Джил МакНейл

Мой единственный

Посвящается папе.

Джо и Максу,

маме, Юлии и Руфи

Глава 1

Записки из маленькой кухни

Утро понедельника. Все мои благие намерения сварить настоящую, простую кашу и насладиться завтраком в тишине и покое испаряются в тот момент, когда я просыпаюсь и вижу, что часы показывают двадцать минут одиннадцатого. Я выскакиваю из кровати и ударяюсь ногой о шкаф. Ковыляя, дохожу до кухни и обнаруживаю, что сейчас только четыре часа утра. Должно быть, Чарли поиграл с моим будильником. Уже не в первый раз. Спотыкаясь, иду обратно в спальню, ложусь в кровать и ставлю правильное время, чтобы избежать сердечного приступа, когда буду смотреть на циферблат в следующий раз.

Когда я просыпаюсь снова, стрелки показывают четверть восьмого, но я чувствую, что мне нужно еще часиков восемь, чтобы выспаться, и нога болит ужасно. Еще полчаса слушаю, как Чарли бубнит из-под своего пухового одеяла о том, что нарушены его человеческие права и что ему должно быть разрешено еще поспать. Наконец мне удается стащить его из спальни вниз; он все еще в пижаме, мне приходится пообещать ему полчаса мультиков в награду за съеденный завтрак. Он соглашается, устраивается на диване и тут же отказывается есть.

— Дорогой мой, перестань глупить, ты же знаешь: завтрак съесть нужно. Каша очень полезна. Тебе идти в школу, завтрак должен быть сытным.

— Завтрак сытный, если он с ветчиной или сосисками. Почему мы никогда не едим сосиски на завтрак? Джеймс всегда ест.

— Я уверена, что иногда Джеймс ест на завтрак только кашу.

— Нет, он всегда ест сосиски. Он их даже в школу с собой берет. Почему я не беру? Я ненавижу бутерброды с индюшкой. Я считаю, это жестоко по отношению к индюшкам.

— Но сосиски тоже жестоко по отношению к животным.

— Нисколько. Их делают из старых животных, которые сами умерли, а индюшки молодые, у них еще могли быть дети и все такое. Но их зарезают и не дают им ни малейшего шанса.

— Слушай, давай ешь, иначе я по-настоящему рассержусь.

— Мама, ты знаешь, сердиться — это некрасиво.

— Но капризничать с утра тоже некрасиво. Давай быстрее, а то мы опоздаем. Доедай свой завтрак.

— Я не хочу его доедать, мне не нужно его доедать, меня уже тошнит от него.

К счастью, в это время появляется наш новый почтальон, Дейв. Он идет осторожно, озираясь, потому что на прошлой неделе Чарли выбежал ему навстречу в трусах и плаще Супермена. Дейв хотел поддержать игру и спросил, может ли Чарли летать. Чарли тут же взобрался на дерево во дворе и приготовился «лететь» вниз. Бедный Дейв, с ужасом на лице, швырнул свою сумку с почтой на землю и, широко раскинув руки, побежал к дереву. Десять минут я уговаривала Чарли слезть с дерева, к этому времени Дейв был ни жив ни мертв. Я не знаю, почему почтальонов здесь называют по имени. Из деревенского чувства дружелюбия, наверное. Чарли продолжает прыгать с подоконника, как ненормальная заводная игрушка, пока Дейв добирается до своего автофургона и включает скорость. Чарли доедает завтрак, забыв наш предыдущий спор и умудрившись на этот раз разлить только полбутылки молока на ковер в комнате.

Похоже, мы все-таки опаздываем, поэтому я отказываю себе в удовольствии понаблюдать, как он тратит пятнадцать минут на то, чтобы надеть пару носков, и одеваю его сама.

— Ты же знаешь, я сам могу это сделать.

— Конечно, знаю! Но мы спешим, и, кроме того, я с удовольствием помогу тебе.

— Хорошо, только не заправляй мне майку так туго. Мальчики вообще не заправляют майки.

— Конечно же, заправляют, иначе у них животы замерзнут.

— Нет, не заправляют. Джеймс никогда не заправляет свою майку.

Я понимаю, и уже не в первый раз, что ненавижу Джеймса, который во всех семейных обсуждениях выступает как высочайший авторитет. Наконец мы направляемся к машине; школьный рюкзак, пакет с завтраком и вещи для бассейна в руках. Пока я пытаюсь запереть заднюю дверь, не уронив при этом пакет с завтраком, Чарли убегает проведать кроликов, Баз и Вуди, которых мы держим в специальной клетке в саду за домом.

— Привет, ну как вы сегодня?

Ответом служат молчание и активная возня.

— Мама, кролики занимаются сексом. Если они оба — мальчики, значит, они — геи?

Я не в состоянии поддерживать разговор на эту тему с утра пораньше.

— Нет, конечно, они просто играют.

Затем меня охватывает паника — ведь у Чарли могут сложиться неверные стереотипы о сексуальных меньшинствах, и, уже твердо держа его за капюшон куртки и подталкивая по тропинке, я быстро добавляю:

— В любом случае, даже если они геи, это совсем неплохо.

На лице Чарли написан ужас.

— Очень даже плохо. Я хочу, чтобы у них были детки, маленькие кролики. Мы бы тогда смогли организовать ферму. Я совсем не хочу кроликов-геев, я хочу нормальных. Отпусти мой капюшон, ты меня задушишь!

Я превращаюсь в сумасшедшего полицейского из фильма «Уитнэйл и я», тонким высоким голосом повторяющего: «Садись в машину, садись в машину!»

Наш молочник, Тед, как всегда, выбирает самый неподходящий момент для своего появления. Он перекрывает дорогу своей колымагой, глупо улыбаясь и не переставая повторять, что опять задержался. Мне с трудом удается сдержать сильное желание врезать ему как следует — мало того, что это само по себе правовое нарушение, тут я рискую потерять доставку молока на дом, а это уже не шутки при жизни в деревне. Ему приходится объезжать дома в радиусе трехсот миль, и часто он добирается до нас только после обеда. Я заталкиваю Чарли в машину и улыбаюсь идиотской натянутой улыбкой. Тед благоразумно возвращается к своей повозке. Затем мы едем за ним по переулку со скоростью три мили в час, останавливаясь каждый раз по адресу очередной доставки, пока наконец не выезжаем на дорогу и не обгоняем его. Я слишком быстро набираю скорость, так что Чарли оказывается плотно прижатым к своему сиденью и испытывает космические перегрузки. Преисполненный восхищением пополам с испугом, он начинает лекцию по безопасности дорожного движения.

— Если бы ежик переходил дорогу, ты бы его сбила, ведь ежики не могут бегать. Тебе нужно быть осторожнее.

— Ежики не выходят днем, дорогой, они спят. Не волнуйся.

— Больной ежик может и не спать; может быть, ему приснился плохой сон, и он решил пойти погулять, кто знает.

— Я знаю, и потом — мы ведь не задавили ежика. Смотри, мы уже почти приехали, так что все в порядке.

Самое важное — не начать спор с Чарли у ворот школы, иначе его будет вообще не вытащить из машины.

— Обещаю, что домой буду ехать правильно и тихо, и, если встречу какого-нибудь ежика после ночного кошмара, я возьму его домой и дам ему попить.

Чарли немного успокоился, потом вдруг вспомнил этого идиотского «Голубого Питера»[1], где категорически утверждается, что никогда нельзя давать ежикам молоко, иначе они раздуются. Он начинает пространную лекцию о том, как себя вести при встрече со слоняющимися по тропинкам представителями дикой природы, которые могут нуждаться в помощи. В своем перечислении он уже доходит до панды и говорит о том, что важнее всего найти свежие побеги бамбука, как вдруг замечает только что подъехавшего Джеймса. Лекция «Дикая природа в опасности» резко прекращается, и они вприпрыжку бегут в школу, счастливые и довольные.

Зданию школы уже больше двухсот лет, и двое из ее учителей, в том числе учительница Чарли мисс Пайк, работают здесь так давно, что учили даже родителей своих теперешних учеников. Это, конечно, не воплощение последних достижений методики и педагогики, но здесь прекрасная спокойная атмосфера, которая так важна для шестилеток. Конечно, иногда меня беспокоит мысль о том, что Чарли не получает лучшее образование. Например, в школе считают, что для формирования этнических знаний вполне достаточно попросить детей принести зеленый лук на День святого Дэвида[2]. Но одной из самых главных причин, по которой я переехала сюда из Лондона, была именно возможность отдать Чарли в маленькую сельскую школу — такую, в какой училась я сама, — вместо огромной районной начальной школы, на которую он был бы обречен в городе. Я ходила на родительские собрания и дважды заблудилась. К тому же начинала сказываться общая напряженность жизни в Лондоне. Парковка по вечерам совершенно выводила меня из себя, и единственное, о чем я мечтала, — это уйти с работы пораньше, чтобы припарковаться рядом с домом, а не за шесть улиц до него.

После бесчисленных выходных, проведенных в поездках по маленьким городкам Кента, осмотра бесконечного количества мрачных домиков и попутного забрасывания Чарли конфетами, чтобы успокоить его, мы остановили свой выбор на местечке Мархурст, что совсем близко от Уитстабла. Теперь мы живем в небольшом домике, одном из четырех на маленькой улочке, недалеко от деревенского луга, с яблоней перед окном. На ней растут яблоки-кислица, но я не знала этого вначале. В деревушке есть магазин и паб, и до мамы с папой добираться всего полчаса. У нас три спальни и огромная игровая комната для Чарли — в Лондоне за такое жилье мы платили бы вдвое больше. Теперь мы можем ходить гулять в лес, а не устало таскаться по паркам, лавируя между спринтерами и сумасшедшими велосипедистами. Это, конечно, не совсем «Сидр с Рози»[3], но, в общем-то, близко к нему, и в то же время до Лондона ехать недолго. Я стою и смотрю на детей, которые парами идут по классам, подпрыгивая и подскакивая на ходу, и понимаю, уже не в первый раз, что не могу себе представить ничего хуже, чем быть учительницей смешанных начальных классов. Садясь в машину, я вижу маму Джеймса, Кейт; она выглядит такой же растерянной, и мы договариваемся встретиться попозже и выпить кофе.

Приезжаю домой, там куча белья для глажки и грязная посуда; все это я игнорирую. Пересиливаю искушение завалиться на диван перед телевизором, поднимаюсь наверх в свободную спальню, которую использую как кабинет, и приступаю к своим счетам. Я запускаю программу таблиц, но в результате нажатия какой-то клавиши одна таблица распадается на четыре, в сбившемся порядке. Я не могу вернуться к нужному варианту, с отвращением все бросаю и иду вниз перекусить печеньем. Но тут вдруг понимаю, что опаздываю на кофе, быстро собираюсь и повторяю свой утренний трюк, стартуя с места, при этом чуть не задавив соседскую кошку.

Приезжаю к Кейт, она — посередине кухни в резиновых сапогах, собирает воду с пола: что-то случилось со стиральной машиной. Я помогаю ей собрать воду, она наливает два джина с тоником. Вначале меня это немного шокирует, но когда из ее рассказа я узнаю, что поломка стиральной машины — лишь последнее звено в целом ряде неудач, мне все становится понятно. Джеймс по-прежнему ест только сосиски, и ей приходится покупать очень дорогие натуральные сосиски — не кормить же его непонятно чем из дешевых магазинов! Ее дочь Фёби перешла на вегетарианскую диету и хочет сделать пирсинг языка, но ей только восемь лет, поэтому Кейт не разрешает. Вдобавок ко всему ее бывший муж Фил перестал платить алименты, потому что его девушка только что родила и использовала все кредитные карточки на покупку одежды для малыша, так что его счет в банке заморожен.

К счастью, родители Кейт очень богаты и просто заваливают ее деньгами. Они всегда ненавидели Фила. Но, как говорит Кейт, теперь это выражается в том, что ее мать постоянно ей напоминает, какую большую ошибку она сделала. Недавно она взяла в привычку организовывать вечеринки, на которые все ее ужасные сельские знакомые приводят своих неженатых сыновей, чтобы познакомить их с Кейт. Последний «претендент» был настолько скучным, что она заснула во время обеда, а ее мать была так взбешена, что разбудила ее, капнув ей воском на руку, якобы собирая со стола кофейные чашки.

— Ну, как прошел вчера обед с мамой?

— Просто ужасно. Становится все хуже и хуже. Она полчаса объясняла Фёби опасность вегетарианства, говорила ей, что у нее будет рахит и кривые ноги, если она не будет есть говядину. Но когда я одернула Джеймса, чтобы он не стрелял морковкой по собакам, мне приказано было оставить его в покое и перестать быть такой придирой. В завершение всего заявилась тетя Марджори на чай.

— О господи!

— Да уж. Она с несказанным удовольствием прочитала мне лекцию о том, как ужасны семьи без отца. Честно говоря, я чуть не ударила ее. Она, конечно, старая идиотка, но если ты переходишь к самообороне, превращаешься в фурию.

— Я знаю. У меня было такое, когда я пошла к врачу и при заполнении бланка в регистратуре в графе «Отец» поставила прочерк. Это вызвало целую истерику. Медсестра долго объясняла мне, что в экстренном случае доктору может понадобиться связаться с отцом. А когда я спросила, в каком таком случае может понадобиться связаться с человеком, который Чарли в глаза не видел, она пришла в ярость и сказала все, что она думает о современных молодых женщинах. Она уже вошла в раж, но тут вышла та, другая, с короткими седыми волосами и в очках.

— Да, я знаю, она прелесть.

— Она спросила: «В чем проблема?» — и миссис Гитлер приготовилась все объяснить. Народу было полно, все с интересом прислушивались. Я уже чуть было не ударила ее, она была явно в истерике, но тут та, вторая, сказала: «Хватит, Мэвис», а затем повернулась ко мне: «Извините, что так получилось! Она только что начала принимать гормоны, видимо, дозу неправильно назначили».

— Вот здорово!

— Это да!

— Но ты же понимаешь, о чем я. Ведь никто не подойдет к таким, как тетя Марджори, и не скажет: «Послушайте, вы ненавидите своего мужа, вас интересуют только деньги, поэтому вы не заводите детей, а обзаводитесь только собаками. По крайней мере, когда надоест с ними возиться, их можно загнать в конуру, а не отправлять в пансион». Она сделала из моего двоюродного брата Джорджа полного придурка, но ведь никто не осмелится ей сказать, что она — эгоистичная старая кошелка, которой никогда не нужно было иметь детей.

— Конечно, никто не скажет.

— Булюдки.

Это значит, что Кейт завелась. Она имеет в виду «ублюдки», но произносит именно так. Она также все время говорит «супер» и «прекрасно». Если ты упадешь с лестницы и снесешь себе полбашки, она просто скажет: «Ну, не повезло!» Но, несмотря на ее странную привычку надо всем подшучивать, она во всей деревне мой лучший друг. Мы сблизились, когда Чарли с Джеймсом стали друзьями, мы возили их друг к другу на чай и сошлись на том, что самое главное для нас — выработать одинаковую тактику поведения перед сном: если Джеймсу разрешат остаться посмотреть какую-нибудь телепередачу, можно держать пари на сто миллионов, что Чарли потребует для себя того же. Но по-настоящему мы подружились, когда обнаружили обоюдную страсть к сигаретам и джину.

— Ты думаешь, что это у тебя проблемы. Ты-то, по крайней мере, была замужем за Филом, когда у тебя появились дети. Мне же приходится объяснять, каким образом у меня появился Чарли: ведь ни развода, ни вообще продолжительных отношений ни с кем не было. Я что, какая-нибудь трагическая жертва судьбы вроде посудомойки из книги Кэтрин Куксон или лесбиянка, случайно переспавшая с каким-нибудь турком без роду без племени?

— Да, ужасно несправедливо. Ты знаешь, я иногда думаю, что и моим было бы лучше, если бы у нас с самого начала был вариант «я сама». Я имею в виду, Чарли кажется таким уравновешенным, он никогда не видел своего отца и поэтому не чувствует, что его бросили, а ведь мои как раз так и думают, да и я тоже.

Тут она начинает плакать.

— Кейт, не надо. Я знаю, все это паршиво, но ты ведь их любишь. Конечно, Фил обкакался, но ты пережила это, и хорошо, что они встречаются. С ними все будет в порядке, правда!

— Да, я знаю. Но это как-то несправедливо. Это не их вина, а они думают, что виноваты. Конца этому не видно. А потом какая-то старая вешалка подходит к тебе и говорит, что ты — чудовище.

— Я думаю, это из ревности.

— Что?

— Подумай сама. Если ты всю жизнь живешь с отвратительным старым педиком, который вытирает об тебя ноги, разве ты не заведешься оттого, что некоторые женщины просто послали все это и отлично поживают с прекрасными детишками?

— Это да. А как же Роджер и Сэлли? Они, кажется, по-настоящему счастливы.

— Я знаю. В один прекрасный день появятся и наши принцы. А пока у меня все хорошо, у тебя все хорошо, у детей все хорошо, а это — самое главное.

— Боже мой, Энни, ты прямо как эти гребаные психоаналитики.

— Почему бы не попробовать? Так что перестань ныть и свари-ка лучше кофе.

— Хочешь печенье?

— Глупый вопрос.

Мы пьем кофе и съедаем целую пачку печенья. Я рассказываю Кейт о влиянии Джеймса и его сосисок на мое утро; это ее несколько приободряет, и вскоре мы смеемся, курим и строим планы пойти куда-нибудь вечерком. В конце концов мы выбираем местный паб; по крайней мере, оттуда домой можно добраться пешком. Мы договариваемся также ограничить себя в спиртном, а то в прошлый раз умудрились петь караоке, а потом узнали, что караоке в пабе вообще нет, так что мы пели под фоновую музыку. Вдруг мы замечаем, что уже половина второго, у обеих куча дел, и я быстро отправляюсь по магазинам, надеясь, что употребление джина не считается нарушением правил дорожного движения.

По дороге я пускаюсь в типичные размышления матери-одиночки: а вдруг Чарли вырастет наркодельцом из-за фатального отсутствия в его жизни подобающей модели мужского поведения? И что не в порядке со мной, раз у меня нет мужа, пусть и прячущегося где-нибудь на заднем плане, но хотя бы выплачивающего алименты, даже без игры в счастливую семью? Как же это получилось, что я связалась с Адамом, который так боялся стать отцом, что предпочел сразу же эмигрировать, как только узнал, что я беременна. Так случилось, что мы ненадолго сошлись с ним после пятилетнего перерыва, во время которого он на ком-то там женился. Адам появился неожиданно однажды вечером и сказал, что разводится. Естественно, она оказалась занудой, а меня он любил. У него были огромные плечи и ярко-голубые глаза. Он обожал рассказывать длинные истории без конца, но у всех есть свои недостатки. Через несколько недель стало ясно, что это я была занудой, а любил он ее. Она избавилась от двух камней в почках, сделала новую стрижку, они отпраздновали воссоединение, а я заливалась слезами.

Они наслаждались новым началом семейной жизни, когда я позвонила и сообщила свои захватывающие новости. Он сказал, что они договорились не заводить детей, и сейчас ему ребенок тем более никак не нужен, спасибо большое. А потом он нашел работу в Торонто. Булюдок, как сказала бы Кейт. Зато, по крайней мере, он не выделывался, как некоторые, которые говорят, что они так счастливы, а потом просто смываются. Я бы ножом убила любого, кто поступил бы так по отношению к Чарли. Как только я отошла от шока, поняв, что осталась одна, все пошло прекрасно. Ну а потом были чудеса и ужасы беременности, когда я переживала, что ребенок родится с ластами вместо рук или возненавидит меня с первой же минуты, так что я перестала думать об Адаме и начала думать об УЗИ и считать недели.

Я даже силой заставила свою бедную сестру ходить со мной на курсы для рожениц, и первые несколько недель все думали, что мы лесбиянки, и даже не садились рядом с нами. Лизи была в восторге и все время обнимала меня рукой. В газетах было полно статей о том, что дети родителей-одиночек обречены, но потом я прочитала замечательную статью, в которой говорилось, что если сравнивать небогатые семьи, то дети в семьях родителей-одиночек находятся в лучшем положении, чем дети из полных семей. Я несколько недель ходила в приподнятом настроении. В конце концов, я зарабатываю достаточно, чтобы содержать нас обоих. Работая внештатным продюсером в рекламной фирме, я получаю приличную зарплату, кроме того, я могу работать на дому, хотя иногда это безумно трудно. Я точно не смогу жить на пособие.

Время от времени меня увлекает идея о том, что где-то есть замечательный отец для моего мальчика, он смог бы его научить играть в футбол и вырезать по дереву. Но пока Чарли ничего не напрягает. Он ненавидит футбол, но обожает «Лего». Я показала ему фотографии Адама, но он лишь взглянул и спросил, можем ли мы посмотреть «Звездные войны» по видео. Я по-настоящему завидую женщинам, у которых есть любящие мужья, умеющие готовить и сидеть с малышами часами напролет, не выражая при этом никаких отрицательных эмоций. Но я также знаю, что на каждую такую женщину приходятся шесть других, мужья которых приходят домой и сразу ложатся спать, а по выходным кричат: «Боже мой, неужели ты не можешь заставить их перестать делать это?!» Я постараюсь вспомнить об этом, когда буду чувствовать себя расстроенной и усталой. То есть сегодня вечером.

Магазины «Сейфвей» просто ужасны, толпы людей ходят кругами, все время повторяя: «А в „Асде“ это стоит всего лишь сорок три пенса!» Вот и шли бы лучше туда, и мне было бы спокойнее. Как всегда, я забыла свой список и хожу, как на экскурсии, пытаясь вспомнить, что есть в холодильнике и какие запасы резко закончились в ванной. По возвращении домой обнаруживаю, что теперь у меня семь пачек маргарина, но нет кофе. Придется заезжать в сельский магазинчик по дороге в школу, чтобы не идти с Чарли в магазин по дороге домой. Я не переживу еще одной дискуссии по поводу того, почему нельзя подержать палец над цифрой 8, чтобы она в числе 18 волшебным образом исчезла, осталась только единица, и видео можно было бы взять напрокат.

Приезжаю в школу и вижу, что все остальные родители меня опередили и что линия припаркованных машин тянется аж до другого конца деревни. Там я и припарковываю свою машину и вприпрыжку бегу обратно к школе. Я все еще не могу оторваться от забора, пытаясь восстановить дыхание, а двери школы уже распахнулись, и дети выбегают, волоча за собой портфели. Однако из класса Чарли никого не видно, и тут я вспоминаю, что у них плавание, а это означает, что автобуса может не быть около часа — наполовину это зависит от настроения водителя. Нет смысла тащиться обратно к машине; по горькому опыту я уже знаю, что, как только я сяду, тут же появится автобус и я не успею вовремя добраться до школы, а Чарли ужасно расстроится, не увидев меня на месте. Поэтому я остаюсь у школы вместе с другими мамами и несколькими папами.

Один из отцов — старейшина, завсегдатай. Он очень благожелательный, состоит в родительском комитете и сейчас развернул бурную кампанию среди мам за прекращение программы по строительству пристроек. Другой папаша — молодой и не завсегдатай. Кроме того, он одет в костюм, поэтому стоит в гордом одиночестве в самом дальнем углу школьной площадки. Одна женщина, любительница элегантной одежды, провела там половину четверти, пока не стала носить джинсы со свитером, как все мы, и тогда ей сразу предложили вступить в команду по проверке правил парковки. Сейчас она стоит у ворот в ожидании, пока кто-нибудь припаркуется на желтом зигзаге, нарисованном на дороге, чтобы сразу броситься к нему и заправить уведомление о штрафе за дворники переднего стекла.

Само место, где ты стоишь на площадке, имеет огромное значение. Если ты окажешься слишком близко к миссис Хэррисон-Блэк и К°, тебя тут же занесут в список для приготовления кофейного бисквита. А стоять посередине школьного двора, раздавая куски своего неудавшегося плоского пирога людям, которые умеют его печь гораздо лучше, — не дай бог никому. Я пробираюсь к своему обычному месту, прячась за кустами, вместе с Кейт и Сэлли. Сэлли, мама Вильяма, который «опасен», и Рози, которая «неопасна», замечает, что миссис Хэррисон-Блэк притаилась у ворот со своим блокнотом, так что мы настороже.

Миссис Хэррисон-Блэк — крупная женщина, председатель родительского комитета, очень грозная и суровая. Обычно она заправляет блузку в плиссированную юбку на резинке, поэтому кажется, что она сидит на верхушке маленькой палатки. Ее постоянный спутник — миссис Дженкинз, казначей, — тоже стала так одеваться. У них подобраны подходящие жилеты с подкладными плечиками, они обе ездят на «вольво» с наклейками «Я притормаживаю перед лошадьми, но увеличиваю скорость перед пешеходами», что они постоянно и делают. Женщина решительного вида, которая занимается с третьеклассниками кулинарией (ужас просто: серая пицца, обожженные пальцы и многочасовое соскребание теста с пола), направляется в нашу сторону, так что мы старательно отводим взгляды, пытаясь придумать убедительные причины отказа, но в этот момент самым волшебным образом появляется автобус.

За рулем какой-то новый водитель; ему, похоже, около двадцати лет, и сегодня он явно практикует технику вождения маршрута «Формулы-1». Автобус делает поворот на двух колесах и со страшным скрежетом останавливается, так что все дети оказываются в передней части салона, и все это очень опасно, но дети в страшном восторге. Мисс Пайк удается удержаться на ногах, но заметно, что она в шоке. Обычно она не любит занятия плаванием, но миссис Оливер, которая всегда ездит с ними, на больничном. Я подозреваю, что этот водитель совсем доконал ее после и так напряженного дня. Сопровождающие родители выходят из автобуса и выглядят, как массовка фильма «Титаник»: промокшие, дрожащие, бледные, с царапинами и синяками.

Дети, напротив, очень бодрые и оживленные; могу поклясться, что они в автобусе ели конфеты, потому что они не просто выходят, а выпрыгивают, начинают бегать по площадке, кричат и размахивают сумками над головами. Мы, родители, разбиваемся на группы в зависимости от типа родительского поведения. Тем, которые используют тактику «Уейни, иди сюда, или я тебя накажу», удается быстро усадить детей в машину. Тактика «Привет, дорогой! Хорошо прошло плавание? Я расскажу тебе что-то интересное в машине» — тоже срабатывает неплохо, если сопровождается взглядом глаза в глаза и крепким держанием за руку; Кейт, Сэлли и я уходим, на ходу пытаясь сочинить что-нибудь интересное. Более нерешительные, практикующие «Перестань, Джордж!» в сочетании с попытками разговаривать с другими родителями — и таких достаточно много — пробудут там еще долго.

— Ну как прошло плавание?

— Хорошо, только мисс Пайк сказала, что я теперь никогда не пойду плавать на глубину, а это совершенно несправедливо, потому что теперь я очень хорошо плаваю, и тот мужчина не должен был заставлять меня вылезти.

— Какой мужчина, дорогой?

— Тот, который сидит на лестнице. Он опустил в воду длинный шест и приказал мне держаться за него, а я не хотел. Я думаю, он сказал некрасивое слово, я взялся за шест, и он отвел меня в сторону и сказал, что я должен оставаться в мелком конце, пока не вырасту побольше.

— Чарли, ты же знаешь, что нельзя плавать в глубоком месте. А что делала мисс Пайк?

— А, она была с Лорой, которая наглоталась воды и кашляла, а папа Джека Найта пошел с нашей группой плавать, и мы с Джеймсом стали плавать сами, и все было замечательно, а потом этот мужчина опустил в воду шест. Папа Джека сказал: «Слава богу!», достал нас и велел идти на мелкое место. Джеймс сказал, что он идиот, но он сказал это тихо, и я не думаю, что тот услышал.

— Ну, со стороны Джеймса это было грубо. Папа Джека все делал правильно, ведь он беспокоился о вашей безопасности.

— Гм-м-м.

— Он все делал правильно.

О боже! Я только что вспомнила, что на следующей неделе должна ехать с ними в бассейн. Результат тактической ошибки на школьной площадке: я стояла слишком близко к миссис Хэррисон-Блэк и была без прикрытия, потому что Кейт опаздывала — видимо, пополняла запас сосисок.

— В следующий раз я еду с вами, так что присмотрю за тобой.

Я слышу бурчание вперемежку с ругательствами, но решаю промолчать, потому что мы почти приехали. Если начать ссору сейчас, можно снова попасть в ловушку, как на прошлой неделе, когда Чарли отказался выходить из машины и потребовал, чтобы его отвезли в местное отделение NSPCC[4], потому что «нужно положить конец жестокому обращению с детьми, понимаешь, мама?». И все из-за того, что я предложила сделать уроки до телевизора. Все, что мне оставалось, — это крикнуть через стекло: «А как насчет жестокого обращения с родителями?» Как раз в это время подошла женщина, собирающая взносы в Красный Крест; она очень странно посмотрела на меня.

— Я умираю от голода. Что будем есть?

— Выбирай: тунец или пасту.

— Сосиски.

Замечательно. Смешиваю тунец с картофельным пюре и делаю из этой массы сосиски. Обсыпанные тертым сыром и подрумяненные в гриле пару минут, они выглядят прекрасно. На вкус они оказываются ужасными, но Чарли не жалуется. После этого мы приступаем к домашнему заданию на дроби. Ничего не получается, пока мне не приходит в голову блестящая идея нарисовать пирог и разделить его на части. Это помогает, пока мы доходим до шестнадцатых, потом все опять запутывается, и я ломаю карандаш пополам. Мне с трудом удается сдержать раздражение, но тут Чарли решает сам взяться за дело, потому что, «честно сказать, мама, мне кажется, ты сама не понимаешь, что делаешь». Так оно и было, с первой минуты его рождения. Я в ужасном настроении ложусь на диван, а он быстро доделывает задание без моей «помощи».

Мы усаживаемся за обязательное двадцатиминутное чтение по школьной программе. Что может быть лучше, чем слушать, как твой ребенок читает тебе, даже если это отрывок из самой скучной книги в мире.

Вечернее купание проходит хорошо, без обычного наводнения. Теперь-то, задним числом, я понимаю, что покупка субмарины и боевого корабля была не самой лучшей идеей: сражения всегда поднимают огромные волны, грозящие смыть коврик из ванной комнаты в коридор. Пока мы надеваем пижаму, чистим зубы и просто тянем время перед тем, как лечь наконец-то спать, Чарли начинает свою привычную спонтанную речь, обычно растягивающуюся как минимум на полчаса.

— Все-таки очень хорошо, что бурки теперь будут получать пенсию, правда, мама? Передавали в новостях. Здорово, правда?

— Бурки? Кто же это, милый?

Я усиленно пытаюсь понять, почему кто-то теперь будет получать пенсию, в то время как я, если верить нашему бухгалтеру, не буду получать вообще ничего и буду вынуждена питаться «Вискасом», если уже со вчерашнего дня не начну перечислять сто пятьдесят процентов своего дохода в пенсионный фонд.

— Ну знаешь, эти солдаты.

— Может быть, ты имеешь в виду гурок[5]?

— Да, именно. Хорошо, правда?

— Ну конечно, дорогой, просто замечательно. Не нужно выдавливать так много зубной пасты. Она упадет. Смотри, вот так. Вот видишь, упала и пропала.

— Нет, не пропала. Видишь, я ее поймал. — Он запихивает свою зубную щетку в сливное отверстие, при этом она ужасно сгибается, и достает малюсенький кусочек пасты. — Я вообще ненавижу эту зубную пасту, она щиплется. Вот у Джеймса действительно хорошая паста.

— Неужели с ароматом сосисок?

— Не глупи, мама, с ароматом клубники.

— Ты же говорил, что тебя от него тошнит.

Последнюю реплику он игнорирует, как и любые другие неопровержимые доказательства.

— Если мне приснится сегодня страшный сон, то можно, я приду в твою кровать?

— Можно, но постарайся заснуть в своей кроватке.

— Но иногда мне так страшно, что я даже не могу встать. Ведь это ужасно, правда, мама?

Он молчит некоторое время, давая мне возможность осознать всю силу его чувства.

— Но много лучше сразу засыпать в твоей кровати, так что не придется вставать и переходить. — Он улыбается, очень довольный логикой своего рассуждения.

— Да, конечно, но мне в таком случае достанется только четыре дюйма матраса и малюсенький кусочек одеяла. Так что лучше тебе заснуть в своей кровати, и, может быть, тебе приснятся хорошие сны.

— Нет, не приснятся. Мне приснятся очень плохие сны, и все из-за тебя. На самом деле, я просто умираю от голода. Мама, можно я возьму мандаринку в кровать?

— Нет, в прошлый раз ты сел на нее, и все испачкалось.

Я подталкиваю его по коридору к спальне, и мне даже удается уложить его в кровать, где он немедленно превращается в ангела в пижамке и смотрит на меня своим умоляющим взглядом, но мне удается выстоять, и он постепенно соглашается остаться в своей постели, если я: а) — поглажу его спинку пять минут круговыми движениями, а не вдоль, потому что если вдоль, то чешется; б) — ночник останется включенным; в) — на завтрак он съест мандаринку, но без кожуры и этих беленьких штучек; г) — если я увижу оборотня на лестнице, то сильно стукну его по голове.

Через двадцать минут я снова поднимаюсь к нему и вижу, что он крепко спит, заснув, по-видимому, как все дети, быстро и неожиданно для самого себя, посередине какого-то занятия. Его руки и ноги широко раскинуты, в одной руке у него детальки «Лего», а в другой — кинжал. Я опять ловлю себя на мысли, что, как бы сильно мы ни любили их, мы любим их еще больше, когда они спят.

Я просыпаюсь утром очень рано, потому что Чарли ночью все-таки залез в мою кровать и теперь мне очень холодно, а его маленькая попа прижата к моей шее. Он стянул на себя почти все одеяло, а я нахожусь на самом краешке кровати, и шея онемела от неудобной позы. Просто удивительно, как один маленький мальчик может занимать столько места, а ведь он умудрялся это делать, даже когда был совсем крошкой. Я знаю, что больше заснуть не получится, поэтому встаю, завариваю чай и кладу свежую еду в птичью кормушку за окном. Следующие десять минут я не могу оторваться от птиц, наблюдая за тем, как они одновременно пытаются съесть как можно больше еды и при этом сохранить способность летать.

Завтрак проходит очень хорошо, и мы успешно отправляемся в школу благодаря тому, что молочника сегодня нет. Все идет просто замечательно до тех пор, пока мы не замечаем фазана, безмятежно разгуливающего по лесу совсем близко от дороги. Фазаны — любимчики Чарли, и мы останавливаем машину, чтобы поговорить с ним, иначе Чарли раскапризничается, и его будет просто не оторвать от дверцы машины, когда мы приедем в школу. Мы обнаружили, что фазаны бегают как сумасшедшие, если попытаться к ним приблизиться, но если остаться в машине, то они чувствуют себя в безопасности и мирно пасутся рядом с машиной. Надо полагать, это уже не спорт, да и не охота, если в них можно стрелять, практически не выходя из машины. Я чувствую себя очень глупо, но Чарли так доволен, что я совсем теряю ориентацию во времени.

Наконец это безмозглое существо удаляется в глубь леса, и Чарли соглашается ехать дальше. К тому времени мы уже совсем опаздываем. Мы входим в школу под строгим взглядом директрисы миссис Тейлор, которая постукивает пальцем по циферблату своих наручных часов. Как всегда, Чарли удается еще больше осложнить ситуацию, когда он останавливается и говорит: «Вы знаете, миссис Тейлор, мы только что встретили замечательного фазана и остановились поболтать с ним». Она смотрит на меня как на абсолютную идиотку. Видимо, она уже давно так думает, поскольку прекрасно помнит, как Чарли отказался посещать собрания, заявив, что он язычник. Понятия не имею, откуда он о них узнал, говорит, что из «Голубого Питера», но я сама что-то не помню.

Я возвращаюсь домой и вижу, что человек, который присматривает за садом, приготовил свой секатор и с улыбкой поглядывает на деревья перед домом. Это очень плохие новости. В действительности в его обязанности входит косить газоны, вскапывать грядки и не давать сорнякам разрастаться, и он получает за это пять фунтов в неделю. Замечательно. Однако ему решительно нельзя позволить ничего подстригать — в этом меня убедил внешний вид всех садов деревни, которые представляют собой очень забавную смесь традиционного английского деревенского сада с бонсаем. Я быстренько приготавливаю чай и изо всех сил пытаюсь его отвлечь, а потом прошу привести в порядок грядки с лекарственными травами, пытаясь спасти яблоню от процедуры, в результате которой она превратится в пенек.

Это занятие его не так сильно увлекает, он не очень усердствует, и мы остаемся довольные друг другом. Сад не такой уж большой, я и сама могла бы справиться, но косить траву летом приходится часами напролет, несмотря на то что лужайки довольно маленькие, но в последний раз, когда я делала это сама, я прихватила собственные шлепки и половину бассейна-лягушатника, так что все-таки безопаснее поручать это Биллу. Я кормлю кроликов и пытаюсь решить, стоит ли позвонить ветеринару и спросить, нормально ли, что они так много времени проводят друг на друге. Выпускаю их побегать, а они начинают рыть нору прямо в центре лужайки. Это приводит Билла в бешенство, и в мгновение ока он загоняет их обратно в клетку. У меня на это обычно уходит по крайней мере полчаса, а им, по-моему, очень нравится играть со мной в прятки и наблюдать, как я то и дело падаю на клумбы. Но самоуверенная тактика Билла приводит их в ярость, и они долго и бурно возмущаются. Я с нетерпением жду, когда Чарли устанет от них и я смогу запихать их в машину и отправить Рольфу Хэррису или создателям передачи «Спасем домашних питомцев». В конце концов, это они во всем виноваты, потому что обвал программ о домашних животных привел к тому, что Чарли уже жить не мог, если мы не возьмем трехного ослика или отвратительную ящерицу.

Он сначала настаивал на сенбернаре или, на худой конец, ирландском волкодаве, но я сразу сказала, что если он хочет таскаться по грязи на огромном глупом животном, то пусть лучше ездит на лошади, как все. Так что кролики были лучшим средством выхода из кризиса «У меня должно быть домашнее животное, или я умру». Они милые, но очень шумят по ночам. Мне все время кажется, что на них напали лисы, и я выбегаю к их клетке с фонариком. На прошлой неделе я с трудом пробиралась к ним в кромешной тьме, прихватив с собой кусочек рыбки для того, чтобы отвлечь хищников, а когда добралась, то увидела, что они сидят в своей клетке вполне довольные и счастливые, да еще уставились на меня и ухмыляются. Затем я кормлю золотых рыбок в пруду. Вот это действительно домашние животные. Даешь время от времени немного еды — и они счастливы. Прошлым летом у них родилось много маленьких рыбок, и теперь они вовсю резвятся. Просто прелесть. Потом с ужасом вспоминаю про время: ведь мне еще нужно назначить встречи на следующую неделю, когда я работаю в офисе, договориться, кто посидит с Чарли, и купить сосиски. Да уж, я не могу провести половину дня, играя в доктора Долиттла[6].

Глава 2

Немного спорта не помешает

Просыпаюсь рано и начинаю планировать день отдыха и «ничегонеделания». Но вдруг резко вспоминаю, что сегодня моя очередь ехать с классом в бассейн. Чарли просыпается тоже не очень-то счастливым. Он заставляет меня пообещать, что я не надену свою купальную шапочку, а затем начинает очередную кампанию в пользу совершенно новой марки хлопьев для завтрака, которые окрашивает молоко в необычный цвет. В поисках сочувствия я звоню Лейле, но она и слушать не хочет, она с удовольствием пошла бы в бассейн, потому что это намного лучше того, что предстоит ей самой: нужно открыть крупный счет, а клиент известен как нервный и требовательный тип.

Лейла — крестная Чарли, мы дружим с ней уже много лет — с тех пор, когда мы вместе работали в крупном рекламном агентстве, которое, к счастью, перестало функционировать, потому что было совершенно идиотским. Она очень серьезно относится к своим обязанностям крестной мамы и была страшно возмущена, когда я отказалась от обычной процедуры крещения. Она хотела публично «отречься от дьявола»; скорее всего, она видела это в кино, и даже уже купила новую шляпу. Она пришла в больницу, когда родился Чарли, с замечательной ложкой от «Тиффани»[7] с выгравированной надписью «Для Чарли». Видимо, в магазине выразили обеспокоенность, и ей пришлось объяснить, что ложка предназначалась для двухдневного младенца, а не для запрещенного вещества. Лейла работает главным менеджером огромного рекламного агентства, получает кучу денег и прекрасно умеет их тратить. Но ей приходится очень много вкалывать, она все время грозится бросить все, свалить и начать новую жизнь. Ее последняя идея — взять в аренду надел земли на отдаленном шотландском острове. План — купить несколько овец, прялку и вязать замечательные свитера. Она уже начала вязать шарф, но он почему-то все отчетливее приобретает треугольную форму.

Я желаю ей успеха в предстоящем деле, а она говорит, что если в бассейне станет совсем плохо, то мне можно будет пойти в сауну, или на массаж, или еще куда-нибудь. Я думаю, что она плохо представляет себе разнообразие услуг, предоставляемых местным бассейном. Скорее всего, она ориентируется на свой спортивный зал, в котором чего только нет: и ресторан, и фруктовый бар, и удобные кожаные кресла в приемной. В приемной нашего бассейна — потресканный линолеум и одна металлическая скамейка.

Чарли отказывается надевать школьную форму и хочет идти в школу в пижаме, но мне вовремя приходит блестящая идея: я предлагаю ему взять на обед суп во фляжке. Он очень увлечен этой неожиданной новостью, перебирает неимоверное количество вариантов супов, выбирая, какой взять с собой. Мы добираемся до школы, я возвращаюсь домой в рекордно короткое время. Начинаю копать клумбу, из которой планирую сделать маленький огородик, где Чарли сможет выращивать морковку. Через пять минут я понимаю, что земля еще промерзшая, поэтому я оставляю лопату, вожусь некоторое время с травами и болтаю с Баз и Вуди. Они такие милые, что мне очень хочется выпустить их побегать на воле, но я понимаю, что это будет большой ошибкой: в выходные у меня ушел почти час, чтобы загнать их обратно в клетку, и теперь мне не хочется рисковать пропустить плавание из-за того, что я гонялась по саду за кроликами.

Я появляюсь в школе, готовая ехать на занятия по плаванию, а там еще не закончился обед. Работница столовой собирается уходить, и я говорю ей, что еду сегодня с детьми в бассейн. Она отвечает мне, что они скоро закончат, но мне все это не очень нравится. Я предусмотрительно надела купальник под джинсы, чтобы сэкономить время и избежать неловкости в раздевалке: я четко представляла себе, как четырнадцать маленьких девочек удивленно и пристально рассматривают мою огромную попу. Из-за купальника я не могу стоять прямо, потому что лямки впиваются и нарушают кровообращение в руках. Мне приходится ходить, слегка согнувшись, Чарли думает, что я это делаю специально, чтобы насмешить его одноклассников. Миссис Оливер опять болеет, так что с нами едет мисс Пайк. Она выглядит довольной. Мы рассаживаемся в автобусе после небольшой задержки, потому что сегодняшний водитель, которому лет под девяносто, не может сразу вспомнить, как открыть двери. Мне остается только надеяться, что он еще помнит, как доехать до бассейна. Мисс Пайк садится рядом со мной, в руках у нее пластиковый пакет. Он выглядит как-то угрожающе. В подтверждение моих страхов мисс Пайк говорит, что обычно по дороге кого-нибудь тошнит, так что лучше подготовиться заранее. Замечательно.

Мы наконец-то приезжаем в бассейн, дважды проехав кружным путем. Водитель, похоже, очень устал; он говорит, что подождет нас в автобусе и немного поспит. Дети толпой вываливают из автобуса и берут штурмом раздевалки. Появляется инструктор по плаванию, очень сурового вида, стрижка ежиком, свистит в свой свисток и по-армейски марширует. Дети игнорируют все его просьбы построиться в ряд, пока мисс Пайк не хлопает в ладоши и сама не просит их построиться, что дети выполняют незамедлительно. Инструктор явно недоволен. Я иду в дальний конец бассейна и нахожу там двух других инструкторов, которые прячутся. Детей разделяют на «утопающих», «медленно утопающих» и «почти плавающих». Чарли относится к «почти плавающим», и мисс Пайк посылает меня в группу «утопающих»: горький опыт подсказывает ей, что нельзя объединять родителей и детей в одной группе. Мне нравится в группе «утопающих», потому что они идут в детский бассейн, который пятнадцать сантиметров в глубину, и вода теплая. Отец Тома, друга Чарли, который сегодня тоже дежурит, приставлен к группе «почти плавающих», и ему придется идти в главный бассейн с гораздо более холодной водой и все время оттаскивать детей от ныряльной вышки.

В сопровождении постоянных свистков и собственных судорожных хватаний за полистироловые поплавки дети учатся, как правильно держать голову под водой и при этом не вдыхать. Все это проходит замечательно в группе Чарли, где все ребята вполне охотно ныряют. Но одна девочка в моей группе ни за что не хочет этого делать, и у нее начинается истерика. Я никак не могу решить, нужно ли мне вмешаться и не стоит ли ударить инструктора, который смотрит на нее совершенно беспомощно, но тут подходит мисс Пайк и говорит: «Ничего страшного, Сесилия, если ты не хочешь это делать, просто скажи вежливо: нет, спасибо».

Сесилия прекращает вопить и приободряется. Жаль, что мне самой это не пришло в голову: бедняжка была напугана до смерти, а я не сумела помочь. Затем она буквально поражает нас всех, когда говорит, что хочет попробовать, если мисс Пайк будет держать ее за руку. Мисс Пайк садится на колени на краю бассейна и берет девочку за руку, рискуя в любой момент просто грохнуться в воду. Сесилия наклоняет голову очень близко к воде, и раздается гром аплодисментов. Меня это трогает до слез, и я понимаю, что, хотя в основном детские групповые мероприятия проходят в духе Повелителя мух, иногда они бывают по-настоящему добрыми.

Это впечатление, тем не менее, ослабевает по мере того, как урок подходит к концу и мы пытаемся одеть тридцать дрожащих мокрых детей. Огромное количество времени уходит на то, чтобы воссоединить наших подопечных с их собственными носками, и я уверена, что некоторые дети в конце концов оказываются одетыми не в ту одежду, в которой пришли. Похоже, что девочкам это все-таки удается лучше, и только Сесилия не может надеть туфли и снова начинает плакать. Я помогаю ей, и она одаривает меня взглядом безграничной преданности и шепчет мне в ухо, что у нее есть конфеты в сумке и она даст мне одну, если я сяду рядом с ней в автобусе по дороге домой. Я не уверена, что могу одобрительно отреагировать на конфеты, но все равно говорю ей спасибо и обещаю сесть рядом с ней, тем более что Чарли четко дал мне понять, что лучше умрет, чем разрешит мне сидеть где-нибудь поблизости от него. Несмотря на то что он не замечал меня весь день, теперь он решает, что я могу оказаться полезной и завязать ему шнурки.

— Видела, как я плаваю, мама?

— Да, дорогой, ты просто молодец.

— Мы купим шоколадку в автомате, как в прошлый раз?

— В прошлый раз мы были одни, Чарли, а сегодня мы с целым классом, мы же не можем купить шоколад всем.

— У Сесилии конфеты в сумке, она всегда ест конфеты, а потом ее тошнит.

Ну, замечательно просто. Я быстренько договариваюсь поменяться местами и обещаю Сесилии сесть с ней в следующий раз, потому что сегодня мне нужно сесть с Чарли, чтобы он не шалил. К счастью, все это звучит вполне разумно, и она соглашается без возражений.

Водитель автобуса заснул, и нам приходится барабанить в двери, пытаясь его разбудить. Мисс Пайк спрашивает, умею ли я выводить людей из обморока. Я не умею, она тоже. Мы стучим немного тише, я достаю свой мобильник, чтобы быть готовой набрать 999, если он начнет синеть. Слава богу, он просыпается, и, после того как находит очки и вспоминает, как открыть двери, мы все забираемся в автобус. Мне немного стыдно оттого, что рядом с Сесилией садится папа Тома, но это единственное свободное место. Некоторое время я обдумываю, стоит ли его предупредить, но в конце концов решаю, что не нужно; скорее всего, обычно больными детьми занимается его жена, так что немного опыта ему не повредит.

Дорога в школу длится вечность, дети совсем расшалились. Мисс Пайк вынуждена дважды вставать с места и хлопать в ладоши. Папа Тома приобретает обильный опыт по использованию пакетов для тех, кого укачивает. Наконец мы въезжаем в школьный двор, заполненный взволнованными родителями. Кейт говорит: «Ну и вид у тебя», мы рассаживаем детей по машинам и едем домой. Занятие в бассейне совершенно обессилило Чарли, так что мы проводим замечательный спокойный вечер перед телевизором, и даже домашнее чтение он выполняет без пререканий. Укладывание в постель тоже проходит довольно мирно, и только в последнюю минуту он совершает отчаянный рывок к свободе. Оказывается, ему просто жизненно необходимо проверить, не спрятался ли оборотень под кроватью в свободной спальне.

К несчастью, под кроватью он находит давно пропавшую деталь от «Лего», и это меняет все, потому что теперь он может закончить установку опускаемой решетки в замке. Напряженные переговоры заканчиваются конфискацией коварного элемента; если я это не сделаю, он просидит до полуночи.

— Я ненавижу тебя, мама.

— А я — нет. Уже поздно, а завтра в школу. Давай так: мы встанем пораньше, достроим замок перед школой, а на завтрак я приготовлю бекон с хрустящей корочкой?

Последующее молчание означает, что Чарли оценивает преимущества сделанного предложения по сравнению с собственным вариантом продолжать настаивать на своем, рассчитывая, что я сдамся. Я делаю особенно строгое лицо в надежде, что это решит его колебания в мою пользу. Решает.

Я просыпаюсь поздно, и Чарли тоже, он всю ночь проспал в своей постели. Я готовлю бекон в гриле, как всегда, подача дыма превышает норму, и мне приходится отдирать бекон от решетки деревянной ложкой. Скрежет такой невыносимый, что от этого у меня поднимается давление и вскоре начинается страшная головная боль. Бекон объявляется достаточно хрустящим, и с замком «Лего» все в порядке, хотя несколько раз раздаются восклицания «Пидер!» и «Твою мать!». Я делаю вид, что не слышу, потому что обе фразы он позаимствовал у меня, когда мы в последний раз собирали «Лего» вместе; мы отправляемся в школу вовремя, и только в последний момент меня охватывает паника, когда я вспоминаю, что совершенно забыла дать ему с собой поесть. Я наспех делаю бутерброды с сыром, стараясь не думать о тех образцовых мамочках, которые дают детям с собой свежеприготовленную пасту и молодой зеленый салат. В бардачке Чарли обнаруживает пачку жвачки и совершенно счастлив.

— Почему это называется бардачком?

— Я не знаю, просто так называется.

— Очень глупо, его должны называть отделением для жвачки.

— Хорошо, в любом случае тебе нужно ее дожевать до того, как мы приедем. Ты же знаешь, что в школе это запрещено.

— Почему?

— Чарли, перестань задавать глупые вопросы.

— Это не глупый вопрос. Мама, ты грубишь. Ой, смотри, вон Джеймс! Останови!

— Я не могу остановить машину посередине дороги, Чарли.

— Почему же?

Мне удается припарковаться, и я напоминаю ему, что нужно выплюнуть жвачку; у меня даже есть чудесным образом найденная в кармане куртки салфетка. Но у него есть идея получше: выплюнуть ее на крышу проезжающей мимо машины. Он так возбужден обсуждением преимущества своего плана, что проглатывает жвачку, чуть не подавившись и очень рассердившись.

— Ты специально это сделала, мама.

— Я вообще ничего не делала, Чарли, ты сам. Ну все, успокойся. Смотри, Джеймс ждет тебя. — На этом он демонстративно выходит и проводит с Джеймсом брифинг о моем ужасном поведении.

Еду домой и звоню Эдне, чтобы договориться с ней, что она придет и посидит с Чарли завтра, пока я на работе. Эдна живет в деревне одна, после того, как умер ее муж, хотя ее взрослый сын часто заходит к ней — обычно попросить денег. Она не любит свою невестку, которую называет «эта женщина». Не без основания, в общем-то: женщина действительно ведет себя как дура. Эдна добрая и мягкая и просто обожает Чарли. И деньги ей нужны, потому что приходится «подкидывать» сыну. Она любит наводить чистоту, особенно отбеливать и полировать, и может навести блеск на любую поверхность. Так что мне придется подсуетиться, чтобы ничего не выглядело слишком запущенным к ее приходу.

Мы договариваемся, что она придет завтра в семь, как обычно. Она говорит, что все равно рано встает, любит начинать день с раннего утра. Мне остается надеяться, что когда-нибудь буду думать так же. Она предлагает погладить белье, и это просто замечательно. Я мою полы на кухне, а потом забываю об этом и, возвращаясь из сада, иду по мокрому полу: остаются грязные следы. Отлично. Пока я перемываю, снова звонит Эдна и спрашивает, нужно ли что-нибудь купить: она как раз идет за покупками. И вот уже не в первый раз я говорю ей, что англиканская церковь должна официально признать ее святой Эдной, покровительницей всех работающих матерей. Она очень довольна.

Сегодня у Чарли игры после школы, а это значит, что мне придется торчать на холодной игровой площадке, да еще и болеть «за своих». Отец Хэрри Чепмена «вызвался» проводить такие занятия, потому что его жена «имеет виды» на место в родительском комитете. Сегодня у них хоккей на траве, а играть никто не умеет. Чарли совершенно безнадежен, он просто с удовольствием бегает туда-сюда и особенно любит изображать из своей клюшки ружье для подводного плавания. Как раз в ту минуту, когда я, уже не чувствуя ног от холода, собираюсь пойти погреться пять минут в машине, раздается страшный крик, и Чарли бежит ко мне, а кровь хлещет у него из носа. Очевидно, Хэрри так сильно врезал по мячу, что он взлетел вверх и, опускаясь, ударил Чарли по носу. За весь матч это единственный мяч, который Чарли сумел блокировать. Я обнимаю Чарли и пытаюсь его успокоить и тут вдруг понимаю, что мой плащ, только что из химчистки, теперь выглядит так, как будто бы я в нем побывала в какой-нибудь аварии. Чарли как будто сошел с ума, он уверяет, что Хэрри сделал это нарочно, но это совершенно не так, потому что Хэрри, сам чуть не плача, прижался к краю площадки. В конце концов мне удается уговорить Чарли принять извинения Хэрри, и тот выражает ему комплименты по поводу всей этой крови. Таким образом, Чарли возведен в «смертельно раненного, но не сдающегося» героя и возвращается на площадку. Все остальные мальчики аплодируют, и Чарли необычайно взволнован. Наконец-то все это подходит к концу, и мы можем ехать домой. Я стараюсь запомнить, что не нужно больше разрешать Чарли играть в хоккей, иначе мои счета из химчистки приобретут астрономические масштабы.

Весь остаток вечера Чарли не перестает ворчать и говорить, что у него сломан нос. Он звонит бабушке с дедушкой и сообщает им о своей ужасной спортивной травме, и они выражают ему соболезнование. Мама говорит, что нам нужно бы сделать рентген, и мне приходится долго объяснять ей, что он преувеличивает и что нос выглядит абсолютно нормальным. Чего не скажешь о моем плаще. Мама с огромным облегчением рассказывает, как однажды я сделала то же самое из-за раны на подбородке. Я качалась на качелях в саду за домом и решила попробовать проехать головой вперед. Тогда я безнадежно испачкала ее любимый розовый свитер из ангоры.

Эдна появляется в семь утра, а я, к сожалению, еще сплю. Когда она тихонечко входит в мою комнату с чашкой чая, у меня чуть не начинается сердечный приступ. Конечно, для взломщика она слишком маленького роста, да и вряд ли он понесет чай в постель, но меня охватывает какое-то нервное возбуждение, прежде чем я окончательно просыпаюсь. Эдна уходит приготовить тосты, потому что ей кажется, что я не должна уходить из дому, не позавтракав. Я одеваюсь ровно за пять минут, разгоняю дым от тостера деревянной ложкой, быстро целую Чарли на прощание и направляюсь к машине прежде, чем он успевает задать какой-нибудь очень важный вопрос и тем самым задержать меня. На половине пути я вспоминаю, что забыла надеть сережки, и обнаруживаю, что на мне один носок черный, а второй синий. Вот черт! Барни наверняка заметит и не преминет отпустить язвительную шуточку.

Движение оказывается довольно спокойным, и я доезжаю до окраины Лондона в рекордно короткое время. Я решаю побаловать себя сэндвичем с беконом в своем любимом кафе, которым управляет Мэгги, на окраинной улочке Дептфорда. Я познакомилась с ней, когда мы проводили съемки поблизости, а передвижной буфет не приехал. Входя в кафе, я замечаю, что полы мокрые, но слишком поздно, и я плавным скольжением врезаюсь прямо в стойку. Мне удается удержаться от того, чтобы упасть лицом вниз, только благодаря тому, что хватаюсь за кассу, бью по клавишам, и мы все соглашаемся, что, пожалуй, сумма в 1379,98 фунта стерлингов превышает стоимость булочки с беконом. Кафе заполнено рабочими, все отпускают мне комплименты по поводу моего грациозного скольжения. Мэгги объясняет, что они довольно давно так развлекаются, наблюдая, как посетители прокатываются к стойке, и уговорили ее пока не вытирать полы, чтобы еще повеселиться.

Я сажусь за столик, входят двое работников «Бритиш Телеком». Одному из них удается продемонстрировать очень эффектное скольжение, и мужчины за соседним столиком поднимают бумажные салфетки, на которых написано: 5,9, 5,8 и 6,0. Они имитируют спортивное комментирование и говорят, что Иван исполнил тройной тулуп с двойным оборотом при приземлении. Ребята с «БТ» присоединяются к шутке, и общее возбуждение растет в ожидании следующей жертвы. Им оказывается мужчина из соседнего газетного киоска, его результат — 5,9, 6,0 и 6,0. Мэгги говорит, что она лучше вытрет пол, пока кто-нибудь не убился, и мы соглашаемся, что, пожалуй, пора. Я возвращаюсь в машину и понимаю, что, пока я сидела в кафе, движение стало очень плотным, и застреваю в пробке на Оулд-Кент-роуд. Оказывается, она возникла из-за того, что два водителя грузовиков дерутся. Наконец я въезжаю в Сохо, опоздав в офис только на двадцать минут.

Дженни, которая ведет прием, очень рада меня видеть, и мы договариваемся пообедать втроем со Стефом, адвокатом Барни. Это позволит мне войти в курс конторских сплетен и понять, что замышляет Лоренс. Лоренс — исполнительный продюсер, а я — генеральный работяга-продюсер, и Барни вызывает меня на съемки, потому что он ненавидит работать с Лоренсом. Лоренсу замечательно удаются все встречи с агентствами, получение новых заказов и подмазывание ко всем важным персонам, но он настоящий зануда, достает всех во время съемок, потому что всегда очень беспокоится за Барни, опекает его, и все заканчивается тем, что Барни впадает в истерику и отсылает его домой. Я приезжаю в офис раз в две недели на собрание, в основном чтобы сделать приятное Барни. Я много лет с ним работаю, он замечательный режиссер, склонный, правда, к бурным эмоциональным вспышкам. Но ведь они все такие, у Барни же, по крайней мере, всегда полно работы, а потому и я тоже всегда при работе.

Дженни предупреждает меня, что Лоренс опять возился с моим стулом. Он все время возится с ним, якобы чинит. Обычно же происходит вот что: в тот момент, когда я меньше всего этого ожидаю, стул неожиданно начинает опускаться, и я, естественно, вместе с ним — до тех пор, пока колени не оказываются на уровне подбородка. В это время я обычно держу чашку с кофе. Я заменяю свой стул на один из тех, которые стоят у стола Лоренса: они все выглядят одинаково, и он ничего не заметит, пока сам немного не посидит. Дженни считает, что это замечательная идея, а Стеф двигает свой компьютер так, чтобы стол Лоренса был ей лучше виден, и тогда она сможет точно рассказать, что случилось.

Приходит Лоренс; как всегда, он здоровается со мной с выражением ужаса и спрашивает, почему я снова здесь. Ему не нравится, когда кто-либо сближается с Барни, и он считает своей обязанностью постоянно подчеркивать мою ненужность, чтобы прогнать меня. Мы стоим в приемной, ожидая, пока Дженни рассортирует почту, когда вплывает Барни. «Слава богу, ты здесь!» — восклицает он, на что Лоренс недовольно морщится, а потом говорит: «Отличный костюм, между прочим, но ты знаешь, что у тебя разные носки?» — на что Лоренс самодовольно ухмыляется.

— Да, Барни, спасибо, что всем рассказал. Я одевалась в темноте, чтобы не разбудить Чарли. Еще какие-нибудь комментарии по поводу моей внешности будут или начнем?

Барни смеется и начинает неторопливо подниматься по лестнице в свой роскошный кабинет, который занимает весь второй этаж здания. Я замечаю, что Лоренс взбешен, он не понимает, как я могу разговаривать так с Барни; все его собственные попытки заканчиваются тем, что Барни разражается криком.

Лоренс пристально смотрит на меня и садится за стол. Дженни приносит ему чашку чая, и как раз в то время, когда я начинаю подниматься по лестнице, стул самопроизвольно опускается, его колени оказываются выше головы, а сам он отчаянно старается удержать чашку на весу, чтобы не вылить весь кипяток на себя. Замечательно. Я выражаю ему сочувствие и говорю, что с моим стулом происходит то же самое, видимо, дефект дизайна. Замечательно, просто замечательно. На его лице восхитительная смесь бешенства и подозрения.

Я поднимаюсь наверх для разговора с Барни, и мы обсуждаем приготовления к съемкам каши. Сюжет дурацкий, почти как сам продукт. Парень сходит с рыбацкой лодки ранним утром. Он идет по булыжным улицам маленькой рыбацкой деревушки, открывает дверь в свой дом, и потом мы видим его сидящим за столом в маленькой кухоньке: он ест кашу, на лице — счастливая улыбка. Барни говорит, что это самая жалкая идея, которая встречалась ему в жизни, но он, может быть, сумеет сделать из нее что-то стоящее. У меня ужасное предчувствие, что у нас будет заморочка с этой лодкой, но стараюсь сейчас об этом не думать.

Лоренс то и дело поднимается к нам на этаж и просто слоняется поблизости в надежде, что Барни предложит ему присоединиться к обсуждению. В конце концов он так надоедает Барни, что тот просит принести нам обоим чаю, что он и делает. Я не хочу рисковать и не пью этот чай, кто знает, может, он подсыпал в него хлорки. Остаток утра я провожу в борьбе с компьютером и бюджетами, моля Бога при этом, чтобы стул Лоренса еще раз проделал свой трюк, потому что Стеф пропустила эту сцену и поэтому рассердилась. Потом мы обедаем, и меня посвящают во все сплетни, а также гадости, которые подстраивал Лоренс в последние две недели. Так, например, он сказал Барни, будто бы Дженни забыла передать ему жизненно важный документ, а на самом деле она дважды говорила ему об этом, и еще он чуть не навлек неприятности на Стеф, сказав, что она потеряла сценарий, когда сам взял его домой. А еще он купил себе на прошлой неделе пару черных вельветовых брюк, а Барни попросил его поваляться на персидском ковре в своем кабинете, потому что пылесос его не берет, а вот вельвет замечательно соберет весь пух. Мы приходим к выводу, что все просто обожаем Барни. Затем Стеф говорит, что Барни недавно поднял настоящий скандал из-за того, что его новая итальянская настольная лампа смотрится совсем не так, как он предполагал. Мы соглашаемся, что иногда он бывает занудой, но, по крайней мере, он почти всегда обаятелен и на самом деле очень хороший режиссер. Не то что Лоренс, у которого обаяния нет вообще, а в трудной ситуации — он настоящее говно, поэтому ему никогда не стать настоящим продюсером.

Следующий день проходит в звонках, подтверждающих предыдущие договоренности с членами съемочной группы, и в отправке электронных писем. Я провожу уйму времени в Уэст-Энде, покупая миски для каши и кувшины для молока белого китайского фарфора, потому что Барни нужно, чтобы было из чего выбрать, а выбирать он желает не меньше, чем из пары десятков. Вернувшись в офис, я начинаю спорить с Лоренсом по поводу бюджетов. Заходит Барни и спрашивает: «О чем это вы тут спорите?», на что Лоренс отвечает, что у меня совершенно необоснованные расходы на оборудование и что мы выходим за рамки бюджета. Заканчивая свою речь, он понимает, что только что допустил огромную тактическую ошибку. Барни разражается патетической речью, суть которой сводится к тому, что это ОН решает, какой комплект ему нужен для работы, и, если я говорю, что нам нужно то-то и то-то, значит, нам действительно это нужно. Если Лоренс думает, что знает лучше, то пусть он сам гребано делает этот гребаный фильм. А еще лучше, если он найдет себе место в фирме, которая делает сраную работу на нулевом бюджете, а мы потом посмотрим, сколько дипломов он за нее получит. Замечание насчет дипломов — больное место, потому что у Барни их предостаточно, и однажды Лоренс решил, что они будут хорошо смотреться на стенах приемной. Барни же сказал, что они смотрятся ужасно напыщенно, велел снять их и повесить обратно на заднюю стену. Барни сказал тогда Лоренсу, что у него совсем нет вкуса. Рассерженный, Барни поднимается к себе, а мы все тише воды ниже травы ожидаем, пока он успокоится. Лоренс очень зол на меня, сверлит взглядом. Я поднимаюсь наверх, чтобы попрощаться с Барни, он преспокойненько лежит на диване и смотрит телевизор. Он говорит: «До свидания», но глаз от экрана не отрывает.

Приезжаю домой; Чарли спит, Эдна говорит, что свалился, как ягненок. Что-то он никогда так не делает, когда он со мной. Ложусь совершенно измученная и просыпаюсь, как мне кажется, через несколько минут: семь часов, очень холодно, Чарли лежит рядом, свернувшись под одеялом, и громко сопит. Вскоре он высовывает голову и заявляет, что совершенно забыл сказать раньше, но сегодня ему нужно принести в школу самодельную модель корабля викингов, с веслами. Я говорю, что он, наверно, пошутил, а он отвечает, что нет, и начинает сердиться. Мы стараемся изо всех сил и мастерим корабль, используя коробку из-под сухого завтрака, войлок и длинные деревянные палочки для шашлыка, а парус делаем из старого посудного полотенца. Получается очень даже неплохо, но можно было бы обойтись и без этого приключения с утра пораньше.

Мисс Пайк очень тронута, она говорит, что домашнее задание заключалось в том, чтобы подумать, как можно сделать модель корабля викингов. Но у нас получилось очень хорошо, его нужно поставить на выставочный стенд. Чарли очень горд собой. В следующий раз, прежде чем броситься в последнюю минуту выполнять какое-нибудь творческое задание, нужно будет уточнить у Кейт. Вернувшись домой, я решаю продолжить тему искусств и ремесел и покрасить старый стул из ванной комнаты ярко-желтой краской, оставшейся после ремонта моей спальни. Получается очень красиво, и в порыве вдохновения я крашу еще и кафельные плитки, которые сейчас дурацкого зеленого цвета. Быстро наношу краску на кафель и просто заставляю себя остановиться, чтобы не начать красить стены.

Поднимаюсь наверх поработать немного в кабинете, звоню Эдне, чтобы она пришла завтра, потому что мне нужно ехать на студию снимать ролик о каше. Потом срываюсь в соседнюю деревню на сеанс ароматерапевтического массажа к женщине, которую рекомендовала Кейт. Сам массаж замечательный, но мне не очень нравится музыка, которую она ставит: много флейт и звуки китов, переживающих какой-то эмоциональный кризис. Я как-то не уверена, что киты — подходящие животные, способные вызвать положительные ассоциации у человека, задрапированного в полотенца и одетого лишь в трусики.

Массажистка говорит, что у меня очень напряжены плечи, нужно расслабиться. Я понимаю, что это хороший совет, а если бы она еще согласилась забрать Чарли из школы и приготовить ужин, то я бы уж точно максимально приблизилась к полному расслаблению. Она дает мне бутылочку массажного масла и советует добавить его в воду, когда я буду принимать ванну сегодня вечером, а еще бутылочку минеральной воды — ведь необходимо восстановить водный баланс. Я обещаю ей так и сделать и чуть не врезаюсь в изгородь по дороге домой: послушно глотаю воду из бутылки, на руле только одна рука, а тут неизвестно откуда возникает машина прямо на середине дороги. «Вольво», конечно. За рулем — старичок, едва выглядывает из-за руля, сидит на подушках. Он приветливо машет мне, проезжая мимо, я отвечаю ему тем же. К несчастью, именно в той руке, которой я машу, бутылка с водой, так что теперь вся машина мокрая, а брюки выглядят так, как будто я не успела добежать куда надо.

Я чувствую себя даже спокойнее и увереннее, чем обычно, уже переодела брюки, и мне хочется попробовать, подействует ли мое состояние на Чарли, который говорит, что он не устал, не будет принимать ванну, не идет ложиться спать и хочет поиграть в щелчки. Я ненавижу щелчки. Мне бы больше понравились шлепки. Я делаю массаж ему на ногах, ему очень нравится, и он просит помассировать еще и спинку. Расстилаю полотенце на своей кровати, и он ложится. Я начинаю делать массаж, он засыпает, я тоже. Просыпаюсь в десять и обнаруживаю, что масло все до последней капельки вытекло и, кажется, промочило одеяло насквозь. Проверяю автоответчик, там шесть сообщений, все о завтрашней работе. Решаю принять ванну.

Вода горяченная, ванная комната заполняется паром. Осторожно сажусь, потом ложусь, предвкушая долгую приятную процедуру. С удовольствием рассматриваю заново выкрашенные плитки и вдруг замечаю, что краска медленно сползает вниз и собирается желтыми лужицами по краям ванны. Потом она маленькими ручейками начинает стекать в ванну. Выскакиваю и начинаю бешено стирать краску. Испачкав два полотенца, понимаю, что мне нужна хорошая тряпка, иду за ней на кухню, оставляя следы по всему ковру. Я провожу ужасные полчаса с растворителем краски, резиновыми перчатками, средством для чистки ковров и множеством ругательств. Ванна наконец приобретает свой первоначальный цвет, но мне самой требуется жидкость для снятия лака, чтобы отчистить пятна краски с ног, а бутылочка почти пуста. Подошвы остаются бледно-желтыми. Я никогда больше не буду красить кафельную плитку. Никогда.

Заваливаюсь в кровать в страшно возбужденном состоянии и просыпаюсь, как мне кажется, через несколько минут: слышу, что пришла Эдна. Одеваясь, хожу на цыпочках, и мне удается уйти прежде, чем Чарли встанет. Приезжаю на студию рано, чтобы проконтролировать готовность кухни к съемкам; основное установили еще вчера. Монтировщики наверняка что-нибудь сделали не так, нужно еще раз все посмотреть. Барни, конечно же, захочет использовать утренние часы и рассердится, если что-то будет не готово. Декорации смотрятся хорошо за исключением буфета, который они поставили в совершенно не подходящее место. Мне приходится выяснять отношения с монтировщиками, я категорически отказываюсь платить дополнительно за то, чтобы они поставили буфет на то место, где он должен был стоять с самого начала. Они уходят, все еще ворча, но тем не менее поставив буфет на нужное место, и за дело принимается осветитель. Появляется актер и признается, что кашу терпеть не может, его от нее тошнит, и он надеется, что есть ее не придется. Мог бы и сказать об этом на кастинге, потому что весь сегодняшний эпизод о том, как он садится за стол и начинает есть вкусную горячую кашу. Конечно, ему не нужно есть эту кашу целыми мисками, но что будет, если его начнет тошнить прямо за столом?

Подтягивается съемочная группа, болтаются без дела, пока не приходит Барни. Он, как обычно, неторопливо и обстоятельно рассматривает съемочную площадку, потом поднимает скандал из-за кувшина для молока, отвергнув свой собственный предыдущий выбор. Я знала, что так будет, и, очень довольная собой, приношу несколько других на выбор, хоть он и говорил, что это пустая трата времени. Мое самодовольство, однако, быстро исчезает, когда он говорит, что они все бредовые, что у рыбака не может быть кувшина для молока белого китайского фарфора, любому идиоту понятно. Я уже собираюсь запихать кого-нибудь в такси и послать срочно в магазин купить несколько других, стараюсь заставить Барни сказать мне, каким должен быть, по его представлению, такой кувшин у рыбака, но тут он замечает старый голубой, с отколотым краем кувшин на подносе с кофейными чашками, которыми мы пользуемся в студии. Барни говорит, что это то, что надо, слава богу, мир восстановлен.

За время этого кувшинного кризиса вся команда устала, фактически уже время обеденного перерыва, и все ноют, что умирают от голода. Когда я говорю об этом Барни, он отвечает, чтобы я заткнулась. Ворчание команды усиливается. Это опасный момент, потому что, если я не начну действовать быстро, они от слов перейдут к делу, совсем как младенцы, которые, устав, вдруг кусают тебя в самый неожиданный момент. Я спрашиваю Барни, действительно ли он не голоден, проделав уже столько работы с утра; к счастью, он не замечает сарказма и соглашается сделать перерыв на обед. Вся команда заметно обрадовалась, за исключением электрика, который не может найти свои сигареты, потому что их спрятал Кевин. Я разбираюсь с этим, пригрозив Кевину отшлепать его, если он не будет себя хорошо вести. Это была ошибка с моей стороны, теперь все включаются в игру «отцы и дети» и умоляют, чтобы их отшлепали.

Барни смотрит на все происходящее сквозь пальцы и вдруг заявляет, что он не прочь и поработать, если все прекратят дурачиться. Команда быстро заканчивает обед, и все приступают к работе, продолжая, тем не менее, то и дело хихикать и называть меня Мисс Хлыстик. Заказчик так и не появляется, слава богу, и актера не тошнит — ну, почти. Нам все же приходится добавить немного бренди в кашу, чтобы ослабить его рвотный рефлекс. Это срабатывает, и, по счастью, мы заканчиваем прежде, чем он начинает терять координацию движений и его глаза становятся стеклянными. Мы делаем перерыв на чай, а потом еще долго снимаем саму упаковку миски с кашей, что страшно наскучивает Барни, он то и дело выходит на некоторое время.

Мы снова делаем перерыв на ужин и быстро стараемся закончить со съемками упаковки, чтобы успеть до волшебного часа — полуночи, тогда группе придется платить по двойному тарифу. Съемочная группа теперь старается работать как можно медленнее, все не прочь получить «двойную халтуру». Но я уже знаю все их уловки, да и Барни тоже. В конце концов нам удается сделать такое количество кадров, которое удовлетворит любого заказчика, и группа начинает расходиться, все надутые. Барни говорит, что позвонит мне завтра и что мы встретимся на следующей неделе в офисе, чтобы обсудить поездку в Корнуолл[8], где придется снимать сложные эпизоды. Я с нетерпением жду этого: сочетание лодок, британской погоды и актера, который не любит кашу, должно быть восхитительным.

Возвращаюсь домой и застаю Эдну заснувшей у камина. Она говорит, что Чарли сегодня опять вел себя как овечка и что она подписала согласие на организованный поход. Очень хорошо. Но не кажется ли мне, что пять миль[9] многовато для похода? Конечно, кажется. Я впервые слышу об этом походе и утром звоню Кейт; она говорит, что поход назначен на ближайшие выходные, организован родительским комитетом и явка обязательна. Вероятно, мисс Пайк забыла дать мне бланк раньше. Мы встречаемся в семь утра у паба, взять с собой резиновые сапоги и плащи. Блестяще.

Субботнее утро, мы все собрались около паба, в резиновых сапогах и куртках, с рюкзаками, полными еды для нашего эпического путешествия. Появляется миссис Хэррисон-Блэк и говорит, что она очень рада, что мы все так постарались, и что не нужно беспокоиться, если мы не сможем пройти весь маршрут, просто пройдем, сколько сможем. Роджер шепотом говорит, что, по его мнению, это наглость: с такой попой, как у нее, лучше воздержаться от лекции на тему физической подготовки. Сэлли говорит, что взяла с собой бренди во фляжке на тот случай, если у Роджера наступит упадок сил. На это Роджер отвечает, что если сарказм — это все, что он заслуживает, то он бы лучше остался дома и почитал газеты.

Они всегда так пререкаются, но делают это по-дружески, не так, как другие пары в отвратительном духе «уж лучше бы ты умер». Они познакомились в университете и с тех пор вместе. Они никогда по-настоящему не ссорились, никогда не переживали «трудные времена» и никогда не меняли своих решений. Достаточно для того, чтобы начать их ненавидеть. Роджер — адвокат местной фирмы, но он не зарабатывает много денег, потому что он всегда помогает людям выбраться из трудных ситуаций и при этом никогда не назначает высокую цену. Сэлли работает неполный день в местной средней школе, выматывается полностью. Совмещение воспитания Вильяма и Рози с углубленным преподаванием истории ершистым подросткам — дело нелегкое. Мы с Кейт уже сказали ей, что, если она хоть еще раз расскажет нам историю о трудных подростках, мы и стоять рядом с ней на школьной площадке больше не будем. Как говорит Кейт, лучше вообще не знать. Зато потом, когда Джеймс с Чарли перекрасят волосы в синий цвет и начнут говорить на детройском диалекте наркодилеров, для нас это будет сюрприз.

Люди начинают выдвигаться, держа в руках маршрутные карты. Некоторые из них Настоящие Энтузиасты. Они пришли целыми семьями, в тщательно подобранных походных костюмах и с таким количеством оборудования, что, похоже, смогут взойти на Эверест.

— Боже мой, посмотри на того мужчину, он только что пробежал мимо. У него измеритель — ты знаешь, такой приборчик, который измеряет пульс и начинает издавать сигнал, если приближается сердечный приступ.

— Роджер, дорогой, мне кажется, это измеритель скорости.

— Так вот, оказывается, как он выглядит. Я-то думал, что его нужно пришивать к одежде на груди, а не носить, как часы. Мне тоже нужен такой, раз уж он такой клевый.

— Замолчи, Роджер!

— Ну посмотри, какой он бодренький, бегает без остановки. Полный дурак, во время школьного похода. Ну правда!

Мы соглашаемся, особенно потому, что этот марафонец все время кричит на своих двоих маленьких мальчиков, чтобы они не отставали. На них жалко смотреть.

— Когда мы будем обедать?

Мы только что начали движение от парковки при пабе, и мне приходится объяснять Чарли, что нужно пройти немного подальше. Это сообщение встречено бурей негодования. Кейт открывает пачку жвачки с привкусом вина, и мир восстанавливается. Джеймс, Чарли и Вильям заявляют, что они опьянели от винной жвачки, и начинают идти качаясь. Разрыв между нами и остальной группой неумолимо увеличивается, и Настоящие Энтузиасты, которые начали резво, теперь превратились в маленькие точки на горизонте. Маршрут заворачивает в лес. Под ногами становится все грязнее. Похоже, этот день никогда не кончится.

У мальчиков на сапогах налипло столько грязи, что они едва могут оторвать ноги от земли, и мы останавливаемся, чтобы помочь им очистить обувь. Мальчики начинают ныть, все больше и больше. Роджер предлагает игру в шпиона, жульничает страшно; говорит, что видит тигра и краснокожего индейца. Ребята, похоже, поверили, внимательно всматриваются в деревья. Мы принимаем решение сделать привал, но земля такая мокрая, что не сесть, и мы по-цирковому размещаемся на поваленных деревьях и пьем кофе, пока дети едят. Мы прикладываемся к фляжке Кейт и сходимся во мнении, что сельская природа очень красива. Роджер соскальзывает вниз и теперь сидит в луже грязи; дети считают, что это самое-самое уморительное зрелище, какое они когда-либо видели. К счастью, Роджер не относится к тем мужчинам, которые впадают в ярость, когда над ними смеются пятеро детей и три женщины. Ну очень редкий тип мужчин.

Он говорит, что у него даже брюки мокрые, и на нас нападает очередной приступ смеха. Сэлли наконец перестает смеяться и целует его. Дети считают, что это отвратительно, и изображают, как их тошнит. Мы с Кейт обмениваемся завистливыми взглядами. Теперь, став намного счастливее, мы продолжаем поход и выходим на открытую местность. Проходим мимо одной из семей Энтузиастов, у них в полном разгаре ссора. Родители очень громко выясняют, кто виноват в том, что они забыли кофе, а дети выясняют, чья очередь нести карту. Один из детей, совершенно очевидно, упал в лужу и теперь весь, с головы до ног, в грязи. Мы уже видим основную группу и обогнали еще одну семью, где тоже что-то не так.

Вильям говорит, что, может быть, все закончится, как в сказке про черепаху и зайца, и мы окажемся победителями. Мы хвалим его за умное суждение, но наши шансы победить очень призрачные, потому что, скорее всего, бригада Энтузиастов уже прошла маршрут и принимает дома холодный душ. За умную мысль я награждаю Вильяма маленьким батончиком «Марса». Чарли дуется.

Начинается дождь. Следующие полчаса — сплошной кошмар: все едва сдерживают слезы и ругательства, и конфеты кончились. Я нахожу пакетик мятных леденцов на дне сумки, но, к сожалению, то, что нам действительно сейчас нужно, — это пара четырехместных экипажей. Тем не менее на некоторое время леденцы совершает настоящее чудо. Вильям сообщает, что зубной врач сказал, что они — самые ужасные конфеты в мире, и ему нельзя их есть. Джеймс с Чарли смотрят на него, как будто он — сирота из зоны военных действий, а не ребенок, чьи родители придерживаются определенной политики по поводу потребления сахара. Роджер говорит, что однажды, когда был маленьким, укусил своего зубного врача, и дети смотрят на него с восхищением. Роджер поспешно начинает объяснять, что это было много лет назад, а теперь все зубные врачи хорошие и раздают наклейки. Для детей это звучит не очень убедительно. Сэлли говорит, что Роджер может взять Вильяма с собой, когда в следующий раз пойдет к дантисту. Интересно, у них есть наклейки с надписью «Я сегодня укушу дантиста» наряду с их обычными с «Томми Зубная Щетка»?

Дождь продолжается, и мы еле тащимся. Теперь мы проходим обратным маршрутом, по дороге, ведущей к другому концу деревни. Наконец мы финишируем, и миссис Хэррисон-Блэк говорит: «Ну слава богу, мы уже собирались высылать поисковую бригаду. Ха-ха!» Кейт останавливает ее своим испепеляющим взглядом. По-видимому, она научилась это делать в Школе по подготовке к высшему обществу. Я не очень-то верю, что она действительно ходила в эту школу, но Кейт говорит, что это была идея ее матери, а она сама согласилась, потому что это давало ей возможность провести шесть месяцев в Швейцарии, флиртуя с инструкторами по лыжам. Это обучение не пропало даром, потому что она в совершенстве овладела умением испепелять взглядом, и даже миссис Хэррисон-Блэк отступает назад. В детях неожиданно обнаруживается неиспользованный источник энергии, они бегают кругами и здороваются со всеми своими друзьями. Я приглашаю Кейт и Сэлли с Роджером на ужин; сделаю пиццу. Кейт возьмет напрокат несколько видеокассет, а Сэлли с Роджером предлагают принести вино. Дети очень довольны, а Чарли настаивает на воздушных шариках, чтобы получилась настоящая вечеринка.

Пицца прошла с успехом, и мальчики идут наверх в комнату Чарли поиграть в «Лего». Оттуда постоянно раздается приглушенный грохот, беспорядок в его комнате трудно себе представить, но я стараюсь не думать об этом. Фёби и Рози смотрят по видео «Маленькие женщины», они в восторге. Нам всем нравится, кроме Роджера, который фыркает при каждом сентиментальном эпизоде и говорит, что фильм правильнее назвать «Скучные женщины», и когда вообще начнут стрелять?

Фильм заканчивается, все собираются уходить. Вильям устраивает истерику, цепляется за диван и, всхлипывая, заявляет, что не хочет идти домой. Наконец мне удается его подкупить тем, что разрешаю взять с собой ковбойскую шляпу и лук со стрелами, с которыми Чарли неохотно соглашается расстаться, но только если тот будет бережно с ними обращаться. Вильям торжественно клянется, что будет, они пакуются в машину, и Вильям машет шляпой из окна, пока они едут по переулку. Теперь Джеймс разражается слезами: он тоже не хочет идти домой и тоже хочет поносить ковбойскую шляпу. Фёби говорит, что он глупый мальчишка, и Джеймс пинает ее. Кейт тащит их за руки и за ноги в машину, а Чарли прыгает вверх-вниз, повторяя, что Фёби — самая ужасная девчонка на свете и заслуживает того, чтобы ее пинали. Я говорю ему, чтобы он заткнулся, на что он отвечает, что я очень грубая. Могу стать еще более грубой, но решаю вместо этого проигнорировать все его протесты, надеть на него пижаму и запихать его в постель, прежде чем он предпримет какие-либо отвлекающие маневры.

— Мама.

— Да?

— А завтра пойдем в поход?

— Нет.

— А пиццу сделаем?

— Нет.

— Я ненавижу тебя, мама.

— Спокойной ночи, Чарли.

Он засыпает, как только его голова касается подушки. Я на цыпочках выхожу из комнаты, потому что весь пол усыпан детальками «Лего». Они есть даже в раковине ванной комнаты. Может быть, завтра, пока он не видит, я выброшу их. С этой счастливой мыслью я сваливаюсь в кровать, и мне снится запутанный сон о том, что мы идем в организованный поход через кашу, а Барни кричит, чтобы мы поторапливались, потому что уходит свет. Надеюсь только, что это не будет дурным предзнаменованием завтрашних съемок.

Глава 3

Секс, наркотики и булочки с сосиской

По всей видимости, местный полицейский приходил сегодня в школу и проводил беседу о наркотиках. Чарли, до сих пор под большим впечатлением, сидит в ванне и читает мне лекцию.

— Мама, я решил сказать «нет наркотикам», и ты тоже должна.

— Ну конечно, Чарли, я тоже.

На самом деле сейчас я бы не отказалась от хорошей порции джина с тоником.

— Отлично, и, если кто-нибудь предложит тебе какао, ты тоже должна отказаться.

— Почему же? Что плохого в какао?

О господи, мне теперь уже и какао не попить без лекции о вреде наркотиков.

— Ты знаешь, мама, какао — это такой наркотик. Полицейский сказал, что он даже может быть сладким и привлекательным. Это же ужасно просто. Так что ничего не пей, если не знаешь, что это такое.

— Ты, видимо, имеешь в виду кокаин?

— Откуда ты знаешь, тебе кто-нибудь предлагал?

Чарли сузил глаза и пристально смотрит на меня, пытаясь разглядеть признаки употребления наркотиков.

— Нет, конечно, просто я видела в новостях, и он точно называется кокаин.

— Ну вот. Если кто-нибудь будет предлагать тебе, ты должна отказаться, а потом сказать об этом кому-нибудь из взрослых, например мисс Пайк. Кому ты скажешь, мама, ведь мисс Пайк не будет рядом, если ты на работе?

Не будет, слава тебе господи! Я сразу представляю, как она заставляет всех сидеть прямо, а Барни посылает ее к черту.

— Чарли, я сама взрослая, поэтому мне не нужно кому-нибудь говорить.

Чарли скептически воспринимает мое определение себя как самостоятельного взрослого человека, и, чтобы не вдаваться в подробности, я решаю сменить тему.

— Очень хорошо, Чарли, что ты слушал внимательно и теперь все знаешь о наркотиках. Офицер говорил что-нибудь еще?

— Да много всего. Он много говорил об опасности незнакомцев. Если ты видишь незнакомого человека, можно сделать ему, что захочешь, а потом убежать. Можно даже укусить.

Он замолкает, чтобы я осознала всю прелесть сказанного. Очевидно, что он очень увлечен возможностью укусить первого встречного. Нужно что-то сделать, чтобы избежать осуществления этого действия в ближайшем будущем.

— Кусаться нельзя, Чарли. Только если тебе угрожает реальная опасность, а не тогда, когда человек просто незнакомый. Лучше кричать, пинать и убегать подальше, чем стараться укусить. И вообще, опасные незнакомцы встречаются очень редко, так что не думай об этом.

Я надеюсь, что правильно его настраиваю; я ненавижу такие разговоры, потому что они заставляют меня живо представлять ту кошмарную сцену, когда Чарли похищают какие-то сумасшедшие, и все по моей вине, потому что это я сказала ему, что кусаться нельзя. Тем временем Чарли преспокойненько сидит в ванне и поет неприличные песни собственного сочинения. Мы моем ему голову, и он заявляет, что я стараюсь утопить его. Нужно записываться к парикмахеру: его волосы отросли так, что закрывают глаза.

Однажды я пыталась подстричь его сама, но масса хохолков повылезала неизвестно откуда, и к концу стрижки он выглядел, как пострадавший от сильного электрического тока.

Наконец мне удается уложить его в постель, и я уже поправляю одеяло, как он неожиданно садится и, судя по выражению его лица, собирается сообщить мне очень важные новости.

— Мама, ты знаешь булочки с сосиской?

— Да.

— Ты знаешь, Джеймс приносил их в школу на обед и дал мне откусить, это было очень вкусно, но мне досталось очень мало сосиски. Мы сможем завтра ими позавтракать?

— Завтра не сможем, дорогой, я не успею сходить в магазин.

— Мы можем заехать в магазин перед школой.

У меня сильное подозрение, что на самом деле это ловкий маневр применить на деле новую тактику одобренного полицией кусания незнакомцев.

— Нет, завтра не сможем: мне нужно ехать на работу, ты будешь сидеть с Эдной, но я постараюсь купить их, пока ты будешь в школе.

— Ну ладно, только купи большие, а не маленькие, они невкусные. Ты знаешь, я что-то проголодался, мама. Можно мне перекусить?

— Нет, уже пора спать. Заканчивай разговоры, успокаивайся и засыпай. Спокойной ночи, милый. — Я быстро, спиной вперед, выхожу из комнаты, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще.

Через полчаса поднимаюсь к нему в надежде увидеть спящего ребенка. Вместо этого, открыв дверь, слышу сердитый крик: «Уходи, мама, я качаюсь!»

Не знаю, как сказать. Я всегда думала, что поигрывать своим членом вполне прилично наедине с собой, лишь бы не в универсаме, какой бы длинной очередь ни была. Как-то неловко, что я прервала его. Легко представить сеансы семейной терапии в недалеком будущем, когда меня обвинят в сдерживании его психосексуального развития. Решаю, что лучше всего обойтись вообще без комментариев.

— Я просто хотела сказать спокойной ночи. Тебе уже пора спать.

— Ладно, мама. Я люблю свой членик. Держу пари, ты тоже хочешь такой.

Честно скажу, я не ловила себя на таком желании, ну разве только каким-нибудь субботним вечером, если закончился запас джина и шоколада, но объяснять это Чарли я не собираюсь.

— Нет, дорогой, мне нравится то, что есть у меня.

Прекрасно понимаю, что все это — патетическая эвфемическая защита женской сексуальности, но ни на что более ясное я уже не способна.

— Я думаю, членики гораздо лучше. Понимаешь, если есть дырочка в пижаме, можно просто вытащить в нее членик. Ты же не можешь сделать так, да, мама?

Нет, не могу, если, конечно, не перепила. Но оставить этот выпад без ответа я тоже не могу.

— Нет, не могу. Но ты бы даже не родился, если бы у всех были только членики, поэтому оба варианта хорошие. Я люблю то, что есть у меня, а ты любишь то, что есть у тебя. Вот и хорошо. А теперь пора спать, завтра в школу.

Господи, сделай так, чтобы он не поделился этой информацией с мисс Пайк.

Спускаясь вниз, чувствую, что страшно устала от всего этого; наливаю себе чашку чаю. Не успеваю допить, как звонит Лейла. Я рассказываю, что только что произошло. Она находит это очень забавным и говорит, что позаимствует на недельку выражение «Я качаюсь». В разговоре мы упоминаем другие эвфемизмы и к концу истерически смеемся. Наши любимые — «звоночек» и «хэмптон». Нам кажется, что классно было бы дать эти имена некоторым персонажам детских сериалов. А звонила она для того, чтобы договориться о приезде на выходные: она уже давно не видела Чарли. Заманчивая перспектива провести день с Лейлой слегка омрачается лишь тем, что обычно не проходит и часа после приезда, когда она спрашивает, не пора ли Чарли идти спать. Она обожает его, но, занимаясь с ним, очень быстро начинает скучать, как, впрочем, и все другие мои бездетные друзья. В прошлый раз она стала играть с ним в конструктор «Лего», так чуть не впала в кому. А еще на ней всегда надето что-нибудь особенное, и Чарли обязательно посадит пятно. Она обещает, что в этот раз наденет что-нибудь такое, что можно стирать, и мы договариваемся, что она приедет в воскресенье. Мы также подтверждаем предыдущую договоренность поужинать завтра вместе, чтобы посплетничать спокойно без Чарли. Если в воскресенье будет хорошая погода, мы пойдем на пляж. Не могу дождаться!

Эдна должна прийти завтра очень рано, поэтому ставлю будильник на еще более раннее время, чтобы встать и убрать кухню до ее прихода. Просыпаюсь с самыми хорошими намерениями, но вскоре ловлю себя на том, что стою и беззаботно наблюдаю за тем, как птицы строят гнездо в живой изгороди напротив окна. Мне так и хочется вынести им немного туалетной бумаги, из которой можно сделать одеяла, но понимаю, что им больше нравятся прутики и солома с соседнего поля. Мне все-таки удается вовремя протереть кухню чистящим средством, что наводит на мысль о предстоящей серьезной уборке. Я понимаю, что чистыми поверхностями Эдну не провести, но чувствую себя лучше. К половине восьмого я уже одета и готова выходить, но тут Чарли вприпрыжку спускается по лестнице, чтобы рассказать мне свой сон про египтян. Рассеянно улыбаясь, пытаюсь закончить разговор про пирамиды, и тут Эдне удается переключить его внимание на завтрак: она предлагает порезать фрукты и даже срезать всю кожицу. Чарли увлекается, потому что я обычно игнорирую эти действия. Мы все торжественно идем на кухню, и Чарли, пританцовывая, начинает перечислять фрукты, которые он собирается съесть. Его окончательный выбор за ананасами с клубникой, и я быстренько ретируюсь к машине, чтобы отъехать до того, как он обнаружит, что у нас в холодильнике только яблоки и сморщенный старый апельсин.

Дорога — настоящий кошмар: смертельная комбинация из грузовиков, сильного дождя и огромного количества людей, стремящихся попасть в больницу как можно скорее, переходя на резервную полосу. Я застреваю за стареньким мерзавцем в мини-«Метро», двигаюсь со скоростью пятьдесят миль в час в среднем ряду и пытаюсь обогнать грузовики, но совершенно безуспешно. Всякий раз, когда я пытаюсь выйти во внешний ряд, какая-то сука в «БМВ» увеличивает скорость и перекрывает мне движение. Кажется, я останусь в этой пробке навсегда. В конце концов я теряю терпение, жму на газ и быстро перестраиваюсь во внешний ряд, не давая водителю «БМВ» возможности проскочить передо мной. Он взбешен и начинает слепить меня фарами. Я знаю, как отомстить, используя уловку, которой научил меня Барни. Я включаю задние туманные фары, которые освещают заднюю сторону машины, как будто бы я собираюсь сделать экстренную остановку.

Глупо, конечно, с моей стороны так вести себя, но очень радует результат: водитель «БМВ» снижает скорость и отъезжает назад. Определенно, он решил, что я сумасшедшая, потому что я перехожу обратно в средний ряд, так как благополучно объехала мерзавца в «Метро». «БМВ» моментально набирает скорость, чтобы обогнать меня, но не может удержаться и притормаживает, проезжая мимо, чтобы одарить меня угрожающим взглядом, на что я поднимаю палец в знак приветствия, не отрывая взгляда от дороги. У меня на ногтях фиолетовый лак, который придает выразительность этому жесту. Даже не глядя на него, я знаю, что он в ярости. Замечательно.

Доезжаю наконец до парковки в Сохо и обнаруживаю, что свободными остались лишь несколько мест на крыше, поэтому нужно взбираться по отвратительному шатающемуся металлическому пандусу. Какой-то идиот в «Рейндж-ровере» поднимается наполовину, затем нервы у него не выдерживают, и он сдает назад, что всех повергает в ужас, потому что за ним еще две машины. В чем смысл изобретать машины с четырехколесным драйвом и способностью ездить по скалам, если потом их продают идиотам, не способным их даже припарковать? Все парковки в Сохо ужасны, но ездить на поезде очень дорого, долго, а вечером их всего два: в пять и в пять пятнадцать. Позже этого времени приходится ехать через Абердин. Поэтому я езжу на машине. Мне удается въехать по раскачивающемуся пандусу, припарковаться и дойти до офиса, где я сразу обнаруживаю, что оставила в машине очень важные документы, а возвращаться времени нет. Прекрасно.

Барни уже сидит в комнате для заседаний, мечет молнии. Оказывается, он пришел пораньше и хотел сварить себе кофе в новой кофеварке, но обжег себе большой палец, потому что нажал не на ту кнопку не в то время. Стеф предупреждает меня, что он уже настроился на ампутацию и дважды сказал ей отвалить и забрать эту идиотскую машину с собой. Я выражаю свои самые глубокие и искренние соболезнования по поводу травмы, которая на самом деле приняла форму крошечного красного пятнышка, достаю из сумки пластырь с изображением динозавра и предлагаю ему наклеить, «чтобы избежать опасности инфицировать рану». Он уже почти соглашается, но быстро приходит в себя и приказывает мне отвалить. Я нахожу в аптечке мазь от ожогов и настаиваю на том, чтобы обильно смазать его палец. Барни очень доволен и заметно приободрился после того, как ему наложили повязку, и особенно благодаря тому, что все хорошо побегали вокруг него. Ну совсем как Чарли, только крика поменьше, а ругательств побольше.

Мы обсуждаем съемки в Корнуолле на следующей неделе, когда влетает Лоренс. Он ненавидит, если не участвует в обсуждениях, и спрашивает, нужен ли он нам. Должен бы последовать честный ответ «нет», но Барни не может упустить возможность еще раз рассказать о своей ужасной травме. Лоренс говорит, как он его хорошо понимает, он однажды обжег всю руку паром из чайника, это было ужасно. Барни смотрит на него с выражением полного презрения и спрашивает, где он взял эти брюки. На Лоренсе сегодня кожаные коричневые брюки, а это серьезная ошибка, потому что диваны в офисе тоже кожаные, и каждую минуту раздается очень смешной звук, что вызывает смущение Лоренса и огромное удовольствие Барни.

Появляется бухгалтер Рон, и они вместе с Барни поднимаются наверх. Барни совершенно забыл, что посылал Стеф куда подальше, и спрашивает, не может ли она приготовить им чаю. Мир восстановлен, и мы принимаемся за работу. Затем у меня проходит встреча с Роном, я пытаюсь объяснить ему расходы Барни за несколько последних съемочных дней. Так как обычная процедура отчетности для Барни заключается в том, что он просто запихивает все квитанции к себе в карман, а потом бросает некоторые из них в ящик стола, наше обсуждение затягивается. Мы обнаруживаем квитанции на всевозможные вещи, которых я совершенно не помню, и приходится напрягать воображение. В конце концов Рон отпускает меня, но говорит, что будет мне звонить в ближайшее время по некоторым вопросам. Отлично.

Список поручений на моем столе повергает меня в шоковое состояние, так что я выхожу попить кофе с булочками и пью так много кофе, что наступает сильная реакция на кофеин, — мне кажется, что начинается сердечный приступ. Неожиданно я вспоминаю о булочках с сосисками Чарли завтра на обед, пытаюсь найти что-нибудь подходящее поблизости, на меня смотрят, как на сумасшедшую, и предлагают только пирог со шпинатом. Мне приходится тащиться в «Маркс и Спенсер» на Оксфорд-стрит, и я покупаю две большие упаковки, как и было велено. Стараюсь даже не смотреть вокруг, а то застряну здесь надолго, пытаясь вспомнить, чего еще нет у меня в холодильнике. Женщина за кассой оглядывает меня с сожалением, по всей видимости, она решила, что у меня проблемы с аппетитом и что я собираюсь съесть на обед восемь булочек с сосиской слоновьего размера. Вернувшись в офис, я нахожу список поручений еще более увеличившимся, но беру себя в руки, делаю необыкновенное количество телефонных звонков и даже дозваниваюсь до большей части съемочной группы, как вдруг вспоминаю, что уже почти шесть часов, а я еще не звонила домой.

У Эдны все хорошо, а у Чарли нет. Ему очень не понравилась пицца, которую Эдна приготовила на ужин, и он спрашивает, можно ли ему вечером посмотреть «Баффи — вампир-убийца», но тогда ему точно будут сниться кошмары. После сложных переговоров Чарли соглашается лечь спать в свое обычное время, а «Вампира» мы посмотрим завтра вместе. На деле это означает, что я должна буду отвлекать его в самые страшные моменты щекотанием. Обычно ему это не нравится, но, по крайней мере, он не будет просыпаться с криками посреди ночи. Эдна не знает, как включить видео, мне вообще с трудом удалось ее убедить, что использование микроволновки не испортит ее химическую завивку. Так что мне приходится пуститься в долгие объяснения, как поставить кассету, и все закончится тем, я думаю, что она запишет финал международных соревнований по боулингу.

Мы встречаемся с Лейлой для раннего ужина в модном клубе. Как всегда, я приезжаю позже, и она уже сидит у стойки бара, выглядит сногсшибательно в новом костюме баснословной стоимости. Действительно, баснословной, но в нем она чувствует себя потрясающе, посему, как она замечает совершенно справедливо, это удачная покупка. Клуб заполнен неимоверно худыми женщинами, на которых, похоже, надето только нижнее белье. Полным-полно кружевных лифчиков, высоких каблуков и крошечных кардиганов. В моде снова цветочные мотивы, но все цвета — кислотные. И только на сорок второй размер. На большие — длинные черные жакеты. Я чувствую себя на восемьдесят лет, и мне кажется, что мой длинный черный жакет недостаточно длинный. Отказаться от десерта? Ни за что.

Я не пью, потому что за рулем, а Лейла все время подливает себе из бутылки шампанского и уже сильно навеселе. Вокруг полно рекламных типов, и мы старательно вычисляем, кто есть кто. Я в который раз убеждаюсь, что моя память на имена значительно ниже среднего показателя. Лейла же помнит всех, включая имена их детей и домашних животных. Я даже не могу вспомнить имя действительно замечательной женщины, с которой работала в прошлом году, — и мы проводим весь вечер в баре, составляя список самых ненавистных качеств режиссеров, мужчин вообще, наших бедер и парикмахеров, которые стригут волосы слишком коротко.

Наконец мы возвращаемся за свой столик, и начинается очень сложный процесс оформления заказа. Лейла на какой-то новой диете и может есть продукты в каких-то очень странных сочетаниях, но ей также нужно убедиться, что я закажу то, что ей хочется, и тогда она сможет поесть мою еду, но это не считается, потому что она ведь ее не заказывала. Все идет замечательно до того момента, когда мы доходим до чипсов: я предлагаю взять две порции, а она сердится и говорит, что я нарушаю правила. В конце концов мы заказываем одну большую порцию, когда ее приносят, она оказывается действительно большой, едва помещается на столе, так что все замечательно. Я рассказываю ей, что мама арендовала виллу в Испании на неделю, на время школьных каникул после Пасхи, и что она пригласила меня с Чарли. Это будет замечательной возможностью избежать обычной весенней погоды со штормами и проливными дождями. Мама говорит, что ей нужен небольшой отдых, а папа придумал турнир по гольфу и поэтому не поедет. Ему не очень нравится отдых с детьми младше десяти лет. Лейла считает, что эта поездка — замечательная идея, и она планирует что-то в этом роде. Ее идея чего-то в этом роде заключается в том, чтобы провести неделю в Венеции, я предлагаю поменяться, но она не соглашается, ведь Чарли будет скучно, и он наверняка упадет в Гранд-канал. Опечаленная, я вынуждена согласиться, и обещаю привезти ей ослика из соломы.

Мы переходим к сплетням на общие темы, и Лейла заставляет меня смеяться так сильно, что я даже поперхнулась, и официант вынужден хлопать меня по спине. Честно говоря, я думаю, что он мог бы и не стучать так сильно, но мое самообладание восстанавливается, а Лейла замечает, что могло быть и хуже, если бы он применил метод Хаймлиха. Мне даже жаль, что он этого не сделал; пытаясь меня поднять, он бы не мог так противно ухмыляться. Десерт просто сказочный — новая диета Лейлы явно включает крем-брюле, а кофе и счет приносят без обычного получасового ожидания. Наверное, официант испугался, что я могу опять поперхнуться. Лейла настаивает, что сама оплатит счет, и заставляет меня пообещать, что свою долю я истрачу на подарок Чарли, но купить я должна что-нибудь шумное и пластмассовое. Ей пора уходить: у нее свидание с новым знакомым, они идут на танцы. Не представляю, откуда у нее столько энергии, я сама едва смогу доплестись до машины.

Лифт не работает, и, к тому времени когда я добираюсь до верхнего этажа, я задыхаюсь и чувствую, что мне нужно полежать. Идет проливной дождь, и пандус ужасно скользкий. Чуть не упала два раза. Дохожу наконец до машины и сваливаюсь, обессиленная. Хорошо бы поспать чуть-чуть, но ограничиваюсь тем, что снимаю лифчик (чтобы почувствовать себя более комфортно), не снимая при этом свитера, все это сопровождается движениями в стиле человека-змеи. В тот момент, когда я вытаскиваю лифчик из рукава, я понимаю, что машина напротив совсем даже не пустая. Мужчина за рулем смотрит на меня безразлично, я думаю, что он вообще ничего не видел, потому что прикидывает, как спуститься по трапу и не врезаться одновременно в стену внизу. А вот женщина на заднем сиденье явно позабавилась.

Дорога домой несравнимо более спокойная, чем дорога в город. Мимо проносится «мерс» со скоростью значительно выше ста километров, а через пять минут я вижу его на обочине в сопровождении полицейской машины. Ура. Наконец-то дорожная полиция сделала что-то полезное. Полицейская машина сверкает огнями, как новогодняя елка, не представляю, как водитель «мерса» мог ее не заметить, но думаю, что езда на скорости больше ста во внешнем ряду потребовала использования всех его мозгов. Когда я прихожу домой, Эдна дремлет у камина. Она не забыла включить внешнее освещение, поэтому я не свалилась на клумбу, вылезая из машины, как обычно у меня получается. Замечательное окончание долгого дня, и она говорит, что Чарли вел себя по-ангельски. Я знаю, что это абсолютная ложь, но очень приятно слышать. Она справилась с видео и очень довольна собой. Я решила не говорить ей, что она записала не ту программу.

Булочки с сосиской — настоящий хит следующего утра, и, конечно же, Чарли отчаянно хочет съесть одну на завтрак.

— Мама, правда, эти сосиски замечательные?

— Отличные.

— Да, я думаю, что тот, кто их придумал, заслуживает медали, правда?

— Да. Давай быстрее, и надень носки, а то мы опоздаем.

— А можно получить медаль за булочки с сосиской?

— Чарли, я не знаю, надевай носки.

— Ладно-ладно, зачем кричать. Я просто спросил. Правда, мама, тебе нужно больше отдыхать.

Он смотрит на меня с ангельской улыбкой, и я едва сдерживаю желание стукнуть этой сосиской ему по носу.

— Я люблю тебя, мама. Как ты думаешь, а чай мы сможем попить с такой сосиской?

— Думаю, сможем, Чарли.

Я записала Чарли к парикмахеру в честь визита Лейлы и пообещала ему обед в «Пицца Экспресс» в надежде убедить его уйти из дому в субботу утром без просмотра всей программы мультфильмов. Бесполезно, но он смягчается, когда я предлагаю мороженое на десерт. Парикмахер, Трейси, очень милая, она спрашивает Чарли, какую стрижку он хочет.

— Я хочу локоны — они очень модны сейчас.

Трейси не совсем понимает, какие локоны он имеет в виду, но в любом случае его волосы недостаточной длины.

— Ну ладно, стригите, только не слишком коротко, а то у меня уши мерзнут.

Она принимается за работу, а я начинаю читать главу из книги «Лев, колдунья и волшебный шкаф». В прошлый раз я забыла взять с собой книгу, и мне пришлось играть в «Я — шпион», как мне показалось, бесконечно долго. Выиграл Чарли, загадав слово на букву «х», это меня сильно беспокоило, и я предложила говорить шепотом, а ответ был «худая женщина». Так что спокойнее взять с собой книгу. Я почти уже дочитывала главу, когда Трейси сказала, что стрижка готова, но не могла бы я дочитать главу до конца, такая интересная история, а эта Снежная Королева — настоящая корова. Я дочитываю главу, пока Трейси смахивает воображаемые волосы с его шеи.

Лейла приезжает рано следующим утром и говорит, что стрижка Чарли — самая стильная, какую она когда-либо видела, и мы отправляемся в Уитстабл. Как только мы выходим из машины, Чарли кидается к морю и через пять минут уже мокрый насквозь. У меня для него есть на смену одежда, но очень важно выбрать правильное время: если я переодену его слишком рано, он опять намочит одежду до того, как мы доберемся до ресторана на обед, а если слишком поздно, то он замерзнет и может простудиться. Его ноги уже светло-лилового цвета. Мы с Лейлой болтаем, сидя на гальке, что через две минуты становится ужасно неудобным, несмотря на ее внешнюю живописность. На Лейле одежда разных оттенков кремового цвета и замечательные розовые босоножки, которые выглядят очень изящными. Она в них едва может ходить, но ей все равно, раз они такие красивые. Я совершенно с ней согласна и тоже хочу такие.

Новый знакомый Лейлы — очень милый мужчина. Он одинокий, без заметных психологических проблем, не женат, без внебрачных детей, зарабатывает кучу денег. Он бесподобен в постели и очень умело пользуется языком. Он работает в Сити, но совсем не зануда, по мнению Лейлы. Я охотно в это поверю, если только он использует свой язык достаточно часто. Его зовут Джеймс, а это, как говорит Чарли, очень хорошее имя, его друга тоже так зовут. Лейла считает, что это очень хороший знак, она явно сильно увлечена. По ее мнению, он будет великолепно смотреться перед алтарем, а вот это уже плохой знак; обычно она не переходит к свадебным фантазиям так быстро. Она спрашивает Чарли, согласится ли он надеть килт[10] и сыграть роль ее пажа, он соглашается; потом мы объясняем, что такое килт, и он смотрит на нас как на сумасшедших.

— Мама, тебе нужно выйти замуж, тогда у меня будет папа. В таком случае у меня будет больше игрушек, правда?

— Не совсем, Чарли. Их будет столько же, но только от нас двоих.

— Да? Все равно, было бы неплохо.

Боже мой. Значит ли это, что малыш травмирован, сильно нуждается в отце, а я не замечала? Чувствуя себя виноватой, я крепко обнимаю его. Лейла с любопытством смотрит на меня.

— Ты действительно хотел бы, чтобы у тебя был папа, милый?

— Ну, немножко. Неплохо было бы, если только он хороший, не слишком толстый и не с рыжими волосами.

Черт, это как раз портрет моего идеального мужчины!

— Не такой, как Гомер Симпсон, и с кучей денег и собакой. Большой собакой. Потом он идет на работу, и у нас мог бы быть бассейн. Если я буду жениться, я буду это делать не в церкви, а в бюро заказов.

— Ты имеешь в виду в бюро регистрации, Чарли?

— Да. А если ты будешь слишком усталой, чтобы идти купаться, он может взять меня.

— Конечно, дорогой, но придется многим и делиться, понимаешь? Например, если мы вместе куда-нибудь поедем на машине, тебе придется сидеть на заднем сиденье.

Чарли молчит, обдумывая этот явный недостаток в своей картинке.

— Ну ладно. Тогда, может быть, лучше просто завести собаку?

Лейла давится от смеха, а я испытываю огромное облегчение от того, что у него нет какого-нибудь скрытого комплекса безотцовщины. Чарли отправляется играть в пиратов, что подразумевает забегание в море по колено, потом обратно, все это с громкими криками.

Неожиданно начинается дождь, и мы прячемся в местном Баре Устриц. Мне практически приходится тащить Лейлу по гальке в ее новых босоножках, Чарли считает, что это очень здорово. Я заказала столик заранее, и нам удается туда попасть, но народу полно, и официантка на грани истерики. Чарли заявляет, что умирает от голода, и начинает с жадностью разглядывать чужие тарелки. Если я не начну действовать, он подойдет к кому-нибудь и спросит, будут ли они доедать свои чипсы. Я быстро подзываю официантку принять наш заказ, и в последний момент Чарли высоким голосом заявляет, что он будет есть омара. Я велю ему замолчать и собираюсь заказать рыбу с чипсами, но Лейла берет верх, говоря, что она заплатит, потому что нужно поощрять желание детей пробовать на вкус разные блюда. Приносят омара и маленький кинжал для вскрытия панциря. Чарли в восторге и даже чипсы ест с кинжала.

Мы с Лейлой вскоре покрываемся кусочками летающего омара, и люди за соседними столиками перестают приветливо улыбаться этому маленькому мальчику, ведущему себя как взрослый, и начинают прятать головы. Мне удается забрать у него кинжал, он берет нож и вилку, но дуется изо всех сил, и тогда Лейла спрашивает, не хочет ли он попробовать устрицы. Хочет, и она заказывает полдюжины. С громким шумом он втягивает их в себя и говорит, что это как пить морскую воду, только нужно еще жевать, и спрашивает, можно ли ему еще, пожалуйста? Мне нравится, что он так легко идет на авантюру, но волнуюсь, что ему может стать плохо в любую минуту. Лейла говорит, что он на всю жизнь запомнит, что именно она впервые угощала его устрицами. Потом мы берем сказочное мороженое на десерт, и Чарли бежит обратно к морю играть в пиратов. Мы сидим, пьем кофе и наблюдаем за ним. Я пытаюсь вычислить, успеет ли он утонуть до того, как мы выскочим из ресторана и вытащим его из моря. Похоже, что не успеет, но только если Лейла снимет свои новые босоножки.

В ресторане много семей с детьми разного возраста. Некоторые дети сидят спокойные и счастливые: довольно жуют кусочки хлеба, слегка размахивая ими. Другие же крутятся, вертятся, нагибаются, кидаются хлебом и вообще выпендриваются. Я говорю Лейле, что это ужасно несправедливо: у одних людей замечательные счастливые малыши, которые могут спокойно сидеть целыми часами, у остальных же — несговорчивые типчики, которые ни на минуту не перестают колобродить. Раньше я думала, что это неправильное воспитание, но вскоре после рождения Чарли я поняла, что это не так. Если ваш ребенок — непоседа, вам придется с этим смириться. Книги о детях нужно писать с учетом этого. Флегматик к концу первого года жизни будет немного ходить, его первым словом будет «да», а его любимой игрушкой будет плюшевый медвежонок. Непоседа будет бегать, его первое слово будет «нет», и его любимыми игрушками будут ваши волосы, содержимое вашей сумки и телефон, но только в то время, когда вы пользуетесь им. Пока мы расплачиваемся по счету, я понимающе улыбаюсь женщине с малышом, который соглашается есть только чипсы из чужой тарелки.

Нам удается наконец запихать Чарли обратно в машину, используя хитроумную комбинацию подкупа и угроз. По дороге домой Лейла придумывает фантастическую сказку о паре волшебных розовых босоножек, которые могут перенести тебя, куда захочешь, и это заканчивается тем, что Чарли надевает ее босоножки и изъявляет желание перенестись в волшебную страну Питера Пена. Лейла очень гордится своим мастерством сказочника, и я не говорю ей, что теперь ее будут просить рассказать следующую главу этой сказки всякий раз, когда она будет встречаться с Чарли в течение ближайших пяти лет. Я наступила на эти же грабли в прошлом году, когда таким же образом подкупила его, уговаривая отпустить крабика обратно в море. После шести недель ежевечерних просьб о следующей главе «Приключений крабика Чарли» я пришла в отчаяние и придумала трагический конец с нефтяным пятном. Все крабы были вынуждены покинуть насиженные места, чтобы избежать всего этого загрязнения морей, и не оставили своего нового адреса, и потом мне пришлось купить огромное количество пленок со сказками, чтобы скомпенсировать эту трагическую утрату.

Лейла остается на чай, она уже собирается отправляться назад в Лондон, как Чарли заявляет, что нужно рассказать следующую главу «Розовых босоножек», чтобы он смог пережить ее отъезд. Лейлу охватывает отчаяние, она говорит, что мама, может быть, расскажет ему о следующих приключениях, но мама говорит, что ничего о них не знает, и собирается мыть посуду. Лейла делает очень неприличный жест рукой, но усаживается на диван для «главы второй». Через некоторое время ей позволяют уйти, и до своей машины она добирается практически бегом.

После того как приготовлены на завтра форма и еда в школу, выполнено домашнее чтение, проведен диспут о просмотре видеокассеты и проделаны бесконечные другие отвлекающие маневры, включающие Болтовню Просто Так, Чарли наконец-то в кровати, голова вымыта, зубы почищены, пижама надета. Я чувствую себя старой клячей.

— Мама, это был замечательный день, правда?

— Да, дорогой, но сейчас пора спать, завтра в школу.

— Да. Я люблю омары, мама, и устриц, и Лейлу. А ты, мама?

— Да, дорогой, я тоже, — говорю я, пятясь к двери.

— Когда я вырасту, я женюсь на Лейле в бюро заказов, она может надеть свои розовые босоножки, и у нас буду устрицы к чаю. Ты тоже можешь прийти и все приготовить.

— О, спасибо, Чарли, дорогой. А теперь спи.

— Да, но у нас не будет крабов, потому что это жестоко. Мама, расскажи мне мою любимую сказку о крабике Чарли, о его приключении с китом, и когда он знакомится с русалкой в розовых босоножках.

— Нет, Чарли.

— Может быть, завтра вечером?

— Нет.

Развивается бурная дискуссия со швырянием одеяла. В результате он соглашается, что сказка о крабике не будет иметь продолжения, что «Приключения Розовых босоножек» останутся за Лейлой, но что завтра можно будет посмотреть совершенно особенный блокбастер, если глупое поведение закончится и одеяло вернется на свое место. Мне бы очень хотелось находить выход из споров, не прибегая к подкупу, но без методов насилия мои шансы сводятся к нулю. Я уже предвижу горячую перепалку завтра, когда я предложу фильм Диснея, а он будет настаивать на «Шпионе, который изнасиловал меня». Спускаюсь вниз, размышляя, насколько этот «Шпион» действительно «плохой» и кому бы позвонить спросить, не показавшись при этом абсолютной идиоткой.

Глава 4

Секс, ложь и видео

Я выезжаю из дому очень рано, чтобы ехать в Корнуолл на съемки сюжета о каше. Эдна посидит с Чарли до вечера, а потом приедут мама с папой. Дорога очень красивая, но выматывающая. Дорожные указатели все какие-то бестолковые, и я доезжаю до развилки дорог, ведущих в совершенно разные направления. Солнечный свет льется через деревья, посаженные вдоль дороги, так что лучи солнца то и дело ослепляют меня, как вспышки природного фотоаппарата. Интересно, я успею съехать с дороги прежде, чем в полную силу скажется эффект ярких вспышек на мозге?

Наконец нахожу пару солнцезащитных очков на дне сумки, но у них только одна дужка, вторая исчезла самым загадочным образом. Я очень осторожно прилаживаю их на носу и теперь выгляжу, как в сценке «встретились два идиота». Я подпеваю вслух Арету Фрэнклину, и всякий раз, когда мы оба берем высокую ноту, мои очки сваливаются.

Постепенно мне удается найти дорогу в Корнуолл и даже в отель, который представляет собой одно из отвратительных современных зданий с многочисленными цементными площадками и огромной автостоянкой, забитой до предела. Я все-таки нахожу свободное место, но мне приходится пешком долго идти до входа в отель, таща при этом все свои сумки, потому что это как раз такое место, где придется ждать часов эдак шесть, пока соизволят принести багаж из машины в номер. И в итоге это происходит как раз в тот момент, когда ты встал под душ.

Отель забит участниками какой-то финансовой конференции. Они все взволнованы предстоящим событием. Уверена, что Лоренс специально заказал мне номер именно здесь, зная, что будет полно делегатов. Барни и все остальные остановились в более навороченном отеле на вершине горы, выходящем на бухту, но Лоренс сказал, что там не было свободных одноместных номеров, так что мне пришлось бы делить номер с кем-нибудь из группы или остановиться здесь. Фойе заполнено мужчинами и несколькими женщинами в темно-синих костюмах, выкрикивающих громкие приветствия и обменивающихся визитками. Я планирую провести спокойную ночь, а утром быстренько все проверить до того, как в обед приедут Барни и группа. У нас как раз останется время начать установку оборудования и закончить до того, как возникнут какие-нибудь проблемы. Надеюсь. Нахождение в одном месте съемочной группы и воды ничего хорошего не сулит. Может быть, следовало предупредить местную спасательную службу?

Моя комната пластмассово-безвкусная, но без детей, поэтому я сразу засыпаю. Просыпаюсь от голода и, понимая, что в номер еду принесут ужасную и через пару часов, в старых джинсах и джемпере спускаюсь в ресторан, заполненный финансистами в вечерних костюмах. Умоляю официанта найти мне столик, он в конце концов смягчается и говорит, что спросит у «джентльмена», не возражает ли он, чтобы к нему за столик посадили еще одного посетителя. Прежде чем я успеваю его остановить, он уже на другом конце зала разговаривает с мужчиной, сидящим за двухместным столиком у окна Замечательно.

Я иду к столику с уверенностью, что в течение всего ужина буду выслушивать лекцию о пенсиях от этого делегата конференции, который такая зануда, что с ним и сидеть-то никто не захотел, но вместо этого мне навстречу встает необыкновенно интересный мужчина. Я искренне благодарю его за разрешение разделить с ним столик и ужасно сожалею о том, что на мне такая дурацкая одежда. Он говорит, что мне сначала следует попробовать суп, а потом уже так горячо благодарить его. Он говорит это с замечательным шотландским акцентом, что-то среднее между Шоном Коннери и Мелом Гибсоном в «Отважном сердце». Я улыбаюсь, изучаю меню и принимаю решение не брать суп. Финансисты теперь сильно шумят и рассказывают друг другу, что в следующие несколько дней в бухте будут проходить съемки фильма. По слухам, приедет Том Круз. Я не знаю точно, снимается ли он в рекламе каши, но держу пари, выглядел бы он потрясающе. Правда, бюджет пришлось бы немного увеличить.

Все очень увлечены этой перспективой общнуться со звездами и решают, что сразу, как только начнутся съемки, побегут в бухту и постараются познакомиться с Томом. Вот здорово! Барни так терпелив с людьми, купающимися в лучах славы. Мой сосед по столику представляется как Мак; я не понимаю, имя это его или фамилия, но уточнять не хочется. Он спрашивает меня, что я делаю в Корнуолле, и я решаю ничего не говорить ему о работе, в основном потому, что люди за соседним столиком услышат меня и навострят уши. Я отвечаю, что у меня маленький отпуск, и узнаю, в свою очередь, что он — искусствовед, приехал посмотреть некоторых местных художников.

Приносят еду, вполне приличную, хотя Маку, похоже, повезло меньше, и теперь он с любопытством рассматривает морковь, нарезанную цветочками. Я не заказывала первое и сразу перешла к стейку, чипсам и салату. Мы еще поддерживаем разговор, в зале становится совсем шумно. Маку это не нравится, и он предлагает выпить кофе в баре. У него божественный акцент, и я в воображении уже вижу его одетым в килт, потом себя, одетой в килт, потом опять его, но уже без одежды… Мне нужно взять себя в руки, чтобы не выставиться полной дурой. Нам приносят счета, и официант улыбается мне противной улыбочкой и даже вроде как подмигивает, когда мы выходим из зала. Оказывается, что бар тоже заполнен финансистами, а один из них пытается оживить общую атмосферу, танцуя на столе.

Мак спрашивает, не выпить ли нам кофе в его номере, никаких намеков, так приятно продолжить разговор. Я охотно соглашаюсь, потом понимаю, что нужно было вести себя более сдержанно. Втайне я надеюсь, что намеки последуют, но до этого мне нужно как-нибудь добраться до своей комнаты и сменить свое ужасное старое нижнее белье. Когда Мак встает, он выглядит еще импозантнее. Он очень высокий, пахнет изумительно, и это заставляет меня вспомнить, что сама-то я не пользовалась духами. У него также поразительные голубые глаза и темные вьющиеся волосы замечательной длины. Никакого намека на хвостик, или серьги, или какие-либо другие аксессуары, присущие искусствоведам, — хотя, честно сказать, у меня и нет таких знакомых, поэтому отсутствие хвостика может быть вполне естественным. Мы поднимаемся к нему в номер после некоторого неловкого молчания в лифте, и я оказываюсь в номере люкс, с тремя диванами и огромным светло-голубым ковром. Кровати не видно, но есть еще две двери, ведущие из главной комнаты, а также балкон, выходящий на море. Мак объясняет, что у него прибыльный бизнес, поэтому он решил поселиться в приличном номере. Совершенно с этим согласна, вот только уговорить бы Барни следовать этой логике.

Мак заказывает кофе и пускается в долгое обсуждение с горничной, чтобы к кофе подали petit fours[11], нет, не шоколад, нет, не печенье. Боже мой, неужели никто не знает, что такое petit fours! Да, кусочки марципана и маленькое печенье. Спасибо. Потом он говорит, что, может быть, я хотела какой-нибудь десерт, ведь мы так неожиданно быстро ушли из ресторана? Я думаю, это прекрасная идея, я рада его объяснению, а то уже начала опасаться, что у него пунктик насчет марципанов.

Мы долго сидим и разговариваем, приносят кофе с маленьким печеньем, которое может сойти за petit fours, в баре обнаруживаем бренди, приятно холодное на вкус. Мак рассказывает, что развелся в прошлом году, у него двое детей, Дейзи и Альфи. Он показывает мне фотографии, они очень милые. Альфи очень похож на него, только маленький, со смешными волосами, в костюме Бэтмена.

В середине общего разговора он неожиданно выпаливает: «Знаешь, мне очень жаль. Мне это очень важно, я очень хочу поцеловать тебя, ну очень сильно хочу. Можно? Я не хочу показаться наглым, получить синяк или что-нибудь такое. Можно?» Он смотрит на меня особенным умоляющим взглядом, которому, он сам знает, невозможно сопротивляться. Это заставляет меня рассмеяться, и я смеюсь так сильно, что он даже обижается, пока мне наконец не удается сказать, что это будет очень здорово. Он говорит, что подождет, когда я перестану смеяться, пожалуйста. Я прекращаю в ту же секунду.

Удивительно просто, как быстро и легко ты сливаешься с партнером в поцелуе, мне бы хотелось остаться на диване на всю ночь, но Мак явно хочет перейти в спальню, и там скорость увеличивается. Мое ужасное третьеразрядное нижнее белье не представляет собой препятствие, хотя Мак и смотрит на мой старый серый лифчик с некоторым удивлением. Я объясняю, что у меня есть красивые шелковые, но не думала, что придется сегодня демонстрировать их, и в основном ношу удобные. Попробуй походить, когда грудь притянута к подбородку, а щель между поднятыми грудями очень даже ничего, но там собираются крошки от печенья, если потерять бдительность во время еды. Маку очень нравится идея о щели между приподнятыми грудями, и он требует демонстрации. Потом он произносит кучу неприличных слов со своим красивым акцентом. Я засыпаю совершенно изможденная а, просыпаясь в пять, не могу понять, где я. Собираюсь незаметно выскользнуть из комнаты, но Мак просыпается и требует сказать, куда я иду. Я говорю, что хочу вернуться в свою комнату, чтобы поспать спокойно, он неохотно соглашается, но потом мы долго прощаемся, и я выхожу от него только в половине седьмого.

Чувствуя себя очень довольной и красивой, я валюсь в постель у себя в номере, поспать часок, прежде чем решить, где взять силы для работы сегодня. Оказывается, не могу заснуть: сцены прошедшей ночи сразу встают перед глазами, как только я их закрываю. Все это очень выбивает из колеи. Заказываю завтрак и принимаю душ. Чуть не утонула в душе, такое чувство, что разбил частичный паралич; ноги как ватные, спина болит убийственно. Мне как будто девяносто пять лет, волосы сзади спутались так, что придется ножницами отрезать. На плече растет огромный синяк, это я упала в какой-то момент ночью с кровати и попала на туфли.

Приносят огромное количество кофе и тосты, я начинаю чувствовать себя как нормальный человек, а не как пострадавший от землетрясения. Собираюсь позвонить Лейле, чтобы она провела сеанс психотерапии, но в эту минуту звонит мой мобильник. Это Барни, в отвратительном настроении, просит меня поскорее добраться до бухты и посмотреть, там ли еще лодка. У меня уже длинный список неотложных дел. Не знаю, что делать с Маком, но тут звонит местный телефон, это он, благодарит за чудесную ночь. Он нашел мою сережку в своем ботинке, может быть, я заберу ее, а то ему она не подходит? Интересно, как он узнал мой номер, но я рада, что ему это удалось, хоть это и некрасиво со стороны администрации отеля. Я отвечаю, что тоже очень рада, мы флиртуем бесконечно долго и договариваемся встретиться вечером в баре. Мак говорит, что собирается посмотреть картины в Сейнт-Ивсе, вернется к девяти. Остается надеяться, что я тоже вернусь к этому времени в отель, а не застряну в бухте, ограждая группу от перевозбужденных делегатов конференции.

Я еще не знаю, как мне быть: вся группа будет болтаться ночью, и мне придется за ними приглядывать, но решаю, что подумаю об этом позже. Может быть, просто все объясню Маку и придумаю какую-нибудь отговорку за вчерашнюю неправду. Делаю короткий звонок домой; Чарли заявляет, что бабуля совершенно глупая, заставила его съесть хлопья с молоком, и его может вырвать в любую минуту. Бабушка выхватывает трубку и говорит, что он сам попросил, более того, он наотрез отказался есть что-либо другое. Я говорю, что он часто так делает, и мы обе соглашаемся, что это отвратительно. Она предлагает мне всегда покупать одни и те же хлопья, чтобы не было проблемы выбора. Это мне напомнило, что я до сих пор ненавижу «Витабикс»[12], так что нет однозначного ответа. Я несусь в бухту и пытаюсь уговорить лодочника простоять там весь день, а сама потихоньку проверяю, сколько у него спасательных жакетов.

Барни и съемочная группа прибывают сразу после обеда и устраивают традиционную свалку из оборудования, перекрикиваются, но понемногу нам удается обсудить планы на завтра. Барни хочет начать совсем-совсем рано, чтобы застать ранний утренний свет, который, по его мнению, просто волшебный. Группу это не очень вдохновляет. Владелец лодки вообще не воодушевлен такой перспективой и постоянно переспрашивает меня, действительно ли Барни сказал, что он должен быть на месте в четыре часа утра. Очень печально, но это действительно так. Как раз в тот момент, когда мы собираемся закончить на сегодня, огромный черный «Мерседес» въезжает в бухту и направляется к нам. Я собираюсь послать кого-нибудь, чтобы отправить его назад, но тут нас осеняет, что это, должно быть, из агентства, просто приехали заранее. Как всегда. Машина останавливается, и из нее выходит Люси, режиссер агентства. Ее сопровождает странный с виду человек, наверняка заказчик. Похоже, что Барни сейчас хватит апоплексический удар, заказчик нервничает, но настроен решительно.

Мы знали, что Люси должна приехать, но никто ни слова не сказал о заказчике. Барни терпеть не может, когда приезжают заказчики, потому что они задают кучу глупых вопросов и требуют к себе исключительного внимания. А еще они частенько привозят с собой «идеи», которые просто говняные, и настаивают на их немедленном воплощении, лучше всего — использовании в каждом кадре. У Барни устойчивая скандальная репутация по умению посылать их куда подальше. Самим агентам следует отправиться туда же, если они не могут удержаться от выражения собственных идей. Был такой знаменитый случай, к счастью, до меня: во время съемок на пляже он на самом деле провел палкой на песке черту и сказал, что если кто-нибудь, будь то агент или заказчик, переступит ее, то он уйдет домой. Все подумали, что это шутка, и переступили. Он ушел домой.

Я с ужасом понимаю, что это очередная проделка Лоренса. Люси вырывается вперед и лопочет: «Знаете, мне очень жаль, что так произошло, но он настаивал, что приедет заранее, и Лоренс сказал, что предупредил вас, и все нормально, правда?» Барни уставился на меня: «Ты что, забыла сказать?» Здорово. Я уже собираюсь объяснить, что Лоренс, как всегда, мне ничего не говорил, но тут открывается задняя дверь, и выходит мужчина, который кажется удивительно знакомым.

Это Мак. Он бледнеет, не знает, что делать дальше, но потом подходит и начинает разговаривать с Барни, который его знает, и они идут смотреть лодку. Я болтаю с Люси и заказчиком, про которого чуть не забыли, и стараюсь тем временем придумать, как себя вести при этом неожиданном повороте событий. Люси говорит, что Мак — новый художественный директор агентства, который поставил нам этот заказ, и он решил приехать неожиданно, чтобы посмотреть, как Барни работает. Превосходно. Мне ужасно хочется рассказать Люси, как неожиданно развиваются события для меня лично, но удерживаюсь от этого, потому что заказчик рассказывает нам, как он хотел приехать рано, чтобы держать ситуацию под контролем и понять самому, как мы умудримся потратить все эти деньги.

Мы с Люси в течение десяти минут прилагаем нечеловеческие усилия, чтобы только объяснить ему, что держать ситуацию под контролем — не самая эффективная тактика в отношениях с Барни, потом Люси вызывает огонь на себя и уводит его поговорить с глазу на глаз, а я тем временем делаю выразительные жесты у нее за спиной, призывающие Барни быть повежливее.

Незаметно сбоку подходит Мак:

— Кому это ты машешь?

— Отвали.

— Боже мой, Энни, мне очень жаль. Поговорим сегодня вечером, хорошо?

— Отвали, иди лучше купи несколько картин.

— Надеюсь, ты не рассердишься, но твой словарный запас не отличается разнообразием, милая.

— Отвали.

— Очаровательно. Ну, как тебе твой небольшой отпуск на море?

— От-ва-ли. У меня были более серьезные причины солгать, чем у тебя. Неизвестно еще, кем ты мог оказаться на самом деле, может быть, извращенцем каким-нибудь. Впрочем, так и есть. Знаешь, что Барни сделает со мной, если узнает? Это так непрофессионально. А если узнает кто-нибудь из группы, мне конец.

— Знаю. Поэтому я предлагаю сохранять спокойствие и обсудить все сегодня вечером. В девять, в баре отеля. Не опаздывай.

Здесь этот наглец отворачивается, подходит к заказчику и отводит его к машине, обещая все рассказать ему в отеле, а завтра мы опять встретимся, с новыми силами, ха-ха-ха.

Барни понимает, что что-то не так, но не вникает, потому что не хватает очень важной части оборудования, и он готов поднять страшный скандал. Я кручусь как белка в колесе, стараясь предотвратить кризис и одновременно пытаясь заставить членов группы перестать толкать друг друга в море. Потому что наверняка кто-нибудь упадет. Меня полностью игнорируют. Кто-то падает — это Дейв, электрик, и лодочнику приходится вылавливать его, он совсем не считает, что это смешно. Дейв выжимает карманы и выливает воду из капюшона. Группа, и Барни в том числе, находит это просто уморительным. Все развеселились, дурачатся, а Барни просто счастлив, что завтра мы сможем начать снимать, установив камеру в направлении рассвета, и мы все вместе отправляемся обратно в новомодный отель и открываем счет в главном баре.

Барни уходит к себе, ему нужно позвонить, я тоже говорю, что валюсь с ног и ухожу в свой отель спать, но он может звонить мне на мобильник, если нужно. Похоже, что вся группа занята заказыванием закуски и просмотром спортивной программы по кабельному телевидению, так что я могу быстро смотаться к себе в отель, не дожидаясь, пока половина из них начнет приставать ко мне с требованием еды.

Оказавшись у себя в номере, сразу же звоню Лейле для получения скорой помощи. Она считает, что все это очень смешно.

— Послушай, Лейла, это не смешно. Если Барни узнает, он придет в бешенство.

— Ну перестань. Его всегда что-нибудь приводит в бешенство, но ты умеешь с ним обращаться. Ты же знаешь, как делаются дела: переспи с агентами, если нужно, но никогда не спи с членами группы. Расскажи мне поподробнее об этом мужчине.

— Его зовут Мак.

— О боже. Не Мак Макдональд?

— Да, похоже.

— Ну ты даешь! Как ты могла не узнать Мака Макдональда? Его называют Мак-Нож, все его боятся. Он из Глазго и однажды угрожал заколоть заказчика в приступе гнева. Он провел эту замечательную кампанию для Персиля в прошлом году.

— Что? Этот ужас с младенцем?

— Да нет же, глупая, ту, что с собакой. Это новый сотрудник Би-Эл-Си, которая теперь Би-Эм-Эл-Джи. Узнаешь? Это просто фантастика, он художественный гений, но и деньги хорошие, конечно. Они платят ему целое состояние и вынуждены были отвалить ему часть агентства. Чтобы переманить его у Ди-Ди-Тэ. Ради бога, понимаешь теперь, кто это?

— Ну конечно, я знаю имя, но вчера он мне не назвал своей фамилии, и потом, все связи с агентствами поддерживает Лоренс, ты же знаешь. И мы не работаем больше с Ди-Ди-Тэ, после того как Барни разбушевался однажды на съемках и отказался вернуться. Откуда я могла знать, как он выглядит?

— Да, я не подумала об этом. Ну теперь-то ты знаешь, как он выглядит, лучше, чем кто-либо из нас. На самом деле, я вспоминаю теперь, несколько месяцев назад я познакомилась с ним на вечеринке и пыталась пофлиртовать, но это было все равно что заигрывать с деревом — такой суровый и прекрасный, но абсолютно непроницаемый, когда доходит до светского разговора. Он бесподобный, дорогуша. Ура, ура! Наконец-то ты спишь с кем-то, не похожим на беженца.

Лейла всегда не одобряла мой выбор мужчин, предпочитая тип театральных завсегдатаев моему типу бледных и задумчивых героев-работяг. На самом деле, Мак совмещает в себе оба этих типа.

— Да, но, Лейла, что мне теперь делать? Мы должны встретиться в баре, и я уверена, что нас кто-нибудь увидит. Я не знаю, как со всем этим справиться, и у меня с собой нет приличной одежды, я уже совсем извелась.

— Перестань, время развлечься. Какая у тебя одежда? О господи, только не эти ужасные джинсы!

Далее следует довольно болезненный разговор, в котором Лейла заявляет, что вообще не понимает, почему я все время одеваюсь, как спортсменка, и она говорила, чтобы я выбросила тот ужасный старый лифчик давным-давно. Выпустив пар, она успокаивается, как всегда.

— Ты безнадежна, поэтому изумительна. Надень белую футболку, обтягивающую — заколи ее булавками, если нужно, — и тот ужасный старый кожаный пиджак — но не застегивай его, — и самые чистые джинсы, какие сможешь найти. И не надевай свою вязаную шапку. И те ужасные старые колодки — лучше иди босиком, если другого ничего нет. У тебя много презервативов?

— Лейла, замолчи. У нас будет профессиональный разговор, как все уладить, чтобы завтра не было проблем.

— Ну конечно, а потом он тебя хорошенько оттрахает. Есть презервативы?

— Да, держу упаковку на всякий случай в косметичке с банными принадлежностями, в той, которую ты заставила меня купить в прошлом году.

— Хорошо, у них не прошел еще срок годности?

— Лейла, я предупреждаю тебя.

— Ладно. Будь осторожна, дорогая, и постарайся хорошо провести время. А потом ты мне расскажешь, как все прошло, когда вернешься домой. Люблю, пока.

Она повесила трубку. Я звоню маме и болтаю с Чарли, которому сегодня в качестве исключения разрешили лечь попозже.

— Бабуля приготовила сосиски к чаю, они были здоровские. Лучше, чем твои. Ты должна их жарить на сковородке, как бабушка. А дедушка возьмет меня завтра на рыбалку, и, может быть, мы поймаем акулу.

Я говорю, что вряд ли в нашем озере водятся акулы, но он отвечает, что я ничего не понимаю в рыбалке и что они с дедушкой знают лучше.

Я все еще не знаю, что сказать Маку, но надеваю одежду, которую посоветовала Лейла, просто на всякий случай. Без пяти минут девять я спускаюсь, нахожу свободное место в баре и заказываю тройную водку. Вся вчерашняя финансовая братия еще в ресторане, так что в баре блаженное спокойствие. Мак входит неторопливо, берет пиво, подходит и садится.

— Послушай, мне действительно очень жаль. Я просто не хотел разговаривать об этой чертовой рекламе весь вечер, но я никогда бы не подумал, что ты окажешься чертовым продюсером.

— Что ты имеешь в виду — я что, не выгляжу как продюсер?

— Честно сказать — нет. Ты недостаточно ненормальна.

Мне это нравится, но я стараюсь не показывать этого.

— Что мы будем теперь делать? Я думаю, мы притворимся, что ничего не было, и просто будем продолжать работу.

Честно сказать, когда я снова его увидела, я подумала прямо противоположное, но мне не хочется показаться напористой.

— Ты знаешь, я думал об этом. Понимаешь, мне совсем не хочется этого делать. Не думаю, что это подходящий вариант.

С одной стороны, мне это понравилось, с другой — рассердило. Господи, как будто пятнадцать лет опять. Как будто он один будет все решать. Я только собираюсь сказать ему, какая он зануда, как он наклоняется и целует меня. Крепко. В середине нашего страстного объятия входят двое из группы, Джордж и Кевин.

Они застыли в дверях, уставившись на нас с открытыми ртами.

— Б…! Только что вошли двое наших.

— Черт.

Джордж с Кевином усаживаются за стойкой бара, притворяясь, что ничего не видели. Но я знаю, что видели, и они знают, что я знаю.

— Я пойду в свою комнату, а ты поговори с парнями, а потом поднимайся ко мне.

— Это такой твой план?

— Да, Денежка-Копеечка, и это очень хороший план.

Не могу не рассмеяться. Но также не могу не ругаться и добавляю, что я не пойду к нему в номер, как хорошо дрессированный песик, потому что это будет очень уж заметно.

— В таком случае, я буду сидеть здесь и целовать тебя в самые неожиданные моменты весь вечер напролет.

— Нет, не будешь.

— Я сделаю это, ты знаешь.

— Ну ладно, ладно. Ты поднимайся к себе в комнату, а я постараюсь что-нибудь придумать, чтобы ребята не схватились за мобильники, как только я выйду.

— Хорошо. Я буду ждать тебя у лифта. У тебя десять минут. Иначе я возвращаюсь.

Он встает и выходит.

Джордж с Кевином смотрят на меня, изображая удивление.

— Это был Мак, тип из агентства? — говорит Джордж. — Что ты с ним сделала? Он выглядел так, будто ты отшила его. — Он насмешливо фыркает в стакан.

Я поднимаюсь и медленно подхожу к ним. Строго глядя на Джорджа, я говорю ему, что если он скажет хоть слово кому-нибудь, даже своей маме, то я позвоню его жене и расскажу ей об официантке из «Маленького шефа» в прошлом году. Джордж бледнеет, Кевин хихикает. Я говорю Кевину, что позвоню жене Джорджа и в том случае, если что-нибудь скажет Кевин, а Джордж сильнее его. Я думаю, это сработает.

Я выхожу из бара и вижу, что Мак торчит у лифта под пристальными любопытными взглядами администратора. Лифт открывается, мы заходим, и Мак начинает целовать меня. Мне это нравится безумно, но тут лифт останавливается, и входит пожилая пара. Так как я не хочу попасть в полицию за совершение непристойного поступка в лифте отеля, потому что это наверняка дойдет до родительского комитета, я пристально смотрю на Мака, пока мы едем до его этажа. Мы выходим, двери закрываются, и нам слышно, что пожилая пара смеется. Маку совершенно все равно, и, как только мы оказываемся в безопасности по ту сторону дверей его номера, мне тоже.

Постепенно мы понимаем, что сильно проголодались, заказываем кофе с бутербродами и пытаемся придумать, как бы нам пережить съемки, которые должны начаться через несколько часов. Мы решаем, что будем действовать по обстоятельствам и надеяться, что Джордж с Кевином будут держать язык за зубами. Я добираюсь до своей комнаты в половине третьего. Не представляю, как в ближайшие двенадцать часов я смогу говорить, не то что работать. Никак не могу выбрать, что надеть, так как будет прохладно, но тут звонит телефон.

— Я просто хотел сказать, что ты замечательная, и я хочу встретиться с тобой в Лондоне, если ты согласишься. Это на тот случай, если не успею сказать это тебе позже.

Он кажется немного смущенным таким своим порывом и сразу кладет трубку. Я в восторге и неожиданно чувствую себя значительно бодрее.

Менеджер по сценографии, Джонни, заезжает за мной, и мы прибываем в отель к Барни без пяти четыре. Он уже крутится в холле. Ему достаточно одного взгляда на меня: «Господи, ты выглядишь так, точно тебя оттрахали по полной программе».

Я чуть не захлебнулась кофе, который волшебным образом оказался у Джонни, но Барни уже пустился в обсуждение планов на утро в своем привычном очаровательном стиле. Лодочник, похоже, замерз, но уже приехала передвижная кухня, так что все жизненно важные составляющие в наличии, погода замечательная, хотя море неспокойное.

Просто чудо, но все проходит как по маслу, и мы снимаем все нужные эпизоды, как актер сходит с лодки в лучах предрассветного солнца, хотя, как всегда, солнце всходит в совершенно неожиданном месте, и в последний момент приходится поспешно переустанавливать освещение. Никто не падает в воду, и все здорово, пока Барни не приходит в голову снять эпизод возвращения лодки в бухту. Это будет потрясающий кадр, свет замечательный, и вообще он здесь режиссер, поэтому мы будем снимать это. Актеру явно не хочется выходить в море, точно так же как и лодочнику, но Барни настаивает, и мы все начинаем их уговаривать, что это не займет много времени. Мы сажаем в лодку Криса, первого ассистента, и даем ему радио, чтобы Барни мог давать указания. Он явно не в восторге, потому что в лодке его всегда тошнит.

Как раз в то время, когда они отходят от берега, появляются Мак, Люси и заказчик, мы объясняем им, что происходит. Заказчик колеблется и хочет знать, повлечет ли это дополнительные расходы. Мак произносит: «О, ради бога!», и Барни смотрит на него с восхищением. Люси поспешно уводит заказчика позавтракать и успокоить его уязвленное самолюбие. Мы сгрудились на пирсе и внимательно следим за тем, как лодка скрывается за входом в бухту, и тут раздается тревожный сигнал, который, наряду с прерывистыми криками Криса, свидетельствуют о том, что мы наблюдаем не просто сцену лодочной прогулки.

— Здесь настоящий шторм, нужно выбираться отсюда к е…ной матери! — эти и другие ругательства доносятся по радио.

Действительно, волна сильно поднялась; похоже, начинается шторм. Небо великолепное, солнце пробивается через облака и посылает потоки света прямо к морю. Крошечная лодка, подпрыгивая на волнах, приближается к входу в бухту; Барни, конечно, прав: это сказочно красиво. Лодка уже приближается, но Барни говорит, что нужно сделать еще дубль, потому что солнце скрылось в самый важный момент. Из лодки по радио доносится поток ругательств.

Я с ужасом замечаю, что у заказчика своя видеокамера, он стоит прямо сзади Барни и пытается снимать через его плечо. Затем он просматривает отснятую пленку. Я, Люси и Мак совершенно четко понимаем, что он собирается начать задавать вопросы. Барни поворачивается и смотрит на него уничтожающим взглядом. Мы с Люси подскакиваем к заказчику, Мак берет его под руку, и мы настойчиво ведем его к машине, где он начинает нести чепуху о том, что свет был недостаточно ярким. Мы пускаемся в объяснение технических тонкостей, придумывая некоторые из них на ходу, и постепенно нам удается успокоить его. Люси уверяет его, что, если ему этот эпизод не понравится, мы всегда сможем вырезать его из ролика. Она говорит это шепотом, потому что, если Барни услышит, с ним случится припадок. Мак предлагает выпить кофе и начинает подробно расспрашивать заказчика о его камере, и они отходят подальше, вполне счастливые. Отлично, и нельзя было подумать даже, что его разыгрывают, если бы не грубые жесты у него за спиной.

Лодка уходит в море и возвращается обратно, и так три раза, пока мы не получаем нужного сочетания света, облаков и прыгающей на волнах лодки, которая, кажется, никогда не доберется до бухты. Затем Барни заставляет их сделать несколько кругов по бухте, почти причаливать и потом снова отчаливать. Актера уже почти тошнит, лодочник в бешенстве. Наконец у нас есть все, что нужно, но теперь Барни хочет, чтобы лодка прошла вдоль бухты и мы бы могли снять, как актер выбрасывает канат.

Актеру это не нравится, никто не говорил ему, что придется бросать канат, но мы уговариваем его взять себя в руки, иначе Барни еще раз заставит их выходить в море. Это производит нужный эффект, и он выбрасывает канат бесконечное количество раз. Волна еще больше усилилась к этому времени, и на десятом примерно дубле выносит лодку прямо на скалу с отвратительным треском. Лодочник бросается к рулю и отводит лодку от скалы, но повреждение уже нанесено: ограждение на носу сломано и жалостно свисает вниз. Все произносят: «… твою мать!» — и быстро отводят глаза, как будто бы заняты совсем другим.

После некоторой паузы раздается голос Криса по радио: «Гм-м, шеф, этот парень сильно расстроился, не то слово просто. Можно, мы закончим на сегодня? Я бы не решился сказать ему, что ты просишь его повторить».

Барни соглашается, что они могут возвращаться. Мы все столпились около камеры и стараемся не смотреть на лодку. Начинается ливень, волны стали огромными. Лодку наконец привязали, лодочник выходит и направляется к нам с угрожающим видом. Он огромного роста — я и не заметила этого раньше, — и мы прячемся за Барни. Он почти доходит до нас, но тут огромная волна разбивается о скалу и окатывает нас с ног до головы. Барни, промокший насквозь — вода с него буквально стекает, — стоит, вытянув руку, и говорит: «Послушайте, мне так жаль!» К счастью, этот его вид так забавен, что лодочник взрывается смехом.

Мы обещаем заплатить за ремонт лодки и приглашаем его выпить с нами в отеле. Он соглашается, но заставляет нас пообещать, что мы всем скажем, что это Крис был за рулем, потому что это его родной порт, и, если станет известно, что он разбил собственную лодку о скалу, его сживут со свету. Я быстро оповещаю группу об этой версии, и после недолгого разочарования, что Барни не получит по физиономии, все дружно начинают подшучивать над Крисом, что же это он так говняно рулил. Мы начинаем собирать вещи, планируя как можно скорее добраться до отеля и напиться хорошенько.

Все это время заказчик просидел в машине. Люси говорит, что он заскучал и хочет вернуться в Лондон. Мак спрашивает, не можем ли мы подвезти его, потому что он ни за что на свете не хочет ехать в одной машине с этим идиотом заказчиком. Барни всем сердцем одобряет это намерение и приглашает Мака в свою машину; мне кажется, это не совсем то, на что рассчитывал Мак, но он и вида не показывает. Он говорит Барни, что всегда хотел работать с ним и приехал специально посмотреть, как работает гений. Это производит замечательное впечатление, Барни прямо весь сияет, когда садится в машину.

Группа упаковывается в рекордно короткое время, потому что стало совсем холодно. Мы возвращаемся в отель, у меня первые признаки простуды, но ни кофе, ни бренди не помогают. Мак говорит, что Джордж с Кевином все время странно посматривают на него и хихикают. Я не успеваю ответить, как Барни начинает говорить о том, что мы будем делать днем. Теперь нам нужно снять, как актер идет из бухты по извилистым улочкам к дверям своего коттеджа, и лучше бы не под проливным дождем. Похоже, однако, что сегодня будет лить весь день, так что мы планируем начать завтра на свежую голову, и, если дождь все-таки не кончится, придется снимать как есть.

Барни говорит, что уходит к себе спать, вся группа обедает, так что мы с Маком идем в бар пить кофе. Ему нужно уезжать через несколько часов, но он хочет придумать какую-нибудь причину, чтобы остаться еще на ночь. Я с сожалением отклоняю это предложение, потому что, если мне опять не удастся выспаться, я просто свалюсь. В конце концов мы решаем поговорить, когда вернемся домой, и тут входят Джордж с Кевином и садятся, уставившись на нас. Я начинаю чиркать в своем блокноте — будто у нас деловая встреча. Мак вырывает листочек, пишет что-то на нем и складывает. Затем он встает, готовый уходить, и незаметно для ребят протягивает мне бумажку. Там записаны домашний телефон, мобильник, e-mail и прямой рабочий телефон. Мне хочется выбежать и сразу позвонить Лейле, чтобы она мне объяснила значение этого жеста. Вместо этого я вынуждена сидеть и разговаривать с актером, который напрашивается на сочувствие, потому что сильно промок. А еще он ненавидит лодки, его дважды чуть не стошнило, и ему на кастинге никто не говорил, что придется бросать канат, и теперь у него на руке волдырь. Джордж с Кевином непрерывно хихикают у него за спиной, и мне очень трудно сохранить серьезное лицо.

Укрывшись в своем номере, я звоню домой. Чарли только что вернулся с рыбалки и очень доволен собой, потому что поймал форель.

— Вот здорово!

— Да. Ты знаешь, это дедушка подцепил ее на удочку, но он сказал, что ему нужны мои сильные руки. Ты знаешь, он стареет. Бабуля собирается приготовить ее для нас, и у нас есть мороженое. Тебе оставить?

— Нет, дорогой, спасибо, съедайте все. Я в следующий раз попробую.

— Хорошо. Когда ты вернешься?

— Завтра вечером, милый.

— А сюрприз будет?

Мне так и хочется сказать, что да, твоя мама будет в легкой коме, со странными пятнами на спине. Но я знаю, что он имеет в виду игрушку, поэтому следуют долгие переговоры, что именно это должно быть. Я уже купила несколько комплектов «Лего», чтобы избежать стресса от поисков чего-нибудь в магазинах на автозаправках. Но он об этом не знает, поэтому торопливо перечисляет всевозможные варианты стоимостью от десяти до тысячи фунтов. Мне удается немножко поспать, а потом я делаю уточняющий звонок Барни, который говорит, что я должна встретиться с ним завтра в восемь, потому что дождь все еще идет. Он собирается посмотреть телевизор и поспать, вся группа тем временем валяет дурака в баре, напиваясь по-свински. Мне тоже разрешают идти спать, но только после того, как я объясню Крису, что с сегодняшнего дня группа должна сама платить за выпивку. Я улаживаю этот вопрос и сваливаюсь в постель, но успеваю сказать администратору, чтобы меня разбудили в семь. Утро проходит хорошо, хотя несколько делегатов из отеля вычисляют нас и слоняются именно в той части извилистой улочки, где должны проходить съемки. Вскоре, однако, им это надоедает, ведь Том Круз так и не появляется. Нам удается также постепенно убедить жителей коттеджей, примыкающих к тому, который мы используем, перестать выглядывать из окон и махать руками.

Я добираюсь домой только к полуночи и после короткого разговора с мамой и папой сразу ложусь спать. Мама говорит, что звонил мужчина с приятным голосом, перезвонит завтра. Я надеюсь, что это Мак, а не водопроводчик, который должен был починить наружный кран, но так и не появился. Звонит телефон. Это Мак.

— Привет.

— Привет. Подожди, как ты узнал мой домашний номер?

— Я позвонил Лоренсу. Господи, он всегда такой тупой? Я сказал ему, что забыл в отеле очень важную папку и хотел попросить тебя забрать ее.

— Как умно с твоей стороны.

— Да, Денежка-Копеечка, я это сам придумал. Малыш спит?

— Да.

— Хорошо, тогда мы можем не спеша поговорить.

— Не сможем, мне нужно идти спать.

— Ты знаешь, со мной очень интересно разговаривать по телефону.

— Не сомневаюсь. Но я могу заснуть в любой момент, так что усилия пропадут даром.

— Хорошо. Послушай, если я приглашу тебя поужинать, ты опять начнешь ругаться нецензурными словами?

— Может быть.

— Что именно: поужинать или ругаться?

— От…сь.

— Замечательно. Как раз то, чего я боялся. Просто «да» или «нет» тоже может подойти.

— Хорошо. «Да» на оба вопроса.

— Прекрасно. В пятницу вечером. Я беру детей на Пасху, поэтому через пятницу. Встретимся в восемь после работы, и я отвезу тебя поужинать в Айви. У тебя есть маленькое черное платье? Шикарно смотрится.

— Ладно, ладно, поняла, в пятницу в восемь. Ты хочешь вывести на ужин мое маленькое черное платье. Я одолжу его тебе. Высокие шпильки тебе тоже понадобятся?

— Да, высокие шпильки, определенно.

— Хорошо, я записываю. Черное платье, шпильки, привезти тебе на работу к восьми. А теперь пока, я пошла спать.

— Приятных снов.

Если наши отношения будут развиваться, я постараюсь научить его заканчивать телефонный разговор словами «до свидания», а не просто вешать трубку. Засыпаю совершенно счастливая, хотя уже думаю, что надеть. Мое единственное маленькое черное платье уже очень старое и мало на два размера благодаря сочетанию рождения Чарли с поеданием бесчисленных плиток шоколада. Если я его надену, то не смогу сесть, а это не очень удобно для ужина, только если мне удастся уговорить его поужинать в каком-нибудь буфете. Позвоню Лейле и договорюсь с ней на внеочередной поход по магазинам.

Следующие несколько дней провожу в наверстывании дел и бесконечных разговорах с Барни, который уверен, что ролик возьмет приз, если он уговорит этого гребаного заказчика вместить двадцать гребаных секунд кадров гребаной упаковки в тридцатисекундный фильм. Сейчас я разговариваю с Барни из «Сейфвей», пытаясь успокоить его, а тут раздается параллельный звонок по мобильнику. Я до сих пор не уверена, что у меня есть функция ожидания звонка, да и не умею я ею пользоваться. Каким-то загадочным образом я нажимаю секретную кнопку, и в результате миссис Дженкинс из родительского комитета вмешивается в наш разговор с Барни. Я стараюсь побыстрее закончить разговор и предлагаю испечь пасхальные кексы для сладкого стола в последний день учебы. Барни взбешен: «Кто эта придурочная женщина с кексами? Пошли ее на х… и купи себе новый телефон».

Я веду бесконечные разговоры с Лейлой и Кейт о возможных осложнениях при переходе отношений с Маком в романтическую стадию, если до этого дойдет. Они обе искренне советуют максимально использовать то, что есть, кто знает, когда подвернется следующий шанс. Но меня преследует предчувствие потенциальной угрозы, если любовная интрижка перерастет во что-то более продолжительное и серьезное. Наряду с беспокойством о реакции Чарли я волнуюсь еще и о том, что мама впадет в свадебный синдром при первом же упоминании мужчины. Я ловлю себя на том, что даже днем вспоминаю Мака в самых неподходящих местах и все больше боюсь предстоящей встречи с ним. Я уже забыла, какая это на самом деле ловушка. Чем сильнее стараешься о чем-то не думать, тем больше именно об этом думаешь.

Все собираются у меня на пасхальный обед. Мама с папой купили для Чарли самое большое пасхальное яйцо, какое я когда-либо видела. Оно как раз такого размера, какой мама никогда не разрешала есть нам, когда мы были маленькими. Моя услужливая маленькая сестра Лизи сделала то же самое. Она вызвалась приготовить обед в этом году, но она и Мэт, оба архитекторы, обставили свою квартиру в минималистском стиле, в огромном перестроенном товарном складе в Уайтчапел. Весь дизайн выдержан в белых тонах, и я просто не могу пойти на риск привести туда Чарли. Сейчас, однако, я жалею об этом, потому что отмывание шоколадных пятен с белого дивана было бы для нее справедливым наказанием за то, что она купила такое большое яйцо. Я рассказываю Лизи о Маке, и она говорит, что мне давно пора иметь возможность хорошо проводить время, и спрашивает, когда она сможет познакомиться с ним. Я сама даже не уверена, что встречусь с ним снова, если не прекратится моя паника, и я прошу ее сменить тему, пока у меня не усилилось сердцебиение, и мы начинаем разговаривать о ее работе. Ее теперешние клиенты очень богаты, но совершенно безумны и постоянно меняют свои планы.

— Они просто сводят нас с ума. Если они еще раз предложат изменить проект кухни, я пойду к строителям и попрошу замуровать их в стену в кладовке.

— Хорошая идея. Наверняка привлечет толпы новых клиентов.

— О, они бы этого вполне заслужили.

Чарли съел так много шоколада, что ему, похоже, нужно давать успокоительное после обеда. Мы идем погулять в лес, там все усыпано колокольчиками. Аромат восхитительный, и Чарли настаивает на том, чтобы остановиться поболтать с овечкой на соседнем поле, которая окружена ягнятами, подпрыгивающими совсем как в «Волшебной карусели». Мама начинает рассказывать, какие вещи она собирается взять с собой в Испанию, до поездки осталось всего несколько недель.

— Как ты думаешь, стоит взять с собой тостер? Он очень легкий.

Мы с Лизи обмениваемся взглядами, потому что обе знаем, что она не шутит, и стараемся уговорить ее не брать основное кухонное оборудование, а то самолет не сможет взлететь. Мы возвращаемся домой и пьем чай с печеньем, которое специально приготовил Чарли. Печенюшки как шоколадные гнезда, некоторые вообще очень похожи на настоящие, очень вкусные, мы не можем удержаться, съедаем много и потом плохо себя чувствуем. Затем все поспешно собираются уходить, чтобы предупредить второй за сегодняшний день скачок сахара в крови. Чарли очень возбужден, и я долго не могу его успокоить. Наконец он сам доходит до крайней степени усталости и даже не может сопротивляться, когда я укладываю его в кровать.

— Мама, это был такой хороший день, правда?

— Да, дорогой, а теперь спать.

— А мое печенье здорово получилось, да?

— Да.

— Я могу печь печенье, а потом продавать его, как ты, в школе, а потом собрать все деньги и купить собаку, правда, мама?

— Нет, не можешь. Спокойной ночи, Чарли.

— Я ненавижу тебя, мама. Правда. Спокойной ночи.

Глава 5

Мысли о доме из-за границы

Наступил день моего свидания с Маком, и я очень нервничаю. Кейт предложила взять Чарли на ночь.

— Я положила пижаму и все его вещи в сумку, и его особое одеяло тоже. Он уже почти забыл про него, но сегодня может вспомнить.

— Хорошо. Но что-то я сомневаюсь, что они сегодня вообще будут спать.

— Похоже на то. Спасибо, Кейт, он так доволен. Я с удовольствием сделаю это же для тебя, в любое время.

— Ну, если повезет. Джеймс тоже рад. Он такой возбужденный с самого утра, даже убрал свою комнату. Ну давай, отправляйся и постарайся хорошо провести время. За Чарли не волнуйся. Обещаю, что позвоню тебе, если его будет тошнить или что-нибудь в этом роде.

— Ладно, хотя, похоже, это меня будет тошнить. Я так волнуюсь, что это даже смешно, ведь мое последнее свидание было так давно.

— Все будет хорошо. Да, кстати, вспомнила: может быть, ты захочешь надеть вот это. Они всегда приносили мне удачу, за исключением Фила, конечно. — С этими словами она, смущаясь, подталкивает в мою сторону маленькую черную кожаную коробочку. Внутри — пара восхитительных сережек с зелеными камешками, которые, как я с ужасом догадываюсь, настоящие изумруды.

— Боже мой, какая красота! Но я точно потеряю одну из них или еще что-нибудь случится.

— Не глупи. Мне очень хочется, чтобы ты их надела. По крайней мере, мои сережки сходят на романтическое свидание, раз уж не я сама.

Я обнимаю ее, обещаю позвонить попозже и мчусь в город на встречу с Лейлой. Она таскает меня по бесчисленным магазинам, и мы в конце концов покупаем маленькое черное платье, в котором я не выгляжу как беременная тройней на шестом месяце. Оно из черного бархата и очень дорогое. Я также покупаю обалденные черные замшевые туфли на таком высоком каблуке, что почти не могу идти. Но они очень красивые. Затем Лейла настаивает на том, чтобы мы сделали маникюр, и читает мне лекцию о важности нижнего белья под ухмылки маникюрши. Я соглашаюсь купить новый лифчик хотя бы для того, чтобы она замолчала. Я чувствую себя как выпотрошенный цыпленок. Одновременно во мне нарастает чувство протеста, и я спрашиваю Лейлу, почему я не могу надеть обычную одежду, и если ему это не понравится, то пошел он на х…

— Не смеши: ты идешь в Айви, не в какую-нибудь забегаловку. И потом, тебе давно пора было купить хорошую одежду. Без черного платья не обойтись. Даже если он не окажется Мистером То Что Надо, останется платье.

— Это верно. Вот только дело в том, что мне не нужен Мистер То Что Надо, мне просто нужен Мистер В Пятницу Вечером.

— Если бы такое сказал мужчина, ты бы сказала, что он — слизняк.

— Если бы такое сказал мужчина, это был бы гей, поэтому заткнись. Ты знаешь, что я имею в виду. Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть, все. Я не собираюсь мириться с выдерживанием хорошей осанки с помощью неудобного лифчика. Если все получится, то все станет запутанным и ненадежным, а если не получится, тогда унизительным и печальным. В любом случае проигрыш. Лучше бы я осталась дома.

— Ну хорошо, Мисс Оптимистка, позвони ему и скажи, что ты отказываешься от его предложения, потому что не хочешь сидеть прямо. Я приглашу тебя поужинать в Айви, ты можешь горбиться, сколько хочешь, а я надену твою одежду. Перестань скулить, или я закричу.

Мы обедаем у Лейлы в офисе, потому что ей пора приступить к работе. Она просит принести суши, и в ту же минуту, как она кладет трубку телефона, появляется секретарша с подносами и палочками. Я не могу понять: или у нее суши всегда наготове в столе, и тогда, может быть, их небезопасно есть, или просто здесь быстро обслуживают. Я требую вилку, потому что ненавижу есть палочками, которые, кажется, специально изобретены для того, чтобы придать тебе вид круглого идиота или самодовольного ублюдка, успевшего попрактиковаться несколько часов подряд. Я удобно устраиваюсь на диване, почитывая журналы, в то время как Лейла бегает, покрикивает на людей и отвечает на бесчисленные телефонные звонки, разговаривая приветливо, как со старыми друзьями, а положив трубку, произносит: «Ну полное ничтожество!»

Не знаю почему, но я вдруг вспоминаю Лоренса, и меня так и подмывает отправиться в офис просто позлить его. Но Барни там нет, поэтому и идти не стоит. Я звоню Чарли, он говорит, что ему очень нравится у Джеймса, они пили чай с сосисками и колу, так что он весь в счастье, но не может больше разговаривать, потому что они с Джеймсом играют в замечательную игру, при которой нужно бегать по всему дому с криками. Счастливая Кейт. Я переодеваюсь в кабинете Лейлы, а потом ковыляю в своих новых туфлях до стоянки, чтобы спрятать сумки в машине. Ходить, оказывается, совсем непросто. Жаль, что у моих туфель нет балансеров, как у велосипеда Чарли. Мне удается добраться до кабинета Лейлы с первой попытки, но приходится сделать остановку и обхватить столб, а поднимаясь по лестнице, держаться за перила обеими руками.

Сережки Кейт очень подходят к моему новому платью, и Лейла настаивает, чтобы мы пошли выпили по рюмочке в честь моего преображения. Я признаюсь, что практически не могу ходить в этих туфлях, и она водит меня взад-вперед по кабинету, давая практические рекомендации. Очень просто: нужно слегка откинуть голову назад, выставить грудь вперед, развернуть бедра (это я могу сделать), сжать попу и втянуть живот (этого я не могу сделать). Мы идем в ближайший бар, по дороге я дважды чуть не падаю, и мне приходится заказать водку, чтобы взять себя в руки и успокоиться. Лейла начинает рассказывать про Джеймса и как у них все замечательно.

— Он заставляет меня смеяться, а секс просто сказочный, чего еще может желать женщина?

— Так сразу и не скажешь. Ты уже сказала ему о свадьбе?

— Еще нет, но я уже отказалась от идеи венчаться в церкви, это слишком примитивно. Я думаю, что благословение в каком-нибудь необычном месте будет лучше. Например, в Сахаре.

— Лейла, я не собираюсь совершать переход через пустыню просто для того, чтобы подержать цветы у тебя на свадьбе.

— Ну, не обязательно Сахара. Но чтобы была экзотика и много света, чтобы фотографии получились сногсшибательные. Может быть, Барни поснимает.

— Хорошая идея. Если хочешь пройти двадцать шесть дублей собственной свадьбы, я могу с ним поговорить.

Как всегда, Лейла встречает знакомых, с одним из которых спала в прошлом году. Я уверена, если бы она приземлилась на парашюте в самом центре амазонской сельвы, уже через пять минут она бы встретила там двоих друзей и одного бывшего любовника. У нас завязывается долгий оживленный разговор. Неожиданно до меня доходит, что уже без пяти восемь, и я опаздываю. Лейла помогает мне встать на ноги и посылает официанта поймать такси. Она крепко обнимает меня, в результате чего я опять едва удерживаюсь на ногах, желает мне удачи и громогласно заявляет, что я иду на первое за последние сто лет свидание. Весь бар желает мне удачи. Очень хотелось врезать Лейле хорошенько, но, прежде чем я успеваю поблагодарить ее за распространение информации о моей неудавшейся личной жизни среди абсолютно незнакомых людей, приходит такси.

Я приезжаю на работу к Маку в восемь двадцать, и это немного нахально, совсем не в моем стиле, поэтому я очень довольна собой. Мак расхаживает взад-вперед по холлу, нагловатости в нем нет и в помине, потому я чувствую, что имею некоторое превосходство. Очень неплохо, но я практически вываливаюсь из такси на тротуар как раз в тот момент, когда Мак оборачивается. Я делаю вид, что именно таким образом и собиралась выйти из машины, и расплачиваюсь с водителем. В агентстве вращающиеся двери. Мак, улыбаясь, подходит к ним и начинает толкать с той стороны. К этому времени я уже толкнула дверь в противоположную сторону, так что вся конструкция вздрагивает и останавливается. Мак делает шаг назад, двери поворачиваются рывком, и меня выносит в холл с огромной скоростью. Мне удается вовремя притормозить и не влететь прямо в стойку администратора и, к счастью, вообще удержаться на ногах, но это совсем не та картина моего появления, которую я рисовала в своем воображении.

Мак очень долго пристально смотрит на меня, а потом, ухмыляясь, спрашивает:

— Ты всегда вваливаешься в помещение таким образом? Великолепное платье, между прочим.

— Спасибо. А еще я разнашиваю туфли для подруги, и они немного жмут. Я помню, что ты настаивал на черном платье, когда мы разговаривали в последний раз. Но мои джинсы в машине, и я могу переодеться в любой момент.

— Нет уж, оставайся в платье, по крайней мере до окончания ужина. — Он снова ухмыляется, а охранник за столом вдруг начинает кашлять и роняет газету. Мак пристально на него смотрит. — Послушай, моя машина внизу, так что можем ехать ужинать, если только ты не настроена на экскурсию по офису.

— Поехали. Эти туфли не предназначены для экскурсий. А вот еда меня бы очень привлекла.

Приезжает лифт, и Мак объясняет, что ждал меня в холле потому, что Билл, охранник, в своем развитии достиг уровня гладильной доски и не любит пользоваться телефоном. Поэтому, не долго думая, он просто говорит всем, кто приходит после шести часов, что сотрудник, с которым была назначена встреча, уже ушел домой. Мы спускаемся на подземную стоянку. Атмосфера напряженная, самое простое мне кажется запутанным. Мак все время переводит взгляд с меня на свои туфли и обратно. Двери лифта открываются, и мы идем к его машине, которая оказывается серым «БМВ» — из этих, огромного размера, которые, кажется, были изобретены специально для того, чтобы вывозить на обед весь Бундесбанк целиком. Мак шарит в карманах в поисках ключей и нажимает кнопку, при этом начинает звучать музыка и фары загораются, затем слышится щелчок замка и загорается свет.

— Ну, прямо агент 007.

— Да, и пожалуйста, не трогай никакие кнопки, а то мы взлетим.

— Хорошо. Можно, я поведу?

Мак молчит, бледнеет, потом говорит:

— Ну конечно. Страсть к технике?

— Нет, просто хотелось увидеть твою реакцию.

— Очень смешно. Ну что же, милости прошу, но если ты врежешься в стену, я не буду с тобой разговаривать весь вечер.

— Я думала, эти машины идут в комплекте с маленькими мужчинами в бейсболках за рулем.

Мак выглядит смущенным.

— Неужели у тебя вправду есть шофер? Где он, в багажнике?

— Он не шофер, это водитель фирмы. Я сказал ему, что он сегодня свободен, потому что ты поведешь. Это нам позволит сэкономить на такси.

— Это точно. Езда по дисконтной карте.

— Нет, правда. По крайней мере, это входило в условия при приеме на работу. Отдай мне должное: я бы не выбрал такую машину и водителя, если уж на то пошло, но у нашего председателя з…б на такие хреновины. А то, что есть у него, должно быть и у нас.

— Что, у всей компании? Или только у начальства? Если у всех и каждого здесь «БМВ» и водитель, то завтра же подаю заявление о приеме на работу.

— Ты будешь насмехаться весь вечер?

— Может быть. Я волнуюсь.

— Я тоже.

— Начнем сначала?

— Что?

— Иди сюда, я покажу тебе.

Мак усмехается и явно успокаивается.

— Если ты собираешься сделать то, что я думаю, нам лучше выехать со стоянки, подальше от камер наблюдения. А то у бедняги Билла случится сердечный приступ.

— Совершенно справедливо. Ты умеешь водить эту машину?

— Заткнись и садись.

Мы выезжаем со стоянки с бешеной скоростью, я откидываюсь назад и наслаждаюсь тем, что могу ехать простым пассажиром, что со мной бывает крайне редко. Внезапно из плеера раздается страшный шум, сопровождаемый какой-то пошлой песенкой. Мак выключает плеер и выхватывает оттуда диск.

— Извини, я слушал это сегодня утром для работы на следующей недели. Ужас, правда?

— Да уж, не подпоешь, только если ты не женоненавистник или наркоман какой-нибудь.

— Точно. Наш клиент именно такой. Так ты действительно хочешь ехать ужинать?

— Да.

— Твою мать.

— Это платье стоит целое состояние. Оно заслуживает того, чтобы его вывели в какое-нибудь крутое место поужинать.

— Может, завезем платье в Айви и поедем домой?

— Нет, я пообещала Лейле составить список всех знаменитостей, которых встречу там.

— Лейла?

— Лейла Лэнгтон, моя лучшая подруга. Ты ее знаешь?

— О боже! Я ее знаю. Она ужасна. У тебя много ужасных подруг?

— Куча. И она не ужасная, она замечательная.

— Ужасная, когда думает, что кто-нибудь собирается увести ее заказчиков.

— Ну, это можно понять. Еще она сказала, чтобы я не пугалась, если в один прекрасный момент она появится и попросит тебя выйти поговорить на минуточку.

Он смеется, а потом неожиданно наклоняется ко мне и останавливает машину:

— Так что ты собиралась показать мне на стоянке?

До ужина мы так и не доехали. Едва доехали до дома Мака. Заканчивается тем, что заказываем пиццу в два часа ночи. Настоящее блаженство быть снова в Лондоне, где можно заказать пиццу в два часа ночи. Настоящее блаженство быть у Мака в постели. Блаженство. Платье действительно замечательное, туфли не могу найти, мой новый лифчик объявляется победителем в номинации «Благородство намерения», но очень быстро изымается за ненадобностью. Я уже забыла, как же это прекрасно часы напролет проводить в постели с желанным мужчиной — не сравнить с привычными шоколадками и пультом дистанционного управления, хотя, конечно, и более утомительно. Между многочисленными и продолжительными порывами страсти мы говорим, говорим и говорим.

Мы «всплываем на поверхность» к обеду в субботу. Я понимаю, что нужно скоро уходить, чтобы зайти домой переодеться, прежде чем пойти за Чарли. Мак пугает меня предложением отвезти меня домой, познакомиться с Чарли, а потом дать ему успокоительное, чтобы он заснул поскорее. Я объясняю, что Чарли может не понравиться, если я приеду домой с незнакомым человеком, и он вообще может отказаться садиться в машину, не говоря уже об успокоительном, и мы решаем, что я поеду домой, а Мак приедет к нам ближе к вечеру.

Еду домой в полушоковом состоянии. Кейт смотрит на меня и говорит:

— Ну и ну. Ничего себе мужик.

— Да. И он приезжает сегодня, чтобы повторить. Как ты думаешь, мне не следует так увлекаться?

Она смотрит на меня, и обе заливаемся смехом.

— О боже, я забыла! Твои сережки. Боже мой, я не представляю, где они!

Звоню Маку на мобильник и прошу его поискать их. Он перезванивает через пять минут и говорит, что одну нашел под кроватью, вторую на лестнице, и если это настоящие изумруды, то он оставит их себе. Объясняю Кейт, что ее драгоценности в целости и сохранности, и тут Чарли сбегает по лестнице и чуть не сбивает меня с ног, и мы сидим, обнявшись, пока он рассказывает мне, какими удивительными вещами он занимался. Я уверена, что они не такие замечательные по сравнению с теми, которыми занималась я, но вслух этого не говорю. Согласно его списку замечательных дел, они распивали колу в постели, кидались мокрой мочалкой в спящую Фёби, потом убегали и прятались в саду. Я собираюсь пристыдить его, но Кейт говорит, что Фёби получила по заслугам за проделку с садовым шлангом, из-за чего сумка Чарли полна мокрой одежды. Я благодарю ее и обещаю встретиться попить кофе, как только подвернется случай куда-нибудь отправить детей.

Чарли совершенно без сил, сидит счастливый и смотрит телевизор, изредка прерываясь для того, чтобы рассказать мне что-нибудь из своего восхитительного времяпровождения с Джеймсом. Он даже благосклонно соглашается принять ванну и поужинать пораньше. Я говорю ему, что ко мне должен заехать друг, но он уже заснет до того времени.

— Это Лейла?

— Нет, новый друг. Его зовут Мак Макдональд.

— Как Старый Макдональд?

— Не совсем. Ты, скорее всего, уже будешь спать. Если не будешь, мы зайдем к тебе поздороваться.

— Хорошо, мама. Мама, ты знаешь, что такое «коук»?

Я так понимаю, что он имеет в виду газированный напиток, и говорю «да».

— Я хочу взять его с собой в школу на обед. Он такой вкусный.

— Чарли, ты же знаешь школьные правила. Воду или сок.

— Это глупости. А давай купим ее завтра на обед? Все-таки выходные.

— Может быть. Посмотрим. А теперь пойдем спать. — Я надеюсь, что он сразу заснет. Иногда, действительно уставший, он засыпает рано, а иногда, наоборот, долго не может угомониться, прыгает на кровати. Когда я выхожу из комнаты, он доверительно беседует со своими мягкими игрушками, рассказывая им, какая все-таки замечательная эта «коук».

Мак появляется в девять. Он привез с собой ужин. Это здорово, потому что у меня в доме нет еды, и нам бы пришлось довольствоваться сыром и крекерами. Мы ужинаем у камина, и Мак жалуется, что на его карте нет нашей деревни, и ему пришлось ехать по компасу и даже останавливаться спрашивать дорогу у какого-то придурка у гаража. Я объясняю, что на карте Лондона на самом деле не обозначены пригороды Кента, и он бросает в меня кусок салями. Мы с удовольствием устраиваем небольшую потасовку, включающую кидание пищи, а потом начинаем целоваться. Дверь распахивается, и торжественно входит Чарли. Он бросает беглый взгляд на Мака и говорит: «А, у вас торт». У нас действительно торт, шикарный, шоколадный, с шоколадными завитками наверху, все еще в белой упаковке из красивой гофрированной бумаги. Мак представляется, а я наотрез отказываюсь санкционировать чаепитие с тортом посреди ночи, но соглашаюсь убрать его в холодильник до завтра.

Я отправляю Чарли обратно в кровать, и ему, кажется, абсолютно все равно, что это за незнакомец расположился у нас на полу в большой комнате. Но меня почему-то не оставляет ощущение, что меня застали за неблаговидным поступком. Я никого не приводила домой раньше. Сама ходила к своим немногим мужчинам, или мы шли в отель. С Маком все по-другому, но еще не знаю почему. Если все это примет форму встреч по выходным, то я не хочу вовлекать Чарли. Что-то мне становится нехорошо на лестнице, и я говорю Маку, что немного устала. Он говорит, что все понимает и уедет, если я так хочу. Но я так не хочу. Я варю кофе и решаю, что нам лучше остаться там, где мы есть сейчас, просто забаррикадировать дверь, так что, если Чарли снова заявится, у нас будет какой-то запас времени. К трем часам ночи пол в комнате становится слишком жестким, диван — слишком узким, и мы, спотыкаясь, крадемся в мою комнату, где в моей постели, прямо посередине, в позе морской звезды устроился Чарли. Мак улыбается и говорит, что поспит на диване, а мне лучше лечь с Чарли, чтобы, когда он проснется, я была рядом, и больше никого. По-моему, это мило с его стороны. Я так и говорю ему, и мы оба возвращаемся в большую комнату, сворачиваемся на тесном диване, потом все-таки падаем. Ухожу в конце концов спать на кровать, совершенно разбитая, но счастливая.

Я просыпаюсь вместе с Чарли, который опасно бодр и весел, влетает в большую комнату и включает телевизор прежде, чем я успеваю его остановить, так что бедный Мак просыпается оттого, что вдруг на полной громкости начинают орать мультфильмы. Слава богу, у него есть свои дети, и он знает, что такое телевизор с утра пораньше. Чарли совершенно не робеет перед Маком и с ходу спрашивает его, согласен ли он, что манная каша — редкая гадость и что людей нельзя заставлять есть ее. Мак отвечает, что существуют все-таки разные ситуации; отличный ответ. Чарли спрашивает, какие, например, ситуации, и Мак отвечает:

— Ну, например, мама сварила тебе манную кашу, и, если я скажу, что она на вкус напоминает картон, меня выгонят из дому.

Чарли очень доволен, я тоже.

— Не волнуйся, если она выгонит тебя, ты можешь остаться в моем домике в саду; там есть дверь и все такое.

— Ну, теперь я спокоен. Спасибо, Чарли!

У меня не хватает мужества сказать, что «домик» — это на самом деле грязный сарай, заполненный всяким хламом и палками. Чарли целиком захвачен мультфильмами, и я предлагаю Маку поспать немного на кровати, пока я принимаю ванну и готовлю завтрак.

Мы решаем пойти в паб пообедать, прежде чем Мак отправится обратно в Лондон. Чарли играет в саду, там есть качели и какая-то неизвестно откуда приблудившая собака, правда, вполне дружелюбная. Мы с Маком разговариваем; оказывается, что он тоже устал, но не хочет ехать домой и даже подумывает заказать еще один диван с доставкой к следующим выходным. Ситуация непростая: нам бы хотелось встретиться в следующие выходные, или даже раньше, но Мак берет детей на уик-энд, а мне не хочется снова бросать Чарли. Автостоянка тоже не самое подходящее место для любовного свидания. Мы договариваемся подумать над этим позже — ведь должно же быть какое-нибудь решение, — идем домой, читаем газеты, а Чарли собирает паззлы. Мак уезжает около пяти. Чарли поглощен передачей о дикой природе и поэтому только слегка машет рукой, а мы с Маком прощаемся на кухне в течение, наверное, получаса. Он говорит, что позвонит через пару дней, когда определится со своими планами.

Я чувствую острую боль, когда его машина скрывается за поворотом, но в то же время и облегчение, потому что и Мак, и Чарли одновременно — довольно утомительное сочетание. Осторожное расспрашивание Чарли во время купания выявляет, что Мак вполне нормальный, но он предпочитает Лейлу, потому что она всегда привозит с собой игрушки, а не только торт. Затем мы обсуждаем, почему я не могу купить зубную пасту, от которой не тошнит. Наконец он засыпает, предприняв до этого две попытки потянуть время, с мечом в руке и в пластмассовом шлеме на голове.

Я звоню Лейле с отчетным докладом. Она говорит, что все нормально, а она настоящий специалист по расшифровке фраз типа: «Я позвоню через пару дней». Я уже и забыла, как это все непросто. Это ведь как настоящие шифровки. Если он не позвонит до пятницы, то, по-моему, он будет подлец, но Лейла говорит, совсем не обязательно: у него могут возникнуть неотложные важные дела. Далее мы обсуждаем, что я должна делать, если он позвонит. Реакция: «Слава богу, я три дня не отхожу от телефона!» — не годится и приведет к полному провалу. Нельзя также звонить самой, это показывает, что ты зациклилась и в своем отчаянии дошла до точки. Мне нужно быть абсолютно спокойной, включить автоответчик, чтобы можно было прокрутить сообщения Лейле, а потом вместе с ней выработать правильную тактику поведения.

Я как будто перенеслась в прошлое, снова стала той девочкой-подростком, мучительно ожидающей, когда же позвонит Гэри Джонсон и пригласит ее на школьную дискотеку. Он тогда так и не позвонил, и я уже жалею, что вообще думала об этом. Я принимаю решение не следовать совету Лейлы и самой снять трубку телефона, если он зазвонит, а если Мак не проявится до среды, я сама наберу его номер и спрошу, в чем, твою мать, дело. Лейла говорит, что это неправильно, но, может быть, даже лучше: она как раз дочитывает книгу, в которой говорится, что не стоит соблюдать все эти правила, а лучше следовать своей интуиции. Моя интуиция, однако, подсказывает мне, что лучше всего спрятаться под одеяло на ближайшие полгода, так что этот совет, похоже, тоже мало подходит. Я говорю Лейле, что не уверена даже, что хочу, чтобы он позвонил, жизнь и так уже осложнилась. Ее, однако, не проведешь; она очень мягко говорит, чтобы я не расстраивалась, а то она сейчас специально приедет, чтобы привести меня в чувство.

Чарли просыпается среди ночи и залезает в мою кровать, объясняя, что ему приснился ужасный сон про то, как лиса съела Баз и Вуди. Ничего не остается, как выйти с фонариком в сад и убедиться, что они по-прежнему живы. Они так рады видеть нас ночью, что устраивают мини-представление, бегая вверх-вниз по клетке и разбрасывая солому во все стороны. Я укладываю Чарли в постель, но вынуждена гладить его по спине целых двадцать минут, чтобы он успокоился и заснул. Просыпаюсь через несколько часов с ощущением, что не спала вообще. Чарли очень раздражительный, готов в любой момент расплакаться или поднять скандал, но тут у меня возникает план: одеться и пойти завтракать в сад, наблюдая за резвящимися кроликами. Чарли очень хочется выпустить их побегать по саду, чтобы они примяли все растения. Но мне удается объяснить ему, что земля слишком мокрая после ночного дождя, и они промочат лапки, ведь у них нет резиновых сапог. Чарли предлагает одолжить им свои.

Мак звонит в понедельник, во вторник и в среду. Лейла говорит, что он, пожалуй, не читал нужные книжки, потому что открыто демонстрирует классические признаки «охотника». Скорее всего, на эти выходные ничего не получится, и мы договариваемся встретиться через неделю. Лизи соглашается приехать (Мэт уезжает на конференцию); она очень рада и начинает разрабатывать план действий на время пребывания с Чарли. Ее план включает в себя купание, приготовление пирога и долгие прогулки. План Чарли — посещение магазина игрушек и прокат запрещенных фильмов в «Блокбастере». Мне предстоит провести день в городе, в офисе, но я сдерживаю желание позвонить Маку и спросить, не хочет ли он вместе пообедать. Помимо всего прочего, нужно многое сделать по работе. Барни счастливый и довольный, потому что эпизод из нашего последнего рекламного ролика объявлен классикой малого жанра всеми, кто уже видел его.

Лизи приезжает к пяти часам в субботу, в ее честь Чарли вытащил все свои паззлы, получилась целая гора. Разворачивается горячая дискуссия, когда именно им поехать в «Блокбастер». Я уезжаю до того, как детали паззлов начинают летать, и еду к Маку. Он открывает двери завернутым в полотенце, с него капает вода. Он целует меня и приглашает принять душ вместе с ним. Не могу раздеваться среди бела дня, поэтому прошу его выключить свет в ванной комнате и спотыкаюсь. Залезаю в ванну: она огромная, везде мрамор и стекло с рисунком мороза, отовсюду бьют струйки воды и целая панель с кнопками. Я нажимаю одну случайно, в порыве страсти, и водяные струйки моментально превращаются в мощные потоки, чуть не сбивающие нас с ног. Совсем как в «Приключениях Посейдона». Мак восстанавливает водный режим одной рукой, а второй увлекает меня в другой конец ванны, подальше от кнопок. Выходим через полчаса очень счастливые и очень, очень чистые.

— О боже, сказочно! Я знал, что состояние, вбуханное в эту ванну, когда-нибудь окупится. Умираю от голода. Какую кухню выбираешь: китайскую или итальянскую?

— Я думаю, китайскую.

— Замечательно. Позвоню, и мы сможем поесть прямо здесь.

Принесенный заказ оказывается совершенно не таким, какой обычно доставляют на мопедах, — пять контейнеров в фольге. Появляется официант, оснащенный бесчисленным количеством пакетов, а традиционного поджаренного риса вообще не видно. Он раскладывает еду по мискам и достает палочки, салфетки и маленькую вазочку с орхидеями. Стол выглядит потрясающе, он даже нашел свечи и зажег их. Когда все готово, он спрашивает, нужно ли разложить еду. Мак говорит, что мы справимся сами, и он уходит, зажав в руке что-то, что выглядит как двадцатифунтовая банкнота.

— Это стоит двадцать фунтов?

— Дорогая, это его чаевые. У меня там счет. Тебя не должно волновать, сколько это стоит. Это даже меня не волнует.

Мак отказывается от палочек в пользу вилки; по его мнению, палочки — это хитрая уловка, используемая с двойной целью: подавать еду меньшими порциями и одновременно унизить клиента. Похоже, я смогу глубоко полюбить этого человека. Мы разговариваем о музыке и обнаруживаем обоюдную любовь к Мотауну, Малеру, Синатре, Элвису Кастелло и итальянской опере, но только если сопрано не слишком громкое. Заканчиваем ужин, танцуя под Фрэнка Синатру, что, однако, превращается в страстное объятие на диване, когда мы убеждаемся, что оба не можем танцевать под «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

Через несколько часов мы падаем в постель, я сплю некоторое время, а потом лежу и смотрю, как спит Мак. Я могу сильно привязаться к нему, и молю Бога, чтобы все это не кончилось слезами и тоской.

Мне так нравится смотреть на линию его плеча, но он вдруг открывает глаза и говорит:

— Ради бога, перестань так на меня смотреть и сделай что-нибудь полезное. Если ты сваришь мне кофе, я твой навеки.

— Встряхивать, но не мешать, так?

Мак смеется, и я иду вниз варить кофе, надев его халат, который гораздо лучше моего. Интересно, смогу я умыкнуть его с собой, когда буду уезжать? Звоню Лизи: кажется, она уже вымоталась. Скорее всего, Чарли все-таки уговорил ее взять напрокат «Челюсти», а потом не мог успокоиться, и ей пришлось полночи уговаривать его, убеждая, что большие белые акулы не смогут заплыть на второй этаж. Мы завтракаем в постели и встаем к обеду. Я собираюсь быстро принять душ и с трудом уговариваю Мака идти варить кофе, а не со мной в душ, иначе быстро не получится. Когда я ухожу, он говорит мне:

— Я позвоню тебе сегодня вечером, ладно? И ты расскажешь мне, как тебе нравится ходить в моем халате.

— Черт. Я думала, ты не заметишь.

Мы так долго целуемся на прощание, что на тротуаре собирается народ.

Я приезжаю домой часам к пяти, и мы с Лизи обмениваемся новостями на кухне.

— Похоже, он замечательный.

— Да.

— Ты счастлива?

— Думаю, да. То есть, конечно, да. Только все это как-то ошеломляет. И я совершенно вымоталась.

— Да, но это по-хорошему вымоталась, не так, как после бесконечной глажки, например.

— Конечно, Лизи, гораздо лучше.

Чарли очень рад видеть меня. Они с Лизи все утро пекли торт, и он съел почти всю помадку. Мы пьем чай, Лизи уезжает, и я иду купать Чарли. После продолжительного выскабливания мне удается очистить его от остатков сахарной помадки. Мы ужинаем за телевизором, и я соглашаюсь, что он ляжет в мою постель. Он наконец засыпает в половине десятого, после многочисленных попыток поговорить обо всем. Звоню Маку, и он говорит мне, что он еще раз послушал «Нью-Йорк, Нью-Йорк» и придумал, как под нее танцевать, так что мы сможем даже поучаствовать в танцевальном соревновании.

Я разговариваю с Лейлой и Кейт, они обе считают, что Мак замечательный. Я не знаю, действительно ли я готова к тому, что может за этим последовать, поэтому решаю попробовать просто не думать об этом, пусть все идет своим чередом. В результате я только об этом и думаю, мне даже становится плохо. Нам скоро ехать в Испанию на каникулы. В ближайшие выходные Мак работает, а в следующие берет к себе детей. Он предлагает приехать с Чарли к ним, но я думаю, что еще слишком рано вовлекать в это детей; кроме того, до отъезда нужно сделать миллион разных вещей, поэтому мы договариваемся встретиться, когда я вернусь из Испании. Я ловлю себя на мысли, что вообще не хочу никуда ехать, но я точно знаю: всегда очень плохо менять свои планы только из-за того, что на горизонте появился мужчина, каким бы сильным ни было искушение. Да и мама просто убила бы меня.

— По крайней мере, к этому времени у меня будут загорелые ноги.

— По мне, пусть бы у тебя были белые ноги, но ты бы не уезжала. Кстати, куда вы едете?

— В Ланзарот. И давай обойдемся без снобистских шуточек. Я не переживу еще одни каникулы под дождем.

— Да уж. Мой халат тоже поедет?

— Может быть.

— Я запрограммирую его дистанционным управлением, чтобы следить за тобой.

— Не глупи. С Чарли в моей комнате и с мамой в соседней единственное, за чем придется следить, — это артериальное давление.

— Твой мобильник будет работать в Испании?

— Нет, я вообще не беру его с собой. Иначе Барни будет звонить каждый день.

— Это точно. Однажды я так и сделал, так агентство прислало нарочного с новым телефоном прямо в отель.

— О боже! Не рассказывай об этом Барни.

Гэтвик. Половина седьмого утра. Этот день будет очень долгим. У мамы огромный чемодан, и она привезла с собой всю свою коллекцию пластиковых контейнеров для пищевых продуктов в полной уверенности, что это пригодится. В ручной клади у нее огромная аптечка, хотя я не понимаю, как можно будет использовать шесть с половиной километров бинта, если самолет сделает вынужденную посадку на море. Чарли сложил так много вещей в свой рюкзак, что не может выпрямиться; он настоял на том, чтобы надеть свою любимую шапку — ту, которую связала ему мама, ярко-желтую, с длинной кисточкой. Эта заметная шапка вместе с новыми шортами для отпуска составляют, по его мнению, клевый прикид. По крайней мере, в таком виде он не потеряется в толпе.

Испытываю мини-шок в «дьюти-фри», потому что никак не могу вспомнить, является ли Испания членом Совета Европы и действуют ли там правила «дьюти-фри». Я уже живо представляю себе, как покупаю сигареты, потом меня обыскивают на таможне, и я провожу все каникулы в кошмаре типа «Полночный экспресс» в местном отделении полиции. Наконец продавщица с ярко-оранжевым лицом, лиловыми тенями и голубыми волосами подходит, обдает меня запахом отвратительных духов и спрашивает, не нужно ли мне помочь. Она подтверждает, что я могу сделать у них покупки, поэтому я покупаю сигареты и флакончик «Шанель», чтобы перебить ее кошмарный запах, от которого у меня уже слезятся глаза.

Перелет ужасен. Многочисленные пары, разыгрывающие мучительные ссоры и шлепающие своих малышей, не способствуют отдыху. Кроме того, мы обнаруживаем, что авиакомпания изобрела новую игру для развлечения пассажиров: сиденья так уменьшены, что только дети до десяти лет могут поместиться на них, не вывихнув бедро. У меня страшно затекают ноги уже до того, как самолет взлетает. Еда отвратительная, но Чарли в восторге от всех этих маленьких пакетиков, открывает их все, а потом ничего не ест. Мама говорит, что цыпленок противный, поэтому она попьет только чай, если его принесут. Однако горячие напитки приносят за пять минут до посадки. У мамы с собой упакованы закуски, но у нас уходит десять минут на то, чтобы вытащить ее вместительную сумку из-под сиденья, и тут поднос Чарли взлетает в воздух, в результате чего пластмассовые вилки-ложки и упаковочки масла приземляются на сидящих впереди пассажиров. Они не очень довольны.

Я все время торчу у туалетов, чтобы не пришлось обращаться к восстанавливающей хирургии суставов сразу после посадки. Все выглядит так, что мы собираемся приземляться на море, и Чарли очень беспокоится. Я говорю ему, что все будет хорошо: самолет оборудован специальной надувной подушкой, как корабли, так что, если пилот промахнется мимо посадочной полосы, мы на ней просто въедем в аэропорт. Женщина на заднем сиденье говорит своему мужу: «Замечательно, Тревор, они позаботились обо всем!» Мы приземляемся, однако, без использования надувной подушки, и командир просит нас оставаться на своих местах, и не расстегивать ремни, и не открывать шкафчики, и быть вежливыми к соседям по салону, пока самолет не остановится.

Ждем багаж очень долго, затем благополучно, без ареста, проходим таможенный контроль и видим группу репортеров, все в очень яркой синтетической одежде. Кричаще яркое сочетание оранжевого и красного почти ослепляет и вызывает легкий шок. У проката автомобилей возбужденная толпа — владельцы просят пять тысяч песет как взнос на бензин. Когда подходит моя очередь, я предлагаю заплатить пятнадцать тысяч песет, лишь бы нам дали машину получше. Этому трюку меня научил Барни, который говорит, что он всегда срабатывает, только ни в коем случае нельзя применять его в Германии, где это воспринимается как выпендреж, и в результате вам могут подать старый экскурсионный «Фольксваген».

Владелец улыбается и протягивает мне ключи от совершенно новой «Рено лагуна». Всем остальным раздаются ключи от «Рено клиос». Нас провожают пристальными взглядами, пока мы продвигаемся к стоянке. Машина шикарная, на панели тысяча кнопок с совершенно необъяснимыми символами. Одному богу известно, что означает «±», и я на всякий случай решаю этой кнопкой не пользоваться: может, это какая-нибудь галльская шуточка, и при нажатии надуются воздушные подушки. Я все время забываю, где в этой машине переключатель скоростей, и невольно попадаю на какую-то кнопку, в результате чего включается продувной режим, как бы поднимается ветер в салоне. Чарли в восторге.

Мне удается найти виллу исключительно по наитию, но делаю вид, что знала заранее. Маме это очень понравилось, но она не может расстегнуть ремень, который, кажется, заклинило. Я долго пытаюсь его расстегнуть, и тут до меня доходит, что Чарли тем временем выбрался из машины, надел свой рюкзак и через центральные ворота прошел на виллу. Мы с мамой обмениваемся полными ужаса взглядами, но тут раздается вопль: «Здесь бассейн!», а вслед за ним устрашающий всплеск. Делаю спринтерский рывок к бассейну. Чарли прыгнул в воду с рюкзаком на спине и камнем пошел ко дну. Я уже готова прыгнуть за ним, но он поднимается над водой, уже без рюкзака, и говорит, что вода замечательная. Хватаю его и начинаю длинную лекцию по безопасности жизни по пункту «Никогда не прыгай в бассейн, особенно если на тебе надет рюкзак». Молю Бога, чтобы это оказалась действительно наша вилла, иначе в любой момент могут появиться хозяева и вызвать полицию. Мы достаем чемоданы из машины, распаковываемся, проходим по главной дорожке, которая огибает все место целиком, и выходим к пиццерии. Приносят мороженое вместе с бенгальскими огнями, что приводит Чарли в полный восторг.

Мы постепенно втягиваемся в отпускной режим с купанием по утрам и пытаемся практиковать сиесту, но Чарли считает эту идею смехотворной.

— Только младенцы спят днем!

— Только не в Испании. Все спят, когда жарко, зато вечером ложатся позже.

— Позже — это когда?

— Ну, в девять или десять.

Чарли обдумывает это в течение нескольких минут, ложится и пытается заснуть, но через пять минут встает, как раз в то время, когда я начинаю засыпать, и заявляет: «Бесполезно, я не могу заснуть, и точка». Так что нам приходится играть в «животных по алфавиту»: выбирается буква, и нужно назвать всех животных, начинающихся с этой буквы. Чарли настаивает, что енот относится к И, а большой заяц — к Б. Потом мы начинаем рисовать.

В рамках культурной программы мы посещаем дом Цезара Манрике, местного художника и скульптора. Очень красивое место, с замечательными вулканическими подтеками, садами и художественной выставкой. Искусство Чарли не очень привлекает, зато он находит котенка в кафе и кормит его мороженым. Чарли, как и всё кафе, с удовольствием наблюдает за шалостями котенка, и я знаю, что это ему запомнится гораздо лучше, чем выставка, как, впрочем, и всем остальным. Мы находим туалет, чтобы помыть ему руки, и разглядываем фигурки на дверях. У женской фигуры огромная грудь, мужчина же нарисован ярко-зеленой краской, а вешалка на его плаще изображена в форме стоящего члена. Я чуть было не получила этой дверью по лбу, засмотревшись на фигуры, — явная возможность взыскать со страховой компании. Однако, по мнению Чарли, эти скульптурки на дверях туалета — самое лучшее, что он видел, хорошо бы их сфотографировать, потом можно будет показать мисс Пайк.

Я потихоньку осваиваю машину, но у меня еще бывают вспышки кошмарных видений, когда мне кажется, что я сижу на пассажирском сиденье, а Чарли за рулем. Мы посещаем местный супермаркет, это оказывается настоящим испытанием, потому что Чарли настаивает на том, чтобы купить что-нибудь необычное. В то же время мама хотела бы купить что-нибудь британское. В результате на ужин едим ветчину со специями, быстрорастворимое пюре, печенье, способствующее пищеварению, а Чарли пьет «коук». Он быстренько все съедает и с криками бегает вокруг.

Мама говорит, что его не мешает шлепнуть.

— Пожалуйста, ты действительно думаешь, это поможет?

— Не говори со мной таким тоном, я только хотела помочь.

— Ну хорошо. Шлепанье здесь не поможет. Обычно он не ест так много печенья и не пьет коку на обед.

— Ну конечно, я так и знала, что окажусь во всем виноватой. Дети перестали быть непослушными, у них теперь повышение сахара или аллергия на продукты.

— Мама!

— Нет, ну правда?!

В эту минуту Чарли прекращает свой безумный бег кругами и говорит:

— Мама, прекрати обижать мою любимую бабулю!

Мне очень хочется сказать, что любимая бабуля только что предлагала отшлепать его, но беру себя в руки.

— Замолчи, Чарли, и перестань носиться как угорелый. Пойдем в ванную.

— Я ненавижу тебя, мама, и бабуля тоже.

Бабуля ухмыляется, но говорит:

— Не груби, Чарли. Пойдем, будем принимать ванну.

Так меня и оставили, пристыженную.

Вскоре мама возвращается и говорит, что Чарли в ванне, сидит и страшно брызгается, может быть, я смогу, не применяя насилия, заставить его прекратить. Я прохожу в ванную, вытаскиваю затычку и велю Чарли выходить, потому что с меня хватит.

— Хватит чего, мама?

— Чарли, не испытывай судьбу. Прекрати брызгаться и выходи. Иначе завтра не получишь мороженого. Вообще.

Я не уверена, что подкуп является достойным методом воспитания, но, кажется, в настоящее время Национальное общество защиты детей от жестокости не проводит кампанию конкретно против него, так что, я думаю, сойдет.

Позже, когда Чарли уже спит, сидим с мамой на балконе и пьем чай, и она говорит:

— Извини меня, я просто устала.

— Не глупи, мама, все нормально. Я знаю, он бывает просто несносным, даже хуже. Иногда мне хочется, чтобы изобрели дистанционное управление для детей, чтобы хотя бы изредка можно было нажать на паузу.

Мама улыбается:

— Ты была еще хуже.

— Спасибо, мам.

Очень важно, чтобы я немного отвлекла ее до того, как она начнет серию своих рассказов «Когда ты была маленькая». Если мне еще раз предстоит выслушать историю о том, как однажды пришел викарий на чай и я съела целую коробку конфет под кроватью, а потом спустилась вниз и меня вырвало на ковер в большой комнате, то я точно закричу.

— Если хочешь, я приготовлю завтра ужин. Можно сделать пасту.

— Нет, мне бы хотелось, чтобы ты хорошо отдохнула.

— Ничего страшного, мама. Я люблю готовить.

Это самая настоящая ложь, но я не хочу, чтобы она провела здесь все время в готовке. Она хорошо готовит, но за границей предпочитает использовать консервы. «Потому что надежнее и спокойнее». Это точно.

— Ну, тогда хорошо. Ты знаешь, мы с папой очень гордимся тобой. Тебе все удается с Чарли.

— Спасибо, мама.

Мы посещаем вулканический парк на острове, Чарли под большим впечатлением, ему интересно: если ехать на машине по расплавленной лаве, шины загорятся? Мама что-то притихла. Мы долго едем по застывшей лаве, пейзаж очень экзотический. На вершине горы устроена автостоянка. Мама отказывается выходить из машины; она взяла с собой термос с чаем и хочет просто посидеть, попить чаю и почитать книгу. Постепенно мне удается уговорить ее пойти с нами: замок машины не закроется, если внутри кто-то есть, и сработает сигнализация. От парковки мы идем по тропинке и вскоре присоединяемся к группе людей, сгрудившихся вокруг скопления небольших отверстий в земле. Смотритель парка выливает в отверстие целое ведро воды, и в ту же секунду огромная струя пара вырывается из земли и взмывает на высоту пятнадцати метров; все вскрикивают. У мамы из рук падает фотоаппарат, а Чарли прячет голову мне под футболку.

Придя в себя, все начинают смеяться, Чарли вытаскивает голову и говорит: «Пусть он сделает это еще раз». Оказывается, он проделывает это каждые пять минут, и мы еще четыре раза наблюдаем, как пар вырывается из земли, прежде чем Чарли соглашается пойти попить чего-нибудь в очень стильное кафе, расположенное прямо на вершине вулкана. Я надеюсь, что кафе оборудовано системой сейсмического прогноза и нас не снесет вниз поток лавы, но маме что-то не хочется засиживаться здесь за чашечкой кофе, всякое случается. Мы видим небольшой каменный навес, нависающий как бы над большой жаровней. Присмотревшись, мы понимаем, что это не что иное, как огромный гриль над ямой, которая вырыта в самом вулкане. Жара достаточно, чтобы зажаривать цыпленка целиком, мы смотрим вниз и отчетливо различаем красное свечение. Я едва успеваю ухватить Чарли за капюшон и объясняю, что лучше не залезать прямо на решетку, чтобы получше рассмотреть огонь в земле: это не самая разумная идея; кроме всего прочего, и сандалии расплавятся.

Постепенно мы втягиваемся в размеренный ритм жизни, я вновь открываю для себя радость простого лежания на солнце со стаканом джина в руке. Божественно. Я покупаю огромного надувного кита, чтобы Чарли мог играть с ним в бассейне. Его очень долго приходится надувать, я два раза чуть не потеряла сознание. Мама все время мажет Чарли кремом для загара, и он теперь плавает в кругах гусиного жира. В середине недели звоню Маку — я очень часто думаю о нем. Отъезд из дому дал мне возможность увидеть все с другой точки зрения. Я скучаю по нему, но в то же время уже запаниковала, и мне хочется все вернуть в стадию мимолетных свиданий. Мне кажется, что этот роман обречен, не могу понять, чего он нашел во мне. А может быть, я просто выпила слишком много джина с тоником.

Первые десять минут разговора я веду ничего не значащую светскую беседу, но вдруг мой тон приобретает торжественность, и я говорю:

— Ты знаешь, Мак, я думала…

— О боже! Тебе не нужно было этого делать. Это разве не опасно?

— Нет, я просто пыталась понять, что ты во мне нашел.

Господи, даже не верится, что я действительно это сказала.

— Ну, для начала, у тебя остался мой халат. Это подходит?

— Нет.

— Твою мать. Ну, ты заставляешь меня смеяться. Это важно.

— Да, но я думала и поняла, что не очень-то подхожу такому мужчине, как ты.

— Что ты имеешь в виду — такому мужчине, как я?

— Такому, который окружен шикарными молодыми бабами с плоскими животами и без детей. С ногами, как у жирафов. Понимаешь, не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь, но ты действительно шикарный мужик.

— Спасибо, Квазимодо.

— Твою мать.

— О, отлично, опять ругаешься. Ты недавно разговаривала со своей подругой Лейлой?

— Нет, и, может быть, это часть проблемы. Если я ей позвоню, она скажет, чтобы я постаралась держаться за тебя крепче.

— Мне все больше и больше нравится эта женщина. Слушай, я не знаю, какие там женщины меня окружают, но те, которых я встречал, могут только снабжать меня выпивкой под столом, я даже пугаюсь их немного. Даже не немного. У меня нет времени на все эти свидания по этикету, я не очень-то в этом силен. Мне жаль, если ты считаешь, что у нас произошло все слишком быстро, но я не люблю ходить вокруг да около. Ты мне нравишься. Ты сильная и заставляешь меня смеяться.

— Ты имеешь в виду сильная, что могу носить мешки с картошкой на голове? На самом деле не могу.

— Нет, и перестань перебивать. Сильная, потому что не цепляешься. Знаешь, может быть, это смешно, но я не встречал по-настоящему красивой женщины, которая не была бы одновременно глуповатой и самодовольной. И ни одна из них не сексуальна. Вообще. Поверь мне.

— Тебе бы заняться рекламой; ты очень хорошо владеешь тактикой убеждения. Мне стало значительно лучше.

— Вот и хорошо. Так у меня теперь есть работа?

— Посмотрим-посмотрим…

— Слава тебе господи. А то я уже было начал волноваться. Спокойной ночи, дорогая.

Он положил трубку. Очень жаль, что он так сделал. Возвращаюсь на виллу с глупой ухмылкой на лице. Похоже на то, что я еще могу попользоваться своим новым халатом.

Глава 6

О вшах, людях и сто одном далматинце

В самолете на обратном пути сзади нас сидит семья с младенцем, а впереди — семья с очаровательным малышом чуть постарше. Оба кричат не переставая всю дорогу. Малыш замолкает ненадолго, но только для того, чтобы попытаться стащить еду с маминой тарелки. Она шлепает его, и он начинает орать снова. Думаю, что Национальное общество защиты детей от жестокости просто обязано открыть филиалы на всех чартерных рейсах.

Чарли очень рад возвращению, обегает весь дом, трогая игрушки и комкая одеяла, совсем как маленькая зверушка, метящая территорию. Звонит Кейт и говорит, что погода была ужасная, и она не хочет меня видеть, пока не сойдет мой загар. Звонит Мак и говорит, что хочет меня видеть прямо сейчас, но вынужден отложить это до следующих выходных. Потом звонит Лизи:

— Она заставляла тебя есть ветчину со специями из банки?

— Да.

— Я так и знала. Интересно, у нее когда-нибудь пройдет эта страсть к мясным консервам?

— Не знаю, но думаю, что я не дождусь.

— Она сильно тебя доставала?

— Да нет, на самом деле она вела себя замечательно. Мы пережили одну сцену, когда Чарли завелся, и она хотела его отшлепать. Вернее, она хотела, чтобы я его отшлепала.

— Ну, дорогая, могу себе представить.

— Да, мы откровенно обменялись мнениями на этот счет, но сели пить чай, и все утряслось.

— Это хорошо. Видели что-нибудь интересное?

— Ничего особенного. Мы поднимались на вулкан, мама почти двадцать минут не хотела выходить из машины, но в целом это была замечательная неделя спокойного отдыха. Чарли замечательно провел время и мама, я думаю, тоже.

— Здорово. Я тут чуть с ума не сошла с этими полудурками и их гребаной кухней.

— О! Чарли привез тебе очень вкусный подарок, это поможет?

— Если он такой же вкусный, как тот ужасный ослик, которого вы привезли мне из Турции, тогда вряд ли.

Все время идет дождь, так что мой загар сходит быстро. Чарли опять пошел в школу, но из-за дождливой погоды нельзя в свободное время играть на улице. Все дети становятся раздражительными, доходят почти до истерики к концу дня, проведенного в маленькой классной комнате, где можно заняться только отсыревшими настольными играми да погремушками с фасолью.

Мак придумал, как нам встретиться в этот уик-энд. Он забирает Дейзи с Альфи в пятницу, отвозит их домой в субботу после обеда, а остаток выходных проводит у нас. Не могу удержаться от того, чтобы спросить, как его бывшая жена Лора отнесется к этому. Он говорит, что у них было очень мирное расставание, по ее инициативе. Сейчас она проходит курс гомеопатии, она давно этого хотела, но Мак всегда смеялся над этим. А еще она встретила замечательного мужчину, Троя, специалиста по травам, который ходит в сандалиях круглый год, даже зимой. Мак считает, что он полный придурок, но детям он нравится.

По всей видимости, Лора и Трой в пятницу вечером хотят пойти на лекцию по выращиванию живых изгородей, хотя, мне кажется, Мак все это выдумал, но в целом все складывается хорошо. И если мне когда-нибудь понадобятся хотя бы самые маленькие дозы белладонны, он знает, где можно достать. Мне очень спокойно становится на душе оттого, что на заднем плане не будет маячить бывшая жена, особенно бывшая жена, изучающая живые изгороди.

Сегодня школа Чарли идет на службу в церковь, как всегда раз в семестр. Чарли дуется: говорит, что он — язычник. Я предлагаю ему вместо этого остаться в школе и сделать домашнее задание по математике, и он говорит, что, пожалуй, все-таки пойдет. Мы идем в церковь; она крошечная, древняя, расположена в конце улицы и окружена полями, которые недавние дожди превратили в болото. Чарли встает в огромную лужу сразу, как только выбирается из машины. Я, как могу, вытираю его салфетками, но все равно он выглядит так, как будто по дороге в школу принимал участие в соревнованиях по гребле через грязь. Выходит солнце, и окрестности становятся похожими на описания природы в романах Томаса Гарди. В такие минуты я особенно остро ощущаю прелесть жизни в деревне: все такое красивое, и вечное, и умиротворенное. За исключением грязи.

Миссис Хэррисон-Блэк сегодня взяла на себя функции церковного старосты: стоит у дверей и напоминает всем, что нужно вытереть ноги. Дети рассаживаются на передних скамьях и начинают ерзать. Родители расположились на задних рядах, и мне удалось сесть с Кейт и Роджером, которому Сэлли велела не выпускать Вильяма из виду, потому что тот сегодня утром добрался до коробки из-под печенья и съел целую упаковку шоколадных драже со слабительным эффектом, пока никто не видел. Без сомнения, его хорошо видно: он лупит по голове впереди сидящего мальчика своей книгой с гимнами. Мисс Пайк не обращает внимания, она то ли заснула, то ли молится. Роджер усиленно применяет уничтожительные взгляды, но все напрасно. В конце концов ему приходится на цыпочках пройти вперед, вытащить Вильяма с места и вывести за дверь прежде, чем тот успеет вызвать у своего соседа необратимое сотрясение мозга.

Мы притихли в ожидании запрещенных шлепков из-за дверей, но, к счастью, Роджер предпочел «разумный, но твердый подход» и вскоре возвращается, держа Вильяма за руку, и тот выглядит немного успокоившимся. Он садится рядом с нами и начинает раскачивать ногами, чуть-чуть не доставая скамейки впереди. Появляется викарий и довольно бодро начинает современную, настроенную на детей, службу. Он спрашивает, что происходит, когда мы кладем зерно в землю, дети в ответ молчат, пока один маленький мальчик не поднимает руку и не говорит: «Из бобового зернышка вырастает длинный ствол». Я так понимаю, он надеется, что дальше последует продолжение «Джека и бобового зернышка». Очень спокойно викарий говорит: «Ну, похоже. Но я имел в виду, что из маленького желудя могучий дуб вырасти может», и все дети хором выдыхают: «О-о-о!»

Кажется, целую вечность викарий распространяется о том, как важно быть добрым и хорошим и как мы все должны сегодня посеять те поступки, который взойдут завтра. Я впадаю в какой-то транс, и мне видится, что я нахожу пакетик с семенами, которые превращают меня в Синди Кроуфорд, но тут дети встают и начинают петь «Все яркое и прекрасное». За органом очень старая леди, ее исполнение неспешное, и дети заканчивают почти на три минуты раньше, чем она.

Затем викарий начинает молиться и благодарит детей за хорошее поведение в Божьем храме. Они все оглядываются, как будто ожидают, что Бог вот-вот появится из-за купели. Потом они хлынули по проходу и устроили свалку у дверей в отчаянной попытке вырваться назад к солнечному свету и побегать до того, как родители успеют схватить их и запихать в машины, чтобы везти обратно в школу. Чей-то папа кричит: «Ради бога, сейчас же садись в машину!» — как раз в тот момент, когда викарий выходит из церкви. Мы с Роджером начинаем смеяться, а Кейт рассказывает, как однажды сделала то же самое за спиной нашего викария на празднике урожая и так сильно расстроилась, что покраснела до кончиков волос, а миссис Тейлор спросила, не заболела ли она. Я предлагаю отвезти Вильяма и Рози обратно в школу, чтобы Роджер смог поехать на работу, он в ответ смотрит на меня с безграничным обожанием и прямо-таки бежит к своей машине. Вильям с Чарли садятся на заднее сиденье, рассказывая всякие неприглядные вещи о нашем викарии, а Рози садится впереди, доверительно сообщая мне, что, когда она вырастет, она вообще не будет заводить детей. А уж если и заведет, то это будут точно не мальчики. Определенно. Ведь всем известно, что все мальчики глупые. К счастью, мальчики тем временем слишком заняты промыванием косточек викария, чтобы услышать это.

Остаток утра я провожу за разборкой кипы счетов, банковских уведомлений и различного рода других раздражающих кусочков бумаги, которые скопились к этому времени. Звонит Барни и говорит, что у нас два новых заказа, оба по рекламе корма для собак, съемки в студии, оба от агентства Мака.

— Замечательно, Барни, мне не помешает немного поработать. Я как раз просматривала свои банковские уведомления.

— Совершенно напрасно. Их нужно сразу выбрасывать в мусорное ведро, я так и делаю.

— Раз теперь есть работа, мне нечего беспокоиться.

— Надеюсь, нам не повредил тот факт, что ты трахаешься с художественным директором.

— Извини?

— О, не разыгрывай передо мной невинность. Я говорю о тебе и Маке Макдональде. Том самом, который появился на съемках, и ты чуть в обморок не упала, когда он вышел из машины. Я не слепой, ты знаешь.

— Нет, слепой. Ты уже забыл ту сцену в Уэльсе, когда вся группа поменялась одеждой и надела ее задом наперед? Ты ничего не заметил до того, как они не натянули капюшоны и не стали спотыкаться.

— Это совсем другое. Лоренс мне сказал.

— Что он тебе сказал? Послушай, что такое с этим человеком? Ну давай рассказывай, ничего ты не заметил.

— Не ворчи. Я не жалуюсь, тебе давно пора завести кого-нибудь, с кем можно позабавиться, когда Чарли спит.

— Пошел ты.

— Шучу, это здорово. Не забудь сказать мистеру Макдональду, что звонок Лоренсу насчет папки, которую он забыл в отеле, был шит белыми нитками, даже для Лоренса. Ты его знаешь, скорее всего, он позвонил в отель и провел расследование.

— Понимаешь, все только начиналось, я собиралась тебе сказать, когда было бы о чем говорить. Я знаю твое отношение к людям из агентства.

— Но он вроде нормальный. Мы разговаривали в машине, похоже, он прекрасно во всем разбирается.

— Ты имеешь в виду, он сказал, что ты — гений?

— Да, именно, но это признак хорошего вкуса, в этом нет ничего плохого.

— Так что, ты ничего не имеешь против него?

— Наоборот, я буду скулить и стонать, как всегда, и, если он появится хотя бы на одной съемке и начнет давить своей массой, ты уволена. Во всем остальном — удачи тебе. Кстати, я сказал Лоренсу, что знал об этом и рад за тебя. Он был в бешенстве.

— Ты — золото, Барни! Спасибо!

— Пожалуйста. Когда ты будешь?

— В пятницу. Нормально?

— Хорошо. Очередной сраный сценарий о каком-то шипучем апельсине, но, может быть, я и смогу что-нибудь сделать. Должно быть интересно, там есть сцена, как пианино скатывается вниз по лестнице. Огромный бюджет.

— Барни, я говорила тебе, что не буду работать, если планируются какие-то фокусы. Это серьезно. Мне до сих пор снятся кошмары о том вертолете.

— Нет, здесь совсем другое. Мне только нужно придумать, как остановить пианино в конце лестницы, и все будет в ажуре.

Когда звонит Мак, я рассказываю ему о разговоре с Барни, он предлагает подкараулить Лоренса и дать ему в лоб. Меня это очень привлекает, но я отклоняю предложение. На самом деле, у меня гора с плеч, что Барни знает; значит, вся контора знает. Не придется звонить украдкой и просить девчонок прикрыть, если что. Мне приятно, что Мак совершенно равнодушен к сплетням, которые Лоренс распространяет по всему Лондону. Звоню Лейле поделиться этими новостями, она в восторге и считает, что теперь мы — официальная пара и нужно устроить праздничный ужин при первой же возможности. Ни за что на свете. Она так и знала.

В пятницу работы оказалось невпроворот, потому что сроки по рекламе корма для собак неожиданно изменились, и теперь они хотят сделать все как можно скорее. Я целый день составляю бюджеты и спорю с Лоренсом. Приезжаю домой совершенно измотанная; Эдна говорит, что Чарли — сущий ангел, и она даже пообещала ему, что попросит меня пойти с ним купаться завтра утром, и еще она надеется, что я соглашусь, потому что это был единственный способ заставить его выйти из ванны. Мы пьем чай, и она рассказывает мне о том, как сын опять просил денег в долг. На этот раз ему нужна новая машина. Ублюдок.

В какой-то момент ночью Чарли забирается ко мне в кровать и не перестает ворочаться, так что я вообще не могу заснуть. Я встаю очень сердитой и объясняю ему, что никак не могу идти купаться. Он начинает ныть, я выхожу из себя и говорю ему перестать вести себя как последнее отродье, он начинает реветь. Следующие полчаса в качестве примирения мне приходится читать ему нудную книгу о барсуках, в результате чего он начинает строить для них домики из «Лего» и занимается этим до прихода Мака. Его тут же привлекают к процессу строительства замка, он прекрасно справляется, пока я готовлю ужин. В отличие от меня Маку удается даже уговорить Чарли не стрелять больше ядрами в огонь, потому что лучше сложить их в специальное хранилище в замке и хранить их там до прихода завоевателей.

Вступаю с Чарли в длительное обсуждение подходящего времени для сна. По такому случаю разрешаю ему лечь попозже, в итоге он чуть не засыпает, поднимаясь по лестнице. Спускаюсь вниз и вижу, что Мак тоже заснул, тихонечко выхожу мыть посуду, но он тут же приходит на кухню.

— Прости, очень устал вчера с детьми.

— Ничего страшного, хочешь еще кофе?

— Чего я действительно хочу — так это немного поспать. У меня есть шанс лечь в кровать? Я имею в виду с тобой, чтобы проснуться рядом, понимаешь?

— Конечно, только не удивляйся, если Чарли начнет прыгать по тебе с утра пораньше.

— Нормально, постараюсь не забыть.

Как же хорошо ложиться спать вместе с ним! Мой загар производит впечатление. Оказывается, Мак совсем не такой уж уставший, и я засыпаю в его объятиях только через несколько часов, очень довольная. Лишь немного опасаюсь того, что Чарли будет шокирован присутствием Мака в моей постели, если придет ночью. На деле он просто отталкивает Мака на один край кровати и забирается в середину, вскоре после рассвета. Мак лишь слегка простонал — судя по всему, у него уже есть опыт получения пинков в живот от маленьких мальчиков; он даже не просыпается. Мы все еще дремлем некоторое время, но тут Чарли неожиданно вскакивает, кричит: «Мультики!» — и решительно несется вниз по лестнице. Я встаю, варю кофе, возвращаюсь и слышу, как Мак поет, принимая душ.

Все так мирно, я на кухне, вдруг врывается Чарли:

— Мама, ты знаешь, что Мак в нашей ванне, и он совершенно голый!

Боже мой! От моего ответа зависит нормальное психическое развитие Чарли.

— Ну, это же нормально, не так ли? Разве он не может принять ванну?

— Конечно, может. Но когда я зашел, он прикрыл свой член.

Еще бы.

— Я думаю, это нормально. Я имею в виду, что некоторые люди могут быть стеснительными, понимаешь, Чарли?

— Да, знаю. Но он мылся моей мочалкой, мама. Скажи ему не брать мою мочалку!

Похоже, это решающий момент: нужно быть твердой, но ободряющей.

— Не глупи, Чарли. Ты всегда можешь взять новую мочалку в шкафчике, ничего страшного. Ты будешь поджаренный бекон с взбитыми яйцами или просто бекон?

Он отвечает: «Бекон», несется вверх по лестнице, и я слышу, как он говорит Маку: «Нормально, Мак. Можешь помыть свой член моей мочалкой, мама говорит, что даст мне потом новую».

Мак приходит на кухню, ухмыляясь во все лицо.

— Обещаю, в следующий раз привезу свою мочалку. У меня чуть не произошел сердечный приступ. Что с замком на двери? Ты специально сняла его, чтобы проверять на прочность гостей?

— Чарли все время запирался. В последний раз я уже собиралась вызывать пожарную команду, поэтому вообще сняла. Извини, что он так влетел к тебе.

— Не думай об этом. У Альфи был период, когда он приходил, садился и смотрел, как я моюсь, так что я привык. Ему тоже не нравилось, если я брал его мочалку, но еще хуже были эти сеансы наблюдения.

Утро мы проводим в попытках увильнуть от «Лего», но в целом спокойно и приятно. Мак читает газеты, а я готовлю обед. Мне даже удается ничего не испортить, и Мак говорит, что это лучший обед за последнее время; на самом деле это ложь чистой воды, если только замечательные лондонские рестораны не пришли в какой-то временный упадок, но очень мило с его стороны. Идем погулять в лес, Чарли пытается выследить фазанов, прыгая в кусты и громко хлопая в ладоши. Странно, что ему так ни один и не попался. Мак предлагает нам в следующие выходные приехать в город и остановиться у него; там будут также Альфи с Дейзи, так что может быть весело. Меня это предложение ошеломляет, но я говорю, что это хорошая идея, и соглашаюсь. Все же мне кажется, что знакомство с его детьми — это следующий поворотный момент в наших отношениях, и я не уверена, что готова к нему. Чарли говорит, что будет рад познакомиться с Альфи, а вот девчонок он не любит, потому что они глупые и шепчутся. Мак совершенно с ним согласен, я притворяюсь, что сержусь, и все это радует Чарли.

Мак уезжает после чая и долго гудит, выезжая на главную дорогу, это очень нравится Чарли, но, я думаю, не очень нравится соседям. Долго бьемся над домашним заданием. Он упорно хочет нарисовать воинов-викингов с автоматами в руках, не соглашаясь с моим объяснением, что это не только не соответствует исторической правде, но и не совсем то, что имела в виду мисс Пайк, когда давала задание написать, как школьники провели выходные. Вечером звоню Лейле и Кейт, и мы вместе приходим к выводу, что знакомство с детьми — жизненно важный следующий шаг, чреватый ловушками и напряженный. Но в то же время он свидетельствует о серьезности его намерений. Засыпаю ошарашенная и сбитая с толку, но очень счастливая.

Несколько следующих дней проходят в бешеном ритме, потому что съемки корма для собак получили зеленый свет и назначены на следующую неделю. К счастью, сценарии никак не связаны с Маком, так что мне не придется работать с ним лицом к лицу прямо сейчас. Их написал один из его младших сотрудников, Пол, который и представляет на этот раз агентство. Я еду в офис и провожу бесчисленные совещания с Барни, в которые пытается проникнуть Лоренс, каждый раз придумывая жалкие причины, и в конце концов это приводит к тому, что Барни посылает его на три буквы. На кастинг приезжает Пол, ведет себя очень мило. Я рассказываю об этом Маку, он сердится и выражает надежду, что у меня нет привычки всякий раз устраивать страстные встречи с работниками агентства во время съемок, иначе ему придется неожиданно нагрянуть с проверкой.

Приходит письмо из школы Чарли о том, что у многих детей в классе обнаружены вши. Вооружаюсь расческой и шампунем и вскоре убеждаюсь, что у Чарли они тоже есть. На самом деле я нахожу только три штуки, но в буклете объясняется, что они размножаются с ужасающей скоростью, так что к утру их будет семь миллионов. Чувствую себя дурно, сама мою голову, дважды. Стараюсь скрыть от Чарли свое отвращение, но в этом нет необходимости. Он вполне доволен, называет их своими вошечками и хочет положить их в бутылку, чтобы попробовать дрессировать. Я решительно отклоняю это предложение и провожу напряженное время в магазине, покупая многочисленные бутылочки с шампунем от вшей. Мне приходит в голову, что лучше в один визит сделать все щекотливые покупки, так что решаю сразу пополнить и запас презервативов. Женщина за кассой смотрит на меня как-то странно.

Звоню Маку по прямому телефону на работу, и он резко отвечает: «Что?»

— Какой замечательный способ начать разговор. Скажи, где ты проходил практикум общения по телефону?

— О, привет, дорогая.

По голосу слышно, что он очень рад слышать меня, это так приятно. Интересно, сколько радости у него останется, когда я скажу ему, что у нас, может быть, есть вши.

— Послушай, я звоню, чтобы сказать тебе, что Чарли подцепил вшей, так что настоятельно рекомендовано вооружиться расческой с очень острыми зубьями.

Долгое молчание.

— Милый, догадываюсь, что это не самая приятная новость. Скажи что-нибудь.

— Прости. Я просто думал, какой восхитительной может оказаться жизнь с маленькими детьми.

— Это точно. Ты знаешь, если хочешь, я смогу уговорить Чарли нарисовать пару их портретиков для тебя. Он от них в восторге.

— Не стоит, пожалуй. Если серьезно, у моих они тоже были в прошлом году. Лора пробовала что-то вроде крапивного масла, но ничего не помогало, и мы вынуждены были заказывать в Штатах какое-то специальное средство, потому что мои подцепили необыкновенную разновидность этой особи типа «городские партизаны», на них вообще ничего не действовало. Я думаю, что у Чарли они другой разновидности, сельской, так что бритье головы, и никаких проблем.

— Перестань, это все ужасно. Да, кстати, я должна тебе еще кое-что сказать.

— Подожди, я попробую отгадать. Стригущий лишай?

— Нет, но, может быть, мне придется сделать новую прическу, как у Деми Мур в фильме «Солдат Джейн». Ты очень расстроишься, если я буду лысая в следующую нашу встречу?

— Ну, немножко. Но если ты собираешься делать отжимания на руках и будешь при этом в такой маленькой маечке, тогда нормально.

— По крайней мере, у тебя короткие волосы. Я была готова провалиться сквозь землю, когда скупала в магазине средства от вшей и пачки презервативов.

— О, у тебя планы на выходные?

— Надеюсь. Но не знаю, он может передумать, когда узнает про вшей.

— Вряд ли. Не думаю, что несколько маленьких вошек отпугнут его.

— Ты не мог бы чуть поподробнее? Немного ободрения мне не помешает.

— Я бы с удовольствием, дорогая, но у меня сейчас совещание, так что, если ты не против, я позвоню тебе для этого попозже.

— Твою мать, Мак, почему ты сразу не сказал?

— Мне действительно нужно идти, дорогая, но я позвоню тебе вечером.

Он кладет трубку. Все очень хорошо, даже вшей он не испугался.

Чарли очень увлечен идеей провести уик-энд в Лондоне с Маком и спрашивает, будем ли мы поблизости от «Хемлейс»[13]. Мы долго обсуждаем с Маком, нужно ли сейчас знакомить детей, если при первой же встрече Чарли может заразить Альфи и Дейзи вшами. Но мы же неоднократно мыли голову лечебным шампунем, так что все обойдется. Мы выезжаем в субботу утром, Чарли всю дорогу играет в долгую запутанную игру про то, как машина превращается в космический корабль. Естественно, он — капитан и отдает мне приказы бить лазером по машинам и перейти на интенсивное лавирование на автомагистрали. Мне уже и самой хочется использовать лазерное оружие — блестящее средство против грузовиков.

Мы приезжаем как раз в тот момент, когда сам Мак возвращается с детьми, и мы решаем пойти обедать в «Пицца Экспресс». Альфи и Чарли сразу понравились друг другу, они пустились в бесконечное обсуждение «Звездных войн» и «Покемона». Альфи — совсем как Мак, только маленький, и он сразу располагает меня к себе. Дейзи очень спокойная и держится настороже, настаивает на том, чтобы сесть с Маком, отталкивая Альфи, который падает на пол. Во всем остальном, однако, обед проходит без приключений, и по дороге домой я сижу на заднем сиденье с мальчиками, за что получаю от Дейзи одобряющую улыбку. В целом же она ведет себя так, будто бы меня здесь нет вообще, что, конечно, совершенно понятно, но приводит меня к мысли, что, похоже, этот уик-энд покажется мне двумя неделями.

У Мака очень красивый дом в Ноттинг-Хилле, с деревянными полами и навороченными телевизорами. По крайней мере пять пультов дистанционного управления. Однако он не очень-то приспособлен для детских игр, самые важные детальки «Лего» западают между досками в полу, что еще больше усиливает гомон бегающих детей, который больше напоминает шум от стада буйволов, спускающихся по каменному ущелью. Кухня обставлена в минималистском стиле, холодильник заполнен кокой и пивом. Решаю пойти в магазин купить что-нибудь к ужину и взять с собой мальчиков, чтобы Дейзи и Мак смогли немножечко побыть вдвоем. Получаю еще одну едва заметную улыбку.

Мальчики соглашаются отправиться со мной довольно охотно, в предвкушении обещанного на обратной дороге мороженого. Долго хожу, закупаю огромное количество еды, приходим домой: Мак с Дейзи смотрят видео. Мальчики заявляют, что фильм для девчонок, его нужно заменить другим, где стреляют. Оставляю Мака разобраться с этим, пока устраиваю продукты в холодильник. Затем мы на кухне шепотом обсуждаем наши планы на завтра. Мак предлагает «Хемлейс», мне же хочется чего-нибудь более интеллектуального, например Музей науки. Все это заканчивается тесным прижиманием к кухонным дверям, чтобы не шокировать малышню в соседней комнате.

— Мне это действительно нравится.

— Мне тоже.

— Я имею в виду, что ты и Чарли здесь.

— Да, конечно. Но мне кажется, что Дейзи не очень довольна.

— Да, я и не думал, что она такая собственница. Даже приятно.

— Не нужно торопиться. Мы можем уехать завтра пораньше, чтобы ты побыл с ними вместе.

— Хорошо, но только после «Хемлейса». Я обещал Чарли, что мы посмотрим лазерное оружие.

— Боже мой, мисс Пайк обречена!

Из большой комнаты раздается оглушающий грохот. Альфи смахнул чашку и стаканы со стола на пол в разгаре борьбы на мечах с Чарли. Повсюду осколки фарфора и стекла. Оба мальчика упали духом, Дейзи нервничает. Мак не может удержаться от крика, и вдруг Чарли начинает реветь и заявляет, что он не любит, когда на него кричат, и что он не виноват и хочет домой; и Альфи начинает реветь, говоря, что он нечаянно; Дейзи бледнеет и, похоже, вот-вот разревется тоже.

Мак говорит: «О господи!» — и явно не знает, что делать дальше, я обнимаю Чарли и делаю знак Маку, чтобы он сделал то же самое со своими. До него наконец доходит, он садится на диван, и дети подходят к нему бочком в ожидании объятий. Мир восстановлен, и мы говорим, как важно быть осторожными с чашками и стаканами. Чарли предлагает заплатить за разбитые вещи из своих карманных денег, что очень мило, но дело в том, что у него нет карманных денег, и мы только на днях спорили, почему он не может взять в долг деньги следующей недели. Я предлагаю начать готовить ужин, Альфи и Чарли — в качестве специальных помощников. Они очень довольны и начинают резать овощи очень странными кусками тупыми ножами, которые я нашла в выдвижном ящике буфета среди столовых приборов.

Ужин удался, даже Дейзи говорит, что еда вполне приличная, а потом мы переходим к водным процедурам и укладыванию в кровать, и это все длится вечность. В конце концов я сдаюсь, ложусь на кровать с Чарли и глажу его по спине, пока он не засыпает. Я знаю, что нужно проявлять твердость и просто оставлять его, но кровать в свободной комнате такая огромная, и он в ней просто крошечный.

Спускаюсь вниз и вижу, что Дейзи еще не ложилась, и Мак в отчаянии. Решаю не вмешиваться в это, предлагаю, что сварю кофе, и слышу, что Мак настойчиво просит ее пойти и попробовать заснуть. Она соглашается, и мы полчаса наслаждаемся покоем и пьем кофе. Я решаю, что пойду спать с Чарли в свободной комнате, потому что, кроме всего прочего, Альфи перебрался в кровать к Маку, пока никто не видел, крепко спит, и Дейзи может сделать то же самое в любой момент. Сейчас она спит наверху в двухъярусной кровати в маленькой спальне, которую Мак оборудовал для выходных с детьми, но Мак считает, что вряд ли она там останется надолго.

— Это не совсем то, ради чего я приглашал тебя провести выходные вместе.

— Нет, но, раз они счастливы, мы потерпим.

— Я понимаю, но надеялся, что сможем побыть вдвоем. Мне жаль, что раскричался на них днем. Мне не очень-то удается выходить из проблемных ситуаций с детьми.

— Да, я заметила.

— Мои мама с папой не часто прибегали к объятиям, они чаще использовали шлепки, честно сказать. Пойми меня правильно, они любили нас, все родители в округе были такими же. Но я не знаю, что делать, когда все выбивается из колеи. Обычно все делала Лора.

Похоже, он взволнован, меня это подкупает.

— Все нормально, Мак. Конечно, ты можешь кричать, мы все немного расстроились. Все было хорошо. Они обожают тебя, так что ты все делаешь правильно.

Маку очевидно стало легче, и мы ведем себя неприлично на диване, а потом отправляемся по своим раздельным кроватям, наполненным спящими детьми. Я очень рада, что этот уик-энд не закончился гневным припадком, но чувствую, что уже немного устала. Не думаю, что мое предназначение — участь приемной подружки, и уж точно не мачехи. Лежу и думаю, а в чем же оно, мое предназначение, но тут просыпается Чарли, плачет, потому что ему приснился страшный сон, в котором он заблудился и не мог найти меня. Я убаюкиваю его, он засыпает, а я стараюсь не думать о его сне, потому что у него уже были такие сны даже тогда, когда никакого мужчины в моей жизни и в помине не было. Все-таки хорошо, что я была рядом, когда он проснулся.

Посещение Музея науки оказалось очень интересным, хотя мне бы понравилось больше, если бы можно было отправить детей осматривать экспонаты с какой-нибудь группой бойких подростков, так что не пришлось бы притворяться, что мне очень интересно узнать, как же работает мотор. Мы обедаем в кафе, очень дорого, а потом несемся в «Хемлейс», где Мак тратит ошеломляющую сумму денег на игрушки для детей и себя. Едем домой на такси, и после чая мы прощаемся. Чарли с Альфи расстаются новыми лучшими друзьями, Дейзи довольна, а Мак говорит, что позвонит мне потом. Мне нравится быть опять вдвоем с Чарли, всю дорогу домой он рассказывает мне, что «Хемлейс» — самый лучший в мире магазин и что Альфи может приехать к нему, а вот Дейзи нет, потому что она глупая. Звонит Мак, он говорит, что выходные прошли замечательно, потому что Альфи сказал, что я приготовила вкусные спагетти, Чарли вел себя прекрасно, и Дейзи сказала, что спагетти были нормальными. Мне как-то по-глупому смешно и приятно. Надеюсь только, что никто не подхватил вшей.

Следующим утром Эдна приезжает рано, и мне удается явиться в студию на съемки корма для собак чуть ли не на рассвете. Приходит владелец собаки с четырьмя щенками-далматинцами; они превосходны, но перевозбуждены. Приезжают и другие собачники со своими щенками; они все время задают вопросы и никак не могут успокоить своих собак, которые бегают повсюду, прыгают и лают. Один из них кусает нашего электрика, но он держится очень мужественно и говорит, что щенок его только ущипнул и вообще он дружелюбный. Это будет длинный день. Теперь у нас двадцать щенков, четыре строптивых хозяина и один жуткий дрессировщик, который уже начинает мастерить клетку для щенков, чтобы мы могли держать всех животных в одном месте в течение хотя бы двух секунд. В конце концов клетка получается огромной, трое из нашей группы целый час помогают ему сделать ее устойчивой и не напоминать своим внешним видом гильотину. Когда все готово, там оказывается достаточно места для всех собак и даже дрессировщика, который садится внутри на одеяло и начинает петь, чтобы успокоить щенков. Вся группа просто заворожена, и это действительно срабатывает: щенки послушно ложатся, с удивлением уставившись на него. Приходит Барни и спрашивает: «Твою мать, что он делает?» К счастью, дрессировщик этого не слышит. Площадка оборудована, и мы готовы снимать первый эпизод. Идея такова: женщина входит в кухню, насыпает новый сухой корм для щенков в миску для своего щенка-далматинца, и вот, смотри-ка, целое полчище щенков заполняет кухню через щель для собак. Все просто, и голос за кадром: «Щенки любят его. Вы полюбите его. Соседи тоже. В следующий раз лучше купить большую упаковку».

Барни и Джон, художник по свету, довольно бурно выясняют отношения; Джон считает, что если камера будет перемещаться быстро вслед за черно-белыми щенками, бегущими по черно-белым плиткам, то изображение смажется, Барни же уверен, что это все говно. Решают сделать вариант Барни, но также и более медленный вариант на тот случай, если Джон окажется прав. Джон идет на попятную, говорит, что, может, и не смажется. Пока все это происходит, два собачника затевают спор, чей щенок, скорее всего, выиграет предстоящее соревнование «Лучший в программе». В результате один из них решает в припадке гнева вообще уйти, потому никто до сих пор его так не оскорблял. Я вижу, как он хватает трех щенков и направляется к выходу, пытаюсь остановить его, но он непреклонен. Когда я сообщаю Барни, что теперь у нас только семнадцать щенков, он говорит: «Боже мой, почему ты его не остановила?»

Поначалу щенки ведут себя очень оживленно возле мисок с кормом, но вскоре наедаются и укладываются вздремнуть. И только один маленький борец за идею, которого мы называем Толстячок, добросовестно продолжает вбегать в щель для собак и жадно уплетать корм. Мы решаем сделать ставку на него и снимаем несколько кадров, когда он прыгает на своего хозяина, махая хвостом. Просыпаются остальные щенки, чтобы присоединиться к игре. Барни спрашивает: «Ну и где же эта Круэлла де Виль?» — и еще один хозяин обижается и грозится уйти.

В конце концов нам удается сделать все, что нужно, но мы не укладываемся во время, работаем сверхурочно, что очень радует группу, но приводит в бешенство Барни. Люди из агентства ведут себя прекрасно, Полу даже удается остановить и вернуть нескольких беглецов, едва не прошмыгнувших в двери студии. Заказчик приезжает, но ненадолго — до того времени, когда щенки увлекаются покусыванием проходящих мимо щиколоток. Барни отправляется восвояси, ворча что-то о гребаных собаках. У нас еще одна такая же съемка, но уже с большой собакой, сенбернаром, которая срывает дверь, чтобы попасть на кухню и съесть миску корма. В этом случае за кадром будут говорить: «Не закрывайте дверь! Так будет лучше!» Этот вариант не внушает мне особого энтузиазма, надеюсь, что заказчику он не подойдет. Но что-то мне подсказывает, что подойдет, и мы будем это снимать, и очень скоро, и окажемся по уши в сенбернарах.

Глава 7

Это моя вечеринка, и я буду плакать, если захочу

Чарли приходит домой из школы, сжимая в руках приглашение на празднование дня рождения, и уже в сильном возбуждении, потому что именинник, Джек, пообещал, что будут фокусник, кока и фейерверки. Я звоню Клэр, маме Джека, с просьбой дать мне некоторые подсказки для выбора подарка и рассказываю, с каким восторгом Чарли предвкушает фокусника и фейерверки. Она спрашивает: «Какой фокусник?» Оказывается, она планировала игру «Передай пакет» и много желе, но теперь, видимо, ей придется пересмотреть свои планы, чтобы не испортить репутацию Джека. Да уж, с этими маленькими мальчиками не соскучишься, я обещаю узнать у Кейт, не знает ли она какого-нибудь фокусника, который сможет прийти без подобающей предварительной договоренности.

Клэр, однако, сама звонит первая, но Кейт ничем не может помочь. Мы с Кейт еще раньше решили устроить в этом году объединенный день рождения Чарли и Джеймса, и вот осталось лишь несколько недель. Кейт заказала аренду местного бассейна за довольно большую цену, а в кафе наверху можно организовать праздничное чаепитие. Нам разрешили принести свой торт, но все остальное должно быть заказано в кафе по их взвинченным ценам. Зато — как в сказке — они сами все потом убирают, надувают шары и даже предоставляют массовика-затейника. Замечательно. Мне все равно, сколько это стоит, лишь бы не нужно было потом соскребать размазанный торт с ковра в большой комнате.

Кейт еще предстоит организовать вечеринку в честь дня рождения Фёби, а это куда сложнее. Единственные ориентиры, которые Фёби дала, — это чтобы Джеймс не приходил, и еще, если Кейт не разрешит ей накраситься и надеть шпильки, то она умрет. Косметика в последнее время — ее особенная страсть, Кейт даже приходится прятать ее косметичку подальше в шкаф, чтобы помешать Фёби выйти из дома в образе Пэй Битчер из сериала «Ист-Энд». Мне неожиданно приходит в голову идея, что Кейт может пригласить сотрудника салона, чтобы та сделала макияж Фёби и ее друзьям, а Кейт потом сфотографирует их всех. Сломя голову Кейт бежит поделиться этой идеей с Фёби и звонит через пять минут, оповещая, что несчастная Фёби превратилась в безудержно счастливую Фёби и что я приглашена на вечеринку в качестве почетного гостя, но только без Чарли.

Похоже, начинается работа над вторым вариантом собачьего корма, и Барни звонит в абсолютной истерике, потому что Лоренс пригласил в офис бессчетное количество владельцев вместе с сенбернарами, чтобы Барни посмотрел, нравятся они ему или нет. Я часами сижу на телефоне, договариваюсь со студией и с группой, а Мак грозится приехать на съемки и привезти с собой пару кошек для оживления картинки. Мы договорились встретиться в эти выходные, но я говорю ему, что, если он еще раз сострит насчет кошек, может оставаться в Лондоне.

Я только вхожу в дверь, забрав Чарли из школы, как раздается звонок. Чарли бежит к телефону, обгоняет меня и берет трубку.

— А, Барни, привет!

О господи.

— Да, у меня все хорошо. Хочешь послушать новую лучшую шутку?

О господи, о господи!

— Как называется ослик, у которого только три ноги?

Долгое молчание.

— Инвалидик.

Я показываю Чарли яблоко и говорю, что мультики начинаются. Он кладет трубку, хватает яблоко и убегает.

— Привет, Барни.

— Я думаю, что твой сын и наследник мог бы назвать меня сейчас круглым идиотом.

— Устами младенца, Барни, устами младенца.

— Он немного болтливый для младенца, прямо как его мать. Между прочим, продолжая тему, с такими-то способностями, ты договорилась с группой?

— Да, я послала факс, уже давно.

— Хорошо, когда приеду, посмотрю. Лоренс договорился, что приведут еще собак, так что я в бегах. Позвоню тебе еще.

Бедный Лоренс. Так и подмывает позвонить ему и сказать, что Барни не приедет смотреть собак, но передумываю, не буду ввязываться в это. Но я звоню Стеф и предупреждаю ее, иначе Лоренс все выместит на ней, если она не будет осторожной. Возвращается Чарли, ему хочется знать, понравилась ли Барни его шутка; я говорю, что да, понравилась, но в следующий раз он не должен поднимать трубку.

— Хорошо, мама, но мне нравится разговаривать с Барни, он такой милый.

Я сразу вспоминаю огромное количество людей, которые прямо сейчас готовы присягнуть в суде, свидетельствуя обратное, но мне не хочется его разочаровывать.

Наступает день рождения Джека, я отвожу Чарли к трем часам. Уже собралось много детей, и Клэр на грани истерики. Джек бегает кругами с душераздирающими воплями: «У меня есть фокусник, у меня есть фокусник!» — и выхватывает подарки у приезжающих гостей. Папа Джека силой забирает их у него со словами: «Помнишь, мы говорили, что откроем их позже?» Похоже, страсти накаляются, и я быстренько сматываюсь, пока не поднялся крик.

Кейт с Фёби приходят на чашечку чая, мы ставим Фёби видео и выходим, крадучись, потихоньку покурить. Чувствуем себя как непослушные подростки, курящие украдкой на автобусной остановке. Мы стараемся не курить на виду у детей, потому что, кроме всего прочего, их лекции о приличном поведении совершенно невыносимы, так что обе предпочитаем стоять в саду, в пальто и шапках, на леденящем ветру, только чтобы покурить спокойно. Как трогательно. Я говорю Кейт, что уже спокойнее воспринимаю Мака, но все еще не очень хорошо понимаю, что происходит.

— Хотелось бы мне заглянуть на полгода вперед, посмотреть, как это будет.

— Старайся не думать об этом, наслаждайся моментом. Это вообще может не продлиться полгода. Ой, прости!

— Нормально. Просто у меня не получается сохраняя спокойствие, сидеть и ждать, куда вывезет.

— Я знаю, у меня тоже. Вот почему я все время вяжу. Что тебе в нем больше всего нравится? Ну, кроме того, что и так ясно.

— Он заставляет меня смеяться.

— Это жизненно необходимо. Фил никогда не мог меня рассмешить — ну, очень долго. Иногда я хихикала, но не потому, что он вызывал это намеренно.

— Между прочим, как он?

— Бесит, как всегда. Его последний план — подбросить мне ребеночка на выходные, чтобы дать им возможность отдохнуть. Представляешь? Кроме всего прочего, она отвратительная просто. Даже Фёби была красивее ее, а уж она родилась красной, как свекла. И почему ее назвали Сэффрон[14]? Ты знаешь, она родилась со страшной желтухой, она вся была ярко-желтая. Вполне можно было назвать ее Нарциссой. Фил говорит, что собираются сразу рожать второго. Как же они назовут его? Кориандром?

— Может быть, Бейзилом[15], если будет мальчик.

Мы заходимся смехом, и так приятно видеть Кейт смеющейся! В прошлом году она вообще не смеялась. Она всерьез подумывала заводить еще одного ребенка, а тут Фил объявил ей, что он стала старой и нудной и что он уходит от нее к двадцатилетней красавице Зельде, модели его художественного класса. Ее настоящее имя Сандра, но она сменила его на Зельду, когда приобщилась к искусству. Скорее всего, она думала, что Фил замечательный, и понимала, как важно для него творчество. Фил — бухгалтер, притом не самый хороший. Он постоянно теряет клиентов, потому что забывает посылать им уведомления вовремя.

— Но есть и хорошие новости. Похоже, что Зельде он уже начинает надоедать. Фёби рассказывает, что, когда она была там в последний раз, та дважды сказала, чтобы он заткнулся, и если ему нужно самовыражаться в творчестве, то он может приготовить обед, пока она немного поспит. Ты знаешь, я уже почти жалею ее.

Некоторое время мы молчим, переваривая эти новости, потом одновременно выпаливаем: «Но не настолько, чтобы взять Сэффрон на выходные!», а тут уже пора ехать за мальчиками.

Оглушающий шум толпы перевозбужденных детей чуть не сбивает нас с ног, фокусник в полном отчаянии собирает свои вещи. Кажется, он вот-вот расплачется. Его кролик бегает кругами по комнате, преследуемый оравой кричащих детей, а сам он пытается отобрать свою волшебную палочку у маленькой девочки, которая собирается забрать ее домой. Клэр пытается отвлечь ее конфетами, но та настроена очень решительно.

Высматриваю Чарли, и вскоре мне удается схватить его сзади за футболку и остановить наконец. Папа Джека дает нам пакетик с конфетами и кусочек торта. Поездка домой проходит очень спокойно, потому что Чарли занят конфетами. Вдруг, без всякого предупреждения, он выбрасывает торт из окна машины. Я говорю ему, что этот летающий торт мог серьезно ранить прохожего, но Чарли остается к этому совершенно равнодушным и говорит, что все равно никого не было, а барсуки очень обрадуются, потому что хорошо известно, что они обожают торт. Иногда мне очень, очень хочется поверить, что шлепанье — эффективный метод воспитания.

Стараюсь приготовить на ужин что-нибудь, совершенно не содержащее сахар, чтобы сбалансировать праздничную еду. Чарли говорит, что съест только два крекера и маленький кусочек сыра, а потом заявляет, что вообще взорвется, если его будут заставлять съесть что-нибудь. Он долго играет в ванне и рассказывает мне о фокуснике, украсившем весь флагшток флагами, которые доставал из уха Джека. Еще он достал кролика и много маленьких пакетиков «Смартиз» и сделал из воздушных шариков множество всяких существ, которые издавали неприличные звуки, когда он выпускал из них воздух. Очевидно, что он очень хорошо знал свою аудиторию, потому что неприличные звуки, производимые сдуваемыми шариками, — беспроигрышный вариант с детьми младше десяти лет. Я соглашаюсь, что все это было здорово, и как бы между прочим говорю, что немного позже может приехать Мак. К этому Чарли не проявляет никакого интереса и спрашивает, как я думаю, сможет ли мистер Всезнающие Штаны (вероятно, так зовут фокусника) прийти и к нему на вечеринку у бассейна в честь дня рождения. Я говорю, что для кролика это может оказаться опасным, он может намокнуть. Похоже, сработало.

Чудо! Он засыпает почти сразу же, и у меня целых полчаса привести в порядок дом и саму себя до приезда Мака.

Мак выглядит совершенно разбитым. Дети были очень активными, а Альфи стошнило на все заднее сиденье по дороге домой. Мак ехал по автостраде со всеми открытыми окнами и теперь так замерз, что у него онемели руки. Я обещаю приложить все усилия, чтобы помочь ему это преодолеть, и мы устраиваемся на диване, предварительно забаррикадировав дверь креслом. Выбираемся приготовить ужин и вот сидим пьем кофе, наслаждаясь тихим временем без детей, но тут Чарли начинает барабанить в дверь, требуя, чтобы его впустили, потому что у него болит живот и ему приснился плохой сон.

Я впускаю его, он хочет знать, почему дверь закрывали, а потом начинает рассказывать свой сон, в котором мистер Всезнающие Штаны появляется у нас в саду сзади дома, пытаясь украсть Баз и Вуди. Мак думает, что Всезнающими Штанами Чарли теперь называет его, и говорит, что он никогда не будет воровать кроликов, но после моего объяснения о фокуснике ему явно становится легче. Я разрешаю Чарли полежать на диване, но только пять минут, пока я разогреваю ему молоко, а потом он должен отправляться обратно в кровать. Вернувшись, вижу, что он свернулся калачиком у Мака на коленях. Мак пытается уговорить Чарли, чтобы он, если его будет тошнить, делал это в газету. Расстилаем газету по всей комнате, и Чарли заявляет, что на самом деле его живот уже не болит, но он должен выпить теплое молоко, потому что он пережил сильный испуг.

Он начинает пить молоко как можно медленнее и говорит, что ему точно приснится еще один плохой сон, на этот раз, скорее всего, про то, как его едят вампиры, потому что на прошлой неделе ему приснился такой и теперь может присниться снова. Я теряю терпение и велю ему отправляться наверх. Плюхаю его в кровать и делаю строгое предупреждение о том, чтобы он больше не вставал, он начинает плакать, так что мне приходится пойти на попятную и немножечко его погладить. Мне удается его успокоить, спускаюсь вниз и обнаруживаю, что Мак заснул на диване. Вздрогнув, он просыпается:

— Что? О господи, его не тошнило?

— Нет, он уже заснул. Извини, что разбудила тебя.

— Нормально, даже не могу понять, почему я так устал сегодня. Наверно, потому, что так много приходится быть за рулем в последнее время.

— О, какая у вас сложная жизнь, мистер Всезнающие Штаны.

— Я надеялся, что ты уже забыла об этом.

— Нет уж, это тебе очень подходит. Может, позвонить твоему секретарю в понедельник, чтобы все в конторе узнали? Отличное прозвище!

— Не вздумай. Да, вспомнил. В выходные у нас намечается рабочая встреча в шикарном отеле. Небольшое корпоративное совещание утром и обед в субботу, но остальное время свободное. Хочешь поехать? Отель замечательный.

— Звучит очень привлекательно, но мне нужно позвонить маме с папой, смогут ли они посидеть с Чарли. Это не те выходные, когда мы проводим вечеринку в честь его дня рождения?

— Нет, это в августе, и его можно взять с собой. Я узнавал, у них есть номера-люкс, воспитатели и все такое.

Я очень тронута тем, что он специально узнавал об услугах, предоставляемых отдыхающим с детьми. Но я прекрасно понимаю, что мы все проведем выходные гораздо лучше, если Чарли останется дома с дедулей и бабулей.

— А что я буду делать, пока ты занят делами?

— Я думаю, что жены и партнеры будут обеспечены всякими услугами салона красоты и всем таким прочим. Я выясню, если хочешь.

— Нет уж, спасибо большое. Нет ничего хуже, чем торчать на массаже с толпой корпоративных жен; притворяться одной из «степфордских жен»[16] — не для меня. Что-то я плохо себе представляю, что смогу все выходные провести в разговорах о частных школах и лучших лыжных курортах, пока ты сидишь и обсуждаешь дела.

— Будто бы. И они не «степфордские жены». Ну, может быть, некоторые из них, но остальные — вполне нормальные, по крайней мере были, когда я видел их в последний раз.

— Ладно, посмотрим. Сейчас мне нужно продумать вечеринку Чарли. Ты уже решил, что будешь делать?

Втайне я надеюсь, что он решит не приходить, и я смогу полностью сосредоточиться на имениннике. Оказывается, он должен провести выходные с Дейзи и Альфи, потому что потом не увидит их две недели, так как Лора забирает их к своей маме. Мы начинаем обсуждать возможность провести неделю в августе всем вместе с детьми, но риск ссоры и трудность выбора подходящего дня совершенно выбивают нас из колеи. Ложимся спать страшно усталые, но просыпаемся среди ночи гораздо более активные и жизнерадостные.

Все воскресенье стараюсь накопить силы для предстоящей недели, приходится уговаривать Чарли, что мы не хотим идти гулять под дождем, потому что шлепать по лужам и набирать воду в сапоги — не совсем то, что очень нравится взрослым. Мак уезжает сразу после чая, в то время как Чарли просит его остаться, чтобы поиграть в Маленького Эрудита. Мне приходится согласиться составить Чарли компанию, и Мак уезжает с довольной улыбкой на лице, радуясь своему счастливому избавлению.

Съемки с сенбернарами превосходят самые худшие ожидания. Дрессировщик на этот раз не поет, но все время пытается заставить хозяев прекратить ссориться. Все хозяева очень похожи на своих собак: страшно волосатые и сердитые. У нас пять огромных собак, и все они ужасно пахнут. Две из них возненавидели друг друга с первого взгляда и начинают угрожающе рычать. Их хозяевам приходится сесть в разные углы студии. И еще у собак все время текут слюни, очень сильно. Женщина-гример наотрез отказывается даже приближаться к ним.

— Я здесь не для того, чтобы утирать слюнявых собак. У меня, между прочим, диплом, и я работала со многими знаменитостями.

Мне удается удержать Барни от того, чтобы немедленно ее уволить, ведь нам еще нужно гримировать актрису, которая будет играть хозяйку и накладывать еду в миску перед тем, как собака заберется к ней на колени. Она очень смелая и совершенно не против того, что собаки все время прыгают на нее. Это огромное облегчение, потому что мы все равно не могли бы им помешать, даже если бы захотели. Вся съемочная группа отказывается приближаться к этим зверюгам, так что мне приходится вытирать им слюни между съемками. Собакам становится очень жарко под всеми нашими лампами, и их приходится вести гулять. Одна из них вырывается на стоянку и чуть не сбивает с ног только что приехавшего заказчика. Тому это не нравится, и он спрашивает, где дрессировщик и почему собаки разгуливают в зоне парковки.

Тем временем мы заканчиваем снимать сцены, когда собаки проносятся по кухне, и переходим к эпизоду, в котором они выбивают дверь. Сначала они не понимают, что от них требуется, а потом входят во вкус и никак не могут остановиться. Всем уже жарко, собаки раздражены. Находиться в маленькой непроветриваемой студии, набитой лампами и проводами, да в придачу с пятью раздраженными сенбернарами не так уж просто. В конце концов мы сняли все, что можно было, и нам уже хочется поубивать этих собак и сделать из них чучела, но этому могут воспротивиться хозяева, так что мы объявляем, что закончили. Уходя, Барни во всеуслышание заявляет:

— Энни, запиши: если мы когда-нибудь попадем в лавину и будем вынуждены вызывать помощь, я не хочу, чтобы нас спасал гребаный сенбернар.

Вся команда падает от смеха, а все хозяева в гневе набрасываются на меня. Затем те две собаки, которые весь день готовились убить друг друга, находят наконец возможность вырваться от хозяев, чтобы осуществить свое намерение. Из дальнего угла студии раздается грозное рычание, и вскоре оттуда поднимается облако летящей шерсти. Хозяева бегут разнимать собак, и тут поспевает плотник, который выливает на них ведро воды. Это на секунду прекращает драку, и хозяева успевают схватить их и попытаться разнять. При этом выясняется, что насквозь промокшие сенбернары еще хуже сухих, так что мы, похоже, никогда не доберемся до дому, но один за одним хозяева расходятся, и мы начинаем паковаться. Неожиданно выясняется, что это еще не конец; раздается крик одного из электриков:

— Хреновы собаки! Насрали мне в коробку с инструментами!

Мы все приходим к единому мнению, что никогда, никогда больше не будем работать с животными.

Наступил день совместного празднования дней рождения. Чарли встает в шесть часов и настаивает на том, чтобы сесть завтракать в своих купальных плавках. Звонит Кейт и говорит, что Джеймс делает то же самое, и я приглашаю их на обед, потому что мама с папой и Лизи с Мэтом приезжают, так что это займет время до трех часов, когда начнется вечеринка. Чарли считает, что это замечательный план, и начинает бегать, подпрыгивая, взад-вперед. Я уговариваю его помочь мне готовить салаты на обед, и он с воодушевлением принимается резать помидоры, пока не доводит их до состояния кашицы. Я переключаю его на латук, но вдруг с ужасом замечаю, что он старательно добавляет «Fairy» в миску с водой, чтобы листики салата отмылись получше, так что нам приходится все начинать сначала. Я жарю цыпленка, а Кейт пообещала принести побольше ветчины. От духовки в кухне становится очень жарко, потом Чарли обжигает руку о плиту, и у него начинается истерика.

Ожог малюсенький, но я держу его руку под холодной водой, чтобы убедиться, что он не становится хуже, а потом поднимаюсь наверх в ванную поискать антисептическую мазь. Чарли идет за мной, со стонами и жалобами, наталкивается на дверь и разбивает себе губу. Он начинает всхлипывать, кровь стекает на подбородок, и он рыдает еще громче.

— Я не смогу пойти на вечеринку!

— Сможешь, дорогой, ранка небольшая. Кровь скоро остановится.

Обнимаю его, успокаивая, но слезы катятся из его глаз, и он очень себя жалеет.

— Я думаю, что мне нужен турнир, мама.

Не вполне понимаю, как пара средневековых рыцарей, проводящих турнир на лужайке перед домом, может его отвлечь.

— Что ты имеешь в виду, милый?

— Ну, знаешь, такой бинт, как в «999».

Никогда не думала, что он смотрел «999» или другую программу об оказании первой помощи, подумать только. Но я знаю, что Эдна их обожает, это все объясняет.

— Ты имеешь в виду турникет, Чарли. Такую повязку накладывают на очень большую рану, но не на маленький порез на губе.

Хотя, если он будет ныть, можно попробовать.

— А у тебя есть такой, мама? Если у меня из губы вытечет вся кровь, я не смогу плавать на своей вечеринке!

Он опять начинает плакать. Я накладываю мазь ему на руку, мы слышим, что пришли Кейт с Фёби и Джеймсом, и он бежит вниз с мгновенно зажившими ранами.

Мама с папой привозят огромный набор «Лего». Чарли в восторге, тепло их благодарит, прежде чем вместе с Джеймсом побежать наверх и начать строить. Лизи и Мэт привозят еще одну громадную коробку с «Лего», которую можно использовать в комплекте с той, что привезли мама с папой, а еще ужасное ружье, которое издает страшные пронзительные звуки. Лизи чувствует себя виноватой, она говорит, что Мэт уверен, что Чарли оно очень понравится. Действительно, ему оно очень нравится. Мне приходится вытащить батарейки, чтобы можно было спокойно пообедать. Мама с Лизи испекли огромный торт, они вдвоем вытаскивают его из машины. На нем голубой глазурью написано: «С днем рождения, Чарли и Джеймс!», он весит тонну. Это очень хорошо, потому что последние подсчеты показали, что придут сорок человек — дети с родителями, бабушками и дедушками.

К счастью, нам не нужно беспокоиться о гостинцах с собой, это здесь не очень принято, — просто кусочек торта и конфеты. Это производит впечатление на Лизи, ее друзья в Лондоне тратят целое состояние на такие гостинцы, состязаясь друг с другом по содержимому пакетов. Похоже, все нормально, и мы выдвигаемся на трех машинах, но по какой-то причине папа за рулем самой первой машины нашего кортежа, а он — единственный, кто не знает дорогу в бассейн. После напряженных маневров на узкой деревенской улочке Кейт удается вывести свою машину вперед и занять лидирующую позицию.

Мы приезжаем и оказываемся в толпе гостей, принимаем их подарки, которые тут же вынуждены выхватывать из рук мальчиков, чтобы помешать им раскрыть их прямо на автостоянке. Массовиком-затейником оказывается маленькая девочка-подросток, которая выглядит лет на двенадцать, что не предвещает ничего хорошего. Но она очень впечатляюще кричит, и вскоре дети стоят двумя ровными рядами и сообщают ей, что бы они хотели к чаю. Маршем отправляются в раздевалки, и мы не успеваем опомниться, как они все оказываются в бассейне. Мама с папой сидят на специальных местах для посетителей и все время фотографируют. Четверо спасателей стоят в каждом углу бассейна и очень внимательно следят за тем, чтобы все дети, которые съехали с горки, были живы и здоровы. У них длинные шесты, которыми легко можно обнаружить тех, кто затеет тонуть, и их добросовестность производит на меня впечатление. На Кейт тоже, и мы уже поздравляем друг друга с тем, что все проходит так хорошо, но тут мы видим, что из бассейна вытаскивают маленького мальчика; у него красное лицо, он судорожно вцепился в шест, кашляет, плюется и выглядит так, как будто выпил десять трехлитровых банок воды.

Бежим посмотреть, все ли с ним в порядке, но он уже восстановил дыхание и абсолютно счастлив. Спасатель же, напротив, очень бледен, он говорит, что такое случается на каждой вечеринке; этого по крайней мере не тошнит. Уже хорошо. У работников бассейна, похоже, большой опыт по вытаскиванию перевозбужденных детей из воды: они просто сдувают надувную горку и объявляют, что «пора выходить». Дети, конечно, громко возмущаются, но делают то, что им говорят, и тут появляется наша помощница и организованно направляет детей переодеваться. В полном соответствии с нашими опасениями этот процесс оказывается очень даже непростым, но в конце концов все дети воссоединены со своей одеждой и сидят в кафе, жуют чипсы, на головах — карнавальные шляпы участников вечеринки. Торт удался на славу, оба — Чарли и Джеймс — краснеют до кончиков волос, когда раздается традиционная «Happy Birthday».

Фил появляется в разгар чаепития, с малюткой Сэффрон на руках. Он опоздал, и Кейт взбешена. Сэффрон начинает плакать, и он пытается передать ее кому-нибудь подержать, но никто еще не дошел до такой степени сумасшествия, поэтому он заявляет, что ему лучше уйти, но он зайдет позже по-настоящему повидаться с Джеймсом. Джеймсу все кажется нормальным, но Кейт расстроена, она вообще не понимает, зачем он приходил, но потом успокаивается и говорит, что все-таки хорошо, что он пришел, это значит, что Джеймс для него что-то значит. Мне тоже так кажется, но все это как-то непродуманно. Принимая во внимание, что Кейт все это организовала и от него только требовалось прийти вовремя.

Начинают приезжать родители, чтобы забрать своих слегка мокрых перевозбужденных детей, которые в один голос заявляют, что они провели замечательный день. Я еду домой совершенно измотанная, но с огромным чувством облегчения, что все прошло так хорошо, без крика и ссор. Кейт забирает Джеймса и Фёби прямо домой; к тому времени когда они садятся в машину, Джеймс уже открыл несколько подарков. Чарли распаковывает все свои подарки сразу, как только мы приезжаем домой, ему нравятся все и каждый. Бросается в глаза, что в большинстве случаев наименее обеспеченные родители дарят наиболее дорогие подарки. Я и раньше это замечала, мне всегда это казалось очень трогательным. Мама говорит, что так было и во времена моего детства. Однажды одна очень обеспеченная родительница отправила свою дочь ко мне на день рождения с пакетиком конфет и воздушным шариком, завернутыми в шикарную бумагу. В то же время Айви, у которой вообще не было денег и которая, чтобы свести концы с концами, была вынуждена работать уборщицей в трех разных местах, отправила свою дочурку с новой куклой Синди и даже сама специально сшила для нее наряд из блестящего шифона. Я до сих пор помню этот наряд, и мы с мамой пускаемся в воспоминания о давно потерянных куклах и их костюмах, пока папа не выдерживает: «Ради бога, скажите, что должен сделать мужчина, чтобы получить здесь чашечку чая?» Так и подмывает ответить: «Поставить чайник», но я молчу.

Остаток выходных уходит на то, чтобы вывести Чарли из состояния крайнего возбуждения после вечеринки. Звонит Мак и получает свою порцию восторгов по поводу того, как это было замечательно. Потом он зовет меня и говорит, что его друг Грэхем устраивает обед в следующую пятницу и приглашает меня. Очень хорошо, но в этот день у нас в школе устраивают пикник.

— Ты хочешь сказать, что пойдешь на школьный пикник, вместо того чтобы пойти на замечательный обед со мной?

— Получается, что так.

— Дорогая, мне очень хочется пойти с тобой.

— Я понимаю, но Чарли очень хочется пойти на пикник. Там будет соревнование по перетягиванию каната, мы даже тренируемся. В прошлом году мужская команда победила женскую, нам жизненно необходимо отыграться в этом году.

— Тогда совсем другое дело. Перетягивание каната вне конкуренции. А можно спросить, как именно вы тренируетесь?

— Кейт привязала веревку к старому пню в своем саду, и мы пытаемся его вытащить. Я все время падаю, но мне кажется, что я стала сильнее.

— Я еще никогда не встречал женщины, которая пытается вытаскивать пни. Это как открытие Америки для меня. Какую насыщенную жизнь ты ведешь!

— Заткнись. И вообще, я терпеть не могу званые обеды. А пикник — в плане работы родительского комитета, и, если я не пойду, меня занесут в список прогульщиков и надолго определят в штрафную роту по найденным вещам. Я не выберусь из кучи грязных носков.

— Ну ладно, ладно. Тебе — пикник, мне — ужин.

Я прекрасно понимаю, что он расстроился и что он вообще не привык менять свои планы. И все же ему придется привыкать к этому, потому что я действительно ненавижу званые обеды. Стараясь смягчить его разочарование, я сообщаю ему, что Чарли отсортировал свои карточки с покемонами и отложил все двойные для Альфи. Мак доволен; он говорит, что уже вложил состояние в эти карточки и что пополнение их запаса без дополнительных расходов с его стороны очень даже приветствуется.

В последний день семестра я приезжаю в школу днем, чтобы собрать огромную кипу одежды — спортивной, для рисования красками и т. д. А еще отчет об успеваемости Чарли, который оказывается уморительным. Душечка мисс Пайк явно питает к нему некоторую слабость и постаралась отметить все его положительные стороны. Он явно хорошо читает, он в группе лучших по математике, старательный, но в то же время легко отвлекается, он так и не овладел навыками вязания, зато сделал замечательную модель лодки из глины. Миссис Тейлор написала «работает хорошо» внизу страницы, но оказывается, что она написала это на каждом отчете; скорее всего, она хотела сохранить общую позитивную направленность и в то же время облегчить себе работу, что я прекрасно понимаю.

Мы договариваемся с Кейт, что она заедет за нами на своей машине позже и мы все вместе поедем в школу на пикник. Слава богу, нет дождя, весь день погода была жаркой и солнечной, так что нам не понадобится комплект одежды для сырой погоды, как в прошлом году. Я устраиваю перекус для Чарли, он уже голодный, а потом забегается с друзьями и опять не сможет нормально поесть. В этом году мне удалось избежать поручения что-либо готовить благодаря ловким маневрам у школьных ворот, но я пообещала принести вино и сосиски. Мы приезжаем, я достаю продукты, потом мы расстилаем одеяла на игровой площадке, пока дети едят чипсы. Приезжают Сэлли и Роджер с детьми, и мы все рассаживаемся с бутылками вина и кокой. Ставят жариться шашлык, и всю игровую площадку затягивает дымом. Музыка гремит из двух колонок, учителя стараются распределить детей на команды для соревнований. В школе некоторое время назад отменили День спорта в пользу такого объединенного мероприятия детей, родителей и учителей; все согласны, что это намного лучше, чем просто сидеть на солнцепеке, наблюдая за детьми, которым жутко жарко в спортивной форме.

Начинаются соревнования по бегу; Чарли приходит последним почти в каждом забеге. Он занят разговором с Джеймсом, и проходит почти минута, прежде чем они понимают, что уже начался забег с яйцом в ложке, так что мисс Пайк вынуждена подбежать к ним и поторопить. Кажется, что им все равно. Вильяму везет больше, он выигрывает одну гонку и приходит вторым в другой. Чарли с Джеймсом больше удается «бег на трех ногах» — отчасти потому, что они и не пытаются бежать, а просто неторопливо передвигаются по дорожке, а в результате обгоняют всех, кто сразу развивает большую скорость, и, естественно, падает. Учителя каким-то образом умудряются сделать так, что каждый ребенок что-нибудь выигрывает, что очень мудро с их стороны.

После того как все медали распределены, начинаются соревнования по перетягиванию каната; как и в прошлом году, первый раунд — между мужчинами и женщинами. Оказывается, у нас появилось секретное оружие: мама троих детей, которая выглядит как маленький танк и которой удается удерживать веревку, ни на миллиметр не сходя с места. Мы все снимаем обувь, закатываем брюки или подтыкаем подолы юбок, чтобы показать, что мы настроены самым решительным образом, и крепко держимся за конец веревки. Другие женщины поддерживают нас возгласами и выкрикивают обидные восклицания в адрес мужчин. Я чувствую себя настоящим гладиатором. Сзади меня — Кейт, впереди — Сэлли. Роджер осмеливается выкрикнуть ободряющий возглас, но на него тут же возмущенно оборачиваются все мужчины.

Мы выигрываем первый раунд, мужчины — второй, и наступает третий, решающий. Мы отчаянно хватаемся за веревку, и тут женщина-танк тянет изо всех сил, и все мужчины падают. Мы, конечно, тоже, но только после того, как срываем веревку на себя, чтобы не оставалось сомнений в нашей победе. Замечательно! Мы бегаем кругами с криками, поздравляем друг друга и осыпаем комплиментами нашего нового лидера, которая в ответ отчаянно краснеет. Дети как-то смущаются и отворачиваются, чтобы не видеть, как дурачатся их мамы. Некоторые мужчины возмущаются и требуют реванша, мы же, однако, продолжаем ликовать и ни за что не соглашаемся на переигровку. Краем глаза я замечаю знакомую машину, припаркованную на краю поля. Огромный «БМВ», очень похожий на тот, что у Мака. Подхожу поближе посмотреть — и точно: дверь открывается, и выходит Мак.

Он крепко целует меня в знак приветствия, что немедленно вызывает смешки и комментарии всей игровой площадки. Чувствую, что мне придется пускаться в объяснения, когда я в следующий раз пойду в местный магазин за молоком.

— Я не мог устоять: перетягивание каната — звучит так заманчиво. Я тут сидел, наблюдал за вами и должен сказать, было превосходно. Ты так и оставишь юбку подвернутой? Это очень соблазнительно, но ты можешь простудиться.

— Заткнись. Ты как раз вовремя: начинается соревнование между местными и гостями. Всех, кто прожил в деревне меньше пяти лет, старожилы волоком волочат через все поле. Давай, тебе понравится!

— О, никак не получится! Меня учили убивать, Денежка-Копеечка, так что это может плохо кончиться! Смотри, еще у одной женщина юбка подоткнута в штанишки; кажется, она тебя знает.

— Да, это Кейт.

Кейт подходит, смотрит на Мака, и я их представляю друг другу. Я замечаю, что она, пока здоровается, выправляет юбку, и я делаю то же самое, потому что, кроме всего прочего, становится прохладно. Мы приглашаем Мака к нам на одеяло — присоединиться к нашей компании.

Он привез очень стильную плетеную корзину для пикника, упакованную с гораздо большим вкусом, чем наша, наполненную восхитительными пирожками и пирожными, с бутылкой шампанского, настоящими бокалами и великолепным водонепроницаемым одеялом.

— Я не знал, как вы договаривались. В складчину? Это подойдет?

— Подойдет? Да это фантастика! Мне нужно пойти купить что-нибудь в киоске от родительского комитета, чтобы не возмущались.

Оставляю Кейт разговаривать с Маком, иду к стойке и оказываюсь перед строем решительно настроенных женщин на фоне мисок с салатами. Веду себя очень правильно: покупаю у каждой по порции и всех одариваю комплиментами, как все аппетитно выглядит. Миссис Хэррисон-Блэк — ответственная за шашлык, она время от времени покрикивает на двоих мужчин, которые прекрасно справляются и без нее. Покупаю немного сосисок, возвращаюсь на наше место и вижу, как Мак раздает какие-то неимоверно дорогие пирожные Чарли, Джеймсу и Вильяму, которые набрасываются на них, как будто это спасение от смерти. Чарли, похоже, совсем не удивлен приезду Мака и демонстрирует ему свою медаль, прежде чем бежит обратно играть. Кейт показывает мне поднятый большой палец, пока Мак относит корзину обратно в машину.

— Ты не говорила мне, что он такой шикарный!

— Ты знаешь, девушка не должна хвастаться.

— А я бы хвасталась. Вся площадка не прочь бы его заполучить. Ты молодец!

Сэлли присоединяется:

— Да, он замечательный!

И Роджер говорит:

— Кажется, он порядочный парень.

Это нас смешит, и Кейт предупреждает:

— Осторожно, он возвращается.

Из колонок раздается музыка, и все начинают танцевать. Гирлянды разноцветных лампочек натянуты по всей площадке, все прилично выпили и думают, что смогут опять танцевать твист, совсем как в прошлом году. Оказывается, не могут, но, похоже, им все равно. С закатом солнца дети начинают засыпать, и родители, желая еще потанцевать перед тем, как ехать домой, укладывают их на задние сиденья машин. Мисс Пайк выпила довольно много вина и теперь танцует сама с собой, но выглядит такой счастливой, что мы не решаемся остановить ее. Несколько папаш организуют футбол в сумерках; это очень смешно, потому что они все навеселе и все время падают. Дети, которые еще не спят, в том числе Чарли и Джеймс, замечательно проводят время, забивая бесчисленные голы в ворота Роджера, который согласился побыть вратарем только потому, что хотел использовать возможность немного посидеть. Мак говорит, что не силен в футболе, да и брюки на нем не те. Это меня так смешит, что мне даже приходится извиниться, я говорю, что немного пьяна, на что он отвечает, что это заметно, и притворяется сердитым, а потом вдруг целует меня, что очень приятно, но не проходит мимо внимания миссис Хэррисон-Блэк.

Неожиданно музыка сменяется на медленную, и Мак спрашивает, хочу ли я танцевать. На самом деле я бы с большим удовольствием легла на одеяло и поспала, но раз он приехал, я чувствую, что должна хотя бы потанцевать с ним. Мы выходим на площадку с лампочками и начинаем танцевать. Я как раз начинаю входить во вкус, и это все мне начинает очень нравиться, но тут подкатывает миссис Хэррисон-Блэк, крепко стучит Маку по плечу и говорит:

— Мне кажется, мы незнакомы.

Мак смотрит на нее с абсолютным презрением:

— Нет, незнакомы, — и быстрым разворотом уводит нас на другой конец площадки.

Мне это так нравится, что я целую его, и поцелуй оказывается гораздо более страстным, чем я сама рассчитывала, и тут музыка заканчивается. Мы идем обратно к нашему одеялу и видим Кейт, обнявшую Джеймса и Чарли, которые почти заснули. Мак относит Чарли на сиденье машины, а я тем временем рассказываю всем, как Мак познакомился с миссис Хэррисон-Блэк. Мы принимаем решение уехать до того, как она отважится на вторую попытку. Мак отвозит нас домой, я укладываю Чарли сразу в кровать, а Мак уговаривает меня провести еще одно перетягивание, на этот раз покрывала. Я снова выигрываю. Прекрасное окончание прекрасного дня.

Глава 8

Да, нам определенно нравится быть у моря

Наступает период очень жаркой погоды, и сочетание зноя с попытками занять Чарли совершенно выматывает. Понимаю, и уже не в первый раз, что у меня начисто отсутствует орган, который отвечает за проведение школьных каникул. Я уже сыта по горло многочасовым наполнением маленького бассейна и раскладыванием игрушек на заднем дворе только для того, чтобы Чарли накидал в воду грязи и травы и тут же заявил, что он хочет смотреть видео. Мы пытаемся заняться рисованием на природе красками для плакатов и губкой. Теперь краска везде, а Баз и Вуди приобрели пеструю масть. Я даже не могу для разнообразия и небольшого отдыха поехать в офис поработать, потому что Барни уехал на свою виллу во Францию.

Лоренс использует возможность изменить систему хранения файлов в офисе, так что никто ничего не сможет найти в сентябре, и все будут спрашивать его, где что лежит, и он будет счастлив. Еще он передвигает столы и прочую мебель. Каким бы вариантом он ни закончил, я уверена, что подо мной все равно окажется самоскладывающийся стул. Я предусмотрительно собрала все свои файлы и блокноты и привезла их домой, так что у него не получится потерять их во время моего отсутствия. Это его очень расстроило.

Я принимаю решение обновить свой пруд, благоустраиваю центр сада и даже разоряюсь на насос и шланг. Самые важные составные части насоса постоянно соскакивают и исчезают на дне пруда. Чарли воспринимает это как возможность развлечься и оформляет свою помощь в виде вытаскивания воды ведрами из пруда и разливанием ее по всему саду. Я балансирую на краю пруда, пытаясь установить фонтан, который сделан из гальки и булыжников. Падаю дважды, промокаю насквозь. Подключаю питание к розетке в гараже и выбегаю смотреть, что получилось. К несчастью, насос оказывается гораздо мощнее, чем я думала, поток воды смывает все камни и растения, а фонтан бьет в высоту метров на тридцать. После нескольких часов страшных усилий мысли и рук мне все-таки удается его запустить, и мы с Чарли садимся послушать спокойное журчание играющего фонтана и посмотреть, как рыбы с наслаждением плавают в непривычно чистой воде.

Я уже начинаю расслабляться, как неожиданно насос самопроизвольно переключается на большую мощность. Мы с Чарли мокрые, а поток воды снова сминает все растения. Чарли бегает кругами и вопит от удовольствия, а я в припадке гнева снимаю насос и стучу им о забор. Похоже, это производит нужный эффект, и с тех пор он работает прекрасно, без ниагарских выпадов. Я приглашаю Кейт прийти посмотреть на мою работу, ей нравится. Она уезжает завтра в отпуск, в коттедж своей тети Стеллы в Дорсет. Мы едем вместе на выходные. Мы уже ездили так раньше, и дети предвкушают поездку к знакомым любимым местам. Я очень надеюсь, что смогу добраться туда без моих обычных трехчасовых блужданий в объезд. Кейт написала очень подробные инструкции.

— До сих пор не могу понять, как ты оказалась в Портсмуте. Здесь прямая дорога от дома до дома, ты не заблудишься. Как ты думаешь, доберешься до наступления темноты?

— Постараюсь, но точно обещать не могу.

Мы приезжаем в коттедж после наступления темноты — как и в прошлый раз. Я потеряла инструкции Кейт где-то на заправочной станции и была вынуждена руководствоваться только своим умением читать карту. К счастью, мне удается не уехать опять по ошибке в Портсмут и не застрять в очереди на паром. Чарли и Джеймс начинают бурно обсуждать необходимость распаковки игрушек, а Кейт готовит ужин, пока я разгружаю машину. Потом мы садимся и смотрим видео вместе с детьми и выпиваем очень много джина. Я до сих пор и не догадывалась, какая умная эта Мэри Поппинс. Нам приходится отказаться от идеи отправить детей спать, и все вместе идем наверх. Мы с Чарли ложимся на одну кровать, старинную, огромную, латунную, она страшно скрипит и наклоняется из стороны в сторону. Чарли от этого в восторге. В середине матраса огромная выемка, Чарли ложится в нее и говорит, что это как в гнезде. Я стараюсь не свалиться с края кровати и максимально удержать ее от раскачивания, чтобы бряцание латунных деталей не разбудило всю округу. Среди ночи просыпаюсь несчетное количество раз, когда скатываюсь в ямку и рискую раздавить Чарли. Пытаюсь вернуться в исходное состояние, но кровать издает такие громкие звуки, что я встаю и спускаюсь вниз, чтобы хоть немного отдохнуть.

В кухне сидит Кейт и пьет чай. Оказывается, что в ее кровати тоже посередине ямка. Она заваривает еще чаю, и мы идем прогуляться. Сад великолепен, мы там сидим и пьем чай в ночных рубашках.

— Какие планы на сегодня? Пляж и обед дома или организуем пикник?

— Я уже сыта по горло этими пикниками, а ведь это только вторая неделя каникул.

— Я тоже. Хорошо, мы можем пойти на пляж, а пообедать в пабе.

— Совсем другое дело.

Долго сидим на пляже, дети много купаются и строят замки из песка. Направляемся в паб, берем на обед сандвичи с крабами и лимонад детям.

— Мама!

— Да, Чарли?

— В следующий раз мы возьмем имбирного пива, и будет совсем как в «Знаменитой пятерке». Ведь нас же пятеро!

Эта идея нас увлекает, и мы планируем приключения в духе знаменитой пятерки на завтра. Мы построим хижину сокровищ в саду, а потом в результате таинственной прогулки мы притворимся, что потерялись, и дети сами найдут дорогу домой. Начинается дождь, и мы возвращаемся в коттедж и начинаем эпопейную игру «Монополия», которая становится напряженной, когда мы обнаруживаем, что Джеймс и Чарли отказываются платить, когда останавливаются в чужом отеле, а Фёби спрятала половину денег Джеймса, когда он не видел.

Хижина сокровищ удалась на славу, в основном благодаря блестящей идее Кейт написать все указатели специальным кодом — его им пришлось разгадывать при помощи книги кодов, которую Джеймс привез с собой. Мальчики продолжают эту игру весь день, пряча игрушки, а потом предлагая друг другу таинственные подсказки типа «она под диваном». Принимаем решение пойти половить крабов после чая, покупаем бекон для наживки и три катушки лески в деревенском магазине, а потом стоим несколько часов, чудом удерживая равновесие, на мостике через речушку, которая впадает в море. Мы вылавливаем пять маленьких коричневых крабиков и одного побольше, черного, которые сидят в корзине между Джеймсом и Чарли, вызывая восхищенные взгляды проходящих мимо детей. Мы выпускаем крабов и отправляемся ужинать рыбой с чипсами в замечательный ресторан, который Кейт знала с детства.

Может, это и не шикарный отдых, но мне все очень нравится, кроме необходимости дико трудной работы по приготовлению пищи, мытья посуды и планирования питания для трех детей, которые каждый раз, когда садятся за стол, могут съесть столько еды, сколько весят сами. После ужина дети играют на пляже, а мы с Кейт пьем кофе. Она признается, что терпеть не могла ездить в отпуск с Филом, когда все превращалось в смертоносную комбинацию шумных ссор и ночных попыток Фила помириться, просто наскакивая на нее как раз в тот момент, когда она только начинала засыпать. Звучит очаровательно.

— Как Мак?

— Отлично. Но все это неизбежно усложняет мою жизнь.

— Знаешь, я никогда не думала, что когда-либо скажу такое. Дело в том, что мне действительно нравится жить одной с детьми. Сейчас гораздо лучше, чем когда мы жили с Филом.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Пойми меня правильно, я не хочу потерять Мака. Я прекрасно понимаю, это вообще чудо, что я нашла его. Но я совсем не уверена, что готова к решительным переменам. Жить вместе, общий быт — не представляю.

— Он уже предлагал?

— Слава богу, нет. Еще мало времени прошло. Но я все время думаю, что если до этого дойдет, то я не знаю, что буду делать. Кроме всего прочего, я не представляю, как он будет жить в деревне с нами, а я не хочу жить в Лондоне.

— Можно найти какой-то промежуточный вариант.

— Можно. Это решаемая проблема. В любом случае, я понимаю, что не хочу его терять.

— Он тебе действительно нравится?

— Он замечательный.

Кейт делает вид, что ее сейчас стошнит.

— Теперь нам предстоит провести первый семейный отпуск вместе. Мак снял отель в Корнуолле. У нас будет номер с тремя спальнями, видео, спутниковой антенной — короче, полный набор. Там два бассейна, оборудованная детская площадка с аттракционами и целая куча воспитателей. Но меня не покидает ощущение, что все это будет совсем не так просто, как думает Мак. Укладывание спать — точно кошмар. Я думаю, что с Альфи и Чарли будет нормально, а вот с Дейзи…

— Хочешь несколько секретов про девочек?

— Да, конечно.

— Используй подкуп. Так же как с мальчиками, только пусть это будет лак для ногтей и косметика. Она может презирать тебя за это, но, по крайней мере, будет хорошо вести себя за столом, поверь мне.

О господи! Я еще больше нервничаю. Пытаюсь объяснить это Маку, когда разговариваю с ним на следующий день, но он говорит:

— Ну, это смешно, все будет хорошо. Все дети любят друг друга, единственный, о ком тебе придется беспокоиться, так это я. Я всегда какой-то нервный в отпуске. У меня плохо получается ничего не делать. Но я уверен, что у тебя огромный запас новаторских идей, которые помогут мне преодолеть скуку, разве не так, Денежка-Копеечка?

— Не так, ну разве только хижина сокровищ.

— Я обожаю хижины сокровищ.

Судя по голосу, он имеет в виду эротические игры, когда один из партнеров надевает на глаза белую шелковую повязку, а совсем не обыскивание окрестностей в поисках пакетика конфет или коробочки мелков.

— Мак, я серьезно. Нам обязательно нужно не забыть взять с собой какие-нибудь игры и еще что-нибудь, чем можно занять детей.

— Дорогая, этот отель стоит огромных денег именно потому, что они гарантируют забрать детей и развлекать их весь срок пребывания. От моего секретаря они получили строгое предписание, что даже гиперактивные дети должны падать от усталости к пяти часам.

— Постарайся понять меня. Я не имею ничего против свободы от детей, я мечтаю об этом. Но ты не думаешь, что это как-то уж слишком: взять их с собой на отдых и тут же сдать на руки чужим людям на всю неделю?

— Нет, не думаю. Не за такие деньги. Питер с Джорджией ездили туда прошлым летом и говорят, что не видели детей целую неделю.

Питер — одна из больших шишек в агентстве Мака, а его жена Джорджия отвратительная зануда, по словам Мака, которая все время скулит, стонет и жалуется, всегда унижает Питера на публике, а потом сильно напивается.

— Ты же говорил, что Питер круглый дурак, а Джорджия относится к тем женщинам, которых нужно стерилизовать при рождении.

— Ну да, наверное, говорил. Ты тоже бываешь занудой иногда. В любом случае, можно встретиться с ними на следующей неделе и все расспросить. Между прочим, уже все заказано, и мы можем ехать в пятницу вечером, если ты соберешься. Там вечером собрание, на котором мне нужно выступить.

— Отлично. Мама с папой приезжают в пятницу, и я смогу встретиться с тобой в городе.

— Замечательно.

— Какая одежда нужна для такого мероприятия? Я никогда не бывала на корпоративных тусовках, Барни это не практикует.

— Прежде всего, возьми свое бархатное платье. Возьми все свои шикарные платья.

— Мак, у меня их всего два. Одно из них такое узкое, что я не могу в нем сидеть. Там буфеты предполагаются?

Он смеется:

— Возьми оба, и еще ту новую блузку. Мне она нравится.

Блузка — прозрачная черная шифоновая, подарок от Лейлы. Я показала ее Маку, когда он приезжал в прошлые выходные, и спрашивала его, не слишком ли вызывающе показываться в ней в обществе. Лейла утверждает, что ее нужно носить только с черным лифчиком, и тогда никто не подумает, что ты участвуешь в отборе кандидатов на роль в порнофильме; все же мне хотелось заручиться еще одним мнением. Реакция Мака убедила меня, что на собрания родительского комитета я поверх нее буду надевать жилет, а может быть, еще и кардиган — на всякий случай.

Дома после Дорсета куча грязного белья и скучающий Чарли, потому что теперь у него нет рядом Джеймса, с которым можно было начать играть с первыми лучами солнца. Пытаюсь собирать вещи для предстоящей поездки с Маком на выходные, Чарли с нетерпением ждет приезда бабули и дедушки. Вместо сборов приходится, однако, играть в пиратов, и я получаю в глаз абордажной саблей. Очень надеюсь, что на шикарном корпоративном уик-энде не придется появиться с синяком под глазом. Мак считает, что все это очень смешно, и предлагает мне надеть повязку на глаз — это придаст моему образу загадочности и сексуальности. Иногда мне кажется, что он просто ненормальный.

Я встречаюсь с ним в офисе, как договорились, и, к счастью, без глазной повязки, после долгого ланча с Лейлой. Она настояла на своем инспектировании содержимого моих сумок и тут же погнала меня по магазинам за неотложными покупками. Теперь у меня есть кардиган, расшитый бусинками, и кружевная комбинация. Почти весь ланч мы обсуждаем стадию отношений с Джеймсом, который не проявляет воодушевления по поводу идеи совместного проживания. Лейла никак не может решить, как к этому относиться, потому что, с одной стороны, она все-таки хочет довести дело до стадии «кольцо на пальце», а с другой — ее искушает желание провести пробный забег, который должен показать, совсем ли он сведет ее с ума, когда они начнут жить одним домом. Они собираются провести две недели на юге Франции, и она постарается все решить за это время, так что мне нужно быть готовой к срочным телефонным переговорам и всегда носить мобильник с собой.

Мак на огромной скорости едет в этот шикарный отель, который действительно шикарный. Это очень красивое старинное поместье, окруженное большим парком, и в нем стильно сочетаются старые дубовые полы и современная мебель. Там сказочная смесь пестрого ситца и кожи, спальни роскошные, с километрами белых простыней и огромными ванными. Мы бросаем сумки и идем прогуляться. Открытый бассейн великолепен, он отделан серым сланцем и светлым деревом, и вода в нем подогревается до оптимальной температуры, о чем свидетельствует поднимающийся над поверхностью легкий пар. Из бассейна как раз выходит женщина с внешностью жертвы анорексии, она очень похожа на какую-то известную модель, чье имя я не могу вспомнить. Похоже, что она не прочь съесть отбивную с картошкой, но сомневается, что это входит в ее диету. Парковка заполнена «портами», «мерсами» и целым флотом «БМВ» — такими же, как у Мака. Судя по всему, сотрудники компании в сборе.

Возвращаемся обратно и застаем разгар вечеринки с коктейлями. Неожиданный шум вертолета над головой притягивает всех к окнам, вертолет приземляется на ближайшем выгоне. Выходят трое мужчин, идут по дорожке, очень довольные собой за прибытие столь импозантным образом. Они, само собой разумеется, тоже сотрудники компании; вальяжно подходят и начинают рассказывать Маку, какая удобная эта вертолетная компания «Бэтерси»: «Заскакиваешь в эту вертушку, и все в твоих руках». Бумажный пакет в твоих руках, насколько мне подсказывает собственный опыт. Несколько лет назад Барни заставил меня проболтаться в одном из таких целых два дня, снимая на Майями ужасную рекламу клея для обоев.

Мак представляет меня, и один из вертолетчиков спрашивает:

— Итак, Энни, что вы знаете о вертолетах?

— Совсем немного. Мы использовали вертолеты в работе несколько лет назад. Но наши были гораздо больше, и пилотами работали вьетнамские ветераны, ловкие, как змеи. Было такое ощущение, что мы два дня болтались в центрифуге. Никогда не забуду.

Мак очень доволен, как и половина стоящих рядом людей, которые ухмыляются и отводят взгляды. «Вертолетчики» недовольны.

Быстро возвращаемся в свой номер, чтобы Мак собрал папки и бумаги и чтобы переодеться к обеду. Раздается стук в дверь, и входит женщина командирского вида, чтобы передать ценные указания. Похоже, идея Мака провести спокойные выходные не совсем совпадает с планами компании. Через десять минут начинается первое заседание.

— Твою мать. Я же говорил, что не буду в этом участвовать, а эти подонки назначили меня вести заседание! Послушай, мне нужно пойти вниз и уладить этот вопрос. Ты сама справишься?

— Пока у меня в распоряжении персонал отеля и ванна, я буду на вершине блаженства.

— Хорошо. Встретимся внизу на обеде в половине десятого.

Ванна такая большая, что я дважды чуть не утонула. Потом я случайно нажала локтем кнопку включения джакузи, и взметнулся фонтан пузырьков. Они поднялись выше моей головы. Очень похоже на начальный эпизод из «Доктора Кто»[17]. Приходится спасаться. Потом долго наслаждаюсь процессом вытирания полотенцами, так что одеваюсь к обеду в страшной спешке. Выбираю новый кардиган, кружевную комбинацию и свои самые любимые черные брюки. На кардигане огромное количество малюсеньких черных пуговиц, застегиваю их целую вечность. Спускаюсь вниз с десятиминутным опозданием, в баре уже огромная толпа. На всех женщинах основательные гардеробы. Только вижу Мака, спрятавшегося в самом дальнем углу комнаты, как все начинают выдвигаться в обеденный зал. Все рассаживаются согласно специальному порядку, и Мак оказывается за километры от меня среди руководства.

У меня уходит, кажется, целая вечность на пустой разговор с очень неприятной женщиной по имени Софи. Она очень хорошо осведомлена и представляет мне полный перечень должностей и послужные списки всех сидящих за столом. Затем она переводит разговор на частные школы. Я много пью и быстро понимаю, что в таком состоянии сидеть и кивать головой гораздо легче. Наконец обед подходит к концу, подходит Мак, очень довольный собой:

— Отлично поговорил со старым Бейтсом.

— Замечательно. Понимаю.

— Да. Это председатель. Должен сказать, что кардиган тебе очень идет.

— Спасибо.

— Мне особенно нравится эта кружевная штучка. Маленькая просьба: обещай, что ты не будешь садиться рядом с Бейтсом. У него будет еще один сердечный приступ.

Опускаю глаза и вижу, что кардиган расстегнулся и кружевное белье едва прикрывает грудь.

— Твою мать!

Я судорожно начинаю застегивать пуговицы, а Мак смеется и говорит:

— Пойдем поплаваем. Если, конечно, ты не собиралась остаться и еще некоторое время демонстрировать свои штучки.

— Нет, не собиралась.

Мы потихоньку уходим, берем купальные принадлежности, идем к бассейну и видим, что он ярко освещен и над ним клубится теплый воздух. Еще не знаю, совместимы ли опьянение и купание, но быстро понимаю, что вполне. Все заканчивается страстным поцелуем в дальнем углу, и тут в самый разгар поднимаем глаза и видим, что за нами наблюдают примерно двадцать человек, которые собрались на террасе, выходящей на бассейн. Они делают вид, что не заметили нас, и Мак призывно машет им рукой и приглашает поплавать. Несколько мужчин, похоже, совсем не против, но женщины наотрез отказываются. Мак считает, что все это очень смешно, но я понимаю, что настоящие жены и «партнерши» меня оценили и нашли придурковатой.

Мое впечатление оказывается правильным, судя по обилию холодных взглядов на следующее утро во время кофе. Проходит следующий раунд переговоров, а для «партнерш» заказаны отвратительные косметические процедуры. Большая часть женщин в бесподобных лайкровых костюмах и выглядят так, как будто собираются всерьез заняться в спортзале делом. На мне белая рубашка, мешковатые полотняные брюки и солнцезащитные очки от похмельного синдрома, и я выгляжу так, как будто собираюсь немного поспать. Похоже, мы опоздали на завтрак, который планировался как одно из корпоративных мероприятий, и Мак пропустил уже два заседания. Мака это нисколько не трогает, и он говорит очень ответственному молодому человеку, который предлагает ему материалы предыдущего заседания, проведенного рано утром, идти к такой-то матери. Мне кажется, панадол еще не подействовал.

Спотыкаясь, я поднимаюсь наверх, иду спать, а в обеденное время сползаю вниз в поисках чая и газет. В библиотеке сидит небольшая группа женщин, они курят и смеются. Свои девочки. Оказывается, они тоже включены в список жен и «партнерш», но все это уже проходили и теперь там не показываются, предпочитая отсиживаться в баре. За разговорами в баре замечательно провожу время. Слишком много пью; входит Мак с несколькими мужчинами, застает нас в очередном припадке смеха от описания свекрови одной из присутствующих. Они слегка удивлены видеть нас здесь, говорят, что заседания закончены и все свободны до обеда. Мы еще недолго разговариваем, но после прихода мужчин общий настрой уже не такой оживленный.

— Надеюсь, ты им не рассказывала пошлых анекдотов?

— Почему это?

— Для начала, одна из них — жена председателя. Доверься теперь тебе, если ты присоединилась к шайке перебежчиков.

Обед проходит в раскрепощенной обстановке, потому что схема размещения за столом мистическим образом исчезла, и мы с Маком сидим рядом с новыми друзьями и их партнерами. Встречаем Питера и Джорджию за напитками перед обедом, и я убеждаюсь, что она действительно просто ужасна: то, что я знала о ней, полностью подтвердилось. Она рассказывает мне об отеле, куда мы собираемся ехать, и говорит:

— Очень редкий случай, мы действительно не видели детей всю неделю. Конечно же, мы брали с собой няню, но совершенно напрасно, и все было замечательно.

Уж конечно. Мак уводит меня до того, как она начинает пространный монолог о Тоскане, куда они едут в этом году, слава богу. Меня так и подмывает позвонить в итальянское туристическое бюро и предупредить их.

Сидим в баре до раннего утра, играя в игру, придуманную Хелен, женой председателя: что-то вроде грубой версии «Я — шпион». Очень забавно. Мак замечательно разгадывает шарады, а мы с Хелен выигрываем бутылку бренди в своеобразной версии «Двадцать вопросов» о последних рекламных роликах. Мак требует пересмотра результатов, потому что две из загаданных реклам снимала группа Барни, но его требование отклоняется, и он вынужден платить штраф как безнадежно проигравший. Мы перемещаемся к бассейну, и Мак проплывает все расстояние из конца в конец полностью одетый, очень жизнерадостный. Очень надеюсь, что он будет таким же жизнерадостным завтра утром.

Почти все воскресенье мы проводим в кровати, читая газеты. Я разговариваю с Чарли, который сообщает, что бабуля, готовя завтрак, опять совершила ужасную ошибку — на этот раз в виде хлопьев с овсянкой, но в остальном у него замечательный уик-энд. Принимаем ланч в постели, потом почти до вечера сидим в ванне, основательно промочив пол в ванной комнате. Уезжаем сразу после чая, тепло попрощавшись со своими новыми друзьями. Уезжаем, успев услышать, как где-то недалеко Джорджия рявкает на Питера, приказывая ему поторопиться. Я сплю почти всю дорогу в Лондон, и Мак помогает мне забрать машину с парковки агентства с помощью своей специальной карточки, которая открывает все двери.

— Спасибо за замечательный уик-энд!

— На здоровье, Денежка-Копеечка, на здоровье. Я заеду за тобой в следующую пятницу, хорошо? Дети, чемоданы и валиум[18]. Все понятно?

— Да уж. А еще ведерки, лопатки и удочки. Чарли теперь никуда не выезжает без удочки.

Приезжаю домой и узнаю, что Чарли устроил в саду лагерь и ночевал там прошлой ночью. Мама с папой полночи провели у окна, выглядывая, как он там. В конце концов папа пошел спать к Чарли, ему продуло шею, и теперь он разговаривает, склонив голову немного набок, как попугай. Мама перегладила все белье и навела в доме порядок. Мне, пожалуй, стоит почаще уезжать. Они отбывают после продолжительных поцелуев и объятий, и Чарли еще бежит за ними вслед по улице. Потом он медленно возвращается и говорит:

— Я умираю от голода.

Готовлю яичницу с беконом, которую мы едим в палатке в саду. По глупости я включаю насос, он опять перескакивает на максимальную мощность, и поток воды едва не сносит палатку. Чарли вне себя от гнева, и мы целую вечность восстанавливаем его лагерь во всей былой красе.

Упаковывание вещей для поездки с Маком оказывается не таким уж простым делом. Чарли собирается взять с собой все свои игрушки, потом соглашается на один заполненный до краев рюкзак плюс удочка. В результате одежда и остальные вещи заполняют огромный чемодан, а по дороге я вспоминаю, что еще забыла взять уйму необходимого. Все дети очень счастливо устроились на заднем сиденье машины, которое просто огромное, с тремя местами, с тремя пристежными ремнями, и слушают записи сказок по своим плеерам, изредка засыпая или устраивая короткие перепалки. Зато никого не тошнит, и мы останавливаемся только дважды. Станции техобслуживания, как всегда, ужасные, а Мак еще остановился поиграть в компьютерного лыжника, и вот он спускается с горы, а дети стоят, наблюдают и иногда помогают полезными советами типа: «Ну, дурак, ты же только что врезался в эту скалу!» Потом играют все по очереди, и дети набирают больше очков, чем Мак.

Мы приезжаем в отель как раз к чаю, и очень услужливый молодой человек, который оказывается помощником управляющего, проводит нас в королевский люкс. Он все время зовет меня «мадам» и пытается сразу же научить пользоваться всеми пультами дистанционного управления. Один из них предназначен для открывания и закрывания штор. Дети с восторженными криками обегают все помещение, обнаруживают балкон, оттуда видят бассейн и умоляют пойти купаться. Как по волшебству, раздается стук в дверь, и появляется женщина, которая объявляет, что она пришла забрать детей на их первый урок по плаванию. Не могу не восхититься тем, как Мак все организовал. Звонит телефон — это личный секретарь Мака, она говорит, что отправила факс с программой пребывания, потому что знала, что он ее забудет, администратор ее сейчас принесет. Нам нужен факс в номере? Это легко устроить. Боже мой! Теперь я понимаю, что единственное, чего мне не хватало все эти годы, — это хороший личный секретарь.

За чаем я изучаю программу и обнаруживаю, что нам придется проводить с детьми не больше получаса в день. Впрочем, последний день пребывания запланирован как «день семьи», поэтому предусмотрено совместное времяпровождение, но если мы не захотим, карандашиком приписаны альтернативные мероприятия. Я предлагаю поговорить с детьми за ужином и узнать, что они об этом думают. Мак считает, что это очень плохая идея, однако хоть и неохотно, но соглашается. Дети возвращаются с плавания, переодеваются, и мы спускаемся вниз к ужину. Огромный обеденный зал заполнен семьями, которые, что совершенно очевидно, не привыкли к совместному приему пищи. Везде поставлены высокие стулья, на них сидят малыши и повсюду разбрасывают еду. Какой-то мужчина выглядит так, как будто он только что пережил шок, он уставился в пространство, в то время как маленькая девочка изучает содержимое его тарелки и выбирает себе то, что ей нравится. Семья за соседним столиком находится в состоянии бурного обсуждения брокколи; их маленький мальчик сидит с очень решительным видом, руки скрещены на груди, губы плотно сжаты.

Оказывается, это время ужина для детей, а ужин «только для взрослых» будет позже. Звучит так, словно пища для такого ужина будет нарезана кусочками какой-то неприличной формы или что-то вроде того, и я смеюсь. Я рассказываю эту шутку детям, они очень довольны, а Мак не очень, и он спрашивает, не можем ли мы поторопиться, потому что от всего этого шума у него разболелась голова. Мы едим пиццу и мороженое, а потом изучаем расписание на следующие несколько дней. Детям хочется участвовать во всех мероприятиях, а мы также обещаем несколько походов на пляж. Одному Богу известно, сколько все это стоит, я предложила внести свою долю, но Мак и слышать об этом не хочет. Это даже хорошо, потому что, скорее всего, от здешних счетов я бы упала в обморок.

Дети проводят дни очень интенсивно, и мы встречаемся на ланче, перед их уроками плавания или играми. Я иду посмотреть некоторые занятия и убеждаюсь, что они организованы хорошо. Чарли и Альфи учатся вождению, или что-то вроде того, они очень довольны. Дейзи менее увлечена, совершенно очевидно, что ей бы больше хотелось, чтобы я уехала домой и забрала с собой мальчиков. Мы проводим день на пляже, как и обещали. Мак увлеченно строит огромный замок из песка с Чарли, а Альфи бегает к морю за водой для рва. Я лежу на одеяле с Дейзи, и она говорит:

— Ты знаешь, у тебя очень большая попа, Энни.

— Да, знаю.

— Моя мама гораздо худее тебя.

Я разрываюсь между ужасом, что она уже стала ярым сторонником движения за сохранение стройности тела, и гневом от ее нахальства. Меня охватила вспышка раздражения оттого, что меня причислили к слонам по контрасту с Лорой-газелью.

— Она, должно быть, хорошо выглядит. Ты скучаешь по ней?

— Да, очень. — Она закусывает губу и смотрит на свои сандалии.

— Конечно, я понимаю. Может, стоит ей позвонить, когда мы вернемся в номер? А потом мы можем нарядиться к ужину сегодня, и ты попробуешь мой лак для ногтей.

По ее лицу пробегает довольная улыбка, но она тут же исчезает. Слава богу, что Кейт поделилась со мной своими знаниями о девочках.

Ужин превращается в небольшую катастрофу. Вот уже несколько последних дней Маку невыносимо скучно. Мы замечательно проводим время, у нас было много восхитительного секса, но я чувствую, что ему страшно надоело проводить отпуск с детьми. Он взял в привычку звонить по утрам в офис и устраивать взбучку сотрудникам; это немного поднимает его настроение, но ненадолго. Мы спускаемся на ужин с детьми, потому что ужинали раздельно вчера. Дейзи накрасила ногти новым серебристым лаком, но Мак не заметил. Она попросила меня не говорить ему, но я знаю, что ей очень хочется, чтобы он увидел и высказал восхищение. Я пытаюсь намекнуть ему пару раз, но он не понимает. Ресторан кишмя кишит детьми, и нервы Мака в этом хаосе взвинчены. Он заводится сначала по поводу ограниченного выбора в меню, а потом устраивает настоящий скандал, когда приносят дыню. Ее долго держали в холодильнике, она очень холодная. Он отсылает ее обратно, хотя Альфи съел почти всю свою порцию.

Приносят главное блюдо — пасту, она немного передержана, а тут еще Мак обнаруживает на своем стакане грязные пятна. Он подзывает официанта, мальчика-подростка, который, скорее всего, устроился подработать на лето и совсем не готовит себя к карьере в индустрии сервиса.

— Мне очень жаль, что вам не нравится паста, но ее уже нельзя изменить, правда? Вам принести другой стакан?

У Мака сужаются глаза, и он произносит ужасающим голосом:

— Нет, приведите менеджера. Немедленно!

Появляется менеджер, и Мак разражается жуткой тирадой, в результате которой наступает гробовая тишина. В конце концов менеджер удаляется почти на четвереньках, готовый исполнить любое желание Мака. Обещана новая паста, принесены бутылка шампанского и чистые стаканы. Не желает ли сэр еще чего-нибудь, что менеджер может предоставить, не нарушая закона?

Обеденная зала возвращается к своим прерванным делам, Мак торжествует. Совершенно очевидно, что он очень доволен собой, и это невообразимо меня бесит.

— Не очень-то в духе 007, правда, Джеймс? Типа встряхивать, но не мешать.

— Твою мать, не начинай!

Слышно, как набрал воздух в рот Чарли, а Дейзи с Альфи еще глубже вдавливаются в кресла и опускают глаза.

— Что?

— Ты слышала. Этим людям требуются четкие указания.

Его глаза блестят, и за весь отпуск он первые выглядит оживленным.

— Послушай, если тебе нужно подпитывать свою жизненную энергию унижением официантов, тогда давай. В этом на меня не рассчитывай. Это непорядочно, ведь они не могут отвернуться или послать тебя. А им бы очень хотелось. И знаешь что? Я сделаю это за них. Пошел ты на х…, Мак! Ты до полусмерти напугал детей и испортил им вечер. Я думаю, что мы с Чарли поужинаем наверху, а ты можешь продолжать здесь свой кутеж. И между прочим, может быть, тебе захочется повнимательнее присмотреться к Дейзи. Она так старательно красила ногти. Извини, Дейзи, но я думаю, сам бы он не заметил, не правда ли, дорогой? Очень красивые ногти, но папа так увлечен оскорблением людей вокруг, что таких пустяков не замечает.

Мак уставился на меня, его рот слегка приоткрыт. Он уже готов дать мне отпор, но пропускает момент, потому что я уже стремительно несусь из ресторана, волоча Чарли за руку, что меня несколько тормозит. Все официанты провожают меня восхищенными взглядами, а менеджер одаривает меня лучезарной улыбкой. Он стоял у дверей и внимательно слушал.

— Ужин в номере, мадам? Я позабочусь, за счет фирмы, мы почтем за честь. Мы будем в вашем номере через минуту. — И он отвешивает поклон.

О господи! Неужели я сделала это? Я успокаиваю Чарли и говорю ему, что люди иногда ссорятся, но все будет хорошо. Нет, он не может употреблять слово на «х», хоть я это и сделала. Он, кажется, все понимает, но успокаивается, только когда приносят ужин и он видит, что на десерт мороженое, огромные порции. Там еще кола и большая миска с чипсами. Он набрасывается на еду, как будто не ел несколько дней, и выглядит очень счастливым. Я выпиваю большой бокал джина с тоником, купаю Чарли и ложусь на его кровать читать ему сказки. Мака все нет, и я никак не могу придумать, что я ему скажу, когда он все-таки придет. Я лежу на кровати, стараюсь читать и продумывать предстоящий разговор с Маком одновременно. Это сказывается на моем чтении, Чарли начинает ворчать, так что мне приходится сосредоточиться на книге. Так я и засыпаю, а просыпаюсь оттого, что Мак тихонько трясет меня за руку.

Я выхожу за ним на балкон. Альфи и Дейзи спят. Мак говорит, что хотел уложить их до того, как разбудит меня. Почти полночь, и он выглядит очень уставшим.

— Мне так жаль, Энни.

— Еще бы.

— Я не очень хорошо умею извиняться.

— Да, я заметила. Ладно, нет худа без добра. Если с этих пор я сама буду заказывать еду, ты быстро поймешь, что нас перевели в статус почетных гостей. Менеджер был готов меня поцеловать, когда я удалялась из зала. Дети успокоились?

— Да, через некоторое время. Между прочим, что за бредовая идея позволить Дейзи накрасить ногти? Они ужасны.

— Да, я знаю. Это часть моего плана по подкупу и коррупции с целью заставить ее прекратить говорить мне, что у меня задница гораздо больше, чем у Лоры.

— Понятно.

— Не волнуйся, его легко снять. Я позабочусь, что на ней не будет косметики и высоких каблуков, когда ты повезешь ее домой.

— Да уж, пожалуйста. Лору такие вещи просто бесят. А они, случайно, не делают гомеопатических лаков для ногтей?

— Не думаю, но идея замечательная. Его бы расхватывали, как горячие пирожки.

— Ты знаешь, мне очень жаль. Я всегда завожусь, когда вынужден сидеть днем за днем, ничего не делая.

— Я заметила. Но нельзя срываться на людях, особенно собственных детях.

— Я понимаю. Послушай, давай не будем больше говорить о моих недостатках, честно сказать, мне это не очень нравится. Давай лучше поговорим о твоей большой заднице.

Весь остаток отпуска Мак ведет себя превосходно. Персонал отеля ходит перед ним на цыпочках, как вокруг неразорвавшейся бомбы, а управляющий относится ко мне как к давнему другу, каждый раз подбегая поздороваться, когда мы проходим мимо. Дейзи продолжает красить ногти серебряным лаком, а в последний день доходит до фиолетового. У нас уходит полдня, чтобы стереть его перед отъездом домой, но она очень спокойно к этому относится. Альфи и Чарли стали лучшими друзьями и проводят целый день во дворе отеля, пытаясь поймать в свои рыболовные сети каких-нибудь насекомых. Когда мы упаковываем вещи, Чарли говорит мне по секрету, что он не против взять с собой домой Альфи, Мак тоже может поехать, ненадолго, но эта Дейзи, конечно, нет, потому что она девчонка.

Я очень рада возвращению домой. Отдых получился замечательным, кроме этого эпизода ссоры, без которого я бы точно могла обойтись. Признаюсь Лейле, что, хоть Мак и замечательный, кроме этих редких вспышек, для меня было нелегко провести столько времени с ним и всеми детьми, и мне иногда хочется, чтобы мы вернулись на стадию ночных свиданий в городе. Лейла говорит, что первые свидания всегда самые лучшие, всю жизнь так продолжаться не может, но в любом случае Мак — то, что мне нужно. Понятно, что в отпуске все ссорятся, да еще дети неизбежно добавляют напряжение. Они с Джеймсом тоже разругались в монастыре ни с того ни с сего, и Лейла уехала на такси, потому что он просто бесил ее, но затем вернулась на виллу и успокоилась. По словам Лейлы, он дулся на нее три дня. Мы приходим к выводу, что отпуск на самом деле тяжелая работа.

Я начинаю готовиться к новому семестру в школе, нужно позаботиться о новой форме. Чарли уже вырос из половины прошлогодней, я мотаюсь по магазинам, но уже все распродано. В «Маркс и Спенсер» продаются только брюки для четырехлеток и один джемпер, но неподходящего цвета. Судя по всему, все нормальные мамы давным-давно купили все необходимое, а «МиС» даже в голову не пришло, что некоторые неорганизованные родители захотят купить школьную форму за неделю до начала учебного года. Идиоты. В конце концов мне удается подобрать две пары брюк и несколько футболок с логотипом школы у одной женщины, которая взяла на себя инициативу собрать лишнюю одежду для родительского комитета, так что теперь ее дом заполнен футболками и физкультурной формой.

Совершаю огромную ошибку, рассказав маме о своих трудностях с покупками. Через два дня прибывает громадный пакет с парой огромных школьных брюк, сделанных из какого-то особого непробиваемого материала. Она купила их в том же магазине, где покупала форму мне и Лизи. Мама говорит, что она выбрала прочные и большие, на вырост. Все школьные годы я носила платья на три размера больше, тоже на вырост, и решительно буду противиться тому, чтобы Чарли разделил эту судьбу и носил брюки, доходящие ему до подмышек. Так что я их просто прячу. Я звоню поблагодарить ее, но новости еще хуже: оказывается, она нашла изумительную шерсть темно-синего цвета и начала вязать ему школьный жакет. Объясняю, что я пыталась заставить его носить жакет в школу прошлой зимой, он был из овечьей шерсти, я думала, он будет его носить, потому что он действительно теплый, а в школе были перебои с отоплением, и дети сидели в шапках и пальто. Но он отказался наотрез даже попробовать, решительно заявив, что мальчики такую одежду не носят.

Мама очень спокойно воспринимает эту новость и говорит, что она пока связала только один рукав, так что легко переделает его на джемпер. Ну вот и хорошо, правильно, что я позвонила. Вырез углом или круглый? Выбираю углом, потому что круглые вырезы тех джемперов, которые она вязала ему маленькому, были такие тугие, что, надев их, впору было давать ему потом местное обезболивающе. Очень мило с ее стороны, и джемпер длиной до колен и рукавами на три фута длиннее, чем надо, тоже пригодится, когда пойдет снег. Затем она начинает рассказывать мне в мельчайших подробностях об операции, которую перенес сосед, все звучит ужасающе, но потом я понимаю, что операцию делали его собаке. Я соглашаюсь с ней, это просто удивительно, как на животных быстро все заживает, и сразу кладу трубку — прежде, чем она начнет с не меньшими подробностями рассказывать мне о соседке напротив, которой недавно удалили матку каким-то новым способом. Я уже знаю об этом гораздо больше, чем сама того хотела.

Глава 9

Темнее темного

Осень полностью вступила в свои права. Погода перешла из стадии туманов и созревания дынь в стадию прохладных утренних часов и вечеров, с дождями в течение дня. Мак в Токио, принимает участие в автомобильной кампании вселенского масштаба. Он сильно нервничает, потому что, по его словам, самые перспективные клиенты то и дело переходят на тайное шушуканье, а потом начинают трещать по-японски, пока ты стоишь там, как круглый идиот. А еще он никогда не может определить, когда перестать кланяться, а это очень важно — перестать кланяться в нужный момент, иначе вообще не остановиться.

Лейла в Нью-Йорке, пытается заполучить важного американского клиента, Кейт вся в борьбе со страшными простудами Джеймса и Фёби. Они оба взяли в привычку лежать на диване и криком просить чего-нибудь попить и поесть вкусненького. Меня знобит и настроение плохое, а это верный признак того, что надвигается болезнь, и Чарли ею заразится в самый неподходящий момент, и мне придется подниматься с постели, чтобы ухаживать за ним. Бесподобно.

Чарли уже на следующее утро слег со своим вариантом простуды, я не пускаю его в школу, и весь день он проводит крепко укутанным, на диване, со стонами, жалобами и видео. Ночью он спит в моей кровати, каждые десять минут сбрасывает одеяло и иногда просыпается, требуя попить, но не просто попить, а только теплый сок. Поэтому я встаю, подогреваю сок, а когда возвращаюсь к нему, он уже крепко спит. В отчаянии долго хожу по кухне взад-вперед. На следующее утро ему не становится лучше, поэтому мы едем к врачу в соседнюю деревню. Все как всегда: это вирус, пить больше жидкости, давать ему калпол, антибиотики лучше не давать, а теперь отваливайте, у меня в приемной еще тридцать восемь пенсионеров на государственном обслуживании, и я хочу попасть домой прежде, чем стемнеет. Чарли спит, а когда не спит, то суетится, ноет и капризничает и окончательно выводит меня из себя. Я явно не создана для благородной миссии ухаживания за больными и долго разговариваю с Кейт по телефону, которая соглашается, что простуженные дети невыносимы.

На следующий день ему по-прежнему плохо, у него высокая температура, и он все время хочет спать. У него даже нет сил жаловаться, когда я даю ему калпол, процесс принятия которого он обычно воспринимает как насильственное кормление суфражисток в женской тюрьме «Холлоуэй». Мне приходится провести длительную и жаркую дискуссию с дежурным регистратором терапевта, которая в конце концов соглашается принять вызов на дом, если я не буду больше ей звонить. Терапевт приходит утром, и я объясняю ему, что Чарли действительно плохо. Он бегло осматривает его, а затем читает мне лекцию о том, что ухаживание за больными детьми является составной частью родительских обязанностей, так что мне придется с этим смириться. Я рассыпаюсь в благодарностях, он смотрит на меня как на ненормальную, а затем быстро собирается уходить, все еще бурча[19]? себе под нос, что вызов врача на дом предназначен для экстренных случаев, а не для тривиальных простуд. Мне очень хочется, чтобы Чарли набрался сил и чтобы его стошнило на этого терапевта во время осмотра, для профилактики, но он безнадежно слаб.

Наступает время обеда, а Чарли все еще спит на диване, но он стал весь какого-то светло-серого цвета. Я то и дело подхожу и подтыкаю ему одеяло, я делаю так с тех пор, когда он был совсем маленьким. И тут я замечаю два маленьких пятнышка лилового цвета у него на шее; меня охватывает жуткая паника. Все еще пытаюсь убедить себя, что это краска или следы от фломастера, но в глубине души понимаю, что это не так. Изо всех сил пытаюсь притвориться, что я их просто не замечаю. Реальная физическая боль парализует меня, время идет, а я, охваченная паникой, не могу сдвинуться с места и решить, что же делать. Такое чувство, что меня огрели каким-то огромным невидимым предметом. Наконец я начинаю понимать, что должна позвонить врачу и что мне нужно крепко держать Чарли; я беру его на руки, перекладывая себе на колени, его обильно тошнит, но он не просыпается. Это приводит меня еще в больший ужас: обычно рвота выводит его по-настоящему из себя.

Пошатываясь, иду к телефону, тащу Чарли за собой, потому что боюсь выпустить его из рук. Он спит, и я понимаю, что он без сознания или даже в коме. Представляю себе, что всю оставшуюся жизнь сижу у его кровати и проигрываю записи «Короля Льва», надеясь, что он проснется. Звоню в хирургию, но дежурная сестра реагирует плохо, пока я не начинаю кричать. Затем она кладет трубку. Еще раз набираю номер и говорю как можно спокойнее, что Чарли, по всей видимости, без сознания, и, если она не соединит меня с доктором в ближайшие пять секунд, я сейчас приеду и врежу ей. Крепко. Это срабатывает, и она соединяет меня с врачом.

К счастью, это тот самый, который приезжал сегодня утром, я говорю ему, что Чарли без сознания, это его очень пугает, и он говорит, что сейчас приедет. Ему ехать минут десять, но я понимаю, что должна что-то делать, типа какой-то неотложной первой помощи, но не могу вспомнить, что именно. Сижу на полу, крепко прижав Чарли к себе, в каком-то трансе страха и боли, как будто огромное черное одеяло накрыло нас обоих. Приезжает доктор, осматривает Чарли, видит два лиловых пятна и вводит ему богатырскую дозу пенициллина. Прямо как сцена из комедии: огромная игла и огромный шприц, наполненный бледной жидкостью. Он вводит иглу Чарли в бедро, изо всех сил, но Чарли даже не шелохнется. Он принимается рыться в своей сумке, находит мобильник и вызывает «скорую», подчеркивая, что случай чрезвычайный, и подробно объясняет, как доехать. Слышать, как он диктует наш адрес, как-то дико. Его голос звучит испуганно, и я замечаю, что его руки трясутся.

Мы сидим на полу, я — держа Чарли на руках и покачивая его взад-вперед, а врач — держа его руку и незаметно стараясь прослушать его пульс. Я спрашиваю, думает ли он, что это менингит; это слово давно сидит у меня в голове, но мне так страшно в это поверить, пока я не произношу его сама вслух. Он кивает головой и смотрит на меня; в его глазах страх. После этого мы не произносим ни слова. Чарли все еще в своей пижаме в бело-голубую полоску, и я пересчитываю полоски снова и снова, и мы сидим в мертвой тишине, кажется, целую вечность, когда раздается сирена «скорой помощи». Семнадцать белых полосок, шестнадцать голубых. Приезжает «скорая», врач и водитель ведут шепотом какой-то разговор. Несу Чарли к машине. Он очень тяжелый, но я не хочу никому его отдавать.

Так странно сидеть в машине «скорой помощи». Дежурный врач не трогает Чарли, но дает мне кислородную маску, чтобы держать ее у его лица, так что я сижу, держа его на руках, и стараюсь не упасть на пол каждый раз, когда машина делает поворот. Никто ничего не говорит, ничего не выражающие лица и полное молчание. Возможно, он ничего и не может сделать, возможно, он просто дежурный фельдшер, но мне так хочется, чтобы он сказал что-нибудь ободряющее. Мы сворачиваем с главной дороги к больнице и направляемся к отделению «скорой помощи». Я думаю, что нас уже готова встречать бригада специалистов, но вместо этого нас встречают закрытые двери, и все место кажется совершенно пустым. Они укладывают Чарли на каталку и оставляют ее в коридоре. Наконец приходит сестра и говорит: «Бокс три», но когда мы отодвигаем занавеску, видим, что на кровати лежит какой-то мужчина. Он уставился на нас, я уставилась на него, и мы опять оказываемся в коридоре, пока медсестра думает, что делать дальше. Проходит минута за минутой, а Чарли выглядит хуже, чем дома.

Все это не воспринимается как происходящее на самом деле, но я вдруг начинаю понимать, что нужно что-то делать и каким-то образом собраться для следующей атаки и пригрозить возбудить судебное дело, если кто-нибудь прямо сейчас не вызовет педиатра. Хватаю за грудки врача, проходящего мимо, и требую, чтобы он сделал что-нибудь, он соглашается посмотреть, всем своим видом показывая, что считает меня сумасшедшей и что мне нужно отпустить его галстук. Я говорю ему, что это скорее всего менингит, и вдруг все приходит в движение. Сестра говорит, что она не виновата, ей никто не сказал, и врач бросает на меня гневный взгляд. Я уже приготовилась кричать, но тут в конце коридора появляется мужчина. Он устраивает страшный скандал, кричит на сестер и вообще ведет себя так, будто он здесь хозяин, я думаю, что это и есть дежурный педиатр. Или хорошо одетый алкоголик.

Это педиатр, он смотрит на Чарли и начинает кричать еще громче. Мы переходим в отделение реанимации, и, как по волшебству, начинают появляться старшие медсестры в синей униформе, с разным оборудованием. Они не могут найти капельницу подходящей высоты, такой, как сказал педиатр, представившийся как мистер О’Брайан, так что мне приходится стоять и держать мешок жидкости над головой, как можно крепче сжимая его, пока мистер О’Брайан выкрикивает команды. У Чарли по всей груди и ногам распространяются ужасные красновато-фиолетовые размытые пятна, а все остальное тело бледно-серого цвета. Они разрезали и сняли с него пижаму, и он лежит голый на белой простыне, издает слабые стоны, но ничего членораздельного, даже когда они делают укол, шлепая его по попе. Все это так ужасно, что я едва могу дышать.

Различные медсестры все время пытаются заставить меня уйти в комнату для родственников, но я видела слишком много телевизионных передач, чтобы клюнуть на это: я знаю, что, если уйду туда, случится что-нибудь ужасное. Поэтому я отказываюсь и прошу сестру позвонить маме с папой, а сама не выпускаю руку Чарли из моей, чтобы он очнулся. Мистер О’Брайан уходит, но быстро возвращается и говорит, что вызвал бригаду специалистов из «Гайз Хоспитал» в Лондоне, потому что этот случай довольно редкий и требует консультации специалистов. Они скоро прибудут вертолетом.

Мы стоим и ждем в тишине. Теперь Чарли весь покрыт пятнами, по виду напоминающими синяки, как будто он стал участником какой-то ужасной аварии. Неожиданно распахиваются двери, и входит доктор самого маленького, какого я когда-либо видела, роста, в ярко-оранжевом летном костюме. За ним идут две медсестры, тоже в оранжевых костюмах, с бесчисленными оранжевыми нейлоновыми сумками в руках. Все сумки на липучках, так что, когда их начинают открывать, стоит характерный шум; медсестры начинают обмениваться иглами, лекарствами, заполнять бланки и задавать мне вопросы.

Все остальные доктора и сестры отходят назад и наблюдают за всем происходящим в уважительном молчании, и атмосфера паники постепенно ослабевает. Приезжает главный врач больницы, знакомится со мной и присоединяется к аудитории. После того как вновь приехавший доктор убеждается, что все под контролем, он разговаривает со мной, и мне становится понятно, что у него огромный опыт бесед с травмированными родителями. Он говорит, что его зовут Стив Джонсон и что он собирается забрать Чарли в отделение педиатрической интенсивной терапии в «Гайз Хоспитал», мы поедем на машине «скорой помощи», потому что это спокойнее, чем вертолетом. Сейчас его состояние стабильное, но оно может начать ухудшаться в любой момент, и, может быть, придется подключать дыхательный аппарат. По признакам, у Чарли заражение крови, своего рода отравление крови. Следующие двенадцать часов будут критическими.

Мне не разрешают ехать в машине с Чарли: нет места. Доктор предлагает мне отправиться в больницу своим ходом, они встретят меня там. В конце разговора он несколько раз повторяет, чтобы я не испугалась, если увижу Чарли с подключенным дыхательным аппаратом; это всего лишь маленькая трубочка, ее легко вытащить. Он улыбается, старается говорить ободряюще, а потом возвращается к Чарли. Я в ответ только киваю. Чего я действительно хочу сказать, так это: «Не паниковать? Ты что, рехнулся?» Я могу паниковать с криками и рыданиями, могу биться в бесшумной истерике в уголочке, но не паниковать вообще я абсолютно точно не могу. Давай воткнем трубку тебе в горло и покроем тебя ужасными синяками, и ты не паникуй, а мы с Чарли пойдем домой. И пусть бы все эти люди, рассматривающие моего голого сына, пошли на х… и оставили нас в покое. Мне очень хочется ударить кого-нибудь или разбить что-нибудь. Я хочу закатить грандиозную сцену. Они что, не понимают, что происходит? Как они могут оставаться такими спокойными? Меня переполняют ужас и гнев.

Мне очень хочется выйти из комнаты и идти куда-нибудь, пока я не дойду до того места, где можно упасть. Но я не могу оставить Чарли, я знаю, что он все время слышит, что я зову его по имени. Я все время повторяю: «Я здесь, мама здесь, все хорошо, мама здесь, все хорошо», пока меня саму не начинает от этого тошнить. Мне хочется настоять на том, чтобы поехать в машине «скорой помощи», но часть меня просто хочет убежать, и от этого я чувствую себя виноватой и эгоистичной. Меня также не оставляет мысль, что они не разрешают родителям ехать в этой же машине потому, что им придется выполнять какие-то ужасные процедуры по дороге. Я запрещаю себе даже подумать, что это могут быть за процедуры.

Приезжают мама с папой; заметно, что мама плакала, а папа вообще весь как-то сжался, выглядит очень бледным и испуганным. Я не помню, чтобы видела его испуганным когда-либо раньше, только один раз, когда я на велосипеде въехала в речку. Он стоит посередине комнаты и почти шепотом не переставая повторяет: «Бедный малыш», мама стоит рядом с ним, на лице — выражение отчаяния, руками комкает бумажный платочек, не отрываясь смотрит на Чарли. Подходит доктор и говорит что-то папе, и он, похоже, соглашается, что нам пора выезжать на папиной машине и ехать в «Гайз Хоспитал», чтобы быть уже там, когда «скорая» привезет Чарли. Подозреваю, что папа знает, что я не смогу наблюдать, как они будут вывозить Чарли из комнаты.

Я не могу уйти, ничего не сказав Чарли, но не хочу говорить «до свидания», так что в конце концов я бубню что-то о том, что мы едем с дедушкой, что мы встретимся с ним в больнице и что все будет хорошо. Я, кажется, совсем начинаю заговариваться, так что папа берет меня за руку и практически выводит из комнаты. Мама остается с Чарли, пока готовят машину, а потом она поедет домой собрать вещи. Ни я, ни она не знаем точно, какие вещи. Но это не важно. Я бы не ушла, если бы мама не осталась с ним. Она собрала остатки его пижамы, то свернет их, то развернет; стоит и шепчет ему все время что-то.

Дорога в больницу превращается в настоящий кошмар, движение ужасное, а потом мы заблудились. Меня переполняет желание побить других водителей, которые не уступают нам дорогу, и папа едет более агрессивно, чем обычно, подрезает две машины такси и двухэтажный автобус так резко, что у нас обоих захватывает дух. Меня охватывает растущее чувство паники от сознания того, что я так далеко от Чарли, в голову лезут ужасные картины того, что сейчас с ним делают, пока я тут сижу в пробках. Нахожу в сумке свой мобильник, даже не помню, что я его туда клала, наверно, доктор передал с дежурным «скорой помощи».

Звоню в больницу, мне говорят, что Чарли уже везут в «Гайз Хоспитал»; когда уезжали, состояние было стабильное. Затем я звоню Лейле в офис и прошу оставить для нее сообщение, потом звоню Кейт, она начинает плакать. Никак не могу посчитать, сколько времени в Токио, но все равно, больше звонить не могу, сижу молча, пока папа прорывается сквозь поток машин. Наконец находим больницу, но паркуемся на большом расстоянии. Уже стемнело, и очень холодно. Папа дает мне свой пиджак, я замечаю, что он сам дрожит, но пиджак обратно не берет. Мы как бедные родственники идем, спотыкаясь, по улице, ищем вход в больницу, а потом по стрелочкам выходим к педиатрической интенсивной терапии. Приходим наконец, но Чарли нигде не видно. У меня перед глазами встают картины проведения неотложной операции прямо на автостраде, но тут распахиваются двери палаты и ввозят Чарли на огромной кровати, он весь в проводах и капельницах, но, слава богу, без дыхательного аппарата.

Его окружает целая армия врачей и сестер, которые начинают присоединять оборудование и капельницы и рисовать диаграммы. Мы стоим в сторонке, благодарные, что так много людей занимаются исключительно нашим мальчиком. Пятна на его теле стали, похоже, чуть-чуть меньше, но шок от его вида — такой маленький и больной — настолько силен, что папа вдруг выбегает из комнаты, объясняя на ходу, что он пойдет принесет чаю, но я думаю, что он плачет. Этого я не могу вынести, папины слезы оказались какой-то последней каплей, и я начинаю тихонько плакать, держа Чарли за руку. Доктор Джонсон замечает это и кладет руку мне на плечо. Он говорит, что все не так плохо, что синячки уменьшаются, что они их замеряют и что нам нужно просто сидеть и ждать.

Приезжают Лизи и Мэт, и папа говорит, что поедет за мамой. Он обещает позвонить попозже и обнимает нас с Лизи, потом вдруг срывается и выбегает в коридор. Лизи присутствовала при родах Чарли. Она приняла его от акушера. Она выглядит до смерти напуганной. Мы не разговариваем, просто сидим и смотрим на Чарли. В какой-то момент он приходит в сознание и зовет: «Мама» — и смотрит на меня, что приводит нас всех в дикое замешательство и заставляет меня с ужасом подумать о том, что я буду делать, если он ослепнет. Я не смогу это пережить. Произношу все известные мне молитвы, обещаю Богу стать лучше, обещаю все, что угодно, только бы Чарли выжил. Как-то даже глупо, потому что каждое свое обращение к Господу я начинаю с признания, что не являюсь истинным верующим, но пусть Он не переносит наказание на Чарли, который говорил, что он — язычник, ведь он говорил это не серьезно. Потом я начинаю понимать, что такое обращение к Богу не совсем правильное, и, если Он есть, пусть наказание будет послано мне, но только пусть с Чарли все будет хорошо, и он не виноват в том, что его воспитывает мать-язычница. Мне кажется, я начинаю сходить с ума.

Появляется человек в костюме, представляется как администратор больницы и говорит, что звонила какая-то Лейла из Нью-Йорка и сказала, чтобы не жалели никаких средств для облегчения состояния ее крестника. Он поблагодарил ее и сказал, что в отделении детской реанимации нет частных услуг и что с Чарли работает одна из лучших в мире медицинских бригад. Лейла попросила передать, что она сидит у мобильного телефона, и не могу ли я ей позвонить, потому что она буквально сходит с ума. Он протягивает мне листок бумаги с написанным номером. Лизи уходит поискать телефон, по которому можно позвонить, сидя у кровати, потому что мобильником пользоваться нельзя, так как он влияет на аппаратуру. Когда я дозваниваюсь до Лейлы, она начинает плакать, она всхлипывает и говорит, что сейчас же возвращается домой. Через некоторое время мне удается ее успокоить; я говорю, что приезжать не нужно, потому что она ничем не сможет помочь, и обещаю позвонить ей, как только появятся какие-нибудь новости. Я прошу ее найти Мака в Токио, и она обещает сделать это. Она говорит, что все равно вернется завтра вечером и сразу позвонит из дому, и снова начинает плакать.

У Чарли теперь своя сестра, она сидит на табуретке у его кровати и постоянно наблюдает за ним. Она все время трогает его руки и ноги. В конце концов я не выдерживаю и спрашиваю, почему она это делает. Она объясняет, что иногда нарушается кровообращение в конечностях, и это может вызвать осложнения. При этих словах Лизи издает странный звук, а Мэт так крепко сжимает металлический край кровати, что косточки на руках становятся белыми. Мне вспоминается история о бедной женщине, которая после перенесенного менингита потеряла пальцы на руках и ногах, и новая лавина ужаса охватывает меня. Весь следующий час я провожу, массируя ступни Чарли.

Снова приходит доктор Джонсон; кажется, он доволен состоянием Чарли. Разговаривая с нами, он все время поглаживает руку Чарли. Доктор говорит, что если самое страшное должно было случиться, то оно уже случилось бы, так что сейчас прогноз замечательный. Я не хочу даже думать, что значит «самое страшное». Я и с этим-то еле справляюсь. По его словам, следующие несколько часов еще критические, но будет очень странно, если к утру состояние значительно не улучшится. Он выглядит ужасно усталым, мне хочется сказать ему что-нибудь, но я не нахожу слов. Лизи предлагает, чтобы я пошла выпила кофе, а она и Мэт посидят с Чарли.

Побродив, я нахожу комнату для родителей, там есть чайник и много разных кружек и банки различных сортов растворимого кофе. Я так понимаю, люди, попавшие сюда, проводят здесь столько времени, что успевают купить банку кофе, но не успевают ее выпить. Почему-то это пугает меня, и мне не хочется пить этот кофе из этих чашек, как будто они заразные. В комнате еще несколько родителей, все выглядят расстроенными, а в углу на стуле сидит женщина и плачет какими-то отчаянными безнадежными слезами, и кажется, что она плачет так уже давно. Я не могу это выносить, я не хочу знать, что случилось с их детьми, я чувствую себя во власти собственного эгоизма. Все, что я хочу, — это посидеть в тишине, выпить чашку кофе и подумать о Чарли. Я выхожу и вскоре нахожу кофеварку-автомат и комнату, где можно выкурить сигарету.

Сидя там, в уродливой маленькой курилке, уставившись на свои ноги, я вдруг осознаю, что вошла молоденькая медсестра, что она теперь сидит и курит, объятая вся безутешным горем. Кажется невозможным сидеть молча, и я говорю, что это, наверно очень трудно — работать с такими больными детьми. Я сделала большую ошибку. Она начинает надрывно рассказывать, как в прошлом году в рождественское утро ей пришлось нести мертвую девочку в морг, а ее мама бежала за ней по коридору с розовым детским одеяльцем, она все хотела накрыть девочку, чтобы та не замерзла. «Так странно, — говорит она, — они так часто делают, родители. Они боятся, что детям холодно». Я чувствую, как сжалось мое сердце, и бегу обратно в палату. Лизи и Мэт сидят по обе стороны кровати Чарли, держа его за руки. Я сажусь на место Мэта, но не рассказываю им историю о мертвой девочке.

В какой-то момент входит медсестра и говорит, что мне звонят по больничному телефону. Это Мак. Его голос доносится с огромного расстояния, в трубке раздается какое-то жуткое эхо, такое впечатление, что мы разговариваем в пещере. Маку сказали, что заболел его сын, и ему пришлось звонить в Нью-Йорк. Лейла объяснила, что заболел не Альфи, а Чарли. Он не говорит, но я понимаю: он чувствует себя виноватым оттого, что ему стало легче, что это был не Альфи. Он говорит, что немедленно вылетит домой, если я думаю, что так нужно, и у него дрожит голос. А я говорю, что, по мнению врачей, с Чарли все хорошо, но это все ужасно, да, я хочу, чтобы он вернулся домой, но ведь он ничего не сможет сделать, и единственное, чего я хочу, — это сидеть рядом с Чарли, пока он не проснется. Я обещаю позвонить ему, как только появятся какие-нибудь новости, потом он говорит, что не будет задерживать меня, и мы прощаемся. Сижу и думаю, что, конечно, у него легкое чувство вины, он был рад, когда узнал, что это Чарли, а не Альфи, и мне нужно дать ему ясно понять, что я все понимаю. Внезапно мне в голову приходит мысль, что мне хочется, чтобы это был Альфи, и это приводит меня в шок: я так легко согласилась бы поменять моего сына на Альфи.

Медсестры меняются по сменам, и новая сестра, Карен, очень мягко предлагает, чтобы Лизи и Мэт пошли домой и немного поспали; они так и делают. Мы не прощаемся, только киваем головой. Я ложусь на маленькую раскладушку, которую поставили рядом с кроватью Чарли, но он все время слегка постанывает, и я решаю держать его за руку, но это включает сигнализацию аппаратуры, так что Карен в конце концов отключает ее. Она говорит, что присмотрит за ним, и он ведет себя более спокойно, когда я держу его. Я не хочу ложиться рядом с ним на больничную кровать, это как-то неправильно, так что я кладу его к себе на раскладушку, это уж совсем глупо, потому что она маленькая, очень неудобная и не очень устойчивая. Зато я могу держать его. Около трех часов ночи Карен приносит мне чашку чая и тост, и я съедаю все это, лежа рядом с ним, роняя крошки ему на голову и наблюдая за тем, как он дышит. Последний раз я пила чай с тостом в больнице в ту ночь, когда он родился. Мне хочется спать, но я боюсь закрыть глаза.

Очень рано утром приходят врачи. Они говорят, что в состоянии Чарли произошел поразительный прогресс и что теперь мы можем перебраться в боковую комнату, где будем под постоянным наблюдением. Если его состояние будет стабильным, то через несколько дней мы сможем вернуться в свою больницу. Они все выглядят очень довольными, трогают его ступни и улыбаются. Синяки теперь едва заметны, и несколько раз он почти приходил в себя. Мне уже хочется, чтобы они все ушли; хорошие новости совершенно обессилили меня, я могу расплакаться в любой момент.

Бормочу слова благодарности, но не могу отвести глаз от Чарли, однако никто не обижается и даже участливо дотрагивается до моего плеча, когда проходят дальше по палате. Карен улыбается мне, и тут Чарли открывает глаза и спрашивает: «Почему Питер Пен на потолке?» Меня охватывает ужас, что это свидетельство повреждения мозга, но когда я поднимаю глаза, то вижу нарисованных Питера Пена, Венди и Капитана Хука. Оказывается, все стены и потолок комнаты разрисованы, но я не замечала раньше. Чарли опять заснул, но на лице его слабая улыбка. Я сижу и тихонько плачу, пока не приходит Лизи. Я рассказываю ей, что Чарли просыпался, разглядел Питера Пена, и она тоже начинает плакать.

Мы перебираемся в боковую комнату; так приятно, что в ней есть дверь, которую можно закрыть и отгородиться от всей больницы. У нас теперь есть телевизор и ванна, а Лизи договорилась насчет телефона. И принесла бутерброды с копченым лососем и термос с кофе. Чарли еще раз просыпается по-настоящему, слабый, но решительно настроенный сесть. Просто сердце разрывается смотреть, как тяжело ему это дается, и он почти тотчас же засыпает опять, но цвет кожи уже почти нормальный. Распахивается дверь, и сестра вводит посыльного. У него пакет от Лейлы и строгие инструкции вручить его мне лично в руки, или она его убьет. В пакете две большие бутылки минеральной воды, шикарный шоколад, бледно-розовая пастила, маленькие бутылочки водки и джина, водяной пистолет в форме динозавра, игрушечный автомат и две коробки шоколадного печенья. Замечательно, и я пью водку, одновременно испытывая автомат. Лизи уходит на работу, но обещает прийти позже.

Прибывает другой посыльный, на этот раз с огромным серым бархатным осликом и открыткой из моего офиса с выражением любви. На шее ослика табличка с именем, написанным рукой Барни: «Меня зовут Инвалидик». Вот уж не думала, что он запомнит любимую шутку Чарли, умываюсь слезами. Я звоню ему и выясняю, что его вычислила Лейла, и он звонил каждые два часа, спрашивая, как дела, но меня не хотел беспокоить. Не замечаю, когда начинаю плакать прямо в трубку, но он справляется с этим превосходно. Говорит, что у меня, конечно, шок, но самое страшное уже позади, и теперь нам нужен хороший отдых. Я смутно припоминаю, что один из его детей несколько лет назад серьезно заболел, потом у него началась пневмония, которая продолжалась много недель. Он разговаривает очень спокойно и ободряюще, это как раз то, что мне нужно; говорит, что даже Лоренс расстроился и предложил купить ослика. Могу ли я себе представить, сколько магазинов нужно обойти, чтобы найти совершенно обыкновенного игрушечного ослика? После разговора с ним мне становится гораздо легче.

Звоню в офис Лейлы и говорю, что не могу посчитать, сколько времени сейчас в Нью-Йорке, но думаю, что середина ночи, не могли бы они позвонить ей в подходящее время и сказать, что все хорошо, и поблагодарить ее за посылку; они пообещали, что позвонят. Пытаюсь позвонить Маку, но в отеле его не могут найти, так что я оставляю сообщение. Чарли просыпается и говорит, что хочет пить. Теперь у меня есть для него хорошая вода вместо той дряни из-под крана, которую я держала в пластиковой бутылке рядом с кроватью. И он пьет чашку за чашкой, прежде чем замечает автомат. Он совершенно счастлив, обнаруживается, что автомат издает жуткий шум, а потом он видит водяной пистолет, требует, чтобы его заправили, и теперь вся комната мокрая. Вся мокрая теперь и одна из медсестер, которая заглянула в комнату проверить, как дела. Он засыпает, крепко сжав пистолет в одной руке и автомат — в другой.

Приезжают мама с папой, у папы в руках такая огромная корзина с фруктами, что, когда он входит в палату, видны только его руки и ноги. Мама принесла столько еды, что хватит накормить всю больницу, и еще она купила полный комплект одежды для сна в «Маркс и Спенсер». Чарли в восторге от своей новой пижамы как у Барта Симпсона, но решительно отвергает сделанное со вкусом полотенце как решительно скучное. Все начинают уговаривать меня сделать перерыв, пойти куда-нибудь погулять, купить новую машину — все, что угодно, только чтобы сменить обстановку. Мне вдруг становится понятно, что для них все происходящее явилось двойным ударом: не только внук, но и дочь в беде, и что успокоиться все смогут, только когда мы оба вернемся домой и начнем выздоравливать и приходить в себя. Они оба выглядят совершенно разбитыми.

В конце концов я соглашаюсь пойти с папой выпить кофе и подышать свежим воздухом, а мама посидит с Чарли, пока он обливает ее из своего нового водяного пистолета. Я чувствую себя нормально до тех пор, пока мы не выходим за ворота больницы, когда я внезапно понимаю, что совершенно вымотана. Вокруг так много людей, они все куда-то спешат, а меня охватывает сильное желание объяснить им, какие они счастливые, но мне удается себя преодолеть. Я понимаю, как просто присоединиться к этой толпе и начать ходить взад-вперед по улице, что-то бормоча себе под нос. Мне хочется бежать обратно к Чарли, но папа заставляет меня успокоиться, съесть сандвич и выпить кофе. Неожиданно я понимаю, что по щекам текут слезы. Такое ощущение, что все это происходит не со мной. Я сижу, пью кофе, а слезы текут сами по себе. Папа гладит меня по руке и говорит: «Все хорошо, дорогая, ешь сандвич», и я ем, и слезы постепенно кончаются. Потом мы возвращаемся и видим, что Чарли снова заснул.

После обеда ему значительно лучше, цвет кожи стал почти нормальным, но он все еще очень слаб и засыпает после малейшего напряжения. У него в руке зафиксирована капельница, через нее ему вводят лекарство каждые два часа, она все время блокируется, так что введение каждой порции лекарства превращается в настоящую пытку. Я никогда не смогу забыть, как мне приходится крепко держать его, кричащего, чтобы он не вырвался. Медсестры, которые то и дело заглядывают в палату, — из отделения общей терапии, а не реанимации, и они все какие-то мрачные и недовольные. Они едва разговаривают с Чарли, а меня воспринимают как помеху. Это странно, потому что медсестры из отделения интенсивной терапии были очень рады, что родители больных детей сидят у их кроватей часами напролет, и всячески настаивали на том, чтобы родители разговаривали с детьми и читали им, даже если ребенок был без сознания.

Вечером приходит сестра из агентства, она в другой униформе и отказывается вводить лекарство через капельницу, раз она причиняет такую боль. Она говорит: «Не волнуйся, малыш, мы с этим разберемся», вызывает врача, который дает обезболивающее, переставляет капельницу и безболезненно вводит лекарство. Я благодарю ее, а Чарли говорит, что она может оставаться его сестрой навсегда. Меня просто бесит от того, что другие сестры не сделали этого раньше, и еще больше от того, что я не заставила их. Остается надеяться, что когда-нибудь, и очень скоро, им самим будут вводить огромное количество лекарства через блокированную капельницу, и при этом совсем не будут обращать внимания на их крики.

Чарли снова заснул. Звоню Кейт и ввожу ее в курс дела. Она говорит, что в школе все ужасно расстроились и что мисс Пайк попросила детей нарисовать для Чарли специальные картинки. Она предлагает приехать и привезти, если нам что-нибудь нужно, но я говорю, что нас скоро переводят в местную больницу, и вообще я не знаю, насколько это заразно. Она рассказывает, что местный отдел здравоохранения решил, что один случай заболевания не является основанием для вакцинации всей школы мега-антибиотиками и что прививки при самых сложных случаях менингита все равно не помогают и не предотвращают заражение крови. Так что все должны сохранять спокойствие и внимательно следить за детьми. Эти указания так полезны, что очень хочется пойти и врезать им всем там. Нашего терапевта атаковали взволнованные родители, требующие антибиотики на всякий случай. Кейт говорит, что они с Сэлли всегда готовы приехать, как только мне что-нибудь понадобится. Я действительно не знаю, как смогла бы пережить все это без такой поддержки огромного количества людей. Я чувствую, что уже готова начать оскаровскую ответно-благодарственную речь, поэтому быстро прощаюсь и обещаю поцеловать Чарли за Джеймса и Фёби, хотя мы обе понимаем, что это его рассердит.

Раздается громкий стук в дверь, я ругаюсь про себя и надеюсь, что это не разбудит Чарли. Подхожу, открываю дверь и оказываюсь лицом к лицу с Маком: он стоит там, страшно усталый, у него багаж и огромный пакет «Бритиш Эйрвейз», набитый игрушечными самолетами, и большой мишка в костюме пилота. У меня слезы полились градом, ничего не могу сказать, пришлось закрыть дверь и стоять в коридоре. Мак объясняет, что никак не мог вылететь из Токио, и ему удалось попасть на первый рейс домой только потому, что он сказал, что едет по срочному вызову, и, когда он рассказал всю историю, ему дали билет первого класса и оповестили весь экипаж, так что потом все члены команды подходили к нему с различными фирменными товарами авиакомпании, чтобы он отвез их в больницу. Приходил даже пилот, было как-то даже страшно, хотя он прекрасно понимал, что в это время самолетом управлял другой пилот.

Так случилось, что у этого пилота есть друг, сестра которого тоже болела менингитом много лет назад, и он специально пришел сказать, что она полностью выздоровела, хотя и перепугала до полусмерти своих родителей, а теперь она замужем, у нее трое детей, и она живет в Гастингсе. Мак говорит, что понимает, что несет полную чепуху, и я могу стукнуть его, если хочу, чтобы он замолчал, просто он так рад видеть меня, и сестра говорит, что состояние Чарли хорошее. Он крепко-крепко обнимает меня и держит так очень долго, а потом мы идем, садимся рядом с Чарли и ждем, когда он проснется. Мы на всякий случай расспрашиваем доктора, и он говорит нам, что на этой стадии нет риска заражения, потому что Чарли принял такую дозу лекарств за последние сутки, что не сможет заразить даже новорожденного младенца, но если Мак волнуется, то ему могут ввести курс мега-антибиотиков. Мне давали такие таблетки, а также маме, папе, Лизи и Мэту, потому что мы контактировали с Чарли на первых стадиях болезни, я настаиваю, чтобы Мак тоже их принял, от греха подальше, и доктор говорит, что пришлет из аптеки. Когда он выпивает первую таблетку, я вдруг вспоминаю и говорю ему, что сестра предупреждала меня об их побочном эффекте: они окрашивают мочу в оранжевый цвет, и контактные линзы тоже могут поменять свою окраску. Мак говорит, что ему все равно, какого он станет цвета, лишь бы больше никто не заболел, а Чарли проснется и будет играть со своим новым аэропланом.

Чарли просыпается, ему нравятся все новые игрушки, но быстро засыпает снова. Я хочу лечь рядом с ним, обнять его и, может быть, поспать немного самой, но мне не хочется оставлять Мака. Он, видимо, чувствует это и говорит, что пойдет домой немного отдохнуть и придет к нам завтра. В то самое время, когда он уходит, появляется Лизи, она говорит, что рада наконец познакомиться с ним, и крепко обнимает его, что ему, похоже, нравится. Потом ей становится неловко, она извиняется, но ведь это просто чудо, что Чарли выздоравливает, в это трудно было поверить прошлой ночью, а потом она замолкает и начинает плакать. Мак говорит, что уверен, они встретятся снова, когда всем станет лучше, и он уходит, но идет в неправильном направлении по коридору и выглядит так, будто перелет и смена часовых поясов начинают сказываться на нем, и он вошел в зону полутени. Мы объясняем ему, как правильно идти, а потом Лизи сидит с Чарли, а я сажусь подремать на стуле. Меня будит Чарли, который стреляет в меня из своего водяного пистолета и кричит: «Проснись, мама, проснись!»

Он уже заметно сильнее и может сидеть дольше, командуя всеми вокруг. Больничная еда холодная и невкусная, так что мама вынуждена все время бегать туда-сюда, прямо как участник соревнований на скоростное приготовление пищи. Смотреть, как он опять делает свои первые шаги на дрожащих маленьких ногах, почти невыносимо, но, к счастью, я натыкаюсь на прикроватную тумбочку и сильно ударяю коленку, что переключает мое внимание.

— Мама, ты сказала плохое слово.

— Нет, дорогой, не говорила. Помочь тебе ходить?

— Нет, конечно, я умею ходить сам. Ты знаешь, я ведь не младенец.

— Конечно, знаю, но ты болел и, может быть, еще слаб.

— Да, я болел. Но сейчас мне лучше, и мне скучно, мама. Можно мне нового терминатора? Мне бы было веселее.

По мне, так он может иметь всю эту чертовую коллекцию, но я прекрасно понимаю, что лиха беда начало, и мы проводим длительные переговоры о том, сколько именно новых игрушек мы сможем купить, когда вернемся домой. Появляется Лейла, прямо из аэропорта, ей удается быть с Чарли веселой и жизнерадостной. После обеда приезжает Мак, он говорит, что у Лоры специальное средство от шока, она его как раз сейчас готовит для меня, передает привет мне и Чарли. Это очень мило с ее стороны. Только вот насчет средства я не уверена, мне сейчас только не хватает какой-нибудь аллергии на неизвестную травку. Альфи и Дейзи спрашивали, делали ли Чарли много уколов, и, когда Мак сказал, что делали, они прониклись глубоким сочувствием. Мак выдвигает предложение попробовать установить видео в палате, чтобы Чарли мог смотреть фильмы. Ему удается это организовать в течение часа, что, по-моему, является рекордом для любой больницы.

Потом он куда-то звонит, и через двадцать минут приходит посыльный с огромным пакетом диснеевских записей. Чарли, очень довольный, садится смотреть «Питера Пена».

Доктор Джонсон объявляет, что мы можем перебираться в местную больницу и там закончить курс лечения; им нужны свободные места, а Чарли уже совершенно вне опасности. Меня переполняют слезы, а он сердится и говорит: «Это наша работа. Важно то, что ему вовремя ввели пенициллин, это его и спасло. Вы молодец». Самое ужасное, что я и не знала, что жизненно важным было ввести антибиотик, — я только знала, что жизненно важным было заставить прийти этого гребаного терапевта, и я чувствую себя мошенницей, когда все мне говорят, что я молодец.

Мак предлагает отвезти нас в нашу местную больницу, но оказывается, что нам нужно ехать на специальном транспорте и в сопровождении сестры. В любом случае, его очередь провести выходные с Альфи и Дейзи, и я уговариваю его не менять эти планы, потому что знаю, что он соскучился по ним, а они будут скучать без него, да и я хочу побыть с Чарли вдвоем. Мама, папа и Лизи будут рядом, а если мне что-нибудь понадобится, всегда готова приехать Лейла.

Переезд в местную больницу начинает превращаться в фарс, когда утром выясняется, что свободного транспорта нет, потому что «Гайз Хоспитал» не хочет платить за машину «скорой помощи», точно так же как и местная больница. В конце концов я вызываю такси и говорю, что заплачу, это всех злит, и «скорая помощь» появляется как по волшебству. Мы возвращаемся в свою больницу, и я вспоминаю, как мы были здесь в последний раз, и я будто впадаю в кому. Нас помещают в общую палату: шум ужасный, кажется, что сотни детей бегают и кричат. За столом сидит сестра, но она пьет чай и на нас не обращает внимания. Сестра, которая приехала с нами из «Гайз Хоспитал», не собирается ждать: она подходит, сует ей пачку медицинских документов, целует Чарли на прощание и бежит обратно к машине «скорой помощи», пока та не уехала без нее.

Из бокового кабинета неожиданно выходит очень «доброго» вида медсестра с защитной маской на лице, она объявляет, что им нужно принять меры и что нам нельзя оставаться в коридоре. Еще она говорит, что нам ни под каким предлогом нельзя выходить из боковой комнаты, потому что очень важно, чтобы мы не заразили других детей. Вся палата смотрит на нас с ужасом, как будто у нас какой-то особенный вид чумы, Чарли начинает плакать. Это последняя капля. Я говорю ей, что в «Гайз Хоспитал» сказали, что Чарли не заразен и чтобы никаких оградительных мер не предпринимали. Она одаривает меня таким взглядом, которым обычно смотрят медицинские работники, показывая, что их совершенно не интересует твое непрофессиональное мнение и что ты должен делать то, что тебе говорят в их больнице.

Я устраиваю Чарли в нашей новой палате и только начинаю читать ему сказку, как снова влетает сестра, все в том же халате и маске, и спрашивает, не подожду ли я в коридоре, пока она измеряет Чарли температуру? Я отвечаю, что не подожду. Чарли выглядит по-настоящему испуганным и крепко держит меня за руку. Я говорю ей, что ее поведение совершенно недопустимо, что она пугает Чарли, и требую, чтобы она немедленно вызвала доктора-консультанта. Похоже, что она готовится предпринять контратаку, так что я решительно поднимаюсь навстречу и оказываюсь на целый фут выше ее. Я молча иду к двери, открываю ее и жду, пока она выйдет. Ее трясет от злости. Меня тоже. Она проходит прямо к столу и берет телефон. Мне кажется, что она вызывает охрану, и сейчас нас выкинут отсюда. На самом деле она, должно быть, звонила мистеру О’Брайану, потому что он неожиданно появляется, очень сердитый, распахивает дверь и стремительно входит в комнату, очевидно, ожидая какого-то скандала. Он бросает взгляд на Чарли и спрашивает:

— Почему мне не сказали, что этого больного привезли? Я ясно просил сразу сообщить мне.

Сестра бормочет что-то нечленораздельное, а потом начинает объяснять, как важно провести защитные меры. Он пристально смотрит на нее, говорит, что в этих мерах нет никакой необходимости и что она должна немедленно снять халат и маску. Затем он садится на кровать и начинает гладить Чарли по ноге, тем временем разговаривая с ним о терминаторах и о том, как важно иметь действительно хороший водяной пистолет. Этот человек, безусловно, знает, как обращаться с детьми.

Между тем сестра стоит в углу комнаты, преисполненная ярости, и, я точно знаю, только и ждет, когда мистер О’Брайан уйдет, чтобы начать свою кампанию отмщения. Я чувствую, что слезы наворачиваются на глаза, но тут приходит Лизи и как-то сама, без объяснений, понимает, что происходит. Она смотрит на сестру и говорит, что мы позвоним, когда нам что-нибудь понадобится. Сестру еще раз просто выставляют из палаты. Даже не верится, что моя маленькая сестра может быть такой решительной. Мистер О’Брайан смотрит на нее с восхищением, а она садится и начинает разговаривать с Чарли как ни в чем не бывало.

Кажется, что мистеру О’Брайану не хочется уходить, ему определенно нравится видеть Чарли выздоравливающим. Он говорит, что теперь мы можем давать Чарли лекарство другим способом, и распоряжается, чтобы принесли флакон. Мы вместе даем Чарли первую дозу; он говорит, что вкус ужасный, но лучше, чем уколы. Мистер О’Брайан очень осторожно снимает капельницу с руки Чарли и дает ему специальный пластырь с улыбающейся рожицей — заклеить ранку от иголки. Бедная маленькая ручка Чарли вся красная и вздутая, но отмена капельницы сама по себе так символична, что я иду к раковине в углу комнаты и мою руки, чтобы никто не видел, что я плачу. Мистер О’Брайан гладит Чарли по голове и говорит, что придет проведать нас завтра утром, но скорее всего, если все будет хорошо, мы сможем пойти домой завтра.

Я целую его, и это смущает нас обоих. Чарли танцует на кровати и, несмотря на все усилия Лизи, умудряется упасть на пол, так что мы все кидаемся к нему, и момент неловкости проходит сам собой. Чарли успокаивается, когда Лизи обещает ему попробовать договориться насчет телевизора, и мистер О’Брайан уходит с улыбкой на лице. Молоденькая нянечка приносит ужин, она без маски и вообще очень дружелюбная. У меня смутное подозрение, что ту медсестру не очень любят и что всем понравилось, как она получила отпор. Она долго поправляет одеяло на кровати Чарли и обещает принести ему мороженое и найти для нас переносной телевизор.

Мама устраивает для нас праздничный ужин. Бедная женщина превратилась в «Доставку пищи на дом». Мне еще не верится, что мы можем пойти домой завтра, так что я ложусь на раскладушку, которая оказывается гораздо удобнее предыдущей, пытаюсь заснуть, но не могу. Вижу, как занимается рассвет, и чувствую себя начисто лишенной любых эмоций, кроме чувства облегчения. Мистер О’Брайан приходит рано утром и говорит, что мы точно можем идти домой. Звоню маме, папе и Лизи и сообщаю им приятную новость. Лизи обещает позвонить всем, чтобы сюда уже никто не приходил с визитами. Приезжают мама с папой, они украсили машину воздушными шариками, что очень понравилось Чарли. Когда мы оказываемся дома, то видим, что Кейт с Сэлли вымыли весь дом сверху донизу, мама наполнила холодильник продуктами, а папа развел огонь и нарубил огромное количество дров, которые лежат сейчас аккуратно сложенными у задней двери. Как замечательно снова быть дома, и, за исключением нескольких мгновений, нам всем удается сдержаться и не заплакать. Мама с папой в конце концов уезжают; мне пришлось долго их убеждать, что сама справлюсь с Чарли. Но как только они уезжают, меня охватывает такая слабость, что я жалею, что не попросила их остаться. Чарли очень счастлив, он ходит из комнаты в комнату, как будто все не может поверить, что мы вернулись домой. Он быстро устал и после очередной дозы лекарства засыпает в моей постели («Потому что ты знаешь, я болел, и мне нужно быть в твоей кровати, если я заболею снова»). Я сижу у камина и пытаюсь осмыслить все произошедшее за последние несколько дней, но не мшу.

Пришло огромное количество открыток, похоже, со всей деревни, и множество рисунков из школы. Днем Кейт принесла все открытки, цветы и бутылку джина. Она искренне обняла меня и хотела также обнять Чарли, но ему это не очень-то нравится, так что ей пришлось ограничиться дружеским похлопыванием. Я наливаю себе джин из нового запаса Кейт, начинаю рыдать и никак не мшу остановиться. Начинаю понимать, что ослепну, если не перестану плакать, огонь потух, я замерзла и забираюсь в постель. Чарли просыпается, смотрит на меня и говорит:

— А, это ты. Хорошо, а то я думал, что одна из тех ужасных нянечек.

— Нет, дорогой, не будет больше нянечек. — Я всхлипываю, пытаясь все-таки опять не разреветься.

— Ты в порядке, мама? У тебя странный голос.

— Да, дорогой, все хорошо.

— Ладно. Мама, ты знаешь терминаторов?

— Ну, примерно.

— Хорошо бы иметь их всех, правда?

— Правда. А теперь спи.

Он резко садится на кровати:

— Правда, мама, мы купим их всех? Ух ты, здорово! У Джеймса только четыре. О, я люблю тебя, мама!

— Я тоже тебя люблю. — Сопение и сопли.

Он укладывается обратно и засыпает за считанные минуты. Он занимает почти всю кровать, все одеяло и три подушки. Но на его лице след улыбки, и он дышит медленно и глубоко. Лежу, смотрю на него и наконец засыпаю.

Глава 10

Собирая по кусочкам

Мы постепенно втягиваемся в нормальную жизнь. Целую неделю я провожу в попытках справиться с наплывом визитов местных жителей и плохим поведением Чарли. Он закатывает истерику по каждому малейшему поводу, бросается игрушками, ругается и все время говорит мне, как сильно он болел. Пожилая женщина, живущая в трех домах от нашего, приносит очень странной формы кривой пирог, который сделала она сама, с именем Чарли из голубой глазури. У меня от этого наворачиваются слезы на глаза, а она долго держит меня за руку и говорит, как ей было, есть и будет больно от того, что такая ужасная вещь случилась с таким хорошим маленьким мальчиком. Хороший маленький мальчик закатывает настоящую истерику, потому что он не хочет пирога, но она вежливо не обращает внимания. Потом он умудряется упасть, споткнувшись о половик в коридоре, и начинает кричать так громко, что стекла звенят. Она улыбается и потихоньку уходит.

Мама с папой успокаиваются и перестают приезжать каждый день, и это для меня некоторое облегчение, потому что мама привозит с собой огромное количество еды и обижается, если все это не съедается ко времени ее отъезда. Еда очень хорошая, но она вся слишком калорийная. Если я и дальше буду поглощать все эти калории, то никогда больше не влезу в свое черное бархатное платье. Приезжает Мак, предварительно заехав в «Хемлейс», но, к счастью, я замечаю его раньше, чем Чарли, и уговариваю попридержать некоторые подарки, иначе желания Чарли вырастут до астрономических размеров, и я сама никогда не смогу их реализовать. Часть меня хочет дать ему все, что он просит, но я понимаю, что, помимо угрозы финансового кризиса, то, что ему действительно нужно, так это как можно скорее прийти в норму. Я обсуждаю это с Кейт и Сэлли. У Сэлли очень интересная теория о том, что, покупая слишком много подарков детям, мы причиняем им вред и что гораздо лучше для них немного ремешка и обилие внимания, чем тонны игрушек и собственные телевизоры. Когда я говорю, что у Вильяма все-таки есть свой телевизор, она соглашается, но в этом случае он просто поставил ультиматум, а вот на прошлой неделе она отказалась покупать ему новый набор «Лего», так он дулся два дня. Я прекрасно знаю, что это такое: вчера Чарли криком кричал целый час, потому что я отказалась покупать ему новое ружье.

Мак привез с собой еще и еды, и так неудобно говорить ему, что мама уже обеспечила нам обед из трех блюд. Ему завтра утром нужно быть на работе, он планирует уехать на рассвете, и мы стараемся уложить Чарли пораньше, да не тут-то было: в половине одиннадцатого он еще бегает, поет и сыпет шуточками. Мак ведет себя прекрасно, он говорит, что почитает ему сказку и успокоит. Не думаю, что он справится, но с благодарностью соглашаюсь. Он спускается вниз через полчаса и заговорщицки говорит: «Мы быстро справились. Он крепко спит и, похоже, проспит так еще минимум часа два».

— Отлично. Ты уверен, что он тебя не разыграл? Вчера вечером я тоже думала, что он спит, и уже на цыпочках выходила из комнаты, а он сел в кровати и сказал: «Шутка!» Я думала, у меня будет сердечный приступ.

— Нет, я проверил.

— Замечательно.

— Да, и всего за полцены.

— Что ты имеешь в виду?

— О черт! Я не должен был этого говорить. Ну, мы заключили сделку. Он засыпает, а я даю ему пятачок в следующий раз, когда мы встретимся.

— Мак, это ужасно.

— Нет, не ужасно. Я буду так делать только в крайних случаях, как с Альфи и Дейзи. Похоже, Дейзи входит во вкус: теперь она просит оплату вперед.

— Глупость какая. На это уйдет целое состояние.

— Очень может быть. Кстати, я привез тебе подарок. Он в машине.

Он открывает дверь, ведущую из кухни в сад, всматривается в темноту и восклицает:

— Господи, кто-то украл машину!

— Что?

— Посмотри, ее там нет.

Я осматриваю подъездной путь и ничего не вижу, но это ничего не значит, потому что если в деревне темно, то темно по-настоящему. Включаю свет на крыльце, и машина обнаруживается.

— О, спасибо.

Он возвращается с коробочкой, которая выглядит очень дорого, а в ней пара красивых сережек, немного похожих на те, которые одалживала мне Кейт, только красивее. Простые серебряные крестики, с зелеными камешками.

— Мак, они такие красивые! Спасибо!

— Я подумал, у тебя должны быть свои.

Он выглядит немного смущенным, а я их надеваю, рассматриваю перед зеркалом и говорю, что это самый замечательный подарок, который я когда-либо получала, и он счастлив слышать это, а потом я целую его простым благодарственным поцелуем, который быстро перерастает во что-то совершенно иное. Сочетание желания и истощения делают нашу встречу еще лучше, чем обычно. У меня странное слезливое настроение, и потом Мак очень мягко просит меня рассказать ему все, что произошло, с самого начала, и я рассказываю, пополам со слезами, в его объятиях. Постепенно я успокаиваюсь, и мы идем спать, а потом меня будит, как мне кажется, через несколько минут, Чарли, которому приснился ужасный сон про уколы. Я успокаиваю его, потом просыпается Мак и тоже его успокаивает и начинает ему рассказывать очень скучную историю о лодках, и мы все засыпаем, а на следующее утро я просыпаюсь и понимаю, что уже половина шестого, и Мак старается тихонько одеться, чтобы никого не разбудить.

Я спускаюсь вниз и варю кофе.

— Замечательная история о лодках была вчера ночью.

— Да, это моя, особенная. Гарантия быстрого засыпания, мне никогда не приходилось рассказывать ее дольше десяти минут.

— Могу себе представить. Хочешь тосты?

— Нет, спасибо, не стоит рисковать с противопожарной сигнализацией.

— Очень смешно.

Я машу ему вслед, провожая на работу, и на мгновение представляю себя корпоративной женой, прощающейся со своим кормильцем на целый день, который он проведет в конторе. Но я очень быстро выхожу из этого транса, потому что, помимо всего прочего, на мне неправильные тапочки; на самом деле на мне вообще не тапочки, а ужасные старые туфли для работы в саду, которые стоят у дверей, сплошь покрытые грязью. Возвращаюсь в кровать и только начинаю дремать, как просыпается Чарли:

— Куда уехал Мак?

— На работу.

— Твою мать.

— Чарли, пожалуйста, перестань говорить это глупое слово.

— Я не получил свои деньги, а теперь он забудет.

Я не хочу участвовать в этой истории с подкупом, затеянной Маком, иначе Чарли потребует того же от меня сегодня вечером. Но мне также не хочется, чтобы Чарли считал Мака ненадежным.

— О, он что-то говорил вроде: «Скажи Чарли, что я не забыл о нашей договоренности, и мы все решим, когда увидимся с ним в следующий раз». Не знаю, что он имел в виду.

Чарли испускает огромный вздох облегчения и говорит:

— А, ну тогда хорошо. Мама, а что на завтрак? Я умираю от голода. Ты знаешь, мне нужно много есть, я ведь так болел.

Я разговариваю с Лейлой, пытаюсь уговорить ее перестать посылать подарки специальной курьерской доставкой, потому что, помимо всего прочего, теперь гараж завален маленькими белыми шариками полистироловой упаковки. Каждый раз, когда я заворачиваю их в мусорный мешок, Чарли вытаскивает их обратно. Гараж представляет собой во много раз увеличенный вариант такой игрушки, которую нужно потрясти, и начинают кружиться белые хлопья. Лейла говорит, что понимает все прекрасно, а еще она купила замечательную книжку о том, как преодолеть посттравматический шок: оказывается, самое важное — как можно скорее вернуться к привычной жизни. Она совершает очень много покупок и советует мне делать то же самое, это так замечательно позволяет отключиться. Я соглашаюсь с ней, но отмечаю собственное отличие: если я увлекусь шоппингом, то смогу отключиться дважды: первый раз — во время совершения покупок, а второй раз — во время чтения сердитого письма своего банковского управляющего.

Чарли становится более спокойным, и его приступы раздражения случаются реже, но они по-прежнему такие же бурные. Иногда возникают невыносимые ситуации, когда мы сидим, обнявшись, или я читаю ему сказку, а он вдруг неожиданно спрашивает, почему он заболел; может быть, он сделал что-нибудь не так, и могу ли я ему пообещать, что такого больше не повторится? Мы проводим долгие беседы о том, что такое инфекция и что это был просто несчастный случай; он соглашается, но я чувствую себя совершенно измотанной. Невыносимо смотреть, как он встревожен. Сэлли разговаривала со своей подругой, детским психологом Мелой, которая говорит, что у детей, выздоравливающих после тяжелой болезни, очень часто появляются поведенческие проблемы, к этому нужно относиться спокойно. Не представляю просто, как родители справляются с продолжительными серьезными болезнями, это же настоящая пытка. Я понимаю, что мне повезло, но в то же время чувствую, что пережила огромную травму, и это очень тяжело. Я чувствую вину за то, что подвела его, не смогла защитить, за то, что думаю о своих переживаниях, вместо того чтобы сосредоточиться на нем. Я знаю, что это будет тянуться долго, и вообще это ужасно — сердиться на его вспышки раздражительности и встревоженности по сравнению с тем, чем все это могло кончиться. И все-таки я сержусь, даже больше ради него, чем себя самой; и, видя его вспышки ярости, чувствую, что снова подвожу его. Я чувствую, что ничего уже не будет так, как прежде: как только стали сбываться самые страшные кошмары, ты начинаешь понимать, как все хрупко. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы не переборщить, пытаясь защитить его от мира. Мне хочется завернуть его в одеяло и не выпускать из дома в ближайшие десять лет, но понимаю, что это неразумно, а может быть, и незаконно.

Терапевт, доктор Беннет, приезжает осмотреть Чарли; он очень дружелюбен, так как понимает, что я не собираюсь подавать на него в суд за то, что он не сумел поставить правильный диагноз во время наших первых двух визитов. Чарли приходит в ужас от того, что в доме появился врач, он кидает в него «Лего», а затем настаивает, чтобы бедняга вытащил из своей сумки все шприцы и иголки и отнес их обратно в машину. Убедившись, что ему не собираются делать уколов, он успокаивается, но немного, все еще держится настороженно, жмется ко мне и крепко держит меня за руку. Бедный доктор старается изо всех сил держаться по-дружески, даже пробует шутить, но Чарли не реагирует, прищуривает глаза и внимательно наблюдает за каждым его движением. Врач выписывает Чарли в школу, еще раз пытается пошутить, а потом говорит, что ему пора уходить.

Пока я его провожаю, он говорит:

— Безусловно, подобные случаи очень сложно определить сразу, и мы сильно рассчитываем на родителей, что они вызовут нас до того, как наступит ухудшение.

Я думаю, это не справедливо, и говорю ему об этом:

— Значит, если бы случилось самое плохое, я сама была бы виновата?

— Нет-нет, я совсем не это хотел сказать.

— Я понимаю, но впечатление складывается именно такое.

— Я не это имел в виду. Я до сих пор чувствую себя ужасно из-за всей этой истории. Мне действительно очень жаль. — Он выглядит абсолютно несчастным.

— Теперь все позади, он выздоравливает.

— По крайней мере, кидаться «Лего» уже может.

— Простите его за это.

— Ну что вы, не стоит, бывали случаи и похуже. Однажды меня очень сильно укусил малыш, а ведь они с мамой пришли лишь выписать повторный рецепт. Я по-настоящему счастлив, что Чарли поправляется.

Он идет к машине, а я возвращаюсь в гостиную и вижу, что Чарли примостился у окна и делает вид, что стреляет доктору в спину.

Первый день в школе оказывается гораздо труднее, чем я ожидала. Множество родителей подходят к нам у ворот, здороваются и поздравляют с возвращением в школу. Появляется мисс Пайк, Чарли чуть не сбивает ее с ног своими объятиями, но она очень рада видеть его. Неожиданно на горизонте появляется миссис Хэррисон-Блэк:

— Ах, вот кто пришел! Ну, ты нас и напугал. Бедного доктора Беннета буквально атаковали обезумевшие родители. Я говорила им не сходить с ума, но ведь знаете, каковы люди. Но вот ты и появился, бодренький, как огурчик.

Чарли прячется за моей спиной и выглядит испуганным, как будто его обвиняют в том, что он специально напугал всю школу. Мне уже хочется попросить ее отвалить, несмотря на все серьезные последствия использования ругательств перед младшими классами, но тут мисс Пайк своим особенным громким голосом произносит:

— Спасибо, Бетти. Как неудачно сказано. Я думаю, что миссис Хэррисон-Блэк хочет сказать, Чарли, что мы все очень рады видеть тебя снова в школе, и мы все очень скучали по твоей милой улыбке. А теперь, дорогой, можешь ли ты дать звонок и вообще быть сегодня моим специальным помощником?

В группе родителей, стоящих поблизости, раздается вздох удивления: миссис Хэррисон-Блэк впервые назвали Бетти. Она всегда подписывала письма от имени родительского комитета как «миссис Роберт Хэррисон-Блэк», и это было так нелепо, что мы все гадали, почему Бетти, по ее мнению, совсем неподходящее для этого имя. Я никогда не сомневалась в том, что мисс Пайк всегда, когда нужно, сумеет поставить в разговоре точку, но это — настоящий триумф. Миссис Хэррисон-Блэк становится красной как рак и бежит к своей машине, а Кейт говорит: «До свидания, Бетти», когда она пробегает мимо. Ну замечательно, просто замечательно!

Чарли гордо отправляется давать звонок, чего еще никогда не делал ни один ученик младших классов. Я не совсем уверена, что мисс Пайк понравилось, как долго и громко он звонил, но она забирает у него звонок спокойно, с улыбкой. Все благосклонно улыбаются, и многие родители лишний раз обнимают детей, прежде чем они уходят. Немного напоминает сцену из фильма «Искренне, безумно, глубоко», когда Алан Рикман рассказывает о девочке, которая умерла. Ее родители поставили скамейку на детской площадке, где она любила играть, и повесили на ней табличку с надписью: «В память о Рози, которая любила играть здесь». И все родители, которые читают это, вздрагивают, подходят к своему ребенку и крепко обнимают его. Мне тоже хочется крепко обнять Чарли, но он уже не сидит на месте, а бегает по кругу. А потом он идет в класс, абсолютно счастливый, держа мисс Пайк за руку и иногда подпрыгивая.

Мы договорились, что я заберу Чарли в обед, потому что мисс Пайк считает, что провести первый день в школе целиком Чарли будет трудно. Я чувствую, что готова разреветься, и Кейт обнимает меня за плечи. Все еще не верится, что я снова предоставлена сама себе, что мой малыш не наблюдает за каждым моим движением. Мы решаем ехать ко мне, а не к Кейт, так что мы выезжаем кортежем, а потом в течение часа или даже больше я рассказываю всю историю. К счастью, вскоре мы устаем от разговоров о том, что могло бы случиться и как мы счастливы сейчас, что все дети здоровы, и переходим к более приятной теме: сплетни и скандалы. Мы решаем, что с этих пор при каждой возможности будем называть миссис Хэррисон-Блэк Бетти, и Кейт рассказывает мне историю о том, что на последнем уроке танцев миссис Бейтс чуть было не устроила драку, когда узнала, что ее дочь Софи не была назначена на главную роль в предстоящем спектакле. Софи танцует, как маленький слон, и ей уж никак не подходит роль Гладиолуса. Фёби должна быть Нарциссом, но отказывается надевать желтое.

Мы ненавидим миссис Бейтс, потому что она командирша, ужасный сноб и иногда, заезжая за Софи, надевает трико и совсем не выглядит в нем толстой. Но самое важное — это то, что однажды она слишком пренебрежительно отозвалась о салате, который Сэлли приготовила для школьного пикника. А на последнем родительском собрании, посвященном вопросам грамотности, разгорелся скандал, когда кто-то сказал, что в информационном письме были две орфографические ошибки. И занятие по противопожарной безопасности было сорвано, потому что мисс Пайк забыла, что это было учебным мероприятием, и так близко приняла все к сердцу, что была вынуждена отлеживаться на диване в учительской. А потом пропали трое мальчиков из шестого класса, и их нашли в кабинете администрации школы, где они пытались соединиться с чатом «Только для взрослых». Вдруг я понимаю, что пора ехать за Чарли, и отправляюсь за ним уже гораздо более счастливая.

Чарли очень рассержен.

— Мама, мисс Пайк сказала, что мне нужно было читать даже во время болезни, потому что ей так нравится, как я читаю, что она хотела бы еще послушать.

— Очень хорошо, Чарли, дорогой, ты же любишь читать.

— Да, но я играл и был занят.

— Ну, не расстраивайся, ты скоро привыкнешь к школе, и я уверена, мисс Пайк тебе поможет.

— Мисс Пайк — зануда.

— Чарли, она же тебе нравится.

— Раньше она мне нравилась, а теперь я думаю, что она зануда.

— Ну все, перестань глупить. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Что ты хочешь на обед? Выбирай.

— Омара.

— Чарли, перестань глупить.

— Я перестал глупить. Это очень вкусно и как раз то, что мне нужно, чтобы восстановить силы. Я слаб, как котенок.

Ума не приложу, где он берет эти фразы. Постепенно он соглашается на сыр с крекерами, намазанными маслом, но не очень толсто, и персиками на десерт, и остаток дня мы проводим в рассеянном собирании паззлов и «Лего». Я предлагаю ранний ужин и ванну. Паста, оказывается, омерзительная гадость, но вполне съедобна, если потом будет шоколадный кекс на сладкое. Я испекла кекс еще днем, чтобы хоть ненадолго сбежать от «Лего». Я уверена, что у меня начинает развиваться на него аллергия: всякий раз, когда я вижу эти детали, разбросанные по всему полу, я испытываю непреодолимое желание собрать все и отправить в мусорное ведро. Кекс, как обычно, получился довольно плоским и совершенно не таким, как на картинке в книжке. Должно быть, автор рецепта не такая уставшая, как я, или ей не приходится так часто увиливать от «Лего». Чарли его ест, но спрашивает, не сможем ли мы в следующий раз купить нормальный кекс в магазине.

Мне все-таки удается уложить его в постель в половине восьмого, хотя самой кажется, что уже полночь, и я читаю идиотские детские книжки в миллионный раз. Он опять вытащил их откуда-то и хочет, чтобы я их ему читала снова и снова. Он притворно насмешливо фыркает в самых наивных местах и при постоянных повторениях фраз типа «Я люблю тебя, маленький Мишка», но на самом деле он их просто обожает. Он засыпает, а я лежу и смотрю на него. Я понимаю, что люблю его больше самой жизни, и никогда раньше я не понимала истинного значения этих слов. Все это хорошо, но я понимаю также, что где-то я застопорилась и что мне пора подумывать о работе, а то у моего банковского управляющего будет сердечный приступ.

Звонит Барни, он говорит, что почти решился вопрос о съемках летающего рояля и что если я смогу, то должна приехать в пятницу обсудить с ним детали. Он не хочет связываться с Лоренсом, потому что тот наверняка начнет паниковать.

— Я имею в виду, ты же знаешь, какой он. Мне кажется, что соединение рояля и бассейна будет для него слишком.

— Какой бассейн?

— Ты знаешь, я немного поработал над сценарием. Теперь рояль преследует официанта вниз по лестнице, и все заканчивается в бассейне.

— Барни, ты, наверное, шутишь. Это будет кошмарно.

— Очень может быть, зато очень смешно. Я уже придумал, как это снимать. Ну, почти, а остальное додумаем в процессе работы.

Пятница, утро, и приезжает Эдна сидеть с Чарли. Ей уже не терпится заполучить Чарли в свои руки, начать его откармливать, она и до этого приезжала каждый день его навестить. Они с мамой даже устроили своего рода соревнование по домашней выпечке. Приезжаю в офис и сразу понимаю, что работа предстоит ужасная. Но с другой стороны, она займет три полных дня в студии, и результаты этого должны сильно обрадовать моего банковского управляющего. Лоренс старается быть обходительным, спрашивает о Чарли, но очень скоро возвращается к своему обычному стилю поведения и проявляет явное неудовольствие, когда я разворачиваю свой стол таким образом, что мне не придется больше сидеть, упираясь взглядом в стенку, да еще в самом темном углу. По его словам, это испортило весь дизайн офиса; он по-настоящему заводится, а в это время в комнату заходит Барни и стоит у него за спиной, показывая нам рожицы. Лоренс наконец понимает, что происходит на самом деле, он в гневе уходит на обед и возвращается только в пять. У Барни завтра переговоры с агентством по поводу предстоящих съемок, он сообщит мне, если получит добро, и я смогу начинать приготовления. Он уверен, что получит этот заказ, потому что уже слышал, что за него никто не берется, так как считают невыполнимым. Это придает Барни еще больше уверенности, и он полностью поглощен составлением плана размещения декораций, в котором никто не может разобраться. Он уже встречался со специалистами по съемке трюков, они вообще все сумасшедшие, и еще он дважды спрашивает меня, умею ли я нырять с аквалангом.

В воскресенье Мак с детьми приезжает на чай, и все проходит очень хорошо, за исключением эпизода с последней конфетой «Кит-Кат». Мне нужно запомнить раз и навсегда — не покупать упаковки чего бы то ни было по шесть штук, если на чай придут пять человек и трое из них — дети. Пытаюсь прикинуться, что мне моя «Кит-Кат» совсем не нужна, но это отклоняется как очевидная ложь, кроме того, Мак свою уже съел, так что одному из детей все равно второй конфеты не достанется. Мак предлагает отдать оставшуюся Чарли, потому что он недавно болел. По мнению Чарли, это чудесное предложение, но Альфи уже готов расплакаться, так что я иду на компромисс и разрезаю ее на три части, при этом дети очень-очень внимательно следят, чтобы все кусочки были совершенно одинаковыми. Группа экспертов выносит положительное решение, мир восстановлен. Пытаясь наладить контакт с Дейзи, говорю ей, что, по-моему, ее розовая блузка очень красивая. Довольная, она отвечает, что у ее мамы точно такая же. Потом она добавляет, что, скорее всего, такой большой размер, как у меня, они не делают, раз уж я заинтересовалась.

После чая дети смотрят видео, а мы с Маком пытаемся договориться о следующей встрече.

— Похоже, ты не решишься приехать в город?

— Нет, ты же понимаешь.

— Я уверен, что с ним все будет хорошо.

— Я тоже, но не поеду. Пойми, Мак, я не могу сейчас даже ненадолго от него уезжать. Может быть, через несколько недель. Понимаешь, мне сейчас придется ездить на работу, и я не хочу делать нашу разлуку еще более долгой.

— Я понимаю, просто мне так хочется побыть с тобой вдвоем. Может быть, получится куда-нибудь съездить на уик-энд до Рождества?

— Может быть, посмотрим.

Совершенно очевидно, что он расстроился и думает, что я перестраховываюсь. Но он изо всех сил пытается этого не показывать.

— Мак, я понимаю, это не очень хорошо. Но мне нужно время, чтобы отойти от всего этого, да и Чарли тоже.

— Конечно, я понимаю, не заводись. Считай, что я ничего не говорил, все нормально. Я сам приеду, не проблема. — Он обнимает меня, и мы как раз собираемся поцеловаться, но тут вбегает Дейзи. Она в бешенстве, потому что Альфи сказал, что на обратном пути будет сидеть на переднем сиденье, ему папа обещал, а на самом деле ее очередь.

Мак совсем растерялся: оказывается, он им обоим пообещал, что они будут сидеть рядом с ним по дороге домой. Твою мать! Начинается ссора. Чарли присоединяется с большим удовольствием, говорит, что он тоже хочет ехать впереди, хотя он вообще никуда не едет. Я предлагаю, чтобы они на полпути поменялись местами, постепенно все соглашаются с этим вариантом, и Мак отъезжает явно успокоенный. Чарли сразу же впадает в рев, он тоже хочет поехать и сидеть всю дорогу впереди и хочет еще один «Кит-Кат». Чтобы его успокоить, мне приходится дать ему две мандаринки и целых полчаса гладить по спине. Он засыпает у меня на руках, я прикована к дивану и не могу пошевелиться. Все-таки мне приходится подняться и отнести его в кровать. Я так устала, что сама ложусь спать, а потом меня будит звонок Мака. Он рассказывает, что план поменяться местами не сработал, потому что Альфи не хотел уступать свое, уцепился за дверь, и его пришлось вытаскивать силой. Дейзи так разозлилась, что предложила, чтобы остальную дорогу Альфи ехал в багажнике. Сейчас, однако, они спят в его кровати и выглядят настоящими ангелами.

— Единственная проблема в том, что я сам так устал, что не хочу ложиться с ними вместе и соревноваться в перетягивании одеяла.

— Но есть же свободная кровать!

— Я так и сделал в прошлый раз. Эти маленькие разбойники забрались ко мне ночью. А ведь эта кровать вполовину меньше моей. Я уже подумываю лечь на верхнюю полку двухъярусной кровати в детской. Может быть, так мне удастся их провести.

— Хорошая идея. Только будь осторожен. Когда я в последний раз так спала, то чуть не разбилась насмерть, упав на пол среди ночи. Это было, когда мы с Кейт и детьми нанимали лодку на выходные. Кошмар просто.

— Могу себе представить. Как хоть эта бредовая идея пришла вам в голову?

— В брошюре была такая привлекательная реклама, да и Кейт любит лодки. По крайней мере, ей так казалось до этой вылазки. Но шел дождь, у всех детей началась диарея, и комаров было миллион. Единственное, что их отпугивало, — это румяна Фёби. Мы все выглядели, как в фильме «Апокалипсис». Для полного соответствия нам не хватало только, чтобы Марлон кричал «Ужас, ужас!» через каждые двадцать минут.

— Незабываемый уик-энд.

— Как в сказке, это точно. А теперь я бы пошла спать. И ты отправляйся, залезь на верхнюю полку, привяжи себя к перилам носками и подними лестницу. Расскажешь завтра, как сработало.

На следующее утро Чарли совсем не хочется идти в школу, так что приходится на завтрак брать с собой Баз и Вуди, а еще пообещать особый пирог к чаю — настоящий, из магазина — и только тогда он садится в машину. Но тут появляется Тэд на своей тележке для развоза молока и перекрывает проезд, Чарли выскакивает из машины и начинает умолять подвезти его в школу на этой тележке. Похоже, что Тэд готов согласиться, так что мне приходится быстро вмешаться и заявить, что это незаконно. Начинается длинный сложный разговор о том, написать ли жалобу на правительство и подать ее в Организацию Объединенных Наций или же объявить «Голубого Питера» банкротом за его вопиющее нарушение прав человека, а именно — запрещение подвозить детей в школу на молочных тележках.

Целый день я занимаюсь переговорами по доставке людей и оборудования для предстоящих съемок, но только предварительно, потому что у нас еще не установлены конкретные сроки. Я забираю Чарли из школы, и мы едем домой через местную заправочную станцию. Она маленькая, только с двумя насосами, и обычно я туда не езжу, потому что эта старая карга на кассе не любит принимать оплату по кредитным картам, так как не умеет ими пользоваться. Я тяну рычаг внутрь машины, чтобы ослабить бензиновый клапан, а он открывается быстрее, чем обычно. Вернее, он слетает с петель. Я все-таки ставлю его на место, но он не закрывается и повисает, создавая какую-то трагикомическую картину, и издает ужасный лязг и скрежет, когда я пытаюсь его закрутить. Женщина с кассы подходит помочь, сильно по нему стучит, и он закрывается. Но я знаю, что это ненадолго. Интересно, автомобильная ассоциация примет вызов, причиной которого является неподдающийся бензиновый клапан? Что-то мне подсказывает, что это не совсем то, по поводу чего они называют себя четвертой службой экстренных вызовов. Хотя, судя по последнему примеру с Кейт, когда они приехали только через два часа к сказали, что они не занимаются проколами шин, а потом уехали, оставив ее под проливным дождем, я вообще не понимаю, чем они на самом деле занимаются.

Лучше поехать в гараж, где обслуживают мою машину. По дороге меня преследуют фантазии, будто крышка бензобака срывается, отлетает, попадает в проезжающего мимо мотоциклиста, он ударяется в заднюю часть машины, бензин загорается, и мы все превращаемся в зажаренные тосты. Чарли чувствует, что что-то не так.

— Чрезвычайная ситуация?

— Нет.

— Тогда почему мы не едем домой?

— Понимаешь, это не чрезвычайная ситуация, но нам нужно починить нашу машину.

— Значит, это почти чрезвычайная ситуация. Хорошо. Твою мать, идите на х…й, подлец, подонок, дерьмо! Ты говорила, что только в чрезвычайных ситуациях можно говорить эти слова. Вот, я сказал. Я еще знаю одно новое слово — хочешь, скажу?

— Нет.

— Манда.

— Чарли!

— Это мое новое слово. Я думаю, оно означает как бы идиот, смешанный с жопой.

— Правильно. Больше его не говори. Это не та чрезвычайная ситуация. На самом деле, это вообще не чрезвычайная ситуация. Так что не глупи.

Он смотрит на меня, а когда мы подъезжаем к гаражу, отказывается выходить из машины. Я бегу к отделу обслуживания с криком «Клапан не закрывается!», а сама все время оглядываюсь, не вылез ли Чарли потихоньку из машины, чтобы пойти поиграть в мойке. Я быстро понимаю, что кричать про то, что клапан не закрывается, всем этим занятым и усталым механикам было не самой блестящей идеей. Закончив смеяться, они все выходят из гаража, качают головами и цокают: машину придется разбирать, работа займет месяцы и будет стоить целое состояние. Я советую им перестать подшучивать надо мной, иначе я выпущу Чарли из машины, а он уставший и голодный, мало не покажется никому. Самым волшебным образом принимается решение, что один человек, вооружившись маленькой отверткой, мог бы, пожалуй, этим заняться. Клапан водворен на место, петли смазаны, все прекрасно открывается и закрывается, как будто ничего и не ломалось. Я долго и искренне их благодарю и достаю свой кошелек, чтобы расплатиться, но они отказываются, это входит в обслуживание машины, а сами опасливо поглядывают на Чарли, который уже открыл дверцу и страшным голосом кричит: «Я голодный, я голодный!» Я приказываю ему замолчать, благодарю механиков и сажусь в машину.

Десять минут мы с Чарли кричим друг на друга, а потом долго обсуждаем, что купить к чаю. В конце концов мы приезжаем домой, я паркую машину, Чарли выходит и при этом очень сильно хлопает дверцей. Крышка клапана выскакивает, на мгновение замирает в воздухе, а затем падает в клумбу. Звоню в гараж и договариваюсь приехать завтра утром. Готовлю ужин в ужасном настроении, умудряюсь обжечь руку, сливая макароны. Мне жаль себя, но Чарли ничего не замечает, и я начинаю постанывать, чтобы он меня пожалел, и он начинает возиться со мной, и мне становится стыдно за весь этот мелодраматизм. Купание, кажется, длится вечность. Наконец Чарли в кровати, сажусь сама с джином и тоником, но вскоре засыпаю. Около полуночи звонит телефон, раздающийся на другом конце провода вой раненого животного заставляет меня подскочить и рывком сесть, я уже думаю, не случилось ли чего-нибудь в зоопарке. Постепенно рыдание превращается в голос Лейлы, она говорит, что они с Джеймсом разошлись, и ей хочется умереть. Или сначала убить Джеймса, а потом умереть. Через двадцать минут мне удается уговорить ее перестать хныкать и рассказать, как это случилось.

По всей вероятности, Джеймс пригласил ее поужинать и обставил все как важное мероприятие. Лейла представила себе маленькую бархатную коробочку с большим бриллиантовым кольцом. Вместо этого он сказал, что, пожалуй, готов переехать жить к ней. Он собирается сдать свою квартиру на полгода, чтобы посмотреть, как у них все пойдет. Они откроют совместный счет, но ренту за квартиру он будет оставлять себе, потому что именно он понесет потери при переезде. Он также предположил, что Лейла только выиграет, если ее расходы на одежду будут ограничены, причем названная им сумма обычно уходит только на химчистку. Лейла сказала ему, что будет тратить свои деньги так, как захочет ее левая нога, на что он ей ответил, что ей не хватает контроля, и такой человек, как он, смог бы придать ее жизни больше порядка.

Дальше было еще хуже, так что она швырнула свой ужин ему в лицо, развернулась и ушла. Она заказывала себе рисотто, поэтому последнее, что она видела, — это как Джеймс вытаскивал рис из своей прически. Совсем не тот рис, какой бы ей хотелось. Лейла снова начинает всхлипывать. В конце концов она берет себя в руки и говорит, что Джеймс уже и так начинал ей надоедать, но каков наглец, и вообще, все мужики безнадежны, и она лучше станет лесбиянкой, потому что женщины все-таки порядочнее.

— Я думаю, это замечательное решение вопроса, вот только я не хочу обрезать волосы. У меня почти год ушел на то, чтобы отрастить эту хреновую стрижку лесенкой, и теперь я довольна своей прической. И на самом деле мне не так уж нравятся женщины, может быть, я смогу стать лесбиянкой, которая занимается сексом с мужчинами? Как ты думаешь, получится?

Я говорю ей, что почти все лесбиянки так и делают, это приободряет ее. И вообще, она хочет побаловать себя и поехать куда-нибудь в жутко дорогое место на недельку, не поеду ли я с ней? Я бы с удовольствием, но мне нужно работать, да и Чарли в шикарный отель не впишется. К концу разговора она заметно повеселела, но я чувствую, что она сильно расстроена, и мне искренне жаль ее. Хотелось бы мне знать, где он работает, я бы не поленилась специально прийти и влепить ему пощечину. Делюсь этим планом с Лейлой, она уже думала об этом, а еще есть такая замечательная фирма, через которую можно послать такой особенный подарочек в знак мести — типа букета завядших роз или завернутую в блестящую бумагу кучу мусора; она им позвонит завтра с утра пораньше. Я думаю, ближайшие несколько дней Джеймсу придется испытать свое терпение.

Глава 11

После бала

Похоже, работа над роликом с роялем началась. Я часами разговариваю по телефону с Барни, студией, каскадерами и плотником, который делает специальный рояль. Налаживаю сложную комбинацию из мамы и Эдны по присмотру за Чарли и планирую ездить домой каждый вечер, несмотря на то что на дорогу уходит три часа. Или четыре, если много полицейских машин. Если все получится, ролик должен выйти замечательным, но у меня кое-какие сомнения, и я еще не готова расставаться с Чарли надолго, даже если знаю, что с ним все хорошо. Однако у меня нет выхода, если я хочу заплатить по закладной в этом месяце. Мак уехал по делу в Нью-Йорк и последние недели был так занят, что приезжал остаться на ночь всего пару раз — все было замечательно, особенно на прошлой неделе, когда Чарли всю ночь проспал в своей кровати, и мы проснулись вдвоем, без маленького мальчика, решительно разлегшегося между нами.

Мы пообещали друг другу, что еще до Рождества уедем куда-нибудь на уик-энд. Мак поговаривает о Венеции, а я больше склоняюсь к Озерному краю, потому что мне не хочется уезжать далеко без Чарли. Мак звонит из аэропорта, из-за этого звонка я опаздываю вовремя выйти из дома, чтобы поехать за Чарли в школу. Выскакиваю, едва успев схватить свое красивое новое пальто, и приезжаю в школу за две минуты до звонка. Подхожу к Кейт, и мы стоим за кустами, пытаясь спрятаться от члена родительского комитета, которая занимается организацией «Аукциона обещаний». В списке уже тонны пирогов, несколько суток работы в саду и предложения посидеть с детьми. Но комитет хочет заполучить что-нибудь более необычное, чтобы поднять цены. Кейт предлагает дать им пятьдесят фунтов, чтобы только они от нас отстали, но я думаю, это не совсем то, на что они рассчитывают. Дети начинают выходить из классов, подходит Фёби и говорит: «Ненавижу Наталию, решительно и бесповоротно». Похоже, она вот-вот расплачется, и Кейт отводит ее в машину, чтобы поговорить и успокоить вдали от других детей. Я обещаю привести Джеймса к машине, когда они появятся с Чарли.

У них был урок физкультуры в зале, поэтому они все еще в классе, ищут свои носки. Начинается дождь, очень сильный. Оказывается, мое новое пальто совсем не обладает свойством водонепроницаемости, а совсем наоборот, обладает ярко выраженной водопоглощаемостью. Специальный съемный капюшон неожиданно сам собой отсоединяется и летит по площадке. Я еще в процессе погони за ним, когда Чарли с Джеймсом выходят из класса, полураздетые, и присоединяются ко мне. Наконец Чарли удается его поймать: он успел наступить на него, когда тот упал в огромную лужу. Он очень горд собой и торжественно вручает мне насквозь промокший капюшон:

— Смотри, мама, я поймал его!

— Спасибо, Чарли.

Довольный, он прыгает на одной ножке и говорит:

— А приз будет? Давай заедем в магазин по дороге домой и купим конфет! Давай, давай!

Я слишком основательно промокла, так что не в состоянии спорить, и мне не хочется закатывать сцену на глазах у Джеймса, так что я соглашаюсь поехать в объезд, через магазин. Я останавливаю машину как можно ближе к магазину и, когда открываю дверцу, вижу, что мы стоим как раз посередине маленького озера. Чтобы выйти из машины, я использую какой-то сверхъестественный тип прыжков в сочетании с движениями танца лимбо, так что в конце концов приземляюсь на островок грязи в четыре дюйма глубиной. Чарли понравилось.

Хлюпая обувью, мы входим в магазин и видим, что там полно людей с промокшими штанинами брюк, так что мы не выделяемся из общей толпы. Стойка с конфетами окружена целой толпой детей, шум стоит невообразимый. Один мальчик крепко прижал к себе огромный пакет ирисок, а мама уговаривает его взять маленький пакетик мятных пастилок. Другая женщина пришла с тремя детьми да еще с малышом, который лежит на полу и кричит дурным криком, потому что хочет семейную упаковку ванильного мороженого из морозильника. Чтобы уйти из магазина до того, как развернется воспитательная процедура в форме шлепков, я предлагаю Чарли маленькую плитку шоколада. К счастью, он соглашается, и мы бежим обратно к машине под проливным дождем. Озеро теперь стало глубже и окружает машину со всех сторон, а тут еще Чарли роняет шоколадку в воду, дважды. Ничего не испортилось, она только немножко намокла, но серебряная фольга спасла положение. Он расправился с плиткой до того, как я пристегнула ремень.

Приезжаем домой, и я сразу отправляю Чарли в ванну, а сама попадаю в засаду непрерывного потока телефонных звонков по работе. Чарли не замедлил воспользоваться моментом и поплескался на славу, так что мы потом долго собирали воду с пола. Все заканчивается тем, что я ложусь спать в половине девятого, с твердым намерением вздремнуть совсем немножко, а потом встать и сделать уборку, но проваливаюсь в сон и просыпаюсь одновременно с приходом Эдны. Она очень активная и жизнерадостная, начинает готовить чай и протирать поверхности, пока я как угорелая собираюсь на работу. Со скоростью пули вылетаю из дома и уже на трассе вспоминаю, что половину нужных бумаг оставила дома. Звонит Барни на мобильник и начинает заводиться, но, к счастью, его машина попадает в тоннель или куда-то там еще, так что связь прерывается. Выключаю мобильник, чтобы побыть немного в тишине; скажу, что не было сигнала.

Приезжаю в студию — ничего не готово. Барни марширует взад-вперед и говорит:

— Твою мать, что у тебя с телефоном? Я не мог дозвониться. Это не декорации, это катастрофа, лестница вообще совершенно не там, где нужно! Они вообще ничего не могут сделать правильно?

Я пытаюсь его успокоить, потом проверяю: лестница установлена в точности в соответствии с планом, но Барни передумал, а сказать забыл. В конце концов все налажено, и Барни уходит, бубня что-то про то, что пора сваливать. Уже вся съемочная группа знает, что он всегда так говорит, когда ничего не может изменить. Все начинают ходить кругами, повторяя, что ничего не получится. Привозят рояль, он великолепен. Он укреплен металлом, а сверху покрыт деревом, так что выглядит, как настоящий, поэтому, когда его будут спускать по лестнице, ножки не сломаются. Четверо мужчин поднимают его в студию по специальным полозьям. Вся группа смотрит на него и качает головами. Барни сильно побледнел, бормочет что-то себе под нос.

Это будет реклама нового газированного апельсинового напитка. Пара сидит в ресторане на террасе, лестница которой спускается в огромный бассейн. Женщина заказывает напиток, и официант начинает взбалтывать бутылку перед тем, как открыть ее. Предполагая, что напиток начнет разбрызгиваться вокруг, она прячет голову под стол, при этом стул опрокидывается, об него спотыкается проходящий мимо официант, и начинается цепная реакция: тележки опрокидываются, шторы загораются, и в конце концов что-то тяжелое попадает в рояль. От удара он начинает спускаться по лестнице, преследуя официанта, оба падают в бассейн. Заключительный кадр: официант открывает злополучную бутылку напитка, и оттуда раздается легкое элегантное шипение. Голос за кадром будет вещать о том, что этот напиток можно трясти, но он не вспенится, потому что при приготовлении использованы специальный сок и родниковая вода. Расслабьтесь! Просто встряхните и наливайте!

Хотелось бы мне расслабиться, встряхнуть его и налить, да еще добавить чего-нибудь вроде джина, но тут для полного счастья появляется Адриан, очень сложный клиент, и дотошно расспрашивает Барни о его планах. Так как Барни как раз в процессе обдумывания, этот разговор более чем некстати. Наконец все расставлено по своим местам, и Барни объявляет, что хочет начать с эпизода, в котором рояль спускается с лестницы; если не получится сейчас, то в запасе еще останутся два дня. Группа дружно качает головами, все уверены, что все кончится провалом. Все нервничают, а Барни так и ходит кругами, бормочет себе под нос и сильно озабочен освещением.

Каскадер переодевается официантом и встает на верхнюю ступеньку лестницы. Позади рояля стоят четыре человека, готовые в нужный момент протолкнуть его в двери. Мы приготавливаемся, и они начинают толкать. Чертова штуковина не трогается с места, а когда все-таки начинает, то отскакивает от первой ступеньки, падает на вторую, делает еще небольшое движение и останавливается. Барни кричит, чтобы толкали сильнее. Теперь этим занимаются уже двадцать человек, рояль движется со скоростью девяносто миль в час, прыгает выше, но до полной остановки проходит только пять ступенек. Делаем перерыв на кофе, пытаясь решить, что делать дальше. Неожиданно Барни объявляет, что лестницу нужно убрать, а вместо нее поставить пандус, разрисованный под лестницу.

— Ты шутишь, папаша, не получится!

— Получится.

— Но он только будет скользить по пандусу, да и звука нужного не будет.

Барни задумывается на минуточку.

— Правильно, будет скользить, так нужно прибить дощечки, чтобы он подпрыгивал. Я что, должен думать за всех?

Плотники смотрят на него, как на сумасшедшего, но все-таки убирают лестницу и ставят на ее место пандус. Нужно делать перерыв на обед, а мы еще не начинали снимать. При такой скорости у нас все три дня уйдут на съемку единственного эпизода. Каскадер замечает, что при таком раскладе он рискует попасть под рояль, на что Барни говорит, что это очень хорошо, и потом, в бассейне будет водолаз, в крайнем случае он его вытащит.

Каскадер явно не в восторге от этих планов, он говорит, что нам нужно посадить в бассейн двух водолазов — одного назначить ответственным за рояль, а второй будет вытаскивать его самого из-под рояля, если он там окажется. Барни смотрит на меня, как бы говоря, что я должна была это предвидеть, и бормочет что-то о маске с трубкой для подводного плавания. Я стараюсь не обращать на это внимание, у меня какое-то неясное предчувствие, что следующей его идеей будет посадить меня в водолазном костюме в бассейн. Не уверена, что мое умение плавать с маской достаточно для того, чтобы спасать тонущих каскадеров из-под рояля.

Пандус наконец установлен, водолаз погружается в бассейн. Рояль водворен за дверь, и практически вся команда стоит позади него, готовая толкать. Каскадер стоит наизготове, напряжение растет. Младший копирайтер[20] услужливо замечает, что если рояль наберет скорость, то может начать двигаться в непредсказуемом направлении и разнести полстудии. Все советуют ему заткнуться, и мы начинаем. Рояль вылетает из дверей и начинает подскакивать по пандусу очень приличным образом. Официант начинает бежать, все время оглядываясь на рояль через плечо. Рояль вот-вот его настигнет, так что испуг ему не приходится изображать. Наконец он ныряет — приблизительно за две секунды до того, как рояль отталкивается от последней ступеньки, на мгновение зависает в воздухе и падает в бассейн. Водолаз вытаскивает каскадера как раз вовремя. Вся команда аплодирует и визжит, Барни взволнован. Похоже, мы сделали это! Мы поздравляем друг друга и отсматриваем пленку, все смотрится замечательно, но тут подходит заказчик с каким-то очень обеспокоенным видом:

— Я не уверен насчет всего этого. Я хочу сказать, что не так уж это и смешно.

Барни смотрит на него с полным презрением и говорит:

— Извини, Адриан, а должно было быть смешно? Никто мне не говорил, что должно быть смешно.

Все падают от смеха, а заказчик взбешен.

— Послушай, Адриан, почему бы тебе не пойти сейчас в агентство и не придумать, как сделать, чтобы было смешно? А завтра расскажешь нам. А мы бы пока продолжили снимать, идет?

Адриана быстро спроваживают в агентство, а я спрашиваю Барни, что он задумал.

— Что мы будем делать завтра, когда он придет с кучей хреновины, которую захочет, чтобы мы сняли, а бюджет пустой?

— Ничего не будем делать, абсолютно ничего. Ролик получится замечательный, я точно знаю. Раз они говорят, что не смешно, значит, мы на полпути к получению первого приза, тебе пора бы это уже знать. Я бы волновался, если бы он сказал, что ему понравилось.

— Да, но…

— И не нокай мне. Завтра мы ему скажем, что у нас нет времени, а в последний день мы вообще не будем с ним разговаривать. А потом мы все сваливаем, и, если ему не нравится, пусть выбрасывает. Так, начинаем следующую сцену, время идет!

Домой приезжаю посреди ночи, чуть живая. Только заснула — время вставать и отправляться назад в студию, но зато я повидалась с Чарли, который в какой-то момент забрался ко мне в постель и которого я все-таки успеваю обнять, прежде чем он снова засыпает. Второй день проходит нормально, за исключением эпизода со шторами, которые загораются очень хорошо, но плохо гасятся, так что вся студия чуть не сгорела, прежде чем затушили огонь. Появляется заказчик с какими-то типами из агентства, которые приготовили парочку действительно дерьмовых идеек. Барни говорит, что посмотрит, что мы можем сделать, а потом целый день не обращает на них никакого внимания.

Под конец дня я громогласно заявляю, что наши планы на сегодня выполнены и что хорошо бы завтра иметь про запас немного времени, а потом загоняю Барни в угол и заставляю его хотя бы сделать вид, что он слушает. Он говорит, что сегодня вообще потерял все ориентиры, после всех этих разговоров с заказчиками, и вообще, лучше бы я заткнулась, потому что он как раз обдумывает следующую сцену. Я уезжаю во вполне приличное время, но заказчик, совершенно очевидно, взбешен, так что я предвижу завтрашний нагоняй.

О том, что день предстоит тяжелый, догадываюсь сразу, как только вижу, что Лоренс приехал рано. Завидев его, вся команда начинает ворчать, потому что знает: беды не миновать. Так и есть: заказчик требует провести встречу прежде, чем мы начнем, ведь Лоренс сказал ему, что проблем не будет. Всю встречу Барни хранит глубокое молчание, а потом говорит:

— Спасибо, Адриан, все это очень интересно, — потом встает и уходит обсудить детали с осветителем.

Заказчик выглядит очень довольным, и люди из агентства вздохнули с облегчением. Они уводят его пить кофе, а в следующее мгновение Барни возвращается и накидывается на Лоренса:

— Ах ты, сукин сын! Немедленно уезжай обратно в офис! Если мне понадобится провести новые встречи, я тебе сообщу.

Лоренс собирается что-то сказать, потом понимает, что лучше не надо, и стремительно уходит. Барни перекидывается на меня:

— Теперь ты. Чем ты, твою мать, занималась, когда он, твою мать, устраивал эти встречи с этими, твою мать, заказчиками?

Я выбираю свой специальный бодрый тон голоса, который обычно использую в кризисных ситуациях с Чарли:

— Послушай, Барни. Я прекрасно понимаю, что ты устал, но не нужно на меня кричать, иначе я пойду домой. Давай выпьем кофе и обсудим, что будем делать дальше.

Я чуть было не взяла его за руку, как сделала бы с Чарли, но вовремя остановилась. Барни смотрит на меня с презрительной усмешкой, и я прекрасно понимаю, что он собирается кричать дальше. Когда-то у нас уже был такой разговор, и я действительно ушла, правда, только до своей машины, где сидела дрожала и пыталась придумать, где же мне теперь искать работу. Но тогда Барни вышел, сел на заднее сиденье и сказал, чтобы я не думала, что больше с ним не работаю. Это у него такая манера извиняться, так что мы вернулись и закончили работу. Наконец Барни произносит:

— Не говори со мной как с трехлетним малышом. Достало все.

— Хорошо, возвращаемся к испытанным способам. Если ты еще будешь разговаривать со мной таким тоном, я тебя отшлепаю, и тебе станет стыдно. Скажешь мне, что ты собираешься делать дальше, или мне нужно сделать привал, пока ты будешь думать?

Я понимаю, что перегибаю палку, но я так устала, что мне уже все равно, да и Барни успокоился и уже смеется. Остаток дня проходит гладко, заказчику скоро все надоело, и он уходит рано. Он так глуп, что возомнил, будто бы Барни «принял к сведению» некоторые его идеи, в то время как тот полностью их игнорировал.

Мы освобождаемся довольно рано, и у меня есть реальный шанс приехать домой как раз ко времени укладывания Чарли спать, к чему я совершенно не готова, поэтому я останавливаюсь и медленно-медленно пью кофе в ближайшем «Макдоналдсе». Замечаю, что несколько женщин явно делают то же самое. Это наводит меня на мысль, что все эти женщины — работающие матери, предпочитающие переждать полчаса, только чтобы не появиться дома в разгар скандала перед укладыванием спать. Так можно задать новое направление в барах и кафе: не то чтобы «Счастливый час», а скорее «Не приезжай домой, пока их не уложили спать». Дорога пустая, пока я еду домой, мама приготовила на ужин «пастуший пирог»[21], он в духовке и еще теплый. Блаженство. Звонит Мак, он уже вернулся, поездка была утомительной, но очень интересной; можно приехать в выходные? Да, конечно. Лейла должна появиться в воскресенье, так что Мак приедет в субботу и исчезнет незадолго до Лейлы, что вполне удобно, потому что в понедельник ему ехать обратно в Штаты. Долго разговариваем с мамой о проведении Рождества, обсуждение бурное, но нам удается договориться, что все приедут ко мне. Так и не поняла, как это случилось, потому что втайне я надеялась, что мы все двинемся к маме.

На следующее утро просыпаюсь и вижу, что Чарли приготовил мне завтрак в постель. Пять диетических печеньиц, намазанных медом, которым намазана также и вся кухня, и пакетик чая, залитый холодной водой. Да-а-а. Спускаюсь на кухню, прилипаю к полу. Стараюсь быть благодарной, но не получается. Чарли дуется:

— Ты знаешь, мама, мед очень трудно намазывать. Почти все печенье раскрошилось на кусочки, пока я понял, как надо.

В мусорном ведре и вправду полно сломанного печенья и, кажется, целая банка меда. Мягко пытаюсь сказать, что, может, в следующий раз стоит попробовать обычное сдобное печенье, но Чарли говорит, что я просто ужасная, и он никогда больше не будет готовить мне завтрак. Чувствуя вину, заставляю себя съесть печенье; вкус отвратительный. Чарли заметно повеселел и отправляется смотреть мультфильмы. Я так долго пытаюсь смыть мед со всех возможных поверхностей, что мы выкатываем в школу позже, чем нужно.

Мы приезжаем, когда уже звенит звонок, и я тут же попадаю в клещи членов родительского комитета, которые организуют аукцион. Машу Чарли рукой на прощание с застывшей улыбкой на лице, а затем в течение десяти минут пытаюсь объяснить, почему я не могу устроить что-нибудь такое, что ощутимо пополнит школьный бюджет. Разве я не работаю в киноиндустрии? Разве я не могу устроить экскурсию на киностудию, чтобы можно было посмотреть, как снимают фильм? Это очень понравится. Я говорю, что на самом деле это очень утомительно, и режиссеры не любят, когда посторонние на площадке. Представляю себе лицо Барни, когда сообщаю ему, что я выставила его на школьный аукцион. В конце концов я обещаю подумать, хотя уже сейчас знаю, что ничего не получится, но им я пока ничего не говорю.

Воскресенье. Чарли приглашен на день рождения. Маленький мальчик, зовут Джастин, с довольно нервными родителями, которые по какой-то непонятной причине пошли по традиционному пути и пригласили пятнадцать детей к себе домой на чай и игры. Твою мать! Когда я привожу Чарли и собираюсь уезжать, мне так и хочется предложить им принять успокоительное. Я забираю его в пять в состоянии, близком к истерике после принятия избыточного количества сахара и игры «Музыкальные стулья». Так случилось, что папа Джастина что-то напутал с музыкой, и Джастин с самого начала остался без места, поэтому всю остальную игру он только и делал, что сгонял других со всех стульев, и его в конце концов отправили с позором наверх.

— Бедный Джастин!

— Так ему и надо. Он толкнул Джеймса по-настоящему сильно. Джеймс мог сломать себе ногу. Ему даже пришлось поначалу прыгать, и я помог ему добраться до стула. Я хорошо сделал, правда, мама?

— Правда, дорогой, молодец.

— Я знаю, как быть вежливым. Мы тренировались вчера в школе. Мисс Пайк говорит: «Добрые ноги и добрые руки». Мы с Джеймсом думаем, что это скукотища страшная. А потом мисс Пайк сказала, что мы плохо себя ведем, и заставила нас убирать домашний уголок. Неправильно она сделала, правда, мама? Ты бы ей сказала.

Я считаю, что лучше это проигнорировать и сменить тему.

— А потом бедняжке Джастину разрешили вернуться к ребятам и играть дальше?

— Да. Мы играли в «Передай пакет», Джастин выиграл и получил приз.

Еще бы. Папе, скорее всего, сделали внушение, чтобы он уж постарался не перепутать музыку на этот раз и не рисковал провести остаток вечера на втором этаже дома с бьющимся в истерике именинником.

— А чай тебе понравился?

— Да. Вполне. Были такие маленькие сардельки. Но желе было ужасным. Зеленого цвета.

Он ненадолго замолкает, видимо, вкус был отвратительный.

— Джастин уронил свое желе на ковер.

Нужно запомнить и никогда не приглашать Джастина на чай.

Когда приезжает Мак, Чарли уже в постели. Мы поднимаемся наверх пожелать ему спокойной ночи и оказываемся втянутыми в марафон «Говори не останавливаясь», обсуждая, что такое электричество и как работает телефон. Впрочем, Мак и сам не знает точно, он обещает узнать получше и объяснить завтра, так что Чарли все-таки укладывается спать. Мы идем готовить ужин.

— Как поездка?

— На самом деле хорошо. У меня есть новости.

— Какие?

Смотрю на него и понимаю, что он нервничает. Мысленно перебираю возможные сценарии с участием супермоделей, и уже представляю себе четырехстраничную статью с фотографиями Мака и его новой жены в «Хелло!», когда он говорит:

— Мы купили американское агентство, отличная сделка. Я действительно не мог рассказать тебе об этом раньше, потому что не был уверен, что решим все проблемы. Теперь все определилось, и меня хотят назначить директором. Работа трудная, но интересная. Но, понимаешь, для этого я должен жить в Нью-Йорке. Я имею в виду, что мне придется много ездить, многие офисы здесь, но основная работа в Штатах. Я хочу спросить: ты поедешь со мной? То есть ты и Чарли, конечно. Поедем со мной в Нью-Йорк, там будет большая квартира, и все такое!

— Боже мой, Мак, все это как-то так неожиданно.

— Да, все решилось быстрее, чем я сам предполагал. Ну, что ты думаешь? Хочешь пожить немного в Нью-Йорке?

— Мак, ты шутишь! Не могу же я все бросить и уехать в Нью-Йорк. А как Чарли, его школа? Он не готов сейчас к серьезным переменам. А как Дейзи и Альфи?

— Я понимаю, время неподходящее, но ведь так всегда и бывает. Я разговаривал с Лорой, я думаю, что буду видеть детей даже чаще, чем сейчас. Они будут приезжать на каникулы, и я могу звонить каждый день. Еще много вопросов. Не торопись, подумай.

— Хорошо.

Наступает молчание, мы оба смотрим на кухонный пол, который, ко всему прочему, явно грязноватый.

— Мак, я не представляю, что могу вот так переехать на другой конец света и заставить Чарли пройти через такое потрясение. Это просто несправедливо, и мы совершенно не готовы.

— Что ты имеешь в виду под «не готовы»? Я думаю, что готовы. Я хочу сказать, я готов. Послушай, если это важно, мы можем пожениться, если хочешь.

— Мак, перестань, это смешно. Люди не женятся только потому, что один из них получает новую работу. И вообще, я не хочу замуж. Я имею в виду, если бы я выходила замуж, то за тебя, но мы знакомы всего несколько месяцев. Мне нравится моя жизнь здесь. Чарли любит свою школу. Серьезно, ты же не думаешь, что я все брошу только потому, что твое гребаное агентство вдруг расширилось до международных масштабов и тебе хочется поехать и поиграть с большими мальчиками в Нью-Йорке. Смешно!

— Я люблю тебя. Я это еще не говорил?

Опять долгое молчание, опять смотрим в пол. Мне хочется взять метлу, но я понимаю, что это классический пример смещенной активности, и вообще она сломана после того, как Чарли использовал ее в качестве меча, и щетка отлетела. У меня такое чувство, что я совершенно неожиданно и совершенно необъяснимым образом оказалась на самой верхушке огромной волны. Я спокойно готовила ужин, а в следующее мгновение должна принять решение, от которого зависит вся моя дальнейшая жизнь.

— Я тоже люблю тебя. Почему ты не можешь бросить работу и приехать жить сюда со мной, наслаждаясь деревенским бытом? Здесь жизнь спокойнее, можно расслабиться и отдохнуть.

— Это не совсем то, чего я хочу, Энни.

— Я понимаю. А я не хочу уезжать в Нью-Йорк. Я ненавижу Нью-Йорк. Я была там только один раз, но я ненавижу его.

— Ты могла бы родить ребенка.

— Подлец! Ты не хочешь еще одного ребенка! Ты сказал так потому, что думаешь, что это может повлиять на мое решение.

— Ну, может быть, немного. Но если ты хочешь, я не буду против.

— Ну замечательно просто. Мы переезжаем в Нью-Йорк. Ты устанавливаешь трансатлантические отношения со своими детьми, Чарли теряет своих друзей и родственников, а в довершение всего я жду ребенка, завести которого ты не против, если это заставит меня вести себя тихо. Отличный рецепт стабильной семейной жизни. Только семейной идиллии не получается, не так ли?

— Послушай, но ты же не можешь посвятить всю свою жизнь Чарли!

— Я знаю. Но я не могу также и не считаться с ним. Три месяца назад он чуть было не умер у меня на руках. Такие события располагают к размышлению. Ему нужны покой и безопасность, а не очередное тотальное потрясение. И дело не только в Чарли. Мне нравится жить здесь, мне нравится моя работа. Что я буду делать в Нью-Йорке? Я не хочу весь день сидеть в какой-то там распрекрасной квартире. Что я буду делать — осваивать искусство приготовления безупречного мартини или посвящу себя составлению букетов, что-то типа того? Я превращусь в одну из тех слабоумных женщин, которые только и умеют, что говорить о зимних лиственных орнаментах. И потом, тебе, может быть, не понравится работа. Они могут уволить тебя через полтора месяца.

— Вряд ли, дорогая. Я владею половиной фирмы. У меня рук не хватит денег считать. Тебе не хочется помочь мне их тратить?

— Нет. Я ненавижу магазины. Мне придется брать в помощники Лейлу. Послушай, давай прекратим этот разговор. Ты едешь в Нью-Йорк, и мы можем встречаться, когда захотим. Самолет быстро долетит. Посмотрим, как получится, и сможем вернуться к вопросу о переезде и всем остальном через пару месяцев.

— Пойми, Энни, я не хочу так. Эта работа большая и трудная. Я не могу все время мотаться взад-вперед. Я много думал об этом. Я понимаю, тебе нужно время подумать, но мне нужно все или ничего. Или поедем со мной, или мы расстаемся. Я слишком сильно скучаю по тебе, когда тебя нет рядом. Все эти поездки меня убивают. Я хочу, чтобы ты все время была со мной. Я понимаю, ты всегда будешь любить Чарли больше всех, честно сказать, я люблю тебя за это еще сильнее. Но я хочу отставать от первого с наименьшим отрывом. Эта роль меня устроит. Но я не могу и не хочу исполнять ее из-за океана.

— Мак, я не могу. Не сейчас.

Слезы катятся у меня по щекам, Мак сам готов расплакаться. Стоим и молчим.

— Я думаю, мне нужно идти.

— Да, Мак.

Вот тут я начинаю рыдать, он обнимает меня, и мы стоим так посередине кухни, кажется, целую вечность. Медленно он опускает руки.

— Я позвоню тебе. Решай. Я не уеду раньше чем через пару недель. Мы сможем поговорить.

Он выходит из дома, садится в машину. Я стою и смотрю ему вслед, он уезжает очень, очень медленно.

Вся в истерике, звоню Лейле. Она приглашена на ужин, но все отменяет и говорит, что приезжает немедленно. Господи, спасибо Тебе за Лейлу! Как раз теперь, когда я уже думала, что ничто не сможет выбить меня из душевного равновесия, я чувствую себя совершенно разбитой. Одновременно и гнев, и слезы душат меня, пока я сижу на кухне в ожидании ее приезда. Бросив лишь беглый взгляд на меня, она бросается ко мне и крепко обнимает, и мы вместе плачем.

— Я не понимаю. Прямо как какое-то шведское кино, в котором все хорошо, а потом вдруг буря, кто-то кончает жизнь самоубийством, и котел взрывается. Почему ты не хочешь ехать в Нью-Йорк? Мак прекрасно тебе подходит. Что ты будешь делать, когда Чарли вырастет, — пойдешь в монастырь?

— Дело не только в Чарли. Понимаешь, мне нравится моя жизнь, я ведь не шутки ради сюда приехала. Мне нравится жить в деревне.

— Перестань. Как насчет пестицидов, бедности, межродственного скрещивания? Что Чарли будет делать, когда вырастет, — пить сидр и работать на тракторе? Он умотает в Лондон при первой же возможности. Это тебе не «Домик в прерии», понимаешь? Если «папа» едет в Нью-Йорк, ты должна ехать с ним.

— Я знаю. Но ведь это не так. То есть Мак вовсе даже не идеальный отец. Он, конечно, любит своих детей, но он не задумываясь соглашается переехать на другой континент и видеться с ними лишь на каникулах. Он говорит, что ему нравится, что для меня Чарли важнее всего, но я думаю, что на самом деле он не понимает этого. Он любит свою работу, а для меня это не так важно. Чарли заслуживает сто процентов внимания и заботы, и Мак точно так же. Но это получается двести процентов, где я их возьму? И что тогда останется от меня самой?

— Знаю, знаю. Ты не создана для того, чтобы вечно сидеть подле мужчины. И правильно. Тоже хорош. Каков наглец, он что же, считает, что ты должна все бросить? Но я думаю, дело не в этом. Твою мать, вы такая замечательная пара!

— Да уж. Боже мой, мне будет его не хватать. Не представляю, как я это переживу. — Я снова начинаю плакать.

— Переживешь как-нибудь. Я помогу. Можем пойти за покупками на следующей неделе. А в понедельник, с утра пораньше, я подброшу ему в контору немного мусора.

— Лейла, Мак не сделал ничего плохого!

— Я знаю. Но он расстроил тебя, и я ненавижу его. Справедливо?

— Справедливо. Раз уже зашел разговор о мужчинах, которых мы ненавидим, есть новости о Джеймсе?

— Есть. Этот гребаный придурок прислал мне e-mail с предложением остаться друзьями и с просьбой прекратить присылать ему посылки в офис.

— Лейла! Я думала, что ты прекратила!

— Ну да. Но после последнего e-mail’a мне нужно было взять реванш и послать еще один подарок, от души. Я купила голову свиньи в нашем мясном магазине и отправила.

— О, Лейла, нет!

— Да. Поделом ему. Но я уже покончила с ним, даже понять теперь не могу, что я в нем нашла? Было бы хорошо, если бы ты почувствовала то же к Маку, но я понимаю, что ты не сможешь. В основном потому, что Мак не такой уж урод. Как бы то ни было, на прошлой неделе я на вечеринке встретила очень интересного мужчину. Датчанин, архитектор, зовут Фрэнк. Лизи, наверно, знает его, он работает здесь в модной фирме в Ислингтоне. Я подумываю об изменении дизайна дома. Мы только что познакомились, но начало неплохое.

— Очень хорошо.

— Да. Как ты себя чувствуешь?

— Устала очень. Ты не обидишься, если я пойду спать? Ты ведь останешься на ночь?

— Да, конечно. Утром я увижу моего любимчика. Я сама тоже без сил, так что давай ляжем пораньше спать, а завтра устроим что-нибудь грандиозное. Могу пригласить тебя на обед, если захочешь.

— Спасибо, Лейла.

Ложусь в постель, долго тихо плачу, все так грустно. Думаю, стоит ли пойти выпить чаю с печеньем, как открывается дверь и, пошатываясь, входит Чарли. Так и не проснувшись окончательно, он забирается ко мне под одеяло и уютно прижимается ко мне. Я так благодарна ему за то, что он проснулся именно в этот момент, и, пока я лежу, крепко обнимая его, появляется слабенький проблеск надежды, что жизнь продолжается, несмотря на то, что у меня такое чувство, будто меня переехал грузовик.

Глава 12

Веселого Рождества!

Провожу несколько мучительных разговоров с Маком, во время которых он продолжает настаивать, что я должна поехать с ним, а я продолжаю настаивать, что не могу. Вечером накануне его отъезда вспыхивает жаркая ссора, когда я называю его эгоистом. А он меня мученицей, в результате чего он заканчивает разговор, бросая трубку. Мне хочется тут же перезвонить ему, но я понимаю, что это бесполезно. Несмотря на то что мы еще разговариваем, чувство такое, что он уже уехал. Ложусь спать в надежде, что он сам перезвонит, но он не звонит. Проснувшись утром, понимаю, что он, скорее всего, уже едет в Хитроу. Околачиваюсь около телефона, ожидая, что он передумает, и Чарли очень радуется, когда я соглашаюсь на чипсы и печенье на завтрак. Отвожу его в школу и как можно быстрее возвращаюсь домой прослушать автоответчик. Сообщений нет.

Не могу поверить, что это случилось. Скорее всего, что-то произошло, нужно послушать утренние новости. Нет, ничего не произошло. Подлец. Звоню Лейле; она соглашается, что это все ужасно, а потом вдруг так неприятно добавляет, что ей нравится, как он себя ведет, не затягивает расставание, он принял решение и твердо стоит на своем. Я знаю, что она имеет в виду, его решительность мне тоже нравится. Это даже смешно, ведь сейчас благодаря своей решительности он бросил меня и уехал начинать новую жизнь.

Приходит Кейт выразить сочувствие. Она говорит, что я поступаю совершенно правильно, и, если бы он действительно любил меня, он бы согласился со мной. От этого я снова плачу. Я даже подсела на сентиментальные песенки о любви, сижу в машине и подпеваю Уитни Хьюстон «I will always love you». Чуть с ума не сошла от страха, когда однажды женщина, разносящая приходские бюллетени, постучала в окно машины и спросила, как я себя чувствую. Я уже объяснила Чарли, что некоторое время мы не будем встречаться с Маком, потому что он уехал работать в Нью-Йорк, и Чарли принял эту новость очень спокойно. Похоже, он даже не замечает, что его мама почти обезумела от горя, и только отказывается садиться в машину, пока я не пообещаю не включать музыку.

Через несколько дней укладываю его спать, и он спрашивает меня:

— Мама, а почему ты такая грустная? Потому что я болел? Может быть, ты боишься, что я снова заболею?

Он смотрит на меня с тревогой. О господи! Я носилась с собственным горем, а он все это время переживал, что мне позвонили из больницы и предупредили о рецидиве болезни.

— Нет, дорогой, конечно, нет. Я совсем не думаю, что ты опять заболеешь, честное слово. Просто я немного скучаю по Маку. Я не хотела тебя расстроить.

— Ну хорошо. Я тоже скучаю без него. Давай заведем собаку? Ты знаешь, она будет нас веселить, и ты не будешь скучать, пока я в школе. А если Мак вернется, она укусит его, и правильно, зачем он уехал в Америку! Ну что, мама, давай?

В течение следующего получаса я пытаюсь объяснить ему, что собака не сможет меня утешить и развеселить, а в конце мне в голову приходит отличный аргумент:

— И потом, Баз и Вуди будут бояться, когда собака будет бегать по саду. Это несправедливо.

— Глупости, мама! Мы возьмем маленького щенка, они вместе будут играть и все такое. Когда он вырастет, они уже будут друзьями. Он даже сможет катать их на своей спине. Им понравится.

Пытаюсь убедить его, что кролики не любят ездить по саду верхом на огромной собаке, но он убежден в своей правоте. Мне приходится сдаться, я заканчиваю разговор очень просто: выключаю свет и выхожу из комнаты. Чарли сразу пускается в рев, и я чувствую себя виноватой. Стою за дверью спальни, думаю, что делать, потом все-таки вхожу, сажусь на колени перед его кроватью (потом даже болит шея), и мы крепко обнимаемся. Он быстро засыпает, а я начинаю понимать, что мне нужно взять себя в руки и не дергать Чарли. Чтобы не думать о Маке, начинаю составлять список покупок для Рождества, но депрессия не проходит, все бросаю и смотрю «Телохранитель» по видео. В который раз. Похоже, я еще долго буду подпевать Уитни.

Конец семестра неумолимо приближается, и родительский комитет развернул бурную деятельность. На следующей неделе проводится аукцион, а потом рождественская инсценировка[22]. Мисс Пайк очень старается, чтобы у каждого ребенка была роль и чтобы никто из родителей не был разочарован. Задача не из легких — ну сколько осликов и овечек можно одновременно разместить на маленькой сцене! — а за роль Марии вообще начинается настоящее соревнование. Миссис Бейтс старается изо всех сил, передает для мисс Пайк с Софи охапки цветов и домашние пироги. Но мисс Пайк все прекрасно понимает и в конце концов выбирает очень милую девочку по имени Элли. Чарли наотрез отказывается быть овечкой и решает, что лучше будет фазаном; мисс Пайк соглашается, почему бы нет, для разнообразия? Я ведь смогу сделать для Чарли костюм фазана, не правда ли?

Сам собой напрашивается естественный ответ «нет», но я почему-то говорю «да», а потом долгими зимними вечерами приклеиваю перышки к колготкам и футболке с длинными рукавами и делаю крылья из старого бархатного выходного пальто. Перья я беру из старой подушки, но они такие маленькие и смотрятся очень уж жалостливо, так что кроме них приходится использовать специальные декоративные перья, они окрашены в ярко-голубой, фиолетовый и красный цвета и стоят целое состояние. Когда Чарли примеряет костюм, меня охватывает безудержный смех. Он обижается и отказывается надевать костюм. Мне все-таки удается убедить его, что он замечательно выглядит, мисс Пайк меня поддерживает, в результате Чарли сдается и говорит, что он наденет его, если будет специальный клюв. Я делаю специальный клюв из жестяной фольги. Теперь он выглядит как гибрид сумасшедшего эму и того существа, которое получится, если вы возьметесь самостоятельно ощипать рождественскую индюшку. Ему очень нравится клюв.

Кейт, Сэлли и я проводим вечер в пабе, оставив Роджера сидеть со всеми детьми. Когда мы уходим, дети все дружно требуют пиццу и игру в прятки. У Роджера на шее на веревочке висит свисток. Это делает его похожим на учителя физкультуры, он говорит, что специально купил его, чтобы проводить вечера с детьми младше двенадцати лет. Звук этого свистка сопровождает наш отъезд. Мы едем в наш любимый паб в соседней деревне, а когда приезжаем, то видим, что сегодня там проводится викторина, и одну команду возглавляет наш викарий, а вторую — председатель местного отделения партии тори. Смертельный номер. Мы устраиваемся в дальнем зале и объявляем конкурс на самое изматывающее проведение Рождества. Как всегда, выигрывает Кейт: она едет к своей маме. Мы заранее договорились, что не будем говорить о мужчинах и детях, чтобы не расстраиваться. Говорим об одежде и о том, что будем делать, если выиграем миллион фунтов стерлингов. Оказывается, Кейт питает слабость к виллам на острове Барбадос, а Сэлли предпочла бы никогда, никогда больше не заниматься приготовлением пищи. Сегодня Кейт за рулем, так что мы с Сэлли прилично напились. Викторина заканчивается, победителем оказывается команда викария, и потом мы организовываем импровизированный концерт караоке. Через какое-то время я понимаю, что стою с Кейт и Сэлли и громко, во весь голос распеваю «Я выживу». Пошатываясь, мы выходим на улицу, тьма кромешная. Сэлли спотыкается о какую-то выбоину на парковке и произносит «твою мать» как раз в тот момент, когда викарий проходит мимо нас. Он делает вид, что ничего не слышал, а мы всю дорогу домой бурно обсуждаем, узнал ли он по голосу, кто именно употребил грязное ругательство. Мы приходим к выводу, что не узнал, но Сэлли просит нас не говорить Роджеру, потому что он планирует выставить свою кандидатуру в комиссию по управлению школами, а викарий входит в состав избирательной комиссии.

Когда мы возвращаемся домой, то устраиваем Роджеру перекрестный допрос, пытаясь выяснить, почему он хочет попасть в комиссию по управлению школами. В ответ он сильно смущается и говорит: «Ну так, просто подумал». А потом Сэлли объясняет, что он прочитал статью в газете, в которой говорилось, как важно, чтобы такая комиссия состояла из людей, характеризующихся не только излишним любопытством. Дело в том, что школы сейчас имеют возможность самостоятельно распоряжаться довольно внушительным бюджетом и поэтому в такой комиссии должны быть люди, которые хотели бы делать что-нибудь серьезное, а не только читать внутренние школьные отчеты о чужих детях. Мы полностью согласны с этим, особенно после того, как слышали, что говорит миссис Хэррисон-Блэк о маме слабоуспевающего ученика, и уже сейчас единогласно выбираем Роджера своим кандидатом.

Мой список рождественских покупок занимает два отдельных листа. Я решаю поехать в город на пару часов пораньше, чтобы походить по магазинам перед работой. Барни приглашает всех на праздничный обед, в прошлом году такой же обед затянулся до полуночи.

Цены в «Хемлейсе» просто грабительские, поэтому покупаю там только то, что точно не смогу купить в местных магазинах игрушек. Добираюсь до офиса около одиннадцати, умирая от желания выпить кофе и чуть-чуть полежать. Прикидываю, слишком ли рискованно лечь полежать на диванчике в кабинете Барни, пока он не пришел, но тут появляется Лоренс и выражает свое сочувствие по поводу того, что, как он слышал, у меня ничего не получилось с Маком Макдональдом. А слышала ли я, что в Нью-Йорке за него поднимают тосты и уже несколько раз видели в сопровождении настоящих красоток? Я уже собираюсь врезать ему как следует, но тут появляется Барни, он явно слышал последнее доброжелательное высказывание Лоренса.

— Привет, дорогая. Выглядишь великолепно, как всегда. О чем это болтает Лоренс? Наверно, о своих свежих идеях по поводу офисной мебели? Ему придется сидеть у дверей в специальной такой кепке с козырьком, чтобы за всеми следить и не пропустить ни одну важную сплетню. Правда, Лоренс?

Лоренс пытается рассмеяться, но Барни еще не закончил.

— Между прочим, если он рассказывает тебе о Маке Макдональде, то не верь ни единому слову. Я уверен, что все это ему уже осточертело. Все эти ужасные американки-пираньи, почуявшие запах свежей крови, — они кого угодно повергнут в шок. Ну ладно, Лоренс, мне нужно поговорить с Энни.

Лоренс уходит, явно обиженный тем, что его исключили из разговора.

— Спасибо, Барни. Все же, я думаю, он не скучает.

— Я бы сказал, скучать ему не приходится. Работы у него там — не позавидуешь. А если он все-таки найдет там себе местную принцессу — Бог в помощь. Она бы ему пригодилась. Что же все-таки случилось между вами?

— Да ничего и не случилось. Он хотел, чтобы я все бросила и поехала с ним в Нью-Йорк, а я не согласилась.

— Тоже правильно. Зачем тебе туда ехать? Кроме всего прочего, ты здесь мне нужна. А все-таки жаль. Мне казалось, ты была счастлива.

— Да, была. Давай не будем больше говорить об этом, а то я сейчас расплачусь.

— Трудный год был для тебя, да?

— И да и нет. Чарли выздоровел, и с Маком было много хорошего. Не смотри на меня так, у меня позитивный настрой.

— Вот это правильно. Выше нос! В будущем году встретишь классного мужика, который быстро разберется, что к чему; только подумай, как это будет здорово.

— Спасибо, Барни, мне уже лучше. Ты даже представить себе не можешь, как мне важна твоя поддержка.

— Всегда готов. Слушай, перед тем как пойти на обед, хочу кое-что тебе подарить. Мне не хотелось показывать при Лоренсе, он будет дуться весь день. Это просто в знак благодарности, у нас был удачный год и все такое.

Он сильно краснеет и протягивает мне пакет от «Либерти», а в нем необыкновенной красоты бархатный шарф в черно-фиолетовых тонах. Я сегодня утром видела похожий и хотела купить для Лизи, но, когда посмотрела на цену, поняла, что придется поискать что-нибудь другое, на что не потребуется брать ссуду в банке.

— О, Барни, спасибо! Какой красивый!

Когда я вытаскиваю его, чтобы примерить, из пакета вылетает маленький листок бумаги и, плавно кружась, опускается на пол. Поднимаю его и вижу, что это чек на тысячу фунтов.

— Небольшой бонус. Спасибо тебе за работу.

— Барни, я не знаю, что и сказать! Спасибо!

Я обнимаю его и целую; от смущения он становится очень серьезным и говорит:

— Ну ладно. Я рад, что тебе понравилось. Слушай, а теперь отвали, ты мнешь мне пиджак.

Корпоративная гулянка проходит очень хорошо, только все быстро напиваются, а так как я за рулем, то не могу последовать их примеру, поэтому потихоньку ухожу около пяти часов, чтобы встретиться с Лейлой за чаем.

Лейла заинтригована подарком Барни и предлагает помочь мне немедленно его истратить. Постепенно мне удается ей объяснить, что я скорее лягу посередине улицы и пусть меня переедет автобус, чем снова пойду хоть в какой магазин.

— Да, ты же мне еще не говорила: как там Летучий Голландец?

— О, спасибо, пока все хорошо. На этот раз я стараюсь себя сдерживать. Чертовски трудно, он бесподобный мужчина. Мы с ним встречаемся завтра, чтобы обсудить его проект по работе с домом. На самом деле мне не терпится не только поскорее обсудить проект, но и просто увидеть его. Как ты думаешь, это плохой признак?

— Не будь дурой. Все это связано. Даже если он окажется идиотом, дом будет в хорошем состоянии. Так что вариант беспроигрышный. Не волнуйся. Когда ты приедешь к нам с Чарли? У нас для тебя подарки.

Это верный способ привести Лейлу в неистовство: она обожает подарки. Очень трудно выбирать подарки для нее, так что в этом году я использовала подход «мешок подарков». Я купила для нее целую кучу маленьких блестящих вещичек, а Чарли смастерил рамку для картин, использовав полтонны блесток и четыре метра мишуры. Он поместил в нее фотографию Лейлы, на которой она держит Чарли, которому всего несколько часов от роду, а еще специально нарисовал для нее картинку и подписал: «Я люблю Лейлу». В его цветовой палитре явно преобладают розовый, серебряный и золотой цвета. Ей понравится. Я пересказываю ей новости о Маке, которыми со мной поделился Лоренс, и она говорит, что все это глупости, и она сама больше согласна с Барни. Она предлагает позвонить своей подруге в Нью-Йорк и узнать, правда ли все это, но я говорю ей, что меня это не волнует. Мы обе понимаем, что это явная ложь, но притворяемся, что не понимаем, и переводим разговор на новый дизайн ее ванной комнаты.

Наступает день нашего театрального представления, и я отвожу Чарли в местный концертный зал. Нас встречает очень странная процессия маленьких детей, наряженных домашней птицей и животными всех мастей. Очень холодно, мы с Кейт сидим в зрительном зале, и проходит, кажется, несколько часов, а представление все не начинается, из-за занавеса доносятся приглушенные удары, хлопки и стук. Сэлли и Роджер приходят совсем поздно, пробираются и садятся на свои места, которые мы заняли для них. Оказывается, у Вильяма что-то случилось с костюмом в самый последний момент. Напряжение достигает кульминации, когда занавес наконец поднимается. Я начинаю реветь чуть ли не сразу: очень маленький мальчик в костюме ослика падает со сцены, а маленькая овечка останавливается и машет рукой своей маме. Мария так волнуется, что не может говорить, пока один из ангелов очень резко не толкает ее в бок. Может быть, это Софи Бейтс, не видно под всей этой мишурой.

Забыла взять с собой платок и все время шмыгаю носом, но, к счастью, половина зрителей делает то же самое. На этот раз школа очень благоразумно запретила кино- и фотосъемку, потому что в прошлом году двое пап устроили настоящую потасовку друг с другом из-за хорошей позиции в конце зала. В этом году мистер Дженкинс снимает все на видео, и фильм можно будет купить в родительском комитете и тем самым содействовать увеличению его фонда. Мне кажется, что он не умеет пользоваться такой функцией, как объектив с переменным фокусом расстояния, потому что все время то стремительно подается вперед, то очень медленно отходит назад. Но я сижу тихо и не высовываюсь, потому что миссис Хэррисон-Блэк предложила, чтобы я организовала такую съемку кем-нибудь из наших «боссов», а я отказалась. Я пыталась ей объяснить, что все наши боссы скорее заколют себя вилками, чем согласятся иметь дело с самодеятельностью, но она мне не поверила. Потом я ей сказала, что придется привозить всю съемочную группу, а еще они наверняка захотят снести как минимум одну стену зала, чтобы правильно установить свет. Миссис Хэррисон-Блэк сказала, что наш викарий вряд ли даст разрешение на это, и тема была закрыта. Но по ней было видно: она считала, что я выпендриваюсь.

Чарли выходит на сцену вместе с Джеймсом и Вильямом, наряженными овечками для иллюстрации эпизода про то, как пастухи ночью пасут своих овечек. Он активно «машет крыльями», и половина аудитории начинает смеяться, но тут же из вежливости маскируют смех под кашель. Песня исполнена до конца, зал громко хлопает. Чарли снова машет крыльями, и зал начинает хлопать громче. Судя по всему, Чарли вошел в роль и совсем не прочь выступить на бис, но тут из-за кулис появляется рука мисс Пайк, которая вытягивает Чарли со сцены, и только несколько оторвавшихся перышек еще плавно кружат над ней.

Представление развивается по сценарию, ребенок рождается, и старшеклассники показывают рок-н-ролльную версию эпизода «В яслях». Сама идея очень неудачна, хотя партия барабана исполняется великолепно. Но это еще не конец. Все участники еще раз выходят на сцену для исполнения «Мы желаем вам счастливого Рождества». Затем выходит миссис Тейлор и произносит речь, в которой благодарит всех, кто пришел, и приглашает нас остаться, купить чаю и пирожков со сладкой начинкой, пока учителя уводят детей со сцены и помогают им снять костюмы. Я же ни секунды не сомневаюсь, что их шансы снять костюм с Чарли равны нулю. Чарли продолжает хлопать крыльями на протяжении всей речи, и многие бросают на меня удивленные взгляды. Раздаются аплодисменты, дети кланяются, очень довольные. Занавес закрывается, свет снова загорается, и все устремляются к тележкам с чаем.

Кейт считает, что костюм Чарли — настоящий шедевр, не можем ли мы дать его напрокат ее противному племяннику, Лайаму, чтобы он надел его на традиционную охоту во время «Боксинг Дэй». Она говорит, что, если Лайам падет жертвой охоты, от этого выиграют все, а ее дядя Джофри всегда так напивается, что стреляет во все двигающееся. В прошлом году он чуть-чуть промахнулся и не попал в Поли, их лабрадора. Наконец появляется мисс Пайк с детьми, которые теперь, когда все их мучения позади, веселятся и шумят. Как я и ожидала, Чарли еще в своем костюме, машет руками и клюет всех своим клювом. Мисс Пайк подходит поздороваться, но в это время в углу комнаты назревает драка с участием большого количества маленьких мальчиков и пирожков, так что ей приходится идти к ним.

Теперь Чарли, прыгая со стула, демонстрирует, как он умеет летать, и я понимаю, что пора уходить. На улице идет снег, но он не ложится на землю, а просто снежинки кружатся в воздухе, это так красиво. Чарли в восторге, бегает за снежинками, пытаясь поймать их крыльями. Проезжающий мимо фургон чуть было не врезается в стену, когда у водителя на пути возникает существо, похожее на огромную птицу, бегающую и размахивающую руками, в то время как какая-то сумасшедшая женщина бегает за ней, пытаясь загнать в машину. Огромного труда мне стоит убедить Чарли снять костюм на ночь.

— Я должен быть в костюме, если вдруг появится оборотень. Сначала он очень удивится, а потом я ударю его клювом.

— Чарли, оборотней не бывает. Кроме того, все твои перья оторвутся, если ты будешь спать в костюме всю ночь. Не глупи и надевай пижаму.

— Я ненавижу тебя, мама. Правда.

— Мне очень понравилось, как ты сегодня выступал. Так хочется поскорее купить кассету с записью и показать всем.

— А своим на работе ты покажешь?

— Да, обязательно.

Печальная правда заключается в том, что я, скорее всего, покажу, и Барни будет просто отрываться, комментируя плохое качество записи, — ведь снять такое мог только слепой. Он так всегда говорит, когда я приношу показать фотографии Чарли; сначала он просит посмотреть мои «фотки», а потом буквально разражается смехом и «поражается» тому, что я, проведя столько лет среди специалистов, так ничему у них и не научилась.

— Когда твои на работе посмотрят, они, может быть, захотят снимать меня в кино.

Только через мой труп. Не хочу даже на секунду представить себе Чарли как члена съемочной группы, потому что знаю точно, что все закончится слезами. Моими в основном.

— Давай-ка побыстрее надевай пижаму, и, может быть, мы почитаем.

— Ладно, мама, но я не буду снимать клюв.

Меня охватывает очень странное ощущение, когда я читаю книгу про пингвинов маленькому мальчику с большим клювом из жестяной фольги. Через некоторое время поднимаюсь, чтобы посмотреть, заснул ли он: спит, клюв все еще на нем, громко сопит, в руках зажата кучка перьев. Скорее бы получить эту видеозапись, буду хранить вечно. Когда он станет подростком и захочет произвести впечатление на девочек, этот фильм сослужит неоценимую службу.

Наступил последний день семестра, а у меня еще целый список дел, которые нужно сделать до Рождества. Временами дохожу до отчаяния, появилась привычка бубнить себе под нос названия и рецепты праздничных блюд, пока веду машину, в перерывах между пением под новую кассету Уитни, которую купила импульсивно, вместо того чтобы купить подарок тете Джоан. Но я уже слушаю не только слезоточивую «I will always love you», она даже стала меня раздражать, так что прогресс налицо. Сегодня в школе вечеринка, и каждому ребенку разрешено принести с собой игрушку. Чарли хочет взять с собой замок из «Лего», в полном наборе: с рыцарями, пушками и всевозможными животными, включая дракона. Говорю ему, что можно взять только одну маленькую игрушку, но он и слышать не хочет. В конце концов использую испытанный трюк, придуманный Кейт: притворяюсь, что звоню мисс Пайк и спрашиваю ее совета. Пока я «разговариваю», Чарли прыгает по кухне в ожидании ответа. Она «подтверждает», что можно взять только одну маленькую игрушку — и он соглашается без единого возражения. Не понимаю, почему это так раздражает, но факт.

Он останавливает свой выбор на ужасном трансформере: роботе, который можно переделать в гориллу, а потом обратно в робота, который при этом выпускает маленькие пластмассовые ракеты из своей макушки. Уверена, что мисс Пайк он не очень понравится, но еще раз «позвонить» я не решаюсь, так что мы отправляемся в школу. Сегодня не нужно надевать школьную форму, и так странно видеть всех детей в их обычной одежде, они кажутся более расслабленными и непослушными. Теперь-то я понимаю, почему школы так непреклонно настаивают на соблюдении униформы: судя по всему, надев ее, они еще до прихода в школу чувствуют себя в узде.

Мы с Кейт вызвались помогать в организации чаепития. Миссис Хэррисон-Блэк устроила засаду у школьных ворот, без единой лазейки. Помогать с чаепитием или петь рождественские колядки. В прошлом году два мальчика, пока колядовали, свернули куда-то и заблудились, так родители потом искали их в кромешной темноте несколько часов подряд. Хотели было уже вызывать полицию, но вдруг обнаружили их в доме одного из друзей за просмотром запрещенного видеофильма. Так что мы с Кейт выбираем чаепитие. Приезжаем в два часа расставлять столы, и тут до нас доходит, насколько серьезную ошибку мы сделали. Эти сумасшедшие мамочки приготовили столько желе, что им можно накормить всю страну. Каждый кусочек еды или содержит такое количество сахара, которое гарантированно превратит здорового ребенка в инвалида, или такое количество пищевых добавок, которое способно вызвать эпилепсию у тех, кто не является завсегдатаем вечеринок. Вдобавок ко всему какой-то придурок приставил нас к самому младшему классу, они и упакованный-то завтрак нормально съесть не могут, что уж говорить об угощениях с желе.

Кейт предлагает, чтобы одна из нас упала в обморок, тогда вторая повезет ее домой, но мы не можем решить, кто именно будет падать в обморок, потом понимаем, что наверняка будет дежурный из общества Красного Креста, который заставит пострадавшую целый час сидеть, опустив голову в ведро. Так что накрываем столы и пытаемся спрятать желе. Входят участники вечера, и весь следующий час мы, как в тумане, наблюдаем кричащих детей, кучу оберточной бумаги, летающие кусочки пищи, и все это на фоне гремящей музыки. Мисс Пайк все время улыбается, но я думаю, что она впала в транс. Наш викарий переоделся Санта-Клаусом, в первую же минуту появления его атакует орущая толпа детей. Он пытается идти, в то время как на обеих его ногах висят по мальчику, ему плохо это удается, но тут порядок восстанавливает миссис Тейлор: она долго свистит в свой свисток и кричит: «Рот на замок, все, немедленно!»

Мы с Кейт приложили пальцы к губам, демонстрируя «рот на замке», мисс Пайк, увидев нас, делает то же самое. Остальные учителя возвращаются из кухни, где отсиживались до сих пор, викарий сбрасывает с ног бесплатных пассажиров, и буйство постепенно стихает. Затем он раздает детям конфеты — ну, чтобы поддержать у них уровень сахара в норме, — они тут же начинают ими обмениваться и бросать обертки на пол. Как раз в то время, когда кажется, что мы готовы закругляться, миссис Тейлор объявляет, что теперь мы можем немного потанцевать, прежде чем начнут собираться родители. Она что, совсем ненормальная?

Судя по всему, да. Музыку ставят с начала, и мы выплясываем так, как будто от этого зависит наша жизнь. Оказывается, зрелище очень поучительное: некоторым детям не составляет никакого труда левую ногу приставить или левую ногу отставить, в то время как другие дети долго соображают, как это сделать. К тому времени, когда они наконец справляются с этим движением, все остальные уже делают следующее — трясут ногой. Чарли и Джеймс практикуют какой-то собственный вариант, в который добавлено движение попой: ее нужно выставить как можно дальше, но при этом не упасть, а Фёби просто прыгает, независимо от музыки. Как говорит Кейт, вот и показали, чему научились на уроках танцев. На полу так много желе, что дети падают как кегли; большинство из них и не встают, а просто продолжают двигать ногами в такт музыки, между делом поедая то, что они находят под столами.

Наконец начинают приезжать родители, чтобы забрать детей домой. Один находчивый папаша, придя в ужас от вида своих маленьких дочурок, покрытых желе и крошками, заставил их расстелить газету на сиденье, прежде чем сесть в машину. Уборкой после вечера занимается другой отряд помощников, так что мы свободны, слава богу. Мы все вместе едем к Кейт, забрав с собой полный комплект физкультурной формы, рисунков и всего остального. У Чарли только один кед из пары и чьи-то чужие шорты, а у Джеймса вообще нет шорт, но зато есть две футболки. Дети смотрят телевизор, а мы с Кейт спрятались на кухне покурить и выпить джину.

Я так опьянела, что нам пришлось домой идти пешком. Кейт дала нам огромный фонарь, он освещает весь переулок и весит тонну. Очень темно и холодно, похоже, пойдет снег. Чарли доволен: он на улице ночью. Он уговаривает меня выключить фонарь, чтобы у нас было приключение, как в кино. Слишком пьяная, чтобы спорить, я выключаю фонарь и в то же мгновение попадаю в какую-то яму, появившуюся ниоткуда. Еле выбираюсь, ухватившись за веточки, как оказывается, маленького падуба. Чарли счастлив, отчасти потому, что, как он думает, я сказала слово на «х». Идем на цыпочках, постоянно спотыкаясь, пока я не выдерживаю и снова не включаю фонарь, пообещав выключить его, когда мы подойдем к дому поближе и сможем приблизиться к нему в темноте.

Завидев дом, я выполняю свое обещание и выключаю фонарь, и мы оказываемся в кромешной темноте. Мы знаем эту часть дороги очень хорошо и поэтому продвигаемся достаточно уверенно. Я поднимаю голову: все небо в звездах, Чарли притворяется, что знает все названия, показывает мне Медведицу, а потом Жирафа и Льва. Наконец мы дома, огонь еще не погас. Чарли так устал, что засыпает стоя, пока я надеваю на него пижаму. Завтра поедем за елкой, а у меня еще целый список покупок, от одной мысли о котором меня тошнит. Но пока я пьяна, мне все равно. Время веселиться, и я веселюсь.

На следующее утро у меня дико болит голова, а Чарли замучил своими разговорами о елке. На завтрак пью панадол и черный кофе, а Чарли ест хлопья с молоком. Понимаю, что дольше откладывать некуда, так что едем в местный детский центр, выбираем огромную елку, и тут я осознаю, что, если запихаю ее в машину, Чарли придется ехать на крыше. После пинков и толчков мне удается втиснуть ее, не сломав при этом верхушку, Чарли еле протискивается на заднее сиденье. Он стонет, что не может дышать, жалуется, что проглотил несколько еловых иголок, но мы все-таки приезжаем домой и вытаскиваем этот атрибут из машины. Каждый год я покупаю специальную подставку, потому что не могу найти прошлогоднюю. Решаю, что в этом году такого не будет, и принимаюсь за поиски. Обнаруживаю огромное количество самых разных вещей, найти которые потеряла всякую надежду, и как бы между прочим нахожу подставку на верхней полке в кладовке, за стопкой старых полотенец и пляжных подстилок, которые долго искала, но так и не смогла найти летом. Укрепляю елку в подставке, чуть не выколов при этом себе глаз; сама удивляюсь, но вроде бы даже ровно. Запах чудный. Чарли хлопает в ладоши и исполняет ритуальный танец. Напряжение нарастает, когда выясняется, что Чарли хочет повесить как можно больше игрушек на нижние ветки, а я хочу распределить все равномерно. Он исчезает и вновь возвращается, на этот раз с охапкой пластиковых птичек, чтобы повесить их вместе с малиновкой, которую мы купили в прошлом году. Малиновка легкая на вес, с перьями и ленточкой. Пластмассовый орел весит тонну, и вид у него такой, будто он уже готов спикировать и съесть малиновку на обед. Фламинго тоже странный, как, впрочем, и черный резиновый паук, но Чарли так нравится вся эта компания, что я разрешаю их оставить, но вешаю на них побольше мишуры, пока он не видит. Лампочки еще работают, что само по себе чудо, потому что Чарли уселся на коробку. Чарли сидит, смотрит на сверкающую елку и не может оторваться, а потом вдруг спохватывается и убегает, чтобы принести и повесить еще пластмассовых зверюшек, чтобы птичкам не было скучно.

Последние два дня перед Рождеством я провожу в непрерывном хождении по магазинам. Контора закрылась на каникулы, и мне удается благополучно пережить целую череду вечеринок в деревне, при этом не напившись сильно и не натворив никаких глупостей, если не считать того, что на одной из вечеринок я дважды представилась какой-то женщине в течение пяти минут; по ее виду я поняла, что она считает меня либо сильно пьяной, либо большой дурой. Либо то и другое одновременно. Эдна сидит утро с Чарли, и я совершаю последний решающий забег в «Маркс и Спенсер» и покупаю всего по одному, что еще осталось на полках. Не сомневаюсь, консервированные киви когда-нибудь очень даже пригодятся.

Заказ на индюшку мне пришлось делать в июне, и теперь не могу вспомнить, что именно я заказывала. Фургончик мясника приезжает после обеда, выходят двое мужчин и, пошатываясь, вносят в дом предмет, напоминающий мертвого страуса. Понятия не имею, что меня заставило заказать такого огромного индюка, не представляю, как он поместится в духовку, но после большой порции джина с тоником моя голова проясняется, и я решаю, что мама мне поможет.

Чарли торопится написать последние указания Санта-Клаусу. Он решил, что станет тайным агентом, когда вырастет, так что теперь мне каждую просьбу приходится предварять словами: «Ваша миссия, соблаговолите принять». Он хочет специальные наручные часы, которые стреляют пулями, и ручку, которая разбрызгивает отравленные чернила, но я ему говорю, что Санта-Клаус не дарит подарки, с помощью которых можно убивать людей, если, конечно, это не роликовые коньки. Мне уже до смерти надоела эта шпиономания. Вчера в магазине чуть с ума не сошла: «Ваша миссия, соблаговолите положить пучок зелени в тележку». Решительно заявляю, что теперь его миссия, соблаговоляет он ее выбрать или нет, — это лечь спать и постараться побыстрее заснуть, иначе Санта-Клаус вообще не придет. Как ненормальная начинаю упаковывать подарки, теряю ножницы, понимаю, что, скорее всего, завернула их вместе с каким-то подарком, но не могу теперь разворачивать их все, поэтому использую маникюрные ножницы, и весь процесс занимает значительно больше времени. Остается надеяться, что ножницы не окажутся в подарке для Чарли, а то он их не отдаст и начнет разрезать все подряд.

Чувствую, что как-то незаметно и быстро я опьянела, потому что после каждого завернутого подарка делала большой глоток вина. В результате едва могу идти, когда попробовала встать и разложить подарки на диване и под елкой. Еще труднее оказалось подняться наверх с рождественскими чулками для Чарли, но все-таки добралась. Проходят, кажется, считанные минуты, после того как я упала на кровать, когда врывается Чарли с криком: «Он приходил, мама, он приходил!» При этом он трубит в небольшую трубу, но я совсем не помню, что покупала ее. Больше никогда не буду покупать такую трубу, разве только в подарок детям тех родителей, которых я ненавижу. Вскоре моя кровать вся покрыта обрывками бумаги, Чарли ест шоколадные монетки и изо всех сил дует в свою трубу, и мне приходится использовать все свое дипломатическое мастерство, чтобы уговорить его полежать в кровати еще часик и поиграть маленькими подарками из чулка. Трубу прячу у себя под подушкой. Теперь я понимаю, что не нужно было покупать воздушный шарик в форме цыпленка, который сдулся просто с неприличным звуком, маленький фонарик, который светит прямо в глаз, и книжку с грубыми стихами.

Все, больше не выдерживаю, и мы встаем. Внизу Чарли находит огромную кипу подарков и впадает в неистовство, разрывая бумагу и вскрикивая от радости. Он хочет одновременно начать играть в свою новую настольную игру, строить космический корабль из нового конструктора «Лего» и смотреть новый видеофильм, отказываясь при этом есть на завтрак что-нибудь, кроме шоколада. Я начинаю чистить брюссельскую капусту, а Чарли «помогает» резать морковку, но делает это маленьким тупым ножом, так что на одну морковку уходит около десяти минут. Затем он не торопясь скармливает очистки Баз и Вуди в качестве праздничного обеда. Мы повесили мишуру на их клетку, и они смотрятся очень нарядно. Прибывает кавалерия, пока в виде мамы с папой. Папа уводит Чарли строить «Лего», а мама, перестав наконец смеяться над размерами индюшки, задумывается, как и сколько времени ее готовить. Она говорит, что после готовки ей придется дать постоять не меньше получаса, так что как раз будет место в духовке для картофеля. Меня очень привлекает идея свободного получаса, прямо сейчас, но мама тонко замечает, что пастернак не чистится сам собой, и, кстати, нельзя ли ей немного шерри.

Приезжают тетя Джоан и дядя Боб. Понятия не имею, что заставило тетю Джоан подумать, что я буду очень рада получить в подарок передник с надписью «Повара делают это, вставая», но все равно благодарю ее. Маме и папе, похоже, понравился подарок от Чарли: довольно плоское гнездо с птенцами внутри, сделанное из специальной поделочной глины, которое мы потом обжигали в духовке. Я думаю, что что-то перепутала с температурой, потому что оно несколько дней не затвердевало. Птенцы смотрятся уморительно, особенно потому, что Чарли настоял на своем и покрасил их ярко-оранжевой краской. Тетя Джоан связала для Чарли джемпер, который на шесть размеров больше, да еще с изображением почтальона Пэт[23] спереди. Чарли просто в ужасе, однако вежливо благодарит ее, но в кухне он шепотом заставляет меня торжественно поклясться, что я никогда, никогда не заставлю Чарли его надеть.

Обед все-таки готов, хотя и ко времени традиционного послеобеденного чаепития, но все дружно хвалят еду, а тетя Джоан опять начинает рассказывать свою ежегодную длинную историю о том, как однажды на Рождество должны были прийти десять человек в гости, и вдруг отключили свет. Чарли очень нравятся хлопушки, и он настаивает, чтобы все надели бумажные шляпы. Ему также нравятся все шутки. Он забирает себе все сувениры из хлопушек, и от маленькой пластмассовой машинки, которую он забирает у дяди Боба, тут же отваливаются колеса.

— Мама, эти хлопушки — сплошная обманка. Моя машинка сломалась ни с того ни с сего.

— Не расстраивайся, дорогой, лучше поешь спокойно.

— Да, но это обманка, мама! Нужно пойти в магазин и потребовать деньги назад.

— Чарли, не «обманка», а «обман».

— Нет, обманка! Джеймс всегда говорит «обманка».

Папа приходит на помощь, говоря, что обманка — подходящее слово для чего-нибудь такого, что выглядит привлекательно, но оказывается скучным, как, например, фондю. Чарли говорит, что хочет фондю, а что это такое? Пока они не пустились в кулинарные изыски, я решаю открыть бутылку шампанского, которую принес дядя Боб. Это превращается в целую церемонию, потому что все прячут головы под стол, чтобы уклониться от летящей пробки. Мне так и не удалось научиться безопасно открывать шампанское, и все это знают.

Обед продолжается. Я поджарила и очистила каштаны, чтобы порезать и положить в брюссельскую капусту. На это ушла куча времени, а потом мама сказала, что их можно купить уже нарезанными. Чарли смотрит на капусту с подозрением, а потом начинает выбирать орехи, и я говорю ему, что это некрасиво. Глупо, конечно, заводиться из-за этого, но меня заносит, а мама начинает смеяться. Папа объясняет, что я, бывало, делала то же самое с миндалем в бисквите, и просто забавно, что Чарли продолжает семейную традицию злить маму за столом. Я постепенно успокаиваюсь, но долго не могу зажечь рождественский пудинг, а потом оказывается, что я добавила так много бренди, что пламя, кажется, никогда не погаснет. Я съедаю слишком большой кусок и чувствую себя плохо, но все довольны, а Чарли попалась фунтовая монетка, и он очень обрадовался.

Наконец обед подходит к концу. Чарли пытается уговорить всех поиграть в щелчки, но мы стойко отказываемся, а потом приезжают Лизи и Мэт. На обед они ездили к родителям Мэта, не очень веселая церемония: его бабушка уже совсем слаба и никого не узнает. На этот раз она приняла Мэта за грабителя и начала бросаться в него бразильскими орехами. Очередной обмен подарками, и на этот раз Чарли получает меч длиной в десять футов, так что нам всем приходится закрывать голову руками. А еще он издает пронзительный свистящий звук. Лизи просит прощения и объясняет, что Мэт был абсолютно уверен, что Чарли придет в восторг. Мне приходится объяснить Мэту, что если он не придумает, как остановить этот шум, то он пойдет пить чай в сад, вместе с Чарли и его новым мечом. Мэт вступает в продолжительные переговоры с Чарли, а я ухожу на кухню готовить чай.

Рождественский пирог встречается овациями, потому что мы с Чарли украшали его сами. Я до сих пор уверена, что мои олени очень милые. Чарли настаивает на том, чтобы зажечь свечи, чтобы было похоже на настоящий праздник. Звонит Лейла и желает нам счастливого Рождества; Летучий Голландец улетел домой в Амстердам, так что она проводит праздник с друзьями в замке в Шотландии. Она говорит, что это звучит гораздо более привлекательно, чем есть на самом деле, что там очень холодно, и ей приходится спать в носках и шерстяной шапке, но в остальном все замечательно.

Кейт тоже звонит, но у нее не все так замечательно. Обед совершенно не удался, потому что ее мама настаивала на том, чтобы дети обязательно съели брюссельскую капусту, а они ее ненавидят просто, и вообще не разрешала им выйти из-за стола, пока они не съедят все в своих тарелках. Кейт все-таки не выдержала и сказала ей, что у нее фашистские методы, забрала детей, и они пошли смотреть телевизор. Ее мама все еще дуется, а Кейт пришлось довольствоваться начинкой шоколада с ликером.

С удивлением понимаю, что сегодня за весь день ни разу не вспомнила о Маке. Я замечательно провела время и очень довольна своей жизнью, даже если в ней нет Мака. Надеюсь, что у него сегодня хороший день, — только если он не с другой женщиной. Пусть тогда это обернется для него кошмаром. Каждый раз, когда раздается телефонный звонок, я надеюсь, что это он, и я еще не совсем избавилась от своего желания подпевать Уитни, и я совсем не могу слышать Фрэнка Синатру, когда он поет «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Но определенно, в конце тоннеля появился свет. Маленькая светящаяся точка.

Мама с папой остаются на ночь, они сейчас внизу, занимаются ужином, а я укладываю Чарли спать.

— Мне кажется, бабуле с дедулей понравились мои птички, как ты думаешь, мама?

— Да, дорогой.

— А тебе понравились твои тапочки?

— О да, они замечательные.

На самом деле это стопроцентная ложь. Они просто отвратительные, никак не могу понять, что привлекло маму в этих огромных тапках в форме кроличьей морды, из белого меха, с клетчатым бантиком на ушах.

— Да, я сделал удачный выбор, правда? Бабушка, конечно, помогла немного, но я первый их увидел.

— Да, милый, а теперь ложись поудобнее и засыпай. Уже очень поздно.

— Мама, я люблю индюшку. У нас осталось на завтра?

— Да, Чарли. И даже на послезавтра, скорее всего.

— Замечательно. Я люблю тебя, мама, до безграничности. А как ты меня любишь?

— До безграничности и еще дальше.

— Да, до безграничности и еще дальше. Теперь ты должна сказать «и обратно».

— Хорошо, дорогой. И обратно. А теперь закрывай рот и спи.

Джил МакНейл

Лишь немного опасаюсь того, что Чарли будет шокирован присутствием Мака в моей постели, если придет ночью. На деле он просто отталкивает Мака на край кровати и забирается в середину.

Вскоре после рассвета…

Астрель-СПб

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Голубой Питер» (англ. Blue Peter) — популярная британская развивающая телевизионная программа для детей. Направлена на обучение детей разным видам рукоделия и часто выступает инициатором сбора денег в пользу нуждающихся. — Прим. пер.

2

День святого Дэвида (англ. Saint David’s day) празднуется марта как национальный праздник. — Прим. пер.

3

«Сидр с Рози» (англ. Cider with Rosie) — автобиографическая книга Лори Ли о маленьком мальчике, живущем в деревне. — Прим. пер.

4

NSPCC — Национальное общество по предотвращению жестокого обращения с детьми. — Прим. пер.

5

Гурка (англ. gurkha) — представитель народности, живущей в Непале. Gurkha regiments — полки гуркских стрелков в английской армии. — Прим. пер.

6

Доктор Долиттл (англ. Dr. Dolittle) — персонаж детских книг Хью Лофтинга, умеющий разговаривать с животными. — Прим. пер.

7

«Тиффани» (англ. Tiffany’s) — сеть специализированных магазинов ювелирных и подарочных изделий. — Прим. пер.

8

Корнуолл (англ. Cornwall) — графство в Великобритании, расположенное в крайней юго-западной части страны, популярный курорт. — Прим. пер.

9

5 миль — чуть больше 8 километров. — Прим. пер.

10

Килт (англ. kilt) — юбка, часть национального шотландского костюма, используется также в свадебных церемониях по всей Великобритании. — Прим. пер.

11

Petit fours (фр.) — маленькое пирожное или печенье — Прим. пер.

12

«Витабикс» (англ. Weetabix) — хлопья из цельных зерен пшеницы, обычно заливаемые молоком; популярный английский завтрак. — Прим. пер.

13

«Хемлейс» (англ. Hamleys) — большой лондонский магазин детской игрушки на Риджент-стрит. — Прим. пер.

14

Сэффрон (англ. Saffron) — шафран. Прим. пер.

15

Бэзил (англ. Basil) — базилик. Прим. пер.

16

«Степфордские жены» (англ. The Stepford Wives) — экранизированный роман Иры Левин о группе замужних женщин, обреченных вести пассивный образ жизни, ограничивая ее лишь заботами по дому и ублажением мужей. — Прим. пер.

17

Доктор Кто (англ. Dr. Who) — заглавный персонаж популярного детского телесериала, который путешествует во времени и пространстве на машине времени. — Прим. пер.

18

Валиум (англ. Valium) — успокоительное средство, относится к наркотическим веществам. — Прим. пер.

19

Англ. Suffragettes — борцы за права женщин. — Прим. пер.

20

Англ. Junior copywriter — сотрудник рекламного агентства, работает с текстами и слоганами. — Прим. пер.

21

Англ. Shepherd’s pie — картофельная запеканка с мясом. — Прим. пер.

22

Англ. Nativity play — пьеса о Рождестве, инсценировка евангельской легенды; исполняется детьми. — Прим. пер.

23

Почтальон Пэт (англ. Postman Pat) — персонаж книги и телепередачи для детей. — Прим. пер.

Content

Джил МакНейл
Мой единственный

Глава 1 Записки из маленькой кухни

Глава 2 Немного спорта не помешает

Глава 3 Секс, наркотики и булочки с сосиской

Глава 4 Секс, ложь и видео

Глава 5 Мысли о доме из-за границы

Глава 6 О вшах, людях и сто одном далматинце

Глава 7 Это моя вечеринка, и я буду плакать, если захочу

Глава 8 Да, нам определенно нравится быть у моря

Глава 9 Темнее темного

Глава 10 Собирая по кусочкам

Глава 11 После бала

Глава 12 Веселого Рождества!

Примечания