АЛЕКСЕЙ ПРАСОЛОВ

НА ГРАНИ ТЬМЫ И СВЕТА

Виктор Акаткин. В поисках утраченного солнца

Алексею Прасолову исполнилось бы в этом году семьдесят пять, однако из них поэту принадлежало лишь сорок два. Ему выпал короткий, но трудный, изломистый путь испытаний, надежд и поражений, как и многим, чье детство опалила война и безотцовщина. Однако меньше всего интересовался он своей внешней биографией, фактологией своей жизни. С ранних лет он пытается определиться во времени, в человеческом и природном космосе: кто я? где я и откуда? что творится вокруг меня? что было вчера и что будет завтра? какие потери и обретения таит в себе неудержимо рвущийся вперед прогресс?

Принято думать, будто новые модели мира, новое миропонимание прозревают и предлагают нам на освоение крупные ученые, философы, политики. Однако раньше многих иное состояние мира и человеческих умов предощущают, предугадывают люди творческого порыва, наделенные панорамным, во все стороны развернутым зрением и слухом. Их провидческий дар с особой полнотой реализуется на переломных рубежах истории, на перепутье эпох.

Многие столетия господствовала так называемая просветительская модель мира, в которой все обусловлено и подчинено Разуму, как во Вселенной Солнцу (в религиозных представлениях на месте Разума и Солнца находим Бога). Новые времена обосновали иную структуру мира, где нет уже Бога и Разума как единого дисциплинирующего центра либо уравнены в правах и силе Воля, Бог и Дьявол, Добро и Зло, Порядок и Хаос (что особенно характерно для Серебряного века).

На исходе двадцатого столетия человечество оказалось на пороге принципиально новых научных представлений о мире — «науки хаоса» (И. Пригожин). Просветительское мышление признавало наличие хаоса, считалось с ним, но намеревалось преодолеть его культурой, оставить его на второстепенных ролях. Новое сознание признает как единственно возможное неравновесное, нестабильное состояние мира. Упорядочивающий, гармонизирующий разум вытесняет «постмодернистская чувствительность», которая способна воспринимать мир только «в его принципиальной фрагментарности, неупорядоченности, мир, лишенный единого центра как в физическом, так и в ценностном смысле» (В. Чубарова). Моноцентрическая картина мира спешно меняется на полицентрическую. Можно одновременно пребывать в разных смысловых и культурных единствах, связанных между собою лишь воображением поэта. Главным становится сам факт этого многоадресного пребывания, идеологически и этически независимое, «беспривязное» мышление, для которого нет ни общего смысла, ни ведущей идеи, ни логики, ни прямоидущего событийного сюжета.

Вероятно, это новое миропонимание порождено усложнившимися реальностями XX века, нелогичностью и непредсказуемостью исторического процесса. Но в немалой степени оно объяснимо попытками преодолеть концептуальное, эпическое, тоталитарное мышление, авторский монологизм стремлением обосновать и утвердить принцип диалогизма как отличительный признак искусства слова (М. Бахтин). От идеологического монизма, от идейного диктата — к выявлению полюсов и противоначал, от соцреалистических установок к свободному, творческому поиску и безбоязненному самовыражению шли многие наши поэты середины века, в числе которых прежде всего необходимо назвать Алексея Прасолова.

Рождение, появление на свет у него — листочка ли, травинки ли, вообще всего живого — всегда стремительно и безоглядно, будто это яростный выпад против небытия: «как тоненькие выстрелы — трава», «трав стремленье штыковое», «тонкими зелеными струями осень бьет упорно из земли» и т. п. Вырывается из-подо льда река, «мрак лучом неистовым расколот», «огнем пронзило слово», «память вспышкой озарила» — и опять все напористо, взрывчато, так что некогда опомниться, оглядеться, помечтать. Калейдоскопичность, дискретность бытия, сшибка мрака и света, живого и мертвого — приметы нового времени, наполненного конфликтами и катастрофами. Детские годы Прасолова прошли через «огненную купель войны», отсюда эти «взрывы», «вспышки», «выстрелы», «штыки», отсюда обнаженная полюсность его сознания. Отсюда всевластная поэтика контраста в его стихах.

Поэзия была для него не только призванием, не только самоспасением, но и прорывом на новые высоты мышления, в запредельное, о чем он говорит постоянно. На крыльях стиха он надеялся взлететь туда, куда может пробиться только луч света, преодолеть земное тяготение, оторваться от обыденных представлений и обрести духовную свободу. Вот почему он почти с пренебрежением отталкивается от всего фактического, очерково-повествовательного в поэзии, от внешней событийности: «Мне хочется черт биографии — внутренней, биографии души. Буду это вызывать — из глубины». В письмах к И. Ростовцевой он не раз вступает в открытую полемику с Жигулиным и другими поэтами, якобы скользящими по поверхности жизни: их любимый конек — важные сами по себе события, темы, сюжеты. А ему нужно было другое: «Мне мало видеть хлеб, мозоли, тяжесть труда — мне нужен Мир, Век, Человек. Человек — изнутри, а не одна его роба». Придавленный неволей, бескрылой обыденщиной, «грязью обстановки убогой», он признается, что его мысль «озлоблена окружающей средой», от которой «хочется уйти в далекое и великое». Эти уходы порой выливались в холодную надмирность и абстракции. Но они были разведкой нового мышления. Переполненный сложными, драматическими переживаниями, он не сразу находит соответствующие средства их выражения: «Словарь слишком сужен, при написании новых стихов я чувствовал его обручи резко». Он складывал свои стихи не стандартными кирпичиками, а какими-то тяжелыми, угловатыми глыбами, словно извлекая их из-под какого-то обвала. Многое тут объясняют отсутствие школы, незнание «поэтической этики», литературная неискушенность, в чем он сам признавался. С другой стороны, невозможность высказать то, что хотел, цензурные запреты литературных надзирателей, опускающих шлагбаум перед всем из ряда вон выходящим. Довольно лояльный к социальной системе, Прасолов остро реагировал на ее духовную неподвижность и нетерпимость к инакомыслию: «Почему я не могу говорить о том, что у меня на душе? Почему? Ведь я, как и всякий, то Я, из которых складывается Мы, Люди. Говорить так, как другие, я не умею. Болит, а в стихах такая подозрительная бодрость. Не умею я так… А скажи — о своем — куда я с ним после пойду? Где его примут официозные души?» Примут — не примут, поэзия ждать не может: «Поэт должен говорить вольно — вот чего мне хотелось и хочется». Он чувствовал, что ему тесен не только мир неволи, не только охранительная идеология системы, но и собственные представления о мире, внушенные этой системой: «Я ломаю в себе какие-то пределы, мучившие меня, как наслоения провинции». Или: «Как хочется вырваться из самого себя! Расковаться. Буду идти к этому». Он готов был «покончить с собой прежним — во всем», но сохранить в себе то, что добыто ценой страданий и прозрений: «Я не хочу быть духовно опекаемым там, где прислушиваюсь к своему».

Прасолов одним из первых советских поэтов середины века разглядел за незыблемым фасадом режима клубящийся грозный хаос. Это не только навеяно Тютчевым и Блоком, это и предчувствие набегов стихий, неподконтрольных никакой власти. Хаос, признается он в одном из писем, придает «основную окраску моей внутренней жизни». А она, его внутренняя жизнь, была подобием того, что бушевало в жизни внешней. Мираж, мрак, бездна, мятеж, земная нестройность, стихия, темная необоримая сила, беда — этот словесный ряд синонимичен хаосу. «Душа стала слушать и услышала себя в хаосе», — подводит он некий итог своим переживаниям середины 60-х. В его стихах хаос по преимуществу природного происхождения, спутник стихий, выражение всего, что человек не смог приручить, обуздать. В социальной сфере — это войны, техногенные катастрофы, взрывы человеческих страстей. Там, где прошелся хаос, все способно обернуться в свою противоположность. Даже «державная сила», скрепляющая страну, перед лицом хаоса может ударить по самой себе.

Кажется, Прасолов предпочитает стихию, хаос, катастрофу, даже гибель всему расчисленному, обыденному, изо дня в день повторяющемуся. Оттого, что тайны природы разгаданы, земные стихии не стали послушней и слабей, напротив, своенравней и разрушительней, они могут разом снести все наши хитрые сооружения.

Мятежно гремит непогода.

Не звуки ли бурь мировых

В бреду повторяет природа?

Как полчища в небе — леса,

С лицом перекошенным — воды.

О чем их в ночи голоса?

О днях первозданной свободы?

Подобных «пейзажей» не знала советская поэзия. Неодолимый хаос, всесильная стихия, не знающая власти и пределов вне себя самой — одна из главных тем его лирики. Он словно вызывает стихии природы и стихии души, чтобы напомнить всему мироустройству о его несовершенствах, выразить свой протест против застоя и омертвения, быть может, отомстить кому-то за свои обиды, неудачи и поражения: «Я — стихия, которая, по ее желанию, вертит турбины — и, когда разовьется — ломает их очень инженерно-придуманные лопасти». Особенно настойчиво взывал он к стихии и хаосу, когда иных средств переломить ход событий не было: «А вы — ждите: выживу я или помру, погубленный темною необоримою силой». Этой необоримой силой, рушащей все препоны, оковы и мертвящие устои, но одновременно способной погубить все живое, была для него стихия — и в нем самом, и в природе, и в «человеческом путаном лесу». В последние годы хаос и стихия стали у него обретать значение разлада, изжитости, безнадежности: «обреченному свет ни к чему», «делать в жизни больше нечего», «не вижу, куда же поставить ногу», «мерещится близкое пристанище изжившей себя души», «что-то невозвратимо изжито», «все страшно становится на свое место и называется своим именем — Ложь и Холод Правды». Во многом эти трагические откровения вызваны и обманной любовью, и собственным уходом «в штопор». Но больше всего тем, что, выйдя на волю, он столкнулся с обстановкой, мало чем отличающейся от тюремной: «Вернулся снова к близкой суете жизни. Ведь здесь я ничего не пишу и писать не могу и не буду. Вот моя трагедия…» Утрата веры, утрата цели опасна для русского человека. Повсеместно и отчетливо утверждался застой — предвестник будущего крушения страны. Сверхчуткое сердце поэта, словно сейсмограф, уловило это омертвение социального организма и забило тревогу (как и у его поэтического собрата Н. Рубцова). Опасность разрушения гармонии становилась все более очевидной, но эта же опасность заставляла искать объединительные начала нового мироустройства, новые критерии поэтичности. Главной становилась для Прасолова активная человеческая мысль, способная соревноваться с новыми реальностями и творчески воплощать их.

Какова же картина мира в его стихах и как она складывается по ходу времени? «Мир в ощущении расколот», — заявлено им как бы в главном, эмблематичном стихотворении. Изначально? Или под ударами каких-то сил? Или в процессе познания, духовного откровения?

Говоря о картине мира, запечатленной в лирике Прасолова, необходимо соотносить ее с лирическим «Я» поэта. Однако мы сталкиваемся тут с неожиданным затруднением — непроявленностью, зыбкостью, а порой и отсутствием этого «Я»: оно скорее всего родовое, хоровое, присущее лирике как таковой, чем персонально-биографическое. Но тогда подобным ему должен предстать в его стихах и реальный мир, то есть в самых общих, бытийных состояниях и проявлениях: жизнь, смерть, природные стихии, социальные катаклизмы и т. п. Прасолов пытается укрупнить предмет переживания, оторваться от локального и обыденного, чтобы разом обозреть мир, проникнуть в его устройство, выразить дух века, а не останавливаться на каждой странице его многолистной хроники. Не случайно с ним связывают возрождение поэзии мысли, философской лирики. «Так что ж понять я должен на земле?» — вот какую задачу отважился поставить перед собою А. Прасолов. Отважился потому, что тогда термина «философская поэзия» либо стеснялись, либо остерегались: по известным причинам линия ее была прервана. Ведь ее структурной основой должна быть личность, смело взявшая на себя осмысление мира, не ожидая ни от кого никаких «ориентировок» и указаний. По словам В. Мусатова, «в философской поэзии всегда „работает“ индивидуальная гипотеза бытия», автор здесь нацелен «на создание новой художественной системы», своей «модели мира, отличной от существующих».

Начальные опыты Прасолова (первое стихотворение датировано 1949 годом) — это скорее заявки на приобщение к официальному литературному потоку, чем оригинальное видение мира. В его «детском солнечном государстве» было все, что мы читали в газетах, видели на экране и плакатах. Он хотел бы видеть мир устоявшимся, незыблемым, как советская держава, победившая в войне. Первооснова этого мира — малая родина, деревня, колхоз с его обильными урожаями, песнями и счастливой жизнью. Этот сельский мир по-фольклорному условен и по-советски мифологичен. Себя он видит поэтом-песенником в колхозном стане, воспевающим славные дела и счастливую жизнь земляков.

Однако уже в начале 50-х годов Прасолов начинает томиться в этом песенном плену, в этом замкнутом круге, пытается прорваться к себе самому и к миру реальному. Такие возможности предоставляла ему натурфилософская лирика, в которой вероятнее быть свободным от социального заказа, от пресловутой бесконфликтности.

Легко заметить, как настойчиво рвется он из малого мира, из четырехстенного уюта в большой мир, чтобы овладеть им, найти себе соответствия. Овладеть не изображением его, не повествованиями о делах и событиях, а мыслью и переживанием, языком лирических формул. На этом «высоком курсе» у него были проверенные ориентиры: Боратынский, Лермонтов, Тютчев, Блок, Заболоцкий (не исключая Кольцова и Никитина). Для подобной высоты нужны мощные крылья и насыщенный воздух культуры, чего не хватало уже Заболоцкому, а тем более Прасолову: десятилетия «организованного упрощения культуры» подрубили крылья и разрядили саму культурную атмосферу. Многие советские поэты могли бы сказать вослед Заболоцкому: «Я воспитан природой суровой». И это «воспитание» приучало видеть мир без полутонов — в его самых сильных и определяющих красках. Подобием внешнему миру становилось и сердце поэта, о чем говорят строки Прасолова:

В нем поровну мрака и света,

И порой что ни делай,

Для него в этом мире как будто два цвета —

Только черный да белый,

Не зови нищетой — это грани враждующих истин.

С ними горше и легче.

А если и назвать «нищетой», то она невольная, навязанная как реалиями XX века вообще, так и пореволюционной советской действительностью. Ровесник и земляк Прасолова А. Жигулин, пройдя лагерный курс «воспитания» (как и Заболоцкий), признавался: сама реальность внушала, «что мир из черного и белого, по существу, и состоит». Прасолов был по другую сторону лагерной ограды, но не миновал других оград и испытаний.

Два глобальных и грозных явления питают зрелую лирику Прасолова: война и технический прогресс. Потрясенный созидающей и одновременно губительной мощью человека, он будет до конца своих дней распознавать и примирять эти противоначала, в немыслимом единстве которых — драма мироустройства и самого человеческого существа. Эта антиномичность распространится буквально на все, к чему ни прикоснется его слово: быт и бытие, прошлое и настоящее, земля и зенит, красота и уродство, любовь и похоть, слепота и озарение, высота и бездна и т. п. Постоянно, рискуя быть однообразным, он возвращается к главной своей мысли — и эта мысль о расколотости мира, о гибельном противостоянии полюсов. Что с нами происходит и где мы окажемся завтра? Мир перед взлетом иль перед гибелью своей? Потеряем ли мы все земные дороги или вновь обретем их в мирозданье? Для него мир не божественная гармония, а грохочущий сосуд борьбы природных и общественных стихий. Кто может управлять ими? Кто вразумит этот клубящийся хаос? И как поведет себя покоренная природа, та самая гора, из которой вырвали нутро, словно довременный плод? А ведь старались пользы ради…

Контрастные пары, или концептуальные антиномии, которых у него предостаточно, — не просто поэтический прием, это стало творческим методом Прасолова, способом познания мира в его новом состоянии. И чем резче, чем наступательнее проявляет себя один из полюсов, тем воинственнее и грознее отвечает ему другой. Подобное можно увидеть не только в стихах о войне или в картинах природных катастроф, но даже в самых «мирных» пейзажах.

Луч сверкнул клинком из-за реки,

И хлеба в безмолвии подняли

В синеву зеленые штыки.

Все у него выстраивается по закону контраста: если перед нами непроглядный мрак, то он должен быть «лучом неистовым расколот»; если прошлое — беспросветная нищета и горе, то настоящее — радость и счастье; если измятый рупор, то из него льется чудная музыка; если цветут сады, то их обожгут морозы; если идет колонна могучих машин, то она раздавит несчастную собаку и т. п. От этих резких противодействий мир как бы перекашивается, смещается со своей оси и обретает какое-то зыбкое, крайне ненадежное равновесие. Нет на земле, нет в этом мире «незыблемых гарантий», все текуче и взрывчато, все может измениться на глазах. Умей жить так, «чтоб с каждым утром заново родиться». Всеми своими формулами-антиномиями Прасолов ведет яростный спор с обезличенным советским «инкубатором», с бездуховностью и застоем, с мифом о конечности истории, на радость остановившейся в развитом социализме. Современники этого в нем не увидели, однако тут кроется главная причина его самоубийства: не одолел «мертвую жизнь».

Все видимое у Прасолова — это арена яростной борьбы живого и мертвого. Новое, молодое рождается у него трудно, с болью, с неимоверным напором — иначе ему не пробиться на свет.

В пласт тяжелый упираясь,

Напрягая острие,

Жизни яростная завязь —

Воскрешение мое.

Природа у него не знает церемоний — она и могуча, и животворна, и прекрасна, но и губительна и страшна в разгуле своих стихий. Однако мир Прасолова — это не только природа, но и все, что создано человеком, та самая ноосфера, о которой так много сказано; это и зона его устремлений — звезды, вселенная, космос. И хотя эта ноосфера (он обостренно чувствовал ее) замешана на научных расчетах, на усилиях человеческого разума, вряд ли она гармоничнее слепых природных стихий. Она так же безотчетно губит человека — своего творца, как молния или землетрясение. «Безумье сил и скоростей» оказывается сильнее «техники безопасности», сильнее всяческих расчетов, ибо, по закону контраста, умножая свое могущество, спасая себя от ударов природных стихий, человек одновременно отдает себя во власть стихии прогресса. Отсюда такое обостренное — почти на крике, на рыдании — восприятие времени и всего происходящего: «Природа в припадке слепом»; «Разгаданы тайны людьми — на благо земле иль на гибель?». И наконец:

Мне кажется, сама земля не хочет

Законов, утвердившихся на ней:

Ее томит неотвратимость ночи

В коротких судьбах всех ее детей.

Не этим ли продиктованы такие максималистские порывы и призывы: «Душа, прозрей же в мирозданье, Чтоб не ослепнуть на земле», «Ты о несбыточном шепни мне, Чтоб на земле мое сбылось?» Пережив войны и потрясения, заплатив такие жертвы, прорвавшись в космос и в тайны атома, неужели не перестанут люди накапливать новые угрозы и жить, подчиняясь «тупой привычности»?

Прасолов настойчиво задает тревожные антиномичные вопросы, которые рассыпаны по всем его книгам. В них обнаруживается некая промежуточность, амбивалентность бытия самого поэта, невозможность прибиться к какому-либо берегу, остановиться на каком-то одном решении. Естественно, таким же промежуточным, амбивалентным представляется ему и современный мир.

Минувшее — светом потухшим.

Несбыточным — вспыхнувший свет.

Но, как ни странно, Прасолов не хотел бы окончательно выбрать одно из противоначал мира, отдаться какому-то одному чувству: «Когда от боли берегусь, Я каждый раз теряю радость». Полюса мира у него не только противоположны, но и неразрывны.

И роднит нас одна ненасытность —

Та двойная знакомая страсть,

Что отчаянно кинет в зенит нас

И вернет — чтоб к травинкам припасть.

Настораживающие ключевые слова его поздней лирики — боль, беда, тревога, всевозможные эвфемизмы конца, смерти, расчета с жизнью. Стих его, мало изменяясь интонационно и ритмически, как бы затягивается словесной траурной сеткой. Что за ней? Конфликт со временем? Несовпадение с ним? Усталость от надежд на лучшее? Невозможность реализовать себя, защитить свои принципы? «Здесь руки добрые — и те твои враги, враги»; «Простертые в ужасе руки»; «Вода уходит, словно чувство Из обессиленной души»; «Сквозная судорога в водах — Как в угасающем лице»; «Обреченному свет ни к чему» и т. п. Какой молох, какие силы изживают поэта? Прасолов остро чувствует нарастание в мире каких-то неодолимых, но обезличенных сил, безымянных явлений и существ среднего рода, от которых нет никому спасения.

Все это гранями вошло,

Дома раздвинуло — и встало.

И поневоле он начинает подводить итоги: что мы предъявим миру после великих достижений золотого и серебряного века? Что сбылось у нас из того, что было задумано? Его, словно обреченного, позвали на исповедь, а чем он может отчитаться? Да и надо ли, если «тебя никто не слышит И ничего уже не ждет».

Звенело золотом нам слово

И серебром.

Так чем поделимся мы снова,

Каким добром?

В оценках своего века Прасолов суровее Ахматовой и Мандельштама (те говорили только о его начале), потому что его век неизмеримо кровожаднее и бесчеловечнее.

А этот век… За взрывом — взрыв!

В крови страница за страницей,

И от огня не отстранишься…

«Из романтика выйдет ревматик», — горько пошутил Прасолов в начале пути. Теперь он видел: приходит конец великой романтической эпохе, эпохе высоких духовных порывов и свершений, а вместе с ней и он должен закончить свой жизненный и творческий путь. Он чувствовал, как все туже окружает его «мертвая жизнь» — потребительство, бездуховность, приспособленчество, усредненность и застылость.

Болезней много мы превозмогли,

Так дай нам Бог не увидать земли,

Где изобилье, ставши безобразьем,

Уже томит создателей своих,

И властно подчиняет чувства их,

И соблазняет прихотями разум.

Чем-то поистине апокалиптическим веет от его стихов последних лет: «Сквозняками пронизанный час»; «Из дверей, как из пропасти, веет»; «И в бездне пустоты Насторожатся зрячие цветы»; «Торжествует ночное отчаянье»; «Воронье распластанно мелькает, Как подобье праха». И даже само солнце, обожествленное всеми народами, у него «таращится дико» от каких-то мук.

И лик его словно бы криком

Кривым на закате свело.

Оставался один шаг до черного безразличия или до постмодернистской убежденности, что перед тобою не Божий мир, а «смещенная безумьем жизнь», абсурд. Но Прасолов этот шаг не сделал. Он выбрал смерть, ибо не в его природе было покоряться распаду и злу.

И что бы душу ни томило,

Она опять в тебя влилась —

Очеловеченного мира

Очеловеченная власть.

Оказывается, гармония возможна и в хаотическом, полярном мире, и в страдающей душе. Только путь к новой гармонии невероятно труден, и не всякий способен его пройти.

Прасолов шел этим путем…

Душа, прозрей же в мирозданье,

Чтоб не ослепнуть на земле

«Весна — от колеи шершавой…»

Весна — от колеи шершавой

До льдинки утренней — моя.

Упрямо в мир выходят травы

Из темного небытия.

И страшно молод и доверчив,

Как сердце маленькое — лист,

И стынет он по-человечьи,

Побегом вынесенный ввысь.

И в нас какое-то подобье:

Мы прорастаем только раз,

Чтоб мир застать в его недобрый

Иль напоенный солнцем час.

Нам выпало и то, и это,

И хоть завидуем другим,

Но, принимая зрелость лета,

Мы жизнь за все благодарим.

Мы знаем, как она боролась

У самой гибельной стены, —

И веком нежность и суровость

В нас нераздельно сведены.

И в постоянном непокое

Душе понятны неспроста

И трав стремленье штыковое,

И кротость детская листа.

1963

«Тревожит вновь на перепутье…»

Тревожит вновь на перепутье

Полет взыскательных минут.

Идут часы — и по минуте

Нам вечность емкую дают.

В душе, с годами не свободной,

Все круче напряженный ритм.

И только вижу мимолетно:

Река течет, заря горит.

Березы яркие теснятся,

По свету листья разметав,

И травы никнут — им не снятся

Былые поколенья трав.

Там древние свои законы,

И в безучастности земли

Граничит ритм наш беспокойный

С покоем тех, что уж прошли.

Земля моя, я весь — отсюда,

И будет час — приду сюда,

Когда зрачки мои остудит

Осенним отблеском звезда.

И думаю светло и вольно,

Что я не твой, а ты — моя

От гулких мачт высоковольтных

До неуютного жнивья.

И душу я несу сквозь годы,

В плену взыскательных минут

Не принимая той свободы,

Что безучастностью зовут.

1963

«Тревожит вновь на перепутье…»

Среди цементной пыли душной,

Среди кирпичной красноты

Застигла будничную душу

Минута высшей красоты.

И было все привычно-грубо:

Столб, наклонившийся вперед,

И на столбе измятый рупор —

Как яростно раскрытый рот.

Но так прозрачно, так певуче

Оттуда музыка лилась…

И мир был трепетно озвучен,

Как будто знал ее лишь власть.

И в нем не достигали выси,

Доступной музыке одной,

Все звуки, без каких немыслим

День озабоченно-земной.

Тяжка нестройная их сила,

Неодолима и густа…

А душу странно холодила

Восторженная высота.

Быть может, там твоя стихия?

Быть может, там отыщешь ты

Почувствованное впервые

Пристанище своей мечты?

Я видел все. Я был высоко.

И мне открылись, как на дне,

В земной нестройности истоки

Всего звучавшего во мне.

И землю заново открыл я,

Когда затих последний звук.

И ощутил не легкость крыльев,

А силу загрубелых рук.

1963

«Торопит нас крутое время…»

Торопит нас крутое время,

И каждый день в себе несет

Отчаянные измерения

Зовущих далей и высот.

Расчеты твердые, скупые

Таят размах мечты твоей

В разумно скованной стихии

Смертельных сил и скоростей.

Ты с ней велик: стихия эта,

Тобой рожденная, — твоя.

И кружит старая планета

Всю современность бытия.

А ты в стремительном усилье,

Как вызов, как вселенский клич,

Выносишь солнечные крылья,

Чтоб запредельное — постичь.

Но в час, когда отдашь ты душу

Безумью сил и скоростей

И твой последний крик заглушит

Машина тяжестью своей, —

В смешение масла, пыли, крови

Так жалко-бледны кисти рук…

И мы спешим, нахмурив брови,

Убрать твой прах, умолкший вдруг.

И той поспешностью, быть может,

Хотим сказать мы — без речей,

Что миг бессилья так ничтожен

Перед могуществом людей.

1963

«Так — отведешь туман рукою…»

Так — отведешь туман рукою

И до конца увидишь вдруг

В избытке света и покоя

Огромный дали полукруг.

Как мастер на свою картину,

Чуть отойдя, глядишь без слов

На подвесную паутину

Стальных креплений и тросов.

За ней — певучею и длинной,

За гранями сквозных домов

Могуче веет дух былинный

С речных обрывов и холмов.

И сквозь тебя проходит время,

Сведя эпохи в миг один,

Как дым рабочий — с дымкой древней

Средь скромно убранных равнин.

И в этой дымке нет печали —

В ней словно тайны сведены.

Она — от непомерной дали,

От холодящей глубины.

И что бы душу ни томило,

Она опять в тебя влилась —

Очеловеченного мира

Очеловеченная власть.

1963

«Опять над голым многолюдьем…»

Опять над голым многолюдьем

Июля солнечная власть,

И каждый рад открытой грудью

К земле по-древнему припасть.

Чей это стан? Какое племя?

Куда идет? Что правит им?

Но не теряет облик время,

И в людях он не вытравим.

Любой здесь временем помечен,

И оттого еще светлей

Святое утро человечье

Сквозит в невинности детей.

Дай подышать на пляже всласть им,

Они в неведенье — и пусть.

И знай, что истинное счастье

Слегка окрашивает грусть.

А речка мирно лижет ноги

Своим холодным языком.

Какие ждут еще тревоги

Тебя, лежащего ничком?

Тебе от них не отрешиться,

Они овеяли твой путь,

И сердце в шар земной стучится —

Мы жили в мире — не забудь.

1963

Лось

Шнуры дымились. Мы беды не ждали,

И с горьких губ проклятье сорвалось,

Когда он встал на каменном увале —

Весенней силой вынесенный лось.

Он весь был клич — горячий и упругий,

И, принимая ветер на рога,

Он чуял в нем и брачный зов подруги,

И дальнее дыхание врага.

Была минута — из-за глыб молчащих

Стремительно, как бедственный сигнал,

Навстречу лосю вырвался запальщик

И с гулким криком шапкой замахал.

Стояло солнце диском дымно-черным.

Опали камни. Эхо улеглось.

С обломком ветки на рогах точеных

Мелькал в просветах оглушенный лось.

Ничком лежало свернутое тело.

Открытый рот — как омертвелый крик.

На много метров шапка отлетела,

И чуть дымился стиснутый пальник.

Вы эту силу юную измерьте

В ее живой бесстрашной наготе.

Кричат словами — о нелепой смерти,

Молчаньем — о спасенной красоте.

1963

«Уже заря пошла на убыль…»

Уже заря пошла на убыль

И с желтым облачком свела

И черный крест, и черный купол,

И черные колокола.

В разноголосице весенней

Неслись трамваи и такси,

И просквозило сумрак пенье

Пасхальным отзвуком Руси.

И пенье меркло — будто ждали,

Что им ответят с высоты…

Казалось, души улетали

Через чернеющие рты.

Казалось, светоносный кто-то

Ответит сонмищу людей:

Мир в напряженье — перед взлетом

Иль перед гибелью своей?

Но замелькали шапки, шали,

Карманный зазвенел металл…

Нет, никого они не ждали

И осмеяли б тех, кто ждал.

Им слишком трезво ясен жребий.

И в переулки потекли

Они — бескрылые для неба

И тягостные для земли.

1963

«Широкий лес остановил…»

Широкий лес остановил

Ночных ветров нашествие,

И всюду — равновесье сил,

И дым встает торжественный.

Шурши, дубовый лес, шурши

Пергаментными свитками,

Моей заждавшейся души

Коснись ветвями зыбкими.

За речкой, трепетной до дна,

За медленными дымами

Опять зачуяла она

Огромное, родимое.

И все как будто обрело

Тончайший слух и зрение —

И слышит и глядит светло

В минутном озарении.

Сквозит и даль и высота,

И мысль совсем не странная,

Что шорох палого листа

Отдастся в мироздании.

В осеннем поле и в лесу,

С янтарным утром шествуя,

Я к людям душу донесу

Прозрачной и торжественной.

1963

«Оденусь — и я уж не тот…»

Оденусь — и я уж не тот:

Иным неподвластный заботам,

Мгновенно я взят на учет

И строгому времени отдан.

Услышу гудок на ходу —

И в гуле густом и высоком

Иду я привычно к труду —

Иду к человечьим истокам.

А тень вырастает длинней,

Знакомая мне и чужая.

Ломается в груде камней,

Походку мою искажая.

И тень ли, поденщик ли тот,

Что смотрит глазами пустыми,

Когда обыденность убьет

В работе значенье святыни?

Большой, угловатый в плечах,

Словцом перекинувшись скупо,

Товарищ отпустит рычаг

И место, и ночь мне уступит.

И крикнуть захочется мне:

— Откликнись, какая там эра

Свой прах отложила на дне

Открытого мною карьера?

Сюда, в непогожую мглу

Я вынес по вызову ночи,

Как мой экскаватор стрелу, —

Мечту в нетерпенье рабочем.

1963

«В ночи заботы не уйдут…»

В ночи заботы не уйдут —

Вздремнут с открытыми глазами.

И на тебя глядит твой труд,

Не ограниченный часами.

И сколько слов — из-под пера,

Из-под резца — горячих стружек,

Пока частицею добра

Не станет мысль, с которой сдружен.

Светла, законченно-стройна,

Чуть холодна и чуть жестока,

На гордый риск идет она,

Порой губя свои истоки.

Оттачивая острие,

Летит в безвестное нацелясь, —

И постигаем мы ее

Космическую беспредельность.

Не отступая ни на пядь

Перед бессмыслием постылым,

Она согласна лишь признать

Вселенную своим мерилом.

1963

«Ты в поисках особенных мгновений…»

Ты в поисках особенных мгновений

Исколесил дорогу не одну,

По вспышкам преходящих

впечатлений

Определяя время и страну.

И в каждой вспышке чудилось

открытье,

Душа брала заряд на много лет.

Но дни прошли — и улеглись событья

В ней, как в подшивке выцветших

газет.

Ей нужно чудо, чтоб завидно

вспыхнуть.

Но, это чудо в людях не открыв,

Ты выдаешь испытанною рифмой

Свой мастерски наигранный порыв.

Блюдя приличье, слушают не веря,

Зевком снижают с мнимой высоты,

И все невозвратимые потери

На сложную эпоху свалишь ты.

Не утешайся логикою гибкой.

Эпоха жарко дышит у дверей,

Как роженица — с трудною

улыбкой —

Насмешкой над обидою твоей.

1963

«Нагрянет горе…»

Нагрянет горе. Сгорбит плечи.

И рядом дрогнет лучший друг.

Но сердцу ясно — круг очерчен,

И ты один вступил в тот круг.

Угрюмо ширится молчанье,

Испугом округляя рты,

И в немоте первоначальной

Все ждут как будто — что же ты?..

Когда заметят слезных пятен

Горячий глянец на лице, —

Им сразу легче — ты понятен

В их сострадательном кольце.

Но нет слезы. И нет излома

В крутой суровости бровей, —

Каким-то странным, незнакомым

Ты станешь для родных людей.

С дождем не все на свете грозы,

И та, что без дождя, страшней.

Ты знаешь цену льющим слезы

И цену твердости своей.

Чугун отдастся в тяжком шаге,

Но на толпу перед тобой

Повеет силой — как от флага

Со строгой черною каймой.

1963

«Густая тень и свет вечерний…»

Густая тень и свет вечерний,

Как в сочетанье явь и сон.

На золотое небо чернью

Далекий город нанесен.

Он стал законченней и выше,

Не подавляя общий вид.

Движенья полный — он недвижен,

Тревожно-шумный — он молчит.

Без мелочей тупых и тусклых

Он вынес в огненную высь

И строгость зодческого чувства,

И шпили — острые, как мысль.

1963

«Он вывел в небо заводскую…»

Он вывел в небо заводскую

Монументальную трубу,

И час и два держал людскую

Там, у подножия, толпу.

В нас тяга к высоте издревле.

И вот приплюснулись у стен

Зеваки, вниз ушли деревья,

Дома и ежики антенн.

Тысячелетней гордой силой

Отчаянное ремесло

Торжественно и неспесиво

Его над всеми вознесло.

И справа месяц запоздалый,

И солнце в левой стороне

С далеким, маленьким, усталым —

С ним поднимались наравне.

1963

«Сюда не сходит ветер горный…»

Сюда не сходит ветер горный.

На водах солнечный отлив.

И лебедь белый, лебедь черный

Легко вплывают в объектив.

Как день и ночь. Не в них ли встретил

В минуту редкостную ты

Два проявленья в разном свете

Одной и той же красоты!

Она сливает в миг единый

Для тех, кто тайны не постиг,

И смелую доступность линий,

И всю неуловимость их.

Она с дичинкой от природы,

Присуще ей, как лебедям,

Не доверять своей свободы

Еще неведомым рукам.

1963

«Зима крепит свою державу…»

Зима крепит свою державу.

В сугробах трав стеклянный сон.

По веткам белым и шершавым

Передается ломкий звон.

Синеет след мой не бесцельный.

О сказки леса, лег он к вам!

И гул певучести метельной

С вершин доходит по стволам.

Я у стволов, как у подножья

Величья легкого, стою.

И сердце родственною дрожью

Певучесть выдало свою.

В объятьях сосен я исколот.

Я каждой лапу бы пожал.

И красоты кристальный холод

По жилам гонит алый жар.

1963

«Коснись ладонью грани горной…»

Коснись ладонью грани горной.

Здесь камень гордо воплотил

Земли глубинный, непокорный

Избыток вытесненных сил.

И не ищи ты бесполезно

У гор спокойные черты:

В трагическом изломе бездна,

Восторг неистовый — хребты.

Здесь нет случайностей нелепых, —

С тобою выйдя на откос,

Увижу грандиозный слепок

Того, что в нас не улеглось.

1963

Изломы камня

Черней и ниже пояс ночи,

Вершина строже и светлей,

А у подножья — шум рабочий

И оцепление огней.

Дикарский камень люди рушат,

Ведут стальные колеи.

Гора открыла людям душу

И жизни прожитой слои.

Качали тех, кто, шахту вырыв,

Впервые в глубь ее проник,

И был широко слышен в мире

Восторга вырвавшийся крик.

Но над восторженною силой,

Над всем, что славу ей несло,

Она угрюмо возносила

Свое тяжелое чело.

Дымись, разрытая гора.

Как мертвый гнев —

Изломы камня.

А люди — в поисках добра —

До сердца добрались руками.

Когда ж затихнет суета,

Остынут выбранные недра,

Огромной пастью пустота

Завоет, втягивая ветры.

И кто в ночи сюда придет,

Услышит: голос твой — не злоба.

Был час рожденья, вырван плод,

И ноет темная утроба.

1963—1967

«Выхожу я осторожно…»

Выхожу я осторожно,

Месяц красен и велик.

А вдали — гудок дорожный,

Как пространства темный крик.

Есть в ночном пространстве сила,

И угрюма, и светла,

Та, что нас разъединила

И по-новому свела…

1963

«Я не слыхал высокой скорби труб…»

Памяти Веры Опенько

Я не слыхал высокой скорби труб,

И тот, кто весть случайно обронил,

Был хроникально холоден и скуп,

Как будто прожил век среди могил.

Но был он прав. Мы обостренней

помним

Часы утрат, когда, в пути спеша,

О свежий холмик с именем

знакомым

Споткнется неожиданно душа.

Я принял весть и медленно вступил

Туда, где нет слезливых слов и лиц,

Где токи всех моих смятенных сил

В одно сознанье резкое слились.

И, может, было просветленье это,

Дошедшее ко мне сквозь много дней,

Преемственно разгаданным заветом —

Лучом последней ясности твоей.

Как эта ясность мне была близка

И глубиной и силой стержневой!

Я каждый раз в тебе ее искал,

Не затемняя близостью иной,

Размашисто, неровно и незрело

Примеривал я к миру жизнь мою.

Ты знала в нем разумные пределы

И беспредельность — ту, где я стою.

А я стою средь голосов земли.

Морозный месяц красен и велик.

Ночной гудок ли высится вдали?

Или пространства обнаженный крик?..

Мне кажется, сама земля не хочет

Законов, утвердившихся на ней:

Ее томит неотвратимость ночи

В коротких судьбах всех ее детей.

1963

«Река — широкая, как дума…»

Река — широкая, как дума,

Кидает на берег волну.

Ненастье птичий крик угрюмый

Пророчит мне, как в старину.

Мечись, вещун, в полете низком,

По-первобытному пророчь.

Звезда на белом обелиске

Печаль вызванивает в ночь.

Иные шумы заглушая,

В предгрозовой глухой борьбе

Земля — горячая, живая —

Прислушалась к самой себе.

Пройдут величественно-жутко

И гром, и взблески впереди —

И все сожмется комом чутким,

Заколотившимся в груди.

Как будто яростным простором,

Всей бездной жизней и смертей

Земля гудит, чтоб счастье с горем

Я рассудить бы смог на ней.

1964

«Полет и бег быстрей и выше…»

Полет и бег быстрей и выше.

Сближаю землю и звезду.

Но только путь, в который

вышел,

Я до заката не пройду.

Душа, на крыльях, на колесах

Спеши в любой зовущий край,

И все ж познанья трудный посох,

Как крест, неси — и не роняй.

Когда в разрыве дымки серой

Уловишь мира звук и цвет,

Не миг для чувства будет мерой,

Не легким отзвуком — ответ.

Пойдешь, осваивая чутко

За пядью пядь,

за пядью пядь.

Бессилье стынет

в промежутке —

У крыльев скорости не взять.

И в нарастающем движенье

Машин, событий и людей

Не раз пронижет осужденье

Неровной поступи твоей.

А жизни яркая летучесть

И оглушает, и пестрит,

Но слышишь ты,

стремясь и мучась,

Как верен сердца

скрытый ритм!..

А разве нужно — что

там скажут?

И нет обиды и вражды:

Они спешат. Они — туда же,

Где ждешь родную душу ты.

1964

Поэзия

Иду — в невольном замиранье.

А ты ведешь, ведешь туда,

Где люди даль не измеряли

И не измерят никогда.

Где зримо — и неощутимо,

Где жжет — и не сжигает сил,

Где — ясные — проходят мимо

Скопленья дум, проблем, светил.

Вбирая добрую свободу,

Забыл я тяжесть той цены,

Которой к солнечному входу

С тобою мы вознесены.

Но, вспомнив дом, по-свойски строго

Веду тебя в обратный путь:

Переоденься у порога

И вровень с днем моим побудь.

Он мирный — грозный, нежный —

грубый.

Он труден другу и врагу.

Мне пот очерчивает губы,

Но, утверждаясь, я — смогу.

Ты учишь верить. Ты не идол,

Но заставляешь столько раз

Подняться так, чтоб свет я видел,

Как, может, видят в смертный час.

Тебе не стану петь я гимны,

Но, неотступная, всерьез

Ты о несбыточном шепчи мне,

Чтоб на земле мое сбылось.

1964

«Здесь — в русском дождике осеннем…»

Здесь — в русском дождике осеннем

Проселки, рощи, города.

А там — пронзительным прозреньем

Явилась в линзах сверхзвезда.

И в вышине, где тьма пустая

Уже раздвинута рукой,

Душа внезапно вырастает

Над всею жизнью мировой.

Она взлетит — но и на стыке

Людских страстей и тишины

Охватит спор разноязыкий

Кругами радиоволны.

Что в споре? Истины приметы?

Столетья временный недуг?

Иль вечное, как ход планеты,

Движенье, замкнутое в круг?

В разладе тягостном и давнем

Скрестились руки на руле…

Душа, прозрей же в мирозданье,

Чтоб не ослепнуть на земле.

1964

«Все гуще жизнь в душе теснится…»

Все гуще жизнь в душе теснится,

Вы здесь — и люди, и дела.

Вас прихотливою границей

Моя рука не обвела.

Ищу безадресную радость,

Не изменяя вам ни в чем,

А вы — входите и врывайтесь,

Но — под моим прямым лучом.

Шумны, напористы, бессчетны…

Меня для вас как будто нет.

И не слепит поочередно

Внимательный глубокий свет.

Томясь потерями своими,

Хочу обманчивое смыть,

Чтобы единственное имя

Смогло на каждом проступить.

И, подчиняясь жажде острой,

В потоке судеб, дней, ночей

Спешу я сам на перекресток

Людских угаданных лучей.

1964

«Водою розовой — рассвет…»

Водою розовой — рассвет.

В рассветах повторенья нет.

И, кажется, в ночи решалось,

Какою быть она должна —

И переливчатая злость,

И тучи дымная усталость,

И голубая глубина.

Как непривычно день начать!

Теней обрывки на плечах.

Как будто из вчерашней жизни,

Неискушенный, я встаю:

Огни, уйдите! Солнце, брызни!

Живущий — в тело,

в сердце,

в мысли

Вбираю огненность твою.

И что-то въевшееся в нас

Ты выжигаешь всякий раз,

Чтоб сокровенное открылось

Перед землею и тобой, —

И жизнь опять щедра на милость,

Восполнив дней необратимость

Неугасимой новизной.

1964

«Звезда обнажилась в просторе…»

Звезда обнажилась в просторе.

О дай к тебе верно прокрасться!

Не страшно споткнуться о горе —

Боюсь наступить я на счастье.

Глаза мои слепнут от света,

Глаза мои слепнут от мрака,

А счастье, притихшее где-то,

Стесняется слова и знака.

Клонясь головою повинной,

Я беды делю на две части, —

И горькая их половина —

Незряче измятое счастье.

1964

«Лучи — растрепанной метлой…»

Лучи — растрепанной метлой.

Проклятье здесь и там —

Булыжник лютый и литой

Грохочет по пятам.

И что ни двери — крик чужих

Прямоугольным ртом,

И рамы окон огневых

Мерещатся крестом.

Как душит ветер в темноте!

Беги, беги, беги!

Здесь руки добрые — и те

Твои враги, враги…

Ногтями тычут в душу, в стих,

И вот уже насквозь

Пробито остриями их

Все, что тобой звалось.

За то, что ты не знал границ,

Дал воле имя — Ложь,

Что не был рожей среди лиц

И ликом — среди рож.

Лучи метут, метут, метут

Растрепанной метлой.

Заносит руку чей-то суд,

Когда же грянет — Твой?

1964

«Я услышал: корявое дерево пело…»

Я услышал: корявое дерево пело,

Мчалась туч торопливая, темная сила

И закат, отраженный водою несмело,

На воде и на небе могуче гасила.

И оттуда, где меркли и краски и звуки,

Где коробились дальние крыши селенья,

Где дымки — как простертые в ужасе руки,

Надвигалось понятное сердцу мгновенье.

И ударило ветром, тяжелою массой,

И меня обернуло упрямо за плечи,

Словно хаос небес и земли подымался

Лишь затем, чтоб увидеть лицо человечье.

1965

«Мирозданье сжато берегами…»

Мирозданье сжато берегами,

И в него, темна и тяжела,

Погружаясь чуткими ногами,

Лошадь одинокая вошла.

Перед нею двигались светила,

Колыхалось озеро без дна,

И над картой неба наклонила

Многодумно голову она.

Что ей, старой, виделось, казалось?

Не было покоя средь светил:

То луны, то звездочки касаясь,

Огонек зеленый там скользил.

Небеса разламывало ревом,

И ждала — когда же перерыв,

В напряженье кратком и суровом,

Как антенны, уши навострив.

И не мог я видеть равнодушно

Дрожь спины и вытертых боков,

На которых вынесла послушно

Тяжесть человеческих веков.

1965

«На берегу черно и пусто…»

На берегу черно и пусто.

Себя не держат камыши.

Вода уходит, словно чувство

Из обессиленной души.

И обнажает предвечерний,

Уже не отраженный свет

В песке извилины теченья

И трепета волнистый след.

Сквозная судорога в водах —

Как в угасающем лице.

Непокоренья гордый подвиг

В их преждевременном конце.

Не оживив ни луг, ни поле,

Здесь устроители земли

По знаку неразумной воли

Всеосушающе — прошли.

И корни мертвенно обвисли

У вербы на краю беды,

И как извилина без мысли —

Речное русло без воды.

Прогресс, и я — за новью дерзкой,

Чтобы ее неумный друг

Не смог включить в твои издержки

Дела слепых и грубых рук.

1965

«Хлестало, трясло, обдавало…»

Хлестало, трясло, обдавало

Пронзительно-светлой водой,

И в туче гудели обвалы

Над плоско прибитой землей.

И слой удушающей пыли —

Осадок пройденного дня —

Дождинки стремительно смыли

С дороги моей и с меня.

И в гуле наклонного ливня,

Сомкнувшего землю и высь,

Сверкнула извилина длинно,

Как будто гигантская мысль.

Та мысль, чья смертельная сила

Уже не владеет собой,

И все, что она осветила,

Дано ей на выбор слепой.

1965

«Все, что было со мной, — на земле…»

Все, что было со мной, — на земле.

Но остался, как верный залог,

На широком, спокойном крыле

Отпечаток морозных сапог.

Кто ступал по твоим плоскостям,

Их надежность сурово храня,

Перед тем, как отдать небесам

Заодно и тебя и меня?

Он затерян внизу навсегда.

Только я, незнакомый ему,

Эту вещую близость следа

К облакам и светилам — пойму.

Нам сужден проницательный свет,

Чтоб таили его, не губя,

Чтобы в скромности малых примет

Мы умели провидеть себя.

1965

Мост

Погорбившийся мост сдавили берега,

И выступили грубо и неровно

Расколотые летним солнцем бревна,

Наморщилась холодная река,

Течением размеренно колебля

Верхушку остро выгнанного стебля,

Который стрелкой темный ход воды,

Не зная сам зачем, обозначает, —

И жизнь однообразьем маеты

Предстанет вдруг — и словно укачает.

Ты встанешь у перил. Приложишь меру.

Отметишь мелом. Крепко сплюнешь сверху.

Прижмешь коленом свежую доску,

И гвоздь подставит шляпку молотку

И тонко запоет — и во весь рост

Ты вгонишь гвоздь в погорбившийся мост.

И первый твой удар — как бы со зла,

Второй удар кладешь с присловьем хлестким,

А с третьим струнно музыка пошла

По всем гвоздям, по бревнам и по доскам.

Когда же день утратит высоту,

И выдвинется месяц за плечами,

И свет попеременно на мосту

Метнут машины круглыми очами —

Их сильный ход заглушит ход воды,

И, проходящей тяжестью колеблем,

Прикрыв глаза, себя увидишь ты

В живом потоке напряженным стеблем.

1965

«Вознесенье железного духа…»

Вознесенье железного духа

В двух моторах, вздымающих нас.

Крепко всажена в кресло старуха,

Словно ей в небеса не на час.

И мелькнуло такое значенье,

Как себя страховала крестом,

Будто разом просила прощенья

У всего, что прошло под винтом.

А под крыльями — пыльное буйство.

Травы сами пригнуться спешат.

И внезапно — просторно и пусто,

Только кровь напирает в ушах.

Напрягает старуха вниманье,

Как праматерь, глядит из окна.

Затерялись в дыму и в тумане

Те, кого народила она.

И хотела ль того, не хотела —

Их дела перед ней на виду.

И подвержено все без раздела

Одобренью ее и суду.

1966

«Когда прицельный полыхнул фугас…»

Когда прицельный полыхнул фугас,

Казалось, в этом взрывчатом огне

Копился света яростный запас,

Который в жизни причитался мне.

Но мерой, непосильною для глаз,

Его плеснули весь в единый миг —

И то, что видел я в последний раз,

Горит в глазницах пепельных моих.

Теперь, когда иду среди людей,

Подняв лицо, открытое лучу,

То во вселенной выжженной моей

Утраченное солнце я ищу.

По-своему печален я и рад,

И с теми, чьи пресыщены глаза,

Моя улыбка часто невпопад,

Некстати непонятная слеза.

Я трогаю руками этот мир —

Холодной гранью, линией живой

Так нестерпимо памятен и мил,

Он весь как будто вновь изваян мной,

Растет, теснится, и вокруг меня

Иные ритмы, ясные уму,

И словно эту бесконечность дня

Я отдал вам, себе оставив тьму.

И знать хочу у праведной черты,

Где равновесье держит бытие,

Что я средь вас — лишь памятник беды,

А не предвестник сумрачный ее.

1966

«Привиденьем белым и нелепым…»

Привиденьем белым и нелепым

Я иду — и хаос надо мной —

То, что прежде называлось небом,

Под ногами — что звалось землей.

Сердце бьется, словно в снежном

коме,

Все лишилось резкой наготы.

Мне одни названья лишь знакомы

И неясно видятся черты.

И когда к покинутому дому,

Обновленный, я вернусь опять,

Мне дано увидеть по-иному,

По-иному, может быть, понять…

Но забыться… Вейся, белый хаос!

Мир мне даст минуту тишины,

Но когда забыться я пытаюсь —

Насылает мстительные сны.

1966

«Они метались на кроватях…»

Они метались на кроватях —

И чей-то друг, и сын, и муж.

О них вздыхали, как о братьях,

Стыдясь их вывихнутых душ.

И, жгут смирительный срывая,

Они кричат: «Остановись!

Не жги, проклятая, больная,

Смещенная безумьем жизнь!»

Дежурных бдительные руки

Их положили, подоспев.

И тут вошли в палату звуки —

Простой и ласковый напев.

И кротко в воздухе повисла

Ладонь, отыскивая лад,

И трудно выраженье смысла

Явил больной и скорбный взгляд.

А голос пел: мы — те же звуки,

Нам так гармония нужна,

И не избавиться от муки,

Пока нарушена она.

Взгляни устало, но спокойно:

Все перевернутое — ложь.

Здесь высоко, светло и стройно,

Иди за мною — и взойдешь.

Девичье-тонкий в перехвате,

Овеяв лица ветерком,

Белея, уходил халатик

И утирался рукавом.

1966

«Тянулись к тучам, ждали с высоты…»

Тянулись к тучам, ждали с высоты

Пустым полям обещанного снега,

В котором есть подобье доброты

И тихой радости.

Но вдруг с разбега

Ударило по веткам молодым,

Как по рукам, протянутым в бессилье,

Как будто не положенного им

Они у неба темного просили.

И утром я к деревьям поспешил.

Стволов дугообразные изгибы,

Расщепы несогнувшихся вершин,

Просвеченные ледяные глыбы,

Висячей тяжестью гнетущие мой лес,

Увидел я… И все предстало здесь

Побоищем огромным и печальным.

И полоса поникнувших берез,

С которой сам я в этом мире рос,

Мне шествием казалась погребальным.

Когда ж весною белоствольный строй

Листвою брызнул весело и щедро,

Дыханье запыхавшегося ветра

Прошло двойным звучаньем надо мной.

Живое лепетало о живом,

Надломленное стоном отвечало.

Лишь сердце о своем пережитом

Искало слов и трепетно молчало.

1966

«Лес расступится — и дрогнет…»

Лес расступится — и дрогнет,

Поезд — тенью на откосах,

Длинно вытянутый грохот

На сверкающих колесах.

Раскатившаяся тяжесть,

Мерный стук на стыках стали,

Но, от грохота качаясь,

Птицы песен не прервали,

Прокатилось, утихая,

И над пропастью оврага

Только вкрадчивость глухая

Человеческого шага.

Корни выползли ужами,

Каждый вытянут и жилист,

И звериными ушами

Листья все насторожились.

В заколдованную небыль

Птица канула немая,

И ногой примятый стебель

Страх тихонько поднимает.

1966

«И я опять иду сюда…»

И я опять иду сюда,

Томимый тягой первородной,

И тихо в пропасти холодной

К лицу приблизилась звезда.

Опять знакомая руке

Упругость легкая бамбука,

И ни дыхания, ни звука —

Как будто все на волоске.

Не оборвись, живая нить!

Так стерегуще все, чем жил я,

Меня с рассветом окружило,

Еще не смея подступить.

И, взгляд глубоко устремя,

Я вижу: суетная сила

Еще звезду не погасила,

В воде горящую стоймя.

1967

«Нетерпеливый трепет звезд…»

Нетерпеливый трепет звезд

Земли бестрепетной не будит.

А ночь — как разведенный мост

Меж днем былым и тем, что будет.

И вся громада пустоты,

Что давит на плечи отвесно,

Нам говорит, что я и ты —

Причастны оба к этой бездне.

1967

«Поднялась из тягостного дыма…»

Поднялась из тягостного дыма,

Выкруглилась в небе —

И глядит.

Как пространство

Стало ощутимо!

Как сквозное что-то холодит!

И уже ни стены,

Ни затворы,

Ни тепло зазывного огня

Не спасут…

И я ищу опоры

В бездне,

Окружающей меня.

Одарив

Пронзительным простором,

Ночь встает,

Глазаста и нага.

И не спит живое —

То, в котором

Звери чуют брата и врага.

1967

«Над сонным легче — доброму и злому…»

Над сонным легче — доброму и злому,

Лицо живет, но безответно. Там,

Наверно, свет увиден по-иному,

И так понятно бодрствующим нам:

Там жизнь — как луч, который

преломила

Усталости ночная глубина,

И возвращает мстительная сила

Все, что тобою прожито, со дна.

Минувший день, назойливым возвратом

Не мучь меня до завтрашнего дня,

Иль, может, злишься ты перед собратом,

Что есть еще в запасе у меня?

Но, может, с горькой истиной условясь,

В такие ночи в несвободном сне

Уже ничем не скованная совесть

Тебя как есть показывает мне.

1967

«Живу меж двух начал…»

Живу меж двух начал —

И сердце часто бьется.

Жестокий ритм забот

Не эхом отдается

В душе моей, а звуком, звуком, звуком,

И нет конца моим тягучим

мукам.

Но я встаю и обвожу мой мир

Хранительным и беспощадным кругом.

Входи, стихия! Здесь я наг и сир,

Так будь моим диктатором и другом.

Мы будем долго над землей летать,

Устанем, обретая силы.

И сгинем, чтобы встретиться опять.

1967

«Когда несказанное дышит…»

Когда несказанное дышит,

Когда настигнутое жжет,

Когда тебя никто не слышит

И ничего уже не ждет, —

Не возвещая час прихода,

Надеждой лишней не маня,

Впервые ясная свобода

Раздвинет вдруг пределы дня.

И мысль, как горечь, — полной мерой.

И вспышка образа — в упор,

Не оправданье чьей-то веры,

Неверящим — не приговор.

На них ли тратить час бесценный?

Ты вне назойливых страстей…

Здесь — искупление измены

Свободе творческой твоей.

1967

«В такие красные закаты…»

В такие красные закаты

Деревья старые и те

Дрожат,

Как будто виноваты

В своей осенней нищете.

Но в их изгибах обнаженней

Я вижу напряженье сил,

С которым леса шум тяжелый

Здесь каждый ствол их возносил.

1968

«Весь день как будто жду кого-то…»

Весь день как будто жду кого-то.

Пора, пора!

Вот пыль с обрыва — сквозь ворота

И — в глубь двора.

С такою пылью — только дальний

И скорый друг.

Минута встречи — все отдай ей

Сполна и вдруг.

Звенело золотом нам слово

И серебром.

Так чем поделимся мы снова,

Каким добром?

Входи скорей! Не стал я нищим,

Хоть знал семь бед.

А что потеряно — отыщем,

Как вспыхнет свет.

Не будет света — вздуем мигом

Огонь в ночи.

Ты только мимо, мимо, мимо

Не проскочи.

1968

«Опять мучительно возник…»

Но лишь божественный глагол…

А. Пушкин

Опять мучительно возник

Передо мною мой двойник.

Сперва живет, как люди:

Окончив день, в преддверье сна

Листает книгу, но она

В нем прежнего не будит.

Уж все разбужено давно

И, суетою стеснено,

Уснуло вновь — как насмерть.

Чего хотелось? Что сбылось?

Лежит двойник мой — руки врозь,

Бессильем как бы распят.

Но вот он медленно встает —

И тот как будто и не тот:

Во взгляде — чувство дали,

Когда сегодня одного,

Как обреченного, его

На исповедь позвали.

И, сделав шаг в своем углу

К исповедальному столу,

Прикрыл он дверь покрепче,

И сам он думает едва ль,

Что вдруг услышат близь и даль

То, что сейчас он шепчет.

1968

«Мрак расступился — и в разрыве…»

Мрак расступился — и в разрыве

Луч словно сквозь меня прошел.

И я увидел ночь в разливе

И среди ночи — белый стол.

Вот она, родная пристань.

Товарищ, тише, не толкай:

Я полон доверху тем чистым,

Что бьет порою через край.

Дай тихо подойти и тихо

Назваться именем своим.

Какое ни было бы лихо —

Я от него хоть здесь храним.

Вокруг меня — такое жженье,

Вокруг меня — и день и ночь.

Вздыхает жизнь от напряженья

И просит срочно ей помочь.

И все размеренно и точно:

Во мраке ночи, в свете ль дня

В ней все неумолимо-срочно —

Ну что же, торопи меня,

Людская жизнь, но дай мне в меру

В том срочном вынести в себе

С рожденья данную мне веру,

Что вся — насквозь — в твоей судьбе.

И этой вере дали имя

Понятное, как слово «мать».

А нас зовут, зовут детьми твоими.

Так дай взаимно нас понять.

1968

«В эту ночь с холмов, с булыжных улиц…»

А. С.

В эту ночь с холмов, с булыжных улиц

Собирались силы темных вод.

И когда наутро мы проснулись,

Шел рекой широкий ледоход.

Размыкая губы ледяные,

Говорила вольная вода.

Это было в мире не впервые,

Так зачем спешили мы сюда?

А река — огромная, чужая,

Спертая — в беспамятстве идет,

Ничего уже не отражая

В мутной перекошенности вод.

От волны — прощальный холод снега,

Сочный плеск — предвестье первых слов,

И кругом такой простор для эха,

Для далеких чьих-то голосов.

Нет мгновений кратких и напрасных —

Доверяйся сердцу и глазам:

В этот час там тихо светит праздник,

Слава Богу, неподвластный нам.

1969

«Нет, не соленый привкус нищеты…»

Нет, не соленый привкус нищеты —

Нам сводит губы жажда этой жизни,

Боязнь того, что, до конца не вызнав

Ее щедрот, исчезнем — я и ты.

Болезней много мы превозмогли,

Так дай нам Бог не увидать земли,

Где изобилье, ставши безобразьем,

Уже томит создателей своих,

И властно подчиняет чувства их,

И соблазняет прихотями разум.

1969

«Когда беда в одной твоей судьбе…»

Когда беда в одной твоей судьбе,

Разрозненно другие поневоле

Почувствуют всю одинокость боли,

И им страшней порою, чем тебе.

Но если всем один удел, тогда…

Гляди: лучи стремительно и метко

Бьют по наростам тягостного льда —

И, вырываясь, дергаются ветки.

1970

«Вчерашний день прикинулся больным…»

Вчерашний день прикинулся больным

И на тепло и свет был скуп, как скряга,

Но лишь зачуял свой конец — от страха

Стер сырость, разогнал ненастный дым

И закатил роскошный, незаконный,

В воде горящий и в стекле оконном

Нелепо торжествующий закат.

А нынешний — его веселый брат —

Светил широко, но не ослепляя,

И сам как будто был тому он рад,

Что видится мне дымка полевая,

Как зыбкое последнее тепло

Земли тяжелой, дремлюще-осенней.

Но время угасанья подошло —

Его неотвратимое мгновенье

Не отразили воды и стекло,

Лишь на трубе, стволом упертой в небо,

Под дымом, что струился в том стволе,

Прошло сиянье — легкое, как небыль.

Еще один мой вечер на земле.

1970

«И вышла мачта черная — крестом…»

И вышла мачта черная — крестом,

На барже камень, сваленный холмом,

И от всего, что плыло мне навстречу,

Не исходило человечьей речи.

И к берегам, где меркли огоньки,

Вода ночная в ужасе бросалась,

А после долго посреди реки

Сама с собой с разбегу целовалась.

Сгустилась темь. Костер совсем потух.

Иными стали зрение и слух.

Давно уж на реке и над рекою

Все улеглось. А что-то нет покоя.

1970

«И опять возник он с темным вязом…»

И опять возник он с темным вязом —

Прямо с неба нисходящий склон.

Ты с какой минутой жизни связан?

Памятью какою осенен?

Ничего припомнить не могу я,

Ничего я вслух не назову.

Но, как речь, до времени глухую,

Шум листвы я слышу наяву.

В этом шуме ни тоски, ни смуты,

Думы нет в морщинах на стволе, —

Делит жизнь на вечность и минуты

Тот, кто знает срок свой на земле.

И к стволу я телом припадаю,

Принимаю ток незримых сил,

Словно сам я ничего не знаю

Или знал, да здесь на миг забыл.

1970

«Осень лето смятое хоронит…»

Осень лето смятое хоронит

Под листвой горючей,

Что он значит, хоровод вороний,

Перед белой тучей?

Воронье распластанно

мелькает,

Как подобье праха, —

Радуясь, ненастье ль накликает

Иль кричит от страха?

А внизу дома стеснили поле,

Вознеслись над бором.

Ты кричишь, кричишь не оттого ли,

Бесприютный ворон?

Где проселок? Где пустырь в бурьяне?

Нет пустого метра.

Режут ветер каменные грани,

Режут на два ветра.

Из какого века, я не знаю,

Из-под тучи белой

К ночи наземь пали эти стаи

Рвано, обгорело.

1971

«Аэропорт перенесли…»

Аэропорт перенесли,

И словно изменился климат:

Опять здесь морось, а вдали

Восходят с солнцем корабли.

Я жил как на краю земли —

И вдруг так грубо отодвинут.

Где стройность гула? Где огни?

Руками раздвигаю вечер.

Лишь звуки острые одни

Всей человеческой возни,

Шипам терновника сродни,

Пронзают — ссоры, вздохи, речи.

Рванешься — и не улетишь, —

Таких чудес мы не свершили.

Но вот конец. Безмолвье крыш,

И точат полночь червь и мышь,

И яблоком раздора в тишь

Летит антоновка с вершины.

Стою, как на краю земли.

Удар — по темени, по крыше!

Сопи, недоброе, дремли!

К луне выходят корабли.

Как хорошо, что там, вдали,

А то б я ничего не слышал.

1971

Дымки

Дорога все к небу да к небу,

Но нет даже ветра со мной,

И ноле не пахнет ни хлебом,

Ни поднятой поздней землей.

Тревожно-багров этот вечер:

Опять насылает мороз,

Чтоб каменно увековечить

Отвалы бесснежных борозд.

И солнце таращится дико

На поле, на лес, на село,

И лик его словно бы криком

Кривым на закате свело.

Из рупора голос недальний

Как будто по жести скребет,

Но, ровно струясь и не тая,

Восходят дымки в небосвод.

С вершины им видится лучше,

Какие там близятся дни,

А все эти страхи — летучи,

И сгинут, как в небе, они.

1971

Что ж, разворачивай, судьба,

Новорожденной жизни свиток

«Итак, с рождения вошло…»

Итак, с рождения вошло —

Мир в ощущении расколот:

От тела матери — тепло,

От рук отца — бездомный холод.

Кричу, не помнящий себя,

Меж двух начал, сурово слитых.

Что ж, разворачивай, судьба,

Новорожденной жизни свиток.

И прежде всех земных забот

Ты выставь письмена косые

Своей рукой корявой — год

И имя родины — Россия.

1963

Сторона родная

Я иду привычною дорогой.

Петухи поют начало дня.

Месяц, за ночь под мостом продрогнув,

Равнодушно смотрит на меня.

Вздрогнут травы, и под нежным ветром

Сонный куст роняет вешний цвет.

Над рекой, невидимые, где-то

Соловьи затеяли дуэт.

С перекатным гулом ровным шагом

Тракторы с околицы идут.

Свет зари, как розовая влага,

С лемехов стекает в борозду.

Там в густом гудении пчелином,

Осыпая с веток майский снег,

Встанет сад над пустырем сурчиным

В недалекой будущей весне.

Тонкими зелеными струями

Озимь бьет упорно из земли.

И насос над речкой, с соловьями,

Деловито запыхтел вдали.

Это по веленью комсомольцев

В поле направляется река.

Стихла озимь… И победно льется

В небо струйка долгого свистка.

Больше горю с желтыми ветрами

В этот край дороги не найти.

Тропы бедствий заросли хлебами,

Дав просторы светлому пути.

Дрогнули синеющие дали,

Луч сверкнул клинком из-за реки,

И хлеба в безмолвии подняли

В синеву зеленые штыки.

1949

«Вот он грудью встает против бури…»

Вот он грудью встает против бури,

Чтоб хлебам подниматься и цвесть,

И в его непокорной натуре

Что-то истинно русское есть:

Среди поля в доспехах зеленых

Он стоит — как ни лют ураган,

Никогда не сгибая в поклоне

Неподатливый кряжистый стан.

И недаром не робким осинам,

А дубам — вот прекрасна судьба! —

Как бойцам, доверяет Россия

Охранять золотые хлеба.

1952

«…Пройду по памятным могилам…»

…Пройду по памятным могилам,

И снова здесь, наедине

Предстанет мир живым и милым —

Открытым мне.

И смерть провозгласит рожденье,

И слово с миром — наравне,

И словно молния — мгновенье,

Понятное и вам и мне.

И ночи нет, и светлой дрожью —

Поток знакомого огня,

И вот стою я у подножья

Едва угаданного дня.

И взгляд мой луч высокий ловит —

Свою наследственную нить:

Дай Бог нам встать у изголовья,

Чтоб для рожденья — схоронить.

1952

«Я пел и легко и бездумно, как птица…»

Я пел и легко и бездумно, как птица,

Но так не поется уж мне…

Иное — суровое — в сердце стучится

И зреет в его глубине.

Оно не дает мне покоя ночами,

Тревожа, волнуя, маня,

И годы, столетия — днями

Несутся тогда для меня.

И я поднимаюсь ступень за ступенью,

И вот на вершине стою,

И кажется, больше тоске и сомненью

Не тронуть уж душу мою.

Кипят во мне силы любви и познанья,

И все мне доступно тогда:

И тайны сердец, и простор мирозданья,

Где мы не оставим следа!

25 мая 1954

«В глаза струится лунный свет…»

В глаза струится лунный свет —

И не заснуть.

Скажи, родная, мне в ответ

Хоть что-нибудь!..

Обидел горько я тебя —

И ты молчишь;

Потом, страдая и любя,

Мне все простишь.

В семье проказником я рос,

Знаком с лозой,

Но возвращался после слез

Ко мне покой.

Теперь хотел бы слез я сам,

Но нет их, нет! —

И так тяжел сухим глазам

Недвижный свет.

И тлеет в медленном огне

Душа моя:

Прощеньем матери вдвойне

Наказан я…

1956

«Я никогда не думал и не верил…»

Я никогда не думал и не верил,

Что даже имя, данное тебе,

Вдруг отзовется горькою потерей

В моей судьбе.

Я для тебя его придумал сам.

И каждый звук в нем душу мне тревожит,

Как легкий звон березовых сережек,

Сбиваемых ветрами по лесам.

Да, в человечьем путаном лесу

Полян веселых я немного видел,

Но эту боль, что я в себе несу,

Я в первый раз стихом сегодня выдал.

В нем не ищи бессилия печать —

От боли стих упрямее и звонче.

Не знаешь ты, как трудно мне начать,

Но знаю я — не легче будет кончить…

1961

«Сошлись мечами стрелки — не просрочь…»

Сошлись мечами стрелки — не просрочь.

И знай закон непреходяще мудрый:

В душе перегорающая ночь

Приносит неразгаданное утро.

И ты иди. И не ищи в любви

Незыблемых гарантий и традиций.

Она взывает: верь ей и живи,

Чтоб с каждым утром заново родиться.

… … … … … … … … … … … … … … …

И вел нас город, вставший на холмах,

В торжественной раскованности русской,

Два времени смешавший в именах

Мостов, базаров и бетонных спусков.

И болью песни он во мне звенит,

Перед оградой с незакрытой дверцей,

Где давит полированный гранит

Кольцовское замученное сердце.

1962

Сыч

Монтажник Костя нам представил

Чуть оперенного сыча.

Сидел он, как на пьедестале,

На глыбе мокрого плеча.

Бригадой Костя был в особый —

Не всем доступный — вписан счет.

Казалось, по плечам и робу

Скроил монтажнику сам черт.

Он шел. А следом зыбкой тучей

Неслись скворцы и воробьи,

Чтобы сычам — покуда случай —

Обиды выкричать свои.

И Костя тоном незнакомым

Сказал ребятам и сычу:

— Я сирота. Я рос в детдоме.

Пускай и хищник… приручу!

Сыч рос. Забились мыши в щелки,

Всем серым племенем дрожа,

А он разбойно клювом щелкал

И мясо схватывал с ножа.

Нас жали сроки. И бывало,

Подряд две смены иногда

В переплетенье черных балок

Горела Костина звезда.

Сыч сгинул. Выла непогода.

Я слышал друга вздох глухой.

Один из нас сказал: — Природа…

— Дикарь, — откликнулся другой.

И вдруг над крышей троекратно,

Как стон, раздался темный крик.

Тоскою жуткой, непонятной

В мужские души он проник.

И нам почудилось, что это,

Тоскуя о людском тепле,

Душа — на грани тьмы и света —

Кричит в бессилье на земле.

1962

Рубиновый перстень

В черном зеве печном

Красногривые кони.

Над огнем —

Обожженные стужей ладони.

Въелся в синюю мякоть

Рубиновый перстень —

То ли краденый он,

То ль подарок невестин.

Угловатый орел

Над нагрудным карманом

Держит свастику в лапах,

Как участь Германии.

А на выгоне

Матерью простоволосой

Над повешенной девушкой

Вьюга голосит.

Эта виселица

С безответною жертвой

В слове «Гитлер»

Казалась мне буквою первой.

А на грейдере

Мелом беленные «тигры»

Давят лапами

Снежные русские вихри.

Новогоднюю ночь

Полосуют ракеты.

К небу с фляжками

Пьяные руки воздеты.

В жаркой школе — банкет.

Господа офицеры

В желтый череп скелета

В учительской целят.

В холодящих глазницах,

В злорадном оскале,

Может, будущий день свой

Они увидали?..

Их веселье

Штандарт осеняет с флагштока.

Сорок третий идет

В дальнем гуле с востока.

У печи,

На поленья уставясь незряче,

Трезвый немец

Сурово украдкою плачет.

И чтоб русский мальчишка

Тех слез не заметил,

За дровами опять

Выгоняет на ветер.

Непонятно мальчишке:

Что все это значит?

Немец сыт и силен —

Отчего же он плачет?..

А неделю спустя

В переполненном доме

Спали впокат бойцы

На веселой соломе.

От сапог и колес

Гром и скрип по округе.

Из-под снега чернели

Немецкие руки.

Из страны непокорной,

С изломанных улиц

К овдовевшей Германии

Страшно тянулись.

И горел на одной

Возле школы,

На съезде,

Сгустком крови бесславной

Рубиновый перстень.

1962

Память

Жить розно и в разлуке умереть.

М. Лермонтов

Ветер выел следы твои на обожженном песке.

Я слезы не нашел, чтобы горечь

крутую разбавить.

Ты оставил наследство мне —

Отчество, пряник, зажатый в руке,

И еще — неизбывную едкую память.

Так мы помним лишь мертвых,

Кто в сумрачной чьей-то судьбе

Был виновен до гроба.

И знал ты, отец мой,

Что не даст никакого прощенья тебе

Твоей доброй рукою

Нечаянно смятое детство.

Помогли тебе те, кого в ночь

клевета родила

И подсунула людям,

как искренний дар свой.

Я один вырастал и в мечтах,

Не сгоревших дотла,

Создал детское солнечное государство.

В нем была Справедливость —

Бессменный взыскательный вождь,

Незакатное счастье светило все дни нам,

И за каждую, даже случайную ложь

Там виновных поили касторкою или хинином.

Рано сердцем созревши,

Я рвался из собственных лет.

Жизнь вскормила меня, свои тайные

истины выдав,

И когда окровавились пажити,

Росчерки разных ракет

Зачеркнули сыновнюю выношенную обиду.

Пролетели года.

Обелиск.

Траур лег на лицо…

Словно стук телеграфный

Я слышу, тюльпаны кровавые стиснув.

«Может быть, он не мог

Называться достойным отцом,

Но зато он был любящим сыном Отчизны…»

Память!

Будто с холста, где портрет незабвенный,

Любя,

Стерли едкую пыль долгожданные руки.

Это было, отец, потерял я когда-то тебя,

А теперь вот нашел — и не будет разлуки.

1962

Кирпич

В низкой арке забрезжило.

Смена к концу.

Наши лица красны

От жары и от пыли,

А огонь неуемно

Идет по кольцу,

Будто Змея Горыныча

В печь заточили.

Жадно пьем газировку

И курим «Памир».

В полусонных глазах

Не причуда рассвета —

После камеры душной

Нам кажется мир

Знойно-желтого цвета.

Резкий душ

Словно прутьями бьет по спине,

Выгоняя ночную усталость из тела.

Ведь кирпич,

Обжигаемый в адском огне, —

Это очень нелегкое

Древнее дело.

И не этим ли пламенем

Прокалены на Руси —

Ради прочности

Зодческой славы —

И зубчатая вечность

Кремлевской стены,

И Василья Блаженного

Храм многоглавый?

Неудачи, усталость

И взрывчатый спор

С бригадиром,

Неверно закрывшим наряды, —

Сгинет все,

Как леса,

Как строительный сор,

И останутся

Зданий крутые громады.

Встанут — с будущим вровень.

Из окон — лучи.

И хоть мы

На примете у славы не будем,

Знайте:

По кирпичу

Из горячей печи

На руках эти зданья

Мы вынесли людям.

1962

Зной

Карьер — как выпитая чаша.

Снимает солнце кожу с плеч.

Здесь дождик судорожно пляшет,

Чтоб ног о камни не обжечь.

Кругом под желтым игом зноя

Глыб вековое забытье.

От жажды — в бочке привозное

С железным привкусом питье.

А там, вдали, аллеи сада,

Легко доступные и мне,

В стакане колкая прохлада

По трехкопеечной цене.

И в ночь, когда идешь с любимой,

Вдруг отразят глаза твои

Высокий выгиб лебединый

Фонтаном вскинутой струи.

Но я под плеск фонтана вспомню

Ребят победно-хриплый вскрик,

От взрыва пыль в каменоломне

И в зной ударивший родник.

Мы пили, вставши на колени,

Как будто в мудрой простоте

Здесь совершалось поклоненье

Его суровой чистоте.

1962

«Везде есть место чувствам и стихам…»

Везде есть место чувствам и стихам.

Где дьякон пел торжественно и сипло,

Сегодня я в забытый сельский храм

С бортов пшеницу солнечную сыплю.

Под шепот деда, что в молитвах ник,

Быт из меня лепил единоверца.

Но, Господи, твой византийский лик

Не осенил мальчишеского сердца.

Меня учили: Ты даруешь нам

Насущный хлеб в своем любвеобилье.

Но в десять лет не мы ли по стерням

В войну чернели от беды и пыли?

Не я ли с горькой цифрой на спине

За тот же хлеб в смертельной давке терся,

И там была спасительницей мне

Не Матерь Божья — тетенька из ОРСа.

Пусть не блесну я новизною строк,

Она стара — вражда земли и неба.

Но для иных и нынче, как припек,

Господне имя в каждой булке хлеба.

А я хочу в любом краю страны

Жить, о грядущем дне не беспокоясь.

…Святые немо смотрят со стены,

В зерно, как в дюны, уходя по пояс.

1962

«Каменоломня залита…»

Каменоломня залита

Горячей желтизной.

Ковшами экскаваторов

Не вычерпаешь зной.

В стене ступени жгучие —

Как каменный пролог.

Над вздыбленною кручею

Товарищ мой прилег.

На глыбу руки сильные

Удобно положил.

Как многоречье синее —

Переплетенье жил.

— Скажи мне: жизнь кончается?

Теряет свой исток?.. —

Меж рук его качается

Отчаянный цветок.

На стебле, гордо выгнутом,

Суровом и тугом,

Из трещины он выметнул

Оранжевый огонь.

Улыбку шлет товарищу

От всех земных цветов.

…А камни — словно кладбище

Погибших городов.

Неразделимы исстари

И жизнь и власть труда, —

Из мертвых глыб мы выстроим

Живые города.

Ломает камни древние

Рабочий аммонит.

Но слышишь — ветер времени

Тревогою звенит.

Двадцатое столетие.

Судеб крутой изгиб.

Над жизнью дух трагедии

Смертельный выгнал гриб.

Два МИГа небо голое

Прожгли наискосок.

На запад клонит голову

Оранжевый цветок.

На каменной громадине,

Осыпанной пыльцой,

Вокруг цветка — оградою

Тяжелых рук кольцо.

1962

Я пришел без тебя

Я пришел без тебя. Мать кого-то ждала

у крыльца.

Все здесь было помечено горестным

знаком разлуки.

И казалось — овеяны вечностью эти

морщины лица.

И казалось — так древни скрещенные

темные руки.

Я у грани страданья. Я к ней обреченно иду.

Так огонь по шнуру подбирается

к каменной глыбе.

И зачем я пришел? И зачем я стою на виду?

Лучше мимо случайным прохожим пройти бы…

1962

«Тревога военного лета…»

Тревога военного лета.

Опять подступают к глазам

Шинельная серость рассвета,

В осколочной оспе вокзал.

Спешат санитары с разгрузкой.

По белому красным — кресты.

Носилки пугающе узки,

И простыни смертно чисты.

До жути короткое тело

С тупыми обрубками рук

Глядит из бинтов онемело

На детский глазастый испуг.

Кладут и кладут их рядами,

Сквозных от бескровья людей…

Прими этот облик страданья

Душой присмирелой твоей.

Под небом жестоким и низким,

Постигнув значенье креста,

Романтику боя и риска

В себе задуши навсегда.

Душа, ты так трудно боролась…

И снова рвалась на вокзал,

Где поезда воинский голос

В далекое зарево звал.

Не пряча от гневных сполохов

Сведенного болью лица,

Во всем открывалась эпоха

Нам — детям своим — до конца.

Те дни, как заветы, в нас живы.

И строгой не тронут души

Ни правды крикливой надрывы,

Ни пыл барабанящей лжи.

Идем — и, под стоны сирены

Крещенная в памятный год,

С предельною ясностью зренья

Романтика рядом встает.

1963

Тот час

4.00. 22 июня 1941 г.

Когда созреет срок беды всесветной,

Как он трагичен, тот рубежный час,

Который светит радостью последней,

Слепя собой неискушенных нас.

Он как ребенок, что дополз до края

Неизмеримой бездны на пути, —

Через минуту, руки простирая,

Мы кинемся, но нам уж не спасти…

И весь он — крик, для душ не бесполезный,

И весь очерчен кровью и огнем,

Чтоб перед новой гибельною бездной

Мы искушенно помнили о нем.

1963

«Ладоней темные морщины…»

Ладоней темные морщины —

Как трещины земной коры.

Вот руки, что меня учили

Труду и жизни до поры.

Когда ж ударил час разлуки,

Они — по долгу матерей —

Меня отдали на поруки

Тревожной совести моей.

Я до предела веком занят,

Но есть минуты средь забот:

Во всю мою большую память

Вновь образ матери встает.

Все та ж она, что шьет и моет,

Что гнется в поле дотемна.

Но словно вечностью самою

Светло овеяна она.

Чертами теплыми, простыми

Без всяких слов, наедине

О человеческой святыне

Она пришла напомнить мне.

Так будь, далекая, спокойная,

За все, чем в мире я живу,

Пока приходишь ты такою

Ко мне и в снах и наяву.

1963

«В бессилье не сутуля плеч…»

В бессилье не сутуля плеч,

Я принял жизнь. Я был доверчив.

И сердце не умел беречь

От хваткой боли человечьей.

Теперь я опытней. Но пусть

Мне опыт мой не будет в тягость:

Когда от боли берегусь,

Я каждый раз теряю радость.

1963

«Трепетно дышит палатка…»

Трепетно дышит палатка,

Сердце в завидной судьбе

Жизни и вечной и краткой

Нити связало в себе.

Слышу, как мечутся стаей

Листья в огне и во мгле, —

Кажется, кто-то листает

Книгу о трудной земле.

Сварки нездешние светы.

Шов — к неостывшему шву.

В яркой тревожности этой

Очень давно я живу.

Вижу во флаге высотном

Страшно знакомый мятеж.

Флаг из бессмертия соткан.

Руки на древке все те ж.

Все мы добудем, что снилось,

Чтобы вблизи и вдали

Ты, дождевая унылость,

Не заслоняла земли.

Дальнее чувствуя веще,

Сердце и в скромной судьбе

Жизни и краткой и вечной

Нити связало в себе.

1963

«Еще недавно мне казалось…»

Еще недавно мне казалось,

Что я всю жизнь постиг до дна.

Познанье было, как усталость,

Что самому теперь смешна.

Ну что ж, у молодости ранней

Он есть, наивно-горький счет,

И выдаем мы за страданье

Любую из своих невзгод.

Теперь, когда у новых станций

Взлетает надо мною дым,

Я рад, что в этом не остался

Неисправимо-молодым.

1963

«Схватил мороз рисунок пены…»

Схватил мороз рисунок пены,

Река легла к моим ногам —

Оледенелое стремленье,

Прикованное к берегам.

Душа мгновения просила,

Чтобы, проняв меня насквозь,

Оно над зимнею Россией

Широким звоном пронеслось,

Чтоб неуемный ветер дунул

И, льдами выстелив разбег,

Отозвалась бы многострунно

Система спаянная рек.

Звени, звени! Я буду слушать —

И звуки вскинутся во мне,

Как рыб серебряные души

Со дна — к прорубленной луне.

1964

Обреченная ночь

Обреченная ночь,

Как ты больно

Глаза мне раскрыла!

Нет у памяти взрослой

Текущих потерь.

В сорок третьем году

Эта дверь распахнулась от взрыва,

Но закрыть я ее не могу и теперь.

Ночь нездешней была —

От сигнальных гудков иностранных

До суровых мундиров

За пьяным столом.

Твоя острая грудь

До кощунства невинно и странно

Розовела в соседстве

С нагрудным орлом.

Здесь религия хищников —

Эта еда с полумира.

Целый город воздвигнут

На белом раздолье стола:

Башни банок консервных,

И ядра голландского сыра,

И российские хлебы,

Округлые, как купола.

И так чуток сегодня

Трагический рот офицерский

К дальним взрывам

И к близким губам и плечам.

И бутылка со штопором

В дрожи рейнвейнского блеска —

Как забвенья, неверья

И похоти конусный храм.

Неужели здесь — ты?

Не тебя ль я на площади видел,

Где, спортивного флага

Вонзая в зенит острие,

Над землей первомайской

В живой пирамиде

Пело бронзой античной

Высокое тело твое!

Красоту твою пьют

Европейские тонкие губы.

Легче газа дареного

Взлет заграничной мечты:

Вознесут твое имя

Оркестров горящие трубы,

В пирамиде красавиц

Там станешь вершиною ты.

Но свеча новогодняя

Сгинет последнею вспышкой,

И протянутся пальцы —

Холеные, черные — пять.

Убежит от дверей

Так жестоко прозревший мальчишка,

Но чего-то ему из себя

Никогда не прогнать.

Ты живешь с незлопамятным мужем.

Стал мужчиною мальчик —

Не злой и не добрый на вид.

И средь женского мира

В летучие пестрые души

Сквозь одежды процеженным взглядом

Глядит.

По одной — по любимой —

Другие он трепетно мерит

И порою темнеет

В предчувствии чьих-то потерь,

Словно сердце опять

Просквозило из проклятой двери —

Той, которой ему не закрыть и теперь.

1964

«По щербинам врубленных ступеней…»

По щербинам врубленных

ступеней

Я взошел с тобой на высоту.

Вижу город — белый и весенний,

Слышу гром короткий на мосту.

Шум травы, металла звук

рабочий,

И покой, и вихревой порыв, —

Даль живет, дымится и грохочет,

Свой бессонный двигатель

укрыв.

Самолетик в небо запускают.

Крохотные гонят поезда.

Неуемность острая, людская,

Четкий бег — откуда и куда?

Объясняют пресными словами.

Отвечают гордо и светло.

Люди, люди, с грузными годами

Сколько их по памяти прошло…

Тех я вспомню, этих позабуду.

Ими путь означен навсегда:

По одним я узнаю — откуда,

По другим сверяюсь я — куда.

Родина? Судьба? Моя ли

юность?

Листьями ль забрызганная — ты?..

Все во мне мелькнуло

и вернулось

Напряженным ветром высоты.

1964

«Грязь колеса жадно засосала…»

Грязь колеса жадно засосала,

Из-под шин — ядреная картечь.

О дорога! Здесь машине мало

Лошадиных сил и дружных плеч.

Густо кроют мартовское поле

Злые зерна — черные слова.

Нам, быть может, скажут:

не грешно ли

После них младенцев целовать?..

Ну, еще рывок моторной силы!

Ну, зверейте, мокрые тела!

Ну, родная мать моя Россия,

Жаркая, веселая — пошла!

Нет, земля, дорожное проклятье

Не весне, не полю, не судьбе.

В сердце песней — нежное зачатье,

Как цветочным семенем — в тебе.

И когда в единстве изначальном

Вдруг прорвется эта красота,

Людям изумленное молчанье

Размыкает грешные уста.

1964

«Сосед мой спит…»

Сосед мой спит. Наморщенные грозно,

Застыли как бы в шаге сапоги,

И рукавица электрод морозный

Еще сжимает волею руки.

Еще доспехи, сброшенные с тела,

Порыв движенья жесткого хранят.

Сосед мой спит. Весь мир —

большое дело,

Которым жив он, болен и богат.

Часы с браслетом на запястье дюжем

Минуты века числят наизусть,

И борода — спасение от стужи —

Густа и непокорна, словно Русь…

Грохочет дом, где хлеб и сон мы делим,

И молодая вьюга у дверей

По черному вычерчивает белым

Изгибы человеческих путей.

Они бессмертны — дай им только слиться,

Они сотрутся — лишь разъедини.

И дни простые обретают лица,

И чистый свет кладут на лица дни.

1964

Над полигоном

Летчику Л. Сорокину

Летучий гром — и два крыла за тучей.

Кто ты теперь? Мой отрешенный друг?

Иль в необъятной области созвучий

Всего лишь краткий и суровый звук?

А на земле — истоптанное лето.

Дугой травинку тучный жук пригнул.

А на земле белеют силуэты,

И что-то в них от птиц и от акул.

Чертеж войны… О как он неприемлем!

И, к телу крылья острые прижав,

Ты с высоты бросаешься на землю

С косыми очертаньями держав.

И страшен ты в карающем паденье,

В невольной отрешенности своей

От тишины, от рощи с влажной тенью,

От милой нам беспечности людей.

В колосья гильзы теплые роняя,

Мир охватив хранительным кольцом,

Уходишь ты. Молчит земля родная

И кажет солнцу рваное лицо.

И сгинул жук. Как знак вопроса — стебель.

И стебель стал чувствилищем живым:

Покой ли — призрак? Иль тревога — небыль

В могучем дне, сверкающем над ним?

1964

«Ты отгремела много лет назад…»

Ты отгремела много лет назад.

Но, дав отсрочку тысячам смертей,

Теперь листаешь календарь утрат,

В котором числа скрыты от людей.

Убавят раны счет живым годам,

Сомкнется кругом скорбная семья,

И жертва запоздалая твоя

Уходит к тем, что без отсрочки — там.

И, может быть, поймут еще не все

У обелиска, где суглинок свеж,

Как он глубоко в мирной полосе,

Твой самый тихий гибельный рубеж.

1965

«Еще метет во мне метель…»

Еще метет во мне метель,

Взбивает смертную постель

И причисляет к трупу труп, —

То воем обгорелых труб,

То шорохом бескровных губ —

Та, давняя метель.

Свозили немцев поутру.

Лежачий строй — как на смотру,

И чтобы каждый видеть мог,

Как много пройдено земель,

Сверкают гвозди их сапог,

Упертых в белую метель.

А ты, враждебный им, глядел

На руки талые вдоль тел.

И в тот уже беззлобный миг

Не в покаянии притих,

Но мертвой переклички их

Нарушить не хотел.

Какую боль, какую месть

Ты нес в себе в те дни!

Но здесь

Задумался о чем-то ты

В суровой гордости своей,

Как будто мало было ей

Одной победной правоты.

1965

«А когда глаза открыл…»

А когда глаза открыл,

Сердцу показалось —

От неисчислимых крыл

Небо колыхалось.

Я видение не вдруг

По небу развеял.

Я спросил: Они — на юг?

Иль уже — на север?

Я спросил: — А где я был

От зимы до лета?

Но высокий посвист крыл

Мне не дал ответа.

1966

«В рабочем гвалте, за столом…»

В рабочем гвалте, за столом,

В ночном ли поезде гремящем

Резонно судят о былом

И сдержанно — о настоящем.

И скован этот, скован тот

Одним условием суровым:

Давая мыслям верный ход,

Не выдай их поспешным словом.

Свободный от былого, ты

У настоящего во власти.

Пойми ж без лишней суеты,

Что время — три единых части:

Воспоминание — одна,

Другая — жизни плоть и вещность.

Отдай же третьей все сполна,

Ведь третья — будущее — вечность.

1966

«Строй заснеженных елей кремлевских…»

Памяти Ю. А. Гагарина

Строй заснеженных елей кремлевских

Краснотой оттеняла стена.

На привинченных наглухо досках —

Имена, имена, имена.

И у самой последней скрижали

Вдруг как будто споткнулась душа:

Эта память во мне не свежа ли?

Да, была нестерпимо свежа.

Здесь, познав запредельное небо,

Ряд былых и недавних утрат

Своим именем слишком нелепо

Замыкал твой небесный собрат.

Стало как-то пронзительно страшно

(Нам такие мгновенья даны),

Как от урны последней до башни

Оглядел я отрезок стены.

Незаполненный, ждал он…

Теперь нам

Ясно все… Только трудно живым

Сжиться с мыслью,

Что ты — самый первый! —

Мог когда-нибудь стать здесь вторым,

Что к стене, чуть апрелем прогретой,

Вновь приникнет в печали страна

И что даже не прах —

Лишь портрет твой

Поцелует прощально жена.

Я порой так отчетливо вижу:

Ты проходишь сквозь облачный вал.

…А об урне, вмурованной в нишу,

До сих пор ничего не слыхал.

1968

«Сенокосный долгий день…»

Сенокосный долгий день,

Травяное бездорожье.

Здесь копен живая тень

Припадает

К их подножью.

Все в движенье —

Все быстрей

Ходят косы полукругом.

Голос матери моей

Мне послышался над лугом.

В полдень,

Пышущий, как печь,

Мать идет

Сквозь терн колючий,

А над нею —

Из-за плеч —

Тихо выклубилась туча.

Воздух двинулся — и вдруг

Луг покрыло

Зыбью сизой,

Только ласточки вокруг

Свищут —

Низом, низом, низом.

Мать,

В томительных лучах

Перед тучей

Черной, черной

Вижу,

Как кровоточат

Руки, ссаженные терном.

Мать,

Невидимый поток

Горней силою заверчен, —

С головы

Сорвет платок,

А с копен моих —

Овершья.

Но под шумом дождевым,

По колено

В душном сене

Я стою, как под твоим

Ласковым благословеньем.

1968

«В кабине, где душно и глухо…»

В кабине, где душно и глухо,

Сижу за стеклом взаперти

И слышу,

Как просит старуха

До церкви ее подвезти.

Подсела,

Вздохнув облегченно

(Хоть тут бы ей силы сберечь).

Платок

Треугольником черным

Смиренно лежит

Между плеч.

В дороге,

Ровна и уныла,

Доходит беседа ко мне:

— А где твой старик?

— Схоронила.

— А где сыновья?

— На войне.

— К чему же молиться? —

Молчанье.

Теперь не вернет их и Бог…

Платка треугольник печальный

Все так же недвижен и строг.

В пути подвезенная старость,

Бедой опаленная жизнь

В глазах моих

Так и осталась

Стоять,

На клюку опершись.

Да, видно,

Сегодня не впору

(Когда уж ослепла от слез)

Для скорбного духа

Опору

Искать одинокой пришлось.

В платочке,

Повязанном низко,

Бредет,

Натыкаясь окрест

То вдруг —

На звезду обелиска,

То в дальней церквушке —

На крест.

1968

«К чему б теперь о днях недобрых…»

К чему б теперь о днях недобрых,

О выжженных

Вагонных ребрах,

О бомбах,

Плавящих песок?

Скользит по проводу

Пантограф,

Гудит

Торжественно

Гудок.

Ни станций,

От мазута грязных,

Ни лиц,

Что угольно-черны.

Несется поезд,

Словно праздник,

Где окна все освещены.

А там,

Холодный и могучий,

Стоит в запасе

Паровоз.

В его груди гудок ревучий,

Тревожно рвавшийся

под тучи,

Все жив.

О только б не вознес

Он голос свой,

Сирене сродный,

Туда, где мечутся лучи

Прожекторов…

…Так стой, холодный,

И отдохни. И помолчи.

1968

«О первая библиотека…»

О первая библиотека,

Весомость тома на руке!

России два различных века

Лежат в домашнем сундуке.

И прошлый век в сознанье раннем

Звенел мне бронзою литой:

Там Пушкин встал у основанья,

У изголовья — Лев Толстой.

А этот век… За взрывом — взрыв!

В крови страница за страницей,

И от огня не отстранишься,

Одних бессмертно озарив.

Других под бурею отвеял

Не без мучительных потерь.

Но стало тише… И теперь

Звук словно сам в себя поверил

И, донося значенье слов,

Восходит чище и свободней,

Как выражение природной

Естественности голосов.

1963—1968

«Белый храм Двенадцати апостолов…»

Белый храм Двенадцати апостолов,

Вьюга — по крестам,

А внизу скользят ладони по столу —

Медь считают там.

Вот рука моя с незвонкой лептою,

Сердце, оглядись:

В этом храме — не великолепие

Освященных риз.

Что за кровь в иконописце-пращуре,

Что за кровь текла,

Говорят глаза — глаза, сквозящие

Из того угла.

Суждено нам суетное творчество,

Но приходит час —

Что-то вдруг под чьим-то взглядом

скорчится,

Выгорая в нас.

Но мечта живая не поругана,

Хоть и был пожар,

И зовет, чтоб я ночною вьюгою

Подышал.

1968

«В этом доме опустелом…»

В этом доме опустелом

Лишь подобье тишины.

Тень, оставленная телом,

Бродит зыбко вдоль стены.

Чуть струится в длинных шторах

Дух тепла — бродячий дух.

Переходит в скрип и шорох

Недосказанное вслух.

И спохватишься порою

И найдешь в своей судьбе:

Будто все твое с тобою,

Да не весь ты при себе.

Время сердца не обманет:

Где ни странствуй, отлучась,

Лишь сильней к себе потянет

Та, оставленная, часть.

1963

«Она вошла во двор несмело…»

Она вошла во двор несмело,

И средь больничной суеты

Ей утро в душу не успело

Дохнуть

Предчувствием беды.

К стволу сосны

Прижалась телом,

Зовущий взгляд — в окно отца.

Но кто-то выглаженный,

В белом,

Сказал два слова ей с крыльца.

И, тем словам

Еще не веря,

Увидела со стороны

И морга отпертые двери,

И тень носилок

У стены.

Дверной проем,

Глухой и черный, —

Как зов старушечьего рта,

И солнцем

Косо освещенный

Порог —

Как смертная черта.

И, глядя пристально

И слепо,

Меж сосен девочка пошла.

В руке,

Распертая нелепо,

Авоська стала тяжела.

А тот,

Что вынес весть навстречу,

Не отводил усталых глаз

И ждал:

Вот-вот заплачут плечи,

Сутулясь горько и трясясь,

Но парк укрыл ее поспешно,

Давая втайне перейти

Ту грань,

Откуда к жизни прежней —

Наивно-детской —

Нет пути.

1968

«Заняться как будто и нечем…»

Заняться как будто и нечем.

Вот лестницу он смастерил.

Ведь жизнь оставляет под вечер

Немного желаний и сил.

И тихо — ступень

за ступенью —

Он стал подниматься туда,

Где пенье, морозное пенье

Над крышей несли провода.

А все, что отринуто, глухо

Замкнули четыре стены.

Там как изваянья недуга —

Подушка и ком простыни.

И встал он — высоко,

высоко —

Не краткий закат подстеречь,

А холод незримого тока

У самых почувствовать плеч,

Увидеть в каком-то наитье

(Как будто провел их не сам)

Вот эти смертельные нити,

Ведущие к первым огням.

Ну что же, теперь не в обиде:

В порыве желаний простых

Огонь на поверке увидел

И что осветил он — постиг.

Но старое сердце дивилось:

И в счастье есть горький удел —

И выше бывать приходилось,

А что-то навек проглядел.

1968

«И луна влепилась в лоб кабины…»

И луна влепилась в лоб кабины,

И легла за плугом борозда.

Взрезывай тяжелые глубины,

Думай, что там было и когда.

Не враждует прах с безгласным прахом,

Где прошли и воды и лучи,

И не глянет в небо черным страхом

Борозда, рожденная в ночи.

И вдали от суетного стана

Вдруг возникнет, как из-под земли,

Скорбная торжественность тумана

В память тех, что раньше здесь прошли.

Пусть они живому не ответят,

Пусть туман, как привиденье, — прочь,

Ты вернешься к людям на рассвете,

Но не тем, каким ушел ты в ночь.

1968

«Мать наклонилась, но век не коснулась…»

Мать наклонилась, но век не коснулась,

Этому, видно, еще не пора.

Сердце, ты в час мой воскресный проснулось —

Нет нам сегодня, нет нам вчера,

Есть только свет — упоительно-щедрый,

Есть глубиной источаемый свет,

Незащищенно колеблясь без ветра,

Он говорит нам: безветрия нет.

Мать, это сходятся в сердце и в доме

Неразделимые прежде и вновь,

Видишь на свет — в темножилой ладони

Чутко и розово движется кровь.

Видишь ли даль, где играют, стремятся,

Бьются о стены и бьют через край,

Реют, в извилинах темных змеятся

Мысли людские… Дай руку. Прощай.

1969

«…Да, я нечасто говорю с тобой…»

Н. Б.

…Да, я нечасто говорю с тобой,

И, кажется, впервые — слишком длинно.

Здесь ветер, долгий, жаркий, полевой,

Идет спокойно ширью всей равнины.

И вот, встречаясь с ветром грудь на грудь,

Себе кажусь я грубым и плечистым.

И я, и он на стане где-нибудь,

Мы оба пахнем, словно трактористы,

Дымком, соляркой, тронутой землей,

Горячей переломанной соломой.

Здесь жизни ход — нагруженный, иной

(И, может статься, чересчур земной),

Чем там, где люди сеют в мире слово,

А пожинают — впрочем, что кому.

Те два посева сравнивать не ново

И не всегда разумно — потому

Давай с тобой доверимся на слово

В стихии — чувству, в остальном — уму,

И даже если все смешает ветер,

Как этой жизни — отдаюсь ему.

1970

«В ковше неотгруженный щебень…»

В ковше неотгруженный щебень,

Как будто случилась беда.

В большой котловине от неба

Глубокой казалась вода.

К холодной и чистой купели

Сходил по уступам мой день,

И грани уступов горели,

Другие — обрезала тень.

Я видел высокую стену,

Что в небо и в воду ушла,

И росчерком — белую пену,

Что ярко к подножью легла.

Я слышал, как звонче и чаще —

Невидимый — камень стучал,

Обрушенный днем уходящим,

За ним он катился в провал.

В паденье ничто не боролось,

Лишь громко зевнула вода, —

И подал призывный свой голос,

И подал я голос тогда.

И грозным иссеченным ликом

Ко мне обернулась стена,

С вниманьем таинственно-диким

Его принимала она.

А голос в пространстве вечернем,

Какою-то силой гоним,

Метался, — огромный, пещерный,

Несходный с ничтожным моим.

И бездна предстала иною:

Я чувствовал близость светил,

Но голос, исторгнутый мною,

Он к предкам моим восходил.

1970

«Черная буря идет по земле…»

Черная буря идет по земле —

Буря с востока.

След твоих губ на мохнатом стекле

Смотрит оттаявшим оком.

Были когда-то и ночи, и дни,

Только и вспомнишь,

Видя, как тьму эту стрелки одни

Делят на полдень и полночь.

Кто там в проталину взглядом проник —

Смелость иль робость?

Чьи это скулы обрезал башлык,

Обледенело коробясь?

Жарко в стекло выдыхает гонец

Мячики пара:

Милая, скоро ли будет конец?

Ждет в седловине отара…

Сбрось-ка тугие наушники прочь!

Зябко и зыбко…

Если прогнозом нельзя, напророчь

Солнце — хотя бы улыбкой…

Только не той — никому и для всех,

Вспыхни другою —

Ляжет к ногам твоим черный мой снег

В оцепененье покоя.

1970

Рассвет

1

Пройдя сквозь ночь, я встретил рано

Рассвет зимы лицом к лицу.

Рассвет работал — поскрип крана

Шел в тон скрипящему крыльцу.

Над грудой сдвинутого праха,

Как ископаемое сам,

Скелет гигантского жирафа

Явив земле и небесам.

Кран с архаичностью боролся,

Крюком болтая налегке,

А после — пирамиду троса

Неся сохранно на крюке.

От напряженья бледно-синий,

Воздушный с виду в той судьбе,

Стальной пронзительностью линий

Он поражал ее в себе.

2

А кто там в будке — тот ли, та ли,

Душа ль, в которой — высота?

Душа ль, что рвется, вылетая

Клубочком белым изо рта?

Иль, отрешенный, застекольный,

Мой ближний стерся и умолк,

Чтобы — ни радостно, ни больно,

Чтоб только волю втиснуть в долг?

Молчанье. Кран, как дух рабочий,

Стрелою с хрустом поведя,

Покончил вдруг с застоем ночи,

Напружился — и, погодя…

Не отрывалась, а всплывала

Плита, теряющая вес,

Как, удивленная сначала,

Она недолгий путь свой весь

Чертила вытянуто, странно,

Не отклоняясь ни на пядь:

Она боялась грубой гранью

Рассвет до крови ободрать.

И двуединое подобье

Бетон со спуском обретал:

Неотвратимый — как надгробье,

Торжественный — как пьедестал.

3

То в профиль, то лицом — при

спуске —

Там, надо мной, горит душа,

На вечность плюнувши по-русски,

Живой минутой дорожа.

А здесь, по русскому присловью:

«Один работай, семь дивись», —

По-русски ртами диво ловят

И головой — то вверх, то вниз.

Железный жест под грузом точен.

Без груза — радостно-широк:

Талант наукой не источен,

Науке дар свободный — впрок.

Жаль, с ним — с безвестным —

я расстанусь.

Да что ему? В пылу труда

Хранит в нас душу безымянность

Надежней славы иногда…

1970

«Сердце, и когда ты застучало…»

Сердце, и когда ты застучало,

В утреннем предчувствии своем,

Знал ли я, что нежное начало

Мне такую муку обещало,

Без которой песни не споем.

И пока хранить умеешь в тайне

До поры и чувство, и слова,

Значит, правда — спутница страданья

И любви взыскательной — жива.

1970

«Пусть гримаса не станет улыбкой…»

Пусть гримаса не станет улыбкой,

Но взлетел твой смычок огневой

Над блокадной оттаявшей скрипкой,

Над ночной многоструйной Невой.

О Нева! Ей в гранитной неволе —

Как вину в запасном хрустале:

Ведь его не пригубит в застолье

Та, что там — в пискаревской земле.

Та, что знала: не быть с нами третьей

Ни тогда, ни теперь средь огней,

Та, что знала: не будет бессмертья,

Но бессмертье заплачет о ней.

1970

«Земля свободна и просторна…»

Земля свободна и просторна,

Земля тепла и глубока,

И перевеянные зерна

Томит предчувствие ростка.

Для праздных глаз — однообразье,

А для меня — на сотни верст

Неразделимость и согласье…

1971

Безвременье

(На мотив старинной казачьей думы)

— Ой, Корнила, Корнила,

Стало дома все немило.

А куда бы мне, Корнила,

Снарядиться в поход?

— Дал бы я совет — на север,

Да все дороги снег завеял,

Не к поре поход затеял —

Добрый конь не пройдет.

— Ой, Корнила, Корнила,

Пропадает даром сила!

Ты отправь меня, Корнила,

Не на север, так на юг.

— А на юге-то, на юге

Прошли черно бури-вьюги —

Конь травы не найдет.

Еще мать нам не велела:

Там идет чума-холера,

Человеческому горю

Нету берега, как морю,

Не ходи ты на юг.

— Эх, Корнила, Корнила,

Мне слова твои немилы, —

Кован конь, клинок наточен,

Мое сердце воли хочет —

Отпусти хоть на восток!

— На востоке, на востоке,

Там Урал стоит высокий,

Люди пушки льют,

Кандалы куют.

Не ходи на восток.

— Ой, Корнила, Корнила,

Что-то сердце заныло…

Коль пути мои не торены

На глухие на три стороны,

Хоть четвертую мне дай!

— А четвертая сторона

Будет к западу,

А на западе

Двери заперты,

И без умысла без злого

Не поймут там твое слово.

А поймут, так не поверят —

Не откроют тебе двери.

Не ходи на запад.

— Эх, Корнила, Корнила,

Постарела твоя сила!

Только ездит к куму в гости,

Только греет свои кости —

То твоя и доля!

А моя-то доля

Не ночует дома,

Ночью кличет меня с поля,

Закликает с Дона!

Я слыхал про атамана,

Про его победу,

Я до Разина Степана

На совет поеду.

— Не найти тебе Степана —

Изменило счастье,

Порубали атамана

На четыре части…

— Что ж об этом человеке

Всюду слышу речи?

— В церкви прокляли навеки —

Значит, Стенька вечен.

1971

Дивьи монахи

Ночью с Дона — страхи

Клонят свечку веры.

С Киева монахи

Роют там пещеры.

Как монах заходит

С черной бородою,

А другой выходит

С белой головою.

Каково, монаше,

Житие-то ваше?

Белая — от мела

Или поседела

Твоя голова?

Солнце тяжко село.

Свечка догорела,

На губах монашьих

Запеклись навеки

Кровь или слова?..

Руки их в бессилье

Непокорны стали:

На груди скрестили —

Разошлись, упали

Дланями на глыбу,

Что весь день тесали.

1971

«На пустыре обмякла яма…»

На пустыре обмякла яма,

Наполненная тишиной,

И мне не слышно слово «мама»,

Произнесенное не мной.

Тяжелую я вижу крышу,

Которой нет уже теперь,

И сквозь бомбежку резко слышу,

Как вновь отскакивает дверь.

1971

На реке

Воткнулись вглубь верхушки сосен,

Под ними млеют облака,

И стадо медленно проносит

По ним пятнистые бока.

И всадник, жаром истомленный,

По стремя ярко освещен

Там, где разлился фон зеленый,

И черен там, где белый фон.

А я курю неторопливо

И не хочу пускаться вплавь

Туда, где льется это диво

И перевертывает явь.

1971

Далече рано…

Дон. Богучарщина

Налево — сосны над водой,

Направо — белый

и в безлунности —

Высокий берег меловой,

Нахмурясь, накрепко

задумался.

Еще не высветлен зенит,

Но облака уже разорваны.

Что мне шумит?

Что мне звенит

Далече рано перед зорями?

Трехтонка с флягами прошла,

И, алюминиево-голые,

Так плотно трутся их тела

Как бы со срезанными головами.

Гремит разболтанный прицеп,

Рога кидая на две стороны.

Моторный гул уходит в степь

Далече рано перед зорями.

Теки, река, и берег гладь,

Пусть берег волны гранью

трогает.

Иные воды, да не вспять,

А все — сужденной им дорогою.

И сколько здесь костей хранит

Земля, что накрест переорана?..

Звезда железная звенит

Далече рано перед зорями.

1971

«Вокзал гнетущую зевоту…»

Вокзал гнетущую зевоту

Давил в обмякшем кулаке.

Я ожиданье, как заботу,

Стряхнул — и вышел налегке.

Через дверной замок скрипучий

Рывком — за мглою по пятам —

Туда, где ветер с током пущен,

Чтоб стон и свист — по проводам.

Туда, где гул в пустых киосках,

Где лист афишный — как декрет,

Где вдруг два профиля матросских

Наклонно вычеканил свет.

Не шло — «проезжие» — к обоим:

Средь ночи ль той, на том ветру ль

Годилось имя лишь одно им —

Непреходящее — патруль.

И как в бессмертие — легенда,

Врывались в черный переход

Балтийски взвихренные ленты,

Крылатый ворот — наотлет.

И всю дорогу словно жженье

Касалось моего лица:

Нет повторенья у движенья,

Есть продолженье — без конца.

1971

На рассвете

Снегирей орешник взвешивал

На концах ветвей.

Мальчик шел по снегу свежему

Мимо снегирей.

Не веселой, не угрюмою,

А какой невесть,

Вдруг застигнут был он думою

И напрягся весь.

Встал средь леса ранним путником —

Набок голова —

И по первоснежью прутиком

Стал чертить слова:

«Этот снег не белый — розовый,

Он от снегиря.

На рассвете из Березова

Проходил здесь я…»

И печатно имя выставил

Прутиком внизу,

И не слышал, как высвистывал

Некий дух в лесу.

Снегирей смахнув с орешника,

В жажде буйных дел,

Дух над мальчиком —

Над грешником —

Зычно загудел:

— А зачем ты пишешь по лесу

Имя на снегу?

Иль добрался здесь до полюса?

Иль прошел тайгу?

Снег ему не белый — розовый…

Погляди сперва!

И под валенками россыпью —

Первые слова.

Но едва спиной широкою

Повернулся дух,

Мальчик вслед ему сорокою

Прострочил их вслух.

Первый стих, сливая в голосе

Дерзость, боль и смех,

Покатился эхом — по лесу

И слезами — в снег.

1971

Сыну

Тебе, кого я в мире жду,

Как неоткрытую Звезду

Ждет днем и ночью Человек,

Уже забыв, который век.

Коснулся воспаленных век

Уже не слыша, плач иль смех,

Уже не зная, дождь иль снег,

Уже не помня тех имен,

Что для Звезды придумал он,

Уже — ни молодость, ни старость,

Уже светил круговорот

В глазах пошел наоборот,

И Человеку показалось,

Когда свой взгляд он устремил

На небо, — не Звезда рождалась,

Рождался заново весь Мир.

1971

И горит на губах моих имя

Разделенной с тобою беды

«Рассвет застенчивый и ранний…»

Рассвет застенчивый и ранний

Вдвоем с тобой застиг меня.

Давай же постоим на грани

Еще не прожитого дня.

За дверью мир,

Живой, весенний,

Он в путь зовет меня опять.

Эх, если б я хоть на мгновенье

Мог, как тебя, его обнять!

Чтоб сердце заживо не смолкло,

В груди, как в доме, запершись,

Хочу прильнуть и жадно, долго

Пить из реки, чье имя — Жизнь.

Я, как тебе, ей жарко верю,

Чтоб никогда не разлюбить

И надвое вот этой дверью

Мой бурный мир не разрубить.

Он или ты? Кто нас оценит…

Но нет в душе моей черты:

Ведь мир тебя мне не заменит,

Как мира

Не заменишь ты.

1958

«Мелькают звезды в синей бездне…»

Мелькают звезды в синей бездне.

Гони, шофер! Душа — в огне!

Скорее в сумраке исчезни

Огонь в заплаканном окне.

Мигай за легкой занавеской,

Мани другого на порог, —

Мой спутник — ветер,

Злой и резкий,

Сорвет твой кроткий лепесток.

Обжитый мир четырехстенный

Сдавил по-волчьи — не вздохнуть,

Там есть любовь,

Но нет стремлений,

Там, как несчастье, слово —

путь!

Вперед!

Немую боль разлуки

Я на распутье превозмог.

Прощайте, ласковые руки,

К глазам прижавшие платок!..

1960

«Дым березам — по пояс…»

Дым березам — по пояс.

Торопись, не просрочь.

Зарывается поезд

В нелюдимую ночь.

Мы так мало знакомы.

Только это не в счет.

Твою голову дрема

Клонит мне на плечо.

Но и в близости строгой

Наших рук, наших плеч

Я ревниво в дороге

Буду сон твой беречь.

Может, жизнью моею,

Той, что в горьком долгу,

Я иное навею,

Я иное зажгу.

Время ветром коснулось

Твоих щек в эту ночь.

О, попутчица-юность,

Торопись, не просрочь!

1962

«Далекий день, нам по шестнадцать лет…»

Далекий день, нам по шестнадцать лет,

Я мокрую сирень ломаю с хрустом:

На парте ты должна найти букет

И в нем — стихи. Без имени, но с чувством.

В заглохшем парке чуткая листва

Наивно лепетала язычками

Земные, торопливые слова,

Обидно не разгаданные нами.

Я понимал затронутых ветвей

Упругое упрямство молодое,

Когда они в невинности своей

Отшатывались от моих ладоней.

Но май кусты порывисто примял,

И солнце вдруг лукаво осветило

Лицо в рекламном зареве румян

И чей-то дюжий выбритый затылок.

Я видел первый раз перед собой

Вот эту, не подвластную эпохам,

Прикрытую сиреневой листвой

Зверино-торжествующую похоть.

Ты шла вдали. Кивали тополя.

И в резких тенях, вычерченных ими,

Казалась слишком грязною земля

Под тапочками белыми твоими…

Но на земле предельной чистотой

Ты искупала пошлость человечью, —

И я с тугой охапкою цветов

Отчаянно шагнул тебе навстречу.

1963

«Когда бы все, чего хочу я…»

Когда бы все, чего хочу я,

И мне давалось, как другим,

Тревогу темную, ночную

Не звал бы именем твоим.

И самолет, раздвинув звезды,

Прошел бы где-то в стороне,

И холодком огромный воздух

Не отозвался бы во мне.

От напряженья глаз не щуря,

Не знал бы я, что пронеслось

Мгновенье встречи — черной бурей

Покорных под рукой волос.

Глаза томительно-сухие

Мне б не открыли в той судьбе,

Какую жгучую стихию

Таишь ты сдержанно в себе.

Все незнакомо, как вначале —

Открой, вглядись и разреши!..

За неизведанностью дали —

Вся неизведанность души.

И подчиняться не умея

Тому, что отрезвляет нас,

И слепну в медленном огне я,

И прозреваю каждый час.

1963

«Та ночь была в свечении неверном…»

Та ночь была в свечении неверном,

Сирены рваный голос завывал.

И мрак прижался к нам, как дух пещерный,

Седьмой тревогой загнанный в подвал.

Извечный спутник дикости и крови,

Людским раздорам потерявший счет,

При каждом взрыве вскидывал он брови

И разевал мохнатый черный рот.

Над нами смерть ступала тяжко, тупо.

Стальная, современная, она,

Клейменная известной маркой Круппа,

Была живым по-древнему страшна.

А мрак пещерный на дрожащих лапах

Совсем не страшен. Девочка, всмотрись:

Он — пустота, он — лишь бездомный запах

Кирпичной пыли, нечисти и крыс.

Так ты вошла сквозь кутерьму ночную,

Еще не зная о своей судьбе,

Чтобы впервые смутно я почуял

Зачатье сил, таящихся в тебе.

Смерть уходила, в небе затихая,

И напряженье в душах улеглось,

И ощутил я чистоту дыханья

И всю стихию спутанных волос.

Тебя я вывел по ступенькам стылым

Из темноты подвального угла,

И руки, что беда соединила,

Застенчивая сила развела.

Среди развалин шла ты,

как в пустыне,

Так близко тайну светлую храня.

С тех пор я много прожил,

но поныне

В тебе все та же тайна для меня.

И как в ту ночь, сквозь прожитые годы

Прошли — на грани счастья и беды,

Волнуя целомудренностью гордой,

Твои неизгладимые следы.

1963

«В редакции скрипели перья…»

В редакции скрипели перья,

Набрасывая дня черты.

Неслышно отворились двери,

И, юная, вступила ты.

Хрипела трубка, билась мелко

На неисписанной стопе.

Как намагниченные стрелки,

Свели мы взгляды на тебе.

И, пропуская что-то мимо,

Ты, чистая, как горный снег,

Сквозь голубую тину дыма

Взглянула медленно — на всех.

Поэт, оценивая строго

Тебя от ног и до бровей,

Вздохнул, не отыскав порока

В томящей красоте твоей.

Испортив снимок черной тушью,

Художник вспомнил о былом.

И тесно, мерзостно и душно

Обоим стало за столом.

А ты — не схваченная кистью,

Не замурованная в стих,

От будничных чернильных истин

Звала в свои просторы их.

Куда? Зачем? Не все равно ли?

Лишь подойди и рядом встань

И между радостью и болью

Сожги придуманную грань!

О срочном выпуске тревожась,

Редактор выискал исход

И, выдав тоном нрав и должность,

Спросил: «Стихи или развод?..»

Чуть удивилась и сказала,

Что ты ошиблась этажом.

И стройно вышла. Шарфик алый

Взмахнул в пространстве за плечом.

1963

«Душе привычней встретить ложь и горе…»

Душе привычней встретить ложь и горе,

Пройти судьбой сужденные круги,

Чем услыхать в морозном коридоре

Твои нетерпеливые шаги.

Как нелегко ты пронесла сквозь иней,

Сквозь лес людской, сквозь эти этажи

Закутанную в дымный мех звериный

Доверчивость нетронутой души.

Прости меня, я не умею клясться,

Словам не стать залогом в дни разлук,

Ты все поймешь, притихшая во власти

Моих немного одичалых рук.

И я пойму, как нежен мех звериный,

И буду весь в желании одном —

Пусть твое имя, легкое, как иней,

Во мне звенит тревожным холодком.

Чтоб мог пройти я сквозь любые дали,

Сквозь все судьбой сужденные круги, —

И для меня по-прежнему звучали,

Как в первый раз, летящие шаги.

1963

«Везут мне вагонетки глину…»

Везут мне вагонетки глину,

А от меня — осенний мрак.

Когда я все их опрокину,

Достану спички и табак.

Далекая, ты в свете — рядом

И хочешь сказкой все облечь.

И при короткой встрече взглядов

Уже не требуется речь.

Но груз любви моей всегдашней…

Но детскость рук твоих и плеч…

Я отвожу огонь подальше —

Я так боюсь тебя обжечь.

А вагонеток строй суровый,

Как годы, гулок на бегу.

Приму, отправлю их — и снова

Перед тобой огонь зажгу.

Ты засмеешься надо мною:

— Твой страх —

застенчивая ложь!

Я правду девичью открою:

Горящую не обожжешь…

1964

«Ты вернула мне наивность…»

Ты вернула мне наивность.

Погляди — над головой

Жаворонок сердце вынес

В светлый холод ветровой.

Расколдованная песня!

Вновь я с травами расту,

И по нити по отвесной

Думы всходят в высоту.

Дольним гулом, цветом ранним,

Закачавшимся вдали,

Сколько раз еще воспрянем

С первым маревом земли!

Огневое, молодое

Звонко выплеснул восток.

Как он бьется под ладонью —

Жавороночий восторг!

За мытарства, за разлуки

Навсегда мне суждены

Два луча — девичьи руки —

Над становищем весны.

1964

«Деревья бьет тяжелый ветер…»

Деревья бьет тяжелый ветер.

Водою тучи изошли.

В пожарно-красные просветы

Гляжу из сумрака земли.

А мокрый сумрак шевелится —

В порывах шумной маеты

На ветках вырезались листья,

Внизу прорезались цветы.

Пронзительно побеги лезут.

Возносится с вершиной грач.

Растут столбы, растет железо

В просветы выстреливших мачт.

И вся в стремительном наклоне,

В какой-то жажде высоты,

По ветру вытянув ладони,

Пробилась утренняя ты.

1964

«О лето, в мареве проселка…»

О лето, в мареве проселка

Какая сила ходит тут!

Как настороженно и колко

Колосья в грудь меня клюют.

Среди людской горячей нивы

Затерян колосом и я,

И сердце полнится наливом —

Целебным соком бытия.

И где расти нам — не поспоришь:

Кому — зола, кому — песок.

Хранит разымчивость и горечь

Незамутненный терпкий сок.

И как я жил? И что я думал?..

Войди неяркою на миг —

И ты поймешь в разгуле шума

Шершавый шорох слов моих.

1964

Неразгаданная глубь

1

У обрыва ль, у косы,

Где певучее молчанье,

Обронила ты часы —

Сказка летняя в начале.

Все речные духи вдруг

Собрались в подводном мраке

И глядят на четкий круг,

И на огненные знаки.

И не верят их огню

Замурованные души,

Каждый выпростал клешню

И потрогал. И послушал.

Под прозрачный тонкий щит

Не залезть клешнею черной.

Духи слушают — стучит

Непонятно и упорно.

Выжми воду из косы

Злою маленькой рукою.

Говорил я про часы,

Да сказалось про другое.

Сверху — зыбью облака.

Сверху — солнечная пляска,

Но темна и глубока

Человеческая сказка…

Опусти пред нею щит —

И тогда услышим двое:

Как на дне ее стучит

Что-то светлое, живое.

2

Одичалою рукой

Отвела дневное прочь,

И лицо твое покоем

Мягко высветлила ночь.

Нет ни правды, ни обмана —

Ты близка и далека.

Сон твой — словно из тумана

Проступившая река.

Все так бережно утопит,

Не взметнет песку со дна,

Лишь невнятный, вольный шепот

Вырывается из сна.

Что в нем дышит —

откровенье?

Иль души веселый бред?

Вечно тайну прячут тени,

Вечно прям и ясен свет.

И, рожденная до речи,

С первым звуком детских губ

Есть под словом человечьим

Неразгаданная глубь.

Не сквозит она всегдашним

В жесте, в очерке лица.

Нам постичь ее — не страшно,

Страшно — вызнать до конца.

3

Платье — струями косыми.

Ты одна. Земля одна.

Входит луч, прямой и сильный,

В сон укрытого зерна.

И, наивный, тает, тает

Жавороночий восторг…

Как он больно прорастает —

Изогнувшийся росток!

В пласт тяжелый упираясь,

Напрягает острие,

Жизни яростная завязь —

Воскрешение мое!

Пусть над нами свет — однажды,

И однажды — эта мгла,

Лишь родиться б с утром каждым

До конца душа могла!

1964

«И когда опрокинуло наземь…»

И когда опрокинуло наземь,

Чтоб увидеть — смежил я глаза,

Все чужие отхлынули разом,

И сошли в немоту голоса.

Вслед за ними и ты уходила:

Прикоснулась ко лбу моему,

Обернулась и свет погасила —

Обреченному свет ни к чему.

Да, скорее — в безликую темень,

Чтобы след был надежней затерян,

Чтоб среди незнакомых огней

Было темному сердцу вольней.

Шаг твой долгий, ночной, отдаленный

Мне как будто пространство открыл, —

И тогда я взглянул — опаленно,

Но в неясном предчувствии крыл.

1965

«Я хочу, чтобы ты увидала…»

Я хочу, чтобы ты увидала:

За горой, вдалеке, на краю

Солнце сплющилось, как от удара

О вечернюю землю мою.

И как будто не в силах проститься,

Будто солнцу возврата уж нет,

Надо мной безымянная птица

Ловит крыльями тающий свет.

Отзвенит — и в траву на излете,

Там, где гнезда от давних копыт.

Сердца птичьего в тонкой дремоте

День, пропетый насквозь, не томит.

И роднит нас одна ненасытность,

Та двойная, знакомая страсть,

Что отчаянно кинет в зенит нас

И вернет — чтоб к травинкам припасть.

1965

«Вокзал с огнями неминуем…»

Вокзал с огнями неминуем.

Прощальный час — над головой.

Дай трижды накрест поцелуем

Схватить последний шепот твой.

И, запрокинутая резко,

Увидишь падающий мост

И на фарфоровых подвесках —

Летящий провод среди звезд.

А чтоб минута стала легче,

Когда тебе уже невмочь,

Я, наклонясь, приму на плечи

Всю перекошенную ночь.

1966

Лабиринты света

1.

Эскалатор уносит из ночи

В бесконечность подземного дня.

Может, так нам с тобою короче?

Может, здесь нам видней от огня?

Из тоннеля дохнет неизвестным,

И тогда я на лица взгляну,

Что молчат, поднимаясь к созвездьям,

И молчат, уходя в глубину.

Здесь творцов безымянных не славят,

Но торжественный арочный свод,

Многотонно нависнув, не давит —

Он гудит и навылет несет.

2.

Загрохочет, сверкая и воя,

Поезд в узком гранитном стволе,

И тогда отраженные, двое,

Встанем в черно-зеркальном стекле.

Чуть касаясь друг друга плечами,

Средь людей мы свои — не свои,

И слышней и понятней в молчанье

Нарастающий звон колеи.

Слово нежное глухо и мелко

В этом громе, где душу несу…

И стоишь ты, прямая, как стрелка,

На двенадцатом нашем часу.

3.

Загорайся, московская полночь!

В душном шорохе шин и подошв

Ты своих лабиринтов не помнишь

И надолго двоих разведешь.

Так легко — по подземному

кругу!

Да иные круги — впереди.

Фонарем освещенную руку

Подняла на прощанье: — Иди.

Не кляни разлучающей ночи,

Но расслышь вековечное в ней:

Только так на земле нам — короче,

Только так нам на свете — видней.

1966

«Многоэтажное стекло…»

Многоэтажное стекло.

Каркас из белого металла.

Все это гранями вошло,

Дома раздвинуло — и встало,

В неизмеримый фон зари

Насквозь вписалось до детали,

И снизу доверху внутри

По-рыбьи люди засновали.

И, этот мир признав своим,

Нещедрой данницей восторга

По этажам по зоревым

Ты поднялась легко и строго.

Ты шла — любя, ты шла — маня,

Но так тревожно стало снова,

Когда глядела на меня

Как бы из времени иного.

1966

«И что-то задумали почки…»

И что-то задумали почки,

Хоть небо — тепла не проси,

И красные вязнут сапожки

В тяжелой и черной грязи.

И лучшее сгинуло, может,

Но как мне остаться в былом,

Когда эти птицы тревожат,

Летя реактивным углом,

Когда у отвесного края

Стволы проступили бело

И с неба, как будто считая,

Лучом по стволам провело.

И капли стеклянные нижет,

Чтоб градом осыпать потом.

И, юное, в щеки мне дышит

Холодным смеющимся ртом.

1966

«Зеленый трепет всполошенных ивок…»

Зеленый трепет всполошенных ивок,

И в небе — разветвление огня,

И молодого голоса отрывок,

Потерянно окликнувший меня.

И я среди пылинок неприбитых

Почувствовал и жгуче увидал

И твой смятенно вытесненный выдох,

И губ кричащих жалобный овал.

Да, этот крик — отчаянье и ласка,

И страшно мне, что ты зовешь любя,

А в памяти твой облик — только маска,

Как бы с умершей, снятая с тебя.

1966

«Уже огромный подан самолет…»

Уже огромный подан самолет,

Уже округло вырезанной дверцей

Воздушный поглощается народ,

И неизбежная, как рифма «сердце»,

Встает тревога и глядит, глядит

Стеклом иллюминатора глухого

В мои глаза — и тот, кто там закрыт,

Уже как будто не вернется снова.

Но выдали — еще мгновенье есть! —

Оттуда, как из мира из иного,

Рука — последний, непонятный жест,

А губы — обеззвученное слово.

Тебя на хищно выгнутом крыле

Сейчас поднимет этой легкой силой.

Так что ж понять я должен на земле,

Глядящий одиноко и бескрыло?

Что нам лететь? Что душам суждена

Пространства неизмеренная бездна?

Что превращает в точку нас она,

Которая мелькнула и исчезла?

Пусть так. Но там, где будешь ты сейчас,

Я жду тебя. В надмирном постоянстве

Лечу, — и что соединяет нас,

Уже не затеряется в пространстве.

1966

«И все как будто кончено — прощай…»

И все как будто кончено — прощай,

А ты — клубись, непролитая туча,

Но мой ни в чем не виноватый край

Осенней думою не угнетай,

Непамятливых памятью не мучай,

А помнящим хоть час забвенья дай.

И только сердцу вечно быть виновным

Во всем, что так мучительно давно в нем

И все же чисто, словно в первый час:

Вошла — и руки белые сложила,

И тонко веки темные смежила,

И безысходно в сердце улеглась.

Теперь иди, куда захочешь, в мире…

А для меня он ни тесней, ни шире, —

Земля кругом и мерзлая жива,

И вижу я под неподвижной тучей,

Как зеленеет смело и колюче

Нежданная предзимняя трава.

1966

«Одним окном светился мир ночной…»

Одним окном светился мир ночной,

Там мальчик с ясным отсветом на лбу,

Водя по книге медленно рукой,

Читал про чью-то горькую судьбу.

А мать его глядела на меня

Сквозь пустоту дотла сгоревших лет,

Глядела, не тревожа, не храня

Той памяти, в которой счастья нет.

И были мне глаза ее страшны

Спокойствием, направленным в упор

И так печально уходящим вдаль,

И я у черной каменной стены

Стоял и чувствовал себя как вор,

Укравший эту тайную печаль.

Да, ты была моей и не моей…

Читай, мой мальчик! Ухожу я вдаль

И знаю: материнская печаль,

Украденная, вдвое тяжелей.

1966

«Скорей туда…»

Скорей туда,

На проводы зимы!

Там пляшут кони,

Пролетают сани,

Там новый день

У прошлого взаймы

Перехватил

Веселье с бубенцами.

А что же ты?

Хмельна

Иль не хмельна?

Конец твоей

Дурашливости бабьей:

С лихих саней

Свалилась на ухабе

И на снегу —

Забытая, одна.

И, на лету

Оброненная в поле,

Ты отчужденно

Слышишь дальний смех,

И передернут

Судорогой боли

Ветрами косо

Нанесенный снег.

Глядишь кругом —

Где праздник?

Пролетел он.

Где молодость?

Землей взята давно.

А чтобы легче было,

Белым, белым

Былое

Бережно заметено.

1967

«Зачем так долго ты во мне?…»

Зачем так долго ты во мне?

Зачем на горьком повороте

Я с тем, что будет, наравне,

Но с тем, что было, не в расчете?

Огонь высокий канул в темь,

В полете превратившись в камень,

И этот миг мне страшен тем,

Что он безлик и безымянен,

Что многозвучный трепет звезд

Земли бестрепетной не будит,

И ночь — как разведенный мост

Меж днем былым и тем, что будет.

1967

«Нет, лучше б ни теперь, ни впредь…»

Нет, лучше б ни теперь, ни впредь

В безрадостную пору

Так близко, близко не смотреть

В твой зрак, ночная прорубь.

Холодный, черный, неживой…

Я знал глаза такие:

Они глядят, но ни одной

Звезды в них ночь не кинет.

Но вот губами я приник

Из проруби напиться —

И чую, чую, как родник

Ко мне со дна стремится.

И задышало в глубине,

И влажно губ коснулось,

И ты, уснувшая во мне,

От холода проснулась.

1968

«Давай погасим свет…»

Давай погасим свет —

Пускай одна

Лежит на подоконнике

Луна.

Пускай в родное

Тихое жилье

Она вернет

Спокойствие мое.

И, лица приподняв,

Услышим мы,

Как звуки к нам

Идут из полутьмы.

В них нет восторга

И печали нет,

Они — как этот

Тонкий полусвет.

А за окном

Такая глубина,

Что, может, только

Музыке дана.

И перед этой

Странной глубиной

Друг друга мы

Не узнаем с тобой.

1968

«Не бросал свое сердце, как жребий…»

Не бросал свое сердце, как жребий,

На дороге, во мгле.

Три огня проносила ты в небе,

А теперь твой огонь — на земле.

Эти рельсы, сведенные далью,

Разбежались и брызнули врозь.

Но огонь — над обманчивой сталью

Средь раздвинутых настежь берез.

И гнетущая свеяна дрема

С твоих плеч, со сквозного стекла, —

Недоступно, светло, невесомо

Поднялась и в окне замерла.

И глядишь сквозь мелькающий хаос,

Как на самом краю

Я с землею лечу, задыхаясь,

На притихшую душу твою.

1969

«Теперь не для того тебя зову…»

Теперь не для того тебя зову,

Чтоб возвратить души моей невинность,

Чтоб вновь увидеть, как подснежник вынес

Внезапную — над тленьем — синеву.

Да, искушенный, все я сохранил —

И чистоту, и сердце непустое,

И в зрелой нерастраченности сил

Мне жить сегодня тяжелее вдвое.

Не принимал я чувство никогда,

Как дань весны всесильной и летучей,

В ней сквозь безгрешность — жжение стыда,

Которое нас запоздало мучит…

1969

«Ничего, что этот лед — без звона…»

Ничего, что этот лед — без звона,

Что камыш — не свищет,

В немоте прозрачной и бездонной

Нас никто не сыщет.

Мы опять с тобою отлетели,

И не дивно даже,

Что внизу остались только тени,

Да и те не наши.

Сквозь кристаллы воздуха увидим

То, что нас томило…

Но не будем счет вести обидам,

Пролетая мимо.

А пока — неузнанные дали,

Как душа хотела,

Будто нам другое сердце дали

И другое тело.

1969

«Померк закат, угасла нежность…»

Померк закат, угасла нежность,

И в холодеющем покое,

Чужим участием утешась,

Ты отошла — нас стало двое.

Ах, как ты верила участью!

Тебе вины любая малость

Неразделимой на две части

И не всегда твоей казалась.

Я оглянулся и увидел,

Как бы внесенные с мороза,

Твоей неправедной обиды

Такие праведные слезы.

И вызрел приступ жажды грубой —

На все обрушить радость злую,

Таили дрожь презренья губы,

Как смертный трепет поцелуя.

Но отрезвляющая воля

Взметнула душу круче, выше —

Там нет сочувствия для боли,

Там только правда тяжко дышит.

Уже — заря. В заботе ранней

Внизу уверенно стучатся.

Я не открою. Спи, страданье.

Не разбуди его, участье.

1969

«Ты пришла, чтоб горестное — прочь…»

Ты пришла, чтоб горестное — прочь,

Чтоб земля светилась, как арена,

Чтобы третьей — только эта ночь

На огне на праздничном горела.

И пускай взывает к небу дым,

Пусть ночная кровь заговорила,

На земле мы верно повторим

Только то, что в нас неповторимо.

1969

«Я не клянусь, прости меня…»

Я не клянусь, прости меня.

Я слышал много клятв на свете.

Не зная будущего дня,

Клялись и верили — как дети.

А после видел я не раз

Лицо одной несытой страсти,

Потом — тоску огромных глаз

И детских — горькое участье.

От слова не прочнее связь:

Избыв счастливую истому,

То сердце, за себя боясь,

И в честной клятве лжет другому.

1965–1970

«И с горы мы увидели это…»

И с горы мы увидели это:

Островки отрешенной земли

И разлив, как внезапный край света, —

Вот куда мы с тобой добрели.

Видишь — лодка стоит у причала

И весло от лучей горячо.

В складках волн я читаю начало,

А чего — неизвестно еще.

И, встречая раздольные воды,

Этот ветер, что бьет по плечу,

Я вдыхаю избыток свободы,

Но пустынности их не хочу.

Эти кем-то забытые сходни —

Для шагов осторожных твоих, —

Так всходи и забудь, что сегодня

Слишком много дано на двоих.

1970

«Я губ твоих не потревожу…»

Я губ твоих не потревожу…

Дремли, не злясь и не маня.

Огнем небес и дрожью кожи

Мой день выходит из меня.

Необожженной, молодой —

Тебе отрадно с этим телом,

Что пахнет нефтью, и водой,

И теплым камнем обомшелым.

1970

«Замученные свесились цветы…»

Замученные свесились цветы —

От чьих-то рук избавила их ты,

И вот теперь они у изголовья

Губами свежесть ночи ловят.

И эта ночь с холодною звездой,

С цветами, что раскрылись над тобой,

С твоим теплом, распахнутым и сонным,

Пронизана высоким чистым звоном.

Но я шагну — и в бездне пустоты

Насторожатся зрячие цветы,

И оборвется звон высокой ночи —

Все это ложь, что сердце мне морочит.

Еще мой день под веками горит,

Еще дневное сердце говорит,

Бессонное ворочается слово —

И не дано на свете мне иного.

1970

«Торжествует ночное отчаянье…»

Торжествует ночное отчаянье,

До утра обеззвучив слова,

Не одно у нас даже молчание,

А стеной разделенные — два.

Сжало губы, как смертною клятвою,

Налегло тяжело и черно.

Хорошо, что разорвано надвое, —

Может, проговорится оно!

1970

«Наедине с собой останусь…»

Наедине с собой останусь —

На краткий час иль навсегда…

Так начинай прощальный танец

И вдаль иди — не знай куда.

Закрой глаза на день бессилья,

Чтоб увидать иные дни.

И только сына, только сына,

Закрыв глаза, не урони.

Не передай в чужие руки,

Его несчастным не зови:

Пускай рожденье было мукой —

В нем трепет девичьей любви.

Зачем моя была такою?

Не чуя горечи и зла,

Зачем не знала, что тобою

Обречена уже была?

Ты встрепенулась: «Танец прерван!

Твоей любовью? Навсегда?

Так пусть же будет жертвой первой

Твоя неранняя звезда!

Я погашу ее навеки,

Но в темноте, перед грозой,

Смежу твои сухие веки

И обожгу моей слезой».

А я?.. Чтоб сердце не металось,

Усну и встану поутру.

И — сгинь, как сон мой, как усталость,

Когда слезу твою сотру!

Беды тебе не напророчу,

Но дня не будет, как тогда,

И вновь меня разбудит ночью

Моя неранняя звезда.

1970

«В тяжких волнах наружного гула…»

В тяжких волнах наружного гула

И в прозрачном дрожанье стекла

Та же боль, что на время уснула

И опять, отдохнув, проняла.

Вижу — смотрит глазами твоими,

Слышу — просит холодной воды.

И горит на губах моих имя

Разделенной с тобою беды.

Все прошло. Что теперь с тобой делят?

Это старый иль новый обряд?

Для иного постель тебе стелют

И другие слова говорят.

Завтра нам поневоле встречаться.

Тихий — к тихой взойду на крыльцо,

И усталое грешное счастье,

Не стыдясь, мне заглянет в лицо.

И, как встреча, слова — поневоле,

Деловые слова, а в душе

Немота очистительной боли —

Той, что ты не разделишь уже.

1970

«В час, как дождик короткий…»

В час, как дождик короткий и празднично

чистый

Чем-то душу наполнит,

Молодая упругость рябиновой кисти

О тебе мне напомнит.

Не постиг я, каким создала твое сердце природа,

Но всегда мне казалось,

Что сродни ему зрелость неполного раннего

плода

И стыдливая завязь.

А мое ведь иное — в нем поровну мрака и света,

И порой, что ни делай,

Для него в этом мире как будто два цвета —

Только черный да белый.

Не зови нищетой — это грани враждующих

истин.

С ними горше и легче.

Ты поймешь это все, когда рук обессиленных

кисти

Мне уронишь на плечи.

1970

Последняя встреча

Как будто век я не был тут,

Не потому, что перемены:

Все так же ласточки поют

И метят крестиками стены.

Для всех раскрытая сирень

Все так же выгнала побеги

Сквозь просветленно-зыбкий день,

Сквозь воздух, полный синей неги.

И я в глаза твои взглянул —

Из глубины я ждал ответа,

Но, отчужденный, он скользнул,

Рассеялся и сгинул где-то.

Тогда я, трепетный насквозь,

Призвал на помощь взгляду слово,

Но одиноко раздалось

Оно — и тихо стало снова.

И был язык у тишины —

Сводил он нынешнее с давним.

И стали мне теперь слышны

Слова последнего свиданья.

Не помню, пели ль соловьи,

Была ли ночь тогда с луною,

Но встали там глаза твои,

Открывшись вдруг передо мною.

Любви не знавшие как зла,

Они о страсти не кричали,

В напрасных поисках тепла

Они как будто одичали.

И вышли ночью на огонь,

И был огонь живым и щедрым:

Озябшим подавал ладонь

И не кидался вслед за ветром.

Своею силой он играл,

Ему не надо было греться —

Он сам и грел, и обжигал,

Когда встречал дурное сердце.

А здесь он дрогнул и поник

Перед раскрытыми глазами:

Он лишь себя увидел в них

И, резко выпрямившись, замер.

Все одиночество его,

Там отраженное, глядело

И в ту минуту твоего

В себя впустить не захотело.

И, одинокий, шел я прочь,

И уносил я… нет, не память!

Как жадно всасывали ночь

Цветы припухшими губами.

Как время пестрое неслось,

Как день бывал гнетуще-вечен,

Как горько всем отозвалось

Мгновенье той последней встречи!

Прости! Последней — для тебя,

А для меня она — в начале…

И стал я жить, не торопя

Души, которой не прощал я.

Прости, и пусть, как чистый день,

Мой благодарный вздох и радость

Вдохнет раскрытая сирень

За домовитою оградой.

Не ты ль понять мне помогла

(Как я твои не смог вначале)

Глаза, что, в поисках тепла,

Мне вновь открылись одичало!..

1971

«Уходи. Я с ней один побуду…»

Как и жить мне с этой обузой,

А еще называют Музой…

А. Ахматова

Уходи. Я с ней один побуду,

Пусть на людях, но — наедине.

Этот час идет за мной повсюду,

Он отпущен только ей и мне.

Я к ее внезапному приходу

Замираю, словно на краю,

Отдаю житейскую свободу

За неволю давнюю мою.

Обняла — и шум пошел на убыль,

И в минуты частых наших встреч,

Чем жесточе я сжимаю губы,

Тем вернее зреющая речь.

Эта верность, знаю я, сурова

К тем, кому дается с ранних дней,

И когда ей требуется слово,

Дай — судьбой рожденное твоей.

И опять замрет звучанье чувства,

И глаза поймут, что ночь светла.

А кругом — торжественно и пусто:

Не дождавшись, ты давно ушла.

1970

И, ясная в трепете боли,

Начальная светит минута

«Как прянет луч вечерний…»

Как прянет луч вечерний,

Ударит в грудь мою,

Я тихое свеченье

К ногам твоим пролью.

Тревожным черноземом

С краев окаймлено,

Забытым и знакомым

Увидится оно.

По залитой дороге

Пройдешь ты без следа,

И лишь кругами дрогнет

Глядящая вода.

Широкое, водою,

Как сон твой наяву,

Я — облачко цветное —

Вожатым поплыву.

Иди за мною следом.

Предчувствую межу.

Спеши — последним светом

Я в бездне исхожу.

Все ближе камень серый —

Однообразный путь.

Здесь гибельный мой берег…

Прощай и не забудь.

1967

«Сказали так, что умер я…»

Сказали так, что умер я. Не знал.

Но слишком многих я похоронил.

Идет душа, храня живой накал,

Идет — среди живых и средь могил.

И как-то странно чувствую порой

В глазах людей, увидевших меня,

То отраженье, где еще живой

Встаю — свидетель нынешнего дня.

И те, кого я скорбно хоронил,

Глядят моими честными глазами

На этот мир, где жизней и могил

Число должны определять мы сами.

1967

«Зажми свою свежую рану…»

Зажми свою свежую рану,

Пусть кровь одиноко не свищет,

Она, как душа в нашем теле,

Смертельного выхода ищет.

В глаза ли глубокие гляну —

Живое в них дышит сознанье,

Что рана — твое обретенье,

А с ним ты сильнее страданья.

И словно отысканный выход —

В душе отступившая смута,

И, ясная в трепете боли,

Начальная светит минута.

А мы осененно и тихо

Столпились, чего-то не смея:

В животном предчувствии доли

Нетронутым рана страшнее.

1969

«Если ко мне ты захочешь…»

Если ко мне ты захочешь,

Руки свои протяни —

Камень, холодный на ощупь,

Встретят сегодня они.

В камне, пугающем руки,

Не распознаешь черты —

Те, что до нашей разлуки

Были теплы и чисты.

Только в отчаянье — слышишь? —

Камень винить не спеши, —

Может, пустыня в нем дышит

Зноем усталой души.

Есть в этом мире ваятель

С грубым и страшным резцом:

Счастливы мы, если платим

Горю — веселым лицом.

Счастливы, если удастся

Сердце корой бытия

Скрыть, чтоб неузнанно — здравствуй! —

Вскрикнуть: — Да это же я!

Руки неверяще вскинув,

Что-то сомкнут и сорвут,

Как реставратор — картину,

К свету лицом повернут.

Если ко мне ты захочешь,

Дай лишь доверчивость рук, —

Камень, холодный на ощупь,

Сердцем окажется вдруг.

1970

«Листа несорванного дрожь…»

Листа несорванного дрожь,

И забытье травинок тощих,

И надо всем еще не дождь,

А еле слышный мелкий дождик.

Сольются капли на листе,

И вот, почувствовав их тяжесть,

Рожденный там, на высоте,

Он замертво на землю ляжет.

Но все произойдет не вдруг:

Еще — от трепета до тленья —

Он совершит прощальный круг

Замедленно — как в удивленье.

А дождик с четырех сторон

Уже облег и лес и поле

Так мягко, словно хочет он,

Чтоб неизбежное — без боли.

1971

«Я умру на рассвете…»

Я умру на рассвете,

В предназначенный час.

Что ж, одним на планете

Станет меньше средь нас.

Не рыдал на могилах,

Не носил к ним цветов,

Только все же любил их

И прийти к ним готов.

Я приду на рассвете

Не к могилам — к цветам,

Все, чем жил я на свете,

Тихо им передам.

К лепесткам красногубым,

К листьям, ждущим луча,

К самым нежным и грубым

Наклонюсь я, шепча:

«Был всю жизнь в окруженье.

Только не был в плену.

Будьте вы совершенней

Жизни той, что кляну.

Может, люди немного

Станут к людям добрей.

Дайте мне на дорогу

Каплю влаги своей.

Окруженье все туже,

Но, душа, не страшись:

Смерть живая — не ужас,

Ужас — мертвая жизнь».

1971

«И вдруг за дождевым навесом…»

И вдруг за дождевым

навесом

Все распахнулось под горой,

Свежо и горько пахнет лесом —

Листвой и старою корой.

Все стало чистым и наивным,

Кипит, сверкая и слепя,

Еще взъерошенное ливнем

И не пришедшее в себя.

И лесу точно нет и дела,

Что крайний ствол наперекос,

В изломе розовато-белом —

Как будто выпертая кость.

Еще поверженный не стонет,

Еще, не сохнув, не скрипит,

Обняв других, вершину клонит,

Но не мертвеет и не спит.

Восторг шумливо лист колышет,

Тяжел и груб покой ствола,

И обнаженно рана дышит,

И птичка, пискнув, замерла.

21 января 1972

«Как ветки листьями облепит…»

А. Т. Т.

Как ветки листьями облепит,

Растают зимние слова,

И всюду слышен клейкий лепет —

Весны безгрешная молва.

И сколько раз дано мне встретить

На старых ветках юных их —

Еще неполных, но согретых,

Всегда холодных, но живых?

Меняй же мир, свои одежды,

Свои летучие цвета,

Но осени меня, как прежде,

Наивной зеленью листа.

Под шум и лепет затоскую,

Как станет горько одному,

Уйду — и всю молву людскую —

Какая б ни была — приму.

1970

Content

АЛЕКСЕЙ ПРАСОЛОВ
НА ГРАНИ ТЬМЫ И СВЕТА

Виктор Акаткин. В поисках утраченного солнца

Душа, прозрей же в мирозданье, Чтоб не ослепнуть на земле

«Весна — от колеи шершавой…»

«Тревожит вновь на перепутье…»

«Тревожит вновь на перепутье…»

«Торопит нас крутое время…»

«Так — отведешь туман рукою…»

«Опять над голым многолюдьем…»

Лось

«Уже заря пошла на убыль…»

«Широкий лес остановил…»

«Оденусь — и я уж не тот…»

«В ночи заботы не уйдут…»

«Ты в поисках особенных мгновений…»

«Нагрянет горе…»

«Густая тень и свет вечерний…»

«Он вывел в небо заводскую…»

«Сюда не сходит ветер горный…»

«Зима крепит свою державу…»

«Коснись ладонью грани горной…»

Изломы камня

«Выхожу я осторожно…»

«Я не слыхал высокой скорби труб…»

«Река — широкая, как дума…»

«Полет и бег быстрей и выше…»

Поэзия

«Здесь — в русском дождике осеннем…»

«Все гуще жизнь в душе теснится…»

«Водою розовой — рассвет…»

«Звезда обнажилась в просторе…»

«Лучи — растрепанной метлой…»

«Я услышал: корявое дерево пело…»

«Мирозданье сжато берегами…»

«На берегу черно и пусто…»

«Хлестало, трясло, обдавало…»

«Все, что было со мной, — на земле…»

Мост

«Вознесенье железного духа…»

«Когда прицельный полыхнул фугас…»

«Привиденьем белым и нелепым…»

«Они метались на кроватях…»

«Тянулись к тучам, ждали с высоты…»

«Лес расступится — и дрогнет…»

«И я опять иду сюда…»

«Нетерпеливый трепет звезд…»

«Поднялась из тягостного дыма…»

«Над сонным легче — доброму и злому…»

«Живу меж двух начал…»

«Когда несказанное дышит…»

«В такие красные закаты…»

«Весь день как будто жду кого-то…»

«Опять мучительно возник…»

«Мрак расступился — и в разрыве…»

«В эту ночь с холмов, с булыжных улиц…»

«Нет, не соленый привкус нищеты…»

«Когда беда в одной твоей судьбе…»

«Вчерашний день прикинулся больным…»

«И вышла мачта черная — крестом…»

«И опять возник он с темным вязом…»

«Осень лето смятое хоронит…»

«Аэропорт перенесли…»

Дымки

Что ж, разворачивай, судьба, Новорожденной жизни свиток

«Итак, с рождения вошло…»

Сторона родная

«Вот он грудью встает против бури…»

«…Пройду по памятным могилам…»

«Я пел и легко и бездумно, как птица…»

«В глаза струится лунный свет…»

«Я никогда не думал и не верил…»

«Сошлись мечами стрелки — не просрочь…»

Сыч

Рубиновый перстень

Память

Кирпич

Зной

«Везде есть место чувствам и стихам…»

«Каменоломня залита…»

Я пришел без тебя

«Тревога военного лета…»

Тот час

«Ладоней темные морщины…»

«В бессилье не сутуля плеч…»

«Трепетно дышит палатка…»

«Еще недавно мне казалось…»

«Схватил мороз рисунок пены…»

Обреченная ночь

«По щербинам врубленных ступеней…»

«Грязь колеса жадно засосала…»

«Сосед мой спит…»

Над полигоном

«Ты отгремела много лет назад…»

«Еще метет во мне метель…»

«А когда глаза открыл…»

«В рабочем гвалте, за столом…»

«Строй заснеженных елей кремлевских…»

«Сенокосный долгий день…»

«В кабине, где душно и глухо…»

«К чему б теперь о днях недобрых…»

«О первая библиотека…»

«Белый храм Двенадцати апостолов…»

«В этом доме опустелом…»

«Она вошла во двор несмело…»

«Заняться как будто и нечем…»

«И луна влепилась в лоб кабины…»

«Мать наклонилась, но век не коснулась…»

«…Да, я нечасто говорю с тобой…»

«В ковше неотгруженный щебень…»

«Черная буря идет по земле…»

Рассвет

«Сердце, и когда ты застучало…»

«Пусть гримаса не станет улыбкой…»

«Земля свободна и просторна…»

Безвременье

Дивьи монахи

«На пустыре обмякла яма…»

На реке

Далече рано…

«Вокзал гнетущую зевоту…»

На рассвете

Сыну

И горит на губах моих имя Разделенной с тобою беды

«Рассвет застенчивый и ранний…»

«Мелькают звезды в синей бездне…»

«Дым березам — по пояс…»

«Далекий день, нам по шестнадцать лет…»

«Когда бы все, чего хочу я…»

«Та ночь была в свечении неверном…»

«В редакции скрипели перья…»

«Душе привычней встретить ложь и горе…»

«Везут мне вагонетки глину…»

«Ты вернула мне наивность…»

«Деревья бьет тяжелый ветер…»

«О лето, в мареве проселка…»

Неразгаданная глубь

«И когда опрокинуло наземь…»

«Я хочу, чтобы ты увидала…»

«Вокзал с огнями неминуем…»

Лабиринты света

«Многоэтажное стекло…»

«И что-то задумали почки…»

«Зеленый трепет всполошенных ивок…»

«Уже огромный подан самолет…»

«И все как будто кончено — прощай…»

«Одним окном светился мир ночной…»

«Скорей туда…»

«Зачем так долго ты во мне?…»

«Нет, лучше б ни теперь, ни впредь…»

«Давай погасим свет…»

«Не бросал свое сердце, как жребий…»

«Теперь не для того тебя зову…»

«Ничего, что этот лед — без звона…»

«Померк закат, угасла нежность…»

«Ты пришла, чтоб горестное — прочь…»

«Я не клянусь, прости меня…»

«И с горы мы увидели это…»

«Я губ твоих не потревожу…»

«Замученные свесились цветы…»

«Торжествует ночное отчаянье…»

«Наедине с собой останусь…»

«В тяжких волнах наружного гула…»

«В час, как дождик короткий…»

Последняя встреча

«Уходи. Я с ней один побуду…»

И, ясная в трепете боли, Начальная светит минута

«Как прянет луч вечерний…»

«Сказали так, что умер я…»

«Зажми свою свежую рану…»

«Если ко мне ты захочешь…»

«Листа несорванного дрожь…»

«Я умру на рассвете…»

«И вдруг за дождевым навесом…»

«Как ветки листьями облепит…»