома с женщиной из Чарльстона, время от времени приезжавшей торговать там своими изделиями.

– А мы можем тут остановиться? – раздался с заднего сиденья голосок Джиджи.

– Конечно. Хочешь посмотреть на корзинки?

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я развернулась на сто восемьдесят градусов посреди дороги и въехала прямо в густую траву рядом с палаткой.

Женщина мурлыкала себе под нос песню, которую я тут же узнала, так как много раз слышала ее в исполнении Да Джорджи. В семье Люси «Отведи меня к воде» всегда пели во время крещения на берегу реки. Похоже, их обряд крещения был ближе к подлинному, чем традиционный, который проводился в пресвитерианской церкви, но я никогда не говорила об этом матери, понимая, что была бы жестоко наказана просто за то, что вообще затронула эту тему. Однако я по-прежнему любила эту песню, и слова «Отведи меня к воде» всегда звучали у меня в голове, когда я вспоминала бесчисленные бухты и реки, которые мы исследовали в детстве. Каким-то странным образом это позволяло мне легче переносить свое изгнание. Казалось, стоило найти лодку и спустить ее на воду, и река обязательно принесет меня домой.

Джиджи взяла меня за руку, и мы вместе подошли к женщине, та подняла голову и взглянула на нас, обнажая белоснежные зубы, среди которых сверкал один золотой.

Волосы ее были стального цвета и перемежались тонкими черными прядями, напоминая орнамент на некоторых из ее корзинок. На ней было платье в сине-белую клетку с пуговицами спереди, которые, казалось, вот-вот отлетят под напором ее необъятной груди. Мы поприветствовали друг друга, а Джиджи принялась изучать корзинки. Она встала на цыпочки, чтобы разглядеть те, которые стояли на верхних полках, затем опустилась на корточки и потрогала стоящие на полу, осторожно проводя пальчиками по каждой из них.

Я хотела сказать ей, чтобы она к ним не прикасалась, но женщина, сотворившая их, остановила меня, дотронувшись до моей руки.

– Все нормально, – сказала она, кивком указывая в сторону Джиджи. – Пусть малышка смотрит. У нее ведь еще молоко на губах не обсохло.

Джиджи нахмурилась и посмотрела на меня.

– А что это значит?

– Это значит, что ты еще маленькая. Но все равно, трогай их осторожно.

– Знаю, – сказала она с явным нетерпением. – У нее почти столько же корзинок, как у тетушки Бернадетт, – произнесла она, проводя пальцем по краю большой корзинки с крышкой, по форме напоминающей погребальную урну.

Старуха рассмеялась, ее пальцы ни на минуту не прекращали свою работу. Она только-только начала плести корзинку и сейчас трудилась над основанием из семи полосок пальмовых листьев, куда вплетала стебли зубровки. Да Джорджи учила меня, что на этой стадии можно начать плести корзинку любой формы, и именно в этот момент мастерица должна решить, что же она хочет сотворить. Каждый пучок травы, каждый листик имеет значение в будущем облике корзинки, и потом будет невозможно вернуться и начать все сначала, не расплетая весь замысловатый орнамент.

Я некоторое время наблюдала за работой женщины, восхищаясь магией ее движений, и вдруг подумала: а что, если бы и жизнь можно было начать с самого начала, уже прожив большую ее часть и имея возможность оценить, насколько ты оправдываешь собственные надежды, и исправить все прежние ошибки.

Джиджи все еще с интересом рассматривала большую овальную корзину с крышкой.

– Как ты думаешь, Элли, я туда влезу?

Старуха наклонилась, чтобы услышать, о чем говорит Джиджи.

– Эта корзинка называется «Спасательный люк».

Джиджи наклонила голову набок.

– А что, у них всех есть названия?

– У большинства есть. Но названия самых старых форм и орнаментов были утеряны со смертью их создателей.

Женщина медленно перевернула круглое основание незаконченной корзины. Кожа ее рук была темной, потрескавшейся, как изношенная перчатка.

– А вы уже знаете, что именно будете плести?

Она подняла глаза, и я увидела, что один из них помутнел от катаракты, но это вовсе не замедляло ее работу, и проворные пальцы перебирали костяную иглу и стебли травы, словно обладали собственным зрением.

– Еще нет. Я сначала должна почувствовать стебли, согреть их в руках, а уж они мне скажут, чем хотят стать. Иногда приходится сгибать их и сильно дергать, прежде чем они поймут свое предназначение.

– А как называется вот эта?

Мы взглянули на Джиджи, которая осторожно держала в руках неглубокую корзиночку с узкими основанием и верхней частью и более широкой серединой. Ручка ее была в два, а то и в три раза выше самой корзинки, а бока украшали изящные петли и завитки.

– Это очень старинный вид корзинок. Их использовали для хранения яиц, а орнамент называется «Тропа слез».

Джиджи нахмурилась, бережно поставила корзинку на полку и взяла другую.

– А эта?

Женщина на мгновение прищурилась, вспоминая название.

– «Сны реки».

Я подошла к Джиджи, и девочка протянула мне корзинку. Мои пальцы ощутили гладкие стебли травы, обвивающие плотно скрученные полоски из пальмовых листьев.

– Сколько она стоит?

– Ты хочешь ее купить? – спросила Джиджи.

– Да, для Хелены, – неожиданно произнесла я, прежде чем мысль успела сформироваться в моей голове.

– Из-за названия?

Я посмотрела на мудрого ребенка и снова удивилась, что ей всего десять лет.

– Конечно. Она сказала мне, что когда-то в юности жила на берегу реки Дунай. А теперь она живет у реки Эдисто. Думаю, ей придется по душе название корзинки.

– И ведь у нее нет своих корзинок, – подхватила Джиджи. – Все они принадлежали тетушке Бернадетт. Думаю, тете Хелене надо поставить одну у кровати, чтобы класть туда очки, часы и пульт от телевизора, хотя обычно она просит меня включать и переключать каналы, потому что никак не может с ним разобраться.

Я улыбнулась.

– Значит, так тому и быть.

Я передала корзинку ей, а сама полезла в сумку за кошельком. Как я и думала, цена на это произведение ремесленного искусства была довольно высока, но я заплатила, немного поторговавшись, как того требовала традиция. Благодаря щедрости Финна у меня теперь было больше денег на карманные расходы, и хотя я сама не верила, что решилась купить подарок для Хелены, корзинке, носящей имя «Сны реки», отныне было суждено принадлежать ей.

Джиджи была на удивление молчалива на пути к особняку Хелены, словно напряженно думала о чем-то, осторожно придерживая корзинку, лежавшую у нее на коленях. Я нарочито медленно проехала мимо рощи пекановых деревьев, думая, что, возможно, девочке нужно время, чтобы собраться с мыслями. Она заговорила, только когда я припарковала машину.

– Есть еще одна корзиночка.

Я взглянула на нее в зеркало заднего вида.

– Еще одна корзиночка? – переспросила я, не понимая, куда она клонит.

– Помните, тетя Хелена просила нас собрать все ноты из корзинок тетушки Бернадетт, и мы складывали их в те самые розовые папки, хотя я и пыталась найти папки другого оттенка, который мне больше нравится?

Я развернулась на сиденье, чтобы посмотреть ей в лицо, по-прежнему не понимая, что она имеет в виду.

– Конечно, помню. И раз уж ты сегодня здесь, мы сможем продолжить это занятие после твоего первого урока игры на фортепьяно.

Она посмотрела на меня своими серьезными глазами.

– Конечно, мэм. Но мне кажется, сначала нам надо посмотреть еще в одной корзинке.

– Ты имеешь в виду еще одну корзинку, где хранятся ноты? Ты знаешь, где ее искать?

Джиджи с готовностью кивнула.

– Да. Правда, я не знаю, есть ли в ней ноты. Я просто боялась в нее заглядывать.

Я поерзала на сиденье, охваченная неясным беспокойством.

– А где ты нашла эту корзинку?

Она опустила глаза и невнятно пробормотала:

– В комнате тети Бернадетт.

Вот как? Очень интересно! Я ждала, что она скажет дальше.

– Знаю, что нельзя туда входить, но иногда, когда я приезжаю сюда с папой, а вас нет, а тетя Хелена спит, а папа работает на компьютере, мне становится скучно, а мне не разрешают выходить из дома одной. Вот я и брожу по дому и ищу, чем бы интересным заняться.

Я вспомнила, как занималась тем же самым, поддавшись непреодолимому искушению открыть дверь в таинственную комнату, куда мне не положено было входить. Стараясь не выдать голосом свое волнение, я уточнила:

– Значит, ты входила в комнату тети Бернадетт и там видела эту корзинку?

Она закусила нижнюю губу. Я продолжила прощупывать почву:

– И где же она была?

– Под кроватью, – едва слышно произнесла девочке.

Меня саму поймали роющейся в шкафу, так разве я могла осуждать Джиджи за то, что она заглянула под кровать.

– Думаешь, она еще там? – спросила я.

Джиджи покачала головой.

Когда стало ясно, что больше она ничего не скажет, я сама задала вопрос:

– А ты знаешь, где она находится теперь?

Девочка кивнула.

– Под моей кроватью.

– В доме на Эдисто? – с надеждой спросила я.

– Нет, – тихонько сказала она. – В моем городском доме. Я взяла ее в руки, чтобы посмотреть, что там внутри, но в этот момент меня позвал папа, я испугалась, сунула ее в рюкзак и привезла домой. А потом мне стало стыдно, и я спрятала ее под кроватью.

Я тяжело вздохнула.

– Ну хорошо. Все, что тебе надо сделать, – это взять ее с собой, когда ты поедешь сюда в субботу, а потом положить ее обратно.

– Я уже так хотела сделать, а потом подумала, что, может быть, тетя Хелена не знает об этой корзинке и ей интересно было бы узнать, что в ней хранится. Может, там ноты, которые надо разместить по папкам, и нам все-таки надо посмотреть, что там внутри. Ради тети Хелены.

Я на мгновение замолчала, переваривая то, что она сказала.

– Вполне возможно, что в корзинке хранятся ноты, которые нам пригодятся, и что ее просто не заметили в свое время или намеренно засунули под кровать. Я думаю, Хелена просто забыла, что в комнате Бернадетт стояли несколько корзинок, вот и велела нам не совать туда свой нос. – Я прервала свою речь, обдумывая, как бы лучше выразиться. – Если хочешь, я могу заехать к вам завтра после работы, и мы вместе посмотрим, что в ней, а потом в субботу вернем ее на место, туда, откуда ты ее взяла.

Девочка широко и радостно улыбнулась.

– Я знала, что вы придумаете выход. Спасибо.

– Всегда пожалуйста, – сказала я и вышла из машины, спеша войти в дом прежде, чем передумаю и со всех ног помчусь в Чарльстон, чтобы незамедлительно выяснить, что же хранилось в корзинке Бернадетт.

На кухне сестра Кестер занималась тем, что копировала наиболее сохранившиеся ноты с помощью небольшого фотосканера, который Финн привез из офиса. На кухонном столе в беспорядке лежали дыроколы, тюбики клея и прозрачные папки сиреневого цвета. Она смущенно посмотрела на нас, когда мы появились на пороге.

– Сестра Уэбер сказала, что, если у меня будет свободное время, я могу заняться нотами. Мисс Жарка в настоящее время отдыхает, а по телевизору нет ничего интересного, вот я и подумала, почему бы не помочь?

– Благодарю вас, – сказала я, ставя «Сны реки» на стол. – Я надеялась, что удастся поиграть на рояле, но не хочу тревожить мисс Жарка.

Сестра Кестер покачала головой.

– Вот уж не стоит об этом беспокоиться. Для этого есть специальные раздвижные двери, которые отделяют музыкальную комнату от коридора. Ведь это дом старой надежной конструкции, поэтому он и стоит до сих пор в целости и сохранности. Звукоизоляция здесь отменная, и хозяйка ничего не услышит из своей комнаты.

– Вот и прекрасно. Тогда мы пойдем и приступим к занятиям. Не могли бы вы дать нам знать, когда она проснется?

Джиджи вприпрыжку понеслась в музыкальную комнату, и я, радуясь, что она делает это безо всякого принуждения, последовала за ней и осторожно закрыла раздвижные двери. Они были из прочного дерева, два дюйма толщиной, и я поняла, что сестра Кестер была права.

Шторы по-прежнему были отдернуты, и в комнату лился солнечный свет. Солнечные лучи не падали прямо на старинные портреты, но впечатление было такое, что они ожили, и женщина в красном бархатном платье, казалось, сияла от радости, снова видя мир во всем великолепии летнего дня.

Я села на край скамейки у рояля и жестом пригласила Джиджи сесть рядом. Указав ей на букву «М» в названии «Мэйсон и Хэмлин» на крышке, я опустила палец на клавиши, нащупывая белую клавишу, расположенную слева от двух черных.

– Это до первой октавы. Ты всегда должна ставить скамейку так, чтобы сидеть прямо перед этой клавишей. Это правильное положение, из которого можно охватить всю клавиатуру.

– Прямо как первая позиция в балете. Каждый шаг и позиция начинаются с нее.

– Совершенно верно, – сказала я, беря на заметку то, что отныне в своих уроках надо делать как можно больше сравнений музыкальной техники с танцами. – Прежде чем мы начнем учиться читать ноты, мне бы хотелось, чтобы твои пальцы привыкли к клавиатуре.

Я остановилась, поняв вдруг, что в точности повторяю слова своего отца, когда он впервые усадил меня за пианино. Мне было пять лет, я устала ждать, когда он освободит инструмент, чтобы постучать по клавишам самой, и просто уселась рядом с ним. У нас тогда было электронное пианино, но через год отец купил мне «Мэйсон и Хэмлин».

– Положи правую руку на клавиши так, чтобы большой палец находился прямо на до первой октавы.

– А когда можно будет нажимать на педали?

Я спрятала улыбку.

– Ну тебе придется немного подождать, пока мы дойдем до этого. Использовать педали – это все равно что танцевать на пуантах. Можно покалечить ножки, если начать слишком рано.

Джиджи от удивления широко распахнула глаза.

– А что, можно покалечиться, играя на пианино?

– Ну только если сюда пожалует тетя Хелена со своей тростью, – пробормотала я.

Я показала Джиджи, как держать запястья, не касаясь инструмента, и округлять пальцы, касаясь клавиш их кончиками. Моя ученица жаждала новых знаний и удивительно внимательно слушала, не отвлекаясь ни на минуту. Однако через полчаса мы обе почувствовали, что нам нужен отдых. Джиджи соскользнула со скамейки.

– Хочу, чтобы вы мне поиграли.

– Не думаю, что стоит.

– А мадам ЛеФлер всегда для нас танцует, когда мы действительно хорошо поработаем. Если только вы сами хотите. Тетя Хелена говорит, что вы не хотите для нее играть, потому что просто не умеете, а те пьесы, которые вы сыграли в первый раз, когда приехали сюда, – это все, что вы знаете, и что вы исполняли их так часто, что создается впечатление, будто звуки доносятся из жестянки.

Я пристально посмотрела на нее, отматывая ее слова назад, чтобы быть уверенной, что мой гнев направлен по правильному адресу.

– Она и вправду так говорит? – спросила я, вставая и подходя к углу комнаты, где в разных папках лежали ноты, которые мы собирали. – Ты не помнишь, куда мы убрали Дебюсси?

Джиджи подскочила к стопке нот под портретом женщины в красном платье.

– Вы сказали, что надо убрать произведения всех композиторов, кроме Бетховена, Моцарта и Шопена, в эту стопку.

– Я так сказала? – спросила я, совершенно не помня заявленные мной же принципы классификации. Однако в моей памяти было живо то отвращение, с которым я восприняла это задание, и неприязнь, испытываемая к измыслившей его женщине. Видимо, я просто не понимала, в чем состоял подвох и почему вдруг она решила задействовать мои организаторские способности.

Опустившись на корточки, я принялась пролистывать ноты, помня, что видела отдельную копию «Лунного света», не входящую в сборники. Я просмотрела уже половину стопки, когда наконец обнаружила то, что искала. Я схватила ноты и высоко подняла их, словно долгожданный приз.

– Думаю, тебе это понравится, – сказала я.

Поставив ноты на пюпитр, я нарочито медленно и церемонно уселась так, чтобы до первой октавы было прямо передо мной, и подкрутила скамейку до нужной высоты. Я довольно долго смотрела на ноты, казалось, мои пальцы вспоминают их звучание, как случайный запах вызывает цепочку давно забытых воспоминаний. Я любила Дебюсси, а эту пьесу – особенно, за ее совершенную красоту. Слушать и играть эту светлую музыку, окрашенную чувственностью, было огромным наслаждением, впрочем, как и другие произведения Дебюсси. Это была первая пьеса, которую я разучила сама, и когда я ее наконец сыграла, то впервые увидела, как отец заплакал. Его это здорово смутило – он смахнул со щеки слезу своей огрубевшей от солнца и моря ладонью и сделал вид, что ему просто соринка попала в глаз.

– Надеюсь, тебе это понравится, Джиджи. Клод Дебюсси известен как основатель музыкального импрессионизма, хотя он никогда этого и не признавал. Не уверена, что существует импрессионизм в танцевальном искусстве, но ты, наверное, видела картины французских художников с танцовщицами.

Девочка смотрела на меня ничего не понимающими глазами, и это только подтвердило мои подозрения, что преподавание – не моя стихия.

– Ну хорошо, – сказала я, опуская пальцы на клавиши. – Возможно, я буду ошибаться, но постарайся просто наслаждаться музыкой. Я даже не прошу тебя наблюдать за моими пальцами и пытаться понять технику, потому что, возможно, не все буду делать правильно.

Джиджи уселась на маленький диванчик. Ее ноги едва касались пола.

– Зачем вы оправдываетесь? Просто играйте.

Я даже не стала ее спрашивать, было ли это ее собственное выражение. Я не была знакома с мадам ЛеФлер, но, судя по тому, что я о ней успела узнать, похоже, Джиджи все же позаимствовала эти слова из ее лексикона.

Мои пальцы легли на клавиши, и раздались первые аккорды – нежные и зыбкие, словно игра звука и света под водой. А потом я забыла, где нахожусь, кто меня слушает и что меня побудило это исполнять. Я словно видела музыку, чувствовала ее так, как моряк чувствует каждое движение своей скользящей по воде лодки, как колышутся и вздымаются волны, и меня охватил бесконечный восторг. Весь окружающий мир исчез, и я потерялась в пространстве, словно плыла по течению неведомой реки, изгибы и протоки которой были мне неизвестны. Когда я наконец с последним аккордом оторвала руки от клавиатуры, звуки все еще вибрировали в воздухе, как будто чувствовали, как мне не хочется их отпускать. А потом я медленно сняла ногу с педали, позволяя музыке медленно угаснуть.

Джиджи перепорхнула с диванчика на скамейку рядом со мной и прижала ручку к сердцу.

– Я слышала музыку здесь, – сказала она.

Не успела я ответить, как за спиной раздался знакомый стук трости об пол. Я вскочила и с удивлением встретилась лицом к лицу с Хеленой.

– Надеюсь, я не нарушила ваш сон?

Ее глаза светились, как никогда раньше.

– Должна признать, это было не так уж и ужасно.

Я помнила, что в комнате была Джиджи, и поэтому мне пришлось прикусить язык и не произнести тех слов, которые первыми пришли мне на ум.

– Вы хотите сказать, что господин Дебюсси сейчас не переворачивается в гробу от моей игры?

Проигнорировав мой вопрос, Хелена сказала:

– Почему же вы прекратили играть?

Я хотела было ответить: потому что пьеса закончилась, но знала, что она спрашивает совсем о другом.

– Потому что умер мой отец, – ответила я после недолгих раздумий.

Она пристально посмотрела на меня, и блеск в ее глазах стал еще сильнее.

– То есть вы хотите сказать, он бы не захотел, чтобы вы играли после его смерти?

Я смотрела на нее, не в силах найти слов. Никто никогда так не ставил вопрос, даже мне самой это в голову не приходило. Я часто-часто заморгала, исполненная решимости не показывать своих слез перед Хеленой.

– Для меня это было слишком болезненно. Отец научил меня играть на фортепьяно, но без него я не видела в музыке никакого смысла.

Она сверлила меня безжалостным взглядом.

– Значит, так вы почтили его память? Решили отказаться от музыки, которой он вас научил? – Она махнула рукой в мою сторону, словно заранее отметая все слова, которые я могла бы произнести в свое оправдание. – И вы, конечно, хотите сказать мне, что сделали это из любви к нему. – Она склонилась ко мне, ее пальцы судорожно сжимали набалдашник трости. – Не буду даже говорить, как это эгоистично с вашей стороны. А может быть, вы просто боитесь, что ваш талант вовсе не так велик, как он утверждал? Впрочем, это не имеет никакого значения. Мы все говорим, что наши поступки совершаются во имя любви. Но даже любовь имеет свою цену. И берегитесь, если вы хотите ее заплатить. Она может стоить вам гораздо больших потерь, чем вы могли когда-либо вообразить.

Меня всю трясло от гнева и отчаяния, но, к своему ужасу, я осознавала, что в какой-то степени ее слова соответствовали истине. И мне вдруг захотелось задеть ее так же, как она задела меня. Я расправила плечи и выпалила:

– Тогда объясните, почему Бернадетт перестала играть?

Выражение ее лица ничуть не изменилось, она лишь подняла изящно изогнутую бровь. Старуха заговорила совершенно невозмутимым голосом:

– Мне бы хотелось съесть еще кусочек торта «Добош», если там еще что-то осталось. Вы с Джиджи тоже можете полакомиться, так что присоединяйтесь ко мне на веранде.

Она повернулась и королевской походкой медленно направилась к выходу из комнаты, но заметная дрожь в руке, сжимающей трость, говорила о том, что она была потрясена не меньше, чем я.

В моем арсенале уже почти не оставалось аргументов, поэтому я ляпнула:

– Значит, и торт был не так уж плох?

– Я этого не говорила, – парировала она, не оборачиваясь.

Джиджи захихикала и тут же прикрыла рот ладошкой, а я смотрела в спину удаляющейся Хелены, пытаясь понять, была ли она самым жестоким человеком, которого я когда-либо встречала, или просто самым проницательным.

Глава 20

Ева

При звуке шагов Элеонор, спускающейся по лестнице, я быстро сунула кусок красивой габардиновой ткани бордового цвета под пышный ворох воздушного тюля, зарывшись в который я сидела уже почти неделю. После неожиданной встречи с миссис Рид в магазине тканей, мама не только возобновила старую дружбу, что, слава богу, отвлекло ее внимание от моей персоны, но и принесла новые заказы, которым мы были обязаны внучкам миссис Рид, занимающимся в Академии танца.

Мама здорово смутилась, когда я посоветовала ей позвонить старой подруге и узнать, кто шьет девочкам костюмы для различных представлений. Как я ей объяснила, новые возможности могут возникнуть в жизни, даже когда ты их совсем не ждешь. Например, когда стоишь перед рулонами тканей в магазине или лежишь с переломанными ногами на грязной дороге, уставившись в небо сквозь кривые ветви старого дуба.

– Ты готова ехать? – спросила Элеонор, позвякивая ключами от машины.

Я заметила, что кусочек бордовой ткани торчит из-под тюля, и быстро наклонилась, делая вид, что вожусь со швейной машинкой, а другой рукой убрала яркую шерсть. После недолгих размышлений я решила все-таки использовать старую выкройку, которую мы приобрели много лет назад, и сшить Элеонор костюм, как я когда-то обещала. Думаю, идея пришла мне в голову даже раньше, чем я на распродаже наткнулась на кусок ткани, цвет которой, уверена, будет очень к лицу моей сестре. Я видела в ребенке, которого ждала, шанс прожить новую жизнь, и решение сшить костюм для Элеонор было вызвано стремлением загладить свою вину перед сестрой. Каждая минута работы над ним, каждый стежок будут своеобразным отпущением грехов, прощанием с гневом и старыми мечтами, которые на самом деле никогда не отражали мою истинную сущность.

– Конечно, готова, – произнесла я, кладя сумочку на колени, в то время как Элеонор выкатывала меня на инвалидном кресле из комнаты. Когда она повернула машину к Чарльстону, я сказала:

– Я хотела бы направить мистеру Бофейну письмо с благодарностью. Он был столь великодушен, что предоставил тебе свободное время для того, чтобы возить меня к врачу, а теперь еще и для похода в магазин за одеждой для беременных.

– Поверь мне, он знает, что это взаимовыгодная сделка, ведь я сижу с его несносной тетушкой. Она далеко не самый приятный человек, с которым можно проводить время. – Элеонор поджала губы. – К тому же это всего лишь на пару часов. Глен сказал, что он сможет забрать тебя около половины двенадцатого, так ведь?

Я кивнула.

– Если только ты не захочешь пообедать. В этом случае я позвоню ему и попрошу приехать попозже.

Она посмотрела на меня с неподдельным удивлением, но быстро справилась с эмоциями.

– Пожалуй, я возьму какой-нибудь еды и пообедаю в офисе, чтобы доделать работу, которую не выполнила утром. – Она махнула рукой, словно пыталась поскорее прекратить разговор на эту тему, а я гадала, почему она это делает. – Финн обычно приносит мне что-нибудь поесть, когда я прихожу на работу поздно.

Я подняла брови, пытаясь понять, почему вдруг такой мужчина, как мистер Бофейн, проявляет внимание и приносит обед своей помощнице.

– И все же мне бы хотелось послать ему письмо. Ты знаешь его домашний адрес?

К моему великому удивлению, ее лицо залила краска.

– Конечно. Я туда вообще-то собираюсь заехать после обеда. Повидаться с Джиджи, – быстро добавила Элеонор.

Она въехала на парковку за зданием офиса «Бофейн и партнеры» и остановилась рядом с потрепанной машиной, которая могла принадлежать только одному человеку…

– Это ведь «Бьюик» Люси Коакли? Отлично помню, как ее отец лихо водил его лет пятнадцать назад.

– Конечно, это та самая машина – единственная и неповторимая, – сказала Элеонор, открывая заднюю дверь, чтобы вытащить инвалидное кресло. – Не хочешь пойти поздороваться с Люси?

– Может быть, когда закончим с покупками, если останется время. – Надо сказать, у меня не было ни малейшего желания когда-либо снова видеть Люси. Я не разговаривала с ней с самой нашей с Гленом свадьбы. Или, если точнее, со дня перед свадьбой, когда она заявилась ко мне домой и спросила, зачем я это делаю. Я ведь точно знала, зачем я пошла на это, знала даже тогда. Но я была не в состоянии объяснить подруге сестры, что решение выйти замуж за Глена вовсе не было вызвано желанием отомстить Элеонор, что бы Люси на этот счет ни думала. Мама всегда хотела, чтобы я стала женой сенатора или, на худой конец, голливудской звездой, но мои устремления были куда более скромными и приземленными. И я разглядела в Глене родственную душу, как только увидела его, – он тоже мечтал вовсе не о том, чтобы достать с неба звезду.

– Надеюсь, ты знаешь, что есть более доступные и дешевые места, где можно купить нужную одежду, помимо Кинг-стрит? – спросила Элеонор, переваливая инвалидное кресло через край тротуара. В ее голосе звучали вызывающие нотки, неожиданно появившиеся после вчерашнего путешествия на Эдисто.

– Конечно, знаю. Но мне только что заплатили за платья для детского конкурса красоты, и у меня запланирована встреча с руководством Академии танца, где занимаются внучки миссис Рид, так что жизнь налаживается. – Я улыбнулась, так как сердце мое было преисполнено надеждой. – Просто я так давно не была в центре города, и потом, мне безумно надоели дешевые магазины. Хочется взглянуть на витрины модных бутиков. Может быть, они вдохновят на новые идеи для костюмов, которые мне предстоит создать для юных танцовщиц. К тому же во многих магазинах сейчас распродажа, поэтому, возможно, нам удастся с большой скидкой купить одежду для беременных, в общем, сходить туда выгодно со всех сторон.

Элеонор не произнесла ни слова, никак не выказав своего отношения к моему предложению. За долгие годы я уже привыкла к ее сдержанности, но все же отсутствие реакции с ее стороны казалось мне таким же противоестественным, как и то, что бесшабашная Элеонор Мюррей моего детства теперь водит роскошный «Вольво», неизменно соблюдая ограничения по скорости.

– Если передумаешь и все же решишь со мной пообедать, может, сходим в «Каролину»? Я сто лет там не была.

Элеонор ничего не ответила, и можно было подумать, что она меня не слышала.

– Надеюсь, ты помнишь, что именно там мы познакомились с Гленом?

– Конечно, помню. – Голос ее был ровным, и она шла так быстро, что мое инвалидное кресло подпрыгивало на неровном тротуаре, и я была рада, что заранее пристегнулась.

Я коснулась ее рукой.

– Давай остановимся здесь.

Она резко остановилась, и мое тело рвануло вперед. Я посмотрела по сторонам, надеясь, что никто этого не заметил, а потом снова повернулась к Элеонор.

– Что с тобой творится? Такое впечатление, что все старые обиды снова дали о себе знать после того, как ты приехала с Эдисто.

Я заметила, что она явно раздумывает, до какой степени следует посвящать меня в свои проблемы. Наконец она произнесла:

– Эта женщина, Хелена. Она сказала кое-что, что меня расстроило, вот и все.

– И что же она такого сказала, что выбило тебя из колеи?

Она закусила нижнюю губу, точно так же, как делала в детстве.

– Она сказала, что я перестала играть на фортепьяно после смерти отца, потому что думаю только о себе. – Она сглотнула и продолжила: – И что боюсь не оправдать надежды окружающих, так как моя игра не столь уж и хороша.

Я мало что помнила о тех безрадостных днях, когда искали пропавшего отца, кроме застывшего лица матери и начальника местной полиции, приведшего домой продрогшую и трясущуюся от холода Элеонор, которая никак не хотела уходить с причала. А еще я помнила, что в доме перестала звучать музыка – он внезапно стал безмолвным, словно уже облачился в траур по хозяину.

– И почему же ты перестала играть?

Элеонор смотрела на меня пустыми глазами, словно все воспоминания, накопившиеся за эти годы, были развеяны по ветру.

– Я и сама не знаю, – сказала она, резко дергая инвалидное кресло, отчего я пошатнулась вбок. – Кстати, насчет кафе «Каролина», – сказала Элеонор после того, как мы прошли половину квартала. Она изо всех сил делала вид, что нашего предыдущего разговора не было, что мир все еще вращался в том направлении, которое было для нее привычным. – Ведь именно там папа предложил маме руку и сердце.

– Надо же, а я совершенно об этом забыла, – сказала я. На самом деле я годами выслушивала болтовню матери о ее славном прошлом в качестве дебютантки в высшем обществе и о том, как страшно разочарована была ее семья, когда она вышла замуж за отца. – Полагаю, эти волшебные круглые кабинетики у входа в ресторан располагают к романтическим признаниям.

– Скорее все дело в тех напитках, которые приносят из бара, – сказала Элеонор, и в ее голосе я наконец услышала оживление. Она молчала какое-то время, когда мы поворачивали с Броуд-стрит на Кинг-стрит. – Помню, как ты смущалась, не могла произнести ни слова и все оглядывалась, боясь, чтобы кто-нибудь не заметил, как ты пялишься на этих ребят в униформе «Цитадели», сидевших в соседнем кабинетике.

– Если я и молчала, то лишь потому, что пыталась подсчитать в уме, сколько мы уже потратили, потому что в кошельке у меня было только двадцать долларов – все, что я заработала, продавая косметику в магазине «Молли Гвинз».

Элеонор молча катила коляску, а потом остановилась перед витриной «Берлинз».

– Когда мы в следующий раз пойдем в «Каролину», угощать тебя буду я.

Я покачала головой.

– В этом нет необходимости. Какие счеты между сестрами? Ты всегда вносила свою лепту, добавляя элементы риска во все наши эскапады. – Раньше я жила с мыслью, что наши совместные с Элеонор выходки лучше выбросить из памяти. Но с течением времени я вспоминала эти приключения все чаще и чаще, считая их неотъемлемой частью взросления, достойной того, чтобы навсегда быть запечатленной в памяти.

Мы посмотрели на наше отражение в витрине, и наши взгляды встретились.

– Ты имеешь в виду эпизод с кражей телевизора мистера Грунда? – спросила Элеонор, и уголки губ, независимо от ее воли, поползли вверх.

– Да нет, на самом деле я думала о том вечере в «Каролине». Я лишь потом узнала, что эти платья тебе вовсе никто не дарил. Подумать только, я встретилась со своим будущим мужем в краденом платье.

Она искренне возмутилась.

– Вовсе я их и не крала, просто позаимствовала на время. Мамина двоюродная сестра так и не догадалась бы, что они на время покидали ее кладовку.

– Если бы не увидела нас в «Каролине».

Элеонор не сдержалась и фыркнула от смеха.

– Да, пожалуй, мне не стоило этого делать. Отношения с семьей мамы и так всегда были напряженными, а после того случая и вовсе прекратились. Зато именно ты уговорила меня пойти поболтать с этими мальчишками.

Я смотрела на красное платье с бретельками-спагетти на витрине, но мои глаза его не видели.

– Твоя способность вечно вовлекать меня в неприятности доводила маму до белого каления.

Мы обе замолчали, думая о нашем последнем приключении, печальные последствия которого никто из нас не мог предугадать. Поворачивая мое кресло, она произнесла:

– Давай-ка заглянем в этот магазин. У них точно должен быть отдел одежды для беременных, а если его тут нет, мы посмотрим какие-нибудь кофточки свободного покроя.

Она втолкнула кресло в магазин, словно пытаясь спрятаться там от воспоминаний двух сестер, пребывающих во власти заблуждения, что призраки прошлого не смогут до них дотянуться.

Элеонор

Было почти одиннадцать часов, когда мы вышли из третьего магазина. Кресло было увешано многочисленными пакетами с покупками, еще несколько лежали у Евы на коленях, а остальные несла я. Все это великолепие было приобретено по распродаже, и мы вполне уложились в бюджет, выделенный для этого Евой.

А еще я сделала бесчисленные снимки нарядов, которые Ева могла использовать для воплощения своих творческих идей. Потом я передала Еве свой телефон, чтобы она позвонила Глену и сказала, что пора ее забирать, но тут вдруг услышала, как кто-то зовет меня по имени. Я обернулась и увидела направляющегося к нам Финна. Солнечные лучи играли в его волосах, составляя странный контраст с черным костюмом. В руках у него был пакет из детского магазина «Сладкая горошинка».

– Надеюсь, я не пропустила день рождения Джиджи? – сказала я, указывая на пакет.

– Вовсе нет. Просто сегодня исполняется четыре года с того момента, как у нее началась ремиссия. Мы празднуем эту дату как второй день рождения.

Он улыбнулся, радуясь выздоровлению дочери, и я почувствовала, как тоненькая струйка тепла проникает в сердце и растекается в груди.

– Это просто замечательно. Дайте-ка я угадаю… Подарок, разумеется, розового цвета?

Он засмеялся.

– И как это вы догадались? – Тут он переключил внимание на Еву и произнес: – Приятно видеть вас снова, миссис Хэмилтон.

Я была удивлена, что он запомнил ее фамилию, но потом подумала, что эту способность, видимо, развивали у него с детства.

– Пожалуйста, называйте меня Ева.

– Хорошо. Но только если вы будете называть меня Финн.

Ева одарила его ослепительной улыбкой. То, что она была прикована к инвалидному креслу, вовсе не умаляло ее красоту. Но Финн ответил ей лишь мимолетной улыбкой и снова обратил все внимание на меня.

– Мы тут покупали одежду для беременных для Евы, – сказала я.

– Понятно. – Он бросил взгляд на часы. – На час у меня назначен деловой обед, но, может быть, вы не откажетесь выпить со мной по чашечке кофе?

Я не успела отказаться, как Ева принялась названивать Глену.

– С большим удовольствием. Я скажу Глену, где меня найти в полдень. Куда вы собираетесь направиться?

– Как насчет кафе «Огни города»? Оно прямо за углом на Маркет-стрит.

Я тщетно пыталась привлечь внимание Евы, но она увлеченно отвечала на вопросы Финна о своем здоровье и будущем ребенке. Я нехотя принялась толкать кресло по направлению к кафе и шла намеренно быстро, собираясь с силами, чтобы пережить весьма неловкую ситуацию.

К счастью, утренний час пик уже прошел, а для обеда было еще слишком рано, поэтому мне сравнительно легко было лавировать между столами в узком помещении кафе, чтобы занять место у дальней стены. Я осталась с Евой, а Финн пошел к бару, чтобы заказать кофе и чай.

– Финн – это что, домашнее прозвище?

Неожиданный вопрос Евы отвлек меня от изучения сидевших в кафе людей явно богемного вида. Я посмотрела на нее с удивлением.

– Думаю, да. На всей деловой переписке его имя значится как Хэмптон Ф. Бофейн.

Она оперлась локтем о деревянный стол и задумчиво постучала пальцами по подбородку.

– Думаю, что Ф. значит Финеас. Ты можешь сама его спросить.

Я наклонилась к ней поближе и произнесла приглушенным голосом, чтобы никто не мог меня услышать:

– Вот уж нет. Он для меня мистер Бофейн на работе или Финн на Эдисто. Больше ничего знать не желаю.

Ева удивленно подняла брови, но ничего не успела сказать, так как у стола появился Финн с латте со льдом для меня, черным кофе для себя и чаем со льдом и лимоном для Евы.

Финн сделал глоток дымящегося кофе, даже не поморщившись.

– Элеонор, я надеялся, что у нас будет возможность обсудить дальнейшие планы.

Я изо всех сил старалась, чтобы на моем лице не отражались никакие эмоции, про себя молясь, чтобы он не вздумал предложить проводить с Хеленой больше времени.

Он поставил чашечку с кофе на стол.

– Мне на несколько дней придется уехать по делам в Нью-Йорк. Хотелось бы, чтобы сегодня после работы вы отвезли Джиджи на Эдисто и оставались там до моего возвращения.

Не уверена, что удалось скрыть охвативший меня при этих словах ужас. Я тщетно пыталась придумать какой-нибудь предлог, чтобы избежать печальной участи.

– Но у меня полно работы…

– Я распоряжусь, чтобы Кэй доделала за вас всю текущую работу. Понимаете, присутствие Джиджи очень полезно для Хелены. К тому же им обеим нравится ваше общество.

При этих словах я подавилась холодным кофе с молоком и закашлялась. Когда мне наконец удалось справиться с кашлем, я сказала:

– Вы, вероятно, шутите. Джиджи – возможно, но только не Хелене!

Финн смерил меня спокойным оценивающим взглядом.

– Все дело в том, что вы напоминаете ей Бернадетт.

Я чуть не задохнулась.

– А я-то думала, что она любила сестру.

Было видно, что Финн еле сдерживает улыбку.

– Бернадетт обладала способностью решать любые проблемы, независимо от того, нравилось ей это или нет. Вам это тоже присуще. – Решив, что Ева вряд ли в курсе всех тонкостей моих отношений с Хеленой, он пояснил: – Понимаете, у Элеонор некоторые разногласия с моей тетей Хеленой. Она попросила вашу сестру рассортировать все ноты, находящиеся в доме, и разложить их по папкам. К тому же тетя хочет, чтобы она учила мою дочь играть на пианино. Не думаю, что Элеонор догадывалась, что придется выполнять и эти обязанности, когда приступала к работе.

Ева потягивала свой чай.

– А чем еще Элеонор напоминает ей сестру?

Финн взялся за чашку, но так и не поднес ее к губам.

– Бернадетт все силы отдавала заботе о других до такой степени, что подчас совсем забывала о себе. Она была словно одержима и целиком отдавалась благотворительной деятельности. Было такое впечатление, что она отчаянно пыталась отработать какой-то долг перед людьми.

– Или же искупить грехи прошлого, – произнесла Ева, делая глоток чая.

Я опустила глаза, не в состоянии смотреть на них обоих.

– Вы просто насмотрелись сентиментальных сериалов.

Игнорируя мое замечание, Ева спросила:

– Ваши тетушки когда-либо были замужем?

– Нет. Может, именно поэтому они и были так близки, они же так долго жили вдвоем. Ведь моя бабушка вышла замуж и уехала в Чарльстон. – Финн на мгновение задумался о чем-то, и его лицо исказила легкая гримаса, но ничего не сказал.

– Что такое? – спросила Ева.

– Я просто подумал о тех словах, которые Хелена произнесла на моей свадьбе. Она сказала мне, что счастлива, что я женюсь на женщине, которую люблю, а она сама упустила свой шанс на любовь. До настоящего момента я и не вспоминал об этих словах.

На ум мне тут же пришла обложка пластинки с песнями сестер Жарка – все три сестры выглядели ослепительными красавицами и могли затмить любую фотомодель.

– Они же были такие красивые. Не могу представить, что они испытывали недостаток в поклонниках.

– Думаю, мои дедушка с бабушкой пытались знакомить их с друзьями и деловыми партнерами, когда сестры переехали в Чарльстон. Но Хелену с Бернадетт больше интересовало обустройство их нового дома на Эдисто, посещение церкви и благотворительная деятельность.

– Наверное, пытались замолить грехи прошлого, – сказала я, передразнивая Еву, но перед глазами при этом у меня стояла аскетически обставленная комната Бернадетт. И запертый ящик в шкафу.

Финн отхлебнул кофе. Цвет его необычных глаз менялся, словно воды реки на закате.

– Думаю, она видит в вас и какие-то собственные черты. Джиджи рассказала мне, как вы играли Дебюсси.

Я закрыла глаза, надеясь, что девочка не описала всю сцену с нашей перебранкой.

– Ты, наверное, играла «Лунный свет»? – спросила Ева. – Я всегда не могла удержаться от слез, когда ты исполняла эту пьесу.

Я подняла взгляд на сестру, удивленная ее признанием.

– Да, Дебюсси всегда был одним из моих любимых композиторов.

– Разумеется, после Шопена, – добавила она, отпивая чай.

Я пристально посмотрела на нее.

– Откуда ты знаешь?

Наступила ее очередь удивляться.

– Ты же моя сестра.

Отношения между сестрами – это невообразимая смесь рая и ада. Но надо помнить, что у сестер одна душа на двоих.

Неожиданно всплывшие в голове слова Хелены заставили меня поежиться, словно под порывом ледяного ветра.

Я вдруг осознала, что Финн с интересом наблюдает за нами, и бросила взгляд на часы.

– Пора идти. Куда за тобой должен приехать Глен?

– Сюда. – Она повернула голову и посмотрела в большое окно кафе. – Думаю, это его машина стоит у обочины.

Финн любезно взялся вывезти инвалидное кресло Евы из кафе, а я убрала со стола подносы с посудой и присоединилась к ним на тротуаре. Глен выскочил из машины, чтобы открыть дверь для Евы.

– Я бы присоединился к вам в кафе, но здесь нельзя парковаться.

Он подошел к Финну, и мужчины пожали друг другу руки. Финн был выше ростом, и, хотя оба были худощавого телосложения, плечи у Финна были шире и осанка более уверенной, несмотря на военную выправку Глена. Я одернула себя, удивляясь, почему это я их сравниваю.

Глен поднял Еву из кресла и усадил ее в машину, в то время как Финн убирал кресло в багажник.

– Не стоило беспокоиться, – сказал Глен Финну, и в его голосе было больше агрессии, чем он хотел показать.

– Да что вы, никаких проблем! Вам же надо позаботиться о жене.

Глаза Глена едва заметно сузились.

Финн продолжал говорить, словно ничего не замечая.

– И разумеется, о ребенке. Наверное, вы очень рады, что вскоре станете отцом? Ведь это лучшее, что может быть в жизни мужчины. Просто следует быть готовым к тому, что все свободное время и энергию придется посвящать жене и ребенку.

– Я вполне готов к выполнению отцовских обязанностей, – сухо произнес Глен. – Думаю, что это будет весьма приятный опыт.

Финн кивнул.

– Абсолютно с вами согласен. Все нормальные люди так считают. Просто знаю мужчин, которые терялись, столкнувшись с прозой жизни. Это касается и меня самого. Но все равно, вы поймете, что на всем свете нет ничего важнее, чем ваш малыш и жена, а все остальное отойдет на задний план.

Глен уже заметно хмурился.

– Не совсем понимаю, что вы хотите сказать, сэр. Но уверен, я совершенно готов к тому, чтобы быть хорошим отцом своему ребенку.

Финн слегка поднял брови.

– И хорошим мужем своей жене, – поспешно добавил Глен, и его щеки залились краской.

Финн улыбнулся, а затем помахал рукой Еве.

– Было приятно увидеть вас снова. Приятного дня!

Финн стоял рядом со мной, наблюдая, как их машина отъезжает от обочины и направляется вниз по улице.

– Зачем вы это сделали? – невольно вырвалось у меня.

Он не стал притворяться, будто не понимает, о чем идет речь.

– Я просто вспомнил, как он в свой выходной день заявился в «Лунный мыс» проверить, как у вас идут дела, бросив жену одну дома. Вот и подумал, что иногда стоит напомнить людям об их обязанностях.

– Он вовсе не нуждается, чтобы вы или кто-нибудь другой ему об этом напоминали. На его плечах и так слишком многое – учеба, работа на полную ставку, жена в инвалидном кресле, ожидающая ребенка, сложная беременность… – Я захлопнула рот, понимая, что и так уже выболтала много лишнего.

Я ускорила шаг.

– Мне надо вернуться в офис. Я и так слишком долго отсутствовала.

Он поравнялся со мной через два шага и уже не отставал, несмотря на то, что я почти бежала.

– Что не так с беременностью Евы?

– Забудьте о том, что я сказала. Вас это совершенно не касается.

Я продолжала идти, но он схватил меня за локоть, заставив остановиться. Его лицо было очень близко к моему, необыкновенные серые глаза потемнели, но я не отступила. Он заговорил не сразу, словно пытаясь отбросить первые мысли, которые пришли ему в голову.

– Касается. Потому что вы работаете у меня на двух работах, и Хелена с Джиджи к вам уже привязались. К тому же сдается мне, что и вам самой нужно, чтобы кто-то о вас позаботился.

Я закусила губу, пытаясь сдержать неожиданное желание расплакаться. Никто после смерти отца не любил меня настолько, чтобы проявлять обо мне хоть какую-то заботу.

– Мне надо вернуться на работу, – сказала я.

Ни один из нас не сдвинулся с места, но Финн упорно не отводил взгляда.

– Может быть, Ева и права. Какие грехи вы пытаетесь искупить?

Мы продолжали стоять, глядя друг другу в глаза.

В конце концов я выдернула руку и торопливо направилась к офису, надеясь, что он не пойдет за мной, но втайне желала обратного.

Глава 21

Финн все еще был в офисе, когда я выключила компьютер и выскользнула из-за рабочего стола так незаметно, как только могла. Мне так же не хотелось продолжать утренний разговор, как и встречаться с ним в доме, когда буду забирать Джиджи. Его слова, как надоедливый комар, неотступно преследовали меня весь день. «Какие грехи вы пытаетесь искупить?»

Дверь мне открыла экономка миссис МакКенна, и я сразу же услышала топот ног Джиджи, несущейся вниз по лестнице, чтобы поздороваться со мной. Она бросилась обнимать меня со своим обычным восторгом, а когда отпустила, я увидела, что было причиной столь громкого топота. Ее маленькие ножки были обуты в блестящие черные туфельки, украшенные огромными розовыми бантами. Миссис МакКенна с улыбкой покачала головой, закрывая входную дверь.

– Учительница танцев сказала, что старые туфельки для степа ей уже малы и нужно купить новые.

– Ноги выросли на целых полразмера! – с гордостью заявила Джиджи.

Я обняла ее в ответ, гадая, за какое время это произошло.

– Поздравляю! – сказала я, любуясь туфельками. – Но зачем же ты носишь их дома?

– Вот и я сразу же задала этот вопрос. Особенно учитывая, что мне приходится натирать полы.

Джиджи схватила меня за руку и потащила к лестнице.

– Папочка сказал, что нужно собираться. Я уже сложила один чемодан и вот теперь думаю, не нужен ли второй.

Мы с миссис МакКенна многозначительно переглянулись, и экономка пожала плечами.

– Я предлагала свою помощь, но она очень самостоятельная юная леди.

Мы обменялись улыбками, и я побежала по лестнице за Джиджи, которая уже была наверху и в нетерпении пристукивала ножкой.

На полу в спальне девочки лежал большой открытый чемодан, в который, судя по всему, были беспорядочно навалены купальники, туфельки, шорты, юбки и сарафанчики, в основном розового цвета. Большая часть ящиков шкафа была выдвинута, и из них свешивались различные предметы одежды. Дверь в кладовку была распахнута, но я удержалась от искушения заглянуть туда, зная, что у меня тут же возникнет желание навести там порядок. Я стояла, подбоченясь, и оглядывала разгромленную комнату.

– Папа, наверное, сказал тебе, что это всего лишь на три дня, а не на три недели?

– Глупости какие! – заявила Джиджи, запуская в меня комком розовых носков. – Я просто хотела быть уверенной, что возьму с собой все необходимое. Если мы будем ходить на пляж утром и еще после обеда, нужно два купальника, потому что неприятно надевать на себя мокрый и холодный. А еще мне понадобится одежда на вечер, а если мы соберемся куда-нибудь пойти, ну в кино, например, мне понадобятся еще наряды, а к каждому платью нужна пара туфель. Я просто уверена, что все эти вещи мне просто необходимы.

Я уставилась на груду туфель, которые лежали рядом со вторым чемоданом.

– Может быть, мы вместе начнем все сначала? – сказала я, прикидывая, сколько у меня времени до возвращения Финна.

Джиджи картинно повалилась на пол, и я невольно подумала, что девочка не лишена актерского таланта и ей следовало бы совершенствоваться в этом, помимо занятий танцами и игрой на фортепьяно.

Я уселась на пол рядом с чемоданом и вытряхнула из него все вещи.

– Давай прежде всего сложим ночную рубашку и нижнее белье на четыре дня. Я например, всегда беру одежду с расчетом на один лишний день.

Я подняла какой-то наряд, который выглядел как танцевальный костюм для выступления, и протянула его Джиджи.

– А это ты зачем положила в чемодан?

– Показать тете Хелене. Она ведь не была на моем последнем выступлении.

Я посмотрела на желто-сиреневую воздушную пачку, корсаж с сердечком, расшитым блестками, и пушистыми перьями на бретельках. Швы были неровными, блестки в некоторых местах отсутствовали – видимо, отлетели во время выступления, – а окантовка нижней части, где были вырезы для ног, наполовину оторвалась.

– Уверена, у твоего папы есть масса фотографий, где ты снята в этом костюме. Если нет, я могу тебя сфотографировать. Ведь гораздо проще отвезти ей фотографии, а не костюм с пышной юбкой, который занимает весь чемодан.

Джиджи вскочила на ноги.

– Точно, у него есть одна фотка на тумбочке рядом с кроватью. Сейчас принесу.

– Подожди, – сказала я, удерживая ее. – Давай-ка разберем сначала всю эту одежду, а когда закончим, ты сможешь сходить за фотографией.

Я добралась до второй кучи одежды, где обнаружила сиреневое бархатное платье, вытащила его и положила рядом с балетным костюмом.

– Сядь, пожалуйста, милая. На сборы уйдет некоторое время.

Девочка издала тяжелый вздох, уселась со скрещенными ногами рядом со мной и начала разбирать гору одежды, такую внушительную, что, казалось, это будет продолжаться вечно. Когда я уложила в чемодан последнюю пару туфель, Джиджи пришла в ужас:

– Как, только три?

– На самом деле четыре, если считать туфельки для степа, которые сейчас на тебе.

– А я собиралась оставить их здесь. Думаю, у тети Хелены голова разболится от этого стука.

Я мысленно отметила, что надо будет тайком бросить эти туфли в чемодан, когда Джиджи отвернется, если, конечно, удастся уговорить ее их снять.

Внезапно ее личико приобрело серьезное выражение.

– А как насчет корзинки тетушки Бернадетт?

– Она все еще у тебя под кроватью?

Она кивнула.

– Можно на нее взглянуть?

Девочка на коленях проползла к кровати и почти наполовину залезла под нее. Я подошла и помогла ей вылезти, потянув за ноги.

– Спасибо, – сказала она, сдувая с губ ворс от ковра.

Мы обе уставились на соломенную корзинку, стоящую на полу у кровати.

По форме она напоминала корзинку для яиц – широкую посередине и более узкую вверху и у основания, и закрывалась крышкой с небольшим набалдашником в виде желудя. Хранитель тайн. Я подняла корзину на кровать, удивленная тем, как мало она весила.

– Ты внутрь заглядывала хотя бы разок?

Джиджи покачала головой.

– Нет, мэм. Я боюсь привидений.

Я бросила на нее удивленный взгляд.

– Каких привидений?

– А что, если тетушка Бернадетт рассердится на меня за то, что я заглядывала в корзинку? Я вовсе не хочу, чтобы ее дух являлся мне и ругал за это.

Я проявила верх дипломатии и не стала указывать, что вторжение в чужую комнату само по себе уже могло вызвать гнев призрака ее хозяйки.

Мы сидели на кровати, а корзинка стояла между нами. Я вытерла пальцы о юбку.

– Ну что ж, приступим. По распоряжению Хелены мы должны везде искать ноты, правильно? Если там что-то другое, мы просто снова поставим корзинку под кровать Бернадетт, словно она оттуда никогда и не исчезала. Ты согласна?

Джиджи с готовностью кивнула и облегченно вздохнула с видом человека, который только что перевалил непростую проблему на чужие плечи.

Я наклонилась и очень осторожно подняла крышку, держа ее так, чтобы она заслоняла содержимое корзинки на тот случай, если там находилось нечто, не предназначенное для глаз Джиджи. Надо сказать, при этом я ощущала себя Пандорой, открывающей запретный ящик, из которого по земле разлетаются все несчастья и бедствия. Глубоко вздохнув, я все-таки решилась заглянуть внутрь, а потом положила крышку на кровать рядом с собой.

– Что там, ноты? – спросила Джиджи с широко раскрытыми от любопытства глазами.

– Вовсе нет.

Я подняла крышку с кровати, чтобы закрыть корзинку, но девочка остановила меня.

– А вы не считаете, что нам нужно, по крайней мере, посмотреть, что там? Даже если это не ноты, может быть, там что-то, что может пригодиться тете Хелене. Может быть, какие-то вещи, которые будут напоминать ей о тете Бернадетт, и она обрадуется.

У меня в голове не укладывалось, что старуха когда-либо могла радоваться жизни, но я поняла, что имела в виду Джиджи. Тем не менее меня все же обуревали сомнения в правильности наших действий.

– Может, нам стоит просто отдать корзину Хелене, чтобы она сама могла проверить, что там находится?

Светлые бровки Джиджи поползли вверх.

– А вдруг там что-то, что ей не следует видеть? Например, письмо к третьей сестре, где Бернадетт признается, что не слишком любит Хелену, или еще что-нибудь, что ее расстроит, и она будет грустить еще больше? Может, все-таки лучше проверить, что там такое, чтобы, не дай бог, ее не расстроить?

Я закусила губу, взвешивая, чем следует руководствоваться – обоснованным беспокойством Джиджи о Хелене или стремлением не нарушать право человека на неприкосновенность личной жизни. Я, разумеется, считала, что Хелена достаточно сильна, чтобы выдержать потрясение от любых новостей – хороших или плохих, но тут же вспомнила, что, когда Финн обнаружил ее после смерти Бернадетт, она была в плачевном состоянии и не хотела больше жить. Что, если содержимое корзины снова вгонит ее в депрессию? Или, наоборот, принесет ее душе долгожданный мир?

– Ну хорошо, – сказала я. – Давай все-таки посмотрим, что там внутри. И если не обнаружится ничего страшного, тебе придется пойти к тете Хелене и рассказать ей, как ты нашла эту корзинку.

Джиджи слегка съежилась, от чего стала казаться совсем крошечной.

– Хорошо, мэм, – тихо произнесла она.

Я снова медленно сняла крышку, и мы обе заглянули внутрь.

– Что это такое? – спросила девочка.

– Понятия не имею, – ответила я, внимательно рассматривая то, что обнаружилось внутри корзинки. На дне лежали старые фотографии и книга, а сверху – небольшая серебряная шкатулка, почти почерневшая от времени, откидная крышка которой была закрыта на маленькую застежку. Я подняла ее, чтобы мы смогли ее рассмотреть.

– Тут на крышке что-то написано, – сказала Джиджи, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала исходящий от ее волос запах шампуня.

– У тебя есть салфетка?

Она вскочила, побежала в ванную и быстро вернулась с салфетками в руке.

Свернув салфетку, я принялась тереть крышку шкатулки. Закончив, я от разочарования откинулась назад и уставилась на выгравированные там слова:

Az Isteni Megváltó Leányai

– Что это значит? – спросила Джиджи.

– Думаю, здесь написано по-венгерски.

Осторожно поддев застежку ногтем большого пальца, я откинула крышку шкатулки. Я чувствовала теплое дыхание Джиджи на своей щеке, когда она наклонилась, чтобы рассмотреть то, что лежало внутри.

– Это ожерелье?

Я вытащила бусы из черного оникса, на которых висело золотое распятие.

– Это четки. Ты их раньше не видела?

– Видела, но не такие. Тетя Бернадетт всегда ходила с красными и все время молилась.

– Она что, была католичкой?

Джиджи пожала плечами, и я вспомнила, что разговариваю с десятилетней девочкой.

– Не знаю. Они с тетей Хеленой всегда водили нас в церковь, когда мы приезжали погостить. Но на Рождество и Пасху они всегда ходили совсем в другую церковь.

Я вспомнила, что, когда мы были детьми, две пожилые дамы водили Финна в единственную пресвитерианскую церковь на Эдисто, хотя католические церкви Святого Фредерика и Святого Стефана находились через дорогу от их дома. Вполне вероятно, что отец Финна требовал, чтобы они водили сына в пресвитерианскую церковь, несмотря на вероисповедание самих двоюродных бабушек.

Я осторожно убрала тяжелые бусы в серебряную шкатулку и застегнула крышку. Глядя на корзинку, я невольно думала, что печаль и одиночество были прочно переплетены с ее соломенными стеблями. Но может быть, столь невеселые мысли были вызваны моими собственными переживаниями или же тем, что корзинка лежала забытая под кроватью покойной хозяйки.

Я положила шкатулку рядом с собой и вытащила маленькую книжку в обложке из белой кожи.

– Похоже, это Библия, – тихо произнесла Джиджи, словно ей тоже передалась печаль, исходящая от корзинки, как пыль от древних гробниц.

– Так и есть, – сказала я, поднимая книжку так, чтобы мы могли рассмотреть отсвечивающие золотом буквы на обложке: «Священное Писание».

– Ну, по крайней мере, хоть она на английском.

Я открыла обложку, и мы увидели надпись, сделанную красивым почерком с сильным наклоном:

«Моей сестре Бернадетт по случаю моей свадьбы.

12 октября 1940 года.

Магда Катерина Бофейн».

– И дарственная надпись тоже на английском, – добавила я, больше для себя, потому что Джиджи продолжала с интересом посматривать на корзинку. – Может быть, Бернадетт была подружкой невесты и несла это во время свадебной церемонии?

Я подняла глаза и увидела, что девочка с большим интересом роется в корзинке.

– Погоди, – сказала я, так как не хотелось ничего упускать. Она издала вздох разочарования и оставила корзинку в покое, а я вернулась к изучению Библии. Корешок ее был потрепанным и растрескавшимся, от позолоты по краям страниц остались лишь тусклые блестки. Две шелковые ленты – красная и черная, служившие закладками, были небрежно засунуты между двумя страницами. Я потянула за них, придержала пальцем страницы, между которыми они лежали, и Библия открылась на «Евангелии от Матфея». Там черными чернилами был подчеркнут один стих: «Глас в Раме слышен, и плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет».

Когда я прочитала эти строки, меня охватил мертвящий холод. Я пролистала помятые, ветхие страницы Библии, но не нашла больше ни одного подчеркнутого текста.

– А можно теперь посмотреть, что там еще? – нетерпеливо спросила Джиджи.

Я почти забыла о ее присутствии. Подчеркнутый стих из Священного Писания запал мне в душу. Видимо, он имел для владелицы какое-то потаенное значение, о чем говорили черные неровные линии под этими словами, явно сделанные с нажимом, в порыве отчаяния.

– Разумеется, – ответила я, кладя Библию на кровать рядом с серебряной шкатулкой. Мы вместе принялись просматривать фотографии, небрежно наваленные на дне корзинки в случайном порядке. Было очевидно, что сделаны они очень давно – черно-белые, с резными краями, которые можно увидеть только на старых фотографиях.

Их там было около тридцати. Мы с Джиджи осторожно вытащили фотографии из корзинки и разложили их на кровати.

– Похоже, здесь леди с фотографии, которую тетушка Хелена подарила папе на день рождения.

Я подняла снимок, на который указала Джиджи.

– Думаю, ты права. Это, наверное, свадьба Магды. Я имею в виду, старшей из трех сестер.

– Неужели она еще старше тетушки Хелены? – Девочка открыла рот от изумления.

– Мы все когда-то были молоды, Джиджи.

Мы рассматривали свадебную фотографию, где было много женщин с букетами в руках, а на шляпке самой высокой из них, стоявшей в середине, красовалась небольшая вуаль.

– Какие они все красивые. Мне так нравятся их сценические наряды! – воскликнула Джиджи.

Я рассмеялась от ее наивных слов.

– Да, они и вправду очень красивые. Но это не сценические наряды – так одевались все женщины в тридцатые годы и в начале сороковых.

На снимке женщины, за исключением Магды в белом наряде невесты, были в юбках и пиджаках с подчеркнуто широкими прямыми плечами, увеличенными с помощью специальных накладок, рукавами с буфами и узкими корсажами, подчеркивавшими их удивительно тонкие талии. Юбки спускались чуть ниже колен, а на ногах были изящные туфли с ремешком на щиколотке. Что касается мужчин, все они были одеты в черные пиджаки, белые жилетки и полосатые брюки. У многих в петлицах красовались белые гвоздики.

Мы обнаружили несколько фотографий со свадьбы. На некоторых присутствовала пожилая женщина – как я предположила, мать трех сестер – почти точная копия Хелены, но с более мягкими чертами, говорящими о добром нраве, а также высокий джентльмен благородной наружности, скорее всего дед Финна. Он был внушительного роста, широкоплечий, со светлыми волосами и очень выразительными глазами, так что стало сразу понятно, почему он так легко вскружил Магде голову.

– А это кто?

Повернув голову, я взглянула на фотографию, которую протягивала мне Джиджи, и осторожно, словно хрупкую бабочку, взяла ее в руки. На ней был изображен совсем молодой человек, почти мальчик, который стоял, прислонившись к дереву, и опирался на него согнутой в колене ногой. Он был в военной форме – скорее всего в сером или зеленом кителе, перепоясанном широким черным поясом, с узкими – шириной где-то в дюйм – нашивками на плечах. Над правым карманом кителя виднелась эмблема в виде орла с распростертыми крыльями.

Он казался слишком юным, чтобы служить в армии. У него были очень светлые, почти белые волосы и большие светлые глаза. Нос с горбинкой, видимо, когда-то сломанный, придавал лицу немного жесткий вид, который скрадывала милая застенчивая улыбка, явно предназначенная человеку, сделавшему эту фотографию. Под мышкой юноша сжимал головной убор, волосы его были слегка взлохмачены от ветра, а в глазах… в глазах застыло загадочное и даже несколько заговорщицкое выражение.

– Понятия не имею, – сказала я, переворачивая фотографию. На обратной стороне женским почерком было написано карандашом – Гюнтер Рихтер. Я снова повернула ее, всмотрелась в лицо юноши и произнесла вслух:

– Гюнтер Рихтер.

– Какое странное имя. Он, наверное, венгр?

Я покачала головой.

– Не думаю. Это больше похоже на немецкое имя.

Я принялась изучать форму, пытаясь отгадать ее принадлежность.

На первом этаже раздался бой старинных часов. Я бросила взгляд на свои наручные часы и пришла в ужас, было уже очень поздно. Мы быстро сложили все обратно в корзинку, и я пожалела, что не хватило времени просмотреть все фотографии.

– Нам пора ехать.

Я закрыла корзинку крышкой, а потом снова занялась чемоданом Джиджи, и на сей раз мне удалось легко закрыть его, так как моими стараниями там оставалась лишь треть тех вещей, которые Джиджи положила в него раньше.

– Чтобы миссис МакКенна не получила разрыв сердца, давай-ка уберемся немного в твоей комнате, а то она сильно смахивает на зону бедствия.

Мы носились по комнате, складывая вещи в ящики и закрывая их. Все лишние туфли я свалила в кучу в кладовой и закрыла ее, давая себе обещание, что обязательно приведу здесь все в порядок, когда приеду в следующий раз.

Когда в комнате наконец был наведен относительный порядок, я схватила чемодан.

– Если ты возьмешь корзинку, думаю, мы можем ехать.

– Мне надо сходить в ванную.

С трудом удержавшись, чтобы не издать тяжелый вздох, я опустила чемодан на пол.

– Хорошо, но, пожалуйста, поторопись. Я не люблю ездить по мосту в темноте.

Она понеслась в ванную, захлопнула дверь, но тут же открыла ее.

– Не забудь мою фотографию в танцевальном костюме. Она у папы в комнате, на тумбочке.

Не успела я возразить, как она снова захлопнула дверь. Чувствуя себя примерно так же неловко, как проникнув в комнату Бернадетт в доме на Эдисто, я направилась к двери, находящейся в самом конце коридора.

К счастью, дверь была открыта, и я вошла туда без раздумий, словно войти в спальню Финна мне было так же просто, как в его кабинет. Я сделала несколько шагов и остановилась. В середине комнаты стояла огромная кровать в форме саней, накрытая золотистым парчовым покрывалом, с десятком декоративных подушек, разложенных в живописном беспорядке. По всей видимости, постель убирала миссис МакКенна, так как Финн вряд ли стал бы утруждаться, наводя красоту в спальне. Как и другие комнаты во всем доме, за исключением, пожалуй, спальни Джиджи, носившей отпечаток личности маленькой хозяйки, эта комната была довольно безликой и казалась просто перенесенной с картинки из журнала по дизайну интерьеров. Мебель, обивка, цветовая гамма отличались изрядной изысканностью, но от всего этого великолепия веяло холодом. Я не могла представить здесь Джиджи, запрыгивающей на постель или отдергивающей тяжелые портьеры, чтобы затаиться за ними во время игры в прятки.

Я подняла глаза к потолку, не понимая, чего же здесь все-таки не хватает, и улыбнулась, когда поняла, в чем дело, – на потолке и стенах не висели модели самолетов, бумажные планеты и карты с фазами Луны. Я не могла отделаться от мысли, что эти милые вещицы сделали бы спальню Финна гораздо уютнее.

Перед глазами возник образ Харпер Бофейн Гиббс с ее точеными чертами лица и изящными руками, и меня вдруг осенило, что раньше это была ее спальня, кто бы ни спал здесь сейчас.

Я услышала, что где-то в доме хлопнула дверь, и поняла, что Джиджи, должно быть, уже готова ехать. Быстро подойдя к кровати, я принялась рассматривать фотографии в рамках, стоявшие на большом круглом столике, покрытом скатертью. Дернув за красную кисточку на лампе, чтобы лучше их рассмотреть, я тут же обнаружила фотографию Джиджи в костюме для выступлений. Наклонившись, чтобы взять ее, я случайно опрокинула простенькую рамку из акрила, украшенную розовыми стразами. Ставя ее на место, я невольно взглянула на фото. Лучше бы я этого не делала, потому что сердце мое сжалось – там была крошечная Джиджи на больничной кровати в окружении врачей и медсестер, среди которых был и Финн. Головы всех присутствующих, включая отца девочки, были повязаны розовыми банданами, в руках они держали розовые воздушные шарики с числом шесть. На стене у кровати красовался большой плакат, гласивший: «Счастливого дня рождения, Горошинка!» На лице Джиджи была уже хорошо знакомая мне широкая улыбка. Я невольно гадала, была ли такая неуемная жизнерадостность дана ей от рождения или же она получила этот дар божий в награду за столь быстро закончившееся детство.

Но больше всего на этой фотографии меня поразил Финн. Даже с этой глупой банданой на голове глаза его были серьезными, а лицо – изможденным. Я не знала, что тогда испытывал отец больной девочки, о чем думал, но сам факт, что он позволил сфотографировать себя с розовой банданой на голове, сказал мне об этом человеке больше, чем я узнала за все два года работы на него.

– Могу я вам чем-либо помочь?

Я так сильно вздрогнула при звуке голоса Финна, что невольно толкнула стол, и на него повалились еще несколько фотографий. Я вся сжалась, осознавая, что уже второй раз он застает меня там, куда мне не следует входить. Поспешно бросившись поднимать упавшие рамки, я от неловкости повалила еще несколько штук.

– Прошу прощения, – сказала я. – Джиджи попросила меня сходить сюда и забрать ее фотографию в танцевальном костюме, чтобы показать Хелене, потому что сначала она положила костюм в и так переполненный чемодан, а там уже не оставалось для него места, вот я и подумала…

– Перестаньте, – сказал он, положив руку мне на плечо. – Вы начинаете изъясняться в манере Джиджи, а меня раздражает, когда взрослые люди начинают лепетать, как маленькие девочки. Вам же не десять лет.

Я покаянно замолчала, слушая, как еще одна рамка падает с громким стуком на стеклянную поверхность стола. Но, подняв голову, я с удивлением увидела веселые искорки в его глазах.

– Извините за вторжение, – пробормотала я.

– Да прекратите же извиняться. Это раздражает не меньше, чем бесконечная трескотня. – Он взял из моих похолодевших пальцев акриловую рамку и аккуратно поставил ее на стол во избежание дальнейших катастроф. – Не думаю, что вы искали именно эту фотографию.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь убедить себя, что все это не игра моего воображения, что ничего страшного не произошло, и я не стою рядом с кроватью Финна Бофейна, и он не стоит почти вплотную ко мне. И его серые глаза не изучают мое лицо, видя на нем гораздо больше эмоций, чем я хотела показать. Я сделала шаг назад и снова наткнулась на столик. Раздался грохот падающих рамок – видимо, я уронила все остальные фотографии.

– Простите. – Мои щеки загорелись. Я судорожно пыталась найти нужные слова. – Мы просто не ожидали, что вы вернетесь домой…

– Я вижу.

Я покачала головой.

– Вы неправильно меня поняли. – Я замолчала, вспомнив о корзинке и настоящей причине нашей задержки. – Мне надо вам кое-что показать.

На самом деле я даже не представляла, каким образом мы с Джиджи сможем объяснить ему, почему здесь оказалась корзинка, и вовсе не обязательно было обрушивать это на него прямо сейчас. Но мне просто не терпелось узнать, что было написано на крышке серебряной шкатулки и кто такой этот Гюнтер Рихтер.

Финн казался обеспокоенным.

– Это что-то, связанное с Джиджи?

– Вовсе нет. Просто мы кое-что обнаружили в доме Хелены. Но мы не уверены, стоит это показывать ей или нет.

Он бросил взгляд на старинные часы на камине у противоположной стены.

– Можем ли мы это отложить? До рейса в Нью-Йорк остается менее трех часов, а я еще даже не сложил вещи.

Я быстро направилась к двери, спеша покинуть комнату.

– Разумеется. Еще раз извините меня. – Слова вылетели прежде, чем я смогла их удержать. Наши глаза встретились, и я поняла, что мы оба думаем о том, что он сказал мне сегодня утром. «Какие грехи вы пытаетесь искупить?» – Счастливого пути, – сказала я, хватая фотографию Джиджи в танцевальном костюме, а потом развернулась на каблуках и почти бегом покинула комнату.

Нам еще предстояло заехать ко мне в Северный Чарльстон, чтобы захватить одежду на несколько дней и зубную щетку, а потом проделать сорокапятиминутный путь на Эдисто.

Джиджи без умолку щебетала и дважды звонила отцу с моего сотового телефона. Я вполуха слушала ее милую болтовню, односложно отвечая в нужные моменты. Перед глазами у меня стояли два образа – серьезного делового человека из Чарльстона с розовой банданой на голове и юного солдата с загадочной улыбкой.

Глава 22

Хелена

Мне снилось, что я шла по живописному Цепному мосту через Дунай и четыре каменных лежащих льва у концов моста пристально наблюдали за мной. Я вдыхала холодный влажный воздух, до моих ушей доносились гудки проплывающих внизу пароходиков. Мне казалось, что я призрак, видящий окружающий мир, но неспособный с ним взаимодействовать. А может быть, это состояние ничем не отличается от смерти – ты бесконечно скользишь в призрачном мире в поисках того, что никогда не может быть обретено. Или же мой сон просто отражает неприглядную реальность моей жизни.

Я посмотрела вниз, на мрачные бурые воды реки, и вдруг крошечная капелька воды начала постепенно превращаться в бушующий водоворот светло-голубого цвета, пока вся река не обрела цвет его глаз. Я хотела сжать от восторга свои призрачные руки, закричать, что Штраус в конце концов не ошибся и Дунай действительно голубой, но тут кто-то позвал меня по имени, и я подняла глаза, надеясь и молясь, чтобы это он наконец пришел за мной, и в давно угасшем органе, который когда-то был моим сердцем, звучали его последние слова: «Я вернусь за тобой».

Но вместо знакомой фигуры перед глазами предстал белый потолок моей спальни и на его фоне – сестра Кестер, склонившаяся над моей постелью. На какое-то мгновение мне даже показалось, что ее глаза тоже яркого светло-голубого цвета.

– С вами все в порядке? – спросила она, хмурясь от беспокойства. – Вы разговаривали во сне.

– И что же я говорила? – спросила я, прекрасно зная ответ.

– Я не поняла. Вы говорили не по-английски.

Я закрыла глаза и отвернулась к стене.

– Мне бы хотелось еще немного поспать.

Но эту бестию было не так-то просто провести.

– Вам пора позавтракать. И к тому же вчера, уже после того, как вы отправились спать, приехали Джиджи и Элеонор. Им просто не терпится с вами увидеться.

Мне хотелось рассмеяться от такого смелого заявления. Хотя почти половина из того, что она тут наговорила, было правдой. Я повернулась к сиделке, изо всех сил пытаясь изобразить на лице недовольство, но на самом деле была втайне рада, что они здесь. Мне не терпелось услышать жизнерадостный смех Букашки, от которого переставали болеть даже мои старые кости. Как ни странно, и Элеонор мне хотелось видеть, после того как она удивила меня столь выразительным исполнением пьесы Дебюсси. Хотя я и поддразнивала ее, говоря, что это не так уж ужасно. На самом деле это была блестящая игра, несмотря на то что она была к этому не готова и давно не упражнялась. Девушка играла так, как когда-то это делала я – до тех самых пор, пока мои пальцы не подвели меня и сердце не позабыло звуки музыки. В музыке, которая рождалась под ее пальцами, было нечто более высокое, чем простое звучание нот, что не могло скрыть ни отсутствие большого опыта, ни далекая от совершенства техника. Необыкновенная проникновенность ее исполнения многое рассказала мне о ее душе, открыла то, о чем она сама, возможно, не подозревала. Хотя Элеонор и продолжала утаивать какую-то часть своей жизни, нечто столь сокровенное для нее, чем она ни с кем не желала делиться, но именно эта глубина и способность полностью выразить себя в музыке обычно и отличают хороших музыкантов от великих.

Я тяжело вздохнула.

– Думаю, мне действительно стоит поесть, чтобы набраться сил. Они ведь останутся здесь на выходные. – Сиделка помогла мне сесть, подложив под спину подушки. – Я так устала от этой комнаты, от этого мрачного дома. Думаю, настало время для хотя бы небольших прогулок на свежем воздухе.

Сиделка понимающе улыбнулась.

– Полагаю, вы к этому вполне готовы. Но следует начинать с минимальной нагрузки. Вы же еще совсем недавно лежали в больнице.

Я махнула рукой, словно отметая ее опасения.

– На самом деле я великолепно себя чувствую. Думаю, мне следует попросить Элеонор вывезти меня на прогулку. Возможно, даже на пляж.

Я смерила сиделку надменным взглядом. По крайней мере, она меня уже достаточно хорошо знает, чтобы не пытаться разубеждать. Но она, как ни странно, сказала:

– Уверена, Элеонор будет от этого в восторге.

Я внимательно посмотрела на нее, чтобы понять, не иронизирует ли она, но на лице сиделки было самое невинное выражение.

– Я уже проголодалась. Надеюсь, что мой завтрак готов.

– Разумеется. Я сейчас вернусь. – Сиделка развернулась и направилась к двери. – Вас ждет ваша любимая овсяная каша.

Я уже собиралась выразить свое недовольство, но в этот момент она обернулась.

– Да, чуть не забыла. Вчера, когда вы отдыхали, к вам приходил посетитель. Это совершенно вылетело у меня из головы, я вспомнила только сегодня утром. На самом деле он приходил повидаться с Бернадетт, но я сказала ему, что она скончалась, и после этого он спросил, нельзя ли поговорить с кем-нибудь из ее родственников.

Я словно одеревенела.

– И кто это был?

– Посетитель сказал, что его зовут Джейкоб Айзексон. Он и визитную карточку оставил.

Она полезла в карман своих брюк, извлекла белую карточку и вручила ее мне. Прежде чем я успела пожаловаться, что не могу ничего прочитать, она взяла с прикроватной тумбочки мои очки и водрузила их на мой нос.

Джейкоб Айзексон

«Айзексон и сыновья»

Эксперт по европейскому изобразительному искусству и антиквариату

В нижней части карточки был указан адрес в Атланте.

Чтобы скрыть дрожь в руках, я положила карточку на тумбочку и прижала ладони к кровати.

– Он сообщил, что ему надо?

– Нет. Но сказал, что будет в Чарльстоне в выходные и вы можете связаться с ним по номеру мобильного телефона, указанному на карточке.

Я отмахнулась от нее.

– Уверена, он заявился сюда, прослышав о моей коллекции картин. Просто хочет прощупать, нельзя ли поживиться за счет старухи. Если он пожалует еще раз, пожалуйста, скажите, что картины не продаются. Надеюсь, вы не сообщили ему наш домашний номер, который знают только свои? Я не желаю, чтобы меня беспокоили.

Сиделка посмотрела на меня с отсутствующим видом, к которому часто прибегают люди, зависимые от других в отношении заработка, чтобы скрывать мысли или чувства, которые могут показаться неуместными их работодателям. Я-то хорошо это знаю, сама не раз пользовалась этими приемами.

– Конечно, мисс Жарка. Могу я пригласить Джиджи и Элеонор?

– Полагаю, да. Если только это не задержит мой завтрак.

Не успела она пройти на кухню, как они появились на пороге. Улыбка Джиджи, разумеется, была более искренней, чем улыбка моей компаньонки, и нельзя сказать, что я была этому очень уж удивлена.

– Доброе утро, тетя Хелена! – Желтый целлофановый пакет бил Джиджи по ногам, когда она бежала ко мне, чтобы обнять и поцеловать.

Элеонор была гораздо сдержаннее в изъявлении восторга при виде меня, но тем не менее улыбка не покидала ее лица. На миг мне даже показалось, что она вполне искренняя. В руках у нее была целая стопка книг – три толстых и одна тонкая, а на них стояла корзинка из стеблей зубровки. Элеонор положила все это на пол и уселась на стул рядом с кроватью.

– Доброе утро, мисс Жарка. Надеюсь, вы хорошо спали?

Я вспомнила свой странный сон, голубые воды Дуная и пару глаз того же цвета и чуть не сказала «да».

– Нет. Разумеется, нет. Когда доживете до моего возраста, поймете, что хороший сон – редкий гость. Всегда что-нибудь болит, и так тяжело поменять позу в кровати. И нет никакого смысла это делать, так как обязательно заболит что-нибудь другое.

Джиджи перебежала на другую сторону кровати, чтобы сестра Кестер могла положить мне на колени поднос с завтраком.

– М-м-м, овсяная каша, – сказала Элеонор, делая вид, что принюхивается. – Ваша любимая.

Я нахмурилась, но прежде чем я успела попросить ее покормить меня, она произнесла:

– Если вы достаточно окрепли, чтобы есть сами, то сестра Кестер считает, что вы вполне выдержите поездку на пляж или прогулку до причала. Или даже посещение церкви – вам выбирать.

Сестра Кестер заткнула салфетку за ворот моей ночной рубашки и подозрительно поспешно вышла из комнаты. Стараясь не потерять достоинства, я подняла ложку и равнодушно положила в рот кашу. Посмотрев на Джиджи, я спросила:

– А что там у тебя в пакете?

– Вчера исполнилось четыре года с начала моего выздоровления. Вот папа и купил мне этот подарок.

Она перевернула пакет, и на одеяло вывалилось нечто пушистое, сильно смахивающее на гирлянду из розовых плюшевых зверей с ленточками.

– Это модель Солнечной системы. Ее можно подвесить к потолку. Планетки такие мягкие и пушистые, и папа сразу понял, что они обязательно должны быть моими. Мы оба решили, что в моей домашней комнате и так слишком много розового, и подумали, что можно повесить ее здесь, в моей спальне. Так мне будет уютнее, когда я буду приезжать к тебе погостить.

Джиджи тараторила так быстро, что я положила в рот еще одну ложку каши, чтобы не отвечать ей, и кивнула, все еще пытаясь переварить все то, что сказала девочка.

– А Элли тоже привезла тебе подарок, просто так. Ну понимаешь, не на день рождения, не по случаю выздоровления – вообще без повода…

Элеонор подняла корзинку, встала и нежно коснулась руки Джиджи. Она поставила соломенную корзинку на мой ночной столик.

– Мы обратили на нее внимание в палатке на шоссе 171. Нам показалось, что она наверняка вам понравится. В эту корзинку удобно складывать очки и часы, когда вы ложитесь спать.

– Она называется «Сны реки». Так сказала леди, которая их плетет.

Джиджи осторожно сняла очки с моего носа и положила их в корзинку вместе с ручкой, записной книжкой и маленьким тюбиком крема для рук, который я держала на прикроватной тумбочке.

– Посмотри, как здорово! – воскликнула она.

– Услышав ее название, я подумала о вас, – спокойно добавила Элеонор.

Наши глаза встретились, и мне захотелось спросить ее, откуда она это узнала. Неужели она видит две реки, постоянно струящиеся сквозь мои сны? Но, полагаю, я уже знала ответ – возможно, с тех самых пор, как я впервые услышала ее поразительную игру на фортепьяно. Она во многом напоминала мне Бернадетт, но еще больше она была похожа на меня саму. Возможно, мое постоянное раздражение было вызвано именно тем, что я видела в этой девушке просто более молодую версию меня самой, той, которая была готова совершить те же самые ошибки.

– Благодарю вас, – произнесла я. – Какая очаровательная вещица. И полезная к тому же. – Это я уже добавила скорее ради Джиджи и снова перевела взгляд на Элеонор. – Вижу, вы принесли мне книги для чтения?

Она улыбнулась и подняла с пола три толстые книги.

– На самом деле их заказывала Бернадетт, но я подумала, что сначала следует показать их вам, чтобы вы сами решили, оставлять их или нет.

Я ощутила, как мои руки покрылись мурашками и по спине пробежал холодок. Как говорят в таких случаях, я почувствовала, что кто-то прошел по моей будущей могиле.

– Откуда вы знаете, что их заказала она? – спросила я, пытаясь сосредоточиться на поедании овсянки за неимением лучшего занятия. Рассмотреть названия на корешках я все равно не могла, ведь Джиджи сняла с меня очки.

– Я нашла на застекленной террасе вот эту книгу «Искусство оригами» и увидела, что ее давно уже пора сдавать в библиотеку. Я положила ее в машину, собираясь при случае вернуть, но забыла предупредить вас, поэтому просто заехала в библиотеку, чтобы продлить срок. Там мне сказали, что Бернадетт заказала несколько книг по межбиблиотечному абонементу и что эти книги все еще ждут ее. Поэтому я привезла их сюда, просто на тот случай, если они вас тоже заинтересуют. Если они вам не нужны, я с удовольствием съезжу завтра в библиотеку, верну их и возьму что-нибудь еще.

Элеонор положила книгу по оригами на скамейку и взяла две другие. Они были повернуты обложками ко мне, и я, сощурившись, тщетно пыталась рассмотреть их названия.

– Как они называются? – спросила я, едва ли не сгорая от любопытства. Меня не покидало ощущение, что через Элеонор со мной из потустороннего мира общается сестра.

– «Величайшие произведения искусства XVIII и XIX веков» и «Великие мастера голландской живописи».

Элеонор наморщила нос.

– Прямо скажем, это не самые подходящие книги для чтения вслух.

Я сидела, уставившись на книги. Казалось, время остановилось, и я снова была на нашей кухне в Будапеште, в те времена, когда у нас не было денег, даже чтобы нагреть воду. Я сижу в холодной жестяной ванне рядом с плитой, а мать льет на мою голову ледяную воду. Это было словно наяву, потому что от слов Элеонор мороз побежал по коже.

Элеонор внимательно наблюдала за мной, словно пытаясь оценить мою реакцию. Стараясь сохранять как можно более спокойное выражение лица, я небрежно махнула рукой.

– Понимаете, Бернадетт всегда отличалась весьма странными вкусами в выборе книг для чтения. Полагаю, их следует оставить, раз уж вы приложили столько усилий. Может, мне понравится рассматривать картинки.

Если Элеонор и разочаровала моя реакция, она ничего не сказала и положила книги на стул в ногах кровати.

– На тот случай, если вам действительно нужны книги для чтения, я захватила вот это. – Она подняла с пола роман в бумажной обложке с изображением мужчины и женщины в костюмах прошлого века, сжимающих друг друга в страстных объятиях. – Я увидела, что у вас уже есть несколько книг этой писательницы, вот и подумала, что вам захочется познакомиться с ее последним романом.

Судя по выражению ее глаз, она ожидала, я буду отрицать, что знаю о существовании подобных книг в доме, но я решила не доставлять ей удовольствия и не признаваться, как скрывала от сестры свою слабость к историческим любовным романам… – от моей до мозга костей добродетельной и богобоязненной сестры, которая не покладая рук работала волонтером при церкви и преподавала в воскресной школе. Но все же я еще помнила Бернадетт романтичной девушкой с любящим сердцем и прекрасным нежным голосом, которая любила модные туфельки не меньше, чем бога – милостивого и доброго бога, каким она его тогда представляла. Увы, если не проявлять осторожность, маски, которые мы выбираем, могут намертво прирасти к нашим лицам.

– Как мило с вашей стороны, – произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал холодно. – К сожалению, шрифт в таких литературных шедеврах обычно слишком мелкий, чтобы я могла читать их сама, так что придется вам читать мне вслух. Надеюсь, некоторые особенно смелые сцены не вызовут у вас смущения? Особенно если учесть, что вы незамужняя женщина.

– Вовсе нет, – ответила Элеонор, перенимая мой вызывающий тон. – Просто дайте мне знать, когда захотите, чтобы я пропустила кое-какие пикантные подробности, так как вы ведь тоже незамужняя женщина.

Она одарила меня приторно-сладкой улыбкой и положила роман на стопку книг по искусству.

Итак, счет сравнялся. Ха-ха! Я приложила нечеловеческие усилия, чтобы на поддаться искушению и не расхохотаться в голос, откинувшись на подушки. Она не должна была догадаться, что ее слова достигли цели. Ну и к тому же боль в шее не позволяла мне это сделать.

– Я хочу, чтобы вы сегодня снова поиграли для меня. Возможно, после занятий с Джиджи. После ужина мне хотелось бы покататься на машине с опущенными окнами. А когда мы уложим Джиджи спать, можем посидеть на веранде, и вы мне почитаете этот роман.

Элеонор хлопнула ладонями по бедрам.

– Приятно, однако, что вы так замечательно распланировали весь день. Это хороший знак.

Я метнула на нее резкий взгляд.

– Знак чего? Что сегодня в мои планы не входит умереть?

Она чуть покраснела и взглянула на Джиджи, которая в этот момент внимательно изучала книгу по оригами.

– Что вы, конечно же, нет. Я лишь обрадовалась, что у вас появилось желание выходить из дома и вести активную жизнь. Это означает, что вы выздоравливаете.

– А вы что, большой знаток по части выживания?

Элеонор замерла на месте, глаза ее яростно сверкнули.

– Вы ведь на самом деле ничего обо мне не знаете. И не стоит притворяться, что вы такая проницательная. Просто дайте мне делать мою работу.

– Я знаю о вас больше, чем вы можете представить. Мы с вами не такие уж и разные. За исключением того факта, что я живу на этом свете дольше вас и у меня было больше времени, чтобы осмыслить свои ошибки. А вы еще достаточно молоды, чтобы считать свои ошибки неизбежными, это вовсе не истина.

Ее грудь вздымалась и опускалась от подавляемого гнева. Но возможно, она просто решала, стоит ли оставить последнее слово за собой или просто встать и уйти. Меня не удивило, что она выбрала первый вариант.

– Эти книги по искусству… Вы знаете, что Бернадетт не поленилась проделать долгий путь до библиотеки в Маунт-Плезант и заказать эти книги там? К тому же она оставила распоряжение, чтобы их хранили, пока она не приедет, чтобы забрать их лично, и чтобы ни при каких обстоятельствах не звонили ей домой и не сообщали о том, что они прибыли. Полагаю, она не хотела, чтобы об этом узнали вы. Представить не могу, к чему такая секретность? Может, у вас есть какие-нибудь догадки?

Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза.

– Думаю, нет смысла разбираться в этом. Бернадетт уже нет в живых. Не стоит пытаться понять ее мотивы, – тихо сказала я.

Выражение ее лица смягчилось.

– Может быть, Финну что-нибудь об этом известно? Бернадетт просила его закончить какие-то ее дела.

В ее словах не было ни малейшего намека на язвительность, и мне стало ясно, что ее мысли больше занимает интерес к моей покойной сестре и ее незавершенным делам, а вовсе не желание пролить свет на темные уголки моего прошлого.

– Не надо отвлекать Финна на решение бытовых вопросов. У него и так забот хватает. – Я жестом указала на Джиджи, в глубине души надеясь, что бог простит меня за эту недостойную уловку.

Элеонор понимающе кивнула.

– Хорошо. Пойду скажу сестре Кестер, что вы закончили завтракать, а потом мы с Джиджи займемся музыкой.

– Мне бы хотелось послушать Мендельсона. Я особенно неравнодушна к его «Песням без слов».

Глаза Элеонор засветились от оживления.

– А вы знаете его «Песню венецианского гондольера»?

– Нет. Мне никогда не приходилось ее исполнять. Моя мать считала, что она звучит слишком по-иностранному.

– Вот и отлично. Ее я и сыграю. Может, тогда у вас будет меньше поводов для критики.

Элеонор протянула руку Джиджи, и они пошли к двери.

Я подождала, пока они скрылись из виду, и только после этого позволила себе улыбнуться.

Элеонор

– Я вполне в состоянии сама вести машину.

Хелена стояла рядом со своим «Кадиллаком», воткнув трость в песчаную землю. Сестра Кестер уже уехала домой, а сестра Уэбер еще не прибыла, так что, кроме Джиджи, мне некому было помочь уговорить старуху сесть на пассажирское сиденье. Хорошо, что там была девочка, а то я могла бы разразиться потоком ругательств или бросилась бы в дом, заламывая от отчаяния руки. Конечно, странно осознавать, что только присутствие ребенка вынуждает взрослых вести себя достойно.

– Тетя Хелена, лучше садись рядом с Элеонор. Там кондиционер, и сиденье подогревается, если ты вдруг замерзнешь. – Джиджи улыбнулась своей двоюродной прабабушке, но лицо старухи лишь чуть-чуть смягчилось в ответ.

– Я хочу вести машину сама. Не вижу причин, почему не могу этого сделать. К тому же у меня больше водительского опыта, чем у Элеонор.

Она посмотрела на меня с вызовом, словно хотела, чтобы я начала оспаривать это абсурдное заявление. Но я решила не принимать все это слишком близко к сердцу – у меня просто не было на это сил! Поэтому я избрала другую тактику.

– Я уже позвонила Финну, и он сказал, что категорически против того, чтобы вы сели за руль. Особенно когда в машине Джиджи.

Хелена не сходила с места, судорожно сжимая рукоять трости.

– Но его же здесь нет. И он не узнает, если ему никто не скажет.

Я едва удержалась, чтобы в отчаянии не закатить глаза.

– Надеюсь, вы не станете просить меня и Джиджи лгать ее отцу. – Я сделала шаг по направлению к Хелене, вспоминая, как она, незаметно для бдительного ока сиделки, стащила еще одну порцию торта и мороженого на дне рождения Финна. – Давайте попробуем найти компромисс. Мы поедем на «Кадиллаке», но поведу его я. А потом, когда съездим туда, куда вы хотите, мы заедем в «Айленд Видео энд айс крим» и полакомимся мороженым. Мы съедим столько, сколько душе угодно, и сестра Уэбер ничего не узнает.

В глазах Хелены появился задорный блеск.

– Я не против. Но учтите, в следующий раз машину поведу я.

Я не стала спорить, а просто проводила ее до машины и усадила на пассажирское место. Джиджи залезла на просторное сиденье сзади и застегнула ремень безопасности. Я включила зажигание и посмотрела на Хелену.

– Куда направимся?

– Давайте навестим Магду.

Я пристально посмотрела на нее, не понимая, правильно ли я ее расслышала.

– Вы имеете в виду вашу сестру Магду?

– А вы знаете другую Магду? Конечно, я говорю о своей сестре.

Я продолжала смотреть на нее в ожидании дальнейших указаний.

Взгляд ее был полон раздражения.

– Я вовсе не предлагаю вам заняться охотой на привидения. Я в здравом уме, что бы вы там себе ни воображали. Просто хочу съездить к ней на могилу.

Я сдержала вздох облегчения и завела мотор. Мы медленно ехали по длинной подъездной алее, любуясь игрой солнечных лучей, пробивавшихся сквозь листву пекановых деревьев и вспыхивавших, словно электрические разряды, на поверхности бухты Стимбоут.

– Я и не знала, что она похоронена на Эдисто.

– Она любила остров, хоть и жила в Чарльстоне. Поэтому пожелала, чтобы ее похоронили здесь. Отец Финна доставил сюда немного земли из Венгрии, чтобы положить в могилу.

Я остановила машину в конце дороги, ведущей на Стимбоут-лендинг-роуд.

– Вы имеете в виду кладбище рядом с католической церковью?

– Нет. Она похоронена на пресвитерианском кладбище. Магда обратилась в пресвитерианство, когда вышла замуж за деда Финна. Я счастлива, что наша мать к тому времени уже умерла и не видела этого. Она была рьяная католичка и хотела, чтобы хотя бы одна из ее дочерей пошла в монахини, чтобы служить Господу.

– Но ведь вы с Бернадетт остались верными католической вере?

Хелена повернулась на сиденье и принялась внимательно разглядывать меня.

– Почему это вы решили, что мы остались католиками?

Я вспомнила о распятии, висевшем на стене в спальне Бернадетт, о четках, которые мы обнаружили в корзинке у нее под кроватью, и внезапно осознала, что не решусь рассказать Хелене о своих находках.

– Просто Джиджи сказала, что на Рождество и Пасху вы ходите в другую церковь, вот я и решила, что речь идет о католическом богослужении. Буду рада отвезти вас в воскресенье на мессу, если хотите, конечно.

– Может быть. Хотя мои отношения с богом уже давно оставляют желать лучшего.

Я внимательно следила за дорогой, не желая проявлять излишнее любопытство. В конце концов, я здесь всего лишь наемный работник, а вовсе не наперсница или подруга пожилой дамы. Приобщение к темным тайнам ее прошлого вовсе не облегчит бремя моих собственных тайн.

Я притормозила машину на пересечении с шоссе 174, а затем повернула направо.

– Я помню, что в детстве видела вас с Бернадетт в пресвитерианской церкви вместе с Финном. Мы с семьей всегда опаздывали, и нам приходилось занимать места в заднем ряду, потому что Ева всегда очень долго наряжалась для похода в церковь. Но вы неизменно сидели в первом ряду.

Хелена хмыкнула, и этот звук был столь неожиданным, что я вздрогнула.

– В какую бы церковь мы ни ходили, Бернадетт всегда вынуждала нас приходить туда на двадцать минут раньше положенного. До того, как на Эдисто появилась католическая миссия, нам приходилось посещать мессу в Чарльстоне. На Эдисто было множество церквей, и я всегда говорила ей, что мы просто можем посещать любую из них, но она была неумолима. – В ее голосе вдруг послышались нежные, теплые нотки. – Бернадетт всегда строго следила, чтобы мы не отступали от правил.

Наконец мы добрались до пресвитерианской церкви. Ее ослепительно-белые стены, шпиль и зеленые ставни создавали впечатление, что мы внезапно очутились в Новой Англии. Однако пальмы и испанский мох, в изобилии растущие вокруг, напоминали нам о том, где мы находимся на самом деле.

Церковь была безлюдна, когда я припарковалась рядом с кладбищем и помогла Хелене выбраться из машины. Я знала, что она не попросит о помощи, но все же поддержала ее за локоть и сделала вид, что не замечаю, как тяжело она на меня облокачивается. При ходьбе она опиралась на трость, но я подумала, что ей не помешали бы ходунки. Однако ни при каких обстоятельствах я не решусь предложить ей это.

Хелена держалась на удивление тихо, когда вела нас между почерневших надгробных памятников и склепов. Многие из надгробий покосились и стояли, наклонившись друг к другу, словно старые сплетницы, нашептывающие что-то друг другу на ухо. Я знала, что зданию церкви уже почти двести лет, но сама община и кладбище возникли гораздо раньше, о чем свидетельствовали знакомые имена на старых надгробиях – имена членов семей, основавших первые поселения на острове: Уэйли, МакКонки, Поуп, Бэйли. Встречалось много Мюрреев, которые были, очевидно, представителями более процветающих ветвей моего фамильного древа.

– Бернадетт тоже похоронена рядом с Магдой? – спросила я, наблюдая, как Джиджи проводит пальчиками по надгробию со стертой временем надписью. У меня промелькнула мысль, что, возможно, мне не следовало брать ее с собой в эту обитель смерти, что я испытываю судьбу, которая уже один раз ее пощадила.

Хелена помолчала некоторое время, прежде чем ответить.

– Нет. Она все время со мной, – едва слышно произнесла она.

Я в растерянности повернулась к ней, а потом до меня дошло, что она имела в виду.

– Значит, вы ее кремировали?

Хелена кивнула.

– Вот как? – сказала я в изумлении. – А я думала, что католики…

– Это было мое решение, – сказала она, пресекая вопросы с моей стороны. – Она так хотела вернуться в Венгрию. Надеюсь, в один прекрасный день ее мечта сбудется.

Мы остановились. Я поняла, что мы находимся на участке кладбища, где располагались новые захоронения – надписи на надгробных камнях были четкими, и время еще не оставило на памятниках свой неумолимый след. Я взглянула на мраморное надгробие и увидела надпись:

Вечная память

Магда Катерина Бофейн

1920–1988

Любимой жене, матери и сестре

В верхней части надгробия были выгравированы три тюльпана в разной стадии своей жизни.

– Почему именно тюльпаны?

Хелена раздраженно тряхнула головой.

– Вы, наверное, недостаточно внимательно читали книги по истории Венгрии. Тюльпан – национальный символ моей страны. И я очень надеюсь, что вы сообразите, почему изображены именно три тюльпана.

Я не удостоила ее желчную реплику ответом и просто сказала:

– Я знаю, что, согласно венгерской традиции, фамилия всегда ставится перед именем. Но на надгробии Магды это не так.

Хелена покачала головой.

– Уильям, дед Финна, не позволил бы это сделать. Слава богу, он не стал возражать против тюльпанов. – Хелена нахмурилась. – Я всегда приношу ей цветы, когда прихожу на кладбище. Если это не сезон для тюльпанов, приношу другие, но только красного цвета. Не могу поверить, что совсем забыла об этом.

Было видно, что она искренне расстроена, и я положила руку ей на плечо.

– Ничего страшного. Если хотите, я привезу вас сюда завтра или привезу цветы сама. Просто сообщите мне о своем решении завтра утром.

Хелена посмотрела на меня с благодарностью. Я, конечно, не ожидала от нее теплых слов в свой адрес, но взгляда было вполне достаточно.

– Почему именно красные? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Красные чаще используются в качестве национального символа Венгрии, чем тюльпаны других цветов. А вам известно о том, что в Венгрии существует целых два слова для обозначения разных оттенков красного? И они считаются совершенно разными цветами.

– Как интересно, – сказала я, поднимая голову и вдруг осознавая, что мы с Хеленой вдруг оказались одни. – Куда подевалась Джиджи?

Я оглядела пустынное кладбище, еще не слишком беспокоясь, так как в детстве сама часто бродила по нему в компании Люси и Евы. Я искала розовое пятно на фоне темно-зеленой и бурой растительности кладбища и, когда ничего не обнаружила, позвала девочку по имени. Она отозвалась издалека, но я уже знала, где ее искать. Это было место, в котором рано или поздно неизменно оказывались все любопытные детишки на Эдисто. Я посмотрела на Хелену.

– Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы еще немного прогуляться? Или, может, лучше отвести вас к машине и включить кондиционер, пока я сбегаю за Джиджи?

Вместо ответа она смерила меня высокомерным взглядом, и я снова взяла ее под руку. Мы направились к старому участку кладбища за церковью, где между железной изгородью и густой растительностью находился огромный каменный склеп.

Над входом без дверей большими буквами было вырезано имя: J.B. Legare. Я была знакома с местной легендой, объясняющей отсутствие двери, согласно которой один из обитателей склепа был по ошибке похоронен заживо, и, когда много лет спустя склеп открыли, чтобы похоронить следующего члена семьи, его нашли лежащим на полу. После этого дверь никогда не оставляли закрытой, а потом просто сняли. Я бы покривила душой, если бы сказала, что никогда не бродила по кладбищу с Люси и Евой в надежде услышать стоны населяющих его привидений. Но разумеется, мне и в голову бы не пришло поделиться такими интересными подробностями своей жизни с впечатлительной Джиджи.

– Джиджи? – снова позвала я.

Ее голова высунулась из входа в склеп.

– Тут похоронены мама с папой и их маленький сыночек, которому было только шесть лет, когда он умер. Наверное, его родители очень грустили, – сказала Джиджи совершенно обыденным тоном, не соответствовавшим произносимым сочувственным словам.

Я взглянула на даты на трех надгробиях, стоявших у дальней стены склепа.

– Его мать умерла, когда ему было три года, а отец – через два года после его смерти. Какая трагедия!

– Папа говорит, что такое часто случалось в старые времена, когда не было лекарств, прививок и люди не имели привычки мыть руки. Химиотерапии тогда тоже не было, – весело добавила девочка, без запинки произнося сложное слово, звучавшее в устах ребенка весьма странно.

– Говорят, отец умер оттого, что сердце его было разбито, – сказала Хелена.

– А от этого сейчас есть лекарства? – спросила Джиджи, подняв глаза, поблескивавшие в неясном свете, заливавшем склеп.

– Увы, нет. – ответила Хелена. – Не думаю, что когда-либо найдут лекарство от этого недуга. Единственное, что его лечит, – это время. Но я всегда считала, что тем, кого судьба избавила от долгих страданий, неимоверно повезло.

Мне на ум тут же пришел молоденький солдат со светлыми волосами и загадочной улыбкой.

– Вы когда-нибудь были влюблены?

Хелена не отрывала взгляд от каменного подножия надгробия.

– Да, была. Но это было так давно.

– Тетя, а ты вышла за него замуж? – спросила Джиджи с энтузиазмом ребенка, который воспринимает бракосочетание исключительно как возможность надеть длинное красивое белое платье.

– Нет. Мы собирались пожениться после войны.

Я крепче придержала Хелену за руку, чувствуя, как она поникла, словно тюльпан в жаркий день.

– А вы, Элеонор? Вы когда-нибудь любили по-настоящему?

Я подумала о Глене и тех чувствах, которые я к нему испытывала, но, как ни странно, больше не была уверена в их глубине и истинности.

– Не знаю, – ответила я, отводя глаза.

– Не всегда все получается, как мы планируем, правда? Иногда самое сложное – это не просто пережить горе, но и переступить через него и начать жить заново. Легко идти вперед, когда чемоданы твои пусты. – Хелена глубоко вздохнула. – А вот теперь я не против отведать мороженого.

Она отстранилась от меня и медленно пошла к машине. А я осталась стоять рядом с казавшейся такой хрупкой Джиджи, наблюдая, как старуха идет по дорожке, и размышляя, к кому же были обращены ее слова – ко мне или к ней самой.

Я последней вышла с кладбища, где солнечные лучи бросали глубокие тени между каменными надгробиями, которые, словно призрачные руки, тянулись, пытаясь увлечь в обитель мертвых тех, у кого уже не было сил идти вперед.

Глава 23

Элеонор

Я сидела за рабочим столом, изредка посматривая в сторону кабинета Финна и пытаясь уловить момент, когда он перестанет беседовать по телефону или отойдет от компьютера – в общем, отвлечется от работы, и можно будет его побеспокоить.

Почерневшая серебряная шкатулка, которую мы с Джиджи обнаружили в соломенной корзинке почти три недели назад, лежала на дне моей сумочки, тщательно завернутая в кухонное полотенце. Хотя она была скрыта от посторонних глаз, это не мешало мне все время осознавать ее присутствие.

Ноты в корзинке мы не нашли, и поэтому Джиджи, как мы и договаривались, вернула корзинку на место, под кровать Бернадетт. Но образ молодого солдата с фотографии преследовал меня, и я никак не могла выбросить его из головы. Впрочем, как и наш разговор с Хеленой на кладбище о любви и отчаянии, и я вспоминала ее слова во время нашей первой встречи:

– Вы когда-нибудь чувствовали горе, которое может прекратиться, лишь когда перестанет биться ваше сердце?

Тогда я думала, что она говорит о смерти Бернадетт, но теперь я вовсе не была в этом уверена. Вспомнив, какой хрупкой и бледной она показалась мне в тот момент, когда мы покидали кладбище, я поняла, – что бы ни означали для нее вещицы, найденные в корзинке, она еще слишком слаба и уязвима, чтобы их увидеть.

Тем не менее эта история не давала мне покоя. Неделями я ворочалась в постели, не в силах заснуть, и перед глазами стояло лицо светловолосого юноши и подчеркнутые строчки из Библии:

«Глас в Раме слышен, и плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет».

Я просыпалась, вся мокрая от пота, и мне казалось, что старуха из народа гула сидит, затаившись в темноте, и наблюдает за мной в ожидании, когда же я пойму смысл когда-то произнесенных ею слов, но он ускользал так же, как лунный свет при попытке удержать его в руке.

В конце концов Финн поднялся и пошел к кофейному аппарату, но не успела я встать, как Кэй, его секретарша, тоже встала со стопкой бумаг в руках и вошла в кабинет, предварительно постучав. Перед тем как закрыть дверь, она одарила меня высокомерной улыбкой.

На столе зазвонил телефон, я подняла трубку.

– Привет! Это я, Люси. У тебя есть какие-нибудь планы на обед?

– Нет пока, но у меня полно работы…

– Никакие отговорки не принимаются. Ты меня и так уже давно избегаешь. Пойдем в «Фаст энд Френч». Встречаемся у выхода в полдень.

Я глубоко вздохнула, прекрасно понимая, что если я увильну, то она заявится сюда и все равно вытащит меня пообедать.

– Хорошо. Увидимся позже.

– Кстати, будь начеку. Бывшая миссис Бофейн только что взяла здание штурмом. Она будет у вас в кабинете через пять секунд. Вид у нее совершенно безумный. Удачи!

Голос в трубке замолчал. Я бросила взгляд в сторону приемной, откуда доносился какой-то шум, и в этот момент в кабинет влетела Эллен Уорд, секретарь из приемной, пытающаяся остановить почти бегущую Харпер Бофейн Гиббс, одетую в безукоризненный костюм от Шанель темно-синего цвета. Я даже пожалела, что не могу незаметно сфотографировать этот наряд для Евы, чтобы она использовала покрой при создании своих костюмов.

Но тут я заметила Джиджи, с удрученным видом плетущуюся следом за матерью. Лицо девочки было явно заплакано. Отбросив все остальные мысли, я подскочила к малышке, обняла ее и подняла на руки. До сих пор я этого не делала и была поражена тем, какая она легкая, хотя она и так была слишком мала для своего возраста. Девочка уткнулась лицом в мою шею, прерывисто дыша.

– Немедленно опустите ее. – Я, несомненно, узнала голос Харпер, который слышала лишь однажды. Его просто невозможно было забыть.

– Нет, – ответила я безо всяких колебаний. Я не могла поступить иначе – Джиджи прижималась ко мне словно маленькая обезьянка, вцепившись пальчиками в мои плечи так крепко, что я почувствовала боль.

– Как вы смеете? Я ее мать и приказываю вам опустить ее.

– Харпер! Рад тебя видеть. Вообще-то здесь не ты распоряжаешься.

Она резко обернулась и уставилась в полные тихой ярости глаза бывшего мужа.

– Это мой ребенок, – сказала Харпер с потемневшим от злости лицом, что, надо признать, не делало ее менее привлекательной.

– На самом деле, – криво усмехнулся Финн, – из курса биологии в старших классах я знаю, что это и мой ребенок тоже.

Я впервые видела их вместе и должна признаться, что, наверное, они были очень красивой парой. Но, как и в том самом доме, в котором они когда-то жили вместе, все в них было слишком совершенным.

Финн говорил спокойно, но потемневшие от гнева глаза выдавали его истинные чувства.

– И, если мне не изменяет память, именно я являюсь единственным опекуном ребенка, то есть командую здесь я. Почему ты здесь и по какой причине расстроена Джиджи? – Он нежно коснулся головы девочки, давая ей понять, что он рядом и поддерживает ее, но малышка продолжала цепляться за меня.

Интересно, он нарочно назвал ее при матери Джиджи? Харпер, поджав губы, резким движением выхватила из сумочки смытый листок бумаги и швырнула его Финну.

– Вот, полюбуйся!

Финн развернул бумагу и несколько мгновений смотрел на нее ничего не понимающими глазами.

– Что это такое?

– Это рисунок, который Женевьева сделала для меня. Он просто отвратителен.

Финн опустил мятый листок.

– Не вижу ничего отвратительного. И пожалуйста, прошу выбирать слова в присутствии нашей дочери.

– Ничего, пусть она слышит. Ей надо твердо усвоить, что соответствует приличиям, а что нет. Совершенно ясно, что весь этот нищий сброд, который ты нанял сидеть с ней этим летом, учит ее неподобающим вещам.

Харпер даже не смотрела в мою сторону, но я прекрасно понимала, кого она имеет в виду.

Внезапно Финн почти прорычал, и я не узнала его голоса:

– Не собираюсь повторять. Следи, что говоришь в присутствии Джиджи, или же я самолично вышвырну тебя отсюда.

Я чуть не расхохоталась, представив эту картину, и сдержалась лишь из-за плачущей девочки у меня на руках.

Харпер застыла.

– По крайней мере, объясни мне, что все это значит, – сказала она, указывая на рисунок.

– Понятия не имею. Но у нашей дочери, несомненно, талант к художественному творчеству, о чем мы даже не подозревали, и очень развитое воображение.

Глаза Харпер сузились от ненависти.

– Ты изволишь шутить? На рисунке изображено кладбище. Кладбище, понимаешь? Откуда она знает о существовании кладбищ?

У меня перехватило дыхание.

– Позвольте взглянуть.

Харпер хотела было возразить, но Финн проигнорировал ее и протянул мне рисунок, чтобы я могла рассмотреть. Он, несомненно, был прав насчет художественного таланта Джиджи. Конечно, это был не шедевр в полном смысле этого слова, но девочка прекрасно передала детали и цвета, и нарисованные персонажи были легкоузнаваемы. Но, должна признать, выглядели они действительно очень странно.

Склеп, который мы посетили на пресвитерианском кладбище, был нарисован очень точно, с темными зарослями позади него и большими буквами J.B. Legare над входом. Стены были закрашены не однотонным цветом, как сделало бы большинство детей, а были переданы разными оттенками коричневого. Меня поразила даже не сидящая на проходе в склеп фигура женщины гула из лавки, где продавались соломенные корзинки, хотя она была изображена очень правдоподобно – в том же платье в бело-синюю клетку, в котором она была, когда мы остановились, чтобы купить «Сны реки». Даже темная кожа просвечивала в тех местах, где на огромной груди расходилась ткань. В руках она держала только что начатую корзинку, и пальмовые листья раскинулись в разные стороны от круглого дна, словно лучи солнца.

До глубины души я была потрясена словами, выведенными детским почерком синими буквами на небе, и перечитывала их снова и снова:

– Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь.

Наши с Финном глаза встретились. Что бы он ни думал о детском рисунке и как бы ни воспринимала его я, в этом случае мы с ним были единомышленниками. Джиджи нарисовала все это, потому что ей было всего десять лет, и она, как губка, впитывала все, что видела и слышала за свою короткую жизнь. К несчастью, она имела неосторожность поделиться своими впечатлениями с матерью.

– Теперь понимаешь, что я имею в виду? – почти прошипела Харпер. – Посмотри на ее… – она пыталась найти слово поприличнее, – грудь. Это просто какой-то уродливый гротеск. Что за нелепая надпись? – Голос ее уже почти перешел на визг. – И кто эта женщина, в конце концов? В мой круг знакомств она явно не входит.

На подбородке Финна пульсировала жилка. Он протянул руки к Джиджи, и она скользнула к нему в объятия. Пристально глядя на бывшую жену, он произнес:

– Лучше уходи, пока я не сказал что-нибудь, о чем мы оба потом пожалеем. Джиджи останется со мной.

На лице Харпер отразилось крайнее изумление – видимо, она ожидала, что Финн встанет на ее сторону по поводу неприличного рисунка.

– И ты даже не собираешься ее наказать?

В этот момент я поняла, почему Финн поспешил взять ребенка на руки – иначе он вполне мог осуществить угрозу и вытолкать Харпер из кабинета взашей.

– Даже не подумаю. Это замечательный, красивый рисунок, сделанный моей талантливой дочкой. Я, наверное, даже помещу его в раму и поставляю на свой письменный стол, чтобы он всегда был перед глазами. Он мне действительно очень нравится. А если ты не в состоянии увидеть его красоту, то тебе следует выйти из совета директоров Музея изобразительных искусств Гиббс.

Мне показалось, что Харпер вот-вот топнет ногой.

– Это мой ребенок, и я не хочу, чтобы ее воспитывали как… как уличную девчонку…

Это было настолько абсурдно, что если бы эти слова произнес кто-то другой, я бы непременно расхохоталась.

Как ни удивительно, Финн умудрялся сохранить олимпийское спокойствие. Но потом я вспомнила, что мы находились в офисе, а вокруг были его сотрудники. Он, как и всегда, контролировал свои действия, и я подумала, что, должно быть, он от этого безумно устал. Тщательно выбирая слова, он очень четко произнес:

– Кто бы ею ни занимался, Джиджи выросла добрым, очаровательным и хорошо воспитанным маленьким человечком, и если бы ты удосужилась узнать ее получше, а не навязывать ей воображаемый образ, соответствующий твоим представлениям об идеальном ребенке из приличной семьи, ты бы это знала.

Подбородок Харпер затрясся от злости, но, осознав наконец, как все это выглядит в глазах окружающих, она понизила голос.

– Я ее мать. И я знаю своего ребенка. Моя обязанность – следить за тем, чтобы ее воспитывали надлежащим образом.

Финн посмотрел на нее ледяным взглядом.

– Слишком поздно ты вспомнила о том, что ты ее мать.

Харпер отпрянула, словно получила пощечину, и тут до меня и, вероятно, до Финна вдруг дошло, что Джиджи слышит каждое слово. Финн опустил Джиджи на пол рядом со мной, погладил ее по голове и сказал Харпер:

– Пожалуйста, давай продолжим этот разговор наедине.

Он направился к своему кабинету, очевидно, ожидая, что Харпер последует за ним, что она и сделала после минутных размышлений. Как только дверь за ними закрылась, Джиджи глубоко вздохнула и всхлипнула. Я села за письменный стол и притянула ее к себе.

– Мне кажется, что твоя картинка просто чудесная. Мне бы хотелось, чтобы ты что-нибудь и для меня нарисовала. Конечно, если сама захочешь.

Она неуверенно улыбнулась, а я с горечью подумала, как может у кого-то подняться рука обидеть это трогательное создание.

– А что значит – «гротеск»?

– Это значит, что твоя мама ничего не понимает в настоящем искусстве и красоте. – Я остановилась, напоминая себе, что все же говорю о матери Джиджи, и нежно заправила легкую прядку почти белых волос за крошечное ушко девочки. – Понимаешь, когда люди несчастны, но не осознают этого, они иногда обращают свой гнев на ни в чем не повинных людей. Просто надо всегда помнить, что их оскорбительные слова не имеют к тебе никакого отношения.

Джиджи положила голову на мое плечо.

– А почему мама несчастна?

Я покачала головой.

– Не знаю. К сожалению, она почему-то пока не может по достоинству оценить свою прекрасно воспитанную, милую и талантливую дочь.

Джиджи подняла голову и сдвинула брови.

– А когда она сможет меня такой увидеть? – На ее лице не было никакой обиды, она смотрела на меня широко распахнутыми невинными серыми глазами.

Я вспомнила разговор, который состоялся у нас с матерью по пути в библиотеку, когда она заявила мне, что в детстве больше внимания уделяла Еве из-за моего слишком независимого характера, а вовсе не из-за каких-то воображаемых недостатков. Я все еще пыталась осмыслить этот разговор, но вовсе не для того, чтобы простить мать или понять ее холодное отношение, а чтобы избавиться от той части своей личности, которая внушала мне, что ничего хорошего из меня никогда не получится.

– Не знаю, милая. Время – странная штука. Некоторым людям и жизни не хватит, чтобы понять, что они ведут войну с самими собой.

Джиджи смотрела на меня ничего не понимающими глазами.

– Я просто пытаюсь сказать, что некоторым требуется немало времени, чтобы понять, что то, что они считали в жизни правильным, вовсе не является таковым. И может быть, никогда и не являлось. – Я замолчала, осознавая, что говорю уже не о Харпер. Глубоко вздохнув, я спросила девочку: – Эти слова в верхней части картинки – ты их где-то слышала?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Может быть, их произнесла леди, плетущая корзинки?

По моим рукам побежали мурашки, ведь я была уверена, что узнала бы эти слова, если бы услышала их снова.

– Вполне может быть. – Мне захотелось побыстрее закончить этот разговор, чтобы не напридумывать вовсе уж неправдоподобные объяснения.

Мы подняли глаза и увидели Кэй, которая стояла у моего письменного стола с шоколадным батончиком в руке.

– Вот, нашла у себя в столе. Думаю, Джиджи это понравится.

Глаза девочки загорелись, и она с благодарностью улыбнулась Кэй. Несмотря на все подозрения и недоверие, с которыми относилась ко мне Кэй, я была уверена, что она испытывала к этому ребенку такую же симпатию, как и я.

– Спасибо, миссис Тэтли, – сказала Джиджи, разворачивая шоколадку.

В этот момент дверь кабинета Финна распахнулась, и оттуда пулей вылетела Харпер, которая тут же подбежала к моему столу. Ее нахмуренное лицо смягчилось, когда она посмотрела на дочь, ротик которой уже был перепачкан шоколадом.

– Папа хочет, чтобы ты осталась у него сегодня на весь день и, возможно, на ночь тоже. Тебя это устраивает?

Джиджи просто кивнула, не произнося ни слова.

На лице Харпер появилась натянутая улыбка.

– Ну что ж, хорошо. Просто постарайся не забывать о хороших манерах. – Она наклонилась и поцеловала дочь в макушку, а потом одарила меня холодным взглядом. – Финн уверяет меня, что вы способны прекрасно позаботиться о нашей дочери, и, хотя я не совсем доверяю его чутью в других областях, в том, что касается нашей дочери, он никогда не ошибается. – Харпер перевела взгляд на Джиджи, которая с недетской серьезностью смотрела на мать. – Просто… Будьте с ней поосторожнее.

Еще раз коснувшись головки дочери, она развернулась на каблуках своих роскошных туфель фирмы «Лабутен» и быстро вышла из офиса. Я смотрела ей вслед, понимая, что знаю о Харпер Бофейн Гиббс то, что она и сама о себе не подозревает. Она жила в страхе. Она панически боялась слишком сильно любить своего ребенка. Она держала малышку на расстоянии, чтобы мысль о возможности потерять ее не причиняла невыносимой боли. Я вдруг почувствовала, что почти испытываю жалость к этой женщине.

– Элеонор?

Финн стоял у моего стола на том месте, где раньше стояла Кэй.

– Не могли бы вы заглянуть ко мне в кабинет? Кэй присмотрит за Джиджи.

Кэй уже шла к нам, протягивая к девочке руки.

– Отведу-ка я ее на кухню. Постараюсь найти немного молока, чтобы она могла запить шоколадку.

– Только если это натуральное молоко, – сказал Финн.

Он жестом предложил мне пройти в кабинет первой, а потом указал на один из стульев, стоящих у его письменного стола, но сам при этом остался стоять.

– После обеда у вас есть какая-нибудь срочная работа?

– Нет. На самом деле я уже все закончила на сегодня. Правда, мы с Люси из бухгалтерии собирались пообедать, но если вы хотите, чтобы я занялась Джиджи…

Он покачал головой.

– Ни в коей мере не хочу загружать вас больше, чем обычно. Но все же мне хотелось попросить вас об одолжении.

Я подняла брови.

– Мне кажется, в жизни Джиджи не хватает развлечений. Не думаю, что изучение французского языка методом погружения и все такое прочее – слишком веселое занятие. Я надеюсь, что сегодня после обеда мы сможем все вместе поехать на Эдисто и покататься на каяке. Она еще ни разу этого не делала. А вы ведь выросли на Эдисто и, наверное, хорошо знаете местные бухты?

– Разумеется. Мне бы очень хотелось составить вам компанию. Но ведь в каяке только один человек может сидеть на веслах. Так что я вам вряд ли пригожусь. – Я не понимала, почему вдруг пытаюсь отговорить его от моего присутствия, ведь сердце мое от радости чуть не выпрыгнуло из груди при одной только мысли о том, что мы можем втроем покататься на лодке.

– Ну что ж. – Он помолчал какое-то время. – Это вовсе не проблема. Представьте, мне тоже никогда не приходилось плавать на лодке. Ни разу. Несмотря на то что я каждое лето проводил на Эдисто, если вы усадите меня на весла, то есть большая вероятность, что это будет последнее путешествие в нашей с вами жизни.

Я снова вспомнила одинокого маленького мальчика с его бумажными самолетиками, и какие бы предлоги я себе ни придумывала, чтобы не проводить слишком много времени с Финном Бофейном, вдруг поняла, что не могу ему отказать.

– Что ж, в таком случае полагаю, что смогу составить вам компанию. Я оставила купальный костюм и шорты в доме на Эдисто, так что мне не придется ехать за ними домой, и, если ваша тетя не будет против, я могу даже остаться на ночь, ведь завтра суббота. – Я замолчала. – У вас ведь есть каяк, верно?

– Целых два. Они стоят в эллинге. Представьте, их ни разу не использовали. Тетя Бернадетт подарила их мне на двенадцатый день рождения, но отец настаивал, чтобы без него я на них не катался.

– А почему два?

– Чтобы я мог пригласить друзей покататься вместе со мной.

Я даже не нашлась что на это ответить.

– Если все эти годы вы держали их в закрытом эллинге, то они вполне могут оказаться годными для плавания. Ну а если дадут течь, мы уж как-нибудь доплывем до берега.

Он посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом, который очень напомнил мне взгляд его дочери, когда я объясняла ей несовершенства человеческой природы. Я пришла в изумление от своей догадки.

– Так вы не умеете плавать?

– В детстве у меня не было возможности научиться. А потом я просто стеснялся кому-либо в этом признаться. Я просто избегал таких ситуаций, когда надо входить в воду. Джиджи училась плавать в раннем детстве, но мы вынуждены были прервать уроки, когда…

Он не закончил фразу, но я и так все поняла.

Поразмыслив немного, я произнесла:

– По правде говоря, меня не слишком радует перспектива выйти в море с двумя людьми, не умеющими плавать. Поэтому предлагаю пригласить еще одного опытного человека, поднаторевшего в плавании на каяке.

– И у вас есть на примете такой человек?

– Конечно. Но придется задействовать личные связи, чтобы помочь ей сегодня отпроситься с работы. – Я заговорщицки улыбнулась, хотя было ясно, что он ничего не понимает. – Я имею в виду Люси Коакли из бухгалтерии. Уверена, она не упустит возможность удрать с работы по такому поводу.

Его рука уже тянулась к телефону. Движения его были непринужденными и спокойными, и во всем облике появилось что-то мальчишеское. Казалось, что маленький мальчик, любивший складывать бумажные самолетики, все еще жил в этом взрослом солидном мужчине и был готов проявиться в любой момент.

После короткого разговора с Ричем Кобилтом, начальником отдела кадров, он положил трубку.

– Она скоро подойдет. Насколько я помню, вы хотели со мной о чем-то поговорить. Вижу, вам не терпится это сделать.

Я тут же вспомнила о завернутой в кухонное полотенце серебряной шкатулке, все еще лежавшей в моей сумке, и внезапно меня охватило чувство вины.

– Как вы догадались?

Он прислонился к столу, скрестив на груди руки.

– Вижу, как вы на меня поглядываете.

Больше он ничего не произнес, но продолжал смотреть своими темно-серыми глазами. Я под его пристальным взглядом почувствовала себя неловко и поспешно произнесла:

– Мне надо вам кое-что показать. Я сейчас вернусь.

Я вытащила из сумки шкатулку, но, чтобы успокоиться, сделала вид, что ищу что-то на полу. Потом я спокойной походкой прошла в кабинет Финна и положила шкатулку на письменный стол перед ним.

– Джиджи нашла это в соломенной корзинке, когда мы искали по всему дому ноты Бернадетт.

Я задержала дыхание, в душе молясь, чтобы он не попросил поведать обстоятельства этой находки, ведь я же сказала Джиджи, что собираюсь показать шкатулку ее отцу, и, если он спросит, где она нашла ее, придется рассказать ему правду…

– Что это такое? – спросил он, медленно разворачивая шкатулку.

Я с облегчением вздохнула.

– Это шкатулка, а внутри – четки.

Полотенце наконец упало на стол. Финн поднял крышку и заглянул внутрь, а потом стал внимательно изучать крышку.

– Надпись сделана на венгерском, – сказал он, указывая на странные буквы на крышке.

– Я так и поняла. Надеюсь, вы сможете сказать, что там написано?

Он поднял брови.

– Почему вас это интересует?

Я даже не знала, что ответить. Надпись на шкатулке заинтересовала меня, потому что была найдена в той же корзинке, где лежали Библия и фотографии юного солдата. Мне очень хотелось знать, почему все эти предметы хранились вместе. И чей это был тайник.

– Просто я по природе своей любопытна.

Он опустил взгляд и снова принялся изучать надпись.

– Как известно, любопытство сгубило кошку.

Я протянула руку за шкатулкой.

– Простите. Вы правы, я лезу не в свое дело. Пожалуй, положу шкатулку туда, где мы ее нашли.

Он отвел руку, не давая мне взять шкатулку.

– А почему вы не показали это Хелене? Она ведь знает венгерский гораздо лучше меня.

Он пристально смотрел мне в глаза, и я вдруг поняла, что надо быть с ним предельно честной.

– Потому что она на самом деле гораздо более хрупкая, чем старается нам показать. В ее прошлом есть что-то, что никак не отпускает ее. Это может разбередить ее старые раны, вот я и решила сначала спросить вас, можно ли показать ей шкатулку. Если вы отдадите шкатулку мне, я просто положу ее туда, где мы ее нашли, и забудем об этом.

Он посмотрел на меня так, что стало понятно, он верит последним словам не больше, чем я сама.

– Одно из слов – «дочери». Не знаю, что значит остальное, но могу выяснить, если хотите. Ничего не сообщая Хелене, разумеется.

Я вздохнула с облегчением, радуясь в душе, что заручилась в этом деле помощью Финна, не подводя Джиджи.

– Спасибо. Я очень ценю вашу помощь.

Я подняла голову и увидела, что в офис с весьма озадаченным видом входит Люси. Мне оставалось только порадоваться, что я не взяла с собой в кабинет Финна телефон, потому что была уверена: Люси пятьдесят раз позвонила мне, прежде чем направиться сюда через все здание.

Я встала и улыбнулась, чтобы подбодрить Люси, а потом сказала, обращаясь к Финну:

– И все же нам придется признаться Люси, что вы не умеете плавать. Что вы на это скажете?

Он усмехнулся, что меня весьма удивило.

– Считаете, мне должно быть стыдно?

Поворачиваясь к нему, я произнесла:

– Вовсе нет, стыдно должно быть вашему отцу. И возможно, тете Хелене. Но теперь мы все исправим.

Его глаза заблестели, и я снова увидела мальчишку на берегу реки, который бросал в воздух бумажный самолетик, надеясь, что его подхватит ветер.

– Когда будете меня учить, прошу обращаться со мной ласково, – сказал он.

Мое лицо залилось краской, что не ускользнуло от бдительного ока Люси, она в этот момент вошла в кабинет и смотрела на меня удивленным взглядом, в котором читались смущение и любопытство.

Пока Финн объяснял Люси, что он собирается предпринять, я мысленно вернулась к рекам и бухтам моего детства, и на сердце вдруг стало удивительно легко. Перед тем как мы вышли из офиса, Финн завернул серебряную шкатулку и положил в свой портфель. Мысли о таинственной надписи на крышке и о том, что она значит для одинокой отчаявшейся женщины, не оставляли меня, даже когда мы вышли на залитую солнцем улицу Чарльстона.

Глава 24

Элеонор

Мы с Люси спустились к причалу в «Лунном мысе», держа в руках четыре спасательных жилета, позаимствованные у родственников Коакли. Они даже одолжили нам маленький жилет для Джиджи. Финн с дочкой ждали в конце причала, рядом с двумя каяками, причем оба судна оказались в отличном состоянии, несмотря на то что были куплены двадцать лет назад. Финн – в шортах, кроссовках, бейсболке и темных очках, на Джиджи – похожий наряд, но, разумеется, в различных оттенках розового. Даже фирменные кроссовки были у нее из лакированной розовой кожи.

– А этот парень весьма недурен собой, – шепнула мне на ухо Люси.

Хоть я и сама была того же мнения, тем не менее повернулась к ней и тоже шепотом произнесла:

– Вообще-то он – наш начальник, не забывай об этом, пожалуйста. И к тому же ты, вероятно, забыла, как совсем недавно потратила столько усилий на то, чтобы настроить меня против него.

– Все это было до того, как я собственными глазами увидела, как беззаветно он любит свою дочку. Любой мужчина, способный на такую любовь к ребенку, однозначно хороший человек.

– Все это просто замечательно, но я вовсе не помышляю о каких-либо других отношениях с Финном Бофейном, кроме отношений «начальник – подчиненный», – сердито прошипела я.

– М-м-м… Не зарекайся!

Я не смотрела на Люси, потому что была уверена – она, как всегда, вздернула подбородок, что обычно ставило точку во всех наших спорах.

При виде нас Джиджи радостно запрыгала и заулыбалась, а Финн ослепительно улыбнулся, лишь подтверждая правильность оценки Люси. Подруга передала ему маленький спасательный жилет, который мы раздобыли для Джиджи, и Финн сел на корточки, чтобы облачить в него дочку.

– Еще раз спасибо, Люси, за все, что вы сделали, – тепло сказал он. – Я очень ценю вашу помощь.

– Не стоит благодарности, мистер Бофейн. Не каждый день мне выпадает оплаченный выходной, да еще с возможностью покататься на каяке на Эдисто. Если бы я не видела вас сейчас здесь собственной персоной, я бы не поверила, что такое возможно. – Она подошла к ним поближе, чтобы посмотреть, правильно ли Финн застегивает на Джиджи спасательный жилет.

– Может быть, вы позволите сделать это мне? Это же спасательный жилет, а не смирительная рубашка. Застежки должны быть спереди.

Финн отошел в сторону, смущенно подняв руки вверх в знак того, что сдается, и громко, заразительно рассмеялся, чем немало удивил и, что греха таить, растрогал нас обеих. Было видно, что даже Джиджи удивлена таким проявлением искреннего веселья со стороны отца.

– Вы в этом эксперт, поэтому делайте как знаете.

– Элеонор, почему бы тебе не помочь мистеру Бофейну надеть спасательный жилет? – не поднимая глаз, сказала Люси.

Я недовольно уставилась на нее, но она даже не посмотрела в мою сторону. Вот паршивка! Как ни странно, Финн не возражал, и мне ничего не оставалось, как последовать ее указаниям. Я выбрала один из спасательных жилетов большого размера и протянула Финну.

– Думаю, вы сами догадаетесь, куда следует просовывать руки?

– Попробую, – усмехнулся он, повернулся ко мне спиной и продел руки в отверстия жилета. – Но мне потребуется ваша помощь, чтобы застегнуть его.

Мои щеки горели, так как пришлось встать к нему так близко, что я чувствовала запах лосьона после бритья, смешанный с запахом его кожи. Я с трудом удержалась, чтобы не вдыхать глубоко эти ароматы, и сосредоточилась на завязывании шнурков и застегивании кнопок. Финн обернулся, но я старательно избегала встречаться с ним взглядом.

– А вы уверены, что достаточно крепко все застегнули?

Мне пришлось заглянуть в его темно-серые глаза, которые, казалось, смеялись надо мной. Не отводя взгляда, я ответила:

– У нас будет возможность это выяснить, когда вы окажетесь за бортом.

Мы с Люси тоже надели жилеты и занялись каяками, спустив первый из них на воду. Я хотела предложить поехать в одном каяке с Джиджи, но Финн меня опередил:

– Мне бы хотелось, чтобы Джиджи была в одной лодке с той из вас, кто лучше плавает.

– Значит, это буду я, – сказала Люси так уверенно, что никто бы не мог уличить ее в чудовищной лжи. Я бросила на нее недовольный взгляд, но подруга лишь улыбнулась в ответ с самым невинным видом. Мы обе плавали отлично, но еще ни разу ей не удавалось обогнать меня ни в одном состязании, и никто из моих друзей не мог совершать такие дальние и продолжительные заплывы, как я. Другое дело, что я могла быть совершенно спокойна в отношении Джиджи – после меня Люси была лучшей пловчихой на острове.

– Тогда решено, – сказал Финн, – спасибо вам, Люси.

Люси даже не удостоила меня взглядом, когда залезла в первый каяк, пока я его придерживала. Потом я подняла Джиджи и усадила ее в лодку напротив Люси, снова удивившись тому, какая она легкая. Девчушка улыбалась во весь рот, ее розовые очки ярко блестели, отражая солнечные лучи. Я протянула руку, чтобы намазать ей носик кремом от солнечных ожогов, а потом передала ей весло.

– Не забывай, нужно зачерпывать воду веслом и двигать его, как я тебе показывала. Кстати, – мстительно добавила я, – если будешь лишь слегка касаться веслом поверхности воды, все брызги полетят в лицо Люси – ей понравится, ведь это так весело!

Не дожидаясь реакции Люси, я перешла на причал, где Финн уже спустил нашу лодку на воду.

– Теперь наша очередь, – сказал он с довольной улыбкой, и у меня даже закралось подозрение, уж не в сговоре ли они с Люси.

– Садитесь в лодку первым, – сказала я. – Только не надо делать резких движений. Встаньте сначала в середину лодки, а потом быстро опуститесь на заднее сиденье. Старайтесь держать центр тяжести низко, чтобы не раскачивать лодку слишком сильно.

– А что произойдет, если я ее раскачаю? – Голос его звучал абсолютно невинно, но от моих глаз не укрылась озорная мальчишеская улыбка.

– Вы просто упадете за борт, и мы проверим, насколько крепко я застегнула спасательный жилет.

Я придерживала лодку, а он с грацией опытного спортсмена ступил в нее на полусогнутых ногах, словно уже проделывал это сотни раз. Лодка даже не качнулась.

– А вы точно никогда этого раньше не делали? – с подозрением спросила я.

Он поднял три пальца.

– Никогда в жизни. Слово скаута.

– Вы были бойскаутом?

– Всего пару лет. До первого пешего похода, куда отец запретил мне идти. Я поразмыслил и решил, что не имеет никакого смысла быть скаутом, если мне не разрешают ходить в походы и общаться с природой.

В голосе Финна прозвучали ностальгические нотки. Мне на ум невольно пришли печальные крики птиц, покидающих осенью родные края, – птицы словно сожалеют о том, что не могут остаться.

– Ну что ж, – сказала я, забираясь в каяк. – Никогда не поздно научиться.

Он вытянул ноги вдоль моего сиденья, и я была вынуждена сосредоточиться на гребле, чтобы не думать о его волнующей близости.

– Объяснить вам, как правильно грести? – спросила я, не оборачиваясь.

– Думаю, у меня получится, – ответил он и сделал мощный гребок, который вынес нас в воды бухты Стимбоут.

– Берите влево, – крикнула я громко, чтобы Люси могла меня услышать. – Поплывем в бухту Рассела.

Я повернулась и увидела, как Люси пытается справиться с двухместным каяком, а Джиджи мужественно ей помогает. При виде того, как Джиджи, следуя моим советам, повела веслом по поверхности воды, и струя воды полетела прямо в лицо Люси, я не смогла удержаться от смеха. Их каяк наконец поравнялся с нашим. Люси осуждающе покачала головой и в отместку окатила нас с ног до головы водой, а Джиджи завизжала от восторга.

Лодка рванула вперед, когда Финн начал грести.

– Вы не хотите помочь? – спросил он.

В ответ я вытащила весло из воды, положила поперек лодки и сказала:

– Вижу, моя помощь будет лишней. Особенно учитывая, что Люси нелегко успевать за нами.

И действительно, Люси с мокрыми волосами и лицом изо всех сил старалась поравняться с нашей лодкой. Но я не испытывала никакой жалости к подруге, которая схитрила при распределении мест в лодках и была повинна в том, что теперь ноги Финна почти касались моих.

– Давайте устроим гонки!

Она бросила на меня свирепый взгляд, когда мы с Финном налегли на весла и легко оставили их позади.

Мои мышцы перекатывались под кожей, когда я погружала весла в воду, ветер ласкал лицо и трепал волосы, и мне на миг показалось, что сзади сидит отец. Мы доплыли до бухты Рассела и замедлили движение, поджидая, когда Люси с Джиджи нас догонят. Я огляделась вокруг, отметив, что в этом уголке мира испокон веков ничего не менялось. Те же самые прибрежные пейзажи – причалы, домики и прибрежные болота, то же ослепительное солнце, висевшее в синем небе. Если бы не ноги, которые с тех пор стали заметно длиннее, и шрам с рваными краями на пальце, я легко могла бы снова представить себя тринадцатилетней девчонкой, бесстрашно носящейся по водам бухт и болот в компании Евы и Люси.

Я глубоко вдохнула морской воздух, наслаждаясь привычным запахом соли и болот, всегда напоминающим мне о доме. Как мне хотелось снова стать той самой девочкой, которая так мечтала о поступлении в Джульярдскую музыкальную школу и еще не знала горя.

– О чем вы думаете?

Голос Финна вернул меня в действительность. Я оглянулась и увидела свое удивленное лицо, отраженное в его солнечных очках. Все еще погруженная в свои мысли, я не слишком выбирала слова.

– О детстве. О том, что когда-то я была здесь совершенно счастлива.

Мы оба вытащили весла из воды и отдали лодку на волю течения.

– А сейчас это не так?

Я открыла было рот, чтобы ответить, но поняла, что мне нечего сказать. Хотя ответ был довольно прост. Я подумала о своей жизни на протяжении последних нескольких месяцев с той поры, как познакомилась с Хеленой и Джиджи. Теперь я даже не была уверена, что когда-то была несчастна. В моей жизни что-то неуловимо изменилось.

– Да. То есть нет. На самом деле не знаю. Я об этом так давно не думала.

Мы молча наблюдали за тем, как белая цапля опустилась на берег и теперь с величественным видом оглядывала свои владения. Так делали ее предки на протяжении многих сотен лет.

Финн заговорил мягким голосом, и я чувствовала на затылке его теплое дыхание.

– А я понял, что нельзя измерить счастье, как меряют метры и секунды во время спортивных соревнований. Просто надо научиться узнавать его, когда оно приходит, и наслаждаться, пока оно живо.

Я опустила глаза на свои руки, все еще сжимающие весло, увидела побелевшие от напряжения костяшки и попыталась понять, почему его слова вызвали у меня такой прилив гнева. Видимо, в глубине души все эти годы я отчаянно хотела услышать хоть какие-то слова поддержки, но до сих пор мои надежды были напрасны. И снова, как вспышка, появилось видение – я лежу на спине на обочине Уэсткотт-роуд, а странная темнокожая женщина шепчет мне в ухо слова, смысл которых от меня ускользает. Внутри все вдруг оборвалось, словно лифт, в котором я ехала, резко остановился.

Желая снять напряжение, я спросила:

– Это очередное изречение Джиджи или вы сами до этого додумались?

Он усмехнулся, и я почувствовала, что в груди у меня все кипит.

– Я додумался до этого благодаря ей, но формулировка моя собственная.

Мне хотелось посмотреть ему в глаза, но в то же время я была рада, что он не видит выражения моего лица. Каяк с Люси и Джиджи медленно приближался, и тонкий голосок Джиджи зазвенел над волнами, словно нежная музыка.

– С ней все будет в порядке? – тихо спросила я, не понимая, почему у меня вырвались эти слова.

– Мы пока не знаем. Четыре года ремиссии – это хороший показатель, а пять – еще лучше. Но болезнь может вернуться в любой момент, даже когда Джиджи станет взрослой, в той же форме или как другое онкологическое заболевание.

– Она об этом знает? – Я слушала веселый смех Джиджи, она в очередной раз обрызгала Люси и пыталась оправдаться.

– Да. Она меня об этом спросила, и я счел, что обязан сказать ей правду.

Наконец их каяк поравнялся с нашим, и в этот момент огромная белая цапля с желтым клювом пролетела над нашими головами, расправив широкие крылья. Джиджи откинула голову назад и смотрела на нее, открыв от восхищения рот. Мы проводили птицу взглядом – она не перелетела бухту, лишь некоторое время парила над болотами, а потом скрылась из виду.

– Ты это видела, Элли? Правда, она красивая?

Я чуть было не сказала ей, что за свою жизнь видела сотни цапель и уже перестала обращать на них внимание. Но потом поняла, что, возможно, Джиджи тоже их раньше видела, но все еще была очарована их изяществом и красотой.

– Да, Джиджи. Она действительно прекрасна. Эта птица называется большая белая цапля. Ты об этом знаешь?

Она зачарованно покачала головой.

– Белая цапля – самая крупная из семейства цапель. Это очень отважная птица. Иногда она даже может сесть на спину крокодила.

– Правда? – Рот Джиджи округлился от удивления.

– Представь себе, да.

– А вы знаете, Элеонор тоже вполне способна на такой подвиг, – вмешалась в разговор Люси, волосы и блузка которой насквозь промокли.

– Может, тебе стоит прикусить язык? – сказала я, уже догадываясь, куда клонит моя подруга.

– Что вы имеете в виду? – спросила Джиджи.

– В детстве она была абсолютно бесстрашной. Однажды, разозлившись на сестру, она спряталась под каяком и подождала, когда Ева и ее друг сядут в него – могу поклясться, Элеонор на целых пять минут задерживала дыхание, – а потом перевернула лодку, страшно их напугав, ведь кто знает, какие хищники плавают в бухте.

Я почувствовала на своей спине пристальный взгляд Финна, но не решилась обернуться.

– Я тогда была совсем юной и глупой.

– А как насчет других случаев? – Люси нехорошо усмехнулась. – Например, когда ты пыталась смастерить тарзанку из обычной веревки и спрыгнуть с только что построенного моста через Доухо? Слава богу, я успела сказать об этом отцу, и он остановил тебя, иначе тебе просто оторвало бы ногу или ты бы просто разбилась насмерть.

Я бросила на Люси свирепый взгляд, желая, чтобы она замолчала, но, казалось, подруга получала удовольствие, дразня меня.

– А помнишь, как ты собрала рыжих муравьев и в пятницу утром выпустила их на столе у миссис Андерсон, чтобы она отменила урок и мы могли уйти из школы пораньше?

– Послушай, Люси, мистеру Бофейну вовсе не интересно слушать все эти бредни про мое прошлое.

– Позволю себе не согласиться, – раздался из-за моей спины голос Финна. Было заметно, что наш разговор его забавляет. – Оказывается, мы совершенно не знаем настоящую Элеонор Мюррей.

Люси медленно покрутила головой.

– О-о-о, эта девчонка была словно кошка с девятью жизнями. Думаю, к настоящему времени восемь из них она уже использовала.

Я опустила весло в воду и сделала сильный гребок.

– Ладно, хватит болтать! Поплыли дальше. Давайте посмотрим, удастся ли нам увидеть дельфинов.

– Или, может быть, крокодилов, – ехидно сказал из-за моей спины Финн и тоже принялся грести. Его смеху вторил плеск воды. – Хотелось бы посмотреть, как Элеонор оседлает какого-нибудь из них.

Мы почти два часа бороздили воды бухт и вернулись в «Лунный мыс», лишь когда Финн решил, что Джиджи устала, хотя она энергично протестовала. Люси и Джиджи спешили принять душ, поэтому на нас с Финном была возложена обязанность вытащить каяки из воды и положить их на причал, чтобы они могли обсохнуть.

– Спасибо за доставленное удовольствие, – искренне произнес Финн, когда мы закончили возиться с каяками.

Меня всегда смущали изъявления благодарности, поэтому я запуталась в завязках спасательных жилетов, которые раскладывала на причале; они казались здесь ярко-оранжевыми птицами, раскинувшими крылья.

– Мне тоже понравилось наше путешествие. Но на самом деле вам следует поблагодарить Люси. Без нее мы бы не справились.

Он ничего не сказал, и мне пришлось посмотреть ему в лицо. Он широко улыбался.

– Скажите, все эти истории, которые про вас рассказывала Люси, – это правда?

Я поморщилась.

– Каюсь, виновна по всем пунктам.

– Вот уж никогда бы не подумал, что вы на такое способны. – Улыбка исчезла с его лица. – Что же с вами случилось, что вы так изменились? Может быть, смерть отца так повлияла на вас?

Я обхватила себя руками и вдохнула запах болотных трав, благоухающих под солнечными лучами.

– Да нет. Говорят, я была маленьким чертенком с того самого момента, как начала ходить. Полагаю, причина всего этого безобразия была лишь в желании привлечь внимание матери. Естественно, страсть к отчаянным поступкам усугубилась после смерти отца. Я помню… – Я замолчала, не совсем понимая, что собираюсь сказать.

– Что вы помните? – спросил он, не дождавшись продолжения.

Наши глаза встретились, и, как ни странно, это меня успокоило, и мысли мои прояснились.

– Я просто отупела от горя. Отца не стало, и я больше не могла играть на фортепьяно. Я была в отчаянии и потеряла всякую способность испытывать эмоции. Казалось, только физическая боль может избавить меня от этого оцепенения.

– И это помогло?

– Нет. – Я по-прежнему не поднимала глаза. – И все это продолжалось до того страшного случая, когда я чуть не убила сестру.

На его лице не отразилось никаких эмоций, но он не отводил своих спокойных серых глаз.

А я продолжала изливать душу. Внезапно для меня стало очень важно, чтобы он узнал обо мне все.

– Я подбила ее совершить глупость, и она поддалась на мою провокацию. Ева упала и сломала позвоночник. Вот почему теперь она в инвалидном кресле.

– Вы ее толкнули? Или, может быть, вынудили ее это сделать угрозами?

– Конечно же, нет! – возмутилась я. – Как вы могли подумать…

– Тогда я не возьму в толк, почему вы вините себя в том, что случилось.

– Вы не понимаете, – сказала я, охваченная волнением. – Я знала, что она залезет на дерево как можно выше, так как там был Глен, который наблюдал за нашим состязанием. Она хотела доказать ему, что не боится, а я знала, что это вовсе не так. И… – Я замолчала, не в силах признаться в том, в чем никогда не признавалась даже самой себе.

– И… что?

Я покачала головой.

– Я вовсе на та, за кого вы меня принимаете.

Он шагнул ко мне.

– Я прекрасно знаю, какая вы на самом деле. Кому бы еще я мог доверить Джиджи, которая проводит с вами так много времени? Или же позволить заботиться о Хелене? Мы все совершаем в жизни ошибки, Элеонор. Но на то мы и люди, чтобы преодолевать их и идти дальше.

Мой мобильный телефон зазвонил в тот момент, когда он шагнул ко мне. Я быстро вытащила его из кармана шорт, и сердце отчаянно забилось, потому что на экране высветился номер Глена.

– Слушаю, – произнесла я, ожидая услышать голос Глена.

– Элеонор? Это мама. Я говорю по телефону Глена.

Волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Что-нибудь случилось?

– Мы в больнице, но все обошлось.

– Что? Почему вы в больнице? – Финн коснулся моей руки, словно напоминая, что я не одна.

– У Евы был приступ, и доктор решила, что ей лучше приехать в больницу, чтобы ее могли обследовать. Сейчас она чувствует себя отлично.

– Что значит – «приступ»? И в какой она больнице? Я сейчас на Эдисто, но через час уже могу быть в Чарльстоне…

– В твоем приезде нет никакой необходимости. Вот почему Глен и попросил меня позвонить тебе. Они с доктором сейчас у Евы. Все хорошо. Мы просто боялись, что ты позвонишь домой, а там никого, и ты начнешь волноваться.

– И все же мне надо приехать, – настаивала я.

– Нет, не стоит. Доктор нам все объяснила. Бояться нечего. Глен и Ева не хотят, чтобы ты приезжала.

– Но я… – У меня из глаз хлынули слезы.

– Понимаю, тебе хотелось бы думать, что Глен нуждается в твоей помощи, но это не так. Он – муж Евы, Элеонор. Так что смирись с этим.

Я посмотрела на Финна, понимая, что он стоит совсем близко и слышит весь разговор.

– Перезвоним тебе, когда приедем домой. Мне пора идти. – Мать прервала разговор, не ожидая от меня ответа.

Я стояла, уставившись на телефон, пока Финн не отобрал его у меня.

– С ней все будет хорошо, вот увидите, – тихо произнес он.

Я быстро вскинула на него глаза. Всепоглощающее чувство обиды от предательства тех, кого я считала близкими людьми, и ощущение бесконечной потери кипели во мне, словно масло в раскаленной сковородке.

– Вы просто не понимаете… – глотая слезы отчаяния, прошептала я.

Я повернулась и бросилась к дому. На небе уже появлялись первые вечерние звезды, которые, казалось, указывали мне путь.

Глава 25

Ева

Я сидела на диване, забросив ноги на колени Глена, и подшивала лацканы будущего пиджака Элеонор. Я могла бы использовать швейную машинку, но мне хотелось прочувствовать каждый стежок, удостовериться, что воротник будет идеально лежать сзади. Мне так хотелось, чтобы сестра ощутила любовь и заботу, которую я вложила в создание этого костюма.

На стену, у которой стоял телевизор, упал свет фар, мы все трое повернули головы и увидели в окно подъезжающий к дому белый «Вольво» Элеонор.

– А я думал, вы ей позвонили, – сказал Глен.

– Я позвонила, – ответила мать. – Сказала, что все в порядке и приезжать не надо.

Я быстро сунула пиджак под себя и положила руку на плечо Глена, слушая, как поворачивается ключ в замке. В дверном проеме стояла Элеонор. Волосы ее были растрепаны, словно от сильного ветра, а нос и щеки порозовели от солнечных лучей. Ее широко раскрытые глаза сверкали, выражая странную смесь эмоций, которые мне было сложно распознать. Да, там была боль, но к этому я давно привыкла. Но никогда раньше я не видела ее такой красивой.

Мать выключила звук телевизора, встала и направилась к Элеонор.

– Я же сказала тебе, что все в порядке. Вовсе не надо было проделывать столь дальний путь.

Не обращая ни малейшего внимания на мать, Элеонор закрыла дверь и подошла ко мне.

– Она сказала, что ты в больнице.

Сестра осматривала меня, словно пытаясь удостовериться, что я в целости и сохранности, потом остановила взгляд на моем лишь слегка выпирающем животике.

– С тобой все в порядке?

Глен осторожно снял мои ноги с колен и положил их на диван, чтобы встать.

– У нас все хорошо. Правда. Жаль, что ты напрасно проделала долгий путь.

Глядя на него с упреком, она пыталась найти слова.

– Я… Она же моя сестра. Я беспокоилась…

– Я понимаю. Но там был я, и, поверь, я сам могу обо всем позаботиться, что бы вы с Евой ни думали на этот счет.

Элеонор перевела взгляд на меня, в ее глазах застыл немой вопрос.

– Я сказала им об опасности. Мне пришлось это сделать. Доктор Уайз настояла, что я должна им все рассказать на тот случай, если тебя не будет рядом, когда мне понадобится неотложная помощь или же я не распознаю симптомы. Ведь из-за паралича я не всегда могу почувствовать, что что-то не так, поэтому доктор Уайз сказала, что лучше пусть рядом все время будет кто-то, кто сможет отслеживать симптомы. – Я посмотрела на своего мужа. – Доктор просто дала мне понять, насколько я была глупа, скрывая это от родных.

Глен направился в кухню.

– Думаю, кружечка пива мне не помешает.

– И мне заодно принеси, – сказала Элеонор, удивив нас всех. Последний раз я видела ее с банкой пива в руках, когда ей было лет семнадцать и она сидела в кабине грузовика рядом с Роки Купером.

Мама опустилась на кушетку и похлопала по покрывалу рядом с собой.

– Сядь-ка сюда, Элеонор.

Сестра взяла пиво из рук Глена и сделала большой глоток.

– Я с ног валюсь от усталости. Пойду наверх, лягу спать.

Глен с мамой обменялись взглядами, а я продолжала смотреть на сестру.

– Мы не ожидали, что ты вернешься раньше завтрашнего вечера, и использовали твою комнату, чтобы покрасить детскую мебель.

– Детскую мебель? – повторила она.

– Ну да. Кроватку и столик для пеленания. И еще колыбельку. Глен нашел все это на блошином рынке и купил практически за бесценок, но кроватка почти новая. Мне, конечно, хотелось новую мебель, но Глен сказал, что все покрасит и приведет в порядок.

Она еще некоторое время задумчиво смотрела на меня, а потом сделала еще глоток пива.

– Надеюсь, краска уже достаточно высохла, чтобы я могла, наконец, добраться до постели?

– Думаю, да, – ответил Глен, не обращая внимания на ее сарказм.

Элеонор повернулась к Глену и принялась его разглядывать, словно раньше никогда не видела, что ж, возможно, так оно и было. По крайней мере, нынешнего Глена, который вдруг понял, что ценности, которых он придерживался всю свою жизнь, вовсе таковыми не являются. Я и в себе лишь совсем недавно начала замечать подобные изменения.

Глен снова опустился на диван, осторожно вернул мои ноги на колени и положил на них руку. На лице Элеонор появилось разочарование, словно она надеялась, что он отведет ее в сторону и скажет, что дела обстоят плохо и лучше бы она была с нами, когда он отвозил меня в больницу. Но Глен лишь поднес ко рту банку с пивом и похлопал меня по коленке.

– Наверное, мистер Бофейн ожидает, что ты завтра вернешься на Эдисто? – спросила мать.

Элеонор нахмурилась.

– Скорее всего, так и есть, ведь завтра суббота. Мне как-то в голову не пришло спросить его об этом. А в чем дело?

– Он уже звонил и спрашивал, приехала ли ты.

Ее лицо залилось краской.

– Я еще не отошла от поездки. Мне надо все обдумать. Пошлю ему эсэмэску перед тем, как лечь спать.

– Что тебе надо обдумать? – спросила я, замечая, что ее румянец стал еще ярче, когда мать произнесла имя мистера Бофейна.

Элеонор перевела взгляд на руки Глена, лежащие на моих коленях.

– Его слова. Он сказал, что надо научиться узнавать счастье, когда оно приходит, и наслаждаться им, пока оно живо.

В комнате воцарилось молчание, а актеры на экране телевизора исполняли свою безмолвную пантомиму. Наконец мать произнесла:

– В уме этому человеку не откажешь.

Мы все повернулись и посмотрели на мать, которая явно смутилась от такого повышенного внимания. Я вспомнила, какой она была, когда был жив отец, – всегда безупречно одета, волосы изящно причесаны, макияж тщательно наложен… можно подумать, отец любил бы ее меньше, если бы она не старалась так эффектно выглядеть. После того как ей пришлось надеть вдовий траур, все, чем она так гордилась, начало постепенно угасать: потускнели роскошные волосы, поблекло прекрасное лицо. Она навсегда распрощалась с элегантными, пусть и недорогими нарядами, которые с помощью нитки, иголки и ее таланта выглядели так, словно она только что сошла с подиума, демонстрируя наряды известных дизайнеров. Думаю, мать как никто другой знала, каким мимолетным может быть счастье. Ее печальная судьба говорила о том, что счастье не может длиться вечно и его в любой момент может отнять волна, захлестнувшая лодку, или случайное падение с высокого дерева.

Элеонор пошла на кухню и со стуком швырнула банку из-под пива в мусорное ведро. Она вернулась к дивану и какое-то время стояла молча, словно пытаясь понять, где находится и что ей надо делать. В конце концов она направилась к лестнице.

– Спокойной ночи, – произнесла она своим обычным покорно-мягким тоном и начала медленно подниматься по лестнице, словно не была уверена, что имеет право здесь находиться и что звезды ведут ее в правильном направлении.

Элеонор

После нашего путешествия на каяках на Эдисто Финн уехал по делам в Нью-Йорк, а Джиджи осталась с матерью. Я скучала по ней, и, надо признаться, мне остро не хватало Финна с его спокойным оценивающим взглядом, который, казалось, вынимает из тебя душу так, что хочется рассказать все без утайки, даже если позже будешь сожалеть об этом. И все-таки я боялась встречи с ним, не желая возобновлять наш разговор о счастье и моей неспособности его чувствовать.

Я почти все время проводила с Хеленой, мы много читали, прогуливались по поместью, иногда посещали кафе, чтобы полакомиться мороженым. Как-то раз мы купили красные тюльпаны и отвезли их на могилу Магды, а потом даже выбрались в местную библиотеку. К великой радости нас обеих, мы нашли там любовные романы, напечатанные крупным шрифтом, что избавило меня от необходимости запинаться и подыскивать приличные слова, читая вслух любовные сцены из этих «шедевров» литературы.

Я частенько играла для Хелены на рояле, правда, после продолжительных препираний из-за выбора между тем, что хотела послушать она и что предлагала сыграть я. Впрочем, через какое-то время я наконец почувствовала, что могу играть все, что угодно, без ограничений, но подобные перепалки доставляли нам обеим слишком большое удовольствие, чтобы мы отказались от этой привычки.

Однажды после обеда, когда Хелена удалилась в спальню, чтобы отдохнуть, я уютно расположилась в одном из глубоких кресел с книгой по истории Венгрии в руках. Мне не терпелось ликвидировать пробелы в моем образовании и произвести на Хелену впечатление своими познаниями об этой стране. Сестра Кестер куда-то уехала за покупками, поэтому, когда раздался звонок, мне пришлось со всех ног бежать к двери, чтобы резкий звук не разбудил Хелену.

На крыльце на почтительном расстоянии от двери стоял человек лет тридцати пяти в дорогом костюме, но при этом в мятом галстуке и поношенных ботинках. При взгляде на него я подумала, что, вероятно, жена старается следить за тем, чтобы он выглядел презентабельно, но его самого внешний вид совершенно не волнует, так как мысли заняты гораздо более важными делами.

У него были серьезные темные глаза с сеточкой морщин в уголках, что говорило о том, что он часто улыбается, и красивые волнистые черные волосы, которые могли бы стать предметом зависти любой женщины. Незнакомец смотрел на меня с явным удивлением.

– Могу ли я вам чем-либо помочь? – вежливо спросила я.

Он вытащил из кармана пиджака белую визитную карточку.

– Надеюсь. Меня зовут Джейкоб Айзексон. Моей семье принадлежит антикварный салон в Атланте. Пару недель назад я был у вас в городе и заезжал сюда, чтобы увидеться с Бернадетт Жарка, но мне сказали, что она скончалась. Приношу свои соболезнования.

– Благодарю вас, – произнесла я. – К сожалению, я сама не была с ней знакома, но сейчас я являюсь компаньонкой ее сестры. Я передам ей ваши соболезнования.

Было видно, что он чувствует себя неловко.

– На самом деле в прошлый раз я оставил визитную карточку, надеясь, что мисс Жарка – Хелена Жарка, свяжется со мной…

– По поводу…? – подсказала я.

– По поводу некоторых принадлежащих ей картин. Перед смертью Бернадетт связалась со мной, чтобы проконсультироваться насчет одной из них, и я надеялся, что ее сестра позволит мне взглянуть на эту картину.

– С целью покупки? Насколько я понимаю, Хелена не заинтересована в продаже своих картин.

– Боюсь, вы не правы, мисс…?

– Мюррей. Меня зовут Элеонор Мюррей. И поверьте, Хелена совершенно твердо заявила, что не хочет никому показывать картины и уж тем более не хочет их продавать.

Он снова полез в карман и извлек два листка белой бумаги, сложенные вчетверо.

– После беседы с Бернадетт я провел небольшое исследование, и выяснилось, что на протяжении нескольких лет Хелена Жарка продала несколько картин.

Я взяла из его рук бумаги, на которых были изображены картины с указанием названия, художника и даты продажи. Мне хотелось сказать Айзексону, что он, скорее всего, ошибается, но тут мне припомнились пустые пятна на стенах, те самые прямоугольники, которые выглядели темнее, чем остальная часть стены, и я промолчала.

– Что именно Бернадетт хотела показать вам? – снова обратилась я к мистеру Айзексону.

– Я не уполномочен обсуждать это с вами, так как вы не являетесь членом семьи. Надеюсь, вы поймете меня правильно. Но может, вы сообщите мисс Жарка о моем визите? – извиняющимся тоном произнес он.

Я вернула ему бумаги.

– Боюсь, сейчас это невозможно, она отдыхает, но я буду рада передать ей вашу визитную карточку.

Было видно, что он хочет возразить, но я не собиралась сдаваться и с решительным видом стояла перед прикрытой дверью. Мои опасения были связаны вовсе не с его неожиданным визитом. У меня возникло подозрение, что между фотографиями проданных картин и книгами по изобразительному искусству, которые Бернадетт скрывала от Хелены, может скрываться какая-то связь. При этой мысли по затылку у меня побежал холодок. Я с усилием взяла себя в руки, едва удержавшись от того, чтобы не захлопнуть дверь перед носом мистера Айзексона.

– Ну в таком случае просто сообщите ей, что я снова заезжал. На выходные я останусь в Чарльстоне. Номер моего мобильного телефона указан на визитке. Пожалуйста, передайте мисс Жарка, чтобы она мне обязательно позвонила. Я готов побеседовать с ней в любое время дня и ночи.

Он посмотрел поверх моей головы в глубь дома, тщетно пытаясь заглянуть в холл. Я сделала шаг вперед, закрывая дверь и с недоумением размышляя, откуда вдруг взялось желание защитить Хелену от неведомой опасности, которая, как я чувствовала, ей угрожала.

– Я так и сделаю, – пообещала я. – Хорошего вам дня.

Я оставалась на крыльце, ожидая, пока посетитель благополучно сядет в машину и выедет на подъездную аллею. Потом я вошла в холл, закрыла за собой дверь и наконец прочитала то, что было написано на визитной карточке:

Джейкоб Б. Айзексон

«Айзексон и сыновья»

Эксперт по европейскому

изобразительному искусству и антиквариату

– Кто это приходил?

Услышав голос Хелены, я вздрогнула от неожиданности и выронила из рук карточку. Мы обе проследили взглядами, как она упала и скользнула под стоявший в холле шкаф.

– Не надо ее поднимать, – сказала старуха, крепко сжимая ручку трости, и направилась в музыкальную комнату.

– Но вы же не знаете, кто это был…

– Это человек, который хочет осмотреть мои картины. Мне это неинтересно. Именно из-за таких, как этот тип, номер нашего домашнего телефона не значится в справочнике.

– Он сказал, что с ним связалась Бернадетт. Поэтому он и приехал.

Хелена не остановилась и продолжала медленно, с трудом переставляя ноги, идти через холл.

– Бернадетт больше нет на свете, поэтому нет и никакой причины для его визитов.

Совершенно сбитая с толку и немало раздраженная, я пошла вслед за ней.

– Вы не считаете, что все-таки имеет смысл увидеться с ним? Вы же даже не знаете, что он хотел сообщить. Что, если это тот самый человек, с которым Бернадетт просила встретиться Финна? – Я опередила ее и преградила путь в музыкальную комнату. – Я могу попросить Финна позвонить ему, чтобы выяснить…

– Не надо этого делать. – Хелена произнесла эти слова тихо, но ей и не надо было кричать, такая в них звучала непреклонность. Она остановилась, и я расслышала ее прерывистое дыхание.

Я положила руку на ее локоть.

– С вами все в порядке?

Хелена покачала головой, словно у нее не хватало сил что-либо сказать. Через минуту она подняла глаза и взглянула мне в лицо.

– Хочу, чтобы вы мне кое-что сыграли.

Я отпустила ее локоть. Она вошла в комнату и уселась на кушетку. Слегка дрожащим голосом Хелена произнесла:

– Сегодня день рождения Бернадетт. Мне бы хотелось, чтобы вы сыграли что-нибудь из Брамса. Это ее любимый композитор.

– Может быть, «Венские вальсы»?

– Вальсы Брамса просто великолепны. Сегодня было бы уместным вспомнить о его «Венгерских танцах», но, боюсь, вам тяжело будет с ними справиться – они слишком сложны для исполнения. Вальсы, конечно, поднадоели, но Бернадетт их очень любила. Играть, слушать и, конечно же, танцевать. Моя сестра так любила танцевать. Она была такой легкой и изящной. Никогда не испытывала недостатка в партнерах. – Она сидела, задумчиво уставившись в окно, словно видела там мир, недоступный моему взору. – Мы с Магдой имели обыкновение поддразнивать ее, что она ходила на танцы исключительно для того, чтобы продемонстрировать свои наряды и пышные юбки, которые так красиво закручивались вокруг ее ног, когда она танцевала вальс. – Она улыбнулась при этих воспоминаниях, и на мгновение на ее лице проступили черты прежней прекрасной юной девушки.

Я с трудом представляла Бернадетт, о которой рассказывала Хелена. Все, что осталось от нее, – это пустая комната, скудная одежда, висевшая в шкафу, и две пары туфель.

– Ну хорошо, – сказала я, подходя к нотным сборникам, лежавшим на полках у стен. Их там оставалось уже гораздо меньше, так как многие нашли свое место в розовых папках.

– Я хочу собрать все вальсы, независимо от имени композитора, в одной папке, чтобы их было легче искать. Они лежат где-то тут…

– Между прочим, вы почему-то не спросили меня, хочу ли я, чтобы вы разложили их именно таким образом, – язвительно заметила Хелена.

– Да, не спросила. Но и вы мне не дали указаний, как вы бы хотели, чтобы я их разложила. Я не могла ждать, когда вы проснетесь, чтобы спросить, как следует поступить. После того как вы меня уволите, можете все рассортировать по вашему вкусу.

Я не отрывала глаз от нот, поглощенная их просматриванием, но прекрасно представляла ее поджатые губы и трясущийся подбородок, как бывало, когда она еще не решила, рассмеяться или отчитать меня.

– Вот с этим как раз проблема. Не думаю, что Финн позволит мне уволить вас.

Я выпрямилась, сжимая в руках небольшой нотный сборник произведений Брамса без обложки, делая вид, что не расслышала ее последних слов.

– Сочинение номер тридцать девять. Что именно вы хотите услышать?

– Вальс номер четыре ми минор. Из всех вальсов Бернадетт больше всего любила именно его. Она всегда довольно сильно била по клавишам, поэтому ей было интересно его играть, при этом, правда, не щадя уши слушателей. Даже если старательно делать вид, что чего-то в упор не замечаешь, это вовсе не означает, что беспокоящее тебя обстоятельство исчезнет само собой, Элеонор. Мои глаза плохо видят, но я вовсе не слепая.

До меня дошло, что она говорит уже не о музыке.

Я опустилась на скамью у рояля и принялась ее регулировать, лишь бы не оборачиваться к Хелене.

– Если захотите, чтобы я записала вас к окулисту проверить зрение, пожалуйста, дайте мне знать. И напомните мне больше не брать для вас в библиотеке любовные романы, чтобы не портить глаза.

– Я же вижу, что вы переживаете из-за мужа вашей сестры и ваших воображаемых чувств к нему. А вы никогда не думали, что причина вашей влюбленности в том, что так вы чувствуете себя в безопасности? Ведь если желаешь чего-то недосягаемого, чего, как вам кажется, вы никогда не сможете получить, нет риска обжечься, правда?

Я застыла, сжимая ноты в руках и уставившись на клавиатуру, где черные и белые клавиши сливались в одно пятно, пока я изо всех сил пыталась усмирить свой гнев.

– А вы, конечно, хорошо разбираетесь в таких вещах только потому, что вам девяносто лет и вы никогда не были замужем.

Я услышала, как она громко втянула воздух, и воспользовалась наступившим молчанием, чтобы поставить сборник произведений Брамса на пюпитр.

– Когда-то и я любила.

Я медленно обернулась и посмотрела ей в лицо.

– Да, вы мне говорили об этом.

– Он был моей единственной любовью, и я помню, как это было, когда он смотрел на меня влюбленным взглядом, и что я чувствовала, когда смотрела на него. Такие чувства сложно забыть.

– Но вы так никогда и не вышли замуж. Что же произошло?

Она не отводила взгляда.

– Он так и не приехал за мной после войны.

Я молчала. Просто поняла, что не могу произнести банальные фразы сочувствия. Говорить, что мне очень жаль, сейчас было неуместно. Это все равно что остановить ладонью огромную волну. Не потому, что я не сопереживала Хелене, – напротив, прекрасно могла ее понять. Но я видела, что никакие слова не смогли бы смягчить глубокое горе, прозвучавшее в голосе старухи.

– Играйте, – скомандовала она. – Номер четыре.

Я снова повернулась к пюпитру и потянулась к нотам, которые легко открылись на вальсе номер четыре. Когда я расправляла страницы, оттуда на мои колени упала спрятанная между ними маленькая фотография.

Я подняла ее и принялась рассматривать, узнав молоденькую белокурую Бернадетт, рядом с которой был запечатлен неизвестный темноволосый мужчина с волевым умным лицом. Они сидели очень близко друг к другу за столиком в кафе под открытым небом. Девушка широко улыбалась, склоняясь к своему кавалеру так близко, что ее светлые волосы рассыпались по его темной рубашке, а тонкие пальцы вызывающе лежали на его руке, словно она хотела продемонстрировать всему миру, что он принадлежит ей одной.

Несмотря на то что незнакомец тоже улыбался, глаза, смотрящие в объектив, казались очень серьезными, а прическа и усы делали его чем-то похожим на Хемингуэя. Он был по-своему привлекательным – во всем его облике чувствовались недюжинный ум и сила воли. Почти таким же привлекательным, как Финн. Я отбросила крамольную мысль и обратила внимание на Хелену.

– Это выпало из сборника. Думаю, девушка – это Бернадетт. А вы знаете, кто этот мужчина?

Я встала, подошла к ней и положила фотографию на ее раскрытую ладонь.

Некоторое время Хелена молчала.

– Это было спрятано в нотах?

– Да, на странице с вальсом номер четыре ми минор.

– Кто бы сомневался, – сказала она, не потрудившись объяснить мне, почему не была удивлена.

– Это действительно Бернадетт?

Она кивнула, и я увидела, как побледнело ее лицо.

– Да, это она. А это ее Бенджамин. Бенджамин Лантос. – Ее руки задрожали. – Он был такой неуклюжий и совсем не умел танцевать. Но Бернадетт все равно любила его. После того как она встретила Бенджамина, она больше не смотрела ни на одного другого мужчину. – И добавила тихо: – Лучше бы она его никогда не встречала.

– Но почему? – спросила я, пораженная горечью, прозвучавшей в ее голосе.

Словно не слыша меня, старуха продолжала:

– Когда Магда умерла, ее муж отдал нам все ее старые фотографии, те, которые она привезла из Венгрии. Их было не так много, но они были нам дороги, как, например, эта. Бернадетт все обещала собрать их для меня в специальный альбом, но у нее никогда не доходили до этого руки – она слишком была занята всей этой благотворительной деятельностью. Интересно, куда подевались все остальные фотографии?

Я разглядывала снимок, не желая встречаться с ней глазами. Надо было рассказать Финну о корзинке и всем ее содержимом и предоставить ему решать, как следует поступить с ними.

Пытаясь унять чувство вины, я предложила:

– Я могу найти для этой фотографии рамку и поставить ее на ночной столик, если хотите.

– Да, благодарю вас. Буду признательна, если вы это сделаете.

Я оставила фотографию у нее в руках и вернулась к роялю. На всякий случай встряхнув ноты, чтобы проверить, не спрятано ли там что-нибудь еще, я снова поставила их на пюпитр. Положив руки на клавиши, я бегло просмотрела ноты, и каждая нота зазвучала в моей голове. Я поднесла ногу к педали, готовясь начать играть, но потом остановилась – то, что вертелось в моем подсознании, наконец выплыло на поверхность.

Обернувшись, чтобы видеть лицо старухи, я спросила:

– Скажите, как звали того единственного человека, которого вы любили?

В ее глазах появилось нежное, мечтательное выражение, даже морщинки, казалось, расправились, и она на миг снова стала красавицей, которой была когда-то.

– Его звали Гюнтер. Гюнтер Рихтер.

Глава 26

Хелена

– Я вернусь за тобой…

Ночное небо снова вспыхнуло, и над городом пронеслись американские бомбардировщики. В Дунай и на улицы города посыпались бомбы и листовки, уши начало закладывать от оглушительных взрывов.

– Не покидай меня, Гюнтер. Мне так страшно…

Он сунул мне в руки небольшой сверток.

– Постарайся не потерять. Это пропуск на свободу для тебя и Бернадетт. – Он сжал мои ладони и поцеловал их. – Моя отважная Хелена, ты сможешь это сделать. А когда все закончится, мы снова будем вместе.

В его глазах отражалось пламя горящих мостов. Дым пожаров и языки пламени устремлялись к небу, которое, казалось, навеки отвратило от нас свой взор.

– Мне страшно, – повторила я, больше не желая быть отважной. Я устала всегда быть стойкой, притворяться, что в нашей жизни все в порядке, устала от постоянного голода и необходимости быть вечно настороже.

Он взял меня за руку и отвел обратно к грузовику, принадлежавшему какому-то сельскому жителю, где в горячечном сне забылась Бернадетт.

– Ты спасаешь ей жизнь, понимаешь? Ты делаешь это ради сестры.

– Но как же…?

Он обхватил мою голову руками и впился в губы страстным поцелуем.

– Они будут в безопасности, обещаю. А когда все закончится, я обязательно вернусь за тобой.

– Мисс Жарка? – прервал мои видения голос Элеонор.

Я вынырнула из сна под звуки голосов сестер Жарка, поющих «Время никого не ждет». От этих слов мое сердце сжалось, мне стало трудно дышать. Характерный хрип граммофонной пластинки слишком живо напоминал мне о той ночи в моем далеком прошлом, когда небо разрывали пламя и звуки взрывов и когда жизнь моя навсегда раскололась пополам – время до и время после…

– Мисс Жарка? – снова позвала Элеонор, теребя меня за плечо.

Я заморгала, очнувшись.

– Немедленно выключите это. Магда тогда ужасно фальшивила, и это особенно слышно в этой песне.

Элеонор подошла к граммофону и подняла иглу.

– Я просто хотела спросить, все ли с вами в порядке, но теперь вижу, вы в прекрасной боевой форме.

Я нахмурилась, всем видом демонстрируя неудовольствие, а она уселась на стул, где обычно сидела Бернадетт, и подняла книгу, которую читала. Это была библиотечная книга по искусству восемнадцатого и девятнадцатого веков – одна из тех, которые Бернадетт хотела скрыть от меня. Я собиралась попросить Элеонор почитать мне один из любовных романов, которые мы выбрали в библиотеке, но тут она посмотрела на меня, оторвавшись от книги.

– Мне хотелось бы кое-что спросить у вас, – произнесла она.

– Любопытство, как известно…

– Знаю, сгубило кошку. Финн мне уже об этом сообщил. Но у меня есть дурная привычка задавать вопросы, а там уж ваше право, отвечать на них или нет.

Я вздохнула, показывая, что мне это совсем не интересно, но все же посматривала на книгу, лежавшую у нее на коленях.

– Вы мне мало что рассказывали о вашей жизни в Будапеште, о вашем детстве с сестрами и матерью в маленьком домике у реки. Моя мать – которая, как я уже говорила вам, как-то помогала вам на рождественской вечеринке, – сказала, что сравнила вас и ваших сестер с сестрами Габор, а вы ужасно разозлились. Вы сказали что-то вроде того, что ваша семья не имела таких огромных денег и вы вынуждены были много трудиться, чтобы зарабатывать себе на жизнь, а не полагались на богатых мужей, которые избавили бы вас от забот.

– Вижу, у вашей матери отличная память.

– Вы даже не представляете какая. – Она закатила глаза, затем посмотрела на меня выжидающе.

– Я была очень трудолюбивой девушкой. Пела по вечерам в кафе, чтобы заработать денег, когда мать заболела и больше не могла работать в пекарне. Кто-то же должен был содержать семью. – Я посмотрела на нее, прищурившись. – Но вы так и не задали ваш вопрос, поэтому я не знаю, что вам ответить.

– Ну мне просто интересно, откуда взялись все эти картины?

Вдох-выдох, вдох-выдох… Я сосредоточилась на этой простой функции, чтобы снова не лишиться чувств. Впрочем, может, лучше задержать дыхание и подождать, пока тьма, наконец, не поглотит меня?

– Разве я вас спрашиваю, откуда вы берете эти ваши безвкусные наряды?

– Нет, но если бы спросили, я бы без раздумий ответила. Думаю, мы с вами уже достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы не отвечать на вопросы, которые нам почему-либо не нравятся… или отвечать. Кому как удобнее.

Я прищурилась.

– Человек, который приходил сегодня, – это он просил вас задать мне вопрос о картинах?

– Вовсе нет. Он всего лишь просил передать слова соболезнования по поводу смерти Бернадетт и попросить вас позвонить ему. – Она похлопала рукой по открытой книге. – Я сейчас читаю эту книгу и узнаю некоторых художников, чьи картины висят у вас в доме. Когда вы спали, я взяла на себя смелость и попыталась разглядеть подписи художников под картинами, чтобы проверить, не ошиблась ли. Я, конечно, отнюдь не искусствовед, но могу предположить, что если одна картина Брейтера продается на аукционе за сто тысяч долларов, то остальные его произведения, скорее всего, не менее ценные.

– Не исключено, – сказала я с единственной мыслью не проговориться, но Элеонор была подобна неистребимым термитам, которым невозможно противостоять – они неумолимо будут грызть основание вашей крепости, пока она не превратится в труху и не рухнет. – И что из этого следует?

– Сначала я думала, что, возможно, вы получили эти картины в наследство от родственников или же они просто искусная подделка. Но мистер Айзексон упомянул, что ранее вы уже продали несколько из них за очень хорошие деньги. Поэтому остается только одно объяснение – вам они достались в наследство.

Я пристально смотрела на Элеонор, желая, чтобы она замолчала.

– Предположим, вы правы.

– Вот я и удивляюсь, почему вы не позволяете Финну пригласить экспертов для того, чтобы их оценить и застраховать. Ведь случаются такие вещи, как кражи, стихийные бедствия или пожары.

Когда Элеонор наконец поняла, что я не собираюсь больше ничего говорить на эту тему, она наклонилась вперед, опершись локтями на книгу, и спросила:

– Почему же тогда Бернадетт так старательно прятала от вас эти книги? Не думаю, что там есть какие-либо любовные сцены или что-то подобное. – Элеонор ехидно улыбнулась при этом намеке на позаимствованные из библиотеки любовные романы с изобилием горячих сцен.

Я даже не потрудилась улыбнуться ей в ответ.

– А давайте устроим спиритический сеанс, и вы сами спросите об этом Бернадетт? Моя сестра всегда рассуждала как ребенок, никогда не задумываясь о том, откуда берутся деньги на пропитание или новые наряды. У нее было доброе сердце, полное сострадания к ближним, и, если у нее были лишние деньги или еда, она всегда была готова поделиться с неимущими. Я очень любила сестру, но, поверьте, жить с ней под одной крышей было непросто. Поэтому мне сложно понять причины, по которым она совершала те или иные нелепые поступки. Вот я и говорю, что вам лучше спросить у нее напрямую.

Мы обе повернули головы на звук захлопывающейся дверцы машины. Элеонор поднялась и подошла к окну.

– Сестра Кестер сейчас на кухне, поэтому понятия не имею, кто это… – В вечернем воздухе раздался громкий смех. – Вот уж не думала, что Финн с Джиджи появятся здесь раньше завтрашнего утра.

Я внимательно наблюдала за ней и заметила, что она пригладила волосы и расправила юбку, а щеки ее слегка порозовели.

– Думаю, Финн не вытерпел и приехал пораньше.

Румянец на ее щеках стал еще ярче. Но, упрямо выдвинув подбородок, она сказала:

– Не думаю, что одно только удовольствие видеть вас способно вдохновить его на то, чтобы проделать в темноте весь этот долгий путь на остров.

– Удовольствие видеть меня – уж точно нет, – произнесла я, наслаждаясь ее смущением.

Мы услышали, как открывается передняя дверь, и тут же раздался звонкий голосок Джиджи.

– Тетя Хелена! Иди скорее сюда. Ты должна это видеть.

Я приступила к долгому процессу сползания к краю кресла, чтобы встать. Элеонор поспешила мне на помощь.

– Дайте мне ваши руки, я помогу вам встать. Так будет гораздо быстрее.

Я не стала спорить – да, собственно, и возразить мне было нечего – и протянула ей руки. Она осторожно помогла мне подняться, поддерживая под локти.

– Скорее! – кричала Джиджи. Звук ее быстрых шажков раздался в коридоре, и вот уже ее головка просунулась в дверь. – Ты уже идешь?

Она остановилась и смотрела, как я медленно выбираюсь из кресла, опираясь на трость и руку Элеонор.

– Тебе нужен мини-скутер, тетя Хелена, вроде тех, которые показывают по телевизору.

Я сделала еще один, такой болезненный для меня шаг.

– Это исключено, милая, потому что на таком молодежном средстве передвижения все сразу увидят, какая я старая.

Я услышала, как Элеонор тихонько фыркнула при этих словах, а девочка стояла в растерянности, пытаясь понять, почему то, что всем и так очевидно, может кого-то смущать.

Джиджи повела нас вперед, указывая путь рукой, как диспетчер, направляющий самолет по взлетной полосе.

– Почему мы несемся через весь дом на такой скорости? – спросила Элеонор.

Джиджи, как и большинство детей, не заметила сарказма в ее голосе и серьезно ответила:

– Кактус тети Бернадетт расцвел. Он цветет только одну ночь, и нам надо спешить, а то цветок скоро исчезнет.

Я чуть не споткнулась о свою трость, вспоминая, с каким упорством Бернадетт искала именно этот вид кактуса – знаменитую «царицу ночи», или по-научному – селеницереус крупноцветковый, а потом целый год ждала, чтобы он зацвел. Я о нем совершенно забыла после ее смерти. Редкий кактус обычно зацветал поздней весной или ранним летом, и я вдруг подумала, что, может быть, он ждал, когда я наконец приду в себя после смерти сестры, чтобы им полюбоваться.

– Но он же не исчезнет за то время, которое нам требуется, чтобы туда добраться? – сказала Элеонор.

Глаза Джиджи округлились.

– Может исчезнуть. Папа так сказал.

Как по мановению волшебной палочки, из входной двери появился Финн.

– Вам помочь?

– Я уже сказала тете, что ей нужен скутер, – произнесла Джиджи. – Тогда не придется ждать целый год, когда цветок снова расцветет. Но тетя Хелена сказала, она боится, что тогда все увидят, что она уже очень старая.

Мы с Элеонор рассмеялись, а Финн смутился.

Когда мы подошли к ступенькам крыльца, Финн предложил мне руку вместо трости.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что придется ждать целый год? – спросила Элеонор.

– Он цветет только раз в году, – объяснила Джиджи, сбегая вниз по лестнице. – И очень недолго. Поэтому действительно надо спешить.

– Я и так стараюсь, – произнесла я, пытаясь переставлять свои старые ноги быстрее.

Бернадетт посадила этот кактус еще двадцать лет назад, после того, как прочитала о нем в каком-то романе. Всегда во власти романтических мечтаний, она затеяла переписку с питомниками растений, пока не нашла людей, которые согласились прислать ей растение. Эти кактусы очень недолговечны, и ей приходилось заказывать новые примерно каждые три года. Она сажала их в небольшом саду камней неподалеку от рощи пекановых деревьев, откуда открывался вид на бухту.

Я однажды спросила ее, почему она приложила столько усилий, чтобы достать растение, которое цветет всего лишь раз в году. Она посмотрела на меня с недоумением, словно не понимала, как можно не знать ответа на этот вопрос.

– Потому что иногда такая хрупкая недолговечная красота – это самое главное, что есть у нас в жизни, – ответила она. Я тогда постеснялась спросить ее, что она имела в виду.

Джиджи побежала вперед по алеее пекановых деревьев, ее путь освещали луч фонарика и свет полной луны. Наконец она остановилась, и ее розовое платьице выделялось на темном фоне, словно путеводный маяк в ночи.

– Как красиво! – произнесла она полным благоговения голосом.

Мы подошли и встали за ее спиной, а она присела на корточки перед большим белым цветком. Чтобы рассмотреть его, не нужно было дополнительного освещения – белоснежные лепестки отражали лунный свет, словно именно для этого и был создан прекрасный цветок, растущий в гордом одиночестве на покрытых восковым налетом толстеньких ползучих стеблях, извивающихся среди камней. Многочисленные гладкие, как шелк, лепестки распустились на колючем стебле, окруженные большим числом тонких прицветников, что придавало огромному цветку сходство со взрывающейся звездой. Этот цветок обладал удивительной, просто волшебной красотой, но я все же не могла понять, почему Бернадетт так упорно стремилась заполучить его для своего сада.

– Ближе к рассвету он начнет увядать, – сказала я, заранее грустя о потере.

Все хранили молчание. Затем Джиджи прошептала:

– Но оно того стоило, ведь правда?

Финн нежно погладил ее по голове, а я повернулась и встретилась взглядом с Элеонор. Похоже, мы обе были поражены удивительной мудростью ребенка.

Тут из дома вышла сестра Кестер.

– Мисс Жарка, вам пора ложиться спать.

Я пожелала всем доброй ночи и позволила сиделке медленно отвести меня к дому, а перед глазами все еще стоял ослепительно-белый цветок, и я словно слышала голос Бернадетт, произносящий слова ее маленькой племянницы: «Оно того стоило».

Элеонор

Я сидела на скамье у рояля с карандашом в руках и чистой нотной тетрадью на пюпитре и отбивала мелодию чардаша, пытаясь переделать ее в более простую версию, которую без труда смогла бы выучить Джиджи.

– Звучит замечательно, – произнес с порога Финн.

– Не сомневаюсь, – ответила я, кладя карандаш на рояль. – Джиджи уже отправилась спать?

– Да. Она хотела, чтобы вы поднялись к ней в спальню пожелать спокойной ночи, но уже уснула к тому моменту, как я вышел из комнаты.

Я смущенно улыбнулась, внезапно осознав, что мы с ним находимся наедине. Финн отправил сестру Кестер домой, так как с Хеленой оставались все мы, а Хелена и Джиджи теперь уже спали.

– Ну тогда полагаю, что мне можно отправляться домой, раз уж вы здесь.

– Не думаю, что вам следует ехать. – Его слова прозвучали в пустом затихшем доме как вопрос. – Разумеется, если у вас нет в этом такой уж необходимости.

Я подумала о детской мебели, сложенной в моей крошечной спальне около стены, и вновь почувствовала зов бухт и прибрежных болот, которые тянули меня к себе, как ребенок тянет за подол мать.

– Мне не хотелось бы мешать вашему общению с Джиджи и Хеленой.

Финн облокотился о дверной косяк.

– Но нам нравится с вами общаться. Так что вы нам вовсе не мешаете.

Я смотрела Финну в глаза, пытаясь понять, что скрывается в их глубине, но они оставались непроницаемыми.

– Хорошо, я останусь. Благодарю вас.

– Спасибо, – сказал он. – Значит, завтра не одному мне придется выносить постоянное злословие Хелены.

– Точно, – сказала я, улыбаясь, и вдруг спохватилась: – Но ведь вам она никогда слова поперек не сказала.

Он пожал плечами с каким-то совершенно нехарактерным для него выражением.

– Да, знаю. Я сказал это, чтобы просто поднять вам настроение.

Мы рассмеялись, и напряженность между нами как-то вдруг растаяла.

Выпрямившись, он произнес:

– Кстати, я привез ту серебряную шкатулку, которую вы мне передали.

Я взглянула на него с надеждой.

– Вам удалось перевести надпись?

– Да. Не знаю точно, что это означает, но дословный перевод такой: «Дочери Спасителя».

– Звучит как название монастыря.

– Да, я тоже так подумал. Навел справки, и выяснилось, что действительно был такой монастырь.

– Правда?

Он кивнул.

– Основная обитель ордена до войны находилась в Будапеште. Там ее больше нет. Я долго искал в Интернете дополнительную информацию. Основной монастырь теперь находится в Оденбурге, в двух с половиной часах езды от Будапешта. В общине около трех сотен сестер, и они все еще ведут очень активную деятельность – создают различные школы, ухаживают за больными. То есть выполняют обычные для монахинь обязанности.

Я задумалась.

– Наверное, после окончания Второй мировой войны их заставили уехать коммунисты.

Он поднял брови.

– Вижу, чтение книг по истории не прошло для вас даром.

Я улыбнулась, довольная собой.

– Вы правы. Стараюсь, как могу, понравиться Хелене.

– На вашем месте я бы об этом не беспокоился. Вы ей и так нравитесь.

Я молча закатила глаза, всем своим видом выражая недоверие.

– На самом деле, – продолжал он, – последнее упоминание об обители в Будапеште, которое я нашел, было в тысяча девятьсот сорок четвертом году.

– То есть это был последний год нацистской оккупации?

– Именно так. А это значит, что, если сестрам пришлось уехать или закрыть монастырь, на то, вероятно, были веские причины. До марта того года Венгрия считалась союзником Германии. Из того немногого, что рассказали мне тетушки Хелена и Бернадетт, очевидно, что до самой оккупации немецкими войсками люди в столице Венгрии жили обычной жизнью.

– Даже евреи?

– Насколько я помню из курса истории, которую мы изучали в старших классах, евреев в Венгрии не вытесняли в гетто и не депортировали, но большинство лишились работы и средств к существованию, а молодых людей помещали в концлагеря даже до оккупации. Поэтому многие евреи вынуждены были скрываться. Они понимали, что рано или поздно за них возьмутся. – Он замолчал. – Но обе тетушки не любили рассказывать об этом периоде своей жизни, поэтому, как ни прискорбно, больше никакой информации у меня нет.

– Я еще не дошла до периода Второй мировой войны, так как решила отложить все самое интересное на потом. Начала с самой древней истории – эпохи завоеваний на Дунае, а потом перескочила на коммунистический и текущий периоды, так как это мне показалось важнее. Когда закончу их изучать, обязательно вернусь к истории Второй мировой войны. – Я бросила на него смущенный взгляд. – Надо признаться, я никогда не была фанатом истории.

– Тем не менее вы изучаете историю Венгрии, чтобы порадовать старую женщину.

– Не думаю, что это возможно. – Я легонько постучала пальцами по клавишам, заставив некоторые зазвучать. – И все же интересно, откуда Бернадетт взяла эту шкатулку и по какой причине она ее спрятала?

Финн нахмурился.

– Мне кажется, вы говорили, что она принадлежала Хелене.

Я закрыла глаза, проклиная себя за глупость и яростно желая вернуть назад вырвавшиеся слова.

– Честно говоря, я не знаю точно, кому она принадлежала. Мы нашли корзинку с шкатулкой под кроватью Бернадетт.

– И кто же это «мы»?

Да, попалась. Деваться некуда. Теперь лучше быть предельно честной.

– На самом деле ее нашла Джиджи. Только, пожалуйста, не сердитесь на нее. Ей как-то было нечем заняться, она от скуки начала исследовать дом и обнаружила корзинку под кроватью Бернадетт. Надо отдать Джиджи должное, она не стала заглядывать внутрь, а рассказала об этом мне, а я решила, что надо посмотреть, нет ли там нот Бернадетт, которые мы везде искали.

– И вместо нот вы нашли шкатулку.

– Да, вместе с другими вещами, о которых я и собиралась спросить вас. Я не знаю, что они означают, поэтому непонятно, следует ли показать их Хелене или снова спрятать под кровать Бернадетт.

Он помолчал немного, а потом сказал:

– Спасибо вам.

– За что?

– За проявленную заботу. О Джиджи и Хелене. За то, что вы всегда стараетесь быть тактичной и щадить их чувства.

Я в смущении отвела глаза.

– Любой на моем месте делал бы так же.

– Нет, далеко не любой. – Он выпрямился. – Корзинка все еще в комнате Бернадетт?

– Да.

– Тогда давайте положим на место серебряную шкатулку и посмотрим, что там есть еще.

Мы пошли вверх по лестнице. Я чувствовала себя так, словно с моих плеч сняли непосильную ношу. Финн пошел в свою спальню за серебряной шкатулкой, а я извлекла из-под кровати корзинку. Мы устроились на полу, потому что ни один из нас не хотел вспоминать, что кровать не застелена, потому что Бернадетт больше нет. Как и раньше, когда мы были здесь с Джиджи, я сидела перед корзинкой, чувствуя себя Пандорой, и в конце концов решилась поднять крышку.

Финн принялся изучать Библию, а я вытащила фотографии и разложила их на полу между нами, на сей раз заметив еще несколько, которые раньше не успела рассмотреть. Я попыталась отдельно сложить свадебные фотографии Магды, а потом фотографии Хелены с сестрами и матерью. Финн тоже принялся их разглядывать, а я перешла к оставшимся разрозненным фотографиям, которые сложно было рассортировать – это были неподписанные изображения зданий, пейзажей и людей, мне неизвестных.

Складывая их в отдельную кучку, я вдруг обнаружила, что две из них склеены – одна фотография прилепилась лицевой стороной к задней стороне другой. Я очень осторожно отсоединила их. Пожелтевший клейкий слой легко отошел с задней стороны, и я подумала, что, вероятно, когда-то эта фотография была прикреплена к стене.

Это был снимок младенца, сидящего в старомодной коляске и с широкой улыбкой смотрящего в объектив. На ручке коляски были видны две женских руки, но лицо женщины не попало в объектив. Я перевернула фотографию и ничего не нашла, на обратной стороне отсутствовала надпись.

– Вы знаете, кто это? – спросила я, показывая фотографию Финну.

– Понятия не имею. А там сзади ничего не написано?

Я покачала головой.

– Нет.

Мой взгляд упал на фотографию молодого солдата. Я взяла ее в руки, размышляя о том, что кроется за загадочным выражением этих больших красивых глаз.

– Кто бы это мог быть? – задумчиво спросил Финн.

– Думаю, это и есть тот самый единственный человек, которого любила Хелена. Она мне сказала, что его звали Гюнтер Рихтер. Именно это имя написано на обратной стороне фотографии.

Он взял фотографию в руки и перевернул, чтобы прочитать надпись, а потом снова внимательно посмотрел на изображенного на ней человека.

– Хелена правда сказала, что это единственная любовь в ее жизни?

Я кивнула.

– Она сказала, что они собирались пожениться после войны, но он за ней так и не вернулся.

Он поднял фотографию, чтобы я могла ее видеть.

– А вы уверены, что это именно тот самый человек?

– Не могу сказать наверняка. Это лишь мое предположение.

Финн как-то странно посмотрел на меня, словно я сказала ему, что небо и земля перевернулись.

– Вас что-то смущает? – спросила я.

– А разве вы не узнаете эту форму?

Я покачала головой, тщетно пытаясь не выглядеть такой невежественной, какой себя чувствовала.

– Это же немецкая военная форма времен Второй мировой войны. – Он помолчал немного, чтобы я могла осознать его слова. – Значит, если ваше предположение верно, моя тетя была влюблена в немецкого офицера.

Глава 27

Элеонор

На следующей неделе я как-то сидела на веранде, погрузившись в чтение одной из книг, которые взяла в библиотеке во время последнего посещения. Эти книги были в основном посвящены истории Венгрии времен Второй мировой войны – тем событиям, свидетелями которых были Хелена и Бернадетт, но о которых предпочитали почему-то умалчивать. И чем больше я читала о страшных лишениях и смерти ни чем не повинных людей, тем больше начинала понимать причину этого молчания.

В середине стопки, между двумя толстыми книгами, я обнаружила брошюру, которую после недолгих размышлений в библиотеке добавила к выбранным книгам: «Католическая церковь и Холокост в Венгрии». Я выбрала ее, потому что вспомнила о серебряной шкатулке, когда-то принадлежавшей монахиням из ордена Сестер Спасителя, которые, видимо, бежали из Венгрии в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Понятия не имею, что я рассчитывала найти в этой невзрачной брошюрке. Оставалось только удивляться, откуда у меня, никогда не получавшей по истории оценок выше тройки, взялся такой неуемный интерес к прошлому.

Я подняла голову, когда на веранду вошел Финн с волосами, еще мокрыми после душа. От него приятно пахло мылом. После обеда он довольно долгое время провел с Джиджи на пляже в качестве компенсации за то, что вечером собирался оставить ее с сестрой Уэбер. Джиджи также пообещали нескончаемый марафон диснеевских фильмов про принцесс, и сестра Уэбер сказала, что она с таким же нетерпением ждет их просмотра, так как ее дочки уже ходят в колледж и давно уже вышли из возраста, когда девочки восхищаются диснеевскими персонажами. Финн и меня тоже приглашал сходить на пляж, но я вежливо отказалась, указав, что моя прямая обязанность – находиться с Хеленой, у которой был приготовлен для меня длинный перечень заданий. Надо сказать, втайне я даже была этому рада. Пребывание с Финном на пляже означало, что каждый раз при встрече с ним в офисе я буду представлять его полуобнаженным.

– Вы готовы? – спросил он, поправляя манжеты рубашки.

– Да, – ответила я, с удивлением обращая внимание на его костюм. – На вас костюм серого цвета!

– Как видите, – сказал Финн. – А в чем проблема? Этот ресторан на набережной не такой уж и фешенебельный, но я могу облачиться и в смокинг, если пожелаете.

– Нет, не в этом дело. Просто я обратила внимание на то, что ваш костюм не черный. Не думала, что у вас есть костюмы иного цвета.

Он слегка нахмурился.

– Мои отец и дед всегда носили черные костюмы и построили весьма успешный бизнес.

– Не сомневаюсь в этом, но ведь это вовсе не потому, что они выглядели как работники похоронного бюро.

Все еще хмурясь, он произнес:

– Вы что, на сей счет обменялись мнениями с Джиджи? Она все время твердит, что я похож на злодея Гру из мультфильма «Гадкий я».

– Какая наблюдательная девочка! – почти искренне восхитилась я. – Поэтому вы и купили новый костюм?

– На самом деле я купил его еще в прошлом году. Даже ни разу не надевал.

– Ну что сказать? Он вам очень идет, – произнесла я, любуясь тем, как серый цвет оттеняет его необычные глаза.

– Спасибо, что заметили, – мягко произнес Финн.

– Пожалуйста, – сказала я.

Положив книгу на кушетку, я встала, расправляя юбку. Это трикотажное платье когда-то принадлежало Еве, которая почти со скандалом заставила меня его сегодня надеть. Оно было сапфирового цвета с запахом по лифу и широким поясом, который выгодно подчеркивал мою фигуру. Мне очень нравилось, как юбка мягкими волнами колышется вокруг ног, а насыщенный синий цвет оттеняет мой цвет глаз. Платье мне очень шло, и именно поэтому я и хотела отклонить предложение Евы. Однако очень сложно спорить с женщиной в инвалидном кресле.

Мы с Финном должны были повезти Хелену на ужин в ресторане, чтобы отметить ее именины, но на самом деле собирались использовать эту ситуацию, чтобы поговорить с ней о прошлом. Я никак не ожидала, что Финн проявит такой живой интерес к той части жизни Хелены, о которой никто ничего не знал. Когда я положила фотографию Гюнтера в корзину и предложила снова спрятать все это под кроватью, он меня остановил. Его глаза были лишены всякого выражения, когда он смотрел на меня в тот момент, и я поняла, что он, видимо, не в первый раз видит эту корзинку и, более того, что-то недоговаривает.

А теперь, когда он стоял на веранде и смотрел на меня серьезными серыми глазами и все его движения говорили о том, что ему не терпится скорее отправиться в путь, я поняла, что моя догадка верна.

– Мне нравится ваше платье.

Я покраснела от смущения, но тем не менее была польщена, что он обратил внимание на мой наряд.

– Одолжила у Евы, – как можно небрежнее постаралась сказать я. – Она надевала его на вечеринку в честь помолвки. Понимаете, мы почти одного размера. Она его хранила все эти годы, и я посчитала, что оно подойдет для сегодняшнего случая, у меня нет приличных платьев на выход, а тут ничего не надо переделывать… вот я и подумала, а почему бы мне его и не надеть…

Он поднял руку.

– Пожалуйста, остановитесь. Вижу, чрезмерное общение с Джиджи вам не совсем на пользу. – На его губах появилась легкая улыбка. – Вы сегодня просто великолепно выглядите. И поверьте, принимать комплименты – это нормально.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но снова смутилась и просто сказала:

– Спасибо!

– Она уже готова, – крикнула с крыльца Джиджи. Я подняла пакет с подарками для именинницы и первой вышла из комнаты.

Надо сказать, я еле узнала даму, стоящую в холле. Волосы Хелены были тщательно расчесаны и уложены в элегантный пучок на затылке. Голубые глаза подчеркивали искусно нанесенные тени и тушь, а щеки и губы были чуть тронуты румянами и помадой. На ней было старомодное платье из зеленого цветастого шелка, которое, впрочем, выглядело вполне по-королевски, несмотря на слишком длинную юбку и скромные туфли на низком каблуке.

– Вы выглядите просто потрясающе, – совершенно искренне сказала я. И правда, Хелена здорово изменилась в лучшую сторону с тех пор, как я впервые увидела ее. Тогда она была прикованной к постели старухой с потухшим взглядом. А теперь передо мной стояла элегантно одетая дама весьма примечательной наружности, и, глядя на нее, вполне можно было представить, какой красивой она была в молодости.

– И вы тоже отнюдь не выглядите сегодня неприметной мышкой, Элеонор. – Она махнула рукой, словно призывая на этом покончить на сегодня со всеми комплиментами. Повернувшись к Финну, она произнесла:

– Я ужасно проголодалась. Если бы ты поинтересовался, то, несомненно, знал бы, что я обычно обедаю в пять часов, и не заказал бы места в ресторане на шесть часов вечера, что меня не очень устраивает.

– Хорошо, тетя Хелена, – мягко произнес Финн. – В следующий раз я обязательно приму это во внимание.

Ее глаза светились, как у юной девушки, когда Финн проводил ее к машине и усадил на пассажирское место.

Я обняла на прощание Джиджи, опасаясь, что она снова будет сетовать, что ее не взяли в ресторан, даже несмотря на грядущий просмотр любимых диснеевских мультфильмов.

– У нас тут все будет отлично, – сказала Тери Уэбер, махая нам рукой из двери. – Мы сначала будем мастерить корону с блестящими камнями, и я испеку свои знаменитые шоколадные пирожные, так что, будьте уверены, скучно нам не будет.

– А я и не сомневаюсь, – пробормотала я, и дверь за ней закрылась.

Ресторан «Прибрежный» находился на Джангл-роуд, у пляжа Эдисто на самом конце мыса, уходящего в Атлантический океан. Несмотря на то что кухня там была великолепная, в «Прибрежном» не было особых требований к одежде. Мы выбрали именно это заведение, так как предложение Финна отвезти Хелену в один из многочисленных фешенебельных ресторанов в Чарльстоне было немедленно отвергнуто нами с Хеленой, так как ей было бы сложно выдержать столь долгое путешествие.

Мы уселись за столиком у входа в ресторан, откуда открывался вид на маяк, который казался совсем игрушечным. Надо сказать, мы в нашей нарядной одежде выделялись на фоне остальных посетителей – туристов и местных жителей в шортах и майках, но Хелена высказала пожелание поужинать где-нибудь недалеко от дома, где подали бы приличное жаркое и десерт. Быстро ознакомившись с меню, я поняла, что мы попали в нужное место.

К нам подошла официантка – девушка школьного возраста по имени Дженн, которая приняла заказ на напитки и пообещала скоро вернуться, чтобы мы заказали основные блюда. Пока мы ждали, Хелена с любопытством посматривала на мешок с подарками, который я положила на незанятый стул.

– Вы хотите, чтобы я дождалась десерта, прежде чем открыть подарки? – спросила она.

– Конечно же, нет, – сказала я. – Но если откажетесь от салата, я, пожалуй, передумаю.

Финн достал пакет и положил его перед Хеленой.

– Должен признаться, что идея подарка принадлежит Элеонор, и она же его упаковала.

– Ты меня заинтриговал, – сказала она, подняв брови. – Наверное, это один из любовных романов, которые она мне вечно навязывает для чтения.

Я внимательно смотрела, как она разворачивает блестящую бумагу. Я постаралась завернуть подарок так, чтобы Хелена не испытывала труда, разворачивая его.

– Осторожно, это очень хрупкая вещь, – сказала я, сидя на краешке стула в полной готовности помочь ей.

Она поставила сверток на стол и начала снимать бумагу. Наконец перед нашими глазами появилась сине-белая фигурка петушка из херендского фарфора, украшенная теми же самыми узорами, что и сломанная статуэтка, но этот был изображен в другой позе, теперь эту парочку можно было бы поставить рядом как комплект. Петушок стоял, наклонив голову, словно клевал зернышки.

Хелена какое-то время молчала, и я уже было решила, что совершила большой просчет.

– А того я сама разбила, – тихо сказала она, разглядывая фарфоровую фигурку в руке. – Нечаянно уронила.

– Да, вы мне рассказывали. Я вовсе не предлагаю заменить ту статуэтку, просто думаю, что эта составит ей хорошую компанию.

Мы с ней встретились взглядами, но я вовсе не была уверена, что она сейчас видит перед собой меня, или Финна, или зал ресторана, который видели мы.

– Той ночью в доме было так темно. Мне было велено не включать свет. Американцы бомбили наш город, и с неба падали бомбы и листовки. Почему мы решились бежать именно в ту проклятую ночь?

Прежде чем я успела ее спросить, о чем она говорит, вернулась Дженн с чаем для нас с Хеленой и виски с содовой для Финна. Тут Хелена вдруг вспомнила, где находится, и откинулась на спинку кресла.

– Я не заметила ее в темноте, вот и разбила. Это была замечательная безделушка, а я ее разбила. – Хелена улыбнулась Финну. – Мама была бы счастлива, что петушок обрел нового приятеля. Благодарю тебя, дорогой. И тебя тоже, Элеонор.

Мне хотелось бы услышать больше о событиях той ночи, и Финну, как я подозревала, тоже, но Хелена уже вернулась из того мира, где был темный дом, падали бомбы, а на полу валялись осколки фарфоровой статуэтки.

Мы заказали выбранные блюда, и Хелена снова запустила руку в пакет и извлекла завернутую в блестящую бумагу фотографию Бернадетт и Бенджамина в рамке. Я помнила, как затряслись ее руки, когда я показала ей эту фотографию, но, казалось, она обрадовалась, когда я предложила поместить ее в рамку, чтобы поставить на прикроватной тумбочке. Однако, вспоминая выражение ее лица, когда она развернула фарфорового петушка, я уже не была так уверена, что поступила правильно.

Бумага упала на пол, но никто из нас не наклонился, чтобы ее поднять. Лицо Хелены слегка побледнело, рот приоткрылся, словно она хотела обратиться к людям, изображенным на фотографии, сообщить им что-то, что давно хотела сказать.

Хелена начала озираться, словно ища бумагу, а потом просто поднесла рамку к груди, прижав фотографию к зеленому шелку платья.

– Что такое, тетя Хелена? – осторожно спросил Финн.

Хелена не спешила показывать ему фотографию, как будто внезапно осознала, по какому поводу мы здесь собрались, а фотография означала возврат к первой главе давно прочитанной книги.

После недолгих размышлений она положила фотографию в рамке на стол, чтобы Финн смог ее разглядеть.

– Элеонор нашла эту фотографию в одном из нотных сборников Бернадетт. На ней Бернадетт со своим Бенджамином.

Он некоторое время смотрел на фотографию, а потом поднял голову и взглянул на Хелену.

– А кто такой этот Бенджамин?

Она медленно подняла на него глаза и произнесла:

– Сейчас это не имеет никакого значения, верно? Слишком поздно менять то, что уже случилось.

Финн взял ее за морщинистую руку, и между ними словно воцарилось молчаливое понимание, от чего у меня мороз пошел по коже, потому что во всем этом было нечто темное, тайное, недоступное для моего понимания.

– Имеет. Для Джиджи, – спокойно сказал Финн. – И для меня тоже. Нам надо знать правду. – Они обменялись взглядами, и мне стало ясно, что они говорят не только о далеком прошлом.

Хелена очень осторожно подняла стакан с холодным чаем и начала потягивать его через соломинку.

– Ты что, думаешь, я скоро умру?

Несмотря на ее легкомысленный тон, Финн поморщился.

– Ну уж нет, тетя Хелена. Джиджи уже подбирает тебе розовое платье, которое ты наденешь на ее свадьбу, а она еще не скоро состоится. – Он ласково улыбнулся. – Но мы с тобой знаем, что поток жизни непредсказуем и мы не силах остановить его течение.

Она положила руку на ладонь Финна и сжала ее, а я поняла, что они думают о смертельной болезни, не щадящей даже детей, которая, словно чудовище, прячется во тьме, следя за жертвой жадными глазами.

– И все же кто этот Бенджамин? – снова спросил он.

Откинувшись на спинку стула, Хелена глубоко вздохнула.

– Бернадетт не хотела больше говорить о нем после того, как… – Она пожала плечами. – Думаю, сейчас это уже не важно. Мертвые ведь не могут причинить нам боль, правда?

– Не знаю, – сказал он. – А ты иного мнения?

Она тяжело дышала, и я посмотрела на Финна, удивленная металлом в его голосе. Мне хотелось напомнить ему, что перед ним всего лишь беспомощная пожилая женщина.

– Он был участником антифашистского Сопротивления.

Финн откинулся на спинку стула, лицо его приобрело задумчивое выражение.

– И они с тетей Бернадетт…?

– Да, они любили друг друга. Это сейчас звучит так просто, а тогда их любовь несла смертельную опасность. Он был евреем и сотрудничал с подпольным движением Сопротивления, тайно переправляя лекарства и еду для членов подполья, которые прятались по всему городу. А она была католичкой, преподавала музыку маленьким сиротам и инвалидам в местном монастыре. Их союз был обречен с самого начала.

Я посмотрела на нее.

– Поэтому вы сказали мне, что лучше бы они никогда не встречались?

Ее губы беззвучно шевелились, словно в сердце скопилось слишком много слов и все они одновременно готовы были вырваться на волю. Однако в последний момент она сдержалась, вероятно, осознав, что эти слова – ее последняя страховка и если начать говорить, то все тщательно скрываемые тайны выйдут наружу.

– Нет, Элеонор. Было еще множество причин.

– А Гюнтер? – спросил Финн. – Он тоже был знаком с Бенджамином?

Глаза Хелены расширились от изумления.

– Откуда ты знаешь про Гюнтера?

Мы с Финном переглянулись.

– Элеонор и Джиджи обнаружили его фотографию, когда искали ноты Бернадетт. Элеонор сказала, ты призналась ей, что Гюнтер был единственной любовью в твоей жизни.

Она посмотрела на свои судорожно сжатые руки.

– Да, это так. Я никогда бы не могла полюбить никого другого. Поэтому так и не вышла замуж. Просто никогда этого не хотела.

Финн, очевидно, ждал, что она расскажет что-нибудь еще, но она ограничилась ответом на его вопрос.

– Бенджамин и Гюнтер были знакомы друг с другом?

В ее глазах появилось жесткое выражение.

– Да, они встречались. Один-два раза, не больше.

– А Гюнтеру было известно, кто такой Бенджамин? – продолжал допытываться Финн.

Я дотронулась до его руки, удивленная тем, что он не замечал бесконечную усталость в глазах Хелены и то, как она пощипывала изуродованными пальцами кожу на ладони.

– Мы это с ним не обсуждали, – сказала она. – Мы с Гюнтером говорили только о его семье, проживающей в городе Линдау в Баварских Альпах у озера Констанца. Он рассказывал, что даже летом мог видеть из окна спальни снега на пиках далеких гор. Его отец был мясником и держал лавку на одной из центральных улиц города. – Выражение ее лица смягчилось. – Мы говорили о том, что после войны он откроет лавку в Америке или же мы сможем жить в Линдау и любоваться луной, поднимающейся по ночам над озером. – Последние слова она произнесла с надрывом, словно прощаясь с последними надеждами. – Мы говорили о детях, которые у нас родятся, и подбирали для них имена. Но мы никогда не обсуждали царящий вокруг нас ужас.

Дженн подошла к нашему столу с корзинкой кукурузных оладий и салатами, но никто и не подумал взять в руки вилку или салфетку.

Стремясь сменить тему разговора, я сказала:

– Наверное, при всей вашей близости с сестрой вам было очень трудно смириться с мыслью, что вы влюблены в таких разных мужчин, которые, впрочем, в другое время могли бы стать друзьями, но тогда это для них было совершенно невозможно.

Уголки ее губ поднялись в легкой улыбке.

– Бернадетт тоже так говорила. Я иногда думаю, как сложилась бы наша жизнь, если бы мы все вместе после войны уехали в Америку. Жили бы одной семьей. Думаю, у нас бы это получилось. – Хелена сидела, уставившись в тарелку с салатом, и грудь ее тяжело вздымалась. Мне казалось, что я слышу, как захлопывается прочитанная книга.

– Что-то я неважно себя чувствую. Прошу прощения, но, думаю, вам следует увезти меня домой. Пожалуй, мы можем забрать еду с собой.

Финн нежно коснулся ее руки.

– Прости меня, тетя Хелена. Я вовсе не хотел тебя расстраивать. Обещаю, сегодня вечером больше не будем говорить о прошлом. Давайте лучше поговорим о Джиджи и попробуем придумать, как сделать так, чтобы она изменила свои цветовые пристрастия.

Хелена взглянула на Финна, и ее лицо осветила слабая улыбка.

– Хорошо. Предлагаю заранее заказать десерт. Попросим его завернуть и возьмем домой, чтобы полакомиться им там.

Ужин прошел в не слишком веселой атмосфере, так как каждый из нас был погружен в свои мысли. Меня же больше всего волновала та недосказанность, которая чувствовалась между Финном и Хеленой. Во время недолгой поездки домой мы в основном молчали, и в машине слышался лишь шорох, его издавали пакеты с десертом, который мы, по пожеланию Хелены, везли домой. Казалось, в этой тишине можно услышать звуки прошлого, в то время как перед нашими глазами проносились старые воспоминания.

Сестра Уэбер и Джиджи были удивлены тем, что мы так быстро вернулись домой. Джиджи казалась даже слегка разочарованной, так как посмотрела «Красавицу и Чудовище» лишь наполовину, а пирожные все еще пеклись в духовке. Я порадовалась при виде двух усеянных стразами корон, которые сушились на кухонном столе.

Я собрала свои вещи, готовясь к отъезду, а потом отправилась на поиски Финна. Обойдя весь дом и крыльцо, я обнаружила его на причале, с телескопом, направленным в звездное небо.

Он удивленно посмотрел на меня, когда я подошла к нему.

– Прошу прощения за испорченный ужин. Я и не думал расстраивать Хелену.

– Я не в том положении, чтобы выражать свое мнение по поводу вашего поведения с членами семьи. Ведь я всего лишь наемный работник.

Его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала, что он пристально смотрит на меня.

– Вы действительно так считаете, Элеонор?

Мое сердце бешено заколотилось.

– Разумеется, – сказала я, страшась дать иной ответ.

Он подошел к телескопу и посмотрел в окуляр.

– А вы знаете, что Земля не идеально круглой формы? Поэтому она совершает колебания, как крутящийся волчок, когда вращается вокруг своей оси. Это означает, что примерно через четырнадцать тысяч лет полярной звездой станет Вега, а еще через четырнадцать тысяч лет нынешняя Полярная звезда снова станет путеводной.

Он выпрямился.

– И все же это обнадеживает – что бы ни происходило во Вселенной, всегда будет существовать Полярная звезда, указывающая нам путь.

Я подошла поближе и посмотрела в окуляр. Яркий свет звезд почти ослепил меня, а снизу, с океана, доносился шум волн, явно не сочетавшийся с близостью светил. Я словно парила в некоем пространстве между небом и землей, где время остановилось, и казалось, что твои возможности безграничны.

Я подняла голову от телескопа и увидела, что Финн стоит совсем рядом со мной, но не отстранилась.

– Почему же вы продолжали задавать ей эти вопросы? Разве вы не видели, что Хелена расстраивается?

Его глаза сверкнули.

– Потому что именно я нашел их тогда. Бернадетт умерла, а Хелена готова была последовать за ней на тот свет. Я до сих пор не знаю причину этого стремления, и никто ничего не может мне рассказать, а я просто не могу это оставить так. – Он замолчал. – Мы же с вами так устроены, правда?

Я подумала обо всех неотвеченных вопросах, которые задавала отцу после его смерти, и о том, как невозможность получить ответы доводила меня до исступления.

– Пожалуй, – ответила я, откинув голову назад, чтобы видеть лицо Финна. – Странно, что Бернадетт за несколько месяцев до смерти перестала играть на рояле.

Он ничего не ответил, словно знал, что я скажу дальше.

– Почему вы перестали брать уроки пилотирования?

– Потому что Джиджи заболела.

– Вот именно. Думаю, что-то случилось в жизни Бернадетт. Может быть, это говорит моя слишком романтичная натура, но что, если предположить, что она через столько лет получила какое-то известие о Бенджамине?

Он некоторое время молчал.

– Вот уж никак не думал, что вы романтичны.

– Была когда-то. Много-много лет назад. А теперь, когда Джиджи выздоровела, почему вы не возобновите занятия?

Я чувствовала его взгляд на своем лице, и блеск его глаз в свете луны и звезд был еще ярче.

– Потому что я забыл, для чего мне хотелось летать.

После этих слов он меня поцеловал, прикасаясь ко мне лишь губами. Они были мягкими и теплыми, вкуса летней ночи, и я не хотела, чтобы он останавливался.

Я вдохнула его запах и, внезапно осознав, с кем я целуюсь, отстранилась, накрыв его губы ладонью.

– Ой, – глупо сказала я, испуганно глядя на него. – Ой, – повторила я снова, отступая назад, чтобы увеличить расстояние между нами, и сердце наполнилось странным чувством, что я изменяю чему-то или кому-то.

– Спокойной ночи, Финн, – сказала я, повернулась и быстро пошла с причала. Прибой бил о доски, и они качались, отчего я шла нетвердой походкой, глядя на звезды, чтобы удержать равновесие, и мне чудилось, что земная ось колеблется и две звезды меняются в небесах местами.

Глава 28

Ева

Я оттолкнулась от кухонного стола, держа в руках костюм, сшитый для Элеонор. На это ушло больше времени, чем я предполагала, но мне нужно было добиться совершенства. Я вшила подкладку, подшила края и сделала вытачки в нужных местах, чтобы подчеркнуть тонкую талию сестры. Хорошо, что мама предложила мне снять размеры, прежде чем я приступила к шитью, ведь мое тело в связи с беременностью уже заметно изменило обычные пропорции.

Снаружи хлопнула дверь машины, значит, Элеонор уже приехала, но на сей раз я даже не потрудилась спрятать новый костюм. Был вторник, и я устроила так, чтобы оказаться с сестрой наедине, поэтому не спеша, аккуратно разложила юбку и пиджак на столе, прислушиваясь к звуку ее медленных шагов по ступеням крыльца и звону ключей в замке входной двери.

Заметив меня, Элеонор остановилась. Посмотрела на выключенный телевизор и пустую кухню, а потом снова обратила взгляд на меня.

– А где же Глен и мама? Тебе же нельзя оставаться одной.

– Я же знала, что ты уже едешь домой, да и телефон тут, рядом со мной. – Я похлопала по столу рядом с костюмом, на который она пока не обратила внимания. – Миссис Рид забрала маму около часа назад, и они поехали купить кое-что в магазине тканей. Судя по всему, нам закажут для внучек миссис Рид и костюмы для выступлений. К тому же, – добавила я с улыбкой, – с твоей подачи и благодаря любезной рекомендации мистера Бофейна на следующей неделе у мамы назначена встреча с мадам ЛеФлер в танцевальной академии, чтобы обсудить костюмы для Джиджи.

Она скользнула на стул напротив и уронила сумочку на пол.

– Это просто замечательно, но какое отношение ко всему этому имеет мистер Бофейн?

– Видишь ли, когда я послала ему письмо с благодарностью за то, что он предоставил тебе свободный график, чтобы ты могла заботиться обо мне, он мне позвонил.

– Он тебе позвонил?

– Ну да. Для того, чтобы сказать, как он ценит все, что ты делаешь для его семьи. Он дал мне номер своего мобильного телефона, чтобы я могла в случае необходимости позвонить ему напрямую.

Элеонор смотрела на меня так, словно я внезапно начала говорить на другом языке.

Между тем я продолжала:

– Наверное, ты ему в какой-то момент сказала, что мы с мамой шьем костюмы на заказ, потому что он спросил меня, не приходилось ли мне придумывать костюмы из розовой ткани со множеством блесток и тюля. Вот, собственно, и все.

– А я и понятия не имела… – Она замолчала и в полном изумлении поднесла руку ко рту.

Ага! Внимательно глядя на нее, я сказала:

– Он такой приятный человек. И недурно выглядит, между прочим.

Она опустила руку, как будто ее поймали на чем-то, чего она не должна была делать.

– Вообще-то он мой начальник, – сказала она, но в ее голосе не было уверенности. – Что делает твои комментарии излишними.

Я усмехнулась.

– А что, ты всегда строго придерживалась приличий в отношениях с мужчинами?

– Перестань, – сказала она серьезно, слишком серьезно!

Я коснулась ее руки, и она посмотрела на меня с удивлением, ведь за последние годы у нас было мало физического контакта, за исключением необходимого при уходе за женщиной, прикованной к инвалидному креслу.

– Извини, – сказала я с вполне искренним раскаянием. – Иногда ты сама подставляешься.

Она отдернула руку.

– Это вовсе не так. Все, что я делаю, – это изо дня в день пытаюсь выжить.

Внезапно я обнаружила, что играю давно забытую роль старшей сестры, и поняла, что, если еще немного над этим поработать, у меня получится совсем неплохо.

– Ну и как это у тебя выходит? В детстве, когда тебя спрашивали, чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь, ты обычно отвечала, что твоя мечта – это поступить в Джульярдскую музыкальную школу и выступать в Карнеги-холл. Эти мечты никак не похожи на твои нынешние попытки выжить.

Элеонор встала.

– Я приехала домой после долгого рабочего дня не для того, чтобы все это выслушивать. – Она схватила сумочку и направилась к лестнице. – Собиралась побыть немного здесь, чтобы поужинать, а теперь думаю, что лучше сразу поехать на Эдисто. Я пробуду там всю неделю.

Я смотрела, как сестра уходит.

– Я любила Элли, которой ты когда-то была, и мне бы так хотелось, чтобы она вернулась. По моей вине ты изменилась, но я не знаю, что мне надо сделать, чтобы вернулась прежняя Элли.

Она застыла на лестнице, держась за поручни, но так и не обернулась.

– Что ты такое несешь? Ты ни в чем не виновата.

Я продолжала говорить, очень быстро, чтобы она успела выслушать.

– После несчастного случая, когда все сходили с ума, мне действительно требовалась твоя помощь. Мама чуть не обезумела от горя, и нам никто не помогал, поэтому ты взвалила все заботы на себя. А мы тебе позволили это сделать. Ты безропотно ухаживала за мной, прислуживала мне из-за ложного чувства вины, а я не возражала. Я позволяла тебе это делать не потому, что считала, будто ты заслужила это наказание, а потому, что безумно злилась на себя из-за того, что добровольно ввязалась в эту глупую затею и по своей вине сломала себе шею. Мне хотелось всю вину за это возложить на кого-то другого, вот я и назначила виноватой тебя. А ты мне позволила это сделать.

Она повернулась ко мне, качая головой.

– Я просто хотела тебе помочь. Хотела, чтобы тебе стало лучше. Мама лишь все время плакала, а я была единственным человеком, который тогда оставался дееспособным.

– Это не так, – тихо сказала я. – Глен тоже при всем этом присутствовал. Но ты настаивала на том, чтобы принести себя в жертву, а мы не возражали. И это была наша большая ошибка. Теперь я все это прекрасно вижу. Беременность позволила мне увидеть жизнь совсем с другой стороны. Судьба подарила мне второй шанс, и я хочу, чтобы у тебя он тоже был. Потому что несчастный случай, который приключился со мной, вовсе не твоя вина. Она целиком и полностью лежит на мне. Но если ты думаешь, что тебе нужно мое прощение, то я прощаю тебя. Ну вот, наконец, я это произнесла. Элеонор, я прощаю тебя. – Я глубоко вдохнула, зная, что следующие мои слова несомненно, причинят мне боль. – Ведь это я парализована, а не ты. Поэтому перестань вести себя так, словно это произошло с тобой.

– Как ты смеешь? – сказала она, приближаясь ко мне. – Как ты смеешь думать, что все про меня знаешь?

Я и глазом не моргнула, когда она подошла ко мне вплотную.

– Как видишь, знаю. Я тебя знаю с того самого момента, как папа положил тебя мне на руки. Изучила все твои повадки. И всегда хотела быть такой же, как ты. Ты была такой бесстрашной, и дело вовсе не в тех лихих трюках, которые ты вытворяла, а в том, что ты всегда говорила, что думала, и никогда не боялась задавать вопросы. Как ты считаешь, почему мы с Люси всюду таскались за тобой и старались повторять все, что ты делала? Мы просто хотели быть похожими на тебя. Может быть, я до сих пор этого хочу.

Элеонор замерла на том месте, где стояла, и качала головой, словно отрицая все, что я говорила. Но я должна была сделать так, чтобы до нее все наконец дошло.

– Ты хочешь знать, где сейчас Глен?

Элеонор застыла и посмотрела на меня с подозрением.

– Ну и где же он? Надеюсь, с ним все в порядке?

– Конечно, в порядке. – Я сделала паузу. – Он сейчас с риелтором подыскивает для нас с ребенком новый дом.

Элеонор снова опустилась на стул.

– Дом?

Я кивнула.

– Просто маленький домик, возможно, с двумя спальнями, где-нибудь рядом с мамой. И гараж, разумеется. Мы хотим использовать его в качестве моей мастерской, куда для примерки будут приходить заказчики.

Она нахмурилась.

– Разве вы можете себе это позволить?

– Начальник Глена уволился, а поскольку Глен вот-вот закончит учебу, было принято решение его повысить и назначить управляющим трех фирм по аренде помещений в городе, а когда он следующей весной наконец получит диплом, его официально сделают директором.

На ее лице появилась робкая улыбка.

– Это просто великолепно, но когда все это произошло?

– Мы узнали о повышении на прошлой неделе, а возможность переезда в новый дом обсуждали уже с того самого момента, как узнали, что я жду ребенка. Мы просто не ожидали, что так скоро сможем себе это позволить.

– На прошлой неделе? Но мне никто ничего не сказал.

Я посмотрела сестре в глаза, надеясь, что мне не придется объяснять ей очевидное.

Она опустила взгляд, наконец заметив аккуратно сложенный на столе костюм бордового цвета. Ее пальцы принялись гладить мягкую шерсть, а потом она отдернула руку, словно ребенок, тянущийся к подарку, который предназначен не для него.

– Что это такое?

– Это твой костюм для собеседования в Джульярдской школе искусств. – Элеонор ошеломленно взглянула на меня, а потом снова перевела взгляд на костюм. – Я же обещала, что сошью его для тебя.

– Да, когда мне было четырнадцать лет, – тихо сказала она, разглаживая мягкую ткань.

– Хочешь примерить? Я попросила маму снять мерки с меня, поэтому, думаю, он прекрасно будет сидеть на тебе, но кое-где, наверное, все-таки придется подправить.

Элеонор встала и подняла прямую юбку с небольшим разрезом сзади.

– Он точно такой же, как на картинке с выкройкой, – сказала Элеонор с благоговением в голосе. Она положила юбку на спинку стула и подняла пиджак, поднося его к свету и любуясь крошечными стежками, сделанными вручную, и широким отложным воротником. Элеонор без раздумий сунула руки в рукава и застегнула пиджак, а потом подняла воротник, чтобы он обрамлял лицо. Как я и предполагала, выглядела она великолепно.

– Сидит просто идеально, – сказала сестра, но по-прежнему без улыбки.

– Что не так? – спросила я. – Разве он тебе он не нравится?

Она осторожно вытащила руки из рукавов и повесила пиджак на стул поверх юбки.

– Он просто изумительный, но я никогда не пойду на собеседование в Джульярдскую школу.

Я резко развернула инвалидное кресло, чтобы посмотреть Элеонор в лицо и заставить понять, почему я сшила этот костюм.

– Не имеет никакого значения, поедешь ли ты в Нью-Йорк и будешь ли выступать в Карнеги-холл. Даже не важно, наденешь ли ты когда-нибудь этот костюм. – Я снова взяла ее за руку и заглянула в лицо, надеясь увидеть там понимание. – Я просто хочу повесить его в твой шкаф, чтобы он напоминал тебе, что ты можешь в любой момент все это сделать, что ты – умная, сильная, красивая и отважная, всегда такой была и такой останешься.

Она опустила голову.

– Понимаешь, ты ошибаешься на мой счет. Насчет всего. На самом деле ты не знаешь, что я за человек.

– Но я ведь твоя сестра, – возразила я.

Элеонор закрыла глаза, словно собираясь с силами, а когда снова открыла, они были лишены какого бы то ни было выражения.

– В тот день, когда случилось несчастье, я знала, что ты напугана. Знала, что ты не хочешь карабкаться на это злосчастное дерево. Но там был Глен, и мы обе хотели перед ним выпендриться. Вот я и подзадоривала тебя, пытаясь заставить признаться, что ты боишься. Но ты не стала этого делать. Как я ни дразнила тебя и ни пыталась заставить спуститься вниз, ты не останавливалась. Знаешь, меня это всегда восхищало в тебе. Я имею в виду, твоя способность любой ценой получить то, что ты хочешь. Я тебя за это даже немножко ненавидела.

Она положила руки на стол ладонями вверх, словно стараясь показать мне, что терять ей уже нечего.

– Перед тем, как ты сорвалась с дерева, Глен смотрел на тебя и просил быть осторожнее. Я видела, что он любит тебя и всегда любил, даже если еще не осознавал этого. Я тебя так тогда ненавидела. Ненависть была настолько сильна, что я закрыла глаза и изо всех сил пожелала, чтобы ты упала и умерла. И ты действительно упала.

Она схватила сумочку и выбежала из дома, оставив красивый костюм висеть на стуле. Я хотела сказать ей, что она сама чуть не погибла, кинувшись ко мне на помощь. Но все это уже не имело никакого значения. Истина подобна аромату цветка луноцвета, и ее легко сметает ледяной ветер прошлого, оставляющий лишь непреходящее чувство вины и отчаяния.

Я смотрела, как она уезжает, а в голове впервые с момента несчастья звучали слова женщины гула:

– Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь.

И тут я наконец поняла потаенный смысл этих слов и подумала, сколько же времени понадобится Элеонор, чтобы тоже разгадать их.

Элеонор

Я сидела, уютно свернувшись в кресле Бернадетт на веранде в поместье «Лунный мыс», пытаясь сосредоточиться на книге по искусству, посвященной художникам восемнадцатого и девятнадцатого столетий, которую в свое время заказала Бернадетт. Ее надо было сдать в библиотеку уже в субботу, а так как мне казалось, что Хелена не проявляет к этой книге ни малейшего интереса, я решила просмотреть ее еще разок, прежде чем с ней расстаться.

Мне было довольно сложно сконцентрировать внимание на чтении, так как мысли постоянно возвращались к тем словам, что произнесла сестра, к собственной исповеди и, разумеется, к прошлым выходным, когда Финн поцеловал меня на причале. Я вовсе не хотела об этом думать, так как давно усвоила, что прошлое нельзя изменить, как бы пристально мы в него ни вглядывались. Тем не менее я с удивлением заметила, что невольно прикасаюсь к губам, вспоминая тот поцелуй и думая о его последствиях. Странно, почему мне так не хотелось отстраняться…

К счастью для меня, Финн всю неделю находился по делам в Нью-Йорке, и, хотя в связи с этим забота о Джиджи была возложена на Харпер, я была рада, что мне не придется видеться с ним каждый день в офисе.

Тут на веранду заглянула сестра Уэбер.

– Я только что поставила в духовку запеканку из брокколи и теперь собираюсь съездить в магазин за продуктами. Вернусь до того, как надо будет ее вынимать, но все же на всякий случай попрошу прислушиваться к сигналу таймера. Буду примерно через час.

Я помахала ей рукой и вернулась к изучению книги, бегло просматривая текст на страницах. Подняв голову, я прислушалась, пытаясь понять, действительно ли услышала голос Хелены или мне показалось, а потом перевернула следующую страницу, и тут мое внимание привлекла фотография. Я даже вздрогнула, увидев знакомую картину на изображении, занимавшем треть правой страницы.

Я включила торшер, но это мне не помогло, так как глянцевая бумага отражала свет, и трудно было что-либо рассмотреть. Сгорая от любопытства, я встала и подошла к окну, чтобы взглянуть на фотографию при лучшем освещении. Это была картина, написанная маслом, и ее автором являлся голландский художник восемнадцатого века Питер ван дер Верфф. На картине была изображена женщина, сидящая за туалетным столиком, слегка наклонившаяся к зеркалу. Ее отражение в зеркале смотрело прямо на зрителя, в то время как она застегивала на шее ожерелье из красных камней, похожих на рубины. Яркий цвет камней гармонировал с красным бархатным платьем, пышные складки которого заполняли нижнюю часть картины, словно алое облако.

Я долго сидела, уставившись на изображение и пытаясь убедить себя, что это не может быть та же самая картина, которую я вижу перед своими глазами каждый раз, как сажусь за рояль. Заложив страницу пальцем, я пошла в музыкальную комнату. Включив все освещение и отдернув шторы так широко, как только было возможно, я направилась к картине, и мои подозрения подтвердились уже на полпути к ней.

Сощурившись, я прочитала имя художника, выведенное золотыми буквами в правой нижней части картины. Манеру художника ни с чем нельзя было спутать – я видела характерные мазки краски на складках красной бархатной ткани. Даже выражение лица женщины, настороженное и в то же время приветливое, было точно такое, как на репродукции в книге. Если это и подделка, то, без сомнения, очень искусная.

Я вновь взялась за книгу и прочитала текст под картиной: «Портрет женщины с рубиновым ожерельем», 1712 г. Предполагается, что это одна из первых попыток голландских мастеров использовать язык символов, чтобы передать свое видение сложности и неоднозначности мира.

Я взглянула на портрет на стене, пытаясь сопоставить то, что видела, с тем, что только что прочитала, но передо мной по-прежнему был лишь портрет прекрасной женщины в красном платье. Я вернулась к тексту и была потрясена последней строчкой: Из коллекции семьи Рейхманн. Предположительно была утеряна при бомбежках Будапешта в июле 1944 года.

Буквы запрыгали перед моими глазами, и я вдруг заметила, что все мое тело сотрясает дрожь. Усевшись на кушетку и тщетно пытаясь унять дрожь в руках, я принялась снова и снова перечитывать последние две строчки, чтобы убедиться, что правильно поняла их смысл.

Из коллекции семьи Рейхманн. Предположительно была утеряна при бомбежках Будапешта в июле 1944 года.

Могла ли Хелена каким-то образом быть связана с семейством Рейхманн? И почему картина считается утерянной, когда она висит на стене старинного особняка на острове Эдисто? Я нахмурила лоб, пытаясь придумать различные объяснения, но ни одно из них не давало ответы на все вопросы. Например, почему Бернадетт заказала именно эту книгу в библиотеке и почему хотела скрыть это от Хелены.

Я перевела взгляд на другие картины, висевшие на противоположной стене. Льющийся сверху свет люстры делал еще более заметными складки на плохо расправленных холстах. Хелена сама помещала их в рамы и не желала, чтобы кто-нибудь из экспертов приходил сюда, чтобы оценить их, несмотря на все уговоры Финна.

Тем не менее, как заявил Джейкоб Айзексон, в прошлые годы она все-таки продала несколько картин, что подтверждалось пустыми прямоугольниками на стенах.

Джейкоб Айзексон. Как торговец произведениями искусства он, возможно, мог бы ответить на некоторые из моих вопросов. Может быть, даже на те, которые я боялась задавать сама себе. Несколько мгновений я хотела даже позвонить Финну, но тут же отбросила эту мысль. То, что я раскопала, не имело никакого отношения к моим прямым обязанностям. И пусть даже это важное открытие, мне хотелось, чтобы Хелена сама рассказала ему об этом.

Заложив страницу квитанцией из библиотеки, я положила книгу на скамейку у рояля и вышла в холл. Арт-дилер оставил визитную карточку с номером телефона, чтобы я передала ее Хелене, и я вспомнила, что она упала на пол и скользнула в щель между дном небольшого шкафчика и полом.

Сняв со стола лампу, я попыталась сдвинуть массивный шкаф, что потребовало немало усилий, и наконец увидела маленький белый прямоугольник, который словно сам просился в руки.

Я подняла визитную карточку и подвинула шкаф на место, будучи уверенной: если Хелена увидит, что его сдвигали, то сразу поймет, что я там искала. Потом вернулась в музыкальную комнату, где оставался мой телефон, и набрала номер искусствоведа прежде, чем смогла остановиться.

Он ответил после третьего звонка:

– Джейкоб Айзексон слушает.

– Мистер Айзексон, это Элеонор Мюррей. Мы с вами встречались пару недель назад, когда вы приезжали на Эдисто. Я работаю у Хелены Жарка.

– Да, я вас помню. И пожалуйста, называйте меня Джейкоб. – По его взволнованному голосу я поняла, что мой звонок его крайне заинтересовал.

– Понимаете, мне хотелось бы с вами поговорить. Вы упомянули, что Бернадетт собиралась показать вам одну картину. Надеюсь, вы можете дать мне дополнительную информацию об этом?

Некоторое время он не отвечал.

– Элеонор, как бы мне ни хотелось продолжить обсуждение этой темы, я все же воздержусь, так как вы не являетесь членом семьи…

– Я все прекрасно понимаю, – сказала я, прерывая его, – и вовсе не хочу выпытать у вас подробности, которые вы не считаете нужным сообщать. Мне просто хотелось бы кое-что уточнить. Чтобы… – Я на мгновение замолчала, пытаясь осознать свои истинные мотивы. – Чтобы на душе было спокойней…

– Ну хорошо, продолжайте, – произнес он, и в его словах слышались одновременно любопытство и тревога.

Я сделал глубокий вдох.

– Вам известна картина Питера ван дер Верффа «Портрет женщины с рубиновым ожерельем»?

В трубке воцарилось молчание, но я чувствовала, что оно пронизано напряженным ожиданием.

– Конечно. Я хорошо ее знаю.

– Скажите, ведь именно эту картину хотела обсудить с вами Бернадетт?

Вместо того чтобы прямо ответить на этот вопрос, он спросил:

– А что, вам приходилось ее видеть?

Я на мгновение задумалась.

– Да нет, я видела ее репродукцию в одной книге по изобразительному искусству. Там в пояснительном тексте было сказано, что она пропала при бомбежках Будапешта во время войны.

– Вы правы, – медленно произнес он. – Мне об этом известно.

– А кто такие эти Рейхманны?

– Это богатая еврейская семья, которая до войны жила в Будапеште. Они принадлежали к банковским кругам, по крайней мере, до тех пор, пока режим Хорти не стал союзником нацистской Германии и для евреев не были введены запреты на все профессии, кроме тех, которые связаны с самым неквалифицированным трудом.

– А вы знаете, что с ними случилось потом? – Я закрыла веки, стараясь вытеснить стоящие перед глазами фотографии из книг по истории, которые я читала. Фотографии останков людей в лохмотьях и лежащие рядом кучи пустых ботинок.

– Их, как и многих других, погрузили на поезд и отправили в концлагерь Аушвиц. Все они там и умерли – отец, мать, трое детей. В живых осталась лишь младшая дочь Сара, которую спрятали соседи, когда за Рейхманнами пришли нацисты. – Он некоторое время молчал, и я представила, как этот мрачный молодой человек тщательно выбирает слова. – Сара Рейхманн – моя бабушка.

На меня вдруг навалилась тяжесть, словно я лежала, придавленная каменной плитой, не в состоянии сделать ни вдоха. Тут я вспомнила, что в таких случаях советовала Хелене сестра Уэбер. Вдох-выдох, вдох-выдох…

– Простите… – сказала я, осознавая, как неуместно и глупо это звучит.

– А вам известно, Элеонор, что во время войны нацисты конфисковывали личное имущество евреев, которых загоняли в гетто, а потом отправляли в концлагеря? Грабежи шли по всей Европе – они захватывали ювелирные изделия, серебро и произведения искусства. Некоторые из них удалось разыскать и вернуть владельцам, но большая часть ценностей теперь потеряна для тех, кто выжил. Произведения искусства на протяжении многих лет продавались в частные коллекции и украшали стены в домах, владельцы которых даже не подозревали, что картина – нечто большее, чем просто красивый портрет или пейзаж. Например, портрет прекрасной женщины в красном платье. Новые владельцы не видят на них кровь шести миллионов погибших евреев. Они даже не удосуживаются поинтересоваться, откуда взялись эти картины, или же знают об этом, но предпочитают помалкивать.

Вдох-выдох…

– Вы меня слушаете? – спросил он, и мне показалось, что голос его доносится откуда-то издалека.

– Да, конечно. Я вам перезвоню. Попробую еще раз поговорить с мисс Жарка.

– Понимаю. И, мисс Мюррей… простите, Элеонор. Речь идет вовсе не о деньгах. Поверьте, мне это нужно вовсе не ради обогащения.

Мы распрощались, и я завершила звонок, все еще сжимая телефон в онемевшей руке. За окном серое облако затянуло солнце, и в углах комнаты сгустилась темнота, словно стараясь спрятать от людских глаз все мрачные тайны, которые хранились здесь многие годы.

Глава 29

Элеонор

Я сидела за роялем и смотрела на портрет женщины в красном платье, размышляя, сколько людей видело ее здесь за все эти годы.

«Произведения искусства на протяжении многих лет продавались в частные коллекции и украшали стены в домах, владельцы которых даже не подозревали, что картина – нечто большее, чем просто красивый портрет или пейзаж. Например, портрет прекрасной женщины в красном платье. Новые владельцы не видят на них кровь шести миллионов погибших евреев. Они даже не удосуживаются поинтересоваться, откуда взялись эти картины, или же знают об этом, но предпочитают помалкивать».

Я услышала стук трости Хелены об стену, но все еще не в силах была сдвинуться с места. Меня бил озноб, и, казалось, леденящий холод пронизывал меня до костей. Я помнила лишь единственный раз в жизни, когда я так же словно окаменела. Это было в ту самую ночь, когда шторм забрал у меня отца, и я могла лишь сидеть на причале и беспрерывно вглядываться в стену дождя, уверяя себя, что, если буду внимательно смотреть, обязательно замечу его лодку.

Стук раздался снова, и я с усилием заставила себя встать. Как я хотела бы, чтобы появилась путеводная звезда, призванная указать мне путь, дать понять, что я должна сказать этой женщине, которую, как мне казалось, я хорошо знала и, что греха таить, несмотря на все наши перепалки, успела полюбить. Я уже подумывала позвонить Финну в Нью-Йорк, но все же не могла отделаться от мысли, что, возможно, существует какое-либо другое объяснение, помимо очевидного, и что Хелена не повинна ни в каких злодеяниях. Хотелось верить, что есть вполне благовидная причина, по которой произведения искусства, когда-то принадлежавшие состоятельной еврейской семье, висят на стене в доме Хелены, но она при этом почему-то вынуждена лгать, утверждая, что привезла все эти картины из своего маленького домика в Будапеште.

Я не спеша направилась в комнату Хелены. Она сидела в постели, держа трость на весу, словно собиралась снова постучать в стену. Я стояла и смотрела на нее, опасаясь, что мое присутствие ее не остановит. Но старуха опустила трость и положила ее на тумбочку у кровати.

– Где вас носило? Я проснулась, звала вас и сестру Уэбер, но никто не соизволил ответить. Я уже было решила, что все бросили меня на произвол судьбы и теперь мне самой придется добывать себе пропитание. – Она улыбнулась, но продолжала капризничать. – Экономка куда-то убрала моих херендских петушков, я их что-то нигде не вижу. Прошу вас найти их и поставить на тумбочку у моей кровати. Мне очень нравится ими любоваться.

Я даже была рада, что она болтала без умолку и отдавала мне распоряжения. Это позволяло мне двигаться и молчать, обдумывая, каким образом подступиться к девяностолетней женщине, чтобы спросить, почему у нее находится картина, которая ей не принадлежит, и почему она лгала мне о ее происхождении. Я хотела знать правду, и, что гораздо важнее, Финн должен был знать правду. Если, конечно, он ее уже не знал.

Я сняла двух петушков с туалетного столика и поставила их поближе к Хелене, а она чуть не замурлыкала от удовольствия при виде своих сокровищ.

Я смотрела на отбитый хвост оранжевого петушка, и перед моими глазами, словно кадры старого кинофильма, мелькали сцены далекого прошлого.

– Хелена, помните, вы рассказывали нам с Финном, как вы разбили этого петушка?

– Разумеется, помню. Я всегда была довольно неуклюжей. Полагаю, вам в это сложно поверить?

Я не поддалась на этот отвлекающий маневр, так как впервые заметила настороженность в ее взгляде.

– Вы сказали, что это было в ту ночь, когда американцы бомбили Будапешт. В одной из книг по истории я прочитала, что они пошли на это, чтобы заставить венгерское правительство прекратить депортацию евреев, которая началась в марте того года.

– Да, это так, но тогда я об этом не знала. Я была слишком занята зарабатыванием денег на пропитание сестры и себя самой. Мы тогда старались не вникать в политику.

– Вы говорили, что пели тогда в кафе, чтобы заработать деньги. Вы там познакомились с Гюнтером?

На губах Хелены заиграла загадочная улыбка. «Он был моей единственной любовью».

– Вы угадали. Немецкие военные жили в лагерях за городом, но, когда началось отступление, переместились в Будапешт. Гюнтер приходил в мое кафе каждый вечер и всегда садился за столиком у сцены. Только через месяц он осмелился заговорить со мной. И то только для того, чтобы спросить, не хочу ли я пить после слишком долгого пения. Он сказал, что я очень худенькая, и предложил угостить меня ужином. Там были и другие солдаты, но он никогда не позволял им говорить грубости в моем присутствии. Он был всего лишь сыном простого мясника, но при этом настоящим джентльменом.

Я смотрела ей в лицо, пытаясь прочитать ее мысли.

– А вас не смущало, что это был немецкий солдат?

В ее глазах вновь появилось настороженное выражение.

– Я его не воспринимала так. Я просто видела перед собой милого молодого человека, который дарил мне цветы и говорил о будущей счастливой жизни вместе. Война для нас не существовала.

– Но, полагаю, Бернадетт прекрасно осознавала ее последствия. – Мне хотелось, чтобы до нее дошли мои слова. – Она когда-нибудь составляла вам компанию, когда вы пели для солдат?

Шишковатые пальцы старухи принялись теребить одеяло.

– Бернадетт была очень застенчивой и не любила выступать перед незнакомыми людьми. Так что она мне не помогала. У нее просто не хватало на это смелости.

– Она отказывалась это делать из-за Бенджамина?

Ее руки застыли на одеяле, и она улыбнулась со странным выражением на лице.

– Да, полагаю, это и было причиной ее отказа. – Она вздохнула. – Тогда были трудные времена. Мне лично было все равно, для кого петь и от кого получать деньги. Вы бы меня поняли, если бы знали, что такое голод и лишения и на что способен человек, лишь бы быть в безопасности и иметь пропитание. Иногда жизнь заставляет нас делать такой выбор.

Я протянула руку, снова взяла петушка с отбитым хвостом и потерла большим пальцем по неровному сколу на том месте, где был хвост, думая о Бернадетт, о том, каково ей было все это пережить. Осознавать, какой хрупкой может быть иногда жизнь.

– Мне хотелось бы вас кое о чем спросить.

Хелена закинула голову назад, прищурив глаза.

– Значит, все мои предостережения по поводу кошки, которую сгубило любопытство, на вас не действуют и вы все еще горите желанием задавать вопросы?

– Нет, пока не действуют. Моя сестра Ева сказала мне, что любознательность – это одно из моих достоинств.

– А с каких это пор вы прислушиваетесь к мнению сестры?

– Да, я нечасто это делаю, – сказала я, зная, что никогда не призналась бы в этом Еве. – Но вы ведь в любой момент можете попросить меня остановиться. – Я не знала, почему я это произнесла. Может быть, потому, что какая-то часть меня на самом деле не хотела знать ответ. Или же потому, что я всегда инстинктивно чувствовала, что Хелена что-то скрывает, какую-то мрачную тайну, закрытую от всего мира под семью замками. Я чувствовала, что в ее душе таится тьма, к которой она боится прикасаться. Может быть, именно поэтому я попросила Хелену остановить меня, если ее смутит мой вопрос.

Она промолчала, и я продолжила:

– Чтение книг по истории Венгрии оказалось настолько увлекательным, что мне хочется у вас кое-что уточнить. Особенно если учесть, что вы были там в то время. Передо мной живой свидетель тех событий, о которых я сейчас читаю.

– Свидетель? – Ее руки замерли на одеяле.

– Конечно. Вы же были там во время бомбежек и сумели убежать. Наверное, в те времена не так-то просто было выбраться из Венгрии? Ведь страна вышла из альянса с Германией и пыталась сотрудничать с антигитлеровской коалицией. Поэтому германские войска вторглись в Венгрию, а все соседние страны уже находились под ее контролем. Не могу представить, чтобы нацисты позволили кому-либо так просто пересечь границу.

– Странная у вас манера задавать вопросы, Элеонор. Вы сказали, что сгораете от любопытства и хотите меня о чем-то спросить, а сами этого не делаете. Вместо этого вы излагаете мне общеизвестные факты.

Я так сильно прижала палец к сколу хвоста статуэтки, что порезалась, и из пальца потекла кровь.

– Я всего лишь пытаюсь помочь вам вспомнить. Так сказать, создаю нужный настрой и атмосферу, чтобы вы могли лучше представить ту самую ночь и как можно точнее рассказать мне, что тогда произошло. Хочу услышать, каким образом вам с Бернадетт удалось во время нацистской оккупации убежать с территории Венгрии с разбитым фарфоровым петушком в кармане и целой коллекцией ценных картин, которая досталась вам в наследство.

Глаза Хелены были как сталь, но я не отвела взгляда. А она не попросила меня остановиться.

– Вы сбежали до бомбежек или после них? Пытаюсь себе представить вас с Бернадетт со свернутыми в трубочку холстами под мышкой, старающихся незаметно пересечь границу, только что-то у меня это не получается. Может быть, вам помогал Гюнтер? Или Бенджамин? Надеюсь, вы лучше мне все это объясните, а то моего воображения недостаточно.

– Будьте добры, дайте мне, пожалуйста, попить, – сказала она слабым голосом, странно звучавшим из уст вредной старухи, которой она только что казалась.

Я поднялась, пошла на кухню, откуда вернулась со стаканом воды в руках. Подав ей стакан, я снова опустилась на стул.

– Если вам сейчас надо передохнуть, мы можем прервать наш разговор.

Хелена посмотрела мне в глаза, вздернув подбородок.

– Я еще не настолько стара, чтобы бесконечно предаваться отдыху.

Я откинулась на спинку стула.

– Ну что ж, тогда расскажите, каким образом вам удалось выбраться из страны.

Хелена долго смотрела на воду в стакане, а потом снова взглянула на меня, и в ее глазах словно смешались свет и тьма.

– Представьте себе, в грузовике, груженном овощами, – сказала она, криво усмехаясь.

– В грузовике?

– Не знаю, что там Гюнтер пообещал фермеру, но нам удалось заполучить этот грузовик. Мы не могли пересечь границу пешком. Бернадетт была больна и слишком слаба, чтобы идти.

– Что с ней случилось?

Стакан в ее руке дрожал. Я протянула руку и поднесла его к ее губам, а затем поставила на тумбочку.

– Она уже год как болела. Дело в том, что она делила свой продуктовый паек с детьми из монастыря, где преподавала музыку, и была крайне истощена. Она все время простужалась, беспрестанно кашляла и, едва ей хоть как-то удавалось восстановить силы, снова заболевала. Последний раз она подхватила тиф. Гюнтер умудрялся доставать ей некоторые лекарства и еду, но мы знали, что это долго не продлится. Ей нужен был пенициллин. Всем уже было понятно, что война для немцев закончена, и нацисты от отчаяния были способны на все. В свою очередь, русские стремились войти в Венгрию после того, как ее оставят немецкие войска. Поэтому мы с Гюнтером и готовили наш с Бернадетт побег.

– И вы планировали пожениться по окончании войны?

– Да, – сказала она. – Он обещал за мной вернуться. – Голос ее прервался, и мне пришлось отвести глаза.

Я хотела спросить ее про картины, про то, как им удалось тайно провезти в грузовике свернутые холсты. Но, выслушав ее рассказ, я решила промолчать. Просто представила собственную сестру, умирающую от голода и болезни, представила, как действовала бы я, если бы только могла спасти ей жизнь и обеспечить безопасность. Наклонившись к Хелене, я произнесла:

– Куда вы собирались направиться?

– Конечным пунктом назначения была Америка. Муж Магды забронировал нам билеты из Англии, и меня это изрядно пугало. Повсюду рыскали немецкие подводные лодки, и даже несмотря на то, что тем летом войска союзников вошли на территорию Франции, я все же боялась пересекать Ла-Манш, а тем более Атлантический океан. Но иного пути у нас не было. Сначала надо было добраться до Швейцарии, где Бернадетт могла бы получить медицинскую помощь. Если бы она умерла, мне было бы все равно, что случится со мной, поэтому я не особо раздумывала, что мы будем делать после небольшой остановки в Швейцарии, считая, что у нас будет время все спланировать позже.

– А Бернадетт – что она думала на этот счет?

Хелена отвернулась к окну, чтобы подставить лицо солнечным лучам или, может, спрятать его от меня. Сложно было сказать, почему она избегала смотреть мне в лицо.

– У нее была горячка, и она беспрерывно бредила. Это даже хорошо, что она не могла сопротивляться моему решению. Она бы ни за что на свете не согласилась уехать.

– Но почему? Несомненно, она знала, насколько опасна сложившаяся ситуация.

Хелена продолжала смотреть в окно, и было понятно, что она видит нечто, неподвластное моему воображению.

– Были обстоятельства, из-за которых она отказалась бы уезжать.

– Вы имеете в виду Бенджамина? А разве он не мог уехать с ней?

При этих словах она посмотрела на меня, и ее лицо исказилось страданием. Я даже подумала, что она вот-вот попросит меня остановиться, но она этого не сделала. Было такое впечатление, что все эти долгие годы она ждала возможности излить душу.

– Бенджамин? – повторила Хелена. – Действительно, она никогда бы не уехала без него, так же как и он никогда бы не уехал без нее. Но ведь были еще и дети. Те самые дети из монастыря, где она работала. Однако я пообещала ей, что все решу с ними, как я обычно и делала. И моя сестра поверила мне.

Я выпрямилась на стуле, вспомнив про серебряную шкатулку.

– Скажите, монастырь, где Бернадетт учила музыке детишек, – это ведь обитель ордена Сестер Спасителя?

Хелена посмотрела на меня лишь с легким удивлением, словно так глубоко была погружена в собственные мысли, что не обращала внимания ни на что другое.

– Да. Это тот самый монастырь.

– Не хотите ли еще воды? – спросила я.

Она не ответила. Потом моргнула, словно поняла, что я обращаюсь к ней.

– Да, если можно.

Я поднесла стакан к ее губам.

– Значит, Гюнтер достал грузовик, перевозящий овощи. Это он отвез вас в Швейцарию?

– Он бы так и сделал, если бы я попросила, но это было слишком опасно для него. Опасно и для нас, но для него особенно, так как он был солдатом, и его могли расстрелять за дезертирство. Мне пришлось ехать одной. Гюнтер достал документы и пропуска для нас, билеты на поезд из Австрии, но сам не смог отправиться с нами.

Она разглядывала свои руки, словно удивлялась, почему это не изящные руки молодой женщины с гладкой кожей и тонкими прямыми пальцами.

Я тоже представила девушку, преисполненную решимости спасти свою сестру. Несмотря на всю опасность, неуверенность в успехе и угрозу лишиться жизни. Я подумала о Еве и снова вспомнила, как она сорвалась с дерева, как я, забыв обо всем, ринулась ей на помощь, и шершавая кора царапала мои руки, разорвав палец до кости, а потом на меня обрушилась дикая боль, когда я со всей силы ударилась головой о спекшуюся глину дороги. Я часто вспоминала эту сцену все годы, которые прошли со времени несчастья, и всегда понимала, что снова поступила бы точно так же.

– Вы когда-нибудь рассказывали эту историю Финну?

Хелена покачала головой.

– Никогда никому не рассказывала. Даже Бернадетт. Это не то, что хочется вспоминать.

– Но вам же удалось совершить побег. С разбитым фарфоровым петушком и коллекцией старинных картин.

Я ожидала, что она продолжит свой рассказ, но мои слова повисли в пространстве между нами, образуя пустоту, которая могла поглотить нас обеих. Хелена не произнесла больше ни слова, и я сказала:

– Вы очень храбрая, Хелена. Не уверена, что смогла бы решиться на то, что проделали вы.

– Я всего лишь спасала сестру, – сказала она, и эти простые слова были пронизаны искренним чувством.

Она снова перевела взгляд от меня к окну.

– Мы отдали одну из картин фермеру в окрестностях Берна. Он дал нам поесть и позволил в течение трех дней спать в сарае. Они с женой были очень добры к нам и не задавали лишних вопросов. Жена готовила для Бернадетт куриный бульон и давала ей лекарства. Не уверена, что Бернадетт смогла бы все это пережить, если бы мы не остановились там на пути к железнодорожной станции в Берне.

– Тогда это лишь малая цена за спасение. Вы отдали им ценную картину в обмен на жизнь Бернадетт.

– Да, так оно и было. – Наши глаза встретились, и в ее взгляде я заметила прежнее высокомерное выражение. – В жизни есть вещи, ценность которых невозможно измерить. Даже если приходится за них расплачиваться всю свою жизнь.

У меня на затылке зашевелились волосы, когда я заглянула ей в глаза.

– А вы были знакомы с семейством Рейхманн? Они были состоятельной еврейской семьей и до войны жили в Будапеште.

Выражение ее лица нисколько не изменилось.

– Нет. Мне неизвестна эта фамилия. Почему вы считаете, что я должна знать этих людей?

– Не знаю, – сказала я, вдруг засомневавшись, действительно ли я хочу знать правду. И нужно ли мне ее знать.

Я встала.

– Хочу показать вам картину, которую нашла в одной из книг по изобразительному искусству, тех, что заказала Бернадетт.

– Может быть, лучше сыграете что-нибудь на рояле? Я не против послушать что-нибудь из Шуберта. К тому же, вижу, вы почти закончили сортировать ноты. Мне бы хотелось, чтобы вы показали мне, что из этого получилось, и рассказали, где хотите разместить все нотные сборники. Возможно, я смогу дать вам ценный совет.

Я хотела было выполнить ее пожелание и забыть о книге по искусству, о моем разговоре с Джейкобом Айзексоном. Забыть о Рейхманнах и украденных у них произведениях искусства, о картине, которой они лишились в ходе трагических исторических событий. Но я не могла этого сделать. Кому, как не мне, было знать, что делает с человеческой душой чувство вины без возможности вымолить прощение, а у Хелены оставалось уже слишком мало времени.

– Мы можем заняться этим попозже. Позвольте мне сначала показать вам книгу.

В ее глазах не было ни намека на беспокойство, когда я выходила из комнаты. Или же я просто приняла обреченность за спокойствие.

Я остановилась на пороге музыкальной комнаты, охватывая взглядом высокие окна, стопки нотных сборников вдоль стен, чудесный рояль. Подумала о музыке, которую я здесь играла, вспомнила, как Хелена сидела с закрытыми глазами и улыбкой на губах, пытаясь не показать, что мое исполнение не было столь ужасным, как она утверждала. Вспомнила простенькие пьесы, которые мы разучивали с Джиджи, как Финн иногда незаметно проскальзывал в комнату, когда я играла, и молча стоял, думая, что я этого не замечаю. Направляясь туда, где оставила книгу, я гадала, увижу ли снова эту комнату и будет ли все так, как раньше. Или же после неизбежного разговора с Хеленой путь в этот дом будет заказан для меня навсегда.

Внезапно мои мысли были прерваны телефонным звонком. Я пришла в ужас, думая, что это может звонить Джейкоб Айзексон, чтобы узнать, удалось ли мне поговорить с Хеленой. Я нащупала в кармане телефон и увидела на экране незнакомый чарльстонский номер.

– Алло?

– Здравствуйте, это Элеонор? С вами говорит Харпер Гиббс, мать Женевьевы.

– Здравствуйте.

– Простите за беспокойство, но дочь сказала мне, что вы сейчас на Эдисто, присматриваете за этой несносной старой теткой Финна, поэтому я решила, что вам не помешает передышка.

– М-м-м… Она вовсе не…

Харпер не дала мне закончить фразу.

– Женевьева говорит, что ей ужасно скучно, и она хочет поехать на Эдисто. На этой неделе у нее нет никаких занятий в лагере, поэтому я не возражаю, и Финн тоже. Просто надо каким-то образом доставить ее туда.

Я бросила взгляд на портрет женщины в красном платье.

– Я буду рада заехать за ней. Просто мне надо дождаться, когда вернется сиделка, которая поехала за продуктами, и тогда я смогу выехать. Передайте Джиджи… простите, Женевьеве, что я заеду за ней через час.

– Благодарю вас, Элеонор. Я обязательно сообщу Финну, какой вы ответственный работник, и он, несомненно, выплатит вам бонус за дополнительные услуги. Увидимся через час.

Харпер закончила разговор прежде, чем я успела попрощаться.

Я не знала, разочарована ли я или испытываю облегчение от того, что выяснение отношений с Хеленой откладывается. Оставив книгу по искусству там, где она лежала, я направилась в комнату Хелены, чтобы сообщить ей, что планы изменились.

Она лежала на спине со сложенными на груди руками в позе изваяния на средневековых гробницах. Одеяло поднималось и опускалось в слишком равномерном ритме, говорящем о том, что человек лишь притворяется спящим. Когда я подошла, Хелена издала слабый вздох и отвернулась к окну.

Я наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Мы еще не закончили наш разговор, Хелена. И вы не сможете вечно притворяться спящей.

Я выскользнула из ее спальни и пошла к выходу, столкнувшись в дверях с Тери Уэбер. Сев в машину, я инстинктивно потерла порез на большом пальце, вспоминая слова Хелены о необходимости иногда делать выбор и о том, на что могут пойти люди ради выживания.

Глава 30

Элеонор

Когда я приехала и под проливным дождем взбежала на крытую веранду особняка Харпер, маленький чемодан Джиджи был уже сложен и стоял у двери. Дверь распахнулась еще до того, как я успела позвонить. Я услышала стук каблуков Харпер и подождала, пока она не появилась за спиной дочери в дверном проеме. Прическа и макияж Харпер, как всегда, были безупречны, так же как и укороченные узкие брюки и накрахмаленная блузка. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз смотрела в зеркало, и с ужасом осознала, что это было утром за чисткой зубов.

– Спасибо за то, что согласились приехать, Элеонор. Финн закончил свои дела раньше, чем ожидалось, и уже сегодня вечером возвращается из Нью-Йорка. Возможно, он сразу же отправится на Эдисто, как бы поздно ни было. – Харпер тряхнула головой и подняла глаза к потолку. – Никогда не могла понять его любовь к этому богом забытому месту.

Я закусила губу, чтобы не высказать ей все, что думаю по этому поводу.

– Меня это вовсе не затруднит, да и в доме гораздо веселее, когда гостит Женевьева.

Девочка просияла при этих словах, а потом повернулась к матери и обхватила руками ее стройную талию.

– Люблю тебя, мама. – Она запрокинула голову, всматриваясь в лицо матери, словно ждала чего-то.

Улыбка смягчила резкие черты лица Харпер, когда она наклонилась и поцеловала Джиджи в щеку.

– Веди себя прилично и не утомляй никого болтовней. На следующей неделе мы поедем в магазин, чтобы купить новые туфли для школы.

– А можно розовые?

Харпер расхохоталась.

– Ты же знаешь, что в школе это не разрешается.

Она наклонилась, чтобы поправить розовый в цветочек обруч на белокурой головке Джиджи, и заговорщицким тоном добавила:

– Может быть, мы придумаем, как вставить розовую ленту в кружева.

– Спасибо, мамочка, – сказала Джиджи и, обняв мать на прощание, понеслась вниз по лестнице к машине.

Я подняла чемодан.

– У вас есть мой номер телефона, если что-нибудь понадобится.

Харпер кивнула, задумчиво наблюдая, как убегает Джиджи.

– Да, благодарю вас.

Она повернулась ко мне.

– Она утром покашливала, но сейчас вроде бы все в порядке. Просто следите за другими симптомами.

– Конечно, – пообещала я, представляя, каково это – принимать любое проявление простуды, головную боль или даже аллергическую реакцию за зловещий признак возвращения смертельной болезни.

– И ведите машину как можно осторожнее, – рассеянно добавила Харпер. – Все эти туристы носятся по дорогам как ужаленные и просто провоцируют аварии.

– Я всегда вожу осторожно, – сказала я, повторяя те же слова, что каждый раз говорила Финну, когда он наблюдал, как мы с его маленькой дочкой садимся в машину.

Я подождала, пока Джиджи застегнет ремень безопасности, и привела машину в движение, направляя ее на Куинн-стрит. Когда я выехала из центра, было около пяти часов, и все заезжие туристы уже исчезли с улиц и тротуаров, вернувшись на свои теплоходы – Рич Кобилт из нашей компании гордо именовал их круизными лайнерами. Теперь на улицах наблюдалось лишь обычное для часа пик оживленное движение, правда, пробок было больше из-за непрекращающегося мелкого дождя, который время от времени усиливался до ливня.

Джиджи принялась болтать на первом же светофоре.

– Меня пригласила на день рождения моя лучшая подружка Тинси Олсен. Ее имя значит «Крошка», и нас всегда путают, потому что она очень высокая, а я маленькая, но ее все равно зовут так, может быть, потому, что она когда-то была крохотным младенцем, но ведь все младенцы крохотные, правда? И все равно это моя лучшая подруга с самого детского сада, несмотря на то что во втором классе она не пригласила меня на каток.

Я кивала и иногда вставляла замечания, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы разглядеть дорогу сквозь мокрое стекло, очищаемое включенными на полную мощь дворниками. Водитель едущей за мной машины принялся громко сигналить – по манерам явно не коренной чарльстонец, – потому что я слишком долго поворачивала направо, на Броуд-стрит, в ожидании, когда откроется проезд.

– Даже не знаю, что надеть на вечеринку, ведь туда будут приглашены и мальчики, а я хожу в школу для девочек. Поэтому никогда не общаюсь с мальчиками, разве что с папой, но он ведь не совсем мальчик…

Наконец я повернула направо и направилась по Броуд-стрит к Локвуду и шоссе 17. Дождь полил так сильно, что я почти ничего не видела перед собой.

Несносный водитель позади меня резко пошел на обгон, чтобы встать впереди, и я увидела номера округа Фултон, штат Джорджия. Понятно, Атланта.

– Все ясно, – сказала я себе под нос, когда он начал набирать скорость.

– Может, надеть джинсы, но у меня их нет, потому что мама считает, что носить их не совсем прилично, а я не возражаю, потому что ни разу не видела розовые джинсы, а я их не надену, если они будут другого цвета…

На повороте на Локвуд загорелся желтый свет, я сбавила скорость, чтобы остановиться, в то время как трое водителей передо мной поспешили проехать вперед. Прежняя, более молодая и беспечная Элли последовала бы их примеру, но она никогда не оказалась бы за рулем шикарного «Вольво» и на заднем сиденье у нее не сидела бы Джиджи Бофейн.

– …Ты хорошо умеешь выбирать подарки на день рождения, и я надеюсь, ты сможешь пойти со мной и мамой, чтобы купить подарок Крошке Тинси, потому что мама всегда выбирает то, что понравилось бы ей, когда она была маленькой, а не то, что хотели бы получить в подарок мои подружки, а я не хочу обижать маму, но если мы обе скажем, что нам что-то не нравится…

На повороте зажегся зеленый свет, и я медленно сбавила скорость, так как еще не совсем уверенно чувствовала себя при вождении восьмицилиндрового автомобиля и старалась проявлять осторожность. Слишком настойчивый автомобильный сигнал заглушил скрежет дворников по стеклу, и я было подумала, уж не тот ли это нетерпеливый водитель из Атланты сделал крюк, чтобы снова действовать мне на нервы.

Джиджи что-то спросила, и я слегка повернула голову, чтобы попросить ее повторить вопрос. И тут словно земля остановилась, и струи дождя замерли в воздухе. Я заметила несущийся на всей скорости прямо на нас синий автомобиль с включенными фарами. На зеркале заднего вида болталась подвеска в виде шапочки выпускника. Отчаянный крик Джиджи смешался с визгом шин, звоном разбитого стекла и ужасающим скрежетом металла о металл. Меня швырнуло вбок, я протягивала к девочке руки, а в голосе звучал голос ее матери: «Ведите машину как можно осторожнее». Тут моя голова со всей силы обо что-то ударилась, и боль была столь неожиданной, что я не сразу ее почувствовала, а потом потеряла всякую способность вообще что-либо чувствовать.

Я снова сидела на дереве и смотрела через дорогу, чтобы увидеть, что происходит с Евой, но Евы там не было. Вместо нее я увидела отца. Он был, как всегда, с бородой, и одет, как обычно, в рабочий комбинезон и бейсболку – точно такой, каким я его помнила. Он был довольно далеко от меня, но я могла видеть его глаза – в них было бесконечное разочарование. Он не открывал рот, но я слышала слова, которые он мне говорил, и это были слова, которые когда-то произнесла Хелена.

– Значит, так ты почтила мою память? Решила отказаться от музыки, которой я тебя научил?

Я пыталась заговорить с ним, объяснить, что он ошибается, но не могла произнести ни слова.

Я посмотрела вниз, ожидая увидеть там Еву, но видела лишь мокрый от дождя асфальт бульвара Локвуд, отражающий синие и красные всполохи огней машин «Скорой помощи».

Я уже была не на дереве, а парила над хорошо знакомым кусочком земли. «Я уже была здесь раньше». Эти слова, звенящие в моей голове, пронизывали мое сознание, как солнечный луч пронзает туман, освещая и согревая меня.

Человек в форме пожарного заглянул в дверь «Вольво» и наклонился, а я парила за его спиной, снова как безучастный наблюдатель. Почти белые волосы Джиджи, розовая кофточка и шорты были пропитаны кровью, которая струилась по ее ногам в розовые сандалии. Сверху лил дождь, смешиваясь с кровью, и вода приобретала розовый оттенок.

– Но у нее же рак крови, – сказала я, но мои слова заглушил шум дождя, и меня никто не услышал. Как будто человек, переживший одну трагедию, навсегда застрахован от другой. Оно того стоило. Эти слова звучали у меня в голове, когда я опустила глаза и увидела прекрасный ночной цветок – цереус, пробивающийся сквозь асфальт, но кончики его лепестков уже начинали вянуть. Я смотрела на него, пытаясь сказать, что в моем саду будут и другие цветы.

А потом я заметила собственное тело, лежащее на медицинской каталке. На лбу у меня была длинная глубокая ссадина, из которой струилась кровь, а один из врачей с силой давил на мою грудь, пытаясь сделать искусственное дыхание.

Я отвернулась и вдруг оказалась на причале, уходящем далеко в океан. На самом его конце стоял отец, ожидая меня. По развороту плеч и бороде, которая всегда щекотала мою щеку, когда он меня целовал, я знала, что это именно он. Я побежала к нему, но, как обычно бывает во сне, чем быстрее я переставляла ноги, тем медленнее двигалась. Когда я снова посмотрела на конец причала, отец уже удалялся, а там стоял кто-то другой – явно выше ростом и моложе, но я не могла рассмотреть его лицо.

– Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь.

Я резко обернулась при звуке знакомого голоса, ожидая увидеть старуху из народа гула. Но вместо нее я увидела Бернадетт и Магду, склонившихся над Джиджи, словно ангелы-хранители, в то время как тележку, на которой лежала девочка, вкатывали в машину «Скорой помощи».

– Ты готова?

Женщина гула протянула мне закрытую крышкой корзинку под названием «Хранитель тайн». Украшавший ее орнамент был мне незнаком – ломаная линия, образуемая петлями и черточками, которая шла по краю корзинки, а потом резко разворачивалась в противоположную сторону и прерывалась, оставляя рисунок незаконченным. Сосуд, содержимое которого можно извлечь на белый свет или навсегда оставить скрытым от людских глаз. Я смотрела в ее широко расставленные глаза и понимала, что она вручает мне мою жизнь, а крышка скрывает мое будущее.

А что, если оно несет боль? Мне хотелось выкрикнуть эти слова во весь голос.

А что, если это не так? Женщина улыбнулась и ее ослепительно-белые зубы сверкнули во тьме. Я приняла корзинку из ее рук, и тут же меня снова потянуло к моему телу, рядом с которым стоял врач, покачиваясь на пятках и тряся головой. Я открыла рот и с силой втянула воздух, внезапно почувствовав на своей коже холодные капли дождя и услышав возглас, который издал удивленный медик. А потом на меня обрушилась боль, но я приветствовала ее, ведь она означала, что я вновь обрела способность чувствовать.

Когда я пришла в себя, в голове стучало, а большую часть лба покрывала толстая марлевая повязка. Вначале я была в растерянности, поскольку никак не могла понять, где нахожусь и почему Глен сидит на стуле у моей кровати. А потом все вспомнила. Я попыталась сесть, но Глен удержал меня.

– Все хорошо, Элеонор, с тобой все будет в порядке.

– Где Джиджи?

– В детской больнице.

– А Финн?

– Он с ней. – Глен замолчал. – Она очень сильно пострадала.

Он не отвел взгляда, но по его голосу я поняла, что он что-то утаивает.

– Ты же недоговариваешь. Пожалуйста, Глен! Скажи все как есть.

Голова раскалывалась, но страх за Джиджи пересиливал боль.

– Тебе нельзя нервничать…

– Я должна знать, что с Джиджи. Если ты мне не скажешь, я сейчас выдерну все эти трубки и пойду выясню сама.

На лице Глена промелькнула легкая улыбка, а потом выражение лица снова стало серьезным.

– У нее серьезная травма головы. В мозге образовалась гематома. – Он сглотнул от волнения. – Врачи погрузили девочку в искусственную кому, чтобы понять, удастся ли удалить гематому.

Мне показалось, что белый свет ламп дневного света стал еще ярче, отчего боль в голове стала невыносимой, и сердце отчаянно заныло. Перед глазами стоял образ Джиджи, любующейся распустившимся ночью волшебным лунным цветком и говорящей, что его столь недолгая, но прекрасная жизнь стоила того, чтобы ее прожить.

Я снова попыталась сесть.

– О боже, нет… Я же была за рулем, Глен. Я вела машину, и мы попали в аварию…

Он дотронулся до моей руки и снова заставил лечь.

– Я знаю, Элеонор. И все знают. Ты не виновата. Какой-то идиот поехал на красный свет и из-за дождя не смог затормозить. Финн попросил меня сообщить тебе это. Ты не сделала ничего плохого. Абсолютно ничего. Состояние девочки стабильно тяжелое, это означает, что она еще не поправляется, но вместе с тем ей не становится хуже. Финн сказал, что будет держать нас в курсе, так что не волнуйся.

– И как долго это продолжается?

– Почти сутки. Тебе дали болеутоляющее, и ты уснула. Твой организм нуждается в отдыхе.

Я чуть мотнула головой, и при этом совсем слабом движении мне показалось, что мозг перекатывается из стороны в сторону.

– Я должна ее увидеть. – Я снова попыталась сесть, но Глен уложил меня обратно.

– Сейчас ты для нее ничего не можешь сделать. Надо быть осторожной, если хочешь быть сильной ради нее. И ради Финна. – Он произнес имя Финна нехотя, но скорее по старой привычке, а не из-за действительной неприязни.

Я на минуту закрыла глаза.

– Как скоро мне можно будет выйти отсюда?

– Может быть, завтра. Внутренние органы не затронуты, кости целы. Просто глубокая ссадина на лбу от подушки безопасности. Врачи тебя здесь держат, чтобы ты некоторое время побыла под наблюдением. Дело в том, что у тебя останавливалось сердце. – Глен взглянул мне в глаза. – Как и тогда… Когда ты упала с дерева.

– Я помню, – медленно произнесла я, и снова перед глазами промелькнули фигура отца на причале, Магда и Бернадетт.

– Глен?

Глен наклонился ко мне.

– Да?

В голове стучало, и мысли постоянно путались, то всплывая в сознании, то снова теряясь, я ухватилась за первую попавшуюся, пока она не ускользнула.

– Скажи, ты веришь, что нам в жизни дается второй шанс? – Я закрыла глаза. Головная боль была столь невыносимой, что я не могла четко сформулировать свой вопрос или даже полностью осознать его смысл. – Или же ты считаешь, что счастье выпадает лишь один раз и надо пользоваться моментом, пока возможно, потому что, когда оно уходит, больше от жизни ждать нечего?

Он откинулся на спинку стула, уперев изящные руки в бедра.

– Думаю, в жизни возможны оба варианта. Все зависит от того, какой выбор ты делаешь. Ты сам выбираешь, идти вперед или же застыть на месте. А почему ты спрашиваешь?

Может, потому, что вчера я умерла, а потом пробудилась, так как считаю, что жизнь дает мне второй шанс на счастье.

Я покачала голой, не зная, что ответить.

– А почему ты здесь? Где мама и Ева?

– Ева хотела приехать, но доктор ей не разрешила – здесь можно подхватить инфекцию, да и состояние твое вовсе не критическое. Что касается матери, она ведь не умеет водить машину, к тому же кому-то надо было остаться с Евой. Вот Ева и послала меня. Не пойми меня превратно, я сам хотел поехать, удостовериться, что с тобой все в порядке, и отвезти домой, когда врачи будут готовы тебя выписать. – Он указал на столик рядом с кроватью. – Ева попросила меня привезти тебе это. Она даже заставила меня заехать домой и забрать этот сверток, когда узнала, что ты пришла в себя.

Я посмотрела на прикроватную тумбочку, где вместо цветов лежал пакет из супермаркета.

– Что там такое?

– Понятия не имею. Ева просто попросила меня передать тебе этот пакет.

Я заглянула в глаза Глена и впервые в жизни увидела лишь мужа собственной сестры, старого друга, с которым меня связывали теплые отношения. Ева была права, когда говорила, что у нас с ним никогда бы ничего не получилось, ведь мы такие разные. Я попыталась представить его за штурвалом самолета или забирающимся на дерево, чтобы снять меня оттуда, но мне это не удалось.

– Спасибо тебе, – сказала я, указывая на пакет, но за этими словами скрывалось нечто большее. Я с трудом села в кровати, усилием воли подавив приступ тошноты, чтобы открыть пакет. Глен развязал ручки и открыл его. Я наклонилась и тут же поняла, что не надо оттуда ничего вынимать – я уже знала, что там лежало.

– Ну и что это такое? – спросил он.

– Это подарок, который Ева сшила для меня собственными руками, – сказала я, вытаскивая бордовый шерстяной пиджак, и нежно потерлась о него щекой. В пакете не оказалось никакой записки, но в ней и не было никакой надобности. Как это часто бывает у сестер, мы понимали друг друга без слов. И я помнила, что сказала Ева, когда показала мне этот костюм, прямо перед тем, как я призналась, что однажды пожелала ей смерти.

«Ты – умная, сильная, красивая и отважная, всегда такой была и такой останешься».

– Одежда? – спросил Глен.

– Нет, это скорее рыцарские доспехи и одновременно костюм супермена из шерстяной ткани. – Я прижалась к мягкой ткани лицом, словно она могла забрать мою боль, потом сложила костюм в пакет и затянула завязки. – Не мог бы ты нажать на кнопку, чтобы вызвать сиделку? Мне надо выйти отсюда.

– Значит, мне не удастся уговорить тебя побыть здесь еще немного – просто на всякий случай?

– И не надейся. Если можно, отвези меня в детскую больницу и высади там. Я могу вернуться домой на такси или попросить Люси забрать меня.

– Даже и не думай вызывать такси или Люси. Позвони мне. И если надо, я могу остаться и подождать тебя, – произнес Глен, и голос его был совершенно искренним.

– Спасибо, не стоит. Ты нужен Еве дома.

Мои слова, очевидно, не убедили Глена, но тем не менее он неохотно вызвал медсестру, а я лежала, вспоминая ту соломенную корзинку, именуемую «Хранителем тайн», и мне страшно хотелось знать, что же скрывалось под ее крышкой.

Глава 31

Элеонор

Детская больница при Медицинском университете Южной Каролины считалась одной из лучших к городе. Я повторяла это себе во время непродолжительной поездки. Перед глазами стоял образ маленькой девочки, победившей рак и уже выздоравливающей. Я всем сердцем молилась, чтобы она унаследовала стойкость своей тети, которая сумела провезти сестру через всю Европу, разрываемую войной, и целый океан, чтобы спасти ей жизнь.

Глен все же вызвался проводить меня, чтобы убедиться, что я не потеряю сознание посреди парковки. Он сидел в машине с поджатыми губами, и на лице его был немой упрек из-за того, что я выписалась из больнице раньше, чем считали нужным врачи. Не успел он въехать на парковку, как я уже распахнула дверцу, но неточно оценила расстояние и споткнулась о край тротуара, уронив сумочку, содержимое которой рассыпалось по асфальту.

Глен осторожно поддержал меня, а потом сложил мои пожитки обратно в сумочку.

– Ты же пострадала в серьезной аварии, и к тому же тебя напичкали болеутоляющим. Перестань вести себя так, словно ты прежняя лихая Элли.

Я смотрела на него, часто моргая, потому что в глазах все расплывалось от боли и старых воспоминаний, и думала о том, что сказала в последний раз Ева, когда мы с ней говорили:

– Я любила Элли, которой ты когда-то была, и мне бы так хотелось, чтобы она вернулась.

Может быть, это не такая уж плохая идея – вернуть ее к жизни. Я указала на пакет с моим костюмом, лежащий на сиденье.

– Не мог бы ты подать мне это?

Глен посмотрел на меня с непонимающим видом, но выполнил мою просьбу. Я не стала утруждать себя объяснениями, зная, что Ева поймет, и этого вполне достаточно. Я должна была держать пакет в руках, чтобы чувствовать рядом присутствие сестры. Сестры, которая считала, что я сильная и отважная. Осознание этого вовсе не прогоняло все страхи, но придавало спокойствие и позволяло сосредоточиться. Словно все бушевавшие в моей душе чувства были внезапно укрощены и теперь шли в одной упряжке, всецело подчиняясь моей воле.

Мы быстрым шагом подошли к центральному входу в больницу. Надо сказать, я всей душой ненавидела больницы. Ненавидела запахи дезинфицирующих средств, фальшивые приветливые улыбки персонала в медицинских халатах. Эта ненависть была вызвана в основном тем, что они напоминали о частых визитах к врачам, которые лечили переломы и вывихи – мои и Евы, – и неодобрительных взглядах и скорбных вздохах матери, недовольной тем, что я опять вовлекла Еву в очередную неприятность.

– Я могу тебя подождать, – повторил Глен.

– Знаю и ценю твою любезность. Но мне бы хотелось, чтобы ты поехал домой, к Еве. Здесь тебе нечего делать. Мобильный телефон при мне, и я обещаю позвонить, если мне что-нибудь понадобится или возникнет необходимость заехать за мной. А вообще я прекрасно могу обойтись и такси.

– Даже не думай. Сначала позвони мне.

Нас направили в приемную со стенами, покрашенными в яркие оранжевые и желтые цвета, которые сливались у меня в глазах, когда я пыталась высмотреть среди посетителей, сидящих на оранжевых стульях, Финна. В одном углу сидели две женщины с вязанием в руках и мирно болтали. На третьем стуле я заметила мужчину, которого не сразу узнала.

При виде меня он встал.

– Элеонор?

Неужели это Финн? Выражение его ввалившихся глаз напомнило мне взгляд бездомных, который я часто видела на площади Мэрион. Он был в рубашке с короткими рукавами, без галстука и похож на маленького мальчика, таким потерянным и одиноким казался он наедине со своим горем. Безо всяких раздумий я подбежала к нему и обняла, позволяя спрятать лицо у меня на плече.

Я подняла глаза и увидела, как Глен мягко улыбнулся и помахал мне на прощание рукой.

Мы с Финном долго стояли так, не произнося ни слова, а потом он меня отпустил. Взяв за руку, он отвел меня к стульям, обитым ярко-оранжевой тканью. Мне понравилась идея использовать яркие цвета для обоев и мебели, отчего они казались разрисованными цветными мелками. Столь привычные для детей расцветки, вероятно, действовали на них успокаивающе. Но это не распространялось на взрослых. Никакие веселые цвета и приветливые улыбки персонала не могли заставить нас забыть, что мы находимся в месте, куда привозят больных и покалеченных детей, чтобы попытаться исцелить их.

– Как она? – тихо спросила я.

Финн нежно коснулся белой повязки на моей голове.

– Не надо было приезжать. Ты же ранена.

– Как я могла не приехать? – Я чувствовала, что на глаза наворачиваются слезы, которые я пообещала себе не показывать перед ним. – Ведь это моя вина. Был такой сильный дождь, что ничего не было видно. Надо было отложить поездку и подождать, пока дождь не закончится. Или поехать другим путем – это ведь такой опасный перекресток…

Он положил палец на мои губы.

– Перестань. Тут нет твоей вины. Это был несчастный случай, и ничего больше. Не желаю больше ничего слышать о том, что ты виновата…

Я почувствовала, что по щеке покатилась слеза, и смахнула ее в надежде, что он не заметил.

– Как она? – снова спросила я, стараясь не думать о причинах, по которым он избегает отвечать на мой вопрос. – Можно ее увидеть?

Он опустил глаза и посмотрел на наши сцепленные руки.

– Она все еще в реанимационном отделении, куда пускают только членов семьи. С ней там сейчас Харпер. Я вышел позвонить ее мужу. Он в Лондоне. И сообщить всем остальным о несчастье…

Он сжал зубы, чтобы сохранить самообладание, снова оказаться на территории, которую хорошо знает.

– Она… такая крошечная. Поэтому боковая подушка безопасности не спасла… – Он замолчал, а я подумала, что лучше бы он заплакал, но знала, что он себе этого никогда не позволит. Финна c детства учили держать эмоции под контролем. Это было неотъемлемой частью воспитания наряду с умением общаться с сенаторами и притворяться, что складывать бумажные самолетики и разбивать палатки на природе – это удел мальчишек, не принадлежащих к тому кругу избранных, в котором вращается семья Бофейн.

Я уже оставила попытки сдержать слезы, и мне пришлось отпустить руку Финна, чтобы достать из сумки бумажные платочки, которые я всегда носила с собой, вымуштрованная матерью. Впервые в жизни я оценила ее мудрость.

– Да, она маленькая. Но у этой малышки силы духа больше, чем у всех, кого я встречала. Если кто-то может пережить такое испытание, то это она. Думаю, она унаследовала силу духа у тетушки Хелены.

Внезапно в его глазах появилось странное выражение, словно промелькнула черная тень, и кровь в моих жилах застыла.

– Никогда не говори так, Элеонор. Не говори, что у Джиджи есть хоть что-то общее с тетей Хеленой.

Меня бил озноб, и казалось, что я продрогла насквозь.

– Что ты имеешь в виду?

– У Хелены есть свои темные стороны… о которых ты не знаешь. – Он отвел глаза, но я успела заметить, что в них появилось отсутствующее выражение, словно они были завешены шторами. – Нечто порочное. Мне не хочется думать, что эти черты могут проявиться в Джиджи. Тем более теперь, когда надо сосредоточиться на позитивных вещах.

Я подумала о картине на стене музыкальной комнаты, о семействе Рейхманн. Что ему известно? Я обнаружила, что отстраняюсь от него, не в силах встречаться взглядом, и вспомнила град вопросов, которыми он забросал Хелену в ресторане «Прибрежный». Невозможно было забыть, как дрожали руки пожилой женщины, сжимающие петушка из херендского фарфора.

Финн снова заговорил таким знакомым мне спокойным голосом, свидетельствующим о том, что ему наконец удалось взять себя в руки.

– Мне хотелось бы попросить тебя об одолжении.

– Я сделаю все, что нужно, – сказала я без малейших раздумий. В точности, как это сделала бы старая добрая Элли.

Две женщины в приемной встали, оставив вязанье на стульях. Из их разговора мы поняли, что они собрались в кафетерий на нижнем этаже. Мы проводили их взглядом до двери.

Финн продолжал:

– Хелена еще ничего не знает о том, что случилось с Джиджи. Я не могу уехать из больницы, но при этом не хочу сообщать ей об этом по телефону.

– И ты хочешь, чтобы ей все рассказала я?

Он кивнул.

– Да. Тут рядом стоит моя машина, ты можешь ею воспользоваться. Водитель может отвезти тебя сначала домой, чтобы ты собрала необходимые вещи, а потом на Эдисто.

– Думаешь, стоит сообщать Хелене о несчастье? Единственная причина, по которой я появилась в ее жизни, – это то, что она была сломлена после смерти сестры. Может быть, она еще слишком слаба, чтобы вынести известие о несчастье, случившемся с Джиджи? – Я чуть не задохнулась, произнося имя малышки, все мое существо отказывалось принять мысль о том, что она страдает.

Финн встал и отошел от меня, якобы чтобы рассмотреть абстрактную картину на стене, выглядевшую так, словно на холсте взорвались сотни цветных мелков.

– На самом деле ее нервный срыв связан не только со смертью Бернадетт.

Я вспомнила, как мать говорила, что на острове после смерти Бернадетт ходили разные слухи, в частности, о том, что не проводилось вскрытие тела покойной и не давалось объявление о дате похорон. Поговаривали, что связи семьи Бофейн позволили скрыть от общественности неприглядные факты. Однако перед глазами у меня стояла только мечущаяся в горячке Бернадетт, которую сестра под бомбежками тайком вывезла из Будапешта и проделала опасный путь через всю Европу, чтобы спасти ей жизнь.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, хотя уже знала ответ.

Он повернулся и посмотрел мне в лицо.

– Бернадетт покончила с собой.

Моя рана начала пульсировать, словно на нее нажимала невидимая рука.

– Почему?

– Я не знаю.

Я подошла к нему, заглядывая в глаза, словно проверяя, не кривит ли он душой. Но его глаза остались темными и непроницаемыми, и было ясно, что мои вопросы останутся без ответа.

– Хорошо, я сообщу ей, – сказала я. – Только ради тебя.

Он притянул меня к себе и легонько поцеловал в макушку.

– Благодарю.

Мы подняли головы и отошли друг от друга, так как в комнату вошла Харпер. Она была в той же одежде, что и в последний раз, когда я видела ее, заехав за Джиджи, но на сей раз волосы ее были растрепаны, тушь под глазами размазана, а брюки и блузка помяты. Я заметила, что она смахивает ладонью слезу.

Я пошла к сумочке, извлекла пачку бумажных платочков и передала ей. Харпер с удивлением посмотрела на меня, но приняла ее.

– Спасибо, – сказала она. Наступило молчание, и я со страхом ждала, что Харпер снова заговорит, набросится на меня с криками о том, что по моей вине пострадала Джиджи. Но на сей раз я была готова дать ей достойный ответ, отчаянно призывая призрак прежней дерзкой Элли, которую мне так хотелось вернуть.

Однако вся язвительность Харпер испарилась под гнетом чувства вины и отчаяния. Она ведь на самом деле очень любила дочь. Я точно это знала. Просто бывшая супруга Финна была слишком эгоистична, чтобы это признать, а теперь, возможно, было уже слишком поздно. Она посмотрела на меня, и взгляд у нее был как у затравленного животного.

– На ней же был ремень безопасности? И она сидела на заднем сиденье?

– Конечно. Как всегда.

Она закрыла глаза и издала долгий прерывистый вздох.

– Я и не сомневалась. Просто… Мне всегда нужна была причина… – Ее голос потух, и она прервала свои излияния, внезапно осознав, с кем говорит, и, вероятно, страшась признаться мне, как сложно жить в мире, в котором не все объясняется привычными причинно-следственными связями.

Я встала и направилась за сумочкой и пакетом из супермаркета, готовясь уйти, но Харпер остановила меня, положив мне на плечо руку.

– Джиджи дала мне это вчера, перед тем, как вы за ней заехали. – Она сунула руку в сумочку и извлекла сложенную в несколько раз картинку. Я застыла, вспомнив скандал, который разгорелся, когда Джиджи в прошлый раз сделала рисунок для своей матери.

Харпер вручила листочек мне, и я с замиранием сердца его развернула. Я сразу же узнала себя, в основном по шортам синего цвета и полосатой кофточке, в которые была одета женщина на рисунке. За исключением того, что здесь она наделила меня парой прекрасных крыльев, раскинувшихся за спиной. Я держала за руку маленькую девочку со светлыми волосами, одетую во все розовое, с улыбкой до ушей, тщательно нарисованной красным карандашом. Фон был закрашен черными загогулинами, видимо, изображающими ночь, а в верхнем правом углу висела огромная луна, рядом с которой на фоне звезд парили два ангела – рыжеволосый и белокурый. На земле перед нами был изображен большой белый цветок – цереус, который распускается лишь на одну ночь, и лепестки которого были словно взрыв сверхновой звезды.

Мне одновременно хотелось плакать и смеяться, но прежде всего я испытывала бесконечную благодарность к маленькой девочке, которая сделала этот рисунок.

– Вы не знаете, что это означает? – спросила Харпер.

– Не могу сказать точно. – В моей голове, словно камешек по воде, проскакали образы, которые явились мне после аварии – старуха из народа гула, уходящий отец… Я снова посмотрела на картинку. – Думаю, это означает, что прощание с кем-то вовсе не означает, что человек ушел из нашей жизни навечно. – Я прикоснулась пальцем к белоснежным лепесткам, чувствуя восковую текстуру карандаша. Цветок на картинке был едва ли не больше моей нарисованной головы. – И что, даже если нам суждено цвести всего одну ночь, надо решиться на это.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с женщиной, пытающейся найти смысл во вселенной, явления которой не всегда поддаются рациональному объяснению.

Я сложила картинку и отдала ее Харпер.

– Спасибо за то, что вы мне это показали.

Она покачала головой.

– Хочу, чтобы вы оставили это себе. А когда Джиджи придет в себя, мы спросим, что она имела в виду.

Я улыбнулась и с готовностью кивнула, спеша уйти, пока не прорвалась плотина, сдерживающая поток слез. Я была даже рада, что мне не удалось увидеть Джиджи в реанимационном отделении. Мне не хотелось представлять ее беспомощно лежащей там. Я хотела сохранить в своем сердце образ маленькой девочки в розовом, держащей за руку ангела, в то время как два других крылатых создания наблюдают за ней с небес.

– Сейчас поеду и сообщу обо всем Хелене. Пожалуйста, держите меня в курсе, если будут новости.

– Благодарю, – сказал Финн. Тут Харпер разразилась рыданиями, и он обнял ее, а я отвернулась, собрала свои вещи и быстро вышла из помещения. Машина ждала там, где сказал Финн, и я забралась на заднее сиденье.

Я была даже рада, что пульсирующая боль в голове не позволила мне уснуть, давая время вспомнить старые молитвы, которые я не произносила вот уже семнадцать лет, и подумать о том, почему пожилая женщина, прошедшая столько испытаний, вдруг решила свести счеты с жизнью.

Глава 32

Элеонор

Было уже за полночь, когда машина остановилась у «Лунного мыса». Я все-таки впала в прерывистый сон, несмотря на страшную головную боль, и мне снились старые дубы, ангелы и отец. Оставив спортивную сумку и пакет из супермаркета в холле, я прошла через весь спящий дом на веранду.

Распахнув дверь в летнюю ночь, я ступила в темноту, столь густую, что даже звезды не осмеливались показываться. Звуки, издаваемые обитателями ночных болот, запах воды и летних трав, доносящиеся наплывами, пробуждали память о прежней Элли, девчонке с храбрым сердцем и не знающей страха душой. Она была так нужна мне сейчас, больше, чем когда-либо. Если я хочу быть полезной для Джиджи, Финна и даже Хелены, я должна вернуть Элли и сделать так, чтобы она больше не уходила. И я чувствовала ее присутствие рядом с собой, словно она ждала момента, чтобы снова прийти в этот мир.

«Ведь если желаешь чего-то недосягаемого, чего, как вам кажется, вы никогда не сможете получить, нет риска обжечься, не так ли?»

Слова Хелены больше не вызывали у меня гнева, скорее я испытывала стыд. Мне было стыдно думать о том, что сказал бы отец, если бы узнал, в кого я превратилась, отец, который рисковал жизнью, выходя в море в непогоду, когда остальные ловцы креветок на это не решались, потому что хотел дать сбыться мечтам своих детей и жены. Потому что верил в мой талант, в то, что я сумею поступить в Джульярдскую школу искусств. Потому что беззаветно любил свою семью. А я после его гибели подвергала свою жизнь риску, пускаясь в необдуманные авантюры и совершая безумные поступки, лишь бы испытать хоть какие-то эмоции. Все эти годы я спала и не осознавала этого.

– Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь.

– Вернись к нам, Джиджи, – прошептала я в безлунной ночи, надеясь, что ангелы-хранители передадут ребенку мою мольбу. Мне так нужно, чтобы она снова была с нами, чтобы поблагодарить ее за все, чему она меня научила. Я размышляла о ее короткой жизни и мужественной борьбе с недугом, но знала, что, даже если бы ее жизнь сейчас оборвалась, Джиджи сказала бы, что жила не зря, пусть и так недолго. Она проживала свою жизнь с открытым сердцем, воспринимая каждый ее миг как чудо, и мне так нужно было, чтобы она вышла из забытья, так нужно было сказать ей, что я согласна с ней всей душой.

Я вернулась на веранду, оставляя за дверью летнюю ночь. Из-за охватившего меня возбуждения спать совершенно не хотелось – я знала, что, когда Хелена проснется, мне придется сообщить ей о несчастье. Финн просто позвонил ей и сообщил, что остается на ночь в Чарльстоне. Я надеялась, что такая полуправда позволит пожилой женщине, по крайней мере, этой ночью спать спокойно.

Усевшись в одном из кресел, я схватилась было за пульт телевизора, но тут же отложила его. Совершенно не было настроения смотреть бесконечные повторы старых фильмов, которые обычно показывали по ночам, и любоваться красавцами с белозубой улыбкой, призывающими непременно приобрести какую-нибудь необыкновенную овощерезку или тренажер. Очень хотелось позвонить Финну, но я боялась разбудить его, если вдруг ему удалось заснуть. Я вовсе не претендовала на его внимание или любовь его дочери, но, как оказалось, в глубине души я просто жаждала этого.

Мой взгляд упал на стопку непрочитанных книг из библиотеки, лежавшую на полу у кресла. Я подняла толстые книги по истории и наткнулась на маленькую брошюрку, которую в последний момент добавила к выбранным книгам. «Католическая церковь и Холокост в Венгрии». Тогда она меня заинтересовала, так как там упоминалось название монастыря, где Бернадетт преподавала детишкам музыку, но сейчас я выбрала ее из-за небольшого размера, достаточного, чтобы удерживать мое внимание и не давать мыслям убегать в опасном направлении.

Пролистав книгу, я отметила, что там очень мало текста – она в основном состояла из перечня различных католических учреждений в Венгрии, существовавших во время Второй мировой войны. Мое внимание привлекло название «Сестры Спасителя», и я быстро пролистала книжку, чтобы найти нужную страницу. Заголовок, напечатанный жирным шрифтом, гласил: «Обитель ордена Сестер Спасителя». Далее шел следующий текст:

Монастырь предоставил тайное убежище 150 детям, в основном еврейского происхождения, многие из которых страдали серьезными физическими и психическими заболеваниями. Их поддерживало подпольное движение Сопротивления, которое снабжало монастырь продуктами питания и лекарствами. В июле 1944 года нацисты, получив от осведомителя информацию об этом, вторглись на территорию монастыря и забрали всех детей, за которыми последовали некоторые из сестер, не захотевшие расставаться со своими подопечными. Их направили в концлагерь «Аушвиц». Считается, что все они погибли.

Я сидела, уставившись на эту страницу. Вся усталость куда-то улетучилась. Пульсирующая боль в голове усилилась, но я не замечала ее, словно она существовала отдельно от меня. Слова на странице сливались, двигались и меняли положение, как куски головоломки. Головоломки, часть которой вдруг начала складываться, и уже легче было увидеть общую картину. Июль 1944 года. Считается, что все они погибли.

Мысли проносились в моей голове с бешеной скоростью и снова возвращались, пока правда не предстала передо мной во всей своей жестокой неприглядности. Я вспомнила разговор с Хеленой и Финном о событиях той ночи, когда она с сестрой бежала из Будапешта, о Гюнтере и Бенджамине. Об их опасном пути в Швейцарию и крошечном домике с пекарней на первом этаже, где они выросли. Но у меня были лишь разрозненные куски информации, связанные одной датой – тысяча девятьсот сорок четвертый год – и названием монастыря, где работала Бернадетт. И картинами. Они привезли картины из Венгрии, и, по крайней мере, одна из них принадлежала еврейской семье, все члены которой погибли в Аушвице, за исключением маленькой Сары Рейхманн.

Брошюра выскользнула у меня из пальцев, и я позволила ей упасть на пол. Пульсирующая боль в голове снова вернулась, усиленная растущим смятением и беспокойством. Джиджи лежала в коме, а мне предстояло сообщить о несчастье Хелене, которая не так давно хотела умереть после кончины сестры. Бернадетт покончила с собой. Все эти линии судьбы, словно нити пряжи, свились в тугой клубок. И в центре этого клубка находилась старая женщина со множеством темных тайн.

Я принялась рыться в сумочке в поисках болеутоляющих таблеток и, найдя, тут же их отбросила, подумав, что сейчас мне понадобится ясная голова. Вместо этого я приняла две таблетки сверхсильного адвила, который завалялся на дне бокового кармана сумочки, а потом откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, готовясь к неизбежному.

Хелена

Мне снова снился сон, в котором струился голубой Дунай, а я шла по мосту под руку с Магдой и Бернадетт. Мы снова были молоды, с атласной кожей и блестящими волосами, и казалось, что война, смерть и разлука где-то очень далеко. Потом вдруг небо потемнело, и бомбы посыпались, словно дождь, а я смотрела, как волны реки становятся красными.

– Хелена?

Это была Элеонор. Должно быть, уже настало раннее утро, и сквозь щели с обеих сторон штор пробивались солнечные лучи. Как давно она начала называть меня по имени? Я вдруг поняла, что, как ни странно, меня это не раздражало. Я моргнула, чтобы сфокусировать зрение, а потом почувствовала, что она надевает мне на нос очки. Увидев марлевую повязку на ее голове, я поняла, почему покраснели воды реки в моем сне.

– Что с Джиджи?

Ее взгляд был ответом на мой вопрос. Она подошла и взяла меня за руку. Кожа ее была так же холодна, как моя.

– Вчера на пути сюда мы попали в аварию. Какой-то ненормальный поехал на красный свет… – Элеонор остановилась, понимая, что подробности не имеют никакого значения, ведь они не могут изменить конечный результат. – Она сейчас в больнице. У нее гематома в мозге, и ее ввели в искусственную кому. Если гематома спадет, у нее есть шанс на полное выздоровление. Все решится в течение нескольких дней. Финн и Харпер, разумеется, там, с ней.

Мое сердце наполнил леденящий холод, что, как ни странно, принесло облегчение, так как я больше не чувствовала биения в груди. Я не испытала никаких эмоций, глядя на израненное лицо Элеонор, на катившиеся по ее щекам слезы, которые она пыталась смахнуть. Сложно изобразить удивление, когда уже так давно душа замирает в ожидании печальной новости и ты знаешь, что несчастье лишь ждет удобного случая, затаившись, словно пантера, готовящаяся к прыжку.

Выражение лица Элеонор изменилось – она, видимо, подумала, что я нахожусь в шоковом состоянии и не понимаю, что она говорит. Я отдернула руку, изображая нетерпение.

– Я хочу есть. Сестра Кестер уже готовит завтрак?

Элеонор отпрянула от меня.

– Разве вы не слышите? Джиджи в больнице. Она может умереть.

– Я все прекрасно слышу, не глухая. Но, повторяю, я хочу есть.

Мой желудок не принял бы еду, но все, что я хотела, – это чтобы Элеонор ушла прежде, чем я скажу ей, что это все моя вина, что все эти годы я ждала, когда Всевышний обрушит на меня свой гнев, ибо Священное Писание гласит: око за око, зуб за зуб. Дитя за дитя. Я хотела рассказать ей, как старалась не привязываться к Джиджи, но не смогла устоять, как старалась казаться холодной, чтобы уберечь ее. А когда она справилась со смертельной болезнью, я было подумала, что Господь смилостивился и я чудесным образом избежала его кары. Но оказывается, он лишь выжидал, чтобы покарать меня.

– Бог дал, бог взял, – сказала я, надеясь, что Элеонор поймет.

– Вы хотите сказать, что не сожалеете? – спросила она едва слышным голосом, полным неверия.

Я бессильно откинулась на подушки, испытывая странное облегчение от того, что теперь знала, какое наказание уготовила мне судьба.

– Mindenki a maga szerencsejenek kovacsa, – прошептала я, обращаясь к темному углу комнаты, где прятались призраки.

– Каждый – кузнец собственного счастья, – перевела Элеонор, медленно произнося каждое слово, как будто в них заключалась разгадка, почему я не плачу из-за моей милой Джиджи.

Плечи Элеонор были опущены, ладони плотно прижаты к коленям – передо мной снова была та девушка, которую я увидела во время нашей первой встречи, поразившая меня странным сочетанием осанки человека, признавшего свое поражение в жизни, и глаз, полных неистового блеска. Даже тогда я заметила проблески ее истинной неукротимой натуры, а сейчас было видно, что ее дух уже почти полностью возродился. Наверное, если бы она сейчас села за рояль, из-под ее пальцев выходили бы чистейшие, божественные звуки, которые заставили бы мое сердце трепетать, оплакивая все скорби мира сего. А если бы при этом присутствовала Джиджи, она от восторга прижала бы к сердцу маленькие ладошки.

– Не понимаю, – произнесла Элеонор, и в ее голосе звучали гнев и смятение. – При чем тут Джиджи? Какие могут быть грехи у невинного ребенка?

Я покачала головой.

– Речь вовсе не о Джиджи, а обо мне.

Элеонор смотрела своими светло-голубыми глазами куда-то вдаль, не видя меня, и я представила, как перед ее мысленным взором проносятся страницы прочитанных книг, обрывки разговоров со мной и Финном, и она пытается найти разгадку истории, конец которой, я знала, заставит ее содрогнуться от ужаса.

Элеонор выпрямилась, распахнув от удивления глаза. Мы смотрели в лицо друг другу, но в этой битве воли никто не хотел отводить взгляд. Я чувствовала, как одна за другой рвутся нити опутывающей меня паутины, и отчаянно сопротивлялась, пытаясь ухватиться за те, что еще оставались. И тут я прибегла к единственному оружию, которое еще было мне доступно.

– А как поживает ваша сестра Ева? Беременность протекает нормально?

Элеонор не удостоила меня ответом, но иного я от нее и не ожидала.

– Хочу задать вам вопрос. Спросить кое-что, о чем думаю все эти месяцы. – Я притворилась, что собираюсь с мыслями. – Теперь, когда вы влюблены в Финна – только не говорите, что это не так, – вы уже больше не желаете ей смерти?

Она чуть не упала со стула.

– Я вам никогда не говорила этого.

– А вам и не надо было этого говорить. Не забывайте, у меня же было целых две сестры. Было бы странно прожить жизнь с сестрой, и чтобы при этом никогда не возникали подобные мысли, хотя бы однажды. Любовь и ненависть – это лишь две стороны одной медали.

Элеонор метнулась к двери, но, пока она не уехала из дома, я не могла считать свою победу окончательной. Элеонор вдруг остановилась, потом медленно обернулась, и тут лопнула еще одна нить, связывающая меня с прошлым.

– В чем истинная причина таких нападок? Вымещаете на мне собственное чувство вины из-за смерти Бернадетт? Да, Финн сказал мне, что она покончила с собой. А вы хотели умереть, потому что не могли жить без нее, но не смогли это сделать. Все дело в том, что жизнь для вас стала невозможной, ведь вы знали причину смерти Бернадетт.

– Да как вы смеете? – произнесла я слабым голосом, который всегда использовала, когда хотела добиться своего. – Я старая больная женщина…

– Да, это так. Именно поэтому, смею предположить, вам не хотелось бы умереть с грузом вины на душе. И я не забыла, что все это время, которое мы провели тут вместе, вы ни разу не попросили меня остановиться, когда я пыталась копаться в вашем прошлом. Повторяю, ни разу! Я не оставляла эти попытки, потому что мне казалось, что вы все это время в глубине души надеялись, что вас все же вынудят рассказать всю историю без утайки.

– Какое вам дело до всего этого? К вам это не имеет ни малейшего отношения. – Но я сама слышала, что решимости в моем голосе поубавилось и все мои протесты прозвучали весьма неубедительно.

– Полагаю, вначале так оно и было. Но все эти странности пробудили мое любопытство, и попытки раскопать чужие секреты отвлекали меня от собственных проблем. А ваша открытая неприязнь ко мне лишь подстегивала к действиям.

Элеонор закусила губу, очевидно, тщательно подбирая слова. Но я уже знала, что она собирается сказать дальше, еще до того, как она заговорила.

– Но теперь это имеет ко мне самое прямое отношение. Из-за Финна, из-за милой маленькой девочки, которую я полюбила всей душой, как будто она моя собственная дочь, и которая сейчас отчаянно сражается за свою жизнь. Что будет чувствовать Финн, если я скажу ему, что он и сам бы мог сообщить вам по телефону о несчастье, потому что, видимо, вам безразлично, что происходит с Джиджи? А я уверена, что это вовсе не так. – Она прижала руку к груди в точности, как Джиджи. – Я знаю, что вы ее любите, и просто хочу понять, что случилось в вашей жизни, что сделало вас такой бесчувственной. Мне просто надо это понять. – Элеонор остановилась, и глаза ее расширились, как у человека, впервые увидевшего звезды. – Это важно для меня, потому что с некоторых пор я представляю, что лет этак через шестьдесят стану такой же – пожираемой чувством вины и бесконечно одинокой.

Мне хотелось закричать на нее, сказать, что она ошибается, слова ее оскорбительны и она просто не понимает, что говорит. Но я и сама прекрасно осознавала, что она права.

Элеонор глубоко вздохнула, и я почувствовала, что силы ее на пределе.

– Что бы ни случилось с вами и Бернадетт, это часть истории вашей семьи. Знание, которое будет передано Финну и Джиджи, независимо от того, совершали вы дурные или благородные поступки. Вы выжили. Хелена. В то время как многим это не удалось. Мне сложно представить, каково это, когда в родную страну вторгается чужая армия, на крышу дома падают бомбы, а я пытаюсь спасти умирающую сестру. Я не имею права и не собираюсь судить вас за сделанный когда-то выбор. Но может быть, вы все же нуждаетесь в прощении.

– Думаете, я в нем нуждаюсь? – ядовито спросила я. – А ваша сестра вас простила?

После минутных колебаний она кивнула:

– Да, простила.

– А вы ее тоже простили?

Она уставилась на меня, ничего не понимая.

– Дело том, что прощение должно быть взаимным. И оно никогда не будет полным, если вы обе не смиритесь с выбором, который сделала одна из вас, невольно причинив боль другой.

– И вы полагаете, что для вас с Бернадетт уже слишком поздно все исправлять. А если это не так?

– Думаю, вы ошибаетесь.

Элеонор снова села на стул у моей кровати и взяла меня за руку.

– Откуда вы можете это знать, если даже не попытались?

Мне показалось, что при этих словах оборвалась последняя натянутая нить, свитая судьбой, и я воспарила в воздухе, словно не я все эти долгие годы держалась за эти путы, а они сами свивались вокруг меня, удерживая в ловушке. Тут с моих уст невольно сорвались слова, которые я усвоила в католической школе. Veritas vos liberabit.

Я улыбнулась при виде ее замешательства. Одержать верх над мисс Элеонор Мюррей было не так просто, как я думала, но в конце концов мне это удалось.

– Насколько я вижу, в американской школе вас не потрудились научить латыни. Это переводится как «Истина освободит вас».

– Вот и я имею в виду это, – сказала она с совершенно серьезным выражением лица, и я неожиданно пожалела, что так и не вышла замуж, потому что вдруг так захотелось, чтобы у меня были дети, причем непременно дочка, и чтобы она была похожа на Элеонор. Но, как известно, надежды питают лишь маленьких детей и глупцов.

– Ну хорошо, я согласна, – произнесла я.

Она откинулась на спинку стула, глядя на меня настороженным взглядом.

– Согласны на что?

– Я расскажу вам всю свою историю с самого начала. Но что вы обещаете мне взамен?

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Вы хотите, чтобы я открыла вам все свои тайны, а сами продолжаете хранить собственные.

– У меня нет тайн. Уже нет.

– У всех людей есть тайны.

– Понятия не имею, о чем вы… – продолжала упрямиться она. – Я не знаю…

– А вы согласны сыграть для меня Шопена? Ноктюрн до минор, который так любил ваш отец?

– Не думаю, что это…

Я прервала ее:

– Все в жизни имеет свою цену. И вам предстоит решить, стоит ли признание, которого вы хотите от меня добиться, того, от чего вам придется отказаться. И возможно, вы поймете, что иногда мы цепляемся за вещи, с которыми давно пора расстаться.

Она смотрела на меня с ужасом, а мне хотелось смеяться, потому что я снова одержала минутную победу. Но она не была бы дочерью моей мечты, если бы признала поражение так близко от финишной прямой.

– Хорошо. Я вам его сыграю. – Элеонор затихла на стуле, словно ожидая моего ответного хода.

– Нет уж, вы первая, – сказала я. Наши глаза встретились, в них был невысказанный вызов.

– Я согласна, – сказала она, и я поняла, что выиграла. Или же все проиграла.

Глава 33

Элеонор

Я нарочно тянула время, делая вид, что ищу ноты, хотя прекрасно знала, где они хранились, и, более того, могла сыграть эту пьесу по памяти. Эта музыка для меня была полна скорби, ощущения потери, тоски по несбывшемуся и вызывала бесчисленные воспоминания об отце. А тревога о Джиджи делала мое соприкосновение с ноктюрном еще более невыносимым.

«Значит, так вы почтили его память? Решили отказаться от музыки, которой он вас научил?»

Эти слова Хелены преследовали меня так же, как странные видения после аварии. В них отец хотел что-то сказать мне, но, как я ни старалась до него дотянуться, все мои попытки были напрасными. Может быть, потому, что я уже знала ответ.

Тут зазвонил мой телефон, и я быстро взглянула на экран – сообщение от Финна.

«Состояние все еще стабильно тяжелое. Ничего не изменилось. Сообщу, когда будут новости».

Это было уже четвертое сообщение, которое я получила в тот день, не считая трех телефонных звонков, и каждый раз у меня перехватывало дыхание. Я прочитала текст вслух, надеясь хоть на какую-то реакцию со стороны Хелены.

Она сидела на кушетке, аккуратно одетая, с тщательно уложенными волосами, и… молчала. Рядом с ней на маленьком столике стояла чашка чая, исходящий от нее пар переливался жемчужными оттенками в льющихся из окна солнечных лучах. Входя в комнату, мы в полном молчании прошли мимо портрета женщины в красном платье. Поневоле на ум пришла пословица о слоне, которого никто нарочито не замечает, но который от этого не менее реален.

– Вы хотите, чтобы я сразу указывала на ошибки в вашем исполнении, или стоит подождать, когда вы закончите?

Игнорируя ее выпад, я поставила ноты на пюпитр, подняла крышку рояля и поправила скамейку. Она стояла слишком близко, так, что край скамейки находился прямо под клавиатурой. Последний раз там сидела Джиджи во время нашего урока, и ее короткие ножки даже не доставали до педали.

Судорожно сглотнув, я села на скамью, стараясь сосредоточиться на образе Джиджи, болтающей ногами на этой самой скамейке, и хотя бы на время выбросить из головы образ окровавленного хрупкого тельца, которое вытащили из-под обломков машины.

Я открыла ноты и принялась их изучать, и тут же в моем сердце зазвучала печальная мелодия, словно кто-то перебирал его тайные струны. Сделав глубокий вдох, я неуверенно коснулась клавиш… зазвучали первые ноты. Пальцы одеревенели, как сучья коряги, выброшенной морем на берег. Я оторвала руки от клавиатуры и уставилась на поднятую крышку рояля, ожидая, когда Хелена соизволить изречь какую-нибудь колкость. Она не произнесла ни слова. Я снова опустила пальцы на клавиши, извлекая из них первые ноты. А потом я снова остановилась.

«Не смотри в ноты. Постарайся увидеть музыку. Почувствуй историю, которую она рассказывает. Позволь музыке изменить твою душу. Позволь ей дать тебе мужество сделать то, что ты должна сделать».

Голос отца прозвучал так явственно, что мне на миг показалось, будто он сидит здесь на скамье рядом со мной и его борода щекочет мою щеку. Я давно забыла эти слова, забыла, что значит играть сердцем, а не руками. Но я знала одно – мне ужасно хотелось снова почувствовать, каково это – увидеть музыку, стать прежней Элли с храбрым сердцем и бесстрашной душой.

– Я вспомнила, – прошептала я черно-белым клавишам, сложив пальцы, словно в молитве.

Сняв ноты с пюпитра, я отложила их в сторону. Затем закрыла глаза, чтобы почувствовать музыку и позволить пальцам воспроизвести первые ноты. Эта пьеса была одним из самых малоизвестных ноктюрнов Шопена, опубликованных уже после его смерти. Может быть, именно поэтому отец так любил это музыкальное произведение, ведь мы делили его лишь с самим композитором и узким кругом посвященных. Музыка лилась, словно полноводная река, и я казалась себе лодкой, держащей путь по извилистым протокам и прибрежным болотам… несомая течением дальше, в океан… Но в пьесе встречались неожиданные повороты, и я покорно следовала им по волнам моего детства, иногда плывя против течения или бесцельно дрейфуя среди прозрачных струй. Это было удивительное странствие, наполненное печалью и радостью, жизнью и смертью. Несмотря на то что музыка была пронизана скорбью, она возвышала душу, а в самом конце приобретала победное звучание. Каждая нота была словно нить времени или пучок травы, вплетенный в сложный рисунок соломенной корзинки жизни.

Последние ноты стихли… я опустила руки, и они бессильно повисли вдоль тела.

Я ждала, что Хелена, по своему обыкновению, скажет, что это было не так уж ужасно. Или, наоборот, разнесет меня в пух и прах. Однако теперь ее мнение не имело для меня ни малейшего значения.

– Детей нацисты всегда убивали первыми, – неожиданно громко произнесла старуха, и ее слова эхом отдались в полупустой комнате. Женщина в красном платье взирала на нас с молчаливым осуждением.

Я повернулась и посмотрела ей в лицо.

– Что… что вы сказали?

– Мы же договорились. Вы играете ноктюрн, а я рассказываю вам свою историю с самого начала. А можно сказать, что и с конца. Со смерти детей. И сына Бернадетт.

Хелена

Я залезла в самый конец кузова грузовика, где запах гниющих овощей смешивался с запахом страха и тошнотворно сладким запахом пота. Я прижала смоченную холодной водой тряпку ко лбу Бернадетт и почувствовала в темноте, что она повернула ко мне голову.

– Где мы? – Она попыталась сесть, но я знала, что у нее не хватит сил сделать это без моей помощи.

– Не волнуйся, я обо всем позаботилась. – Я старалась скрыть беспокойство в своем голосе, не показать панику, поднимающуюся от топота ног, бегущих мимо нас по булыжной мостовой. Где-то поблизости со стуком разбилось окно, и ночной воздух наполнился мерзким запахом протухшей рыбы.

Бернадетт застонала… Я крепко зажмурила глаза. Отдаленный грохот разорвавшейся бомбы звенел в ночном воздухе, и грузовик слегка дрожал.

– Что это? – спросила сестра, еле ворочая языком.

– Ничего страшного. – Я сунула ей в рот таблетку, которую дал мне Гюнтер, и поднесла воду к ее губам. – Выпей-ка это, и ты сразу уснешь.

– Где Самюэль?

– С ним все в порядке – он в монастыре. Гюнтер обещал, что будет оберегать его и других детей.

– Отвези меня туда. Ты же сказала, что мы едем к нему.

– Мосты разбомблены, нам придется добираться туда всю ночь. Везде толпы людей и солдаты, по улицам невозможно проехать. Но мы обязательно вернемся за ним.

На самом деле мы не собирались это делать, но я хотела, чтобы она заснула с утешительной мыслью о возвращении.

– Но ты же обещала… – Голова Бернадетт упала мне на руки, когда сон, наконец, охватил ее, и я была избавлена от необходимости лгать дальше. Мы действительно собирались забрать Самюэля. Но американцы своими бомбежками спутали нам все планы. Гюнтер сказал, что нацисты заполонили город, стреляя в ни в чем не повинных людей, и задерживали тех, кто пытался бежать из города. Возможно, и для нас уже было слишком поздно, поэтому мы не могли терять драгоценное время на попытки добраться до монастыря, находившегося по ту сторону реки, на Пештской стороне. Я хотела возразить ему, но поняла, что он прав. Бернадетт уже искали, и ее арест был лишь вопросом времени.

Я отвела с ее лба липкие от пота волосы.

– Так будет лучше, – прошептала я спящей сестре. – Самюэль всего лишь младенец, и с ним все будет в порядке. Без него мы сможем передвигаться быстрее, и не будет опасности, что он от тебя заразится. – Я закрыла глаза, отчаянно убеждая себя, что все, что я ей сейчас говорю, – это правда.

Я полезла в сумочку Бернадетт и неожиданно обнаружила там небольшую серебряную шкатулку, которую ей подарили в монастыре за преданное служение детишкам, там проживающим. Достав из сумочки четки, я обернула их вокруг сцепленных ладоней Бернадетт, надеясь, что талисман защитит нас от сил зла.

Я выскользнула из грузовика и подошла к Гюнтеру, ощущая запах пота и шерсти военной формы. Мимо нас пронеслась женщина, тащившая за руку ребенка. Она налетела на Гюнтера, прижав нас вплотную друг к другу.

– Ничего не бойся, любовь моя. Когда-нибудь в старости мы со смехом будем вспоминать все наши сегодняшние трудности. – Он замолчал на минуту. – Я свернул картины и спрятал их между карт, просто на всякий случай. И если кто-нибудь вас остановит, говори, что это картины из Базилики Святого Иштвана и ты забрала их, чтобы спрятать от русских.

– Кто в это поверит? Русских здесь в помине нет.

Он понизил голос:

– Они скоро придут. Мы не можем сражаться на всех фронтах. Фюрер об этом знает, и скоро ситуация обострится. Я буду спать спокойно, если буду уверен, что ты в безопасности.

– Эти картины… Они действительно из Базилики Святого Иштвана?

Гюнтер нежно поцеловал меня.

– Тебе не стоит беспокоиться. Это наша страховка. Ты ими расплатишься за проезд мимо постов и за билеты на поезд. Командир приказал мне вывезти их из Венгрии, что я сейчас и делаю. От такого подарка судьбы не отказываются.

– Это вовсе не подарок судьбы! – Я вытащила одну из сложенных картин, подержала в руках и сунула ему обратно, ощущая себя апостолом Петром, ожидающим крика петуха. – Это ужасно! Это просто катастрофа. У меня просто слов нет, чтобы передать, что я сейчас испытываю!

Он взял холст и сунул его за пазуху.

– Обещаю, дети будут в целости и сохранности. Я заранее предупредил сестер, они их спрячут. И с этим кошмаром будет покончено раз и навсегда. Регент станет посговорчивее после сегодняшних ночных бомбежек, демонстрирующих военную мощь Соединенных Штатов, и остановит депортацию евреев. Поверь, это начало конца.

– А когда все закончится, ты разыщешь меня и привезешь нам Самюэля?

Гюнтер крепче прижал меня к себе.

– Да. Обещаю.

– Ты сообщишь об этом Бенджамину?

Он неожиданно напрягся.

– Бенджамин пропал.

– Что значит – пропал?

– Его схватили, когда он выходил из конспиративной квартиры с поддельными документами, и куда-то увезли.

– Боже! Что же я скажу Бернадетт?

– А ей и не надо ничего знать. Скажи ей, что Бенджамин разыщет ее после войны.

– А ты… ты в это действительно веришь?

Гюнтер не ответил, а я, двадцатидвухлетняя девушка, не могла понять, что кроется за его молчанием. Мое сознание отказывалось принять мысль, что Бенджамина отвели на берег Дуная и расстреляли. По правде говоря, я не слишком жаловала его как человека, который принес в наш дом опасность и вовлек мою простодушную сестру в деятельность подполья. Я ненавидела все эти ее поездки с запасами продовольствия в концентрационные лагеря под Будапештом, откуда она возвращалась с тайными посланиями от заключенных. Моя милая, нежная сестра с золотыми локонами, настолько застенчивая и беспомощная, что мне приходилось принимать за нее все решения и взваливать на себя заботу о семье, ради Бенджамина стала совсем другим человеком. Она совершенно не страшилась передавать письма и возить в лагеря припасы. Именно там она и заразилась тифом.

Но Бенджамин был отцом Самюэля – моего драгоценного племянника с темными волосами и озорными глазами, которого мы были вынуждены прятать еще до рождения и, разумеется, после него. Сестры в монастыре были рады помочь нам и приняли малыша к себе, сделав вид, что это просто один из детей, с которыми занималась Бернадетт.

Гюнтер взял меня за руку и отвел к кабине… я села за руль… Я чувствовала его нервозность, ведь все наши планы пошли наперекосяк, потому что именно сегодня ночью американцам вздумалось бомбить Будапешт. Ему не надо было объяснять мне, что второго шанса у нас не будет.

– Я закрыл верхнюю часть фар, чтобы с самолета вас было сложнее увидеть. И сделал пометки на карте, чтобы вы избегали тех объектов к северу от Будапешта, которые они, скорее всего, будут бомбить. Если же вас вдруг остановят солдаты, покажите им пропуск. Я обеспечил вам максимальный уровень допуска.

Гюнтер поцеловал меня в последний раз.

– Храни тебя Господь, любовь моя. Когда все закончится, я приеду за тобой.

Он закрыл дверь грузовика… я включила зажигание. Не оглядываясь назад, я проехала через средневековые городские ворота и направилась к спасительной темноте пригородных лесов, раскинувшихся на холмах. Эта территория охранялась немецкими солдатами. Они в любую минуту могли остановить грузовик безо всяких на то причин, но у меня не оставалось иного выбора, кроме как продолжать путь. Отъезжая от города, я смотрела в зеркало заднего вида на горящие здания, и дорога казалась мне ножницами, перерезающими нить моей жизни и навеки делящими ее на время до расставания с родиной и время после.

Элеонор

– Записка, которую вы положили в карман Гюнтера, – что в ней было написано? – Меня подташнивало от истощения и беспокойства за Джиджи, а теперь еще я узнала о событиях той кошмарной ночи семьдесят лет назад, отголоски которой до сих пор звучали в стенах этой комнаты и в сердце сидящей передо мной пожилой женщины.

На лице Хелены не отражалось ровным счетом никаких эмоций, и я подумала, что, наверное, она научилась скрывать свои чувства во время того долгого опасного путешествия через темные венгерские леса.

– Это было название и адрес монастыря, куда должны были направиться монахини. – Она закрыла глаза. – Как видите, мы все спланировали. Гюнтер должен был заранее предупредить сестер о готовящемся рейде, чтобы у них оставалось время спрятаться. У меня тогда просто не было выбора. Гестапо все знало о деятельности Бернадетт, о том, что она помогала подполью. Они следили за ней, и рано или поздно в нашу дверь постучались бы среди ночи и… арестовали бы ее.

Сестра не пережила бы тягот концлагеря. Она была больна и сильно ослабла после рождения Самюэля, потому что отдавала почти всю свою еду детям. Она бы там точно не выжила. У меня не было выбора. А Самюэль… мы должны были забрать его той ночью, но не смогли. Мосты были разбомблены американцами. Со всей этой паникой на улицах, когда город наводнили нацисты, мы добирались бы туда несколько часов, а мы не могли позволить себе терять время. Фашисты знали, кто такая Бернадетт. У нас было больше шансов обмануть их, если бы нас остановили в пригороде, куда информация о Бернадетт еще не дошла.

Я неотрывно смотрела на женщину, сидящую напротив меня, замечая, что лицо ее словно стареет на глазах. Я вспомнила маленькую брошюрку, где бесстрастно рассказывалось о судьбе детей из монастыря. Об осведомителе и последующем рейде нацистов. «Их направили в концлагерь «Аушвиц». Считается, что все они погибли».

И я вспомнила Библию, которую нашла под кроватью Бернадетт.

– «Глас в Раме слышен, и плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет», – тихо процитировала я, словно боялась говорить громче, чтобы мои слова, прозвучав в этой комнате, не осквернили бы ее навеки. Я никогда не умела запоминать цитаты из Библии, когда ходила в воскресную школу, но этот фрагмент врезался в мою память, словно был выжжен в моем мозгу каленым железом.

– Где вы видели эту цитату? – хриплым голосом спросила Хелена.

– В Библии, спрятанной под кроватью Бернадетт. Я тогда не поняла, почему подчеркнут только этот стих. Но теперь я знаю.

– Она попросила меня сделать это. Сама вложила ручку в мои пальцы и заставила отметить этот фрагмент. – Хелена подняла на меня полные тоски глаза. – Все эти годы я хранила эту тайну, но потом… – Голос ее умолк.

Я сглотнула, собираясь с силами, чтобы задать следующий вопрос.

– Значит, Гюнтер так и не сумел вовремя добраться до монастыря?

Она покачала головой.

– Понятия не имею. Мне так и не удалось узнать, что же тогда случилось. Война спутала нам все карты. Было глупо с нашей стороны рассчитывать на то, что мы сможем осуществить наш план. – Она сверлила меня взглядом. – Но я сердцем чувствую, что Гюнтер сделал все возможное, чтобы спасти детей. Он был порядочным человеком. Он любил детей, ему так нравилось, когда я рассказывала ему о Самюэле. Гюнтер даже говорил, что хочет такого сына, как он. – Она почти перешла на шепот. – Он бы их обязательно спас, если бы это было в его силах.

Я села рядом, но боялась даже прикоснуться к ней, словно хрупкое тело могло сломаться от едва ощутимого касания.

– Поэтому Бернадетт покончила с собой? Она узнала, что случилось с детьми?

Я внезапно вспомнила, что сказала мне Хелена во время нашей первой встречи. «Вы когда-нибудь чувствовали горе, которое может прекратиться, лишь когда перестанет биться ваше сердце?»

Мне были знакомы эти чувства, и я ее прекрасно понимала.

Я нежно коснулась ее руки, а затем медленно, осторожно обняла, так как не могла устоять перед вполне человеческим желанием утешить ее прикосновением.

Хелена сначала напряглась, но потом уткнулась лицом мне в плечо и заплакала. Я закрыла глаза, вспоминая, как в детстве, даже после наших с Евой ссор, я забиралась к сестре в постель, и она обнимала меня… и этого было вполне достаточно, чтобы помириться, так как слова были не нужны. Когда же мы с сестрой потеряли эту удивительную способность утешать друг друга? Когда же наступило это отчуждение, разделившее пополам одну душу, которая была дана нам на двоих?

Хелена отстранилась от меня и, вытащив из-за манжеты платок, вытерла с лица слезы.

– Не хочу больше сидеть в комнате. Мне нужно выйти на свежий воздух, – сказала она, не глядя на меня.

Я хотела было сказать ей, что она еще не закончила свой рассказ, что многое еще не ясно. Но даже то, что она успела рассказать, тяжестью лежало у меня на сердце и могло, словно опасное течение, затянуть нас в пучину отчаяния.

Хелена с трудом поднялась, оттолкнув меня, когда я попыталась ей помочь.

– Позовите сестру Уэбер. Хочу, чтобы она прогулялась со мной до причала, мне хочется полюбоваться рекой.

Я не стала говорить ей, что на улице слишком жарко, что трава все еще слишком мокрая от росы и ей вредно по ней ходить.

– Сейчас позову. Пойду поставлю два кресла в тени.

– Я хочу побыть одна, – сказала Хелена. Наши взгляды встретились, и я увидела в ее глазах холод.

– Поверьте, я вас вовсе не осуждаю, – сказала я, пытаясь объяснить, что вижу перед собой лишь мужественную женщину, которая всю жизнь жила в страхе, не в силах простить себя.

Хелена удивленно приподняла брови.

– Я недавно сказала Еве, что когда-то хотела, чтобы она умерла. И я действительно пожелала ей смерти. Но сестра простила меня. Однако теперь я вижу, что должна простить сама себя, или же прошлое никогда меня не отпустит. Разве вы этого не видите, Хелена? Разве вы не понимаете, что вам не нужно прощение Бернадетт? Она была тогда не в состоянии принимать решения. Да, эти решения в корне изменили вашу жизнь, и вам пришлось взвалить ответственность за них на себя. Вы это сделали в силу обстоятельств, а потом все эти годы винили себя за это. Вам надо простить себя за ошибки, которые вы совершили тогда, или вам никогда не найти покоя.

Она покачала головой.

– Я слишком стара, чтобы прощать себя. И должна нести свой крест. Это единственное, что мне осталось в этой жизни.

Она медленно пошла к двери. Я смотрела, как она уходит, а потом перевела взгляд на портрет женщины в красном бархатном платье. Я едва сдерживала слезы – мне хотелось плакать по Джиджи, по погибшим детям, по Самюэлю и Бернадетт… и еще по упрямой старухе, которая не могла ни простить себя, ни забыть о страшных событиях прошлых лет.

Глава 34

Элеонор

Пару дней мы с Хеленой пребывали в подвешенном состоянии, спали урывками, почти ничего не ели и только ждали телефонного звонка. Ее история так и осталась незаконченной, и никто из нас не хотел больше погружаться во мрак прошлого. Мы, как профессиональные боксеры, «танцевали» друг вокруг друга, и никто не знал, какова будет награда за победу. Поэтому мы просто выжидали.

Я каждый день по несколько раз разговаривала с Финном по телефону, но изменений никаких не было. Состояние Джиджи не улучшалось и не ухудшалось, что само по себе было не так уж плохо, так как на чудо внезапного исцеления надеяться не приходилось.

На третий день я услышала шорох шин по гравию подъездной дорожки и бросилась к двери, чувствуя, как сердце от страха уходит в пятки: а вдруг это приехал Финн, чтобы лично сообщить мне плохую новость.

Стоя на ступеньках, я с удивлением увидела, как к крыльцу подъезжает машина Глена, на пассажирском сиденье которой сидела Ева. Машина остановилась, и, когда я подбежала к сестре, она уже открывала дверцу.

Ева взглянула на меня с неуверенной улыбкой.

– Надеюсь, я не помешала? Просто не захотела звонить, чтобы не получить отказ.

Я смотрела на сестру, замечая небольшую округлость животика и пополневшие щеки, и пыталась угадать, какая причина заставила ее приехать сюда. Не услышав моего ответа, она продолжила:

– Ты мало что рассказывала по телефону, а я ведь знаю, как ты беспокоишься из-за Джиджи. Вот и подумала, может, стоит приехать, чтобы оказать тебе моральную поддержку.

– Не стоит. Я имею в виду… – Я замолчала, чувствуя, как подступают слезы, и молча наблюдала, как Глен вытаскивает из багажника инвалидное кресло Евы и ставит его на крыльцо.

– Конечно, я не возражаю. – Я сглотнула, чувствуя себя словно утопающий, которому швырнули спасательный круг. – Рада, что вы навестили меня.

Глен поднял Еву на руки, вытащил из машины и усадил в кресло.

– Не хочу вам мешать. Я всего лишь отвез ее сюда. Вернусь через пару часов, чтобы ее забрать.

Я улыбнулась ему с искренней благодарностью.

– Спасибо, Глен. Спасибо вам обоим. – Оказывается, я даже не понимала, как мне на самом деле одиноко в последние дни, особенно после того, как Хелена поведала свою историю. Мне безумно хотелось утешить ее, но она старательно сторонилась меня.

Глен вытащил из машины пакет из супермаркета и вручил его Еве, потом поцеловал ее и попрощался с нами обеими. Мы с сестрой молчали, пока машина не скрылась из виду.

Ева с озабоченным видом рассматривала мой лоб, который я перестала перевязывать, так как кожа под многочисленными слоями марли ужасно чесалась. Под слоем мази были видны наложенные швы, а кожа вокруг них воспалилась и покраснела.

– Наверное, останется шрам.

Я хохотнула, и, казалось, этот лающий звук исходил из каких-то темных уголков моего сердца, где прятался страх. И все же мне было радостно, что наши отношения снова налаживаются.

– Да, скорее всего, останется. А что в пакете? – спросила я, вкатывая инвалидное кресло.

– Подарок. Для тебя и Джиджи.

Я остановилась, обошла кресло, встав перед ней, и увидела, как она извлекает из пакета две футболки розового цвета. Одну она вручила мне, и я подняла футболку, чтобы рассмотреть то, что изображено спереди. Края рукавов и воротника были отделаны изумительным белым кружевом, а по подолу синими нитками вышит орнамент в виде волн. На груди красовалась большая надпись, вышитая теми же нитками: «БОЛЬШАЯ ГИЧИ»[1] – прозвище, которое дала мне в детстве Люси, когда мне так хотелось стать членом ее большой негритянской семьи. Мечта так и не сбылась, но прозвище я заработала честно.

Я расхохоталась.

– Какая прелесть! Спасибо тебе.

Ева со смущенным видом подала мне вторую футболку. Я подняла ее и удивилась, какая она маленькая по сравнению с моей. Футболки были абсолютно одинаковые – от кружевной отделки до синей вышивки, но на этой была надпись: «МАЛЕНЬКАЯ ГИЧИ».

– Помнишь, сто лет назад Люси подарила нам футболки с такой надписью? Мне показалось, что будет прикольно, если вы с Джиджи будете бегать по Эдисто в одинаковых майках. А размер я просто вычислила. Твой я, конечно, знаю, но Джиджи видела лишь раз в жизни. Просто вспомнила, какая она маленькая, и прикинула на глаз…

Я прижала футболку к губам, пытаясь заглушить рыдания, которые копились несколько дней – плач по Джиджи, по Самюэлю, по погибшим детишкам, по Хелене, пережившей такие трагические потери. Потом Ева коснулась моей руки, и это прикосновение было словно талисман из прошлого, напоминающий мне, что я больше не одинока. Рыдания словно вырывались из глубины души, и вместе с ними выливалась вся боль, освобождая место чему-то новому и светлому, одновременно опустошая меня и наполняя новыми чувствами. Я опустилась на колени рядом с инвалидным креслом Евы и плакала, а она гладила меня по щеке, убирая волосы с лица и произнося слова, которые когда-то говорила наша мать, когда баюкала нас, чтобы мы поскорее уснули, – теплые слова утешения и поддержки, которые, казалось, бесследно потерялись за прошедшие годы.

Наконец, выплакавшись, я подняла голову и взглянула на сестру опухшими от слез глазами.

– Ведь все будет хорошо, правда?

– Ничего не могу тебе пообещать, кроме того, что всегда буду с тобой.

Она взяла мою руку и сжала. Оглядывая холл с мятыми холстами на стенах и странными темными прямоугольниками на том месте, где когда-то были картины, Ева сказала:

– Глядя на этот дом, мне всегда хотелось знать, как тут внутри. Выглядит довольно… эксцентрично.

Я настороженно улыбнулась.

– Даже не представляешь, до какой степени.

– Она уже проснулась? Я имею в виду Хелену.

Я чуть напряглась.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты так много о ней рассказывала, и я решила, что, пожалуй, пора наконец с ней познакомиться. У меня сегодня боевой настрой.

Я хмыкнула и вытерла нос тыльной стороной ладони.

– Она что-то подозрительно покладистая в последнее время, и это не может меня не беспокоить. Сейчас она отдыхает на веранде. – Я встала и глубоко вздохнула. – Будь с ней поласковей. Ей так много пришлось пережить.

– Ну, наша жизнь тоже не была устлана розами, – спокойно произнесла Ева. Я встала позади нее и покатила инвалидное кресло к веранде.

Хелена сидела в своем кресле, глядя туда, где бухта встречалась с рекой, которая в этом месте широко разливалась, и течение было очень быстрым. На коленях Хелены лежала книга, и телевизор был выключен. На столике я заметила рамку с фотографией Джиджи в балетном костюме, которую явно положили туда лишь недавно. Хелена даже не подняла головы, когда мы появились в комнате.

– Хелена? Мисс Жарка? Я тут кое-кого привела, чтобы познакомить с вами. – Хелена и не думала поворачиваться к нам. – Это моя сестра, Ева.

Ева подъехала к ней поближе.

– Мне так жаль, что с Джиджи произошло несчастье. Мы с мамой каждый день молимся о ней и подали ее имя для молитвы в церкви. – Она одарила пожилую женщину очаровательной улыбкой, которая на всех действовала безотказно. – Я так рада наконец с вами познакомиться, мисс Жарка. Элеонор так много мне о вас рассказывала.

Усилия Евы возымели действие – старушка медленно повернула голову в нашу сторону и принялась молча разглядывать Еву. Я уже было подумала, что сейчас Хелена снова отвернется и просто нас проигнорирует, но тут она произнесла:

– А ваша сестра не намного красивее вас, Элеонор. Только руки у нее изящнее и женственнее.

Ева посмотрела на меня, подняв брови, но я лишь покачала головой, давая ей знать, что не стоит разыгрывать из себя старшую сестру и бросаться на мою защиту. Я была даже рада нападкам Хелены – все лучше, чем если бы она просто сидела, уставившись пустыми глазами в окно, или лежала в постели.

Хелена постучала костлявыми пальцами по подлокотникам кресла.

– Но как же можно с такими крошечными ручками играть на фортепьяно?

– Я вообще не умею на нем играть, – призналась Ева. – Всегда хотела, но на самом деле руки у меня довольно неловкие.

Я уселась на кушетку и смотрела, как Хелена кривит губы.

– Да вы просто не решались играть, чтобы на фоне Элеонор не выглядеть бледно.

Я улыбнулась про себя, удивленная и даже польщенная тем, что Хелена приняла мою сторону.

Ева рассмеялась.

– О, она столько вещей в жизни делала лучше меня, что одной или двумя больше уже не имело значения.

Тут в комнату вошла Тери Уэбер. Лицо ее казалось сильно утомленным – сказывались усталость и нервное напряжение от всего того, что мы пережили после несчастного случая.

– Могу я предложить какие-нибудь напитки? Может быть, чай со льдом? Я испекла печенье с шоколадной крошкой. То самое, которое так любит Джиджи.

Я взглянула на Хелену, пытаясь понять, слышит ли она Тери, но увидела, что та глубоко погружена в одной ей ведомые мысли.

– Да, спасибо, Тери, – сказала я.

Я заметила, что на лице Хелены впервые за последнее время появилось некоторое оживление.

– Элеонор рассказывала мне, что в детстве она все время вовлекала вас в неприятности и была зачинщицей во всех шалостях.

Ева кивнула.

– Так оно и было. Полагаю, мы обе просто стремились внести разнообразие в нашу размеренную жизнь, но я в этом всегда полагалась на Элеонор.

– Даже когда это привело к падению с дерева, закончившемуся инвалидной коляской?

В голосе Хелены не было ни намека на злорадство, как будто ей действительно было просто интересно узнать ответ.

Ева на мгновение опешила.

– Да, даже тогда, – сказала она. – Разве она вам не сказала, что тоже чуть не умерла в тот день?

– Нет, не сказала. – Хелена бросила на меня осуждающий взгляд, а я в упор смотрела на Еву, посылая ей мысленный приказ замолчать.

Тери принесла напитки и блюдо с печеньем, и я понадеялась, что сестра отвлечется от болезненной темы. Но она и не думала умолкать.

– Когда я упала, – сказала Ева, – Элеонор бросилась мне на помощь и, пытаясь добраться до меня как можно быстрее, отпустила ветку, за которую держалась. Она сильно ударилась о землю, и, когда медики «Скорой помощи» наконец прибыли туда, ее сердце уже остановилось.

Ева бросила на меня взгляд поверх стакана с ледяным чаем, и ее фиалковые глаза были полны нежности.

– Я так и не узнала, сделала ли она это, чтобы спасти меня, или потому что не представляла своего существования без сестры, поэтому я просто взвалила на нее всю вину за собственную глупость. В конце концов, это было проще, чем испытывать к ней благодарность за то, что она чуть не погибла, пытаясь прийти мне на помощь.

– И вы думаете, что можно вот так просто изменить свое отношение и безо всяких усилий получить шанс на новую жизнь? – Хелена сидела, сложив руки на коленях, и была похожа на психоаналитика, терпеливо расспрашивающего пациента о его проблемах.

Ева нахмурила тонкие брови.

– Перед каждым рано или поздно встает выбор, мисс Жарка. Не всегда все складывается так, как нам хотелось бы, и можно всю жизнь провести, осуждая себя или других. В любом случае это означает, что мы проживаем жизнь, упиваясь осуждением, а не занимаясь чем-то созидательным. – Она положила руку на живот. – Беременность открыла мне новые возможности и полностью изменила мой взгляд на мир. Теперь я думаю, что шанс на новую жизнь существует всегда и везде, если только задаться целью его найти.

Ева сосредоточилась на том, чтобы поставить стакан на серебряный поднос, старательно избегая смотреть нам в глаза.

Я взглянула на сестру, пытаясь понять, кто же на самом деле эта женщина, сидящая в инвалидном кресле.

– Вижу, ты насмотрелась ток-шоу доктора Фила, – произнесла я едва слышно.

Ева задумчиво посмотрела мне в лицо своими фиалковыми глазами. В воздухе витали пьянящие запахи знойного летнего полдня и дорожной пыли.

– Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь. Не так ли, Элеонор? – спокойно произнесла она.

Я ни слова не могла вымолвить от изумления.

– Я тоже слышала эту фразу. Полагаю, мы сами должны понять, что имела в виду эта женщина из наших видений.

Хелена внимательно наблюдала за нами, и ее глаза были на удивление яркими и ясными. Казалось, терзающие ее призраки прошлого на какой-то момент отступили. Она наклонилась вперед с таким же видом, как и во время нашей первой встречи, когда она пыталась заставить меня уехать, заявляя, что я не похожа на пианистку.

Она повернулась к Еве и произнесла своим самым повелительным, королевским тоном:

– Интересно, каково это быть сестрой Элеонор и расти вместе с ней? Полагаю, это было нелегко.

Я наблюдала за беседой Евы с Хеленой, иногда вставляя пару слов. Мне нравилось, как они поочередно переходили в атаку, обсуждая мою персону. В конце концов я сдалась, откинулась на спинку кресла и просто слушала их перепалку. Давно уже у меня на сердце не было так легко.

Позже, когда Хелена отправилась в свою комнату, чтобы отдохнуть, мы с Евой сели на крыльце в ожидании Глена и новостей о состоянии Джиджи. Сестра обняла меня за плечи, как делала всегда, когда мы были маленькими, и я чувствовала, что для счастья мне ничего больше не нужно.

На четвертый день после аварии позвонил Финн. Он говорил очень сдержанно, но все же я уловила нотки надежды в его словах.

– Гематома начала спадать, и мозговая активность в пределах нормы. Врачи уже поговаривают о том, чтобы вывести Джиджи из искусственной комы.

– О Финн! – воскликнула я, крепко зажмурив глаза и не находя слов, чтобы выразить свои эмоции.

– Еще рано делать какие-то определенные выводы, и врачи пока весьма осторожны в своих прогнозах, но все же они полны оптимизма.

– Когда я могу ее увидеть? – сказала я, более не в силах скрывать слезы.

– Как только ее переведут из реанимационного отделения. Я сам за тобой заеду.

– Со мной все в порядке, Финн. Я могу поехать на «Кадиллаке» Хелены. – Я вовсе не была уверена, что смогу вести машину, не впадая в панику всякий раз, когда будет раздаваться звук рожка или сирены, впрочем, у меня еще появится возможность это выяснить. Я не хотела тревожить Финна из-за таких пустяков.

– Ну уж нет. Мне лучше быть уверенным, что с тобой ничего не случится. К тому же мне все равно надо заехать на остров. Мне надо… – Он на мгновение замолчал. – Просто надо приехать.

Ему не требовалось объяснять, что он имел в виду. Я-то знала, что испытывают люди, в жилах которых течет соленая морская вода. Это была особая группа крови, которая отличала тех, для кого остров стал родным, они всегда слышали его зов.

– Позвони сразу же, как ее переведут из реанимации. Я готова поехать в любой момент, – сказала я.

Несколько мгновений никто из нас не произносил ни слова – мы просто прислушивались к дыханию друг друга.

Наконец Финн прервал молчание.

– Как там Хелена?

– Все так же. – Я не стала говорить ему, что посвящена в историю Хелены. В конце концов, это история чужой жизни. – Она по-прежнему не заговаривает о Джиджи, очень мало спит и ест, хотя ни она, ни я пока не делаем из этого проблему. Так что не беспокойся, сиделки тщательно следят за ее состоянием. Вчера вроде бы она встрепенулась, когда нас навестила Ева.

– К тебе приезжала Ева?

– Ну да. Хотела узнать, как у меня дела. Она привезла нам с Джиджи подарки. Я тебе их покажу, когда приедешь домой. – «Приедешь домой». Слова повисли в воздухе между нами, создавая незримую связь, несмотря на всю их недосказанность. – Мы пили чай со льдом, а сестра Уэбер испекла печенье с шоколадной крошкой. Передай Джиджи, что мы заморозили несколько штучек для нее и угостим, когда ей станет лучше. – Мне стало трудно говорить из-за комка в горле, и я отвернулась от трубки, чтобы незаметно сглотнуть.

– Хелена мне звонила, – сказал Финн. – Вчера, ближе к вечеру. Сказала, что выбрала момент, когда все думают, что она спит.

Я чуть не расхохоталась, представив почти девяностолетнюю женщину, вместо послеобеденного сна тайком звонящую племяннику, но мгновенно протрезвела, когда вспомнила, что именно побудило ее это сделать.

– Она хотела знать, где спрятана корзинка Магды.

– Корзинка Магды?

Он немного помолчал.

– Та самая корзинка, которую мы нашли под кроватью Бернадетт.

Моя рука словно примерзла к телефону, когда я вспомнила, как мы с Финном просматривали содержимое корзинки в комнате Бернадетт, и я тогда еще подумала, что он что-то недоговаривает.

– Ты тогда не сказал мне, что она принадлежит Магде.

– Нет, не сказал. Просто подумал, что… – Он замолчал. – Я пообещал, что ты принесешь ей эту корзинку.

– Хорошо, – медленно произнесла я. – Почему она утверждает, что корзинка принадлежала Магде?

– Она действительно принадлежала ей. Магда держала там все старые фотографии и прочие реликвии своей жизни с сестрами в Будапеште. Когда она умерла, отец просто убрал корзинку подальше в кладовку, а когда и он умер, я обнаружил ее там и показал Хелене, а она попросила ее не выбрасывать и на всякий случай спрятать. Думаю, она и сама добавила туда несколько памятных вещиц, прежде чем отдать мне, но я совершенно выбросил все это из памяти.

В горле у меня снова образовался комок.

– А как корзинка попала к Бернадетт?

Он ответил не сразу.

– На прошлое Рождество Бернадетт упомянула, что собирается составить альбом для Джиджи. И что она знала, что Магда хранила все старые фотографии. Я даже не удосужился заглянуть внутрь, когда привез корзинку на остров, куда мы с Джиджи приехали, чтобы провести там Рождество. Я просто-напросто… безо всяких дальнейших расспросов передал ей корзинку.

На прошлое Рождество. Именно тогда Бернадетт в последний раз играла на рояле, а после этого навсегда опустила его крышку, и музыка в этом доме больше не звучала… до некоторых пор.

– И ты не знал, что в ней было?

– Понятия не имел.

Как истинный бизнесмен Финн никогда полностью не раскрывал карты, пока его об этом не просили. Я надеялась, что он делал это из стремления защитить Хелену, а не потому, что знал больше, чем соизволил мне рассказать.

– А как она попала под кровать Бернадетт?

Я прямо представила, что он качает головой.

– Думаю, она сама ее туда поместила. Видимо, она уже собиралась… уйти из жизни и старалась закончить все незавершенные дела.

Я вспомнила о встрече с Джейкобом Айзексоном, которую планировала Бернадетт, картины, висящие в музыкальной комнате, и мне захотелось спросить, знает ли об этом Финн. Может быть, его молчание было обусловлено именно нежеланием сообщать мне эти подробности.

– Элеонор?

– Что?

– Мне было бы гораздо проще пережить все это, если бы ты была со мной рядом.

Я закрыла глаза, позволяя теплой волне разливаться по телу, отбросив на мгновение все лишние мысли.

– Я знаю, – прошептала я.

– Мне пора идти, – произнес он. – Позвоню позже.

– Пока.

Я прервала звонок и некоторое время смотрела на картинку на дисплее. Это была фотография Джиджи в спасательном жилете, сделанная сразу после нашего путешествия на каяках. Она улыбалась своей солнечной улыбкой, серые глаза были спрятаны за розовыми очками. Я вспоминала, как она своими крошечными пальчиками нажимала на кнопки, показывая, как делать снимок, а потом размещать в качестве заставки на дисплее. Мне так хотелось взять ее за эту маленькую ручку, сжать ее, сказать ей, что она для меня значила. Но к сожалению, было уже слишком поздно, как и для многих других несбыточных мечтаний. «Теперь я думаю, что шанс на новую жизнь существует всегда и везде, если только задаться целью его найти».

А может быть, Ева, в конце концов, права? Может быть, и Хелена – старая женщина, хранившая множество темных тайн, волею судеб подарила мне возможность, о которой я раньше и помыслить не могла?

Сунув телефон в карман, я поднялась по лестнице в комнату Бернадетт, чтобы достать корзинку под названием «Хранитель тайн», спрятанную под кроватью женщины, по неведомым причинам покончившей с собой.

Глава 35

Хелена

Сестра Кестер только что закончила завязывать мои башмаки, когда в комнату вошла Элеонор с корзинкой в руках. В ее облике что-то изменилось, но вовсе не так, как на фотографиях женщин до и после работы стилиста, что так любят размещать в женских журналах, которые я всегда старательно прятала от Бернадетт. Она выглядела как человек, которому удалось дотянуться до солнца, и теперь он живет для того, чтобы поведать об этом всему миру.

– Финн звонил. Сказал, что Джиджи пошла на поправку. Мозговая активность пришла в норму.

Я прижала ладонь к сердцу, пытаясь унять едва уловимый трепет, словно там порхали сотни невесомых бабочек, но этого было достаточно, чтобы напомнить мне, что я все еще жива.

– Хорошо, – сказала я, как будто это могло заставить меня забыть путь в преисподнюю и обратно, на который я ступила, заставив Элеонор сыграть тот самый ноктюрн.

– Куда это вы собрались? – спросила она, заметив сумку в моих руках, туфли на ногах и помаду, которую по моей просьбе сестра Кестер нанесла мне на губы. Я, конечно, знала, что из-за этого выглядела как клоун в цирке, но не могла отделаться от старой привычки.

– Мы с вами собираемся поехать пообщаться с Магдой.

Она нахмурилась.

– Не уверена, что в состоянии сейчас вести машину…

– Думаю, вы с этим справитесь. Или, если хотите, я сама могу сесть за руль.

– Нет, – ответила она. – Не стоит беспокоиться. Уверена, что справлюсь. Не хотите ли потом заехать поесть мороженого?

– Только если будете хорошо себя вести, – строго сказала я. – И если к тому времени у нас еще останется аппетит.

Я впервые не промолчала при упоминании маленькой Женевьевы и увидела, что Элеонор насторожилась. Это был лишь крошечный шажок вперед, но все же он был сделан. Визит сестры Элеонор, Евы, словно открыл мне глаза. Раньше я думала, что между сестрами не может быть таких теплых отношений, какие были у нас с Бернадетт и Магдой, что никто в этом мире не может понять, что такое иметь одну душу на троих.

Оказывается, я ошибалась. Наблюдая за Элеонор и Евой и слушая их разговор, я словно видела перед собой себя и сестер. Этот неожиданный подарок судьбы дал мне возможность понять, что двое людей могут знать друг о друге ужасающие вещи и все же испытывать обоюдную любовь. Это давало мне надежду на то, что, если бы у Бернадетт было больше времени, она бы тоже это поняла. Как печально, что мужество, благодаря которому она решилась принять горсть снотворных таблеток, не было использовано на то, чтобы попытаться простить свою сестру.

Усадив меня с закрытой корзинкой на коленях в «Кадиллак», Элеонор уселась за руль и некоторое время не шевелилась, пристально уставившись на него, а потом решительно вставила ключ в замок зажигания.

– Все будет в порядке, – произнесла я. – Солнце светит, и все будут ожидать, что вы поедете со скоростью десять миль в час, потому что едете на такой роскошной машине.

Она слегка улыбнулась, завела мотор и медленно тронулась с места, вцепившись в руль, словно боязливая старушка.

Мы припарковались рядом с церковью, как и в прошлый раз, когда приезжали проведать Магду. Правда, сейчас было раннее утро, и жара еще не наступила. Странно, но мне казалось, что я нашла новый источник энергии, обрела легкость бытия. И все же потребовались все силы Элеонор и мои собственные, чтобы выбраться из машины.

– Мы забыли красные тюльпаны, – спохватилась Элеонор.

– Ничего, в другой раз.

Мы медленно шли через кладбище, и я мысленно упрекала Магду за то, что она нашла свой последний приют так далеко от дома. Я бы на ее месте была бы более предусмотрительна. Впрочем, старшим сестрам, как правило, свойственно чрезмерное благоразумие.

Я остановилась возде скамейки у памятника шестнадцатилетней девочке, которая умерла более века назад. Он представлял собой высокую колонну с канелюрами, украшенную орнаментом в виде роз, верхняя часть которой обрушилась. Я и раньше сталкивалась с такими трагедиями, словно напоминающими нам, что жизнь может быть внезапно прервана в юном возрасте, и утешала себя мыслью, что, вероятно, был какой-то высший смысл в том, что мне позволили ходить по земле почти девяносто лет.

Возможно, мне не позволяли покинуть этот бренный мир, пока я не выполню свое предназначение и не завершу то, ради чего меня в него послали.

– Садитесь, – сказала я, указывая на скамью. – Посидим здесь немного. Думаю, мы достаточно близко к Магде, чтобы она могла нас слышать.

Элеонор беспрекословно выполнила мою просьбу, и я спрятала улыбку, представляя, как она сдерживала эмоции, считая, что я слишком хрупка, чтобы мне прекословить, не говоря уже о том, чтобы вынудить меня выполнить наши договоренности.

– Я слишком стара, чтобы хранить тайны, Элеонор, но все же не настолько, чтобы считать, что уже поздно учиться на ошибках прошлого. Я скорблю по Бернадетт, и мне ее бесконечно жаль. Жаль, потому что она свела счеты с жизнью прежде, чем повстречала свою Элеонор.

Я поставила корзинку на скамью между нами, но не снимала крышку, так как меня забавляло удивленное выражение ее лица.

– Я же обещала поведать вам свою историю, поэтому сейчас вы выслушаете ее до конца.

В полной тишине Элеонор взяла меня за руку и держала ее, когда я начала свой рассказ.

Элеонор

– Мне не суждено было больше увидеться с Гюнтером, – так начала свой рассказа Хелена. – Я все еще убеждаю себя, что он просто забыл, куда я собиралась направиться в Америке, и все еще ищет меня. Мне хотелось бы верить, что я почувствовала бы, если бы он погиб, какое-то щемящее чувство в сердце сказало бы мне, что его больше нет на свете. Но все мое прошлое было построено на глупых заблуждениях, в которые может верить только юность. Я всегда была убеждена, что, если желаешь чего-то всем сердцем, это желание обязательно сбудется. Мы с Гюнтером планировали встретиться по окончании войны, и я не сомневалась, что это произойдет лишь потому, что когда-то мы дали друг другу неосуществимые обещания.

Она тяжело вздохнула.

– Думаю, в глубине души я всегда знала, что он погиб, иначе он давно бы разыскал меня. Иногда мне кажется, что я по-прежнему жду его. Он был единственной любовью в моей жизни, так же, как и Бенджамин для Бернадетт, и мы готовы были ждать их вечно. Для нас никогда не существовали другие мужчины. Я продолжала ждать Гюнтера, словно он был жив и все еще искал меня. Думать по-другому – означало бы навсегда расстаться с надеждой. Я много раз видела, что Бернадетт была на грани отчаяния от безнадежности ситуации, как ни пыталась она скрыть это от меня. Это было хуже смерти. Так что, несмотря ни на что, я все еще полна надежд.

Я сжала ее ладонь, чувствуя почти птичью хрупкость ее пальцев.

– Оказавшись в Америке, Бернадетт окрепла, но сердце ее по-прежнему страдало из-за разлуки с Бенджамином и Самюэлем. Я написала кучу писем во все инстанции, где, как мне казалось, нам могли помочь, и она ходила со мной на почту всякий раз, когда я отправляла очередное письмо, и произносила молитву, когда опускала их в ящик.

Но в первые годы после войны, когда в Венгрии не было стабильного правительства и к власти пришли коммунисты, было невозможно получить информацию. Я старалась ни о чем не думать и не искала Гюнтера, но все же делала все, чтобы прояснить, что случилось с Самюэлем и детишками из монастыря. Мы жили в состоянии неопределенности и ожидания. Я, конечно, знала, что случилось с Бенджамином, но, понимая, что Бернадетт на грани нервного срыва, не сообщала ей об этом. Даже спустя много лет, заслышав шорох шин на аллее, она бросалась к окну в надежде, что это приехал Бенджамин и привез их сына.

Я пристально смотрела ей в лицо, пытаясь обнаружить признаки усталости или нервозности, но видела лишь странное спокойствие, словно она ждала этого момента всю свою жизнь.

Между тем Хелена продолжала свой рассказ.

– Я не находила себе покоя, зная, что случилось. Мне надо было непременно удостовериться, что план Гюнтера сработал и все дети оказались в безопасности. Мне надо было в это верить. В противном случае я бы потеряла всякую надежду, и с ней – смысл существования. А кто тогда бы стал заботиться о Бернадетт?

Мы провели в томительном ожидании долгие пять лет, и здоровье сестры день изо дня ухудшалось у меня на глазах. Я больше не могла спокойно смотреть на ее страдания, вот и придумала новую ложь. Сказала ей, что, наконец, получила известия от венгерского правительства, что мне позвонили из посольства в Вашингтоне. Они якобы нашли документы, согласно которым Самюэля во время войны вывезли из Венгрии, и он живет в семье у приемных родителей, где, помимо него, еще есть брат и сестра. Они живут на ферме, и он счастлив.

Я заставила ее поверить, что Самюэль, которому к тому времени исполнилось шесть лет, не узнает ее. Он знает только свою новую семью, и, даже если мы его разыщем, будет жестоко отбирать его у тех людей, которые уже стали для него родными. – Она сглотнула. – По крайней мере, я тогда и сама верила, что Самюэль жив, и, когда обстановка станет поспокойней, я сама поеду в Будапешт и привезу ребенка домой, к Бернадетт. А уже после этого смогу сообщить ей правду о гибели Бенджамина. В этом случае ей будет легче пережить горе, ведь у нее будет сын от любимого человека.

– Можете мне ничего больше не рассказывать. – Мне было трудно говорить из-за подступающих слез. – Если для вас это слишком тяжело…

Она похлопала меня по руке, словно утешая.

– Все в порядке, Элеонор. Мне надо это сделать ради себя самой. Жаль, что пришлось так долго ждать, чтобы выговориться.

С розового бутона на кусте у подножия памятника взлетела стрекоза и, несомая невидимым воздушным потоком, приземлилась на могилу Магды. Мы с Хеленой смотрели, как ее радужные крылья трепетали на мраморной плите.

– И от этой лжи она стала счастливее? – спросила я, а перед глазами стояла Бернадетт в красных туфельках, с развевающимися юбками, весело танцующая чардаш.

– Конечно. Если она и не стала счастливее, то, по крайней мере, успокоилась. Она с головой ушла в служение церкви и общине. Верила, что искреннее раскаяние поможет ей вернуть потерянных близких.

– Искупление грехов, – тихо произнесла я.

– Да. Сейчас к этому другое отношение, но она всегда стыдилась того, что родила ребенка, не состоя в законном браке. Брак с Бенджамином тогда был для нее невозможен, так как это не одобрили бы представители и той и другой веры. Но их любовь была сильнее предрассудков, и она подарила жизнь Самюэлю.

Голос Хелены сорвался, и я попыталась встать, чтобы уговорить ее прекратить печальный рассказ. Она покачала головой.

– Пожалуйста, позвольте мне закончить. Считайте, что это моя исповедь. Я наказана за то, что недостаточно любила сестру, чтобы сказать ей правду.

Я покачала головой.

– Нет, Хелена. Вы ее любили достаточно, чтобы в одиночестве нести бремя правды. – Я смотрела, как стрекоза расправляла крылышки, через которые просвечивали солнечные лучи, переливающиеся всеми цветами радуги. – Но почему же все изменилось?

– Причиной всему эти проклятые картины. Это они выдали меня в конце концов. После стольких лет лжи правда всплыла именно из-за картин. – Она покачала головой. – Надо было их все оставить швейцарскому крестьянину, когда была возможность.

– Но вы этого не сделали. Потому что обещали Гюнтеру увезти их с собой в Америку, не так ли?

– Да, – едва слышно произнесла она, – Именно потому, что я ему это обещала.

Нахмурившись, я опустила глаза, чувствуя, что больше не в силах сдерживаться, чтобы не задать вопрос, который так долго напрашивался.

– Вы же знали о происхождении этих картин, почему же вы решились продать некоторые из них? Вам, вероятно, нужны были деньги?

Она вызывающе посмотрела мне в лицо. На ее щеках заиграло некое подобие прежнего румянца.

– Вы действительно так думаете? Что мы распродавали картины, чтобы все эти годы обеспечивать себе безбедное существование? – Она потрясла головой. – Нет, до этого никогда не доходило. Надо сказать спасибо Магде. Она была самой умной из нас. Приехав в Штаты, она захватила с собой все деньги, которые мы заработали на записи пластинок, и попросила мужа вложить их в какое-нибудь прибыльное дело, что он и сделал. Сейчас нашим состоянием управляет Финн.

– Но все же вы их продавали?

– Да, вы правы. Но не сразу и не по причинам, о которых вы думаете. Когда мы приехали сюда, я хранила картины в том виде, в котором получила от Гюнтера – свернутыми в трубочку. Но я опасалась, что при долгом хранении они повредятся, поэтому через год решила поместить их в рамы и повесить на стены. Однако я помнила, что Гюнтер просил меня скрывать их от посторонних глаз, и я даже не хотела гадать, кого он имел в виду. Поэтому я сама поместила их в рамы и повесила на стены в ожидании его появления.

Она вздохнула, и я позволила ей прислониться ко мне, пытаясь взять на себя часть тяжелого бремени, которое она столько лет несла на своих хрупких плечах.

– Долгое время я пыталась писать в венгерское правительство и даже в Ватикан, чтобы выяснить, что же произошло с детишками и монахинями. Я не обращалась за помощью к мужу Магды, потому что не хотела, чтобы кто-либо знал о той чудовищной лжи, которую я так долго поддерживала. В любом случае не думаю, что это помогло бы. В Европе в то время царили такая неразбериха и разруха, а потом в Венгрии к власти пришли коммунисты, которые все контролировали. Я продолжала рассылать запросы, но не получала никакого ответа.

– И продолжали держать у себя все эти картины.

– Именно так. И долгое время продолжала думать, что их действительно сняли со стен Базилики Святого Иштвана, чтобы спасти от разграбления. В эту ложь так легко было поверить. Ведь десницу святого Иштвана, которая хранилась в базилике, во время войны тоже забрали оттуда и спрятали, вот я и убедила себя, что делаю благородное дело, спасая сокровища искусства. Я радовалась, что их не захватили нацисты и что я приняла участие в их спасении. До того дня… – Она на мгновение замолчала. – Того самого злосчастного дня, когда мы с сестрами пошли на выставку произведений голландских мастеров в Музей искусств Гиббса. Большая часть экспозиции была посвящена картинам художника Ванн дер Верффа, включая триптих, изображающий грушевое дерево летом, весной и осенью. Рядом с этой группой картин была маленькая табличка, где указывалось их происхождение и значение. Там было написано, что четвертая часть полиптиха, изображающая дерево зимой, принадлежала семье Рейхманн и была либо утеряна в результате бомбежек Будапешта во время войны, либо похищена нацистами. Но я-то знала, что она вовсе не была утеряна. Потому что она во всей красе висела на стене столовой у нас дома.

– И что на это сказала Бернадетт?

– Она ничего не сказала. Бернадетт имела обыкновение очень долго изучать в музеях каждый экспонат и отстала от нас с Магдой, любуясь картинами в зале, который мы уже прошли. Поэтому я срочно притворилась, что вдруг почувствовала себя плохо, а поскольку Бернадетт всегда была примерной и заботливой сестрой, то немедленно согласилась уехать. По дороге домой меня действительно вырвало, так что она поверила в мое притворное недомогание.

Со старого дуба спрыгнула белка и со скоростью молнии понеслась по редкой траве, остановившись лишь, чтобы схватить желудь у надгробия Магды, и побежала дальше, скрывшись под соседним деревом. Я с удивлением заметила, что стрекоза не стронулась с места, словно хотела дослушать рассказ Хелены.

Хелена кашлянула, чтобы прочистить горло.

– Я была в полной растерянности и не знала, что делать. Так много времени прошло, и я не решалась признать, что все это время картины находились у меня, боялась, что меня арестуют. Но прежде всего я не хотела, чтобы обо всем узнала Бернадетт. Это бы разрушило душевный покой, который она находила в служении общине. И в то же время у меня было непреодолимое желание избавиться от картин, словно они сами были запятнаны кровавым преступлением. Мне надо было сделать хоть что-то, чтобы исправить несправедливость. Магда подсказала, что неплохо бы их продать – моя умная сестра всегда находила выход из любой ситуации. Поначалу она пыталась найти членов семьи Рейхманн, чтобы понять, что можно придумать, как вернуть им картины, не раскрывая, откуда они появились. – Она ненадолго замолчала. – Магда и сообщила мне, что с ними произошло и что погибла вся семья. Ходили слухи, что вроде бы выжил кто-то из детей, но она не нашла подтверждения этой информации и даже не смогла выяснить имя уцелевшего.

– Ее звали Сара, – тихо произнесла я. – И она действительно выжила. Это бабушка Джейкоба Айзексона.

– Ах, вот в чем дело, – сказала Хелена, глядя на меня с пониманием. – Жаль, что я об этом не знала. Тогда бы не случилось несчастья, которое произошло потом.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

Она глубоко вздохнула и продолжила:

– Благодаря хитроумию Магды я продала картины надежным людям, поставив условие – не делать эту информацию достоянием общественности. Хотя у мистера Айзексона, видимо, есть свои источники информации, нам не известные, и ему удалось отследить, у кого все это время хранились картины.

Но поверьте, каждый пенни, который я заработала на продаже картин, уходил на благотворительность в пользу детей и пострадавших во время войны еврейских семей в разных странах. Я знаю, эта помощь слишком ничтожна, чтобы загладить ужасные преступления, но это все, что я могла сделать в то время. Я пыталась спасти честь семьи и в то же время заглушить чувство вины, и какое-то время это срабатывало.

– Вы когда-нибудь рассказывали Магде всю историю? О Самюэле и других детишках?

Хелена покачала головой.

– Нет. Только о картинах и Гюнтере. Я не посмела возложить на нее такое бремя.

Она сняла крышку с соломенной корзинки, и золотые буквы на обложке Библии сверкнули на солнце. «Глас в Раме слышен, и плач, и рыдание, и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет». Наши глаза встретились, и я тихо сказала:

– Все было в порядке до тех пор, пока Бернадетт не выяснила, что случилось с Самюэлем?

Хелена кивнула.

– В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, когда пал «железный занавес», я направила запрос в новое правительство Венгрии, надеясь, что в конце концов смогу воссоединить Бернадетт с Самюэлем. Представляла, что, наверное, у него уже выросли свои дети, и мы с Бернадетт сможем поехать их навестить, чтобы они, наконец, познакомились с бабушкой. – Она закрыла глаза. – Иногда лгать себе так же просто, как другим. – Она пожала плечами. – Ответ пришел довольно быстро. Через три месяца я уже знала жестокую правду.

Я положила руку на ее ладонь, давая понять, что не стоит произносить это вслух, я ведь уже все прочитала в брошюре.

«Их направили в концлагерь «Аушвиц». Считается, что все они погибли».

– Понимаете, у них не было шанса на спасение. – Она замолчала и глубоко вздохнула. – В концлагерях прежде всего убивали детей. Потому что они, с точки зрения нацистов, были бесполезны. Их снимали с поездов вместе в матерями и другими женщинами, которые пытались о них заботиться, и заводили прямо в газовые камеры, обещая еду и питье. – Все ее тело содрогнулось. – Я собственными руками убила племянника и других невинных детишек. Но я не могла тогда рассказать об этом Бернадетт, это было выше моих сил. Нужно было уничтожить письмо, но что-то меня удержало от этого.

Она сняла крышку корзинки и ногтем указательного пальца, менее пострадавшего от артрита, чем остальные, подцепила один толстый стебель, потом второй, и внутри крышки обнаружился потайной карманчик. Я с удивлением уставилась на крошечный медный ключик, который упал на скамейку между нами.

– Здесь Бернадетт скрывала свои тайны. Корзинка принадлежала вовсе не ей, а Магде, поэтому она и сочла безопасным прятать свои вещи здесь. Магда всегда умела хорошо хранить секреты. Даже после ее смерти Бернадетт всегда могла придумать повод заглянуть в корзинку. Мы все, конечно, знали, что она кладет туда одни предметы и вынимает другие. Бернадетт всегда была такой предсказуемой. Однако не думаю, что она подозревала, что мы в курсе ее невинных проделок.

Я вспомнила тот эпизод, когда меня поймали с поличным, копающейся в шкафу в комнате Бернадетт.

– Те дверцы в шкафу Бернадетт. Ключ ведь от них?

– Вы угадали. Шкаф стоял в моей комнате до тех пор, пока я не переехала в спальню внизу, а там было слишком мало места, чтобы разместить его. Бернадетт всегда была от него в восторге и попросила у меня разрешения переместить его в свою комнату. Мне и в голову не пришло изъять письмо, потому что я никогда не думала, что сестра будет заглядывать за закрытые двери. – Медный ключ сверкал под лучами солнца. – Должно быть, Бернадетт спрятала ключ здесь, когда…

– Когда нашла письмо, – закончила я за нее. – Но как она смогла найти ключ?

– Я прикрепила ключ к обратной стороне картины Ванн дер Верффа, которая висит в музыкальной комнате, так как знала, что Бернадетт никогда не найдет его там и даже не будет искать. Она однажды спросила меня, почему дверцы в шкафу заперты, а я ответила ей, что ключ потерян, и она мне безоговорочно поверила.

И все же мне хотелось подстраховаться. Я думала, что спрятала ключ в надежном месте. Никто, кроме меня, не обращал внимания на картины. Даже экономка знала, что к ним запрещено прикасаться. По крайней мере, до тех самых пор, пока Бернадетт не заявила, что хочет пожертвовать на благотворительность большую сумму денег, но я не поддержала эту идею и запретила ей это делать. Я прекрасно знала сестру и понимала, насколько сильно ее стремление сделать мир лучше. Обычно она с радостью позволяла другим принимать решения за нее, но, если речь заходила о возможности помочь людям, она ни перед чем не останавливалась, чтобы это сделать. Думаю, она научилась этому у Бенджамина.

– Она познакомилась с творчеством Питера Ванн дер Верффа на выставке, знала, что несколько картин висит у нас дома и догадывалась, что они имеют немалую ценность. Я с самого начала сказала ей, что мы увезли картины, чтобы спасти их, и сохраняем их для католической церкви. После падения «железного занавеса» я должна была придумать еще одну причину, почему я их так и не вернула. Вот я и объяснила ей, что написала в Рим, чтобы получить соответствующие указания, но могут пройти годы, прежде чем там определят, куда должны пойти эти картины.

– Я уже настолько запуталась во лжи, что еще один обман не казался таким уж ужасным. Но прошло более десятка лет, и она по-прежнему с полной отдачей занималась благотворительностью, вероятно, думая, что церковь одобрит пожертвования. – На лице Хелены появилось некое подобие улыбки, и она покачала головой. – Я редко входила в музыкальную комнату, и, видимо, Бернадетт решила продать одну из картин за моей спиной, думая, что я не сразу замечу пропажу, а потом она уже поставит меня перед свершившимся фактом. Она преподавала в воскресной школе для старшеклассников и попросила одного из учеников найти в Интернете информацию о художнике и его произведениях.

– И таким образом выяснила все насчет портрета женщины в красном бархатном платье.

– Да, – устало сказала Хелена. – Узнала, что картина числилась пропавшей или украденной. Видимо, таким образом она и вышла на мистера Айзексона – искала в Интернете арт-дилеров, которые активно занимались поиском картин, похищенных нацистами во время войны. Она пригласила его на встречу с участием Финна, не говоря мне ни слова. Решила, как и вы, что я совершила что-то ужасное, и была совершенно права.

Бернадетт ни словом не намекнула мне о происходящем. Она все еще преподавала в воскресной школе, вела там музыкальные занятия. Видимо, именно тогда она и отправилась в библиотеку в Маунт-Плезант, чтобы втайне от меня собрать дополнительную информацию. Она всегда щадила мои чувства и, наверное, надеялась, что это все же какая-то ошибка, и ей просто надо все разузнать, чтобы развеять сомнения. А потом в ожидании визита мистера Айзексона она сняла картину со стены.

– И обнаружила ключ, – сказала я. – А затем и письмо.

Я взглянула на наши переплетенные пальцы. Казалось, мы с ней одно целое.

– Она пыталась выяснить с вами отношения?

Хелена долго молчала, и я тоже не произносила ни слова, по-прежнему держа ее за руку, ведь это было единственное утешение, которое я могла ей дать.

– Она принесла мне Библию, заставила подчеркнуть этот фрагмент и прочитать его вслух. Потом заставила меня сжечь письмо, говоря, что я должна была сделать это, как только получила. Что она была счастлива, думая, что ее Самюэль где-то живет своей жизнью и что Бенджамин может в один прекрасный день привезти его к ней.

А потом она просто стала готовиться к смерти. Я этого тогда не осознавала. Она не хотела со мной разговаривать и не позволяла мне объяснить причины, вынудившие меня совершить все эти непростительные поступки. Я хотела дать ей время, думая, что когда-нибудь она будет в состоянии выслушать меня. Но она приняла эти ужасные таблетки… и я больше ничего не могу ей объяснить, не могу оправдаться…

Голос ее звучал все тише и тише, и, хотя у меня еще оставались вопросы, я поняла, что надо остановиться.

– Вы готовы ехать домой?

Она удивила меня тем, что даже не стала спорить, а просто кивнула и позволила мне положить ключ обратно в корзинку, накрыть ее крышкой, а потом помочь подняться со скамейки.

Мы подошли к могиле Магды, и тут вдруг стрекоза внезапно ожила и, замахав блестящими радужными крылышками, переползла на другой край надгробия.

– Жаль, что вы не можете познакомиться с Магдой, – сказала Хелена. – Это была самая умная женщина из всех, кого я когда-либо знала, и сердце ее было полно доброты и сострадания к людям. Финн очень похож на нее.

Она приложила пальцы к губам, а потом дотронулась до каменного надгробия и тихо произнесла несколько слов на венгерском языке.

Когда она закончила, я спросила:

– Это была молитва?

– Да, в определенном смысле, – ответила она, поворачиваясь ко мне и глядя в лицо своими пронзительными голубыми глазами. – Это то, что Магда сказала мне перед смертью, и все это время я не могла понять, что означают эти слова. – Она закрыла глаза и какое-то время молчала, а потом продолжила: – Есть прошлое и будущее, а есть мгновения между ними, когда мы выбираем, какие двери в своей жизни открыть, а какие закрыть.

Стрекоза взмыла в воздух, какое-то время повисела над нашими головами, а потом стремительно полетела к старым дубам, укутанным испанским мхом, словно шалью. Старуха взяла меня под руку, и мы медленно направились к машине, предаваясь размышлениям о дверях, которые нам приходилось открывать в своей жизни и которые закрывались за нами, а также о тех, которые все еще были для нас открыты.

Глава 36

Элеонор

Я лежала в своей спальне в «Лунном мысе», слушая мерный гул кондиционера, и из головы у меня не выходили слова, которые произнесла пожилая женщина на безлюдном кладбище. Пустая комната Джиджи по соседству со мной просто кричала об одиночестве, и страх затаился там, словно зверь, готовый к прыжку.

Мы с Финном созванивались по нескольку раз в день, и каждый раз он сообщал об улучшении в состоянии Джиджи. Гематома спала почти полностью, и врачи уже готовились вывести ее из искусственной комы. Следующим шагом было выяснить, в состоянии ли она дышать самостоятельно, но так далеко мы заглядывать боялись.

Наконец я выбралась из постели и открыла окно, чтобы вдохнуть пряные ароматы летней ночи, надеясь, что музыка прибрежных болот сотрет воображаемый стук дверей, которые открывались и закрывались в моем сознании. Я замерла, гадая, не послышался ли мне шум приближающейся машины, из окон которой доносились призрачно легкие звуки фортепьяно, они словно совершали в ночном воздухе свой причудливый танец.

Звук становился все ближе, и я высунулась из окна, прислушиваясь, пока не заметила свет двух фар, движущийся между пекановыми деревьями по направлению к дому. Я оторопела, узнав звуки мазурки Шопена, и сразу поняла, кто приехал.

Я сбежала по ступенькам, пробежала через холл к входной двери и распахнула ее как раз в тот момент, когда машина остановилась перед домом и музыка умолкла вместе с мотором, но свет фар по-прежнему лился, словно два белых светящихся туннеля, идущих вдоль дороги и заканчивающихся там, где темнота сливалась с водой.

Финн открыл дверь и вышел из машины. Щебенка на дорожке скрипела под его ногами. Я медленно пересекла крыльцо, ступая очень осторожно. Лунный свет бросал на поляну серебристые тени и рассыпался тысячью бликов на поверхности бухты, там, где она сливалась с рекой.

– Финн? – Вопрос растаял в ночном воздухе вместе с надеждой и страхом, которые меня переполняли.

– Она пришла в себя. Понимаешь, Джиджи уже в сознании. Она разговаривает и задает вопросы. Сканирование мозга показало, что повреждений нет.

Его голос сорвался на последнем слове, но я видела, как сверкнули в темноте его белые зубы, когда он улыбнулся, пытаясь взять себя в руки.

Я сбежала по ступенькам, не чувствуя под собой ног, не чувствуя ничего, пока не оказалась в его объятиях и не прижалась лицом к теплой груди.

Он обхватил ладонями мое лицо, освещенное лунным светом, и принялся целовать мокрые щеки, пробуя на вкус слезы, которые я даже не заметила. Его губы прижались к моим, давно не бритые щеки царапали лицо, и я ответила на его поцелуй. Я без слов говорила ему, как счастлива, что с Джиджи все будет в порядке, словно торопясь высказать все, что накопилось у меня на душе с того самого момента, когда он впервые поведал мне о той звездной ночи в детстве, которую он провел под моими окнами и с восторгом слушал музыку, рождающуюся под моими пальцами.

Я отстранилась и прислушалась к нашему прерывистому дыханию, видя в его глазах немой вопрос, а потом взяла его за руку и повела в дом, беззвучно закрыв за нами входную дверь. Мы так и поднялись по лестнице, держась за руки, и я помедлила секунду, прежде чем распахнуть дверь в его спальню.

Мы стояли в полутемной комнате, лунный свет лился из окна, освещая лицо Финна и отражаясь в удивительных серых глазах. Он прикоснулся пальцами к моей щеке, губам, а я отступила назад, стянула футболку, и она упала на пол у моих ног.

Я отбросила покрывало на постели и легла, наблюдая в полутьме, как он сбрасывает свою одежду, а на его коже играет лунный свет. Он скользнул под одеяло рядом со мной, и я почувствовала тепло его тела, когда он склонился надо мной, покрывая поцелуями.

Наши ласки были неторопливыми, мы прикасались друг к другу нежно и уверенно, словно ждали этого момента уже очень давно и знали, каково это будет – ощущать под руками обнаженную кожу и слышать биение наших сердец. И теперь мы знали, чувствовали, что впереди целая жизнь, наполненная счастьем и единением.

Потом, когда мы лежали в объятиях друг друга, с переплетенными ногами, на узкой односпальной кровати, я посмотрела на потолок, с которого свешивались реликвии его детства – ракеты, несущиеся сквозь бескрайнее космическое пространство, и вспомнила, что он сказал, когда я впервые переступила порог этой комнаты. «Я хотел быть астронавтом».

– Тебе надо бы снова начать учиться пилотированию, – прошептала я, уткнувшись в его грудь.

– Зачем?

– Почему бы не попробовать?

Он тихо рассмеялся прямо мне в ухо.

Я поднялась, опираясь на локоть.

– Потому что ты этого всегда хотел. А если не знаешь почему, то есть вероятность, что понимание придет в процессе.

– Ну хорошо, – мягко сказал он. – Но только в том случае, если ты составишь мне компанию.

– Зачем? – передразнила я его.

– Потому что это как раз в твоем духе.

Я улыбнулась, подставляя лицо лунному свету, чувствуя на щеках прикосновения его прохладных пальцев.

– Хорошо, я согласна.

Он снова притянул меня к себе, и наши губы слились в долгом поцелуе, а потом отстранил мою голову, обхватив ее ладонями, и посмотрел мне в глаза.

– Люблю тебя, Элеонор Мюррей. Думаю, я полюбил тебя уже тогда, когда тетушка Бернадетт привела меня к бухте Рассела и я услышал твою божественную игру на пианино. Ты вкладывала в музыку все свое сердце, и это было восхитительно.

Я перекатилась на спину, увлекая его за собой. Теперь его лицо находилось над моим.

– А мне кажется, я влюбилась в тебя, когда ты признался, что снова пришел к моему дому, чтобы услышать, как я играю.

Он опять начал меня целовать… мы любили друг друга под планетами и космическими кораблями – воплощением мечты его детства, парящими под потолком в серебристом свете луны и Полярной звезды, которая указывает заблудшим душам путь домой.

Когда я наконец пробудилась, было уже позднее утро и комнату заливал яркий солнечный свет. Финна в комнате не было, но подушка еще хранила отпечаток его головы и запах. Когда я села в кровати, моя рука наткнулась на листок из блокнота, на котором было что-то написано рукой Финна. Он, должно быть, нашел блокнот в ящике детского письменного стола. Представляя, как он ищет ручку и бумагу в детском столике, чтобы написать мне записку, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить меня, я невольно улыбнулась.

«Еду в больницу навестить Джиджи. Ты так сладко спала, что я не решился тебя разбудить. Позвоню позже, и мы решим, когда мне лучше за тобой заехать, чтобы ты могла с ней повидаться. Люблю тебя».

Я зажмурилась, наслаждаясь теплом его слов и солнечных лучей на моем лице, но тут же спохватилась, осознав, что уже позднее утро, и принялась поспешно искать часы. На тумбочке стояли старые электронные часы со слегка выцветшими, но все еще различимыми оранжевыми цифрами. Девять двадцать три.

Я с трудом вылезла из постели, путаясь в простынях. Давно уже мне не приходилось спать так долго, а после этой ужасной аварии меня все время терзала бессонница. На этот раз мне, видимо, позволило уснуть то облегчение, которое я испытала при известии об улучшении состоянии Джиджи. Причем уснула я так крепко, что меня не разбудили даже уход Финна и яркие солнечные лучи.

Быстро приняв душ и надев чистую одежду, я бегом бросилась вниз по лестнице, в комнату Хелены, но обнаружила там лишь сестру Уэбер, стоявшую на лестнице-стремянке перед одним из окон с измерительной лентой в руках.

Сиделка спустилась на пол и быстро записала в блокнот несколько чисел.

– Хелена на застекленной веранде, – сказала она на мой безмолвный вопрос. – Она сегодня поднялась ни свет ни заря и все ждала, когда вы появитесь. – Она добродушно улыбнулась и передвинула стремянку на другую сторону окна.

Я обнаружила Хелену на веранде, сидящую за старинным чугунным столиком. Перед ней стояла соломенная корзинка со снятой крышкой, а на столике в несколько рядов были разложены фотографии, словно Хелена раскладывала пасьянс. Она даже не соизволила поднять голову, когда я вошла.

– Не думаю, что Финн платит вам деньги за то, чтобы вы целый день валялись в постели.

Я вздохнула почти с облегчением, радуясь, что снова вижу перед собой прежнюю несносную, язвительную Хелену. Я подтащила стул к столику и села рядом с ней, догадываясь, почему она снова пребывает в воинственном настроении.

– Полагаю, Финн сообщил вам новости о Джиджи?

Она закрыла глаза, и на ее лице расцвела улыбка.

– Да. Я видела его сегодня утром, когда он отправлялся в больницу. Отличные новости. Для всех нас. – Она взглянула на меня своими пронзительными голубыми глазами. – Между прочим, он давно уже не выглядел таким счастливым. И сдается мне, что это не только из-за Джиджи.

Я посмотрела ей в лицо, стараясь не моргать, хотя чувствовала, как кровь приливает к щекам. Воцарилось молчание. Я ждала, что же произойдет дальше, и изо всех сил старалась не показать своего волнения.

Хелена опустила глаза и принялась рассматривать фотографии на столе.

– Остается надеяться, что вам пригодились все эти приемчики из библиотечных любовных романов, которые вы мне с таким энтузиазмом читали.

Мои щеки запылали еще больше.

– Я… я… – Мне было нечего сказать, и я замолчала.

– А что? Я, между прочим, вовсе даже и не против. Финн мог сделать и гораздо худший выбор, с него станется.

Я закатила глаза, но Хелена уже переключила внимание на корзинку. Она сунула в нее руку и извлекла серебряную шкатулку с четками и Библию, достала еще несколько фотографий и начала их просматривать, пока не остановилась на фотографии неизвестного малыша. Хелена протянула ее мне.

– Это и есть Самюэль.

Я невольно улыбнулась при виде ангелоподобного ребенка с темными волосами, который улыбался во весь свой беззубый рот, и мое сердце сжалось от боли, словно я знала его и горевала о нем целых семьдесят лет.

– А это Гюнтер, – сказала она, протягивая мне фотографию молодого солдата в военной форме.

– Знаю, – сказала я. – Мы с Джиджи нашли корзинку, и я видела имя, написанное на обратной стороне.

Она посмотрела мне в глаза, ничего на это не ответив, а потом продолжила раскладывать старые фотографии, позволяя им падать на стол, словно осенние листья.

– Боюсь, когда я умру, все эти воспоминания исчезнут, как и истории жизни этих людей, как будто они никогда и не жили.

Я на секунду задержала дыхание, собираясь с духом, чтобы задать еще один вопрос.

– Значит, Финн ничего не знает?

Хелена покачала головой:

– Конечно, не знает. Мне было слишком стыдно признаться ему. Я знаю, что он очень переживал из-за самоубийства Бернадетт. Он сделал все, что мог, чтобы почтить ее память, и поэтому не дал просочиться в прессу слухам о самоубийстве. Но я не могла признаться ему, почему она это сделала. Прошло так много лет, и я уже свыклась со всей этой ложью. Магда и Бернадетт унесли наши тайны в могилу.

Я с облегчением вдохнула, зная теперь, что Финн понятия не имел обо всей этой истории, но в то же время испытала глубокую грусть. Я покачала головой.

– Нет, Хелена. Воспоминания не будут потеряны. Расскажите все Финну. – Я закрыла глаза, вспоминая слова, которые произнесла Ева. – Вы же умная, сильная, красивая и отважная. Ваша история должна сохраниться для семьи, ведь это то, чем когда-нибудь будет гордиться Джиджи, источник силы для нее. – Наши взгляды снова встретились, и я увидела в ее глазах новые тени, словно облака, закрывающие солнце.

– Мне бы хотелось, чтобы именно вы рассказали все Финну. Я бы сделала это сама, но, боюсь, у меня уже не будет возможности. Мне бы не хотелось отнимать его внимание в столь сложное время.

Я взглянула на нее с удивлением.

– Я, конечно, расскажу ему, если вы хотите. Но у вас достаточно времени, чтобы самой все ему поведать. И разве вы забыли о том, что Джиджи уже прикидывает фасон розового платья, в котором вы будете щеголять на ее свадьбе!

На ее лице промелькнула слабая улыбка, но глаза наполнились слезами.

– И все же я считаю, что будет лучше, если ему все расскажете вы. Я боюсь увидеть разочарование и боль в его глазах, а у меня на этой земле уже не так много времени, чтобы суметь это забыть. – Она похлопала меня по руке прежде, чем я смогла возразить. – Благодарю вас, Элеонор. За все, что вы для меня сделали.

– За что? – искренне удивилась я.

– За то, что заставили меня рассказать свою печальную историю. Ваша сестра на днях произнесла такие замечательные слова. Что-то насчет шансов на новую жизнь, которые существуют везде и всегда, стоит только задаться целью их найти. Все, что случается с нами, не имеет никакого значения, если никто не извлекает из этого никаких уроков. А еще за то, что терпеливо выносили мою грубость, а я ведь просто хотела заставить вас снова играть на пианино. Признаюсь, сначала мне было безумно тяжело слушать, как вы играете, ведь вы так напоминали меня в молодости – я тоже воспринимала музыку сердцем. Но это ваша собственная история, и вам тоже нужно было ее рассказать, чтобы исцелиться.

– И какова же моя история?

Хелена посмотрела через стекло веранды на реку, которая всегда стремилась к океану, казалось, она существует вечно, и даже безжалостное время не властно над ней.

– Она о том, что тяготы жизни вовсе не означают, что ваше сердце должно перестать чувствовать красоту. Благодаря испытаниям вы учитесь петь новую песню своей судьбы.

Я взяла старушку за руку и сжала ладонь, разделяя с Хеленой боль по потерянным годам жизни и сожаление о сделанном когда-то выборе, об ошибках, которые, как мы думали, невозможно было исправить. Мой взгляд упал на фотографии, и тут я вспомнила слова, которые когда-то произнесла Хелена.

– Вы вроде бы упоминали, что Бернадетт хотела составить для Джиджи альбом с фотографиями?

– Да. Но она умерла до того, как успела это сделать.

Я улыбнулась.

– Но у вас-то времени предостаточно. Кстати, и у меня тоже. И у самой Джиджи. Мы можем заняться этим вместе. Вы будете рассказывать все эти истории Джиджи, а я их запишу, и мы вставим фотографии в альбом и приложим к ним текст, чтобы Самюэль, Бенджамин, Гюнтер и все остальные никогда не были забыты. Джиджи должна унаследовать это достояние. И, поверьте, ей есть чем гордиться.

Глаза Хелены затуманились, и она часто заморгала, а я наблюдала, как она старается взять себя в руки.

– Ну если Джиджи примет в этом участие, то придется купить альбом с розовой обложкой.

Я сделала вид, что обдумываю это предложение.

– Не исключено. Надеюсь, нам несложно будет найти нужную расцветку.

Мы рассмеялись в один голос, и звук нашего смеха поднялся через стекло веранды в утреннее небо, где, раскинув крылья и купаясь в теплых солнечных лучах, парила большая белая цапля.

Хелена снова взяла в руки фотографию Гюнтера и откинулась на спинку стула, разглядывая ее.

– Мне так хотелось стать женой мясника, – со вздохом сказала она. – Мне бы нравилось жить на берегу озера Констанца и в разгаре лета любоваться вечными снегами на вершинах Альп. Думаю, я была бы счастлива там.

– А сейчас вы счастливы? – спросила я, повторяя вопрос, который однажды задал мне Финн и на который я так и не смогла тогда ответить.

– Да, думаю, сейчас я счастлива, несмотря ни на что. Или, вернее, буду счастлива, когда Джиджи вернется домой. Все мои ошибки и мой выбор, который я когда-то сделала, привели меня сюда, на остров Эдисто. К Финну, Джиджи и к вам, Элеонор. Как я могу считать, что моя жизнь не исполнена благодати?

Она осторожным движением положила в корзинку фотографии Гюнтера и Самюэля, а потом начала собирать другие фотографии, Библию, серебряную шкатулку и ключ. Затем я взяла крышку и закрыла корзинку – «Хранителя тайн», пусть тайн там больше и не осталось.

Глава 37

Было еще темно, когда я проснулась. Рядом раздавалось ровное дыхание Финна – мы приехали вместе после того, как навестили Джиджи. Мы молча поднялись по лестнице, но на сей раз он повел меня в мою спальню, так как не хотел провести еще одну ночь на узкой односпальной кровати. Я долго смотрела на него спящего, вдыхая его запах, а потом осторожно выскользнула из постели, стараясь не потревожить сон Финна, ведь ему так давно не удавалось выспаться.

Натянув футболку, я прошла через темную комнату в коридор и направилась в спальню Бернадетт. Я и проснулась-то от мысли о медном ключике, который Хелена уронила на каменную скамью, когда мы с ней были на кладбище, – ключе от запертого отделения шкафа, где Хелена прятала свое письмо.

Но ведь Бернадетт обнаружила письмо за несколько месяцев до смерти и, пока готовилась свести счеты с жизнью, собирала все памятные вещи в соломенную корзинку, поместив ключ в потайной карманчик в крышке, а потом спрятала корзинку под кроватью. Почему же дверцы шкафа все еще были заперты?

Я открыла дверь, очень осторожно закрыла ее за собой, а затем включила свет. Небольшая люстра осветила комнату слабым желтоватым светом, который даже не доходил до шкафа у дальней стены.

Хелена попросила меня спрятать корзинку в комнате Бернадетт до приезда Джиджи, до того момента, когда мы вместе начнем составлять памятный альбом. Корзинка стояла на тумбочке рядом с пустым стаканом, который я увидела, когда в первый раз пришла сюда, а я старалась не думать о женщине, умершей в этой самой комнате, и о ее сестре, которая хотела последовать за ней.

Я сняла крышку корзинки и увидела наверху ключик, лежащий между Библией и серебряной шкатулкой с четками. Я взяла его и подошла к шкафу, чувствуя в комнате чье-то незримое присутствие, словно кто-то направлял мои действия.

Ключ легко попал в замок, и я потянула за ручки обеих дверей, распахивая их. Я отстранилась, чтобы слабый свет мог попасть в темное пространство, и увидела конверт. Я вытащила его и долго рассматривала, словно все это происходило во сне и конверт в моей руке лишь чудился мне.

Сначала я подумала, что это письмо, о котором говорила Хелена, но ведь она сказала, что Бернадетт заставила сжечь его. На конверте были складки, как будто он был когда-то сложен вчетверо, чтобы уместиться в маленьком пространстве потайного карманчика. Я поднесла его ближе к глазам и прочитала имя адресата:

Мисс Бернадетт Жарка, остров Эдисто, штат Северная Каролина

Поднеся конверт к свету, я увидела, как пожелтели от времени бумага и трехцентовая почтовая марка. Не было ни почтового адреса, ни указания улицы. Я немного помедлила и, наконец решившись, вытащила письмо из конверта и развернула его.

На нем стояли дата – шестнадцатое июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года, и обратный адрес – посольство Германии в Вашингтоне, округ Колумбия.

Уважаемая мисс Жарка,

Благодарим вас за письмо от 14 января 1951 года, в котором вы запросили информацию о солдате 13-й части бронетанковой дивизии Вермахта, которая летом 1944 года стояла под Будапештом.

С прискорбием сообщаю вам, что рядовой Гюнтер Ганс Рихтер из баварского города Линдау погиб при проведении военной операции во время второго наступления на Яссы и Кишинев в Румынии. К сожалению, нам ничего не известно о месте его захоронения.

Пожалуйста, обращайтесь к нам, если вам понадобится дополнительная информация.

Я даже не удосужилась рассмотреть имя и подпись чиновника, пославшего это письмо. Он представлялся мне строгим человеком в очках с металлической оправой и короткой стрижкой в армейском стиле, который даже не подозревал, что буквы, которые он печатал, могли навсегда изменить судьбу человека.

Я удивилась, почему Бернадетт так долго ждала, прежде чем направить запрос, но потом вспомнила, что Германия была оккупирована войсками союзников и посольство Германии открылось вновь лишь в начале пятидесятых годов. Я представила, с каким нетерпением она ждала восстановления дипломатических отношений между двумя странами, а потом тайком от сестры писала это письмо.

Бернадетт все знала. Она с тысяча девятьсот пятьдесят первого года знала, что Гюнтер погиб, и все же не сообщила об этом Хелене.

Я долго смотрела на письмо, и перед глазами стояла Бернадетт, пишущая запрос в посольство Германии в ожидании хороших новостей, которыми она поделилась бы с Хеленой. Она верила, что Хелена делала все возможное, чтобы найти Самюэля и Бенджамина. И когда ответ, наконец, пришел, Бернадетт научилась лгать, чтобы скрыть от сестры жестокую правду.

Сложив письмо и прижав его к сердцу, я думала о двух сестрах, каждая из которых пыталась скрыть от другой ужасную правду, зная, что иногда надежда – это все, что осталось в жизни, и потерять ее означает лишиться всякого смысла существования.

Я представила, как Бернадетт, прежде чем свести счеты с жизнью, вынимает письмо из тайника в крышке корзинки и прячет его в шкафу, а потом убирает ключ в тайник, как это делала Хелена. Как будто она хотела, чтобы его в конце концов нашел кто-нибудь другой, не Хелена. Это ведь часть истории их жизни, истории любви и стойкости перед лицом испытаний, наследие, которое они оставляют потомкам.

Мы никогда не узнаем, что случилось после того, как Гюнтер захлопнул дверцу грузовика и смотрел ему вслед, пока Хелена и Бернадетт не исчезли во тьме навсегда. Доставил ли он записку? Сумел ли предупредить обитателей монастыря об опасности? Удалось ли им воспользоваться этим предупреждением? Он любил Хелену и помог спасти жизнь Бернадетт, и Хелена считала, что он сделает все возможное, чтобы спасти маленького Самюэля и других детишек, если только ему не помешают непредвиденные обстоятельства, нарушая изначальные планы. Нам многое неизвестно, и вряд ли мы узнаем, как было на самом деле. Мертвые всегда хранят свои тайны.

Я повернулась на звук открывающейся двери и увидела Финна. В его серых глазах застыл вопрос. Он подошел ко мне, и я прильнула к нему, словно ища защиты и поддержки, все еще прижимая письмо к сердцу. Я положила голову ему на грудь и начала свой рассказ. Он гладил мои волосы, а я рассказывала ему историю о мужественной женщине с неистовым сердцем, историю любви сестер, которых не смогла разлучить даже смерть.

И где-то во тьме ночи, полной пьянящих запахов спекшейся глины и летних трав, среди криков ночных цапель и хора тысяч насекомых прозвучал стук одной захлопывающейся двери, а затем открылась другая, ведущая к новой жизни.

Эпилог

Я расправила юбку элегантного бордового костюма из тонкой шерсти, поглядывая на группу людей, собравшихся в музыкальной комнате и холле старого особняка. Все картины были сняты со стен, заново покрашенных в бледно-кремовый цвет, который оживил комнату и словно усилил льющийся из больших окон солнечный свет.

Финн и Джейкоб Айзексон были заняты идентификацией и внесением в каталог картин, выяснением их происхождения, чтобы вернуть семьям, которым они когда-то принадлежали. Возвращаемая собственность была лишь ничтожной частью того, что было похищено нацистами во время войны, но все же это был небольшой шаг на пути к восстановлению справедливости.

Тери Уэбер, которую экономка миссис Адлер пригласила, чтобы помочь с угощением, поставила на буфет гостиной большой поднос со своим знаменитым печеньем с шоколадной крошкой рядом с блюдом с mezeskalcs – венгерскими имбирными пряниками, которые испекли мы с Джиджи.

Тут я заметила, что Джиджи, находившаяся в музыкальной комнате, бросилась через холл к угощениям, и остановила ее, положив руку ей на плечо, когда она пробиралась сквозь толпу.

– Еще не время есть сладости. Ты же не хочешь, чтобы жирные крошки на твоих пальцах испачкали клавиши и пол? Поверь мне, уж я-то знаю, как это бывает. – Я улыбнулась. – Сейчас схожу, принесу салфетку и припрячу несколько штук для тебя.

Личико девочки просияло.

– Спасибо, Элли.

Я прижала ее к себе и обняла, закрывая глаза в благодарственной молитве. Шрамы на наших телах заживали, но, должна признаться, в глубине души я хотела, чтобы какие-то их следы остались, как шрам на пальце от падения с дерева, чтобы напоминать нам о пережитых сражениях с судьбой, из которых мы вышли победителями.

– Ты нервничаешь из-за своего выступления? – спросила я.

– Совсем чуть-чуть. Я часто выступала с танцами, но никогда не бывала на сцене одна. Правда, ты будешь рядом со мной, переворачивая ноты. Но все же это совсем другое дело, потому что играть будешь не ты, а только я, по крайней мере, в начале выступления. Ведь я сыграю четыре пьесы, а потом будешь выступать ты. – Она остановилась, чтобы перевести дух. – Скажи, а ты нервничаешь?

Я кивнула:

– Конечно. Я ведь никогда не выступала ни перед кем, кроме своих и твоих родственников.

По ее серым глазам было видно, что она успокоилась.

– Это даже хорошо, что мы нервничаем. Ведь излишней самоуверенностью Господь наделяет лишь тех, у кого недостает таланта.

Она без запинки протараторила эти слова, а я взглянула на нее с подозрением, так как была уверена, что слышу их не впервые.

– Это сказала мадам Лефлер? – спросила я, бросая взгляд в сторону столовой, где, увлеченная беседой с Харпер, у стола стояла упомянутая особа – высокая, темноволосая и тонкая, как бритва.

Джиджи покачала головой.

– Нет, мэм. Тетя Хелена. – Она снова улыбнулась, а затем побежала к входной двери, так как увидела на пороге свою лучшую подружку – «Крошку» Тинси Олсен в сопровождении матери.

Финн подошел ко мне сзади и поцеловал в шею, и в этот момент я поймала взгляд Люси. Она сидела между Гленом и инвалидным креслом Евы в первом ряду зрителей прямо перед роялем. В ее глазах так и читалось: «Вот этот мужчина – то что надо!» Я невольно залилась краской и повернулась к Финну. Тот, как всегда, был одет в темный костюм и серый галстук. Полагаю, некоторые привычки остаются на всю жизнь.

– Выступление начнется с чардаша, – пояснила я. – Ты уверен, что не поддашься на мои уговоры исполнить перед публикой этот венгерский танец? Ты же отлично знаешь все движения.

– И не подумаю, – мягко ответил он, и мы оба улыбнулись при мысли о том, как венгерские тетушки заставляли маленького Финна разучивать зажигательный народный танец.

Тут внимание Финна отвлек какой-то мужчина, который был мне незнаком, а ко мне в это время подошла Джиджи вместе с Тинси и ее матерью Шэрон. У Шэрон были ярко-рыжие волосы, излучающие доброту зеленые глаза и очаровательная улыбка.

– Я уже давно искала преподавателя игры на фортепьяно для моей Тинси. Джиджи сыграла одну из пьес, когда гостила у нас на прошлой неделе. Мы были просто в восторге, и я надеюсь, что вы не откажетесь взять еще одну ученицу.

Я улыбнулась Тинси, которая была почти на голову выше Джиджи и такая же рыжеволосая, как ее мама.

– Я об этом не думала, но, уверена, мы сможем договориться. На самом деле я сейчас буду учиться в музыкальном колледже, чтобы получить диплом преподавателя музыки, но это не будет отнимать все мое время.

– О, Джиджи нам об этом говорила. Что вы собираетесь делать, когда получите диплом?

– Надеюсь преподавать музыку в рамках проекта внешкольного образования для детей из малообеспеченных семей в Северном Чарльстоне. Я уже помогаю им на добровольных началах.

Джиджи подпрыгнула от радости, все еще держа Тинси за руку.

– Как моя тетя Бернадетт, когда жила в Венгрии, – заявила она, видимо, повторяя слова отца.

– Точно, – сказала я. – Что-то в этом роде.

– Это просто замечательно, – просияла Шэрон. – Позвоню вам на следующей неделе, а пока подумаю, как вам помочь в этом деле.

Они отошли от меня, а мы с Финном принялись зазывать гостей в залитую солнечным светом музыкальную комнату. Тяжелые шторы были сняты с окон, а стены перекрашены в тот же неяркий кремовый цвет, что холл и столовая. Теперь это светлое помещение превратилось в истинную обитель музыки, где ничто не мешало наслаждаться ею.

Кушетка, на которой обычно сидела Хелена, слушая, как я играю, была придвинута к стене и оставалась пустой. Я была этому рада, представляя, что она сидит сейчас там и внимательно слушает.

Через три месяца после того, как Джиджи вернулась из больницы домой, Хелена во сне тихо отошла в мир иной. Мы закончили составлять памятный альбом за пару дней до ее смерти, и мне казалось, что Хелена сама решила уйти после того, как была рассказана история ее жизни. Джиджи спросила, может ли она продолжить вставлять фотографии в альбом, и я ей это позволила, зная, что Хелена была бы только рада этому. Джиджи стала связующим звеном между прошлым и тем, что случится в будущем, и пусть пустые страницы альбома станут теми самыми дверями, которые мы с ней когда-нибудь откроем.

В конце концов Финн решил не сообщать тетушке о письме Бернадетт, так как хотел, чтобы Хелена продолжала надеяться, что ее любимый Гюнтер живет где-то на земле и продолжает искать ее. Я представила их вместе, а также Бернадетт с Бенджамином и Самюэлем, Магду… Перед глазами стоял образ трех прекрасных сестер Жарка, танцующих чардаш. Теперь они снова были вместе…

Вечером накануне смерти Хелены я снова исполнила для нее ноктюрн Шопена, и она уже не скрывала от меня своих слез. Поэтому мне было легче прощаться с этой старой дамой, которая прошла через множество испытаний в жизни, но не сломилась и столькому меня научила.

Мы кремировали ее, как она завещала, и теперь с Финном собираемся перевезти их с Бернадетт прах в Венгрию, куда поедем во время свадебного путешествия. Финну предстояло в первый раз посетить родину бабушки, а я обязательно схожу на улицу Ури, туда, где когда-то стоял маленький домик и где в крохотной комнатушке жили две сестры, жизнями которых беспрерывно играла судьба. Мы остановимся в гостинице, где на первом этаже все еще существует кафе «Нью-Йорк-Палас» во всем своем великолепии, и ничего там не изменилось с тысяча девятьсот тридцать шестого года, когда мать привела туда Магду, Хелену и Бернадетт, чтобы отпраздновать шестнадцатилетие Магды.

Мы также планировали заехать в Польшу, чтобы посетить мемориал в Освенциме и возложить на железнодорожной платформе[2] венок в память о Самюэле и еще один – в память обо всех тех людях, кого привозили в поездах смерти и кто теперь жил в наших сердцах и умах.

Мы решили отложить свадьбу до того момента, как появится на свет малыш Евы и она будет чувствовать себя комфортнее в наряде замужней подружки невесты. Это даст ей больше времени на то, чтобы придумать мое свадебное платье. Я показала ей три наиболее понравившиеся картинки из журнала для невест и предложила дать волю фантазии, чтобы удивить меня. Уверена, наряд будет сногсшибательным. Теперь у Евы в очередь выстраивались клиенты, чтобы заказать платье или костюм, а мать вовсю ей помогала и даже освоила компьютер со специальной клавиатурой, чтобы вести бухгалтерию и учет клиентов. Разумеется, она не изменила привычкам и постоянно докучает нам с Евой «мудрыми» советами, даже когда мы в этом не нуждаемся.

Ева взялась сшить и платье подружки невесты для Джиджи – с широкой юбкой, которая будет красиво колыхаться при каждом движении, отделанное большим количеством кружев и блесток и, разумеется, розового цвета. Джиджи сначала предложила нам обрядиться в одинаковые футболки с надписью «ГИЧИ», когда мы пойдем к алтарю, но Ева отговорила ее, пообещав сотворить платье, которое не стыдно будет надеть даже принцессе.

Я проводила Джиджи к роялю и встала рядом, готовясь переворачивать страницы нот. Перед этим я сказала ей, что это последний раз, когда она играет по нотам во время выступления, так как настоящие пианисты всегда играют по памяти. Она восприняла эти слова с полной серьезностью, хотя на сей раз мы обе радовались тому, что у нас есть ноты, ведь это позволит нам быть рядом.

Собравшиеся шуршали программками, которые изготовили мы с Джиджи. Я вышла вперед, чтобы произнести название первой пьесы, и почувствовала на себе взгляд Финна, исполненный такой любви, что мой голос сначала прервался от волнения. Потом я заняла свое место рядом с роялем, встретилась взглядом с Джиджи – ее глаза так напоминали глаза отца – и улыбнулась, услышав первые звуки, льющиеся из-под ее пальцев.

Мы живем, мы любим. В жизни нам дается выбор, какие двери открывать, а какие закрывать без сожаления. Это все, что у нас есть, но этого достаточно для счастья.

Примечания

1

Гула-гичи – потомки африканских рабов, которых насильно переселили в Штаты в XVII–XVIII веках, чтобы заставить работать на плантациях юго-востока страны. Они общаются на особом диалекте – смеси староанглийского и нескольких языков Западной Африки. (Прим. пер.)

2

Начало лета 1944 года стало временем самых активных депортаций венгерских евреев. С этой целью от станции, находившейся вне лагеря, до платформы внутри Аушвица была построена дополнительная железнодорожная линия. (Прим. пер.)

Content

Карен Уайт
Между прошлым и будущим

Глава 1

Элеонор

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Ева

Элеонор

Глава 6

Глава 7

Хелена

Элеонор

Глава 8

Глава 9

Ева

Глава 10

Элеонор

Хелена

Глава 11

Элеонор

Глава 12

Глава 13

Ева

Элеонор

Глава 14

Хелена

Элеонор

Глава 15

Элеонор

Глава 16

Ева

Элеонор

Глава 17

Хелена

Элеонор

Глава 18

Элеонор

Глава 19

Глава 20

Ева

Элеонор

Глава 21

Глава 22

Хелена

Элеонор

Глава 23

Элеонор

Глава 24

Элеонор

Глава 25

Ева

Элеонор

Глава 26

Хелена

Элеонор

Глава 27

Элеонор

Глава 28

Ева

Элеонор

Глава 29

Элеонор

Глава 30

Элеонор

Глава 31

Элеонор

Глава 32

Элеонор

Хелена

Глава 33

Элеонор

Хелена

Элеонор

Глава 34

Элеонор

Глава 35

Хелена

Элеонор

Глава 36

Элеонор

Глава 37

Эпилог

Примечания