Русская фантастика – 2017. Том 2 (сборник)

© Александер А., Ангелов А., Бакулин В., Белоглазов А., Бессонов А., Бочаров А., Быстров О., Габриэль А., Гардт А., Гелприн М., Гинзбург М., Громов А., Дробкова М., Жакова О., Зарубина Д., Золотько А., Князев М., Крич Е., Лукин Д., Макарова Л., Марышев В., Миллер А., Первушин А., Подзоров П., Пономарев А., Прашкевич Г., Прососов И., Титов О., Тищенко Г., Удалин С., Южная Ю., 2017

© Состав и оформление. ООО «Издательство «»Э», 2017

* * *

Геннадий Прашкевич

Пенсеры и пенсы

С «тетками»

7 октября 2413 года.

19.10. На реке Голын безоблачно.

1

Раньше я не работал с пенсерами.

Помогал, да. Но пенсерам многие помогают.

Все мы из океана. Все мы родственники – по предкам. Все одной крови, что там ни говори. В штампах (и в штаммах) есть свой смысл. Все мы – сородичи и современники, но время течет, время уходит, ты стареешь, преступая, наконец, некую границу. Тебе девяносто. Тебе, наконец, сто. Почему нет? Тебе сто пять. Цифры скачут как сумасшедшие. Шумные цивилизационные центры утомляют. Смеющиеся молодые лица утомляют. «Отправляйся-ка, парень, отправляйся на поиски новых мест». Старинная песенка стала гимном свободных пенсеров, знаменитое полотно «Снежная буря на горе Бумза» превратилось в символ движения. Некий Счастливчик (по крайней мере, его знают под этим прозвищем) в возрасте ста девятнадцати лет покорил западное ребро горы Бумза, столь же величественное, сколь неприступное. Ледяная стена, грозные трещины, осыпающиеся снежные карнизы – Счастливчик покорил именно западное ребро.

Никакой гарантии на возвращение?

Нет, нет, пенс вернется! Не может не вернуться.

Бибай. Звучные монгольские словечки в большой моде на реке Голын.

Пенс по прозвищу Счастливчик непременно вернется – опять в Дин-ли, центр пенсеров. Прищуренные глаза сияют, как ледяная кромка хребта на восходе. У такого крутого пенса много приятелей. Они ждут его. Все вместе они будут сидеть за столиком тихой набережной, пить травный чай, наслаждаться заразными монгольскими танцами, а Счастливчик расскажет о снежной буре.

О великое, облачное искусство! С него все начинается, им все заканчивается.

О великая, великая игра! С нее все начинается, ею все заканчивается.

Конечно, не всякий пенсер – пенс, зато все пенсы пенсеры. Если отвлечься от привычной бытовой фразеологии, пенс – это тоже пенсер, но, как говорят, с шилом в одном месте. На фоне крутящейся снежной воронки, втягивающей в себя все сущее, Счастливчик смотрится как надо. Щеки в инее, ледоруб в руке.

Не думайте о ледяной стене, пенс вернется.

2

В Отделе этики не говорят, с кем ты будешь работать.

А вот где работать, это известно. В Дин-ли, в центре пенсеров.

Остальное «тетки» подскажут. Им виднее. Единая мировая система всеобщей информации (камеры Т, в просторечье – «тетки») укажет, подскажет, прояснит, наведет на правильную мысль, прочертит возможные пути подхода к проблеме. А главное, «тетки» ни на минуту не позволят забыть о том, что, достигнув счастливого возраста (девяносто лет), пенсеры отбывают в выбранные ими края вовсе не для того, чтобы длить надоевший им образ жизни. Нет, нет. С них хватит. Они вам все отдали, молодые челы! Ваши сумасшедшие города – в прошлом. Хотите знать, как мы чувствуем себя вдали от вас, от детей и внуков? Да хорошо чувствуем. И устраивались мы на реке Голын, на дальних островах, в бывшей тундре не для того, чтобы снова и снова обсуждать давно надоевшие нам проблемы. Еще раз, с нас хватит. Мы навсегда освободили себя от суеты, а вас от лишних забот. Мы теперь не вмешиваемся в дела молодых челов. Мы теперь полны своими собственными страхами, собственными комплексами, у нас свои интересы, запах, еда, это все – наше. В Дин-ли нет никого, кто был бы моложе пограничного возраста. Девяносто лет – наш «молодняк». Это кандидаты в пенсеры. Сколько вам лет? А вам? Тридцать пять! Вот видите. Слишком долго тянулись времена, когда о пенсерах говорили в основном как об отработанном материале. Да, отработанный материал, да, беспомощная биомасса, нуждающаяся в постоянном внимании. Старики – разве не вечный тормоз прогресса? В эпоху непрерывных войн и общественных взрывов, во времена, предшествовавшие Климатическому удару, видимо, приходилось так думать. В конце концов, это не мы, это природа придумала постоянную смену живого.

Но пенсеры сумели организоваться.

Они не ушли из мира, они просто отдалились.

Они просто сменили направление своих мыслей. Они перестали постоянно суетиться, жить в суете, думать о суете, они живут в своем мире, повинуются своим желаниям. Они, наконец, получили возможность жить так, как им хочется, и не мешать тем, от кого зависели.

3

На реке Голын безоблачно.

4

В Отделе этики мне сказали: летишь в Дин-ли, остальное «тетки» подскажут.

И еще сказали: ты, Лунин, не нервничай. В Дин-ли не надо нервничать, там этого не любят. Отбрось привычные представления о старых немощных людях, не бросайся уступать место каждому встречному, в Дин-ли это может показаться бестактным. Не выказывай чрезмерного уважения к тому, кто выглядит значительно старше (там, в Дин-ли, все старше), это может обидеть твоего визави. Не считай, что с любым делом ты справишься быстрей и лучше любого морщинистого и седого пенсера только потому, что тебе тридцать пять, торопливость может выставить тебя в смешном виде.

И еще раз особенно подчеркнули: ты летишь в центр пенсеров.

Это за условным полярным кругом, если смотреть на карту.

Климатический удар изменил историю человечества.

В последние пятьсот лет глобальное потепление выровняло береговую линию океанов, часть земель затопило, часть превратило в цветущие зоны. Такие понятия, как полярный круг и высокие широты, заполнились другим смыслом. Можно сказать, они заполнились прекрасным шумом листвы, порывами теплых ветров с реки и с моря, птичьим щебетом.

Ты в игре, сказали мне в Отделе этики.

Сойдешь с планера, поселись в гостинице «Голын».

И вообще, относись к делу с юмором, Лунин. Помнишь кависта Соловьева. Так случилось, что он вернулся с задания только через семь лет, – без правой ноги, зато с чрезвычайно качественным отчетом. Потерянная нога захоронена где-то на берегу Байкала, это не мешает Соловьеву жить полной жизнью. Бери с него пример, Лунин. У кависта Соловьева с чувством юмора все обстоит правильно. Одной ногой я уже там, любит повторять он. По крайней мере, на эти его слова часто ссылается пенсер Ида Калинина, с детства мечтающая о дружественной прочной связи с иным миром.

У меня были и свои причины для поездки в Дин-ли.

Впрочем, мои личные причины Отдела этики не касались.

Придет время, я представлю подробный отчет, этого достаточно.

Пенсеры тоже полны страстей, дело не в скорости протекания биологических процессов. Жизнь пенсера – большая река, излившаяся на равнину. Сплошные долгие тихие плесы, но там заметен водоворот, и там, и вон там еще. Что мы знаем о глубинных течениях? Конечно, многие пенсеры любят Реальные кварталы, неторопливые суждения о жизни и смерти, классический стиль в живописи, облачное искусство. Зато для пенсов, которые с шилом в одном месте, все искусство – заоблачное. Пенс с шилом в одном месте и в сто, и в сто десять лет готов подниматься на ледяные пики Крыши мира, прыгать с парашютом в безжизненную раскаленную пустыню. О, эти затяжные прыжки! Свободное падение – всегда круто, на него не каждый молодой чел способен. Тут, правда, надо помнить, что любому молодому челу всегда есть что терять, а, скажем, на сто одиннадцатом году уровень беспокойства в человеке резко снижается.

Это понятно, основные задачи выполнены. Теперь ты – пенсер. Играй!

Отдел этики строго следит за тем, чтобы никто, как писали давние классики, не ушел обиженным.

5

Об этом я думал на борту планера.

Три часа ровного успокаивающего полета.

Индивидуальные соты были закрыты, только соседки в правом ряду презрели правила. Они подняли цветные колпаки над своими креслами. Они кудахтали как куры. Они не обращали на меня никакого внимания.

Не обращали – да, но все замечали.

Вон, замечали, молодой чел летит в Дин-ли.

«У него, наверное, нет выбора», – смеялась одна.

«Какой выбор среди сверстников», – смеялась другая.

Подведенные морщины говорили не столько о возрасте, сколько об отношении к возрасту. Бибай, кудахтали они. Вон рядом летит молодой чел. Это я так для себя переводил их ужимки и жесты. Наверное, в Дин-ли у молодого чела есть взрослые близкие, перевалившие критический возраст. Мои спутницы (оранжевые волосы и синие) были уверены в том, что я лечу в Дин-ли надоедать близким. Подчеркнутые специальным карандашом морщины нисколько их не смущали. «А воду найдут обязательно», – утверждала оранжевая. Синяя клохтала в ответ: «Ну, найдут, нам-то что?»

Воду? Какую воду?

Ах да. До меня наконец дошло («тетки»), что они говорят о живой воде.

Невероятные слухи быстро распространяются, впрочем, мои спутницы скоро перешли на Счастливчика.

«Счастливчик – придурок…»

«Зато он поставил Одиссея…»

«А все равно разговаривает с сиренами…»

Почему-то последнее больше всего их веселило.

Они, к слову, вспомнили какого-то Щербака. Видимо, еще один пенс, из тех – с шилом. Называли они Щербака ласково – Тарвоган, друг сердешный. Но он их достал. Он их здорово достал. Он поступил совсем не так, как они ждали, а ведь Тарвогану уже сто семь. Он не должен был подводить синюю и оранжевую. По некоторым их словам я очень скоро составил портрет друга сердешного. Этот Тарвоган, он маленький, как летучая мышь, и боится флирта, как кислотного дождя. Но он клялся моим спутницам, он обещал полететь с ними в Дин-ли, обещал подпереть их своими хилыми плечиками. И вот обманул. Такую синюю и такую оранжевую каждый может обидеть. Друг сердешный предпочел моим нынешним спутницам подземелья пещеры Карр, они называли их Пропастью. В ней, в Пропасти, он и пропадет, кудахтала оранжевая. Под рев подземных водопадов, вторила синяя. Тарвоган, друг сердешный, обломал им весь кайф. Теперь глазастые, как совы, с округлыми румяными лицами, густо разрисованными стильными морщинами, они перебрасывались фразами, не всегда мне понятными.

«Зачем спускаться в Пропасть, если есть река…»

«Если сейф заполнен, его вполне можно обсолодить…»

«Он пожалеет, увидишь…»

И все такое прочее.

Мои спутницы прекрасно знали, что я далеко не все понимаю в их разговоре, поэтому старались произносить каждое слово внятно. Дразнили меня, играли. А подземным похождениям Тарвогана, друга сердешного, противопоставляли надежность известного всем Счастливчика. Тарвоган – придурок, с этим никто не спорит, но лучше бы он отправился с ними в Дин-ли. Лучше бы он брал пример со Счастливчика.

«Мы научили бы его курить и носить шляпу».

Синяя удивилась: «Зачем ему под землей шляпа?»

Оранжевая отмахнулась: «Я говорю о жизни в Дин-ли».

В общем, они осудили неверного Тарвогана. Пусть, глупый, укрывается под земными пластами. Пока он там укрывается, Счастливчик поставил «Одиссея». Он поставил «Одиссея» для всех. Ко всему прочему, это последнее выступление Счастливчика. Так что будем счастливыми, это здорово все упрощает.

По ассоциации я вспомнил Алмазную Незабудку.

«Будь счастливым, это здорово все упрощает».

Так сказала она мне пять лет назад.

От разрывов женщины и мужчины не спасает живая вода.

Я, конечно, обещал Незабудке: «Непременно буду», и все-таки…

Впрочем, куры с подведенными стильными морщинами ничего о моих переживаниях не знали и знать не могли, поэтому, наверное, перешли на ягоду, которую им доставят из тундры в ресторан «Голын».

Они прекрасно знали, куда летят.

Они то смеялись, то переходили на шепот.

«Мучают ли вас эротические сны? – спросил психиатр. Почему мучают? – удивился несколько обескураженный такими словами пациент».

Я примерно так перевел для себя негромкий шепот оранжевой.

Наверное, девяносто лет назад это казалось смешным. А сейчас мои спутницы просто летели в Дин-ли. Их ничто не мучило, разве что проступок друга сердешного, укрывшегося в Пропасти. Они торопились на последнее представление Счастливчика и прекрасно знали, что находятся под постоянной опекой «теток». Они знали, что «тетки» везде. Если ты нервничаешь – «тетки» тебя успокоят. Если ты торопишься, они стабилизируют игру. Если устал, прими душ, «тетки» снимут случайные рефлексии. «Тетки» – нервы мирового Облака.

Я с удовольствием прислушивался к веселому шепоту.

Раз эти куры так сильно хотят, значит, молодые челы найдут для них воду.

Каждый в этом мире должен выполнить свое предназначение. Бибай. Пусть молодые челы роют землю копытами. Мы – пенсеры, весело кудахтали синяя и оранжевая куры. Жизнь пенсера начинается после того, как тебе исполнилось девяносто. Ты работал, ты достиг многого. Тебе стукнуло девяносто, ты свободен.

«Все включено».

Игра делает свободным.

В Дин-ли своя музыка, своя мода, живопись, развлечения. Кухня в Дин-ли не китайская, не русская, не монгольская, она своя. Ты видишь настоящих живых драконов в вечернем небе над большой рекой Голын, и это действительно настоящие драконы. Ты видишь полярные миражи над рекой, и это настоящие миражи. Ты ведь не будешь утверждать, что шекспировские страсти не настоящие. А если будешь, значит, ты не пенсер. Игра дает чудесную возможность (при желании) заново пережить все когда-то тобой пережитое. Бывший гонщик проходит самые сложные трассы, не важно, что в его годы нервные реакции, скажем так, притуплены. Это ничего. Бибай. Мы в Облаке. Бывший океанолог спускается в такие бездны, о каких не мечтал в зрелые годы. Неукротимые пенсы, особенно те, которые с шилом, разыгрывают то, что не давалось им в двадцать пять. Игры неисчислимы. Игры необозримы и невероятны. Есть игры для тихих пенсеров. Есть игры для физически неполноценных, но выживших, прошедших полный апгрейд. Есть игры для придурков и кудахтающих кур, все одинаково заслуживают счастья.

Тебе стукнуло девяносто?

Радуйся, пой. «Все включено».

Какой бы ни была игра, она все равно выгодней былых Домов старости – унылых рассадников старческих ссор и склок.

Игра – это не только чудесные облака над вечерним морем, рампа игровой площадки, веселые взгляды, смех, возгласы, это мера и вкус, рассчитанные интонации, понимание вечности. Руками игроков добываются исторические артефакты, уточняются детали давно ушедших событий. Камеры Т (в просторечье – «тетки») строго следят за тем, чтобы не нарушались правила. Мы свободны, мы ответственны. Второе – чрезвычайно важно. Мы живем для будущего, но сотканы, конечно, из событий прошлого. Пещерные рисунки, разливы больших рек, северные сияния, лед, пламя – все входит в игру. Долой состязание цивилизаций. Мы свободны. Мы созрели для удовольствий. Кто-то уединяется в горной обсерватории, кто-то торит новую тропу в снежной пустыне, кто-то в Реальных кварталах корпит над историческими документами, а кто-то проводит долгие теплые вечера за столиками чудесной набережной. На родине Одиссея, давно затонувшей в прошлом, никто не приносил в жертву Афине Палладе или Афродите свинью или быка, нет, всем им приносили белых голубей и белых козочек.

Пенсеры, как боги, питаются эмоциями.

Живая вода

7 октября 2413 года.

20.20. На реке Голын безоблачно.

1

В гостинице «Голын» было сумеречно.

Я не стал осматривать номер. Сразу отправился в ванную.

Человек вышел из воды, вода его стихия. Вода успокаивает. Вода дарит жизнь.

Я вырос на большой реке. Я наслаждался. Я подставлял плечи, спину под тугие струи, а потом открыл глаза и увидел летящие в лицо капли – каждую в отдельности. Они замерли, будто нарисованные, застыли в полете. Ну да, понял я, мы, молодые челы, живем стремительно. Мы живем энергично. Как огненные вулканы, как снежные метели и грозовые ливни.

Я моргнул, и капли снова слились воедино.

Наверное, это, включились местные «тетки».

И я увидел стены в мраморе нежных тонов, прихотливые голубые прожилки, мягкие обводы, никаких жестких углов. Мой номер, мой душ, моя площадь, хотя все эти определения выглядели бессмысленными.

Самым трудным для человека всегда было изжить идею собственности.

Ее и в прежние века не раз объявляли полностью изжитой, но она вновь и вновь возрождалась, прорастала из недр подсознания, как возрождается, прорастает чертополох на голом пепелище. Уходя в горы, собираясь в море, пенс, конечно, выбирает ледоруб по своей руке, подгоняет обувь, акваланг. Это все твое, исключительно твое – по физическим параметрам. Но, вернувшись, ты все равно сдаешь на базу и ледоруб, и обувь, и акваланг, ты снова свободен, «тетки» держат руку на твоем пульсе.

Слабеет память, путаются слова, мир бледнеет, смазывается, но душа человеческая не тускнеет. Цэвэр. Чудо чистое. Стресс и беспокойство – удел в основном молодых челов. Именно они находятся в плену перегрузок, а на пенсеров и пенсов день и ночь работает единая мировая система. «Тетки» – лучший способ стремительно и напрямую передавать энергию и информацию на всех уровнях.

Цэвэр гайхамшиг. Так бы, наверное, сказал Счастливчик.

Я удивился. Почему я все время возвращаюсь к Счастливчику?

Ну да, остался в памяти разговор оранжевой и синей. Друг сердешный в Пропасти… Счастливчик в Дин-ли… Последнее выступление… Наверное, Счастливчик и сейчас находится где-то неподалеку, может, на просторной набережной под окнами гостиницы. А до этого («тетка») он участвовал в каком-то неудачном переходе через выжженную пустыню по пути в Тибет.

Впрочем, почему неудачном? Ну да, потерял в пустыне двенадцать человек, но сам-то вернулся.

Его спросили: «Как вы могли потерять связь с мировым полем?»

Он ответил: «Это должны установить вы».

«Ваш переход – это игра с прошлым?»

«С прошлым не играют».

«Что вы имеете в виду?»

«Общую ситуацию».

2

Чудо чистое. Цэвэр гайхамшиг.

Я стоял у окна и прикидывал, куда мне отправиться.

Круглосуточный прогноз обещал полное безветрие в устье реки Голын.

Итак, куда? Я знал, что не ошибусь, выберу верное решение. Тот, кто злостно не посещает ванную («теток») в назначенные часы, нарушает главные Положения, а я их не нарушал. Отделу этики известен список всех нарушителей. Он невелик, но он существует. Без «теток» никак. В преклонном возрасте без них не добьешься желаемого. Чего хочет пенс, поднимающийся на Канченджангу? Разумеется, рассказать о мире, увиденном с ледяной вершины. Чего хочет пенс, пересекающий мертвую пустыню или спускающийся в мутные придонные течения Курильской впадины? Разумеется, рассказать о том, что увидел на самом дне.

За сверкающим ледяным гребнем… Среди черных курильщиков… В снежной мгле…

Только так. Ты – пенсер. Ты свободен. Тебе не нужно думать о здоровье, всего лишь вовремя посещай ванную. И если даже забудешь, пропустишь разок, ничего страшного, «тетки» подскажут. Танцуй «Розамунду», спорь, путешествуй, не пренебрегай гимнастикой и медитацией, ты всегда под контролем «теток».

Пенсеры – игроки. Пенсеры всегда заняты игрой.

Конечно, время от времени возникают неясные слухи о какой-то необычной, какой-то особенной игре, якобы вдруг выпадающей из-под контроля «теток», но это всего лишь слухи. Сотрудники Отдела этики хорошо это знают. Да и что значит своя? В конце концов, на определенном этапе любая игра пусть на какое-то мгновение, но выходит из-под контроля и самый неукротимый пенс остается наедине с дикой природой, как на знаменитом полотне, посвященном снежной буре на горе Бумза.

Чудовищная вертикальная стена…

Черные страшные изломы трещин…

Мертво рушащиеся снежные козырьки…

3

Лет семьдесят назад («тетки») расследователь Отдела этики Шеин («тетки») занимался аварией пассажирского планера «Ганг». Это случилось задолго до моего рождения. Огромный планер развалился где-то над пустыней Гоби. Такое случается. Цэвэр. Трупы пассажиров и экипажа оказались разбросанными на площади в добрый десяток километров, только Счастливчик уцелел. Никто не верил в такое спасение, но Счастливчик уцелел. Он сидел в авиационном кресле, намертво пристегнутый, лицо расцарапано, в крови, но не разбился, огонь обошел место его падения, он не сошел с ума, не искалечился. Цэвэр. Он должен был сгореть, сойти с ума, расплющиться при ударе о пески, но ничего такого не произошло. Счастливчика должно было размазать по камням, как желе, но он даже не выпал из кресла.

Удивительная, даже пугающая история.

Пенсерам такие истории никогда не нравились.

Еще бы. Дин-ли. Тихие уголки. Ты достиг своих девяноста лет.

Ты завершил свои житейские дела. А до этого – строил дальние орбитальные станции, изучал жизнь океанов, спасал, лечил людей, добывал металл и камень, развивал новые технологии. Не один год, даже не один десяток лет. А теперь ты перешел в пенсеры. Больше никаких проблем. «Все включено». Устраивайся на тихих солнечных островах или селись в Реальных кварталах, путешествуй. Игру выбирает большинство пенсеров. Это, в сущности, объяснимо. Ты вырастил детей, ты помог обществу, значит, имеешь право заняться собой и тем, к чему тебя влекло всю жизнь. Сто лет – не катастрофа. Сто лет – всего лишь возраст игры.

Алмазная незабудка

7 октября 2413 года.

20.30. На реке Голын безоблачно.

1

Я шел по набережной.

Не искал особенных знаков.

Деревянные скамьи с мудрыми нужными изречениями, издалека заметные говорящие указатели. Запах свежего чая, зеленой листвы, цветов, ванили. В Дин-ли не спрашивают, сколько тебе лет. Если ты живешь в Дин-ли, по-любому выйдет – много. Но здесь торопиться некуда, ты все успеешь.

Ты – пенсер. Ты – подобный в подобном.

Высокая дама в шляпке, прихотливо построенной из белых чудесных перьев, издали кивнула мне, может, обозналась или просто удивилась молодому челу. Подведенные морщины и цветные тату пользовались в Дин-ли большим почетом, их не прятали. Бросались в глаза береты – вязаные и печатные, без этого никак. Тысячи веселых открытых улыбок. Вон человек-гриб ростом в сто шестьдесят, но смеющийся. Уже выцветшие, но уверенные глаза, наверное, когда-то голубые.

Чаще всего возраст пенсеров выдает походка.

«Тетки» справляются со многими трудностями, но не со всеми, природу не переспоришь. Я, например, узнал пенсера Борисова. Бибай. Этого уже в юности считали сумасшедшим, хотя какая юность у сумасшедших? Он испытывал мощные ракеты, работал на орбите, не раз горел, темные пятна ожогов на лице, на руках и сейчас бросались в глаза, но, скажем так, ничему не противоречили.

Похоже, я застал в Дин-ли пик моды на тату. Лучистые звезды, цветные луны во всех четвертях, прихотливые лилии, снежные перья, крылатые рыбы, перепончатокрылые драконы, птицы из волшебных снов.

На меня тоже обращали внимание.

Кивали, провожали насмешливыми взглядами.

Пожалуй, так обращали бы внимание на согбенного старика, затесавшегося вдруг на званый вечер, проводимый молодыми челами.

«Такому не нужна живая вода», – услышал я.

Оборачиваться не имело смысла. К тому же, в сухощавом франте, руки, шея и лицо которого было густо оплетены прихотливыми тату, я узнал знаменитого лингвиста Л., лет семьдесят назад построившего общую теорию языка. Вот с ним, наверное, было бы интересно пообщаться.

2

«Такому не нужна живая вода», – повторил кто-то.

Ну да. Зачем молодому челу живая вода? Когда тебе тридцать пять – на вечность смотришь без особенного интереса. Да и чужим я себя не чувствовал, несомненно, заслуга «теток». Впрочем, и пенсерам в Дин-ли кривые слабые ноги мешают не больше, чем отблеск фонарей на воде. Улыбки, покашливание, легкое придыхание. Большая река, долгие облака. Цветные и белые воротнички, легкие сандалии, туфли, шляпы, береты, снова тату. Пенсеры ничего не хотели скрывать – были разрисованы, как маори. Я узнал в толпе престарелого художника Якова Рябова, акварели и масло которого известны многим, если не всем, даже у меня хранится несколько миниатюр. Яков Рябов всю жизнь писал тени. Кажется, он знает такие оттенки, для которых еще не придуманы названия. Гайхамшигтайгаар. По самому звучанию диковинного слова я понял («тетки») его значение. Чудесно. И произнесла это согбенная дама в элегантной широкополой шляпе чуть набекрень, с цветами.

Я вдруг понял, чего мне не хватало в Дин-ли.

Детей, конечно. Не было тут детей. Не знаю, с чем это можно сравнить.

Негромкие покашливания, шарканье ног, спокойные улыбки. Над рекой Голын безоблачно. И все же не спокойствие объединяло пенсеров. И не возраст, и не отсутствие детей, как бы это ни бросалось в глаза. Игра, – вот что свело пенсеров на набережной в Дин-ли. Они не хотели доживать последние годы в городских домах и квартирах. Они прожили долгие жизни, иногда скучные, иногда чрезвычайно яркие, теперь им хотелось только игры. Они не впали в детство, как иногда подшучивают, совсем нет, они просто хотели участвовать в чем-то достойном самого активного человека.

Климатический удар подвел черту под всей прошлой историей человечества.

Больше никаких войн. Теперь все – на людей. Каждый заплатил за удивительную старость своим удивительным прошлым. Они распрощались с Лондоном и с Венецией, с Голландией и с Данией. Не они лично, конечно, а их предки, как выразился бы археолог. Они навсегда распрощались с Прибалтикой, с Флоридой, с частью Аляски. Уцелевшие небоскребы Сан-Франциско украшают теперь длинный одноименный остров, огромные территории Китая и Индонезии ушли под воды Мирового океана, захватившего все, что он мог захватить. Астрахань, Санкт-Петербург, прибрежная полярная полоса, архипелаги Западной Сибири…

Но у пенсеров Дин-ли горели глаза.

Они были самодостаточны и свободны.

Они пришли на эту набережную, чтобы послушать и посмотреть еще один вариант «Одиссея», они ждали новой необычной музыки, новостей о живой воде. Без некоторой доли воображения никакой нормальной жизни вообще не существует. Не важно, что многие тут хромают и даже опираются на трости. «Тетки» с ними. Это придает уверенности.

«Быть мальчиком – вопрос пола, быть стариком – вопрос возраста».

Я засмеялся, но не стал оборачиваться. Все тут свои, я ничем не хотел выделяться.

О «тетки», дайте мне сил и терпения. Наделите меня выдержкой. Я о каждом увиденном хотел что-то знать. О «тетки», не позволяйте мне никого, совсем никого упустить из виду. Я подмигнул согбенной старушенции, небрежно распустившей по плечам седые красивые волосы. Она незамедлительно ответила, даже чуть-чуть подпрыгнула, показывая, какая она ловкая и быстрая, прямо не согбенная старушенция, а сжатая пружина!

И не важно, что все тут поглядывали на меня снисходительно.

3

Никто не спорит, весь мир – театр.

Никто не спорит, все женщины, мужчины – актеры.

Эти тезы уже несколько столетий ни у кого не вызывают сомнений.

Но пенсеры хотят не просто играть. Они хотят играть только самих себя. Они хотят играть то, чего не успели доиграть в прошлом.

С игры все начинается, игрой все кончается.

Я никогда не встречался со Счастливчиком, но, наверное, узнал бы его.

У него лицо, наверное, желтое, как текучий песок. Он наверняка из самых неукротимых пенсов. У него злые глаза. Впрочем, это все вздор. Я незаметно потянул носом, но не почувствовал никакого запаха.

Смеющиеся лица, стилизованные морщины, тату.

Кто-то улыбнулся, кто-то проводил меня невнимательным взглядом. Я не представлял для пенсеров особенного интереса. Ну, идет молодой чел, почему нет? Когда-нибудь состарится и он. Мы не знаем, на что способен такой молодой чел, может, он давно в игре. Как, скажем, пенсер Ван Ду, прыгающий с парашютом. Семьдесят три прыжка для такого столетнего пенса не рекорд, и прыгает он с тридцати километров. Душевную его гармонию трудно нарушить, потому что живет он, в сущности, за облаками. А вот пенсер Глухой (девяносто девять лет) до сих пор активно и успешно занимается экспериментальной биохимией. Он любит Реальные кварталы, где есть возможности заниматься настоящей наукой. Пенсеру Глухому удалось выявить сложные внутренние механизмы саморазрушения человеческого ДНК. Этим он сразу окупил свою старость.

«Как я сохраняю мозг в рабочем состоянии? Я им пользуюсь».

И пенсер Глухой не просто пользуется своим мозгом, он помогает другим.

Он оказался тем единственным человеком, который не уснул в Седьмом (южном) квартале Дин-ли, когда этот квартал накрыло болезнью Дица. Пустые дома, вялые липы, в один день полностью пожелтевшая трава.

«Только спать, спать, спать и не видеть снов».

Болезнь Дица не убивает, она выключает жертву из жизни.

Чтобы разбудить спящих, понадобился мозг именно пенсера Глухого.

Под каменными рострами мелькнула женщина, напомнившая мне Иду Калинину.

За последние двадцать лет Ида Калинина (в прошлом – великая гимнастка, потом тренер) посетила места последнего упокоения многих известных, да и неизвестных людей. Мрачные слухи о пограничной реке Стикс всегда казались ей нелепыми. «Просто мы не имеем оттуда никакой информации». Пенсер Ида Калинина всерьез мечтает когда-нибудь вернуться оттуда. Она мечтает стать первым пенсом, действительно вернувшимся оттуда. Почему нет? Все понимают, что нельзя без надежного скафандра и мощных тормозных систем сойти с околоземной орбиты живым. Но Ида Калинина верит: оттуда можно вернуться.

Цэвэр. Чудо чистое.

4

«Будь счастлив, это здорово все упрощает».

Женщина в белом перехватила мой взгляд и пожала плечами.

Не всем нравятся малярийные цыплята, каким я, наверное, выглядел в ее глазах.

Но ведь и не все пенсеры нам нравятся. Многие молодые челы уверены, что рано или поздно татуировка даже на самом спортивном теле обвисает и гаснет, при этом тату – все равно искусство. Постоянно носить искусство с собой – это повышает самооценку. На выбритом виске высокого старика я увидел оранжевую звезду. Волосы разноцветными пучками торчали над головой, но висок был выбрит.

Праздничными драконами плыли над рекой облака.

Выгнутый мост походил на смазанную зноем радугу, вода матово серебрилась, на столиках волшебно вспыхивала стеклянная и фарфоровая посуда. Огненные фонтаны, праздник живых цветов. Пенсеры не печалились. Подумаешь, на всех не хватит живой воды, что-нибудь придумаем. Подвяжем пучками волосы, сменим тату. У нас головы совсем голые? Зато их можно красиво расписывать. У нас выпученные выцветшие глаза? Зато мы умеем, как пауки, ползать по скалам.

На открывшейся за поворотом площади я увидел игровую площадку, над которой, как последний штрих неведомого стилиста, парила в воздухе огромная массивная балка с отчетливыми, даже издали просматривающимися потеками янтарной смолы. Запах свежеспиленного кедра всегда приятен. Было видно, что кое-где к балкам приклеились бабочки. А на самой игровой площадке завалилось на борт деревянное судно с мачтой, украшенной веревочными реями и вантами.

«У нас немногие играют на флейте».

Улыбка. Бибай. Будто бабочка вспорхнула.

И я впервые ощутил неясную тревогу («тетки»).

Это было невероятно. Это походило на недосмотр, на ошибку. Я никогда не задумывался о такой возможности, но рядом, совсем рядом, в трех-четырех шагах, за отдельным столиком сидела Алмазная незабудка. На ней был кардиган крупной вязки и самый обычный печатный беретик. Ничего вызывающего. Но внезапный холодок пронзил меня. Я не видел ее пять лет. Алмазная не встала, увидев меня, и вообще смотрела без улыбки. Листочки юного мышиного горошка выглядят, может, нежнее, не знаю, но Алмазная, как и пять лет назад, была похожа только на незабудку. Алмазики в розовых слегка оттянутых мочках. Никаких морщинок, намека на них. Румянец – не наведенный, густые ресницы – свои. При таком лице даже кривые ноги женщину не испортят, а у Алмазной и ноги были само совершенство. И она, несомненно, чувствовала себя своей среди многих пенсеров, пестрых как зебры, украшенных самыми наглыми прическами и татушками.

Рядом с Алмазной сидел пенсер.

Этот, конечно, был в тату и в морщинах.

Старый, даже древний, хотя это его не портило.

Он тянул через трубочку какой-то синий напиток и делал это значительно, неторопливо, втягивая узкие щеки. Ни одного лишнего глотка. Он все заранее отмерил. Было видно, что он выпьет ровно столько, сколько заранее определил. Похож на ископаемого проконсула, подумал я, только дикости не хватает. Такими были наши далекие предки, хоть сейчас отдавай его археологу. Счастливчик? Обычно «тетки» точно выводят на цель, но я колебался. Тяжелые челюсти… мрачный взгляд… низкий лоб, припорошенный седыми кудряшками…

Я спросил: «Как ты?»

Она ответила: «На свой возраст».

Тридцать шесть. В таком возрасте вопросы о здоровье звучат нелепо («тетки»). Проконсул, впрочем, не обратил на мой вопрос никакого внимания. Просто я, видимо, прервал их разговор.

«Все в этом мире – для человека…»

«…пока не знаешь истинных масштабов».

Наверное, я помешал им, иначе Алмазная не стала бы удерживать проконсула.

А она удерживала. Рука ее – тонкая, загорелая, без единой морщинки, лежала на грубой, мощной, расцвеченной алыми и синими узорами руке проконсула. Если это действительно был Счастливчик, он, похоже, неплохо шлифовал какую-то там историю. «В мире, созданном не тобой, не все доступно пониманию». Произнося это, спутник Алмазной и впрямь напомнил мне проконсула – зубастого примата, вымершего десятка два миллионов лет назад.

Алмазная улыбнулась и убрала руку.

Это ее движение (не примирило) объединило нас.

Но я снова почувствовал тревогу («тетка»). Я чего-то не понимал.

Кажется, и проконсулу не понравилось движение Алмазной. Помни, Лунин, сказал я себе, помни, что ты давно уже не практикант, а она давно не наставница. Помни, что ты – сотрудник Отдела этики, и твоя тонконогая беда встречается не с тобой, а с каким-то зубастым пенсером.

5

Прошлое – мертвое время.

Прошлое – это умершее время.

На игровой площадке, метрах в десяти от нашего столика, под плавающей в воздухе кедровой балкой хромой игрок в седых дредах привязывал к мачте накренившегося деревянного судна робко вскрикивающих сирен. Гибкие, с крыльями из рябых, как у кукушки, перьев, лысые, Гомер бы сказал: гологоловые. Мелкие сиреневые цветочки украшали кожу сирен как фантастические кружева. Может, такими они и были когда-то, почему нет?

Меднокопытные кони… Золотые гривы…

Проконсул тяжело смотрел на меня, но тревога исходила не от него.

Я чувствовал – я в игре, но в какой? Еще я чувствовал, что не понравился проконсулу. Может, какой-то сбой? Может, информационная подзарядка в камере Т оказалась не на высоте и «тетки» смазали подачу, или просто проконсул был в том возрасте, когда наглых молодых челов не замечают?

Но я-то все замечал. И алмазики в прелестных ушах Незабудки. И то, как тяжелые желваки скул сдвигают с мест глубокие морщины проконсула. И то, как мелькают в моей голове странные видения. Песчаная пустыня. Выжженные камни. Выбеленные, высохшие, как хворост, кости.

«Игра – всегда повторение».

Время – цак. Дорога – дзам. Вода – ос.

Монгольские слова так и порхали в воздухе.

«Я не понимаю», – признался я и услышал в ответ:

«В мире, созданном не тобой, не все доступно твоему пониманию».

Режущий песок, острый привкус крови. А почему, собственно, нет? Игра тоже может отдавать кровью. Мы далеко не всегда знаем, чем игра закончится. Верблюды, лошади, телеги – квадратные ящики на колесах. «Тетки», кажется, работали на «отлично», такими яркими были видения. Проводник-идиот бормотал: «Вода». Но как взять с собой воду, если только одной дроби на телеге четыре пуда и все надо тащить на заморенных верблюдах и лошадях. Почему-то слова проконсула (может, из-за перевода, предложенного «теткой») и даже слова Алмазной звучали скучно, именно как монгольский язык, когда его не понимаешь. Ну да, мертвые кости, пустыня. Но этот мир все равно наш. Пусть ничто в нем не принадлежит нам, но он наш. Он почти целиком построен нами. Вольно диким заблудшим осам строить свои гнезда где попало, это ничего не меняет в мире.

Я даже удивился своей патетике.

К счастью, проконсул уже поднялся.

«Барятэ». Я обрадовался. Мне сразу стало легче.

На фоне негромкой толпы Алмазная и проконсул будто кружились в медленном танце, они что-то произносили, но я видел только рты – шевелящиеся, как у рыб. А с игровой площадки уже лился негромкий речитатив.

«Всех обольщают людей, кто бы ни встретился с ними».

Сирены беспощадны. Теперь я знал это без всяких подсказок.

«Кто, по незнанью приблизившись к ним, голос услышит, домой не вернется», – в отчаянье вскидывал руки над головой хромой Одиссей в седых дредах. Он обращался к поющим гологоловым сиренам, и в унисон ему звучали голоса матросов, таких худых, будто их набирали где-нибудь в порту Игарка в начале двадцатого века.

Заоблачное искусство

7 октября 2413 года.

20.42. На реке Голын безоблачно.

1

Одиссей в дредах.

Гологоловые сирены.

«Всех обольщают людей».

Чудо чистое. Цэвэр гайхамшиг.

Громада времен высилась над нами, как белые грандиозные облака.

Я хотел, чтобы Алмазная заговорила первой, но она продолжала молчать, и я опять мысленно увидел песчаную пустыню, усеянную костями («тетки»). Однажды Счастливчик уже потерял в пустыне своих спутников («тетки»). И, кажется, теперь Счастливчик вновь собирается в те края.

Зачем? Почему он так торопится уйти – не с игровой площадки, а в пустыню?

Я не знал, что именно случилось три года назад в желтых мертвых песках, отчего погибли спутники Счастливчика. Но они шли в пустыню по своей воле, значит, знали, куда идут.

«Спасибо, что ты меня услышал».

«Но ты же еще и полслова не сказала».

«Теперь все равно. Можешь спрашивать».

Разумеется, я спросил, зачем Счастливчик собирается в пустыню? Может, хочет найти живую воду?

Алмазная удивленно подняла голову.

«Чтобы остановить Счастливчика, нужны серьезные основания».

«Разве двенадцать трупов в пустыне не основание?»

«Для игры – нет».

«Как тебя понимать?»

«Раз ты не знаешь, не скажу». – И сама спросила: – «Ты видел отчет Счастливчика по Гобийскому переходу?»

«Разве он доступен?»

«Частично».

«Значит, в нем действительно есть что-то такое, что не стоит выкладывать в общее пользование?»

«Такое можно найти в любом серьезном отчете».

«Тогда почему Счастливчику разрешили новый переход? Ведь ему разрешили?»

Алмазная кивнула: «Его игра связана с прошлым».

«Разве не все игры связаны с прошлым?»

«Это уже не важно».

«Почему?» – не понял я.

«Потому, что ты принял предложение Счастливчика».

Теперь я вообще ничего не понимал. «Какое предложение?»

«Пойти с ним».

«В пустыню?»

«Конечно».

Я прислушался. К себе («тетки»). К окружающим («тетки»).

Привязанные к мачте сирены вели какую-то особенную арию.

Я пойду со Счастливчиком? В пустыню? Я принял его приглашение? Как это? Когда? Зачем мне в пустыню? Разве мало уже того, что однажды Счастливчик потерял в пустыне своих спутников?

«Да, он их потерял. – Алмазная подняла на меня взгляд, и на этот раз глаза ее были мрачными. – Что с того? Людей всегда тянуло к теневым линиям, Лунин. Разве не так? Вспомни, как популярны работы Якова Рябова. Всего лишь неясные смазанные тени на полотне, но как они беспокоят. Учись разбираться в оттенках, Лунин. – Она почему-то упорно называла меня по фамилии, будто подчеркивая дистанцию между нами. – Даже искусство, Лунин, придумано для того, чтобы длить чувство опасности».

«Не знаю. Я не искусствовед».

«Игра утверждается не искусствоведами».

Ну да, с искусства все начинается, искусством все кончается.

Но разве твои губы, моя Алмазная незабудка, были просто игрой?

Да, я всего лишь обыкновенный молодой чел, моментальный человек, так нас называют, но разве игра – удел только пенсеров? Пять лет назад, моя тонконогая беда, ты стонала в моих руках, ты отвечала именно мне, а не кому-то другому. Твое тело, твои слова и стоны – разве это была только игра?

2

На реке Голын безоблачно.

3

«Зачем я в этой игре?»

«Чтобы помочь Счастливчику».

«Но ты вдумайся. Он потерял людей».

«Такое случается. Но убил их вовсе не он».

Алмазная опять подняла взгляд, и я осекся. На этот раз я вообще не увидел в ее глазах ни тепла, ни какого-то особенного интереса, а только старое, хорошо знакомое мне упрямство, как пять лет назад.

«Что грозит Счастливчику?»

Она ответила просто: «Время».

«Но время грозит не только Счастливчику?»

И только теперь по холодному блеску ее глаз, по вспышке алмазика в прекрасной розовой мочке я вдруг понял, что там, в нашем прошлом, к сожалению, действительно уже в далеком прошлом, у меня, человека моментального, не осталось ничего, кроме умершего времени. И если кто-то сейчас остро нуждался в живой воде, то, наверное, прежде всего я.

Череда предков

7 октября 2413 года.

21.01. На реке Голын безоблачно.

1

А на игровой площадке уже шло действо.

Сирены страстно щебетали, как большие рябые птицы.

Неволя заставляет глубже, острее, отчаяннее чувствовать родину, жизнь, детей. Цохрол. Подальше от низких темных берегов. Время и пространство заставляют глубже, острее чувствовать родину, жизнь, детей. Крылья из крупных перьев. На выбритых головах голубые цветочки, как фантастические кружева. Изумленные восклицания, нежный запах смолы, цветов. Дин-ли – город счастливых. Гавкнула собака неподалеку, будто рассмеялась. Множество глаз следило за гологоловыми сиренами, за хромым Одиссеем. Музыка текла, распространялась над набережной, ее сносило по реке, сиреневая дымка покрывала низкие далекие здания Реальных кварталов. Там озонаторы не поют, там камеры Т малой мощности.

«Если ты сам пожелаешь, – неслось с игровой площадки, – то можешь послушать…»

Наверное, ничем из прошлого нельзя пользоваться, не обдув пыль.

«У нас немногие играют на флейте».

Это произнесла Алмазная. И она произнесла это так, что мне сразу захотелось отказаться от участия в переходе Счастливчика, ведь игра предполагает импровизацию, а кто тут импровизирует? Час назад я представить не мог, кого увижу в Дин-ли. Час назад мне в голову не приходило, что я ни с того ни с сего дам согласие войти в отряд Счастливчика. Зачем мне в пустыню? Разве мы в одном искусстве?

Мне хотелось коснуться Алмазной. Мышцы сводило от этого страстного темного желания.

2

«Хубилган…» – произнесла она.

Ну да. Хубилган. Я ожидал чего-то такого.

Историю какого века шлифовал Счастливчик? Девятнадцатого.

Значит, и прозвище Хубилган из девятнадцатого. А в жизни – Пржевальский.

Правда, имя это чаще ассоциируется с открытой им лошадью, но это уже факт третьего порядка. «Тетки» работали споро. Я четко, во всех деталях, видел все, что они подсказывали. Великий путешественник. По мере продвижения к Тибету ширилась его слава. Особенно возросла она после известной стоянки у кумирни Чейбсен. Там Хубилган (Пржевальский) и его спутники до такой степени устрашили местных дунган, что они уже не осмеливались нападать на отряд.

К тому же Пржевальский спасал больных малярией и лихорадкой.

Приезжали к нему гыгены – поклониться, вручить подарки. Появлялся с верительными грамотами владыки Тибета специальный посланник. Приходили далай-ламы, тангуты, монголы, китайцы, все молились Хубилгану и его дальнобойным штуцерам. Это же девятнадцатый век. Приводили малых детей, чтобы Хубилган их коснулся. Местные жители в рваных халатах выстраивались на коленях вдоль пыльных дорог. Это были сложные, это были скверные времена. Хорошо, что никому не приходит в голову повторить маршруты великого путешественника. Хотя почему не приходит? Счастливчик, например, пытался повторить переход Пржевальского через пустыню. На лошадях и верблюдах. На него ни джунгары, ни хара-тангуты не нападали, но он потерял всех своих спутников, а вот Хубилган не потерял ни одного. В хошуме, где он останавливался, никто не смел повысить голос. В долинах и на перевалах, в пустынях и на солончаковых болотах, где соль в жаркое время нарастает над мертвой водой серыми буграми-сугробами, царил мир.

Но Пржевальский был только хубилганом; он не был пенсером.

Может, он превзошел бы любого пенсера, но все же был только моментальным человеком, оттого и умер рано. Да и как не умереть рано, если тебя постоянно обдувает ледяным горным снегом, обжигает жаром песков. А еще эти болотистые комариные пространства. А еще эти костлявые перепончатокрылые драконы в полнеба, залетающие в пустыню из Китая. Желтые пески так обширны, что монголы называют их тынгери – небо. Желтое небо. Цэвэр гайхамшиг. Оно сыплется, как песок, а пески текут, как облака. Хубилган умер не в родном поместье под липами, он упокоился на голом берегу плоского озера, раскинувшегося между устьями рек Каракол и Карасуу.

Я хотел отмахнуться от этих слов, но Алмазная не позволила.

Она снова заговорила. Теперь о некоем Ири.

Имя его звучало тревожно.

А был он всего лишь уроженцем малого бурятского селения Цаган-Челутай, они там жили как в пустыне. Этот проводник довел отряд Хубилгана (восемь верблюдов и две лошади) до Хуанхэ, пересек с ним каменистое плато Ордос, перевалил снежные перевалы Куньлуня, достиг Тибетского нагорья. Слушая Алмазную, я, конечно, вспомнил «Снежную бурю на горе Бумза» – вцепившийся в ледоруб неукротимый пенс; рядом с Хубилганом все, наверное, были такие. Щетинистые щеки в инее. Ледяная стена, черные изломы трещин, обвисшие снежные козырьки. Никакой гарантии на возвращение, но неистовый пенс вернется. С игры все начинается, игрой все заканчивается.

Среди враждебного населения надеяться можно только на себя и на штуцер.

Именно так. Только на себя и на дальнобойный штуцер.

Грубые незнакомые слова раздражали меня, будто Алмазная все еще продолжала говорить по-монгольски.

Штуцер Хубилгана пугал самых дерзких дорожных грабителей. Штуцер Хубилгана стрелял на день пути и сколько угодно раз, ведь заказывал Хубилган свое оружие в далеком Лондоне у лучшего ствольщика тех времен – Чарльза В. Ланкастера.

И помощников выбирал сам.

Я удивился: «Это-то зачем усложнять?»

Почти пять веков назад, с некоторым внутренним усилием напомнила мне Алмазная, не существовало ни камер Т, ни психологов. Шел девятнадцатый век, вдумайся, Лунин. Даже крепкие молодые челы считались моментальными, так недолго они жили, а наземный транспорт сводился к верблюдам и лошадям. Удача и собственное здоровье – только удача и собственное здоровье могли вывести путешественников из мертвых болот и пустынь. Только удача и здоровье спасали путников на ледяных перевалах и выжженных песках. Впрочем, еще красота. Это входит в условия любой игры. На самом ужасном перевале на солнечной стороне с гранитных скал, как коричневые грибы, свешиваются осиные гнезда, а в мягких мхах, как в гнезде, прячутся аметистовые примулы с желтым пятнышком посредине. Хубилган учил проводника: делай, Ири, то, что умеешь. Не завидуй никому. Не гонись за тем, что недоступно. Ты, конечно, можешь научиться от меня книжной мудрости, но это сторонние знания, они не сократят тебе путь, не переменят соленую воду на пресную, не уберегут от жары, морозов, лавин, пыльных бурь и снегов, живи, как живешь.

«Никогда не смотрел на жизнь с такой точки зрения».

«Я знаю», – усмехнулась Алмазная.

Ири, лучший проводник Пржевальского, легко находил звериные тропы в самых глухих местах. Он умел договариваться с самыми воинственными тангутами, а там, где не хватало слов, без колебаний пускал в ход оружие. Других способов выжить у Хубилгана и его спутников не было.

Холодные дожди, страшные камнепады, безумные грозы.

Слушая Алмазную, я снова увидел «Снежную бурю на горе Бумза».

Прищурившийся упрямый пенсер. Он-то уж точно был в игре. Я молча смотрел на Алмазную. Она тоже щурилась, она сейчас видела больше, чем я. Хубилган жалел, что от пятого перехода Ири отказался. «Больше я не пойду, Хубилган, – сказал Ири. – Мне больше не надо». Правда, в некоторых исторических источниках цитируется иной ответ. «Я не пойду, Хубилган, – будто бы сказал проводник. – Если я пойду с тобой, домой не вернусь».

И не пошел.

И жил долго.

А Хубилган умер.

Бурят-кавалерист

7 октября 2413 года.

21.47. На реке Голын безоблачно.

1

Тонкая рука Алмазной лежала на столике.

Тонкая, нежная, без всяких тату, просто смуглая.

Потянувшись за чашкой, я коснулся ее руки. Это получилось случайно, ничего такого я не думал, но меня пронзило тревожным отчаянием: вот сейчас она уберет руку.

Но она не убрала. Правда, и не улыбнулась.

Бывший проводник Ири жил долго, так она сказала.

Благодаря последнему письму, отправленному Хубилганом с далекого озера Иссык-Куль, Ири, бывший проводник, из заброшенного бурятского поселка вызван был в столицу. Там он стал жить при Санкт-Петербургском императорском Университете, сделался истопником. Ему это нравилось. Он вовремя доставлял дрова и уголь. Он полюбил тесный темный закуток под лестницей черного хода, в котором жил и хранил нужный инструмент. Нередко он встречал друзей Хубилгана – людей очень известных, даже знаменитых. Ему показали письмо, доставленное с озера Иссык-Куль. «Проводник Ири все делал, как мог, правда, напрасно тянулся к книжным истинам». Заканчивалось письмо личным обращением Хубилгана к бывшему проводнику. «Не допускай себя к книжным истинам».

Еще Пржевальский назначил бывшему проводнику небольшое содержание.

Это понятно. С небольшим – не забалуешь.

Конечно, бурят Ири думал дожить отпущенные ему годы в родном Цаган-Челутае, но такого не случилось, за него все решил Хубилган. При встречах с новыми столичными знакомыми, как раньше водилось в родном бурятском селении, Ири с уважением снимал шапку, наклонял голову и немного высовывал язык. В университетских стенах это удивляло, но не сильно.

Совсем другое дело – Невский проспект или линии.

Вот там не стоило вести себя так, как в Цаган-Челутае.

Иногда бывший проводник рассказывал друзьям Хубилгая о далеком и трудном пути к Тибету.

«Там в горах есть красивая зеленая долина, надежно защищенная от зимних холодных ветров. Туда можно попасть только случайно». Алмазная явно цитировала какой-то письменный документ. «Жители указанной долины не знают никаких тягот, они легко прозревают сущее и путешествуют по всей вселенной. Бог милосердия Чен-ре-зи пристально следит за каждым обитателем».

А как все-таки выйти к указанной долине?

Алмазная сама ответила на невысказанный вопрос.

Хубилган указывал несколько маршрутов. Через жаркую пустыню Гоби, через ледяные горы Куньлунь. Бывший проводник Хубилгана соглашался с этим. Кстати, бурята Ири не раз приглашали на Ученый совет университета. Он послушно приходил в фартуке истопника и останавливался у двери.

«Чем хороша та долина?» – спрашивали истопника.

«В ней родились Ну и Куа, первые люди мира», – отвечал Ири.

«Но это, наверное, не все?» – интересовались члены Ученого совета.

Конечно нет. Это далеко не все. Еще там стоит дворец королевы Си Ванг My, целиком построенный из зеленого нефрита. И еще там часами звучит счастливая музыка, хотя нигде не видно ни певцов, ни музыкантов.

Я молчал, глядя на Алмазную. Я никак не мог увязать ее слова с почти доисторическими (в любом случае длившимися до Климатического удара) временами проводника Ири и его сурового Хубилгана. Вот еще хорошая тема для большой игровой площадки: в далеком девятнадцатом веке люди совсем плохо знали Землю. Так плохо, что Хубилган специально ходил в далекую Джунгарию – в эту выжженную темную пустыню на западе Китая. Там палящая жара, там самумы теббады. Там озеро, перемещающееся по обширной впадине между двумя хребтами. Там смиренные верблюды, почувствовав приближение горячих мертвенных вихрей, ревут и падают на колени.

«Но спутники Хубилгана вернулись».

Алмазная промолчала, потом все же кивнула.

Если проконсул, недавно сидевший за ее столиком, действительно был Счастливчиком, то сейчас она явно подумала о нем. В рассказе о Хубилгане и его проводнике скрывался какой-то особенный смысл. Я опять чувствовал тревогу. Я начинал бояться Алмазную. Если я уйду в пустыню, думал я… Ну, допустим, уйду… Нет, не так… Если я вернусь из пустыни… Что тогда?

Тогда, сказал я себе, Алмазная останется со мной.

Само участие в переходе я почему-то («тетки») считал решенным.

И если я вернусь… Если я правда вернусь… А почему бы не вернуться мне?.. Тогда Алмазная навсегда останется со мной. Хорошая игра приносит удачливым игрокам бонусы, пусть моим бонусом будет Алмазная. «Я ушла сама», – когда-то сказала она мне. А теперь я скажу ей: «Я вернулся». И, наверное, добавлю: «Сам».

И если все так, то пусть моей игрой станет – вернуться.

2

Но я не чувствовал освобождения.

Слишком много неясного, слишком много вопросов.

Скажем, с тем же успехом мы можем вернуться оба – Счастливчик и я. Как уже указывалось, через Кяхту, Ургу, Юм-Бейсэ, через Анси, Цайдам, Нагчу – всегда в направлении Лхасы.

«О чем это ты?»

«О правильной дороге».

«Разве есть неправильные?»

«Неправильных всегда больше».

Через Кяхту, Ургу, Алашань… Через Синин на озеро Кукунор…

Близкая музыка не заглушала голосов. Рябые гологоловые сирены обольщали, нежно влекли, но никто не хотел за ними следовать.

«Через Синин на озеро Кукунор…»

Алмазная замолчала, и я («тетки») увидел плоское озеро.

Я даже вспомнил его название («тетки»). Нет, конечно, не Кукунор.

Джорджей Пагмо, вот как оно называлось. В желтом небе никаких докучливых драконов, только желтые облачка. И такое прозрачное, что не сразу увидишь воду, только когда мелкая рябь пробежит по поверхности. И такая ледяная вода, что руку в одно мгновение сводит судорога. Там на каменистых берегах жить нельзя. Там нет никакой растительности, только скалы, похожие на безголовых сфинксов. И лишь со стороны Шамбалы доносятся приятные звуки.

Долгие приятные звуки доносились и к нам – с игровой площадки.

В девятнадцатом веке в глубь пространных азиатских пустынь ходили на лошадях и верблюдах. По жгучим пескам Ала-шаня и Тарима, по гиблым топким болотам Цайдама и Тибета, по снежным хребтам. Плаксивое лицо тангута-идиота. Хубилган спросил его, где правильная дорога, а он врет и даже не запоминает свое вранье. Дерзкие нападения тангутов-еграев. Крутящиеся столбы соляной пыли.

Девятнадцатый век. В его истории и сейчас, наверное, есть что шлифовать.

Я знал неукротимых пенсов, которые умудрялись пересекать Мировой океан на плотах и лодках, в одиночку покоряли Аннапурну. Но они были пенсами, возраст не служил для них индульгенцией, не влиял на суть действий.

«Я ушла сама». Слова Алмазной я тоже не считал индульгенцией.

Если я вернусь, ты уже никуда больше не уйдешь, думал я. («Тетки».)

Я не отпускал теплую руку Алмазной. Я был уверен: теперь всегда вместе.

Во все века люди шли, плыли, летели, взбирались, падали, поднимались и снова куда-то шли. Подводные чудища распускали под бальзовыми плотами и тростниковыми лодками страшные фосфоресцирующие крыла, расцвечивали, раскачивали бездонные провалы, а злая пурга вздымала сияющую корону над ледяной Крышей мира. Люди развьючивали смиренных верблюдов, расчищали убитый ветром снег, ставили холодные палатки. Кто-то мчался на лошади в ближайшую монгольскую юрту – купить аргал, сухой помет, но случалось и так, что рубили седло, чтобы вскипятить чай. А нынешние счастливчики живут в информационном поле. Им нечего бояться. Как же Счастливчик умудрился потерять своих людей? И почему его судьбой занимается Алмазная?

От непонимания и ревности сознание мое расползалось, как тряпка в кислоте.

3

«Если ты услышал зов со стороны Шамбалы – иди».

Может, Алмазная правда думала сейчас о Счастливчике?

Никогда не видел, не слышал его, но он меня уже отталкивал.

«Иди к озеру прозрачному, рожденному в чистом уме бога, – с непонятной тоской повторила Алмазная. – Омойся в его ледяных водах. Все проходит, Лунин. Вода озера Джорджей Пагмо как само время. Отпей, почерпнув воду в ладони, и ты на целых пять поколений освободишь своих потомков от всяких тягот».

Она не пояснила, от каких тягот, и я пожал плечами: подумаешь, окунись.

«Ты в чем-то сомневаешься? Ты не хочешь в пустыню?» – спросила Алмазная.

Музыка, столики, трепещущие на ветру шелковые гирлянды, облака в небе над набережной. Загорелые лица, изрезанные стилизованными морщинами. Сразу видно, кто тут смело пойдет в гору, а кто постарается обойти ее. Прихотливые тату, выпуклые глаза, мутные глаза, смеющиеся глаза, прически всех видов. Одни пенсеры сидели в креслах, накинув на плечи теплые шерстяные пледы, другие смотрели из-под ладоней, наверное, им мешал свет. На большой набережной не было никого моложе восьмидесяти. Чистый мир пенсеров. Они ничего не должны миру. Они живут своей модой, своими вкусами. Они ставят своего «Одиссея».

Во все времена физиогномисты лгали и лгут.

Большие носы вовсе не говорят о животных склонностях.

Острые длинные носы тоже не обязательно выдают вспыльчивость.

Я внимательно рассматривал пенсеров, заполонивших широкую набережную.

Толстые и тонкие, прямые и согбенные, улыбающиеся и хмурые. Волосы зеленые, синие, седые. А еще – бритые головы; а еще головы, искусно расписанные цветной тушью. Орлиные носы далеко не всегда указывают натуру властную. Скитальца Одиссея многие считают героем, но многие считают его и мошенником. Светлые улыбки, высокие голоса. Пенсеры иногда замыкаются на минутной обиде. У них почти детские жесты. Их лица – как зеркала бунтующего подсознания. Они пловцы самой беспощадной в мире реки – времени. Каждое лицо отмечено темной печатью предков: у того рот акулы, а у этого глаза птицы, а у того сильно прижатые уши хищника. И все они из прошлого, они сами по себе – прошлое. Они порождение Климатического удара, но чертами, улыбками, жестами обязаны совсем древним рыбам и звероподобным пресмыкающимся. Их челюсти, весь набор зубов, брови, ресницы, цвет кожи, форма ушей – все из прошлого. Сейчас только информационное мировое поле связывает их с нами, в сущности, в любой момент кто-то из них может отправиться в тот край, откуда вернуться даже Ида Калинина пока только мечтает…

Шлифовка истории

7 октября 2413 года.

22.10. На реке Голын безоблачно.

1

Сирены тянули свою нежную песнь, может, поэтому Алмазная не отдергивала руку.

«Пением сладким тебя очаруют, на светлом сидя лугу». А на этом светлом лугу – человеческие кости.

«Тлеющих кож там разбросаны также лохмотья».

Совсем как в желтой пустыне после бегства Счастливчика.

Пенсеры и пенсы, конечно, не самая крепкая часть человечества, но, может, самая счастливая. Они сумели освободить детей и внуков (и себя, разумеется) от чрезмерного груза собственных слабостей и эмоций.

«Чем все-таки занимается Счастливчик?»

«Шлифовкой истории девятнадцатого века».

И пояснила: «Изучает документы, дошедшие до наших дней. Бумажные, электромагнитные, живописные, какие сохранились. Пытается понять, насколько они соответствуют или хотя бы соответствовали действительности».

«То есть терпеливо и тщательно сравнивает одну ложь с другой?»

«Ну, можно сказать и так. Но на самом деле просто сравнивает одни официальные документы с другими. Указы с другими указами, объявления с объявлениями, мемуары, служебные записки, отчеты…»

«… тоже наполовину лживые».

«Может, и на все сто».

«А что в итоге?»

Алмазная задумалась.

«Если ты о документах, касающихся бывшего проводника Ири, то тут много необычного. Однажды этот уже состоявшийся истопник наказал семилетнего мальчишку-соседа за кражу ягод из казенного сада. В протоколе было указано: бил мальчишку в исступлении. На крики прибежала дворничиха, мать мальчишки, вызвала полицию. В итоге на истопника завели дело».

«Да какое тут наказание».

«Семьдесят лет тюрьмы».

Я не поверил. Не стоит наговаривать на прошлое.

Получается, что это прошлое всегда во всем виновато.

Вон пенсеры и пенсы, веселые старики и бессовестные старушки прыгают по набережной как галки, кудахчут, как вольные куры. Я даже спутниц своих по планеру увидел – оранжевую и синюю.

2

На реке Голын безоблачно.

3

А сирены вели свою песнь, пытаясь хлопать связанными крылами.

Алмазная отняла наконец руку и спрятала ее в сжатых коленях. Хубилган, напомнила она, часто повторял своему бывшему проводнику: «Делай, Ири, то, что умеешь». Но что-то пошло неправильно. Хубилган умер на дальнем холодном озере, а бурят Ири оказался в столице Российской империи. В течение нескольких столетий («тетка») о бывшем проводнике Хубилгана если и писали, то всегда с преувеличениями. Дальние переходы… Воинственные племена… Опасный путь к далекому Тибету… Только Счастливчик, шлифуя историю девятнадцатого века, снял налет выдумок, и мы узнали нечто правдивое об Ири – истопнике Санкт-Петербургского императорского университета, получившем несусветный тюремный срок.

Семьдесят лет.

Как такое вышло?

Да так, что по дороге в полицейское отделение в каком-то непонятном затмении бывший проводник принял казенных служителей за тангутов-еграев, бродячих дорожных грабителей. Сильный и ловкий, он безжалостно избил казенных служителей и, уже доставленный в отделение, все никак не мог успокоиться. Когда пришли другие караульщики, он избил и их.

«Кто это так поступает?» – удивился начальник отделения.

Ему ответили: «Бурят-истопник».

«Он что, всегда так?»

«Мы не знаем».

«Ну, поместите его в надлежащие условия».

Полицмейстер знал, что холод действует на человека благотворно.

В итоге бывший проводник Хубилгана провел в холодной почти семь суток, не уставая избивать осмелившихся войти к нему караульных. «Вы подлые еграи!» – кричал он громко. Караульные обижались, но не спорили, потому что не знали, кто такие еграи, вдруг тоже люди казенные.

Потом бывшего проводника доставили в суд.

Это все происходило почти пятьсот лет назад, по подсчетам Счастливчика.

За врожденную грубость и дерзкую непонятливость истопник Ири был приговорен всего-то к трем годам работ и высылке из столицы, но бывший проводник и тут проявил грубость и непонятливость. Он избил судей и осквернил портрет государя, сорвав его с пыльной стены. Никак совладать с ним не могли. Он даже отнял револьвер у одного из охранников и застрелил трех самых упрямых (по его понятиям) еграев.

Сибирская тюрьма, конечно, утомительна.

Но бывший проводник умел быть терпеливым.

Когда через двадцать семь лет в декабре одна тысяча девятьсот восемнадцатого года скучный сибирский городок был отбит у колчаковцев отрядом большевиков, к узнику одиночной камеры отнеслись с революционным пониманием. Комиссар Штеле (из студентов) с уважением спросил: «Ты кто?»

Ири ответил: «Я бурят».

«А еще ты кто?»

«Еще я Ири».

«Это имя?»

Ири согласно кивнул.

«Ну не бывает таких имен».

Бывший проводник только пожал плечами.

«Ты выглядишь крепко, – сказал комиссар Штеле. На свою-то фамилию он не обращал внимания. – Ты не похож на узника-одиночку. Не похоже на то, что тебя морили голодом».

«Я ем все, что мне дают».

«Но семьдесят лет заключения все-таки много. – Комиссар Штеле покачал головой. – Что ты такого сделал? Тюрьма плохих людей не портит, но все же за что тебя бросили в застенок? Ты боролся с сатрапами?»

«Я не разрешал мальчикам воровать казенную ягоду».

«Разве брать казенную ягоду – воровство?»

«Я думаю, да».

Комиссар Штеле удивился, но придираться не стал, даже не велел запирать холодную камеру. Потом разберемся. Борцы с бывшим режимом заслуживают уважения. Так что через несколько времени бывший истопник вышел на волю и отправился посмотреть на забытый мир.

За двадцать семь лет мир действительно изменился.

Раньше на пути к Тибету на Хубилгана и его спутников покушались в основном бродячие тангуты-еграи, а сейчас все как с ума посходили. В разных местах без всякого суда на основе всего только некоторых личных впечатлений вооруженные люди дважды пытались расстрелять бывшего проводника, а один раз повесили. Ири провисел в крепкой петле почти сутки, хрипом и стонами пугая робких прохожих, но потом сорвался. Никто не решился повторить повешение, и бывший проводник, потирая крепкую шею, отправился дальше. Наверное, он был заговорен. Ничто его не брало – ни петля, ни пуля. О прошлом старался не вспоминать. Только однажды по случаю разговорился с бородатым телеграфистом на вокзале сибирской железнодорожной станции Тайга. Пораженный рассказом бывшего проводника телеграфист так сказал Ири: «Я тебя совсем не знаю. Да и знать не хочу. Так что ты лучше уходи и никому больше ни о чем таком о себе не рассказывай».

«Почему?» – не понял Ири.

«Сейчас власть слабая, ты это сам говоришь, тебя вон и повесить не смогли по-настоящему, – понятно объяснил дежурный. – А когда власть окрепнет, тебя повесят непременно и окончательно».

«Разве есть такой закон, чтобы меня постоянно вешать?»

«Пока нет, но это дело наживное. Понадобится – придумают».

4

Какое-то время бывший проводник провел в небольшом селе на Украине.

В село приходили здоровые чубатые из отрядов самоочищения, пытались бить Ири, принимали, наверное, не за бурята. Он отнял у одного из них тяжелую палку с железным набалдашником и с нею стал ходить по окрестным, особенно зажиточным домам.

Ничего сделать с ним не могли. Даже прозвали необычно: «Этот бурят».

Постепенно Ири привык выпивать и подолгу говорить о политике.

«Видите, опять к нам этот бурят скачет, – кивали мужики с одобрением. – Настоящий бурятский кавалерист».

Иногда Ири, осердясь, выгонял из дома которых особенно не понравившихся ему собеседников, а то его самого выбрасывали на улицу. Однажды полуголый пролежал на сильном морозе почти до утра. Никто его не подбирал, ну, замерз этот бурят, чего теперь? Но когда вышел на мороз распаренный от хмеля давешний обидчик и деловито помочился на Ири, бывший проводник все же очнулся и, в свою очередь, загнал обидчика в холодный пустой сарай, из которого тот не вышел.

В общем, Ири часто топтали и били, и сам он кого-то бил и топтал.

Но жил, в общем, тихо. В одном сибирском селе, куда со временем перебрался, председатель таежного совхоза долго и терпеливо уговаривал крепкого бурята смириться, принять новые законы и работать. Но работать Ири как-то разучился. Зато в тысяча девятьсот семьдесят первом году в глухом таежном селе Таловка соседка-татарка по случаю родила ему сына. Про возраст сожителя она не спрашивала, как-то неудобно, ну старик, и что? Крепкий старик. Дело знает. В тот праздничный летний день Ири пошел к местному мельнику, где крепко выпил и стал укорять собравшихся мужиков в том, что они неправильно живут. При царском режиме жили неправильно и теперь при советской власти живут так же. Бывшего проводника повалили на землю, привязали к ногам старый стершийся жернов и бросили в бочаг под мельничным колесом, дескать, охолонись, старик, всем надоел. Были уверены, что в глухом таежном краю все можно. Но через пару часов Ири самостоятельно выполз на берег, даже с тяжелым стершимся жерновом, привязанным к ногам. «Кто тут среди вас мельник?» – спросил, подслеповато водя перед собой руками. «Да я вроде», – изумленно откликнулся мельник. «Тогда и ты охолонись».

Это и есть шлифовка истории? – удивился я.

Конечно. По крайней мере, многие факты подтверждены документами.

Жил бывший проводник действительно тихо, на возраст никогда не жаловался.

Охотно бродил по стране, о таежной татарке и о своем сыне не помнил. Иногда ссорился, но, в общем, жил тихо. Вот имеется, к примеру, пространная докладная одного местного работника МГБ[1]. В о дна тысяча пятьдесят втором году некий гражданин Ири (на то время беспаспортный) оказался на перроне уже знакомой ему железнодорожной станции Тайга. Стоял у газетного киоска, когда вдруг подошел лимитный поезд и в окно случайно выглянул большой государственный человек – маршал Ворошилов, возвращавшийся из дружественной Монголии. Увидев Ири, он подозвал его и спросил: «Ты, наверное, монгол?» Всему наученный Ири ответил уклончиво: «Нет, я, наверное, бурят». Маршал подумал и указал кому-то из помощников: «Тогда чего вы? Помогите трудящемуся». И в тот же день бывшего проводника, бывшего истопника и все такое прочее отправили на постоянное жительство в Бурятию.

Сведений о дальнейшей жизни Ири совсем мало.

Подвигами не был запятнан. Сына не знал. Умер в две тысячи восемнадцатом году, по другим сведениям – тремя годами ранее. Когда точно, установить сейчас невозможно. Известно только, что жил незаметно, плотничал, а в последние годы жизни мечтал получать хорошую пенсию.

Но с этим вышел облом.

Не пришло еще время пенсеров.

Дом будущего

7 октября 2413 года.

22.37. На реке Голын безоблачно.

1

Я с детства живу среди мифов, и мне это нравится, сказал я Алмазной.

Она кивнула понимающе. «Наверное, хочешь спросить о сыне проводника Ири?»

Я не собирался, но она сама захотела рассказать. Наверное, ее к этому «тетки» подталкивали.

Звали сына Николай. Как и отца.

Они все, эти Ири, были Николаями.

Жил, конечно, меньше, чем отец? – поинтересовался я.

И тоже не оставил никакого особенного следа в истории?

Я, собственно, и не ждал ответа. Какой такой след может оставить человек, попавший в мясорубку огненного двадцать первого века, переживший разломы обществ и великих государств, воочию наблюдавший все последствия Климатического удара?[2] Если внимательно смотреть на политические карты того времени, сразу бросается в глаза, как резко и быстро менялись границы – даже не за десятки лет, а за недолгие отдельные годы, как весь земной шар ежился, как сползала с него старая облезлая шкура и нарастала совсем новая[3].

«Сколько жил Николай Ири?»

«Немало. Почти сто семьдесят лет».

«Надеюсь, кто-то изучал феномен этой бурятской семьи?»

«Ты работаешь в Отделе этики, Лунин. Должен знать, что мы изучаем не природу долгожительства, а влияние долгожительства на настроения общества».

Ири-второй всю жизнь занимался журналистикой, рассказала Алмазная.

Кстати, Счастливчик, неустанно шлифующий историю девятнадцатого века, не слишком высоко ценил творческие данные Ири-второго.

«Юная синхронистка взорвала Сеть, распахнув халатик перед всем стадионом».

Можно ли такой отчет назвать высоким профессиональным достижением?

«Инопланетные существа воруют хлеб у крестьян Южного Урала».

Кто это подтвердит?

«На горе Богдо открылся портал в параллельный мир».

Спеши, а то не увидишь и того, чего не увидели первые свидетели.

«Шесть причин, по которым мужчины изменяют».

Ну, и все такое прочее.

В двадцать первом веке журналистика была средством выжить.

Да и выбор был невелик: либо бери в руки оружие, либо прячься в глухой глубинке, зная, что и туда могут нагрянуть военные комиссары. Чего ж не ухватиться за газетный листок, чего ж не делать его так, чтобы тексты и иллюстрации вводили читающего в ступор, чтобы они ужасали, устрашали, а одновременно и привлекали тех, кто решится взять его в руки. В конце концов, развлекаться можно и с ядовитой змеей.

Газета Ири-второго называлась «Победа» – простое и разумное название.

Выходила она в форматах электронных и бумажных, тираж лимитировался количеством грамотного населения, хотя существовали специальные выпуски и для совсем слепых и совсем неграмотных.

Ослепительные картинки, безумный будоражащий стиль.

Вызывающая, но осмотрительная взбучка популярных партийных лидеров.

Никакого вранья, вообще никакого вранья, зато масса умалчиваний.

Огромные успехи у нас, ужасающие провалы у них.

«Что читаете, принц?»

«Слова, слова, слова».

Двадцать первый век вскипал бурно, страшно, жестоко.

«Для достижения договоренностей на международном уровне нужно быть сильным партнером». Никто с этим не спорил. «Всех призываем выявлять внутренние проблемы». Нет проблем, мы стараемся. «Гренландские лыжники в Бесарабии». В мире, страдающем от резкого потепления, это могло привлечь. «Германский спецназ фильтрует олимпийские соревнования». Давно пора.

Конечно, Ири-второго били, но он, как феникс, выходил невредимым из всех драк.

«Бразилия отказалась от присоединения к Союзу трех (Фарерские острова, Алжир, Индонезия)». Ну, уж это-то точно никого не тревожило. Зато чрезвычайно активно обсуждалась история с инопланетянами, якобы высадившимися в Сеймчане (Якутия). На местах, кстати, никакой паники не наблюдалось, потому что с самого начала указанные гости выказали огромный интерес прежде всего к золоту и пушнине.

«Мы поймем друг друга!»

2

Мистика стала официальным направлением мировой науки[4].

Это сразу и необыкновенно расширило спектр научных открытий, показало, как бесконечно высоко поднялся интеллект среднего человека.

Николай Ири-второй умел создавать сенсации.

Первый термояд. Первые точечные ядерные удары.

Пылающий Йеллоустонский национальный парк. Дырявая атмосфера. Блуждающие магнитные полюса. Внезапные эпидемии болезней, перестраивающие психику людей. Климатический удар, чего больше? Сын бывшего проводника утверждал: никого убивать больше не нужно, все умрут сами[5].

В возрасте ста семнадцати лет знаменитый журналист Николай Ири-второй открыл в бурятском урочище Гамбо Дом будущего.

В небьющихся колбах и необычной формы сосудах, в ящиках из сверхпрочного стекла, за неплавящимися стальными решетками каждому можно было теперь увидеть все то, что могло прийти к нам только из далекого будущего. Иногда хватало намека на то, что выставленный за витриной предмет никем и нигде ранее не наблюдался. А если наблюдался, то, значит, интерпретировался неправильно, потому что никто не знает, как такое правильно интерпретировать.

Например, хурда – «водяная молельня».

На деревянном столбе – пустотелый железный красный цилиндр. Столб раскручивался обычным мельничным колесом. В цилиндр бросались обрывки бумаги, тряпки, на которых начертаны черной тушью самые разные пожелания и молитвы[6]. Казалось бы, обычная механика, но скоро выяснилось, что большинство пожеланий и молитв, опущенных в «водяную мельницу», действительно сбываются. В итоге хурды повсеместно были запрещены. Далеко не последнюю роль сыграла в этом запрещении статья Ири-второго «Какого мы хотим будущего?». Именно в ней он настаивал на том, что будущее вовсе не так дружественно, как мы полагаем, и что там, в далеком будущем, нас, несомненно, ждут разработчики все той же «водной молельни».

Дом будущего забрасывали бутылками с «коктейлем Молотова», обстреливали из гранатометов, на самого Ири-второго открылась настоящая охота. Три пулевых ранения, семь аварий, бессчетные пожары. А ведь в Доме будущего чаще всего выставлялись чисто любительские поделки.

Ничего странного, объяснял этот феномен сам Ири.

Именно любители глубже всех других (так называемых – нормальных) людей интересуются будущим в годы, когда все уходит на войну. Во многих мировых изданиях по инициативе Николая Ири-второго появился особый «Уголок Ири».

Удивительное всегда рядом, утверждалось в указанных «уголках».

Вы постоянно общаетесь с неизвестными нам формами жизни, писали Ири-второй и его помощники, только не знаете об этом. Вот, кстати, обратите внимание на форму носа многих известных людей, на их карьерные качества. Кто виноват, что это они занимают самые высокие посты в государстве? А еще обратите внимание на то, как говорят, как ходят все эти так называемые «лидеры». А вы? Работаете на пашне, на пастбищах, на покосах, вас бесконечно кусает мошка, комар, овод, а почему, интересно, не вы имеете личные апартаменты на Канарских островах или на Гавайях? Вас пугают, что в прибрежных водах там много акул и ядовитых медуз? Ну и что? В вашей речке говно и язи с глистами. Чем лучше?

Много Ири-второй писал и об эксклюзивных аппаратах.

Не важно, что они уродливы и имеют отталкивающий вид.

Не важно, что принципы работы всех этих эксклюзивных аппаратов еще не очень ясны, а применение затруднено. Ну, пытаешься ты испечь пирог, а убиваешь все живое в округе. По крайней мере, становится ясно, что ты имеешь дело с чем-то принципиально новым. Однокрылые вентиляторы регулируют потоки воздуха так, что от потоков пота ты начинаешь чувствовать себя рыбой, но кто знает, может, в будущем мы все опять вернемся в океан, привыкайте.

3

Николай Ири-второй прожил сто семьдесят два года.

За это время случилось семьсот три заметных войны, из них две квазимировые[7].

Что с этим поделаешь? История. Двадцать первый век не случайно назвали экспоненциальным. Да, войны, да, массовые опустошения. Все это ничто перед Климатическим ударом. Выжившее человечество горестно, но освобожденно вздохнуло. Каждый получил возможность совершать юридические сделки любой сложности, пользоваться дешевым солнечным электричеством и не думать об экономии воды в связи с катастрофическим потеплением. Хотите самый модный костюм? Никаких проблем, у нас найдется все! Хотите удобную обувь? В любом населенном пункте стоят трехмерные принтеры. Безработица исчезла вместе с армиями и оружием. Работайте на себя. Сканируйте ноги и печатайте любую обувь любого фасона. А софтвер «настроение» поможет вам пережить некоторые несовпадения с настроением общества.

Наконец, проблема стариков.

Проблема ослабления контроля над реакциями.

С возрастом происходит естественная гипертрофия тех черт, которые в юности удавалось маскировать. Огромную роль начинают играть атеросклеротические изменения сосудов головного мозга, а это заостряет и даже искажает личностные черты. В прежде спокойных и добрых людях проявляется необъяснимая черствость, эгоцентризм, усложняется способность к научению, приобретению новых представлений. Любые аффективные реакции сопровождаются возбуждением, слезливостью, смещением нравственных норм.

Что же теперь? Подвергать стариков насилию?

А вот и нет. Вовсе нет. Впали в детство, дайте игрушки.

Ири-неудачник

7 октября 2413 года.

22.43. На реке Голын безоблачно.

1

Ири-второй тоже оставил сына.

И сын его тоже прожил сто семьдесят лет.

Кто может такое подтвердить? Конечно, Счастливчик.

Шлифуя историю, Счастливчик работал с многими реальными документами.

Из некоторых явствует, что Николай Ири-третий часто болел. Однажды он пролежал в больничной койке чуть ли не шестнадцать лет, но встал. Не мог не встать, времена были не такие, к тому же он был потомком человека, окунувшегося в озеро Джорджей Пагмо. Правда, некоторые думали, что Ири-третий обманывает (здоровье); тогда, сильно обиженный, он решил уехать в Азию – кровь звала. Но как раз в две тысячи двести десятом под Калькуттой произошел мощный взрыв двух крупнейших криогенных фабрик. Мгновенно образовавшийся ледник сполз в дельту запруженного Ганга, покрыв прибрежные болота пластами грязного льда[8]. Это отпугнуло Ири-третьего от путешествий, он никогда не любил резких перемен. К тому же у него появилась женщина – веселая и говорливая, и они на долгое время осели в Летних садах за бывшим Полярным кругом. Появилось множество друзей, они навещали Ири-третьего даже ночью. Сам Ири увлекся авиацией, даже учился в школе пилотов, но первый его вылет привел к чудовищным результатам: из-за крушения спортивного самолета сгорело полгорода. Причину аварии признали технической, но на всякий случай Ири-третий и его женщина перебрались в Реальные кварталы на большой реке Голын.

Там Ири-третий занялся теорией игр.

2

В те же годы рухнула старая пенсионная система.

Пенсеры не желали жить в городах, в которых стало тесно и шумно.

Содержание пенсеров забирало из бюджета огромные средства, к тому же они никогда не считались самой сдержанной и экономичной частью человечества. Под надежным присмотром «теток» Николай Ири-третий разработал кардинально новый подход к проблеме пенсеров. Зачем коптить небо, безвольно ожидая того, что все равно случится? Пробуй себя, рискуй, получай удовольствия. Вот, скажем, дальние путешествия. Ах, ты не справишься! Так все говорят, ты попробуй. Игра есть игра, а «тетки» надежно организованы. Боишься сорваться со скалы, попасть в водоворот, сгореть в лесном пожаре? А разве есть гарантия, что ты не заболеешь на сквозняке, не оступишься на пустой ровной дороге, не попадешь под удар молнии? Ах, тебе все это неинтересно. Ну, ну. Что именно неинтересно? Видеть дальние страны, нырять в бурный океан? Оставь. По твоим хилым мышцам и робким тату видно, что ты ослаб. Это ничего. «Тетки» напитают тебя энергией. А не хочешь путешествовать, займись историей или любительскими спектаклями. Но сам займись, по своей воле. Все расходы общество берет на себя, ты только не хромай так демонстративно.

Историей Ири-третьего тоже занимался Счастливчик.

Он докопался до всех. До Ири-старшего, лучшего проводника Хубилгана, истопника, не ставшего героем. До Ири-второго, пережившего эпоху огненных бурь и Климатического удара. До Ири-третьего, считавшего себя неудачником, но сумевшего разработать принципиально новый вид игр.

Хотя больше всех Счастливчик занимался Ири-старшим.

Не как истопником, конечно, и даже не как человеком, разговаривавшим со знаменитым советским маршалом Ворошиловым, а как опытным проводником – спутником Хубилгана. Кяхта, Урга, Юм-Бейсэ, Цайдам, Нагчу. Это же Ири-старший дошел с Хубилганом до далекого ледяного озера.

Алмазная не спускала с меня глаз. Мы были с нею в едином электрическом поле.

Вокруг нас все искрило. Шляпки, голые руки, плетеные башмачки, береты, сарафаны, тату. Нежное пение сирен и силовые линии, собирающие людей к игровой площадке. Подошел старик в белой панаме, спросил у Алмазной, не физики ли мы? Наверное, «тетка» попросила его отвалить, и он отвалил. Кто-то спросил Алмазную о скрытых архивных кодах, она улыбнулась и подсказала.

«Зачем они подходят к тебе? Разве «тетка» не объяснит?»

«Конечно, «тетка» все объяснит. Но «тетка» не улыбается».

Седой кудрявый пенсер издали помахал нам рукой. Голубиная душа. Я его не узнал. Еще кого-то интересовала живая вода, а кого-то устрицы из Калифорнии. Сидела неподалеку очень старая пара, сложив морщинистые руки на тяжелых тростях, почти прозрачная на просвет, совсем как те, к кому собиралась Ида Калинина за информацией оттуда.

Я слушал Алмазную.

А она говорила и говорила.

Помнишь путь Хубилгана? – говорила.

Не до той зеленой долины, в которой будто бы останавливается колесо жизни и смерти, и не до торжественного обиталища бога милосердия Чен-ре-зи. Нет, нет, Алмазная теперь смотрела прямо на меня, но видела, кажется, свое. Может, озеро Джорджей Пагмо. Ири-старший и Хубилган дошли до озера. Счастливчик нашел этому доказательства. Ах, озеро Джорджей Пагмо. Там безжизненные берега. Мы знаем это из неизвестных ранее дневников Хубилгана[9]. Взгляд Алмазной омрачился. Лунин, взглянула она на меня, Ири-старший и Хубилган действительно дошли до озера Джорджей Пагмо. Оборванные, немытые, отощавшие, совсем как монголы, дивились на них встречные тибетцы. Усталые путешественники вышли на голый берег. Всю дорогу они мечтали о большой воде, но теперь не решались окунуться, так вода была холодна.

Я всей кожей чувствовал, как холодны были струи озера Джорджей Пагмо.

К этому времени проводник Хубилгана Николай Ири-старший был болен. Он задыхался. Смертный кашель душил его. Он чувствовал, что не преодолеет обратного пути, поэтому никто не стал его останавливать. Проводник (будущий истопник) разделся прямо на пронизывающем ветру и, содрогаясь от кашля, ступил в воду. Он дрожал. Он выглядел ужасно. Круги не побежали по воде, такой она оказалась ледяной и плотной. Все ждали, что Ири упадет прямо в воду, но он, хрипя, кашляя, по-женски присел, разгребая струи руками.

«И не схватил простуду?»

Алмазная подняла голову и кивнула.

Он был уже простужен, Лунин, но купание пошло ему на пользу.

Теперь ты многое знаешь о бывшем проводнике, Лунин, сказала Алмазная.

Теперь ты многое знаешь о всех трех поколениях Ири. Их историю восстановил Счастливчик. А что касается бывшего проводника, то он не только не умер там, на озере Джорджей Пагмо, он вернулся в Россию здоровым и никогда больше не болел и прожил почти сто семьдесят лет. В те времена это казалось чудом, хорошо, что не все догадывались об истинном возрасте старого бурята. Иногда он рассказывал о негромкой музыке, которую слышал в ночи. Он вообще никогда больше не болел, Лунин, понимаешь? В ледяные струи озера Джорджей Пагмо Николай Ири-старший вошел, почти умирая, без какой-либо надежды на выздоровление, а вышел на берег другим человеком. Он перестал принимать рогатые вечерние облака за чешуйчатых китайских драконов. Он мог упасть со скалы и не получить значимых ушибов. Когда на перевале Юстус путь отряду Хубилгана преградили местные бандиты, проводник Ири выехал им навстречу и успел убить троих еще до того, как остальные разбежались. Впрочем, двоих удалось схватить. Их покормили и пинками выгнали из лагеря. Идите, сказали им. Идите и скажите всем, что скоро к вам придет Хубилган.

И вдруг до меня дошло.

Вдруг я почувствовал укол ревности.

«Я ушла сама». Так сказала мне Алмазная пять лет назад.

Ну да. «Я ушла сама». Но к кому? Почему не к Счастливчику, а? Звучало нелепо, но почему нет? Я ведь не знал Счастливчика, никогда не видел его. Как он выглядит? Сколько ему? Он наш ровесник?

«Ему сто семьдесят».

«Кому?» – не понял я.

Счастливчику, кому же еще, Лунин?

Столько сейчас именно Счастливчику.

О! Я сразу почувствовал облегчение. Молодые женщины к стосемидесятилетним пенсерам не уходят. В конце концов, даже пять лет назад Счастливчику было уже за сто шестьдесят.

«И все эти Ири жили так подолгу?»

«Без исключений», – кивнула Алмазная.

Я оживал. Я радовался. Она не могла уйти к Счастливчику.

«Значит, он представляет уже четвертое поколение, считая от проводника?»

Она опять кивнула. Она думала о Счастливчике. Я это остро чувствовал («тетка»).

«Иди к озеру прозрачному, рожденному в чистом уме бога, омойся в его ледяных водах. Все проходит, Лунин, все проходит. И струи озера Джорджей Пагмо, они как струи времени. Отпей, почерпнув воду в ладони, и ты на целых пять поколений освободишь своих потомков от всяких тягот». Какие нежные голоса у сирен, как они поют больно.

Придите, придите, поют они.

Жизнь коротка, зачем плакать?

Над подземным колодцем

7 октября 2413 года.

22.54. На реке Голын безоблачно.

1

ПОВТОРЕНИЯ

«Значит, у Счастливчика есть сын?»

Алмазная отрицательно покачала головой.

Может, и есть. Она точно не знает. И «тетки» не говорят.

Самым известным в роду Ири был и остается третий. Он оказался первым долгожителем, о котором узнали многие. Это раньше все уходило в войну, как в пропасть, даже информация.

«Но если Счастливчику сто семьдесят, значит, он на пределе? – спросил я. – Никто из Ири не жил дольше, ты сама так сказала. А искупавшийся в озере Джорджей Пагмо на целых пять поколений освобождает своих прямых потомков от всяких тягот, ты это тоже сама сказала. На целых пять поколений. На пять. Значит, у Счастливчика непременно должен быть сын».

Алмазная неопределенно пожала плечами.

Я дотянулся до ее руки, и, кажется, мы одновременно вспомнили Южное взгорье.

Не так давно это было. Всего пять лет назад. Тяжелые ливневые дожди прошли над Южным взгорьем. Мы с Алмазной случайно оказались единственными сотрудниками Отдела этики в том районе, который выбрал для отдыха пенсер Ури Юст. Мы довольно быстро спустились в трехсотметровый колодец, но Ури Юст застрял гораздо ниже – на семисотметровом уровне. Один из разработчиков игр, вот все, что я тогда знал о Юсте. Он занимался тонкими технологиями и, кажется, первый приблизил игру к реальной жизни, или жизнь к игре, не важно. Пенсеры Ури Юста боготворили. Я сам пришел в Отдел этики не без влияния его работ. И мне повезло: я с первого дня попал в руки инструктору-наставнице Алмазной.

Вот с ней мне и пришлось помогать Юсту.

Этот пенсер чрезвычайно увлекался спелеологией.

На этот раз он спустился под землю один, сильно рискуя, конечно, но тут без риска никак. Позже Ури Юст объяснял свои действия поиском привлекательности для будущих игр. В любой игре пенсеры рискуют именно своей жизнью, ну так сделайте игру по-настоящему привлекательной. Пенсеры имеют право требовать. Для Ури Юста это был настоящий вызов. Он спустился в подземный колодец по проложенной давным-давно (значит, не очень надежной) трассе, там, под землей, его и прихватил потоп. Вода хлынула с поверхности столь мощно, что пенсера буквально за полчаса намертво блокировало в нижнем сифоне. Первый час он просто прижимался головой к холодному каменному выступу, надеясь на то, что не задохнется в таком большом пузыре воздуха. Потом он уже сознательно настроился на долгое ожидание. Опытный разработчик игр, он понимал, что к случившейся незадаче следует отнестись как к игре. Прижимался к массивной скальной кровле и внимательно прислушивался к громовым отзвукам подземных водопадов, обрушивающихся в каменный колодец.

Фонарь Ури Юст потерял, но скоро и во тьме ему стало казаться, что вода слегка фосфоресцирует. Он решил, что это эффект переохлаждения, и терпел. Сколько именно? Он не знал. Время во мгле меняет свои свойства. Когда, наконец, грохот потоков утих и уровень воды упал, он выбрался из сифона. На невидимой влажной стене колодца (единственный путь наверх) он нащупал обрывки сорванной потоком титановой лестницы, значит, подняться наверх самостоятельно не мог.

Конечно, Ури Юст знал, что спасатели придут.

Он активно убеждал себя в том, что всего лишь участвует в одной из тех многих игр, что с такой тщательностью разрабатываются для пенсеров (и им самим, кстати). Правда, «тетки» молчали. На такой глубине под землей единая система теряет силу. Но, может, это такая новая игра без «теток», убеждал себя Ури Юст. Он знал, что так не бывает, не должно быть, но старался не заострять на этом внимание.

Постепенно подземные шумы совсем стихли.

Плотная тьма. Мертвая тишина. Иногда из неимоверной тьмы колодца (откуда-то сверху) доносились заглушенные страстные стоны. Но усталый замерзший пенсер уже не верил ни в громовые раскаты, ни в страстные стоны, так же как не верил в светящихся белесых медуз, проплывающих перед ним в непроницаемой вечной тьме, как в бездонной океанской толще.

2

Мы с Алмазной вышли к подземному колодцу еще во время ливня.

Спуститься на следующий (нижний) уровень мы не смогли. Это было невозможно.

Ревущие водопады вкручивались в мертвую горловину колодца, лебедка спелеологов уцелела, но титановую лесенку сорвало. Правда, обрывки лестницы указывали на то, что Ури Юст где-то там, внизу. Мало было шансов на то, что он выживет, но приходилось ждать. Мы улеглись в низкой палатке Ури Юста на его спальном мешке, Алмазная шепнула: «Спи…»

Я ответил: «Сплю…»

Но я врал. Я обнимал ее.

Ее руки были везде, и мои руки были везде.

Мы не находились в каком-то конкретном времени, цифры ничего не означали. Алмазная просто шептала: «Спи…» и я отвечал: «Сплю…»

Мы уже уловили ритм.

«Спи…»

«Сплю…»

«Спи…»

«Сплю…»

В черной тьме Алмазная вся горела.

И я сразу же отвечал на каждое ее движение.

3

Ури Юста мы нашли на самом дне колодца.

Пенсер сидел на камне во тьме, впрочем, теперь не полной.

Лазурный как небо, он никак не мог поверить, что мы все же пришли.

Он не верил свету фонарей и ровному лазурному сиянию, которым был охвачен. Местные гидрогеологи, воспользовавшись ливнем, слили сверху в подземный колодец специальный раствор, чтобы установить систему прихотливых пещерных стоков.

Пенсера интересовало другое.

«Кто живет вон в тех домиках?»

Чтобы понять Ури Юста, мы выключили фонари.

«Вон там, – еще раз указал он. – Это ведь там окна светятся?»

Мы смотрели во все глаза, но ничего не видели. Подземная тьма была плотной и абсолютной, как время. «А эти цветные ткани на стенах. Кто их развесил?» Пенсер ясно видел во тьме какие-то цветные полотнища и не верил нам. Алмазная сжала мне руку. Я ответил. Пять лет назад на дне темного подземного колодца я точно знал, что она будет со мной всегда.

Первой поднималась Алмазная.

Я страховал пенсера Ури Юста снизу.

Алмазная торопилась добраться до страховочного троса, оборванного на глубине примерно ста пятидесяти метров. Это оказалось вовсе не легким делом. Ури Юст провел под землей почти сутки, он здорово потерял в весе. Измученный, он казался мне немощным стариком, но кто в таких условиях не покажется старым? К тому же он оказался цепким, как паук.

Тьма и тяжелое дыхание.

Ни цветных полотнищ, ни светлячков.

Ни фосфоресцирующих домиков, ни звезд в небе, ни самого неба – ничего в колодце над нами не было.

4

Возможно, вдруг вспомнил я, друг сердешный Тарвоган тоже кого-то ждет под землей, видит цветные полотнища и освещенные окна. Интересно, спускалась когда-нибудь в подземные колодцы пенсер Ида Калинина? Голосок у нее поистине ангельский, вот почему я не верил в ее миссию. С таким ангельским голоском никто ее не отпустит даже оттуда.

«Зачем Счастливчик идет в пустыню?»

Алмазная покачала головой: «Спроси его сам».

«Конечно, я спрошу. Но не понимаю. Ему сто семьдесят. Ну, пускай почти сто семьдесят. Пенс на излете. Эти Ири, они все жили так долго, ты сама говорила. Значит, жизненные резервы Счастливчика на исходе?»

Алмазная молча кивнула.

«Почему же он не ушел раньше?»

«Не так легко найти нужных спутников».

«И ты решила разыскать меня?»

«Я знала, ты согласишься».

«Разве я согласился?»

«А разве нет?»

Снежный поток рассыпается.

Над ним встают высокие ледяные радуги.

Неприступная вершина ведет низкую басовую ноту.

Я смотрел на Алмазную и неистово хотел ее, как тогда в пещере.

Опять нависает над нами каменный свод. Разве мы этого боимся? Что изменилось? «Я ушла сама». Почему? Как этот темный каменный свод накрыл нас? Раскачай его, Алмазная. Нам опять ничто не мешает. Мне тридцать пять, а Счастливчику все сто семьдесят. Бибай. С меня будто груз свалился.

«Ты вернешься», – негромко произнесла Алмазная.

«А Счастливчик? Он тоже вернется?»

«А ты еще не понял?»

«Что я должен понять?»

Алмазная взглянула на меня почти с ненавистью.

«Ты вернешься. Именно ты. Неужели тебе непонятно?»

Она смотрела на меня, как Хубилган когда-то смотрел на проводника-идиота.

Караван будет идти. «Ты вернешься». Будут звенеть бубенцы, рвать сердце, пыль забьет горло. «Именно ты». Перепончатокрылые закроют рыжее злое солнце. Куда идет караван? Не спрашивай меня, Лунин. Разве обязательно должна быть цель? Ты в большой игре. Биомасса вытесняет биомассу, так задумано изначально. У природы нет никаких проблем. Проблемы возникают у биомассы, когда она осмеливается и начинает мыслить. Время. Климатические удары. Пыль и плесень, опавшие листья. Все сметает с дороги время. И когда мы движемся в одном направлении, все равно идем не к одной цели.

5

Вслух я сказал: «Ты останешься со мной».

А она вслух ответила: «Вы еще не вернулись».

Что ж, меня это устраивало. На Южном взгорье было так же.

Бивак в пещере над колодцем был разбит не нами, палатку и спальный мешок оставил на подземном выступе пенсер Ури Юст. У нас не было связи, но мы вовремя увидели обрывки лестницы и поняли, что он отсиживается в колодце. Никто заранее не может знать точно, чем закончится игра. «Спи…» Алмазная вся пылала. «Сплю…» Скалы раскачивались от наших стонов. Если бы пенсер Ури Юст мог слышать там, внизу, он понял бы, кем заселены подземные жилища.

Я перехватил взгляд Алмазной.

Она смотрела в сторону игровой площадки.

Негромкие голоса и пение гологоловых сирен сливались теперь в бесконечно протяженную мелодию, как тогда – в подземном колодце. Бух зуйл. Там все раскачивалось от наших стонов. Каменные стены и каменная кровля. Сайхан байна. Там ревел, выпуская воздух, сифон, ужасно вздрагивали скальные основания.

«Что?» – тревожно спросила Алмазная.

«Разве можно уйти к человеку с такой тяжелой челюстью?»

«Сайн орой. О чем ты? Что ты говоришь?» – изумилась Алмазная.

Конечно, я ответил. Зачем мне скрывать? Этот доисторический проконсул…

Алмазная изумилась еще больше, и меня снова кольнула боль. Ну, ладно, не к проконсулу, я ошибся. Проконсул, конечно, не имеет никакого отношения к Алмазной, но тогда кто? Я смотрел на пенсеров, столпившихся вокруг игровой площадки. Тууний унаж хаах. Пел Одиссей – крепкий, хромой. Седые дреды, фиолетовое тату на голом сильном плече. Цэвэр морон. Такой Одиссей годами бродит по свету, а Пенелопа ждет. И ты будешь ждать меня, Алмазная.

«Значит, с нами за столиком сидел не Счастливчик?»

«Боюсь, Счастливчик не захотел бы разговаривать с тобой».

Я не стал спрашивать, почему. С искусства все начинается, искусством все кончается. Конечно, Счастливчик знал обо мне, ему нужен был спутник. Никто не хотел идти с пенсером Счастливчиком в пустыню, уже отмеченную двенадцатью трупами. Нагчу, Цайдам, Анси, Юм-Бейсэ, Ургу, Кяхту. Я отсчитывал в обратном порядке. Так альпинисты проверяют себя на большой высоте. В кислородной маске мыслишь дефектно, поэтому приходится следить за собой. На высоте семи тысяч метров начинай считать про себя – от сотни до нуля, не пропускай ни одной цифры. Обычно уже после девяносто трех возникает смутное беспокойство, ты начинаешь сбиваться.

Через Синин, Алашань, Ургу, Кяхту…

Потом через Кяхту, Ургу, Алашань, Синин…

«Когда у Счастливчика день рождения?» – спросил я.

Алмазная опустила глаза: «Через три недели».

«Почему он так затянул с выходом?»

«Он не мог идти один, а тебя я искала долго».

Алмазная снова смотрела на меня холодно. Она не стала объяснять, почему искала меня долго, может, не хотела. Я вдруг стал ей неинтересен. Но потомков Николая Ири-старшего все равно должно было быть четверо, а с ним самим – пять.

Одного не хватало, а такое не заканчивается на полпути.

«Помнишь? – спросил я так же негромко, как она. – Мы не раз вытаскивали с тобой пенсов из пропастей, снимали с каменных стен. Там были дрожащие, плачущие, даже стонущие пенсы, они теряли последние силы, хватались за нас скрюченными старческими пальцами, но это был не страх, правда? Они просто ненавидели свою вдруг возвращающуюся немощь».

Никто не уходит так далеко, как тот, кто не знает, куда идет.

Время – цак, говорят монголы. Дорога – дзам. Зачем мне это?

Я чувствовал себя заблудившимся. Я вдруг перестал понимать «теток».

Никто еще не вышел в путь и верблюды ревут в загонах, а я уже заблудился.

К чему все это? Чем там всю жизнь занимался Счастливчик? Ну, да, шлифовкой истории девятнадцатого века. А его отец держал Дом будущего. И все такое прочее. История никогда не бывает идеальной, она просто история. И люди никогда не бывают идеальными, они просто люди. Пенсер, пенс, скалолаз, бухгалтер, спелеолог – какая разница? Весь мир – игра. Все пенсеры – актеры. Нежный увядающий цветник. У каждого свои входы и выходы. Не я это придумал. Это дошло до нас оттуда, из прошлого, из века грубой, пока что совсем неотшлифованной истории, из бездонной пропасти, из которой мы пытаемся хоть что-то добыть. Но там, до Климатического удара, все было совсем не так. Там пенсерами становились на седьмом десятке, да и то не все и не всегда. Многие попросту не доживали. Вдруг Счастливчик и на этот раз вернется из пустыни, но теперь – без меня. Через две недели ему исполнится его пресловутые сто семьдесят, и все равно у него больше шансов выжить. Я останусь в выжженных песках, а Счастливчик вернется. Род бывшего проводника Ири-старшего славен такими нелепыми свершениями. Меня бросило в жар. Получи пользу от жизни, пока не пришла смерть, а от здоровья – пока не заболел, а от молодости – пока не постарел, а от богатства – пока не постигла бедность, а от свободного времени – пока не занят делами.

Я чувствовал песок, горячо текущий по моим обезвоженным костям.

Но я вернусь и буду обнимать Алмазную. А Счастливчик? Ну какой смысл в игре, если ты изначально приговорен к проигрышу?

«У нас немногие играют на флейте».

Шигшээ руу очих. Переходим к финалу.

«Теперь на бал с царицей Египта, которая дает всему Риму…» – приятно донеслось со стороны игровой площадки. Это раньше, до Климатического удара, все у нас уходило на войну и оружие. А теперь мы парим в бездонном информационном Облаке, а некоторые еще выше. Некоторые строят уже совсем свое, уже совсем заоблачное искусство. Невидимая заслонка открывается и закрывается. «Тетки» стараются.

А Счастливчик живет, как ему хочется.

Он пенсер. Он упорный пенс. Он ничего не боится.

Если бы и хотел, до предсказанной ему поры он все равно не сгорит и не утонет.

Он опять переживет славу, переживет безвестность, искусство у него другое. Новые кости человеческие скроются под налетом текущих желтых песков, а Счастливчик возьмет и вернется. Ну да. Делай – не делая, не делая – делай.

Вроде бы о другом, а все равно близко.

И у Алмазной своя игра. И пенсера Ури Юста мы тащили из пропасти вовсе не потому, что нас подгоняли «тетки». Там просто времени было мало. Так мало, что наверху, в лесу Южного взгорья я даже не успел проститься с Алмазной. Они уходили с пенсером Ури Юстом в сторону полигона и почему-то ни разу не обернулись. Мне даже показалось… Нет, конечно, такого быть не могло… Но на какое-то мгновение, на какую-то ничтожную миллионную часть мгновения мне показалось, что это не пенсер тащится за нею, а это она уходит с ним.

Снежная буря на горе Бумза

7 октября 2413 года.

23.11. На реке Голын безоблачно.

1

Мы никогда не можем знать заранее, чем закончится игра.

Но Алмазная была уверена: я вернусь. И сирены пели все громче.

С игровой площадки понесло запахом кедровой смолы. Хромой Одиссей, разметав седые дреды, вскинул над головой руки. Если это был Счастливчик, я не испытывал к нему никакого интереса. Ну, Счастливчик. Он – прошлое. Ну, сто семьдесят. Что с того? Любой пенсер, любой пенс все равно нуждаются в утешении. Это закон Отдела этики. Он не выносится в массы, но он основа всего.

Дин-ли – город счастливых. Акулы и скаты, птицы и крокодилы. Светлые облака, темное вечернее солнце. Зебры в прихотливых стильных морщинах и люди в чудесных тату, как в цветах.

Мир прекрасен.

Мир живет лицедейством.

Я увидел перед собой прозрачное до самых глубин озеро Джорджей Пагмо.

У высших существ крупные слезы. Там жить нельзя. Там мертвые скалы. Там не растут травы, животных нет. Неужели Счастливчик собирается повторить купание Ири-старшего? Я смотрел на Алмазную. Она чего-то недоговаривала. Тогда почему бы и мне не окунуться в ледяную воду, как несколько веков назад это сделал лучший проводник Хубилгана? Счастливчику все равно выходит срок. У него нет наследника.

Я смотрел на Алмазную, будто в ней заключалось будущее.

Огромная цветная толпа окружила Одиссея и сирен на игровой площадке.

«Ты вернешься». Конечно вернусь. Но что-то мешало мне ощутить радость будущего возвращения. Может, Одиссей мешал. «Я заблудился, – в отчаянии вскидывал он руки. – Надад туслаач. Помогите мне!» И ровным торжествующим пением отвечали ему сирены, голые головы которых были расцвечены незабудками.

«Укы, угуй», – в отчаянии рыдал Одиссей.

Время – цак. Дорога – дзам. Мы понимает друг друга.

Вот искусство. Вот свобода. Вот большая игра. Мне было холодно и жарко одновременно. В большой игре слышишь прежде всего себя, свой голос. Счастливчику почти сто семьдесят, он может не дойти до озера. Что тогда? Раскаленные смерчи по всему горизонту? Прервать игру невозможно, я никогда ни о чем таком не слыхал. И у Счастливчика, правда, нет времени.

Я уже знал («тетки»), кем был Ури Юст, с кем ушла Алмазная на Южном взгорье.

Счастливый город Дин-ли, в нем никто никому ничего не обещает. Ну, принесет Одиссей живую воду, у пенсеров все равно своя игра. Никто не хочет идти в пустыню. Опоздай Алмазная на день-два, меня тут тоже бы не было.

Хватит ли Счастливчику времени добраться до озера Джорджей Пагмо?

2

А Одиссей пел о возвращении.

Он взмахивал седыми дредами, он воздымал руки.

Он, конечно, знал, что все внутренние резервы его исчерпаны.

«Мутными стали глаза, такие прекрасные прежде. Тело рубищем скверным одела его и хитоном – грязным, рваным, насквозь прокоптившимся дымом вонючим. Плечи покрыла большою облезлою шкурой оленьей, палку в руки дала Одиссею и жалкую сумку, всю в заплатах, в дырах, и перевязь к ней из веревки…»

«Ты вернешься», – негромко повторила Алмазная.

Больше никаких чудес. Только система, только «тетки».

Вот секрет нового мира – никаких чудес. Даже волшебная цепочка долгожителей может быть оборвана в любой момент. Чудо могло продлиться с появлением пятого Ири, но этого, кажется, не случится.

Лицо Алмазной осветила улыбка.

Никогда я так не чувствовал ее присутствие.

«Я ушла сама». Но сейчас-то она здесь. И не важны мотивы, она сама меня разыскала. Времена Ири-долгожителей уходят. Они многое могли сделать, но почти ничего не сделали. Может, правда, попробовать мне?

«У Счастливчика будет сын».

Какая тоска в нежных голосах сирен.

«У Счастливчика будет сын». Я, конечно, услышал.

Ну, будет и будет, это хорошо. Какая разница, если я вернусь?

«У Счастливчика будет сын. Я беременна». Пенсер Ури Юст видел во тьме освещенные окна. Он видел огромные фосфоресцирующие полотнища. «У Счастливчика будет сын». Почему нет? У всех Ири были сыновья. Природа не отменяет своих установок, она консервативна, у нее все уходит на переизбыток, как у человечества все уходило на войну. У Счастливчика будет сын.

Ну и прекрасно.

Я все еще не чувствовал связи.

Я будто снова оказался в подземном колодце.

В черную тьму рушились водопады. Я, конечно, знал, что вернусь.

А вот Счастливчик может не вернуться, потому и воздевает руки в таком темном отчаянии. Я вернусь, а он может не вернуться. Я могу стать родоначальником нового цикла долгожителей, а его не будет. Алмазная родит сына, и он продолжит род Ири. Ну да, именно род Ири. Может, позже она родит еще одного сына – уже от меня и мне, но сейчас сердце мое болело. Я не смотрел на Алмазную. Ты опять предала меня, незабудка, беда тонконогая. Даже если Счастливчик не вернется, в мире останется Ири-пятый. Он как скала начнет выситься над временем, он начнет упорно прорастать в будущее, прожигать время, как черный хрусталь. И рядом с ним начну возвышаться я – родоначальник новых долгожителей. А ты, Алмазная незабудка, будешь только стареть, неотвратимо бессмысленно покрываться старческими пятнами и морщинами…

Соляные столбы, жгучая тоска, распахнутая пустыня.

Вот озеро Джорджей Пагмо. Вот Ири – из времен Хубилгана.

Ири-старший окунался в прозрачные ледяные воды, а потом три поколения долгожителей Ири горели в планерах, разбивались, тонули, попадали под пули и бомбы, и никак не могли сгореть, разбиться, умереть под выстрелами.

«Ты вернешься».

Ну да, подумал Лунин.

Я вернусь, а ты родишь сына.

А может, потом еще одного родишь.

«Я беременна». Вот почему ты не привстала навстречу.

Все тайны придуманы мужчинами, зато все дети принадлежат женщинам.

Но что-то мешало мне радоваться всем этим таким неожиданным открытиям.

Неужели истинное чудо всегда непереносимо, думал я. Гэнэт би дахин буруу байна? Вдруг я ошибаюсь? Может, я не люблю Алмазную? Когда говорят о любви к горной вершине или к великому океану, испытывают такую же боль. Или когда говорят о любви к древней Джоконде или о немыслимом стоне сирен, наказанных Одиссеем. Наверное, я правда в этот момент не любил Алмазную, по крайней мере, не понимал себя. Это же игра, повторял я, это игра. Счастливчик мало знал своего отца, и только слышал о деде. Облака отбрасывают на нас слишком густые тени. Я смотрел на столики, расставленные на площади и набережной. «Ты вернешься», – повторила Алмазная, и благоразумно убрала свою руку со столика.

Господи, как сладко поют гологоловые сирены. Какие громовые раскаты громоздились над нашими стонами в подземном колодце Южного взгорья. Как рушились огневые камнепады на горе Бумза. Смертельные изломы, черные трещины, ледяные карнизы, снежные козырьки. Я умирал от внезапной головной боли, но все-таки помахал рукой моим спутницам по планеру, вдруг появившимся неподалеку. Они уже сменили свои шляпки и были особенно милы. Смотрели на меня, а сами ругали, наверное, своего Тарвогана.

3

Позднее солнце бросило лучи на игровую площадку, и я необыкновенно отчетливо увидел поющих гологоловых сирен, наклоненную мачту, слушателей. Все было наяву, ничего придуманного. Мои спутницы по планеру в цветных шляпках, нелепые и веселые. Несущиеся зебры-птицы. Сатир козлоногий. Я умирал и воскресал – по тысяче раз в секунду. В легком повороте остро и холодно поблескивал алмазик в мочке прекрасного розового уха. Алмазная больше никуда не торопилась. Она была не одна.

Я поднял голову и увидел новый мираж – ледяную вершину горы Бумза.

Гора Бумза курилась. Гора Бумза была огромна. Она занимала почти полнеба.

Неукротимый пенс, похожий на Счастливчика, полз по черной страшной расщелине, которая, возможно, только одна и могла привести к вершине. Время пенса заканчивалось, но он полз. Даже гора казалась пораженной, злобный снег порывами сносило с каменной стены, бросало в глаза пенсу, но напрасно, напрасно. Пока пенс жив, остановить его невозможно.

Пять лет я ждал Алмазную. Пять лет я писал отчеты для Отдела этики, спасал пенсеров, лезущих туда, где не выдерживали холода даже механизмы. Пять лет я помнил эти три слова. «Я ушла сама». Пять лет ждал, пока она скажет еще два слова.

Ну и что? Ты теперь пересечешь пустыню?

Подружки с планера подошли совсем близко, опять помахали мне узкими обезьяньими ладошками, и на меня дохнуло… старостью?.. Нет, нет… Повиликой дохнуло, дикой смородиной, может, растоптанной земляникой. Подружки сами были как нежная тундряная травка. Само их появление утверждало: мы в игре, игра еще не закончена.

А о чем думали все эти Ири, прожив так долго, уйдя так безвестно?

Негромко зашуршал рядом куст, дрогнули чудесные, как резные, листочки.

Я готов был заплакать. «Тетки» тоже, кажется, волновались. Кто знает, подумал я, вдруг это к нам возвращается Ида Калинина? Оттуда.

Чтобы все рассказать.

Геннадий Тищенко

Зависит от каждого

Я мыслю. Следовательно, я существую.

Рене Декарт

Мультивселенная с ее бесконечным числом альтернативных миров – это своего рода «сад расходящихся тропок», как назвал один из своих рассказов Борхес. И направление этих тропок зависит от каждого из нас. Когда кто-то говорит: «Ну, что я могу сделать, что от меня одного зависит?» – это признание собственной слабости и безволия. Зависит! Еще как зависит!!

От каждого!!!

Могла ли Россия какое-то время идти по пути, к примеру, Китая? У нас, конечно, нет полутора миллиардов трудолюбивых китайцев, воспитанных в духе конфуцианства. Так уж получилось, что у нас нет должного уважения к старшим и, увы, нет столь необходимого нам почтения к предшествующим поколениям, создавшим нашу цивилизацию.

Но спасибо предкам: они собрали из лоскутов самую большую в мире страну, с ее неисчерпаемыми ресурсами. Нам надо лишь с умом пользоваться тем, что оставили нам в наследство наши предшественники.

К счастью, у нас нет крайнего индивидуализма, свойственного жителям Запада. Мы – мост между ним и Востоком. И это всегда поддерживало во мне веру в немалую роль России в истории.

* * *

– Скорее всего, причина – в родовой травме, – сказал врач, осмотрев меня, пятилетнего. – И, к сожалению, с годами миопатия будет лишь прогрессировать. Атрофия мышц ног, затем рук. Ну, вы понимаете…

В начале своей жизни я не только ходил, но и бегал. Я этого не помню, но мама говорила. И еще мама старалась убедить меня, что со временем прогресс науки позволит мне встать на ноги. Так что первый импульс к идее машины времени дала именно она.

Сама того не желая.

А потом пропал отец. Мама говорила, что он мог погибнуть во время войны в Югославии или в Ливии (это когда наши спасали Каддафи). Но я ей не верил. Впрочем, отца я не осуждаю. Заботиться о больном ребенке так, как заботится о нем мать, не каждый мужик сможет.

Мне, как инвалиду, делали скидку, и я мог вообще не вылазить из Сети. Для этого маме пришлось побегать по разным инстанциям. Она всячески пыталась вселить в меня веру, что со временем все станет лучше, рассказывала о Николае Островском и Алане Маршалле, книгу которого «Я умею прыгать через лужи» читала мне, когда я еще сам не умел читать. В детстве я перечитывал эту книгу, когда бывало особенно тяжко. Но позднее меня особенно заинтересовала судьба Стивена Хокинга.

Может быть, потому, что он был ученым?

Нет худа без добра: пока сверстники играли в футбол и маялись прочей дурью, я сутками сидел у компьютера. К счастью, я вовремя осознал пагубность виртуальных игр, хотя именно они создавали иллюзию того, что я двигаюсь, бегаю и сражаюсь.

Но я хотел «прыгать через лужи» в мире реальном.

Меня грела мысль о том, что многие инвалиды, наперекор своим невзгодам, добились неизмеримо большего, чем их розовощекие мускулистые современники. К примеру, Циолковский, который из-за глухоты не мог учиться в нормальной школе. Или Александр Беляев, годами прикованный к постели. Я уже не говорю об Иване Ефремове, который начал писать свои рассказы во время приступа загадочной болезни. Да и свои романы о космическом будущем человечества он написал в периоды обострения этой болезни.

* * *

…Переход прошел штатно. Я находился на глубине двадцати метров, под дюнами Финского залива. То есть шесть этажей песка и глины давили на хронокапсулу, но я об этом не думал. Конечно, я волновался – не хотелось завалить дело на финальном этапе. Ведь это был многолетний труд тысяч людей. Которые, правда, не подозревали, на кого они работают.

Теперь я пребывал в давно забытом состоянии. Это просто непередаваемо, ощущать, что от тебя отключились тысячи серверов с миллиардами терабайт информации. Странно было осознавать, что теперь от плавного течения мыслей тебя не отвлекут никакие сообщения, вызовы или звонки. Наконец-то я остался наедине с собой. Компьютеры во мне – не в счет. Это капля в море по сравнению с тем, что было.

Мысленно пробежал по базам данных. Блоки хроноскачков, телепортации и невидимости были в норме. Знания по эпохе, в которую попал, всплывали мгновенно. На английском, французском и немецком я теперь мог говорить на уровне образованного гражданина Российской империи конца девятнадцатого века. При необходимости мог изъясняться на испанском, итальянском, грузинском и других языках. Просто надо было активировать соответствующие блоки.

Невидимый дроид пробился на поверхность, и я осмотрел окрестности.

Свинцовое небо нависало над Сестрорецком. Ветер гнал к песчаным дюнам волны, бурлящие как шампанское, наливаемое в бокал.

«Надо же, какие ассоциации, – подумал я. – За дам, господа!»

Взглянув на приборы, убедился, что попал куда надо. Переход прошел идеально.

* * *

Слава богу, я родился не в Древней Спарте. Там меня еще в детстве сбросили бы с утеса. Но если уж мне суждено жить, то в глубине души я надеялся, что когда стану всезнайкой, обязательно придумаю такое, что смогу не только ходить, но и в космос летать, и вообще много чего добьюсь из того, о чем мечтал, читая фантастику.

Лет в семь я уже представлял себя на месте героя фильма «Аватар», разгуливающего в чужом теле по экзотической Пандоре (у Стругацких, что ли, Кэмерон заимствовал название планеты?), а в четырнадцать – занялся разработкой интерфейса «мозг – компьютер».

В те годы были очень популярны идеи трансгуманизма, дарившие массам надежду на бессмертие. Если уж не в своем теле, то в теле робота. Фантасты об этом писали на протяжении многих лет, однако трансгуманисты уверяли, что киборги и бессмертие станут реальностью в ближайшие десятилетия.

Однако для меня это было слишком долго. Ведь с годами у меня начали отказывать и руки. Они становились настолько слабыми, что я с трудом двигал мышку.

Это стимулировало к тому, что я вычерпал из Сети все, что мог, об интерфейсе «мозг – компьютеры». Видимо, поэтому в шестнадцать меня приняли на работу в крутую секретную оборонную лабораторию. В виде исключения.

В двадцать лет я уже мог силой мысли руководить действиями боевых роботов, а в двадцать пять стал… киборгом. Не таким, конечно, как Робокоп, но вроде того. Меня поместили в металлическое тело, внутри которого беспомощно болтались мои атрофированные конечности. Это было нечто среднее между роботом и экзоскелетом. В нем я вскоре не только ходил, но и бегал. И даже летал.

И все-таки это было не то, о чем я мечтал. Я чувствовал себя хилым придатком к могучему механизму.

И я продолжал тайно работать над созданием хронокапсулы. Как еще можно было покончить с моей бедой?! Ведь только наука будущего могла вернуть меня к полноценной жизни, поскольку современная медицина ни на йоту не приблизилась к излечению моей болезни.

* * *

Прошло еще несколько лет. Я упрямо шел к поставленной цели. К тридцати трем годам внешне я уже мало отличался от обычного человека. Теперь я обладал квазиорганическим телом, в которое было включено около половины моих натуральных органов и множество гаджетов, дающих мне самые разнообразные возможности. Теперь мозг мой был на порядок мощнее мозга обычного человека, потому что он напрямую был связан с мощными компьютерами, которыми я нашпиговал свое тело.

Тюнингом своего мозга и синтетического организма я занимался тайно, и никто в лаборатории не подозревал, каких высот я достиг. Отныне я мог усилием воли взломать любые коды и погрузиться в интересующие меня банки информации.

Как, впрочем, и в банки финансовые.

Вся армия хакеров планеты не могла бы выполнить и доли тех взломов и операций, которые я совершал. К тому же я научился разнообразным финансовым аферам, которые позволяли доставать средства, необходимые для дальнейших исследований. Промышленный шпионаж, создание подставных фирм, выходы в офшоры – я не брезговал ничем. Десятки исследовательских фирм и научных лабораторий проводили необходимые мне исследования, не подозревая, на кого работают. Мощнейшие компьютеры, удаленные от меня на сотни и тысячи километров, обрабатывали миллиарды терабайт информации, повинуясь моим мысленным командам.

Для подстраховки я создал цифровые копии своего мозга и множество дублей тела. Их я снабдил автономными источниками питания и надежными системами жизнеобеспечения. Когда я, к примеру, занимался видимостью какой-нибудь рутинной работы для своей захудалой лаборатории, мои дубли подписывали где-нибудь в Гонконге или Вашингтоне необходимые документы.

Конечно, дубли уступали мне в интеллекте (я же не враг себе!), но кое на что годились. Некоторые, к примеру, знали множество языков, другие были финансовыми гениями, а несколько дублей работали в самых передовых физических лабораториях. Так что теперь я был как бы не совсем один: над проблемой перемещения во времени работала дружная команда, ну, если не гениев, то, скажем так, очень талантливых людей.

Естественно, я всячески конспирировался. Проводя свои исследования, руководя финансовыми потоками и корпорациями, внешне я мог выглядеть, к примеру, спящим или прогуливающимся по полигону для отработки координации движений нового тела. Руководители лаборатории, в которой я числился младшим научным сотрудником, не могли нарадоваться моим достижениям, не представляя, чего я достиг в действительности.

Не раз на пятки мне наступали службы безопасности корпораций, но мне удавалось водить за нос даже ЦРУ и Моссад. Я не такой идиот, чтобы делать дублей похожими на себя. Мои новые дубли с внешностью европейцев, африканцев и азиатов работали на всех континентах. Они руководили исследовательскими институтами, корпорациями и секретными лабораториями, многократно ускоряя исследования в интересующих меня областях знаний и технологий.

Но в конце концов меня все-таки вычислили.

* * *

Они подрубили меня под корень. Похитили единственного дорогого мне человека. Маму. А у нее было слабое сердце, надорванное бесконечными заботами обо мне. Ведь, пока не стал киборгом, я, простите, на горшок самостоятельно не мог сесть. Мама так исстрадалась из-за меня, столько сил потратила, чтобы облегчить мою жизнь! Самое же страшное – в последнее время она перестала меня понимать. Не узнавала она в моем новом теле своего несчастного сына. А я, одержимый своими идеями, перестал замечать, как она страдает.

Да, мама умерла, и я, несмотря на все свои возможности, не смог ее спасти. Один в поле не воин. Даже когда пребываешь во множестве тел.

И я сломался. Оказывается, многое из того, что я делал, я делал ради мамы. Чтобы ее порадовать. И вдруг я остался один. Ради чего теперь дергаться? Стать еще одним олигархом, чтобы хвастаться перед кем-то личными самолетами или сверхдорогими яхтами, на которых можно бороздить моря и океаны с продажными дамами? Это было раз плюнуть. Но кому много дано, с того и много спрашивается. К примеру, я какое-то время намеревался победить на президентских выборах, но вовремя уяснил: короля определяет свита и, если он ее не устраивает, его убирают. Увы, даже будучи президентом, я не смог бы спасти страну. Даже если бы создал тысячи дублей, верно служащих в моей вертикали власти. Слишком уж пали нравы, исчезли барьеры, веками предохранявшие общество от гибели.

* * *

Когда мамы не стало, мои планы кардинально изменились. Теперь ничто не держало меня в этом мире. А хронокапсула, блоки телепортации и невидимости были готовы и нуждались в достойном применении. И я рискнул испытать капсулу, хотя прекрасно понимал, что могу и не вернуться.

Для начала я отправился в будущее.

Увы, оно оказалось еще мрачнее, чем пишут в антиутопиях. Ни городов-садов, ни плавучих островов, ни космических лифтов. Лишь руины и пустыни. При этом радиация – в норме. Значит, человечество сгинуло не из-за термоядерной войны. Что же произошло: пандемия, вследствие утечки биологического оружия, экологическая катастрофа?

Не у кого было спросить.

Делать в этом будущем мне было решительно нечего. Значит, надо было найти в прошлом такую развилку во времени, чтобы изменение в ней могло предотвратить подобный финал человечества.

* * *

…За неделю до казни он увлеченно чертил схему летательного аппарата. Когда я материализовался в камере Алексеевского равелина, он настороженно прислушался.

– Не пугайтесь, – тихо сказал я. – Я не призрак и не привидение. И вы не сошли с ума. В том, что вы слышите меня, нет мистики. Мое появление здесь стало возможным благодаря достижениям науки будущего, которые позволяют перемещаться во времени.

– Вы из будущего? – с недоверием спросил Николай Иванович.

– Я понимаю: в это трудно поверить, но это так. – Я сделал несколько шагов в сторону Кибальчича. – Можете потрогать меня. Пришлось стать невидимым, чтобы не привлекать внимания тюремщиков.

Кибальчич осторожно протянул руку, которая уперлась в мое бедро.

– Значит, меня… то есть нас помнят? – Чувствовалось, что мой ответ очень важен для него.

– Иначе зачем я появился бы здесь? – ответил я.

В коридоре послышались шаги надзирателя.

– Нам пора! – прошептал я.

– Вы хотите забрать меня?! – едва слышно спросил Кибальчич.

– И как можно быстрее, – подтвердил я.

* * *

Все считают одержимость крайне опасной. Священники изгоняют из одержимых бесов, а обыватели относятся к нам, мягко говоря, с предубеждением. По себе знаю. Но я не из тех одержимых, у кого пена изо рта. Мне никакой священник не поможет.

В общем-то, и священников, и обывателей понять можно. Одержимые нарушают статус-кво, а люди инстинктивно боятся перемен. Но без одержимых, изобретающих диковинные аппараты наперекор всем обстоятельствам, кто двигал бы вперед науку и технику?! Я пытался объяснить маме, что не вижу иного выхода. Как еще можно было покончить с моей бедой?! По моим представлениям, только наука будущего могла вернуть меня к полноценной жизни, поскольку современная медицина ни на йоту не приблизилась к излечению моей болезни…

Когда я создавал хронокапсулу и в лицах своих дублей пребывал во многих местах планеты, я не мог понять, как люди могут спокойно жить, когда рядом бедствуют такие же, как они?! Как можно тратить деньги на излишества, без которых вполне можно обойтись, когда другие влачат жалкое существование, едва сводя концы с концами?!

Есть такое понятие – менталитет. Он свойственен не только этносам и религиозным конфессиям, но и эпохам. Ведь даже такой передовой мыслитель античности, как Платон, описывая идеальное государство, полагал, что в нем у каждого гражданина будет не менее пяти рабов.

Значит, граждане – люди, а рабы?

В фашистской идеологии – то же самое: немцы – люди, а остальные? Те, которые не арийцы? Планктон, которым можно питаться?!

Действительно, кем в глазах преуспевающих господ являются те, кто материально не преуспевает! Такие граждане, как Циолковский или его наставник Николай Федоров. На жалкие гроши, которые получал, работая библиотекарем, этот незаконный сын князя Гагарина содержал своих «пансионеров», то есть бескорыстно помогал молодым людям, которым было еще труднее, чем ему! Он предлагал помощь и юному Циолковскому, но гордый потомок шляхтичей, пищей которого были чай и хлеб, отказался.

Бескорыстно – вот ключевое слово! Когда главным для членов общества является корысть, такое общество – обречено! Обыватели считают таких, как Федоров и Циолковский, сумасшедшими: как же можно бескорыстно отдавать кому-то свое?!

Чтобы понять, как Кибальчич радел за Россию, приведу его слова:

«…Для России железные дороги – теперь самый насущный, самый жизненный вопрос. Покроется Россия частой и непрерывной сетью железных дорог, и мы процветем. Торговля, промышленность, техника обнаружат изумительный, еще небывалый у нас прогресс, а с ним вместе будут расти и развиваться просвещение и благосостояние народа. Цивилизация в России пойдет быстро вперед; и мы догоним передовые страны Западной Европы… Вот почему я поступаю в Институт инженеров путей сообщения, чтобы быть потом строителем железных дорог, чтобы иметь потом право сказать, когда расцветет наша страна: «И моего тут капля меда есть!..»

А ведь правильно все понимал Николай Иванович. Только терпения ему не хватило. Да и у кого хватило бы при виде окружающего горя?!

* * *

События биографии Кибальчича хорошо охарактеризовал на процессе его адвокат Герард:

«… Я обращаю ваше внимание, господа сенаторы и сословные представители, что в… моем подзащитном Кибальчиче вы имеете перед собой личность выдающуюся. Семнадцати лет Кибальчич заканчивает гимназию с медалью, что указывает на человека, который был одарен от природы прилежанием и способностями, выходящими из ряда. Затем мы видим его студентом института путей сообщений. В 1873 году он переходит в Медико-хирургическую академию, где отмечен блестящими успехами. Но в 1875 году следует арест за хранение нелегальной литературы. Сколь незначительной была вина моего подзащитного, говорит приговор суда – один месяц лишения свободы. Но, дожидаясь этого приговора, Кибальчич просидел в тюрьмах Киева и Петербурга два года и восемь месяцев. Вот там-то он и встретился с социалистами. Семена их учения попали на благодатную почву – Кибальчич был ожесточен несправедливым заключением. Так само общество толкнуло его на путь борьбы с правительством. После суда Кибальчич не смог вернуться в Медико-хирургическую академию – двум его прошениям о возврате было отказано. И, наконец, третье роковое обстоятельство. В августе 1878 года в Петербурге было совершено убийство генерал-адъютанта Мезенцева. В ответ поступила странная административная мера: высылка из Петербурга всех лиц, которые привлекались в качестве обвиняемых по политическим процессам, независимо от того, были ли они обвинены или оправданы. Я не буду говорить о несправедливости этой меры, полагая, что она уже осуждена. И вот эта мера толкнула Кибальчича на путь нелегального положения. А отсюда всего один шаг до всяких крайних теорий, даже до террора. Так внешние обстоятельства действительности толкнули моего подзащитного в объятия социал-революционной партии. Когда я явился к Кибальчичу как назначенный ему защитник, меня, прежде всего, поразило, что он был занят совершенно иными делами, ничуть не касающимися настоящего процесса. Он был погружен в изыскание, которое делал о воздухоплавательном аппарате, он жаждал, чтобы ему дали возможность написать свои математические изыскания об этом изобретении. Вот с каким человеком вы имеете дело».

И, наконец, из последнего выступления Кибальчича в судебном заседании на процессе:

«Теперь, пользуясь правом голоса, мне предоставленным, я скажу о своем нравственном отношении к происходящему, о том логическом пути, по которому я шел к известным выводам. Я в числе других социалистов признаю право каждого человека на жизнь, свободу, благосостояние и развитие всех нравственных и умственных сил человеческой природы… «…» подкрепление моего проекта математическими вычислениями – должно быть сделано теми экспертами, в руки которых попадет мой проект. Насколько мне известно, моя идея еще не была предложена никем… «…» Верна или не верна моя идея – может окончательно решить лишь опыт «…» Я спокойно тогда встречу смерть, зная, что моя идея не пропадет».

Теперь понятно, почему я сделал ставку на этого человека? Не только за его научно-технический талант. И даже не столько за это! Почитав воспоминания о Кибальчиче его современников, я понял, насколько это был высоконравственный человек. Уверен: по мере нарастания российского могущества, при наличии таких людей, как Кибальчич, желание какой-либо страны воевать с Россией пропадет. Подобный пример имелся в двадцатом веке моего мира, когда экономически более мощные Соединенные Штаты так и не посмели развязать войну с Советским Союзом.

Понимали, что могут и проиграть.

* * *

Вторично я появился в камере… с телом его двойника, умершего от инфаркта, в день моего отправления из XXI века.

– Это еще зачем? – спросил Кибальчич, хмуро глядя на труп.

– Чтобы вас не искали, – пояснил я. – Представляете, что начнется, если вы просто исчезнете из места, откуда исчезнуть невозможно?!

– Как же вам удалось найти человека, столь похожего на меня?! Даже борода… Она приклеена?

– Обижаете, Николай Иванович. Натуральная.

– Откуда он?

– Из Канады.

– Из Северной Америки?

– Совершенно верно. В эпохе, из которой я прибыл, на Земле – почти девять миллиардов человек, – пояснил я. – Ежедневно умирают миллионы. Было из кого выбрать.

– Как можно прокормить такое количество?! – поразился Кибальчич.

– С трудом, Николай Иванович. – Я невольно вздохнул.

* * *

Мы сидели на берегу Финского залива. На наше счастье, погода прояснилась. По берегу прогуливались чайки, смешно переступая перепончатыми лапками. Вдали дефилировали барышни с белыми зонтиками и кавалерами. А я передавал Кибальчичу его новые документы и объяснял, за кого теперь он будет себя выдавать.

Переодетый Николай Иванович (почти неузнаваемый со сбритой бородой) был рассеян и задумчив. И, по обыкновению, смотрел куда-то вбок и вдаль.

Думал какую-то свою затаенную думу.

– Неужели нельзя больше никого спасти? – спросил он наконец. – Перовскую, Желябова… Они нужнее!

В который раз я объяснял, что спасение нескольких человек может слишком сильно нарушить исторический процесс и последствия будут непредсказуемы. И без того нас ждали тяжелые испытания. Недооценивать царскую охранку не следовало. Тем более что здесь, без всемирной паутины и мобильной связи, я по своим возможностям не намного превосходил собеседника. Более того, Кибальчич был лучше приспособлен к этому миру. Он в нем родился и вырос.

А я был здесь чужим.

Впрочем, к чему прибедняться: я обладал бездной информации, хранимой в компьютерах моего тела, мог принимать любое обличье.

К тому же я мог переноситься в любую точку пространства и времени…

* * *

Через пару часов общения с Николаем Ивановичем мое воображение уже рисовало картины того, как я знакомлю его с Циолковским, который, пока народовольцы готовили покушение на императора, мечтал о цельнометаллических дирижаблях. Я прямо-таки видел эти дирижабли с установками залпового огня реактивными снарядами Кибальчича. После демонстрации мощи такого воздушного флота один его вид наводил бы на врага панику.

Именно спасение Кибальчича, задолго до Циолковского додумавшегося до полетов с помощью реактивных двигателей, могло превратить Россию в самую могучую державу. А это, в свою очередь, предотвратило бы ее поражение в войне с Японией. Ведь во многом именно из-за этого поражения произошла революция 1905 года, после которой Россию лихорадило весь двадцатый век.

Я не столь наивен, чтобы не понимать: военная мощь России могла еще больше укрепить самодержавие, увеличив аппетиты императора и его камарильи. Но вместе с тем это привело бы к более быстрому вырождению элит. И к замене этих царедворцев и болтунов на таких людей, как Кибальчич. А их в России, я был в этом уверен, предостаточно.

И еще я надеялся на свои знания и на свои немалые возможности, благодаря которым смогу контролировать исторический процесс.

* * *

Это только я имел возможность принять внешность хоть кавказца, хоть калмыка. С Кибальчичем было сложнее. И мы с ним перенеслись на четыре года вперед. В Баку. Для начала ему необходимо было загореть. Просто невозможно было смотреть на его белую, с синеватым оттенком, кожу. А соляриев здесь еще не было. Кроме того, я надеялся, что за четыре года все забудут о таинственной смерти одного из цареубийц, скончавшегося за несколько дней до казни.

– Но почему в Баку? – не понял Кибальчич, когда я сообщил ему о планах.

– Николай Иванович, поверьте мне, как старшему товарищу… – начал я.

– Да какой же вы старший?! – возмутился Николай Иванович.

– Потому, что я старше вас на восемь лет, – спокойно ответил я. – Ведь вам всего двадцать семь, а мне, простите, уже тридцать пять!

– А выглядите младше, – несколько смущенно буркнул Кибальчич. – Но почему все-таки именно в Баку?

– Да хотя бы потому, что в этот город сейчас, как в Клондайк, съезжается на нефтяные прииски… тьфу, на нефтяные промыслы предприимчивый люд со всего света! – терпеливо пояснил я. – Мы запросто сойдем там за иностранцев и не вызовем ни у кого подозрений!

– Простите, вы сказали Клондайк… – начал Кибальчич, и я вспомнил, что золотая лихорадка в Клондайке начнется лишь через одиннадцать лет, в 1896 году. Пришлось подробно объяснять про Клондайк и Аляску. Я даже поведал про то, что на Аляске позднее найдут нефть. Правда, Николай Иванович не понимал важность «черного золота» для дальнейшего развития человечества. И немудрено: лишь в текущем 1885 году появятся первые бензиновые двигатели внутреннего сгорания.

– Но почему все-таки в Баку, а не на Урал, к примеру, где еще в середине прошлого века золото нашли? – не успокаивался Кибальчич.

– Я в Баку родился, – признался я. – В нем прошло мое детство.

– Так бы и сказали. – Кибальчич неожиданно улыбнулся. В первый раз. И улыбка у него была такая, что он помолодел сразу на несколько лет.

* * *

Баку середины восьмидесятых годов девятнадцатого века был не таким, каким я помнил его с детства. Знакомым мне показался лишь незабываемый аромат Каспия. Эта непередаваемая смесь запахов йода, мазута и еще чего-то характерна лишь для побережья Апшеронского полуострова. Да и небо… Разве можно сравнить высокое синее небо над Каспием и серую муть над Балтикой?!

Мы с Кибальчичем «материализовались» на пустынном пляже, на севере Апшерона. Песок, несмотря на то что еще не закончился апрель, был теплым, почти горячим. Раздевшись, мы зарылись в него так, что только головы виднелись.

– Теперь понимаете, почему я доставил вас сюда? – спросил я Николая Ивановича. – Здесь в будущем появятся курорты, и отдыхающие будут приезжать сюда со всего света.

Потом мы купались и загорали. Вода была еще довольно холодной, но не холоднее, чем в Финском заливе в разгар пляжного сезона.

– Однако я бы чего-нибудь поел, – немного стесняясь, сказал через некоторое время порозовевший под солнцем Кибальчич.

– Что же вы раньше не напомнили?! – Я вскочил и начал торопливо одеваться, проклиная свою забывчивость.

– А вы не хотите? – удивился Кибальчич. – Мы же часов восемь не ели!

Не мог же я сказать Кибальчичу, что могу не есть и неделю. Особенно под таким солнцем, почти до предела подзарядившим мои аккумуляторы.

Я телепортировал в караван-сарай, расположенный рядом с Девичьей башней, и через полчаса мы уже ели рассыпчатый азербайджанский плов. В отличие, к примеру, от узбекского плова в нем рис и мясо лежали отдельными горками. И еще в этом плове было много чернослива, каштанов и специй, которые бывают только в азербайджанском плове.

Я с радостью наблюдал, с каким наслаждением Кибальчич откусывал золотистую корочку, без которой немыслим азербайджанский плов.

Потом я смотался на базар и вернулся с невысоким столиком, на котором стоял большой пузатый чайник, несколько тарелок с пахлавой и два изящных стакана грушеобразной формы. Они так и назывались «армуд», что в переводе с азербайджанского значит груша. Такая форма стаканчиков позволяла дольше сохранять чай в стакане горячим. При этом расширяющаяся верхняя часть стакана позволяла чаю испаряться интенсивнее, делая его менее обжигающим при соприкосновении с губами.

– Хорошая все-таки штука жизнь, – заметил Николай Иванович, уплетая за обе щеки пахлаву и запивая его ароматным чаем «мехмери». – Спасибо вам!

* * *

Фактически почти восемьдесят лет Баку входил в состав Российской империи, но мы чувствовали себя здесь иностранцами. Я водил Кибальчича по старому городу Ичери-шехер и рассказывал легенду о Девичьей башне. Кстати, она в 1885 году стояла еще совсем недалеко от воды. Увы, моего любимого Приморского бульвара в том времени еще не было. Где же здесь дамы демонстрировали свои наряды? Не в караван-сараях же!

Кстати, о караван-сараях… Я, признаться, думал, что в Баку того времени уже были отели. В конце концов, в город приехало немало иностранных искателей приключений и наживы. Им ведь нужно было где-то жить? Правда, некоторые караван-сараи в реальности и были самыми настоящими отелями. Просто в них вместо ресторана была чайхана, а вместо горячей воды в номерах – хамам, то есть баня, похожая на турецкую.

Документы и деньги у нас имелись. Притом такого качества, что никакая экспертиза XIX века не докопалась бы. А уж про количество – молчу. У нас были документы на все случаи жизни. Особенно у меня, многоликого.

Мы остановились в караван-сарае, расположенном чуть севернее Крепости, так нередко во времена моего детства называли Ичери-шехер. Я, признаться, и не знал, что когда-то в этой части Баку был караван-сарай. Почему же тогда он не сохранился до XXI века и в нем не создали музей, к примеру? Впрочем, этому факту я тогда не придал значения.

А зря, как выяснилось позднее.

– В глубине Крепости в начале следующего века будет создана подпольная типография «Нина», – рассказывал я Кибальчичу. – В ней будет печататься революционная газета «Искра». А еще здесь будет очень авторитетен, в определенных кругах, еще один недоучившийся семинарист, ставший крутым революционером.

– Значит, наше дело не умрет?! – оживился Николай Иванович.

– Ох, не знаю… – Я задумался.

«А действительно, будет ли здесь подпольная типография? – думал я. – И появится ли здесь, в Баку, Иосиф Джугашвили? А если появится, то в качестве кого? Неужели и здесь он будет заниматься экспроприацией в пользу революции? Ведь неизвестно, как сложится история России после моего вмешательства».

* * *

Летом того же 1885 года мы успокаивали Александра Федоровича Можайского и его помощника Голубева, пилотировавшего в Красном Селе первый в мире самолет. Увы, аппарат так и не полетел. Мощности паровых машин не хватило.

Кибальчич, внешность которого мне удалось существенно изменить, работал к этому времени (под фамилией Волков) в комиссии Русского технического общества под председательством Рыкачева.

Надо отметить, что за девять лет до того, в 1876 году, комиссия под председательством Менделеева выдала на самолет Можайского три тысячи рублей. Летом того же 1876 года Александр Федорович несколько раз поднимался в воздух на построенном им большом воздушном змее, буксируемом тройкой лошадей. Несомненно, что такой змей явился прототипом самолета-моноплана. Уже в следующем, 1877 году удачные полеты моделей вселили уверенность в том, что возможно создание подобного аппарата в натуральную величину.

Вот что писал в своей статье, опубликованной 10 июня 1877 года в газете «Санкт-Петербургские ведомости», полковник Богословский:

«Нужно ли говорить о неисчислимых последствиях этого замечательного изобретения. Для примера укажем на злобу дня – войну. Представьте только, какую панику, какой ужас способна навести на неприятеля одна такая летучка, вооруженная адскими снадобьями динамита и нитроглицерина, и какое губительное расстройство может она произвести на его сборных пунктах и сообщениях. Крепости и минные заграждения не спасут от ее когтей ни армий, ни пресловутых броненосных флотов… Скажем более: стая таких летучих хищников в состоянии разорить целую страну!»

То есть понимание важности подобного изобретения и даже некоторая поддержка со стороны правительства все-таки имелись.

В 1880 г. Можайский добился заграничной командировки и ассигнования 2500 руб. для приобретения двигателей. Ему удалось заказать в Англии два паровых двигателя в 20 и 10 лошадиных сил. Заказ был выполнен, и 21 мая 1881 года Можайский привез их в Петербург. 3 ноября того же года он получил «Привилегию» на свой самолет – первую в России.

А уже в 1887 году на взлетевшем самолете контр-адмирала Можайского стоял двигатель внутреннего сгорания моей конструкции.

Мы помогали Александру Федоровичу и финансово и советами, поэтому он дожил до того момента, когда в небе под Петербургом летала уже целая эскадрилья его самолетов с моими двигателями.

Правда, Кибальчич (Волков) настаивал на том, чтобы на самолеты были поставлены реактивные двигатели, однако уровень технологий того времени пока не позволял осуществить его мечту.

Именно – пока!

* * *

Надо объяснить, почему мы с Кибальчичем взялись за проект Можайского. Ведь поначалу мы, как я и планировал, перенеслись в Боровск, где в то время, по моим данным, проживал Циолковский.

Но его в Боровске мы не нашли. И это несмотря на то, что Константин Циолковский в соответствии с приказом попечителя Московского учебного округа № 630 должен был преподавать арифметику и геометрию в Боровском уездном училище с 24 января 1880 года.

Только тут я окончательно осознал, что оказался в прошлом альтернативного мира! Потому мы и жили в Баку в караван-сарае, от которого в моем мире не осталось и следа.

Просто не было этого караван-сарая в моем мире!

То есть путешествие в прошлое оказалось возможным, но лишь путешествие в прошлое альтернативного мира! Только в этом случае снимаются проблемы с причинно-следственными связями, эффектом бабочки, хроноклазмами и тому подобными парадоксами!

Покопавшись в цифровых архивах, я выяснил, что Константин Циолковский, которому в ту пору было двадцать девять лет, до Боровска репетиторствовал в Вятке. О нем в этом городе говорили, что он «понятно объясняет алгебру» и у него отбоя не было от частных учеников. Может быть, в этой альтернативной реальности Циолковский пребывал здесь?

* * *

В Вятке Циолковского тоже не оказалось. Порывшись в цифровой памяти, я узнал, что в 1878 году отец Константина Эдуард Игнатьевич перебрался в Рязань. И я предположил, что, возможно, в этом мире молодой Циолковский после смерти матери проживает вместе с отцом.

В Рязани Константина Циолковского мы наконец-то нашли.

Каково же было мое удивление, когда навстречу нам из красивого добротного дома Циолковских вышел статный бородатый красавец.

– Я вас слушаю, – вежливо сказал мужчина, очень похожий на основоположника космонавтики. Но не на того городского сумасшедшего, изможденного годами полуголодного существования во время его занятий самообразованием в Москве или круглосуточной работой над совершенно фантастическими проектами. В этом мире он имел вид, можно сказать, совершенно цветущий.

– Вы Константин Циолковский? – спросил я на всякий случай.

– К вашим услугам, господа. – Циолковский слегка склонил голову.

– Вы меня слышите?! – не поверил я своим ушам.

– Да, конечно, – с удивлением сказал Циолковский. – Что же в этом странного?

Через полчаса мы выяснили, что никакой глухотой Константин Циолковский этого мира не страдал. Скарлатиной он в десять лет переболел, но осложнений она, слава богу, не дала.

С отличием окончив школу, Костя Циолковский некоторое время помогал отцу по хозяйству. У него, как и у отца, были золотые руки, он любил поработать и рубанком, и пилой, поэтому хозяйство Циолковских было образцовым. Позднее, сдав экстерном экзамены, Константин Циолковский, как и отец, стал преподавателем естественных наук в таксаторских классах. Были в те годы такие средние двухгодичные учебные заведения, готовившие специалистов по учету лесонасаждений.

И все!!!

Ни о каких управляемых цельнометаллических аэростатах (слово «дирижабль» в России тогда еще не было в ходу), ни о полетах в космос и феерическом будущем человечества этот Константин Циолковский не задумывался. Хотя новостями науки интересовался.

Интересовался, но не более того!!!

– Ну, что делать, – со вздохом сказал я, когда мы с Кибальчичем вернулись в свой номер караван-сарая славного города Баку. – Придется обойтись без него. Хоть и печально это.

* * *

Надо особо отметить, что в то время ряд нефтяных промыслов, нефтеперерабатывающих заводов, многочисленные баржи, железные дороги, гостиницы, танкер для перевозки нефти (впервые сооруженный именно в Каспийском море) и многие другие объекты принадлежали братьям Нобель. Сумма капитала, вложенного в нефтяную промышленность братьями, составляла 30 миллионов рублей. По тем временам это была огромная сумма.

Кстати, в семье немецкого инженера-нефтяника Густава Вильгельма Зорге, работавшего на нефтяных промыслах братьев Нобель в поселке Сабунчи, близ Баку, 4 октября 1898 года родился сын Рихард, будущий великий разведчик. Матерью его была русская женщина Нина Степановна Кобелева. Может быть, от нее Рихард унаследовал это неуемное стремление к равноправию и справедливости? Двоюродным дедом Рихарда был Фридрих Адольф Зорге, соратник Карла Маркса по Первому Интернационалу. Рихард никогда его не видел – родственник умер в США, когда мальчику было 10 лет, – но всегда преклонялся перед ним.

Между прочим, старый железнодорожный вокзал в Баку называли Сабунчинским, поскольку практически все поезда после отправки из Баку проезжали мимо поселка Сабунчи, малой родины Рихарда Зорге.

В 1878 году в окрестностях Баку был построен первый в России нефтепровод протяженностью в 12 километров, соединяющий Балаханинское месторождение с Бакинским нефтеперерабатывающим заводом. В 1883 году была сдана в эксплуатацию железная дорога Баку – Батуми. Эта железная дорога имела огромное значение для экспорта нефти и нефтепродуктов в страны Европы. В том же году Ротшильд приступил к финансово-кредитным операциям в Баку и начал заниматься реализацией нефти. В 1886 году была учреждена Каспийско-Черноморская нефтяная компания Ротшильда, и вскоре 42 % экспорта бакинской нефти были под контролем его банка.

В 1880 году Менделеев предложил проложить нефтепровод Баку – Батуми для обеспечения выхода бакинской нефти на мировые рынки. Строительство этого трубопровода протяженностью 833 километра и диаметром 20 см началось в 1897 году и завершилось в 1907 году…

Обо всем этом я рассказывал Кибальчичу, чтобы он понимал, насколько мощный финансовый и научно-технический потенциал концентрировался в то время в Баку.

– Вам, Николай Иванович, сейчас трудно даже представить, какую роль будет играть нефть в будущем. Она станет своего рода кровью индустрии и транспорта.

– Хорошо, – неуверенно сказал Кибальчич. – И каковы наши планы? Что мы будем теперь делать?

– Прежде всего – добиваться независимости нашей нефтяной и газовой промышленности от иностранного капитала, – решительно сказал я. – Иначе эта зависимость может принести России немало бед.

* * *

В кабинете управляющего банком я материализовался без обычных своих ухищрений. То есть я телепортировался не в какой-нибудь коридорный закоулок и не на пустынную лестницу, а просто появился в центре кабинета, с первой же секунды демонстрируя свои возможности.

Господин Кристофер Стамп изучал густо исписанный лист из папки документов, лежавшей перед ним.

При моем появлении он изобразил своим лицом возмущение, которое тут же сменилось выражением удивления, а затем и страха.

– У меня к вам чисто деловое предложение, господин Стамп, – сказал я на английском языке, которым обычно говорят в клубах джентльменов или, скорее, даже в палате лордов.

– Как вы сюда попали?! – пробормотал он, слегка придя в себя.

– Это не важно. – Я сел в кресло рядом со столом и положил перед Стампом лист бумаги. – Мне необходимо, чтобы вы передали мне контрольный пакет акций. – Я сказал это совершенно обыденным голосом, словно речь шла о сущей безделице.

– Позвольте! – воскликнул Стамп. – Кто дал вам право?!

– Сейчас вы вызовете нотариуса и напишете мне расписку, которую он заверит, а завтра…

– Вон! – заорал Стамп. – Что вы себе позволяете?!

– В противном случае вы будете очень жалеть, что не захотели решить наше дело мирно.

– Джек! – еще громче заорал Стамп, и в комнату ворвался детина весьма устрашающего вида. Ростом он был не менее двух метров, а кулаки его… Короче, связываться с таким амбалом было опасно.

– Выкинь его! – заорал Стамп. – Или нет, пусть Реджинальд возьмет наших и… – Стамп не договорил, потому что я… исчез.

Да-да, я просто включил блок невидимости, подскочил к здоровяку Джеку и нажал нужные точки на его бычьей шее.

Верзила рухнул как подкошенный.

Стамп онемел. Он растерянно оглядывался по сторонам, затем взгляд его застыл. Некоторое время он не мигая смотрел на Джека, вольготно раскинувшегося на полу перед входной дверью.

– Ну, так будем решать вопрос по-мирному или продемонстрировать вам еще кое-какие мои возможности? – Я неслышно подошел к Стампу и легонько обхватил его шею.

Кристофера Стампа, акулу большого бизнеса, охватил ужас. Я чувствовал, как начала бешено пульсировать сонная артерия на его тощей шее.

Я слегка сжал пальцы, и Стамп поспешно закивал головой.

– Да-да, – просипел он. – Я согласен…

* * *

Через неделю удивленная общественность России узнала, что Кристофер Стамп, хозяин одного из крупнейших банков, финансировавших добычу нефти в Баку, передал контрольный пакет акций недавно организованной российской компании.

Еще более удивительным было то, что через месяц необычайно эффективной деятельности этот банк начал финансировать исследования в области авиастроения и реактивной техники.

Особенно больших успехов достиг ранее никому не известный изобретатель Волков.

* * *

К сожалению, я не мог себе позволить частые скачки во времени. О новом же путешествии в прошлое не могло быть и речи. Ведь я неизбежно попал бы в еще один альтернативный мир.

И еще неизвестно, насколько он мог отличаться от этого!

Энергии в капсуле оставалось на три раза. То есть если бы я отправился в странствия по волнам времени один, то энергии хватило бы и на шесть раз. Но я не хотел оставлять Кибальчича одного в этой не самой справедливой эпохе. Он был человеком будущего, каким я его представлял по утопическим романам отечественных фантастов середины двадцатого века.

По моим расчетам выходило, что я и Кибальчич могли перенестись в будущее лет на двадцать, потом мы могли посетить эпоху, из которой я отправился в свое рискованное путешествие, и напоследок заглянуть в начало двадцать второго века.

На больший отрезок времени энергии в моей капсуле не было.

* * *

И мы, наладив дела, то есть поставив авиастроение на нужные рельсы, отправились в будущее.

В 1904 году благодаря моим и Кибальчича (Волкова) стараниям в Порт-Артуре кроме нашей морской эскадры базировался могучий российский воздушный флот. В его составе не было дирижаблей, но были самолеты. Да-да, именно самолеты, а не примитивные этажерки, только-только появившиеся в США. Кроме того, в обороне Порт-Артура применялись установки залпового огня реактивными снарядами (типа «катюши»), созданные человеком, спасенным мной от казни.

Немало сил, конечно, уходило на борьбу со шпионажем, но тут нам помогали патриоты России, воспитанные нами из революционно настроенных представителей молодежи. И ни один из новейших видов вооружения России ни в Японию, ни в США, ни в Европу не попал.

Поэтому здесь не был потоплен крейсер «Варяг», не произошло Цусимского позора и не был сдан Порт-Артур. А главное – двадцатый век в этом мире не знал ни Первой мировой войны, ни Второй. А в двадцать первом веке не происходило ни информационной войны, ни гибридной.

Для этого мне пришлось стать на некоторое время премьер-министром России. И контролировать всеми доступными мне средствами весь мировой исторический процесс.

Потом я и Кибальчич перенеслись в тридцать восьмой год двадцать первого века. Особенно интересно было наблюдать за моим двойником из этого мира. Как я и предполагал, медицина мира, не знавшего мировых войн, позволила моему двойнику встать на ноги. На счастье мамы, дожившей здесь до глубокой старости.

Но, как и в случае со здешним Циолковским, мой двойник стал обычным обывателем. Увы, он пристрастился к компьютерным играм и, даже научившись ходить, почти все свободное время пребывал в виртуальных мирах.

В начале двадцать второго века тоже не все было гладко, но главное – человечество выжило, а его ответвления успешно развивались на Марсе, Венере и спутниках планет.

Кстати, Аляску после истечения срока ее аренды американцами Россия здесь себе вернула.

Александр Миллер

Станция Барлетт

Выбросив сигарету, Винс вышел из машины, вдохнув полной грудью влажный, прохладный ночной воздух пригорода. Это место было примерно за двадцать миль от Лос-Анджелеса – небольшая ферма, очень неприметная, таких было много в округе. Покидать город в последнее время приходилось нечасто, что, с одной стороны, огорчало, но с другой – что ж, Винс всегда недолюбливал весь этот фермерский мир. Урбанизм слишком плотно влился в его сознание, и поэтому в такие моменты он чувствовал себя не в своей тарелке.

Осмотревшись, Винс отправился по дороге к дому. Небольшое двухэтажное строение, освещаемое этой ночью светом полицейских мигалок. Машины встали кордоном, оцепив местность, насколько это было возможно, хотя и этого вовсе не требовалось. Ферма стояла несколько обособленно от остальных, вряд ли соседи даже заметили бы, что ночью приезжала полиция.

Взглянув на значок, один из полицейских, стоящих снаружи, кротко кивнул. Это был местный шериф.

– Мы вас ждали, детектив, мое имя Алекс Беннет. – Шериф подал знак идти за собой. – Сообщение поступило от соседей. Точнее, от матери одного из здешних мальчишек. Поводом послужило волнение за одного из друзей этого паренька, он не видел его вот уже несколько недель. Соседи подъезжали, звонили в дверь, но ничего. Они посчитали, что семья не могла уехать, ведь единственная машина стоит в гараже, и решили обратиться в полицию.

Воздух в доме был спертым, очень тяжелым. А еще этот запах смерти и разложения – для Винса он не был чем-то новым, по крайней мере, с годами он научился своеобразно абстрагироваться от него. Однако стоило признать, на этот раз он чувствовался куда сильнее.

– Два офицера приехали на ферму, – продолжил Беннет. – Они осмотрели округу, затем вошли в дом и обнаружили… это.

Шериф провел детектива на второй этаж и в большую спальню. Жертвы лежали там. Вся семья, отец, мать и двое сыновей, с виду ученики начальных классов. Страшно подумать, но определить это удалось лишь по головам жертв, ведь все части тела находились не на своих местах. Детские конечности были пришиты к телам родителей и наоборот, все было перепутано, будто плохо собранный конструктор. Тела лежали на постели, лицами в потолок, постепенно разлагаясь.

В комнате находилось несколько криминалистов, все без исключения полицейские ожидали в коридоре снаружи, не в силах смотреть на эту картину. Шериф, проводивший детектива, взрослый, опытный мужчина, отвернулся.

– Спасибо Алекс, можете идти, – отпустил его Винс. – Дальше я сам.

– Видели ли вы когда-нибудь большую жестокость? Что за ублюдок сделал это… За столько лет службы сталкиваюсь с таким впервые, – прокомментировал тот.

– Мне слишком многое пришлось увидеть. А вы лучше забудьте эту картину как страшный сон, – посоветовал Винс.

– Такое забудешь, – процедил Беннет.

Аккуратно пройдя вперед под пристальным взором криминалистов, детектив наклонился над ближайшим трупом женщины.

– Сколько они уже лежат? – спросил он.

– Примерно две с половиной недели, – ответил один из криминалистов. – Пока что мы не можем сообщить подробности из-за стадии разложения. Это уже к судмедэкспертам. Орудие преступления, судя по всему, – обычная бытовая пила. Следов борьбы нет. Возможно, перед убийством жертв усыпили или отравили. Пока что это только догадки.

– Понятно. – Винс прошелся вдоль кровати. – Ничего больше не нашли?

– Тут очень много следов, пота, крови, а также частички волос, отпечатки пальцев. Все это уйдет на экспертизу. Мы пока собираем. Будем осматривать весь дом, гараж и амбар. Полиция осмотрела поля, но там ничего особенного. Да… и жертвы придется собирать заново. Тело перед вами, имеет руки и ноги от одного из сыновей, голову отца и корпус матери. Сшито обычными нитками, синего цвета.

– Где иголка, нитки?

– Их пока нет, – покачал головой криминалист.

– Какие-нибудь записки, послания? – развел руками Винс.

– Нет, детектив, ничего. С уликами пока негусто.

Постояв еще немного, осмотрев спальню, Винс вышел, подойдя к шерифу.

– Вы сможете подготовить для меня список всех соседей?

– Конечно. Отправить на почту?

– Да нет, пожалуй, распечатайте, а я заеду за ним утром. Так или иначе, мне придется посетить ваш морг, а затем еще проехать по адресам соседей. – Детектив потер глаза. – Тут на месте никого замечено не было?

– Нет, сэр, – покачал головой Беннет. – Это, безусловно, сделал больной на голову шизофреник; если он из местных, мы быстро его вычислим.

Винс взглянул на часы. Без десяти пять. Утра. Его подняли прямо с постели. За последнюю неделю слишком многое свалилось на его плечи. Казалось, работа высасывала все соки, но все же откуда-то брались новые силы.

– Он не из местных, – отрезал детектив. – Не вздумайте об этом распространяться, но я занимаюсь этим с прошлой субботы. Первые жертвы были в городе… хотя уже ясно, что именно эта семья у нас самая ранняя.

– Проклятье! – выругался Беннет.

– Я лишь надеюсь, наша ночная находка даст ответы на некоторые вопросы, – отстраненно произнес Винс, будто разговаривая сам с собой.

Утро следующего дня. Моросящий дождь. Трудный подъем. Винса разбудил звонок из департамента.

– Детектив Грэмм? Пришли улики из Риверсайда. Вас просили подъехать, обнаружены совпадения отпечатков.

Винс потер глаза.

– Оперативно, – заметил он.

– Работа комиссара. Если честно, он лично звонил вчера ночью в отделение того района. И требовал, требовал, требовал…

– Скоро буду, – ответил Винс, сбросив звонок.

Следовало очень быстро проснуться и собраться. Помог ледяной душ и очень кислый яблочный сок. Винсу Грэмму было не привыкать. Вскоре он уже был на пути в участок, отрешенно наблюдая за утренним Лос-Анджелесом. Моросящий дождь превратился в ливень, омывая улицы города, придавая им свежести. Бегущие, скрывающиеся от него люди словно бы делали его еще чище. Ранние пташки, спешившие покинуть свои гнезда. Другие же, наоборот, плелись обратно, как ночные хищники в свои убежища, до следующих сумерек. Забавно, когда Винс думал об этом, ловил себя на мысли, что в последнее время и при всем желании не смог бы отнести себя ни к тем, ни к другим. Особая категория, отнюдь не привилегированная. Краски мешались, то, что было важным, уже переставало иметь какой-либо смысл, мир трясло, а вместе с ним менялось сознание детектива. Жители города воспринимали страшные новости как обыденность. Многие сочувствовали, предупреждали, шум висел некоторое время в социальных сетях, но по большому счету это было не что иное, как всплеск адреналина, после которого наступала слабость. Правда была в том, что страх вселялся в сердца людей уже не так, как это было раньше.

Полезной информации оказалось не так много. Совпадение отпечатков имелось, вот только их владельца не было в полицейской базе.

– Можно было сообщить об этом и по телефону, – констатировал Винс.

– Это был приказ комиссара, – послышался голос.

Билл Кросс, еще один детектив, работавший над делом в качестве помощника. Всего было задействовано шестеро детективов, больше половины штата. Парами они в основном занимались отдельными эпизодами, ведущим являлся именно Грэмм.

– Его вызывал к себе начальник департамента, а тот, в свою очередь, уже успел побывать у губернатора, – продолжил Кросс. – Нужно срочно что-нибудь нарыть, или начнутся проблемы.

Винс покачал головой.

– По пяти эпизодам у нас одно совпадение отпечатков, которых даже и в базе нет. Можешь идти рыть себе на заднем дворике.

– Зодиак номер два? – усмехнулся Билл. – Кстати, я собирался сегодня проехаться по адресам.

– Нет, этим займусь я.

– Ну как скажешь. Мне казалось, ты не любишь всю эту сельскую местность.

Ничего не ответив, Грэмм направился к выходу.

– Погоди, ну, может, я с тобой поеду? Слушай, я не очень-то хочу показываться на глаза комиссару, он в последнее время такой дерганый.

– Тебе нечем больше заняться? – поинтересовался Винс.

Кросс лишь развел руками.

– Пятеро, Винс! Помимо меня этим делом занимаются еще пятеро. Мы все варианты уже по третьему кругу обработали. И что? Ноль без палочки.

Грэмм достал телефон.

– Я дам тебе два адреса. Используй диктофон, я не хочу ничего упустить.

– Хорошо, спасибо, – закивал Билл.

Всего было семь адресов. Два достались Кроссу, по остальным Винс Грэмм отправился лично. Семьи соседних ферм, предположительно знавшие погибших. Хотя детектив не ждал от них каких-либо важных показаний, все же надеялся найти в сплошном потоке лишнего хоть немного важного. Округ Риверсайд, нынче его население росло высокими темпами, многие обитатели Лос-Анджелеса селились именно в нем, в надежде заполучить жилье подешевле. Были здесь как роскошные виллы, так и скромные домохозяйства, крупные и мелкие фермы. Много приезжих из других городов, решивших сделаться голливудскими звездами или же обслуживающих этих звезд по первому классу. А еще старые семьи, гордящиеся историей своего рода. Те, что были вырезаны пару недель назад, относились именно к таким, как и их соседи.

Старые семьи, как вековые сосны, крепко вросшие в землю. Одно поколение сменяло другое, каждое оставляло частичку себя. Подобно чердаку, набитому давно забытыми вещами, они насыщали собственное наследие, хронологию местечковых «династий». Порой они могли выдать что-нибудь любопытное, не считая рассказов о казусах на днях рождения собственных отпрысков и местных баек, с каждым пересказом обрастающих все новыми подробностями.

Практически все адреса оказались пустышкой. Как и ожидал Винс, ничего, кроме уже известных фактов, обитатели соседних ферм не знали. Покидая один дом за другим, все больше убеждался в бесполезности собственных действий. Будто брел по пустыне в поисках оазиса, которого не существовало. Довольствуясь лишь миражами, смазанными и нечеткими, столь призрачными и нелепыми, как и все, что имелось у детектива по всему этому делу.

Примерно в половине пятого Винс встретился с Кроссом в одной из забегаловок на трассе. Винс заказал себе лишь капучино, Кросс решил пообедать. В закусочной было немного людей. Расположившись подальше, они завели разговор.

– Тебе бы следовало поесть, – посоветовал Кросс, – разве можно работать на голодный желудок?

– Позже. У меня осталась еще одна, последняя ферма, – ответил тот.

– Я могу поехать туда, если хочешь. Я сегодня и так практически ничем не занимался. Хотя кое-что интересное я узнал, – подмигнул Кросс.

– Слушаю тебя.

– Морган, глава семейства, целый год наведывался к психологу в Лос-Анджелесе. Он не особо распространялся об этом. Соседка, как ее… миссис Кэллер, ходила к тому же специалисту. А Морган вроде бы и не заметил этого, можешь себе представить? Ну, или ему было до лампочки. Я записал имя психолога, стоит к нему наведаться. Хоть какая-то зацепка.

– Похоже, что ты сегодня узнал больше, чем я, – признался Винс.

– Спасибо! – поблагодарил Кросс подошедшую официантку. Молча поставив перед детективами заказ, она отправилась дальше по своим делам, позволив Биллу продолжить. – Не припомню, чтобы у нас было так мало по убийце. Как грамотно он все обставляет. По жертвам полный хаос, никакой связи, из улик ничего существенного, лишь неизвестные отпечатки. Ни разу не попадался на камеры, никто его не видел, не слышал. На руках только почерк, его жертвами становятся семьи, он пользуется иголкой и синими нитками. Мы даже не можем утверждать, был ли это один человек или группа. Семьи с самым разным достатком, разных рас и вероисповедания. Может, придурок мстит за хреновое детство?

– Может, и так, – произнес Винс, – но мне кажется, тут другое…

– Ну а что, ты пытаешься найти смысл в действиях полного психа? Мне кажется, ты зря теряешь время.

– Ты уверен, что полный псих гулял бы сейчас на свободе?

– А может, он бывший полицейский, – предположил Кросс с улыбкой. – Психами не все рождаются, зачастую становятся в процессе жизни.

Задумавшись, Винс посмотрел окно. По трассе шли редкие машины. Мир озарили лучи заходящего солнца, отблескивая в стеклах. Спокойствие и умиротворение царили в этом жестоком мире. В такие моменты детективу казалось, что ужасы, с которыми ему в последнее время приходилось сталкиваться, просто не смогли бы сосуществовать бок о бок с теплым солнечным днем, прохладным ветерком, с улыбкой любимого человека. К чему приводили людей их мысли, больной разум, сознание, замкнутое в черепной коробке? Один мог помочь тебе, другой – добить. Говорят, нет людей абсолютно злых или же совершенно добродетельных, хотя, как показывала практика, не обходилось и без исключений из правил.

– Мне пора. – Положив деньги, Винс встал из-за стола. – Остался последний адрес.

– Хорошо, – кивнул Кросс, – а я займусь психологом. Думаю, успею его перехватить до конца рабочего дня. Встретимся в департаменте?

– Если узнаешь что-нибудь важное, сразу набери меня, – ответил Винс, развернувшись.

Последним адресом в списке была мисс Вероника Калдарей. Если бы Винс Грэмм был чуть моложе, то скорее всего и не подозревал бы, кто она такая. Вдова покойного актера, когда-то востребованного в Голливуде, встречала свою старость вдали от городской суеты. И как бы печально это ни звучало, встречала в полном одиночестве. Единственный сын, Рой, погиб совсем молодым, не пережив автомобильную аварию. Это, а также предшествующая этому событию смерть мужа оставили в душе Вероники неизгладимый отпечаток. Она приобрела репутацию замкнутой и эксцентричной женщины. И сколько бы журналисты ни донимали мисс Калдарей с просьбами дать интервью, она всегда отказывала. Детектива до последнего не оставляла мысль, что Вероника и ему откажет в даче показаний. Однако сомнения были напрасны, и вскоре Винс сидел в зале ее дома с блокнотом в руках и диктофоном на столе.

– А вы старомодны, – заметила Вероника. – Я думала, блокнотами полицейские больше не пользуются. Мы будто в старом фильме.

С этими словами она нервно усмехнулась. Затем налила себе бокал вина и села в кресло напротив. Грэмм окинул взглядом комнату. Плотные портьеры скрывали ее от внешнего мира. Дом Калдарей уже не выглядел как резиденция успешного актера. Теперь это была лишь тень прошлого. Как и его хозяйка, он постепенно угасал и рушился, с каждым годом приобретая все более мрачный и печальный вид. Атмосфера давила, и становилось некомфортно. Детектив почувствовал желание поскорее покинуть это место.

– Каждый пользуется тем, чем ему удобно, мисс Калдарей. Каких-то особых правил у нас на сей счет нет, – объяснил Винс.

Немного помолчав, хозяйка дома улыбнулась.

– Какая я рассеянная, – сообщила она. – Я совсем забыла предложить вам… Чего желаете, детектив? Виски? А еще у меня есть хороший бренди. У молодой вдовы всегда найдется напиток покрепче для гостей.

– Спасибо за предложение, но я на службе, к тому же еще и за рулем, – вежливо отказался Винс.

– Что ж, ну, может, хотя бы чай или кофе? В последнее время ко мне мало кто заходит. – Сделав пару глотков, Вероника отвела взгляд в сторону. – Ну, не считая этих проклятых стервятников из различных газетенок. И этих новомодных… как их? Новостных сайтов? Хотя я их и к порогу-то не подпускаю, – засмеялась она. – Как вы думаете, может, мне стоит завести собаку? Ну, такую здоровую овчарку или, может, сенбернара…

– Вы, конечно, можете защищать свою землю, как желаете. Но вряд ли покусанные журналисты пойдут вам на пользу, – высказал свое мнение детектив. – Могу предложить лишь ремонт забора и смену ворот, они открыты нараспашку.

– Они сломаны, – кивнула Вероника. – Все руки не дойдут вызвать кого-нибудь их починить. Раньше всем таким Оливер занимался. С ним эти газетчики на милю ко мне не подошли бы. Он все вопросы решал быстро, детектив.

– Сожалею о вашей утрате, мисс. – Винс открыл блокнот. – Позвольте начать?

– Да, конечно. Ужасные новости, по-настоящему ужасные. Бедная семья. И, насколько я знаю, у них было двое детей. Не удивляйтесь, что я в курсе всех подробностей, такие трагедии разносятся по нашему захолустью быстрее ветра. Хоть в газетах об этом не писали, мы уже наслышаны.

– Я не удивляюсь, – ответил детектив. – Вы не первая, кто мне об этом говорит. Однако я полагал, вы мало где бываете.

Вероника вновь улыбнулась.

– Мне почтальон рассказал. Вы знаете, он у нас что-то вроде Интернета в местном масштабе. Едет от фермы к ферме, иногда даже сообщения передает и подарки. У нас между соседями хорошие отношения. Вы, конечно, понимаете, что местные жители несколько консервативны, все, кто хотел с головой окунуться в двадцать первый век, уже давно уехали в Лос-Анджелес или еще куда. Вот тут одну семью покинули дети, переехали в Нью-Йорк. Им слишком тоскливо стало. Я их понимаю. Не будь я такой рухлядью, сама бы отсюда сбежала, не раздумывая.

– Что вы, мисс Калдарей, вы…

Прервав жестом, Вероника сделала еще пару глотков.

– Не стоит, детектив. Я реалистка. Не питаю никаких иллюзий. Хотя спасибо, что сделали попытку. Я это ценю.

– Мисс Калдарей, насколько хорошо вы знали погибшую семью?

– Ну как вам сказать… – протянула Вероника. – Пару раз видела Барбару… так, мне кажется, звали хозяйку. Ничего конкретного про них сообщить не могу. Семья как семья, такая же, как и все остальные, в целом…

– В ночь с пятого на четвертое июня вы не замечали ничего странного? Или, может быть, раньше?

Задумавшись, Вероника достала сигарету.

– Это столько времени они пролежали, пока их не нашли? – переспросила она. – С пятого июня?

– Примерно, – ответил Винс.

Закурив, Калдарей откинулась в кресле. Она опустила взгляд, будто припоминая определенное событие. За плечами Винса остался многолетний опыт допросов свидетелей, потерпевших, подозреваемых. Он научился определять, когда человек действительно старается вспомнить либо только делает вид, что вспоминает. И судя по поведению Вероники, он мог бы поклясться, она что-то знала.

– Детектив, вы никогда не слышали о станции Барлетт? – неожиданно спросила она.

– Простите? – удивился он.

– Говорят, это последнее пристанище отчаянных, – задумчиво произнесла Вероника. – Место, где могут сбыться мечты, самые сокровенные желания.

Винс сделал глубокий вздох.

– Мисс Калдарей, местные байки вряд ли помогут делу. Я вижу, вы определенно могли бы дать мне более полезную информацию. Понимаете, это не единственные жертвы, мы будем вам очень благодарны за любую помощь. Такие преступники, как этот человек, никогда не ограничиваются и, пока чувствуют себя в безопасности, наносят все новые и новые удары. Возможно, пока мы с вами разговариваем, он готовится к следующему преступлению. Самое важное сейчас предотвратить новые убийства.

Кивнув, Вероника оценивающе взглянула на сидевшего напротив нее Винса.

– Вы очень молоды. Сколько вам лет, детектив?

Слегка разведя руками, он ответил:

– Мне тридцать шесть, мисс Калдарей.

– А семья? У вас есть родные?

– У меня есть жена и дочь, – слегка помедлив, признался он.

– Но вы не носите кольцо, – заметила Вероника.

– Все из-за моей работы. Это в целях безопасности. Мне приходится иметь дело с самыми разными личностями.

Винсу не очень понравилось, куда завел их разговор. Хотя он сталкивался с таким не в первый раз – это был своеобразный обряд по завоеванию доверия. Иногда для того, чтобы добиться откровения, требовалось совсем немного сблизиться со свидетелем. Правда, во всем следовало соблюдать осторожность.

– Знаете, потеряв мужа, а затем и сына, я была готова на все, лишь бы повернуть время вспять. – Сделав паузу, Вероника налила себе второй бокал вина. – Мне было так плохо, что я не знала, как жить дальше, где найти себе место в этом чертовом мире. Я перепробовала все, чтобы заглушить эту боль. Но знаете, самым сильным средством оказалась надежда.

– Надежда? – удивленно спросил детектив.

– Вам покажется, что я брежу, – улыбнулась Вероника, – но станция Барлетт не просто байка. Я узнала об этом… месте, когда было совсем плохо. Не могу сказать откуда. Нам придется опустить эту подробность, да и, честно говоря, давно это было…

– И что же это за место?

– Определенно, не самое приятное место на земле. – Затушив сигарету, Вероника встала с кресла. Она прошлась по комнате прямо к окну, осторожно заглянув в него. Мир постепенно окутывал мрак. Казалось, здесь, за городом, он был еще плотнее. Автомобиль Винса стоял в некотором отдалении. Уже пора было включать ночной свет на фасаде дома. Призрачный маяк посреди здешней пустыни.

– Мне уже давно осточертела эта жизнь, детектив, – продолжила Вероника, вернувшись на свое место. – Не знаю, возможно, я сильно рискую, но я расскажу вам все, что знаю. Станция Барлетт – очень странное место. Место, где каждый чувствует себя оторванным от реальности. Это будто сделать шаг в пропасть или что-то вроде того. Или же нырнуть в океан, темный и глубокий, и больше никогда уже не вынырнуть. Побывав там, вы уже совсем по-другому будете смотреть на многие вещи. Мир откроется вам с совершенно особенной, новой стороны. Человек, которого вы ищете, побывал в этом месте, вот что я вам могу сказать.

– Вы знаете, кто это? Можете назвать его имя?

– Нет, я не знаю, кто это, и имя мне его не известно. Вы попросили вам помочь, и я помогаю, как могу. То, что он делает, его поступки, заставляет меня так думать. Предполагать о его визите на станцию Барлетт. В начале и в конце месяца, детектив. Каждый, кто хочет сесть на каменный поезд, должен ждать на станции именно в эти временные отрезки.

– Каменный поезд? – непонимающе переспросил Винс.

– Вулканический камень, – уточнила Вероника.

Детектив кротко кивнул. Убрав блокнот в карман и выключив диктофон, он встал с дивана.

– Куда же вы? – удивленно спросила она.

– Мне пора, мисс Калдарей.

Настойчиво преградив ему путь, Вероника подняла ладонь.

– Понятно, что вы не верите мне. – Ее голос дрогнул. – Думаете, я спятила. Решила рассказать вам сказки, лишь бы вы подольше тут посидели. Но я клянусь, – Вероника вытянула палец, – я клянусь вам, это реально. Я была там, ясно вам? Была там!

Молча выслушав ее, Винс попытался пройти к двери, однако Калдарей оказалась настойчивой.

– Прошу вас, выпустите меня.

– А знаете, почему я была там? – не заметив его просьбы, продолжала Вероника. – Хотела вернуть родных, мистер Грэмм. Но за все нужно платить, особенно за такое. Плата слишком велика. Я… я ответила твердым отказом. Но есть те, кто соглашаются. Они просят все, что угодно, но платят все одинаково. Если не верите мне, отправьтесь туда сами. Станция далеко в пустыне, там, где звезды выстраиваются кольцом, а песок становится стеклом. Человек, которого вы ищете, будет там в конце этого месяца, и если вы хотите его встретить, поторопитесь. Иначе упустите его навсегда.

После этих слов Вероника отошла в сторону, глубоко глотая воздух. То, что она говорила, заставляло ее сильно нервничать. Винс подумал, это нервный срыв. Ничего не ответив, он вышел на улицу. Сев в машину, он недолго побыл в тишине, будто собираясь с мыслями, а затем завел двигатель.

Утро следующего дня было солнечным. В департаменте уже ждал Кросс. Он был переполнен эмоциями. Стоило ему завидеть Грэмма, он тут же отвел его в сторону, ему не терпелось поделиться какой-то важной информацией.

– Ты не поверишь, что я узнал вчера у психолога, – заговорил Билл. – Морган, глава семейства, убеждал профессора в том, что чувствует скорую смерть. Когда тот пытался узнать, что послужило причиной таких мыслей, Морган не мог объяснить. Ну это уже что-то, не так ли? Возможно, его выслеживали или поводом были некие события. Если бы мы могли восстановить картину его жизни за прошлый месяц, может, нашли бы что-нибудь интересное.

– Это может помочь, – согласился Винс, – думаю, нам не стоит медлить. Нужно задействовать всех детективов, работающих над этим делом. Мы знаем номер автомобиля Моргана. Пробьем по базе, запросим записи камер. Пока что это наша единственная зацепка. Да, и передай мне запись разговора с психологом, я хочу внимательно все прослушать.

Кивнув в ответ, Кросс направился к лестнице.

– Кстати, а что там по адресам? Все мимо? – поинтересовался Билл перед уходом.

– Ничего полезного я так и не услышал, – произнес Винс.

– Ах да, насчет этого, – продолжил Билл, – совсем забыл сказать, тебе звонила эта вдова актера, Калдарей.

– Чего она хотела?

– Оставила какие-то координаты. Сказала, ты поймешь, о чем идет речь. Что-то важное? Может, кому-нибудь по нему съездить?

– Нет, не стоит. Ничего важного. Ей просто, видимо, нечем больше заняться.

– Тогда ясно, почему он практически на границе с Аризоной, – усмехнулся Кросс. – Ладно, если что, я оставил его у тебя на столе.

Поднявшись в свой кабинет, Винс посмотрел на оставленный Биллом стикер. На нем был набор координат в десятичных градусах, и когда детектив ввел их на свой телефон, то действительно они показали ему лишь точку где-то в пустыне на юго-востоке Калифорнии, в нескольких десятках миль от штата Аризона. Там не была проложена железная дорога, и уж тем более там не было никакой станции. Ведомой неким предчувствием, Винс взглянул на дату. До конца месяца оставалось всего десять дней.

Спустя некоторое время Винс понял, в какой ловушке оказался. Как бы странно это ни звучало, но каждый прошедший день расследования представлял собой падение в глубокую темную пропасть, холодную, невыносимую. Единственная зацепка оказалась ложной, за Морганом хвоста не было. Где бы он ни бывал, по каким дорогам ни ездил, он делал это в полной безопасности, без посторонних и подозрительных лиц. Ощущение скорой смерти, о которой он говорил с психологом, могло быть навеяно, возможно, лишь происходящим на его собственной ферме, а это проверить было невозможно. Прошел почти месяц с первого убийства, а подозреваемых у отдела так и не появилось.

Винс постоянно прокручивал в голове слова Вероники, сказанные перед его уходом. Это казалось полнейшей чушью, однако что-то внутри детектива заставляло его чувствовать тревогу каждый раз, когда он думал об этом. Все чаще он, сидя в своем кабинете, изучая гору документов, не дающих ничего, кроме головной боли, крутил в руках стикер с таинственными координатами. Осознавая собственное бессилие, изредка вбивал его в свой компьютер, изучая пустынную местность, не понимая, в поисках чего это делает. Винс даже пытался наводить справки по поводу этой, как ему казалось, легенды, не найдя ей ни одного подтверждения. В итоге он пришел к выводу, что старая вдова все выдумала на ходу, хотя по ее поведению такого он сказать не мог. Возможно, в мисс Калдарей пропала великолепная актриса, либо она была настолько безумной, веря в собственную ложь.

Затем произошло событие, кардинально изменившее положение вещей. Оно грянуло как гром среди ясного неба, внезапно окатив холодом Винса и весь отдел. Детектив находился на своем месте, поздним вечером, когда к нему заскочил один из сотрудников.

– У нас новая жертва, – взволнованно выпалил вошедший.

Выругавшись, Винс поднялся, прихватив куртку.

– Это произошло неподалеку от того места, где погибла семья Хьюз.

Ошарашенный, детектив схватил торопившегося лейтенанта за руку.

– Кто жертва?

– Мисс Вероника Калдарей, – ответил тот. – Вы знали ее?

– Нет… То есть брал свидетельские показания, – тихо произнес Винс.

Лейтенант кивнул.

– Вас ждут, детектив. Если хотите, вас отвезут.

– Нет, передай, я уже выехал. Кстати, Рид?

– Да?

– Они не сообщили, как давно это случилось?

– Боюсь, что нет, – покачал головой лейтенант.

– Созвонись! – крикнул Винс, быстрым шагом направившись к выходу. – Если убийство произошло недавно, пусть перекроют весь район!

Владения Калдарей давно не посещало столько людей, как этим вечером. Все служащие местного департамента, полицейские, криминалисты, а еще почтальон, дающий показания, сидя в одной из патрульных машин. Именно он, почуяв неладное, набрал 911. Мисс Калдарей всегда встречала его, но этим вечером так и не вышла. Направляясь к месту преступления, Винс встретил большое количество полиции на трассе, почти половина округа оказалась перекрыта. До конца не понимая, что или кого искать, они останавливали всех, кому не посчастливилось оказаться на этом участке, через некоторое время полностью остановив движение.

Профессиональное хладнокровие, выработанное годами службы, этим вечером оставило Винса. Детектив чувствовал волнение, жалость к одинокой вдове, а еще он чувствовал необъяснимый страх. Он ощущал напряжение в атмосфере, будто затишье перед бурей. Казалось, кто-то либо что-то оставило свой след, и сейчас он ощущался очень отчетливо. Винсу уже пришлось однажды столкнуться с подобным. Это было в середине месяца, на одном из выездов, когда появилась информация о новых жертвах неведомого преступника. Жертвами стали мать-одиночка со своим сыном, загубленные в номере старого отеля. Тогда, как никогда, детектив ощущал близкое присутствие убийцы. В тот день Винс предпринял многое, но тщетно, и постепенно статика пропала, она испарилась в воздухе. Но сегодня она была намного сильнее. Настолько сильно детектив чувствовал этот мистический эффект присутствия, что казалось, убийца все еще находился в поместье.

Как и в прошлый раз, детектива встретил местный шериф Алекс Беннет.

– Признаюсь честно, я надеялся, что мы не встретимся вновь, – произнес Алекс.

– Я и сам на это надеялся, – ответил Винс, – особенно после своего визита сюда.

Шериф понимающе кивнул.

– Такая уж у нас работа, детектив. Я лично предоставил вам списки, вы посетили их, потому что должны были. – Беннет отвел взгляд. – Нам повезло… если можно так выразиться, тело было обнаружено очень рано. Я вывел на улицы всех наших ребят, как только нам позвонил мистер Роджерс, почтальон. А еще я позвонил в Риверсайд, там теперь тоже осведомлены.

– Вы хорошо среагировали, Алекс. – Детектив с тяжестью на сердце перевел свой взгляд на дом. – Теперь, пожалуйста, проводите меня к телу.

Вероника лежала на втором этаже, в спальне, на собственной кровати. Это стало своеобразным почерком убийцы. Ее остекленевшие глаза были направлены в потолок. Лицо было спокойным, умиротворенным, казалось, она с облегчением приняла смерть и теперь смотрела своим ледяным взглядом сквозь кровлю прямо в небеса.

Стоя у ее изголовья, Винс с печалью смотрел на еще недавно живого человека, обдумывая причины этого чудовищного события. И единственное, что приходило ему в голову, была расплата за ту информацию, что выдала ему Вероника, тем самым подписав себе смертный приговор. И как же так получилось, что за причудливую выдумку пришлось ответить такой страшной ценой? А может, это было лишь совпадением? Не находя ответа, детектив так и стоял, не шелохнувшись, с болью взирая на новую жертву, растерянный и разочарованный от собственного бессилия.

– Как и в прошлый раз, следов взлома или борьбы мы не нашли, – сказал тихо подошедший Беннет. – Складывается впечатление, что в обоих случаях жертвы добровольно впускали к себе убийцу.

– Общий знакомый, – произнес Винс, – представитель власти, служащий. Полицейский, шериф, почтальон, детектив?

Переведя взгляд на Беннета, Винс покачал головой.

– Расслабьтесь, Алекс, мы рассматривали подобные версии. Дело в том, что общих знакомых у жителей Риверсайда и матери-одиночки из Атланты не было. А вашего мистера Роджерса мы, конечно, допросим, однако, мне кажется, убийца не стал бы так рисковать. Если честно, вас, Алекс, мы тоже проверяли. В Лос-Анджелесе вы давненько не появлялись.

– Ну, – Беннет смутился. – Спасибо за откровение. Кстати, прошлой ночью я практически до утра проторчал в участке. Я готов выслать записи камер.

– Да, вышлите, – отстраненно ответил детектив.

– Простите, что лезу не в свое дело, но у вас хотя бы есть намеки на то, кто бы мог это делать? – спросил шериф.

– Вы же знаете, я не могу с вами этим делиться.

– Знаю, детектив, знаю, – с неловкостью в голосе согласился Беннет, – но, может быть, если у вас есть какие-то подозрения на одного из местных, я бы мог вам помочь с этим. Я хорошо знаю всех наших жителей.

– Вы один из тех полицейских, которых мой отец любил приводить в пример. – Винс с благодарностью взглянул на шерифа. – Спасибо, Алекс, но при всем желании вы мне ничем не поможете. Я очень жалею, что не смог предотвратить смерть Вероники. Мне действительно тяжело.

– Вы не виноваты, в том, что какой-то урод делает такое с людьми. – Беннет разочарованно покачал головой. – Нам не суждено остановить всех. К несчастью, это реальность, с которой необходимо смириться.

Эти слова сильно задели Винса, его передернуло. Детектива накрыла волна злости. Развернувшись, он отправился к выходу. Ничего не понимающий Беннет последовал следом.

– Вы куда, детектив? – растерянно спросил он.

– Собираюсь кое-что проверить, перед тем как мириться с реальностью, – только и ответил Винс.

Ночная пустыня, холодная, спокойная. Под светом полной луны она выглядела еще загадочнее, мистичнее, чем обычно. Большой новый мир, готовый принять гостей, откуда бы они ни прибыли и чего бы ни искали. Однако особым гостеприимством этот мир не отличался. Безразличие было тем максимумом, на что мог рассчитывать прибывший, и Винс чувствовал это, как никогда раньше. Пустыня, хранившая в себе множество секретов, готова была стать тем местом, где Винс нашел бы свою смерть или триумф, а может, и полное разочарование. Ведь все это для пустыни не имело никакого значения, и, по правде сказать, это больше всего пугало Винса. Он боялся сгинуть в этом безразличном мире, стать песком, подхваченным ветром, одним из тех секретов, о которых не суждено было узнать.

Чем ближе детектив подъезжал к месту, координаты которого дала покойная вдова, тем меньше верил в его реальность. Тем более что с реальностью творилась какая-то чертовщина. Трасса начала казаться бесконечной, число, обозначавшее скорость, почти не менялось, стрелки часов забегали как заводные вокруг своей оси. Это было особое состояние, отдельная параллель, идущая бок о бок с привычным положением вещей. Вначале это было до чертиков страшно, у Винса перехватывало дыхание и мурашки бегали по спине, но затем ему хватило силы воли взять себя в руки, успокоиться, привести свои мысли в порядок.

Заглянув в окно, Винс заметил, что звезды поменяли свое положение. Будто под невидимым куполом, они разошлись кругом, оставив в центре лишь луну. Пустыня же осталась все той же, что была и раньше. Детектив испытывал самые разные чувства, но продолжал ехать дальше. Ему почему-то казалось, что просто так из этого мира ему не выйти, хотя это желание и стало главным. Он не представлял, как долго ему еще придется двигаться к своей цели. Навигатор уже давно не работал, как и телефон, а машина не останавливалась, несмотря на все усилия. Казалось, Винс очутился в потоке, несущем его по собственной воле туда, где детектив должен был оказаться, и уже было не важно, хотел он того или нет.

Но затем на горизонте появилась станция. Единственная дорога, по которой Винс и ехал, вела прямиком к ней. А на станции стоял огромный локомотив, черный как уголь и, если присмотреться, весь неровный, шершавый, будто застывший кусок лавы, с прицепленными к нему вагонами. Как говорила про него Вероника, это был каменный поезд. Из вулканического камня. С бросающим в дрожь воем, он исходил темно-красным паром, постепенно окутавшим собою все вокруг. Детектив не мог поверить, что видит это собственными глазами, а тем более в то, что мисс Калдарей и вправду побывала в этом странном и страшном месте. Ведь все было в точности так, как она описывала, и от этого Винсу становилось еще больше не по себе. Но в то же время он теперь был уверен, что тот, кого он ищет, где-то рядом.

Когда машина наконец остановилась, Винс достал револьвер. Оружие было заряжено и готово к применению, что вселяло уверенность и надежду на успех. Станция выглядела покинутой, вокруг никого не было. Могло показаться, что огромный поезд принимал пассажиров, но это было не так. Выйдя из машины, детектив с осторожностью направился к входу на станцию. Если закрыть глаза на всю неестественность, на всю странность этого места, можно было сказать, что это обычная провинциальная станция, очень маленькая и неказистая. В зале ожидания горел спокойный приглушенный свет. Сам зал был чист, ухожен, как если бы его действительно регулярно использовали. Забавно, но станция выглядела современной. Винс вспомнил, как Вероника рассказывала ему, что была здесь после смерти своих родных, а это произошло еще в шестидесятых годах прошлого века. Странно было размышлять об этом в месте, существование которого мог бы поставить под сомнение любой здравомыслящий человек. Но все же это была одна из тех мелочей, что создавала здешнюю эмоциональную атмосферу.

Пройдясь по пустому залу, Винс подошел к кассам. Возле них висела доска объявлений, а на ней множество газетных вырезок, каждая из которых рассказывала о недавних событиях, а точнее об убийствах в разных концах страны. Большинство из них было незнакомо для детектива, но те, что произошли в Лос-Анджелесе, являлись его собственными делами. Статьи описывали эти убийства в мельчайших подробностях, с пугающей достоверностью в деталях, не известных даже полиции. Винс не верил своим глазам и, решив не упустить возможности, достал телефон, чтобы сфотографировать находку.

– Я бы не стал этого делать, – произнес кто-то за его спиной.

Резко развернувшись, детектив наставил на говорившего револьвер. Человек, стоявший перед ним, появился так неожиданно и внезапно, будто из ниоткуда. Внешне выглядел как обычный работник станции, ничем не примечательный и не выделяющийся мужчина средних лет.

– Держи руки так, чтобы я их видел, – сдержанно приказал Винс. – Почему это ты бы не стал этого делать?

– Потому что, когда вы покинете это место, ни одной фотографии не останется, – ответил незнакомец.

– Объясни…

– Нет, не подумайте ничего плохого. – Мужчина ухмыльнулся. – Никто не будет отнимать то, что принадлежит вам. Но такова уж природа этого места. Их просто не станет, и все тут, и вы ничего с этим поделать не сможете.

– Природа этого места… – повторил Винс. – Вот и расскажи мне об этом месте. Куда я попал?

Мужчина лишь развел руками.

– Боюсь, что это не в моих силах. Но если вы желаете побольше узнать, вам придется сесть на каменный поезд. А для этого вам придется купить у меня билет.

Винс оглянулся.

– А где же другие пассажиры? – поинтересовался он.

– Все, кто хотел попасть на каменный поезд, уже прошли на посадку. И теперь ждут лишь вас, мистер Грэмм. – Незнакомец хлопнул в ладоши. – Что ж, если вы не хотите простоять тут со мной целую вечность, лучше давайте приступим к делу.

После этих слов мужчина зашел в кассу и, немного посуетившись, протянул растерянному Винсу маленький красный билет.

– Вот ваш билет. Пожалуйста, сохраните его до конца поездки. Я настоятельно рекомендую его не терять. Безбилетников в каменном поезде не жалуют, знаете ли.

– А такие есть? – нахмурился детектив.

– Это, конечно, звучит странно, учитывая место, где мы находимся, но вынужден признать: находятся и такие. Однако должен предупредить… – Незнакомец подался вперед. – К ним применяются самые строгие меры наказания. Я бы вам такого не пожелал, мистер Грэмм. Знаете, есть люди, которые идут на все, лишь бы удовлетворить свои потребности, внутренние позывы. Но должен вас уверить, все, и даже само это место, живет по определенным правилам. Возможно, эти правила не всегда очевидны, но это не отрицает их существование.

Винс глубоко вздохнул. Он не понимал, о чем ему говорил кассир. Не знал, где находится, и сейчас у него было множество вопросов, на которое не было ответов. Детектив выглядел потерянным в этом странном мире. Сжимая в руке, казалось бы, бесполезный револьвер, он скорее рассчитывал таким образом не утратить контакта с реальностью, ну или с тем, что от нее осталось.

– Могу представить, каково вам, – улыбнулся мужчина. – Все столь необычно, не так ли? Но уверяю вас, стоит вам разобраться, и скоро вы будете как рыба в воде. Позвольте один совет. Практически все, кто сюда попадает, делают это намеренно, но вы прибыли сюда несколько с другой целью. Понимаете, каменный поезд дает огромный спектр возможностей, от которых будет очень жаль отказываться. Не упустите свой шанс, воспользуйтесь этим. – Сделав небольшую паузу, кассир указал на выход. – Что ж, не смею вас больше задерживать. И не забудьте, билет должен быть при себе!

Каменный поезд вблизи выглядел еще более внушительно, чем издалека. Громадный, неприступный и крепкий, как скала. Окон в нем не было, а дверь была всего одна, в самом локомотиве, который продолжал выпускать алые клубы пара, издавая демонический вой. Казалось, вместо машины у него было жерло вулкана. Дверь была закрыта, но стоило Винсу подойти с билетом в руках, как она со скрежетом распахнулась. Собравшись с духом, детектив поднялся в локомотив.

Стоило детективу оказаться внутри, как дверь закрылась, а поезд тронулся. Винс услышал громкий гудок, больше похожий на вой сирены. И когда машина начала набирать ход, для детектива открылась внутренняя дверь. Она вела дальше в один из вагонов. Изнутри каменный поезд выглядел практически так же, как и снаружи. Когда Винс зашел в первый вагон, то вспомнил, как в детстве забирался в пещеры возле родного городка. Сырость и холод и бледный свет висящих на цепях ламп. Покачиваясь из стороны в сторону в такт летящему по рельсам составу, Винс двинулся дальше, из вагона в вагон, выставив вперед револьвер. Внимательно осматривая этот угнетающе странный пустой поезд, он пытался понять, куда он попал на самом деле, что за всем этим стояло и как относилось к убийствам? Шествуя из вагона в вагон, мимо черных, будто обугленных кресел, оставляя за собой следы на покрытом сажей полу, детектив ощущал все большее волнение. Его стала охватывать паника, казалось, вот-вот произойдет что-то ужасное, непоправимое. Под монотонный стук колес Винс осторожно осматривал каждый закуток.

Часовые стрелки продолжали свою вакханалию; узнать, который час, в этом мире было нельзя, так что Винс отчитывал минуты про себя. Но затем сбился. Казалось, он идет по поезду днями напролет. Наконец он остановился и обессиленно опустился в одно из кресел. Ему становилось все хуже и хуже, голова кружилась, мысли путались. Рука с пистолетом ослабла, так что детективу пришлось положить оружие себе на колено.

И тогда послышался шорох. Винс быстро перевел взгляд в угол, окутанный тенью, ведь лампа над ним светила слабее остальных. Там сидел человек, неопрятный, с опущенной головой. Весь испачканный засохшей кровью, он выглядел так, как будто побывал в аварии.

Собравшись с силами, Винс встал с места, сжав револьвер. Он уже догадывался, кем был испачканный в крови мужчина. Приблизившись, детектив прицелился ему в голову.

– Я знаю, кто ты и что сделал, – постаравшись произнести этот как можно громче, сказал Винс. – Теперь… ты ответишь за все.

Детектив старался устоять на ногах, рукой обхватив спинку соседнего кресла. Он чувствовал, что если не поторопится, то потеряет сознание и тогда повлиять хоть на что-нибудь уже не сможет.

– Хочешь убить меня? – едва слышимым голосом спросил незнакомец. А затем поднял на Винса взгляд. На его изнеможенном лице блуждала улыбка. – Не утруждай себя, я скоро стану трупом, тебе стоит лишь немного подождать… Сохрани патроны на будущее, они тебе еще пригодятся.

– Заткнись! – крикнул Винс. – Закрой свою пасть! Я не дам тебе умереть собственной смертью, нет, я вышибу тебе мозги, ублюдок, иначе зачем я сюда явился… Ты понял, я пришел за тобой… Чтобы посмотреть на тебя перед тем, как пристрелить. Это смертная казнь, которую ты заслужил…

Усмехнувшись, убийца вновь уронил голову, подбородком уткнувшись себе в грудь.

– Есть кое-что похуже смерти… – произнес он. – Ты ведь так и не понял, что это за место. Я прав?

– Честно говоря, и понимать не хочу, – отрезал детектив. – Я нашел то, что искал.

– Ты и я, мы не такие уж и разные. Каждый из нас завел себя в Ад, лишь бы достичь своей цели. – Сделав паузу, убийца вынул из кармана билет, точь-в-точь такой же, что был у Винса. – Наши желания стали явью, вот только чем за это пришлось заплатить?

– Наши желания? – переспросил Винс.

– Все, чего я хотел, это вновь увидеть своих родных, – прошептал сидящий. Он смотрел на билет, на его лице появились слезы. Протекая по замазанным кровью щекам, они краснели. – Это желание стало всеобъемлющим, оно поглотило меня, затмило все. А когда даешь свое согласие, оно стирает все рамки. Все перестает иметь какой-либо смысл.

Рука убийцы задрожала. Из последних усилий он быстро перевел взгляд на прицелившегося в него Винса.

– Теперь мне все ясно! – Волнение послышалось в голосе. – Ты идешь по моим стопам, глупец! Стоит тебе выстрелить, и ты подпишешь себе приговор. Как ты не понимаешь, твое желание – это я!

Винса пошатнуло, он сделал шаг назад.

– Станешь тем, что и все остальные… и очутишься на моем месте.

– О чем ты говоришь? – Голос дрогнул.

– Беги… спасайся, пока есть возможность. Выброси проклятый билет и больше никогда не упоминай об этом месте. Иначе закончишь, как вдова…

И тогда убийца, словно потеряв последние силы, свалился на пол, окутавшись облаком сажи.

– Отпусти меня… – бормотал он, – отпусти…

Медленно, до конца не веря самому себе, Винс опустил револьвер. Ощущая, как желание выстрелить выжигает его мозг, он начал пятиться. Тогда он услышал громкий гудок, тот же, что прозвучал, когда каменный поезд начинал движение. Однако в этот раз он был намного громче, после него весь поезд затрясся, послышался скрежет тормозов. Сажа, покрывавшая пол, взмыла в воздух, закрутившись подобно торнадо, а из двери между вагонами, возле которой лежал убийца, потекла лава. Просачиваясь через щели, она стала заполнять поезд. И когда она сожгла лежавшего человека, Винс бросился наутек.

Смяв и выбросив красный билет, Винс бежал к выходу, в обратную сторону, откуда пришел. Оглядываясь и видя, как все, что остается позади, сгорает вмиг. Каменный поезд трясся в агонии, его шатало и бросало из стороны в сторону, стены гудели и, охватываемые лавой, полыхали, издавая шипение. Температура была настолько высокой, что детектив уже не мог дышать. Спасаясь от гибели, бежал к выходу, практически теряя сознание. И все же лава догоняла, жгла затылок, Винс чувствовал, как вспыхивают волосы и съеживается его кожа. До лавового потока оставались какие-то метры, когда детектив осознал, что минул первый вагон.

Дверь каменного поезда была открыта. Скрежет и свист тормозов не утихал, однако поезд все еще продолжал движение. Ждать, пока он остановится, не было времени, и все, что мог сделать Винс, это выпрыгнуть из адской машины на полном ходу. Сильно ударившись ногами, Винс кубарем покатился по песчаному откосу, весь мир закружился, затрясся. Но детектив не потерял сознание; сделав усилие, он приподнялся, уставившись на несущийся по пустыне поезд. Локомотив развил такую скорость, что казалось, вот-вот сойдет с рельсов, но те удерживали его с какой-то невиданной силой. Из-под колес вырывалось пламя, тут же превращавшееся в черный густой дым. Оглянувшись, Винс наконец понял, каким поезд был длинным, вагоны не хотели заканчиваться, они проносились мимо лежавшего детектива, словно метеоры. Завороженный, он наблюдал за этим зрелищем, чувствуя, что сил остается все меньше. Очень скоро мрак окутал его, и, потеряв сознание, Винс закатил глаза, задыхаясь от дыма.

Очнувшись, детектив с трудом открыл глаза. Солнце стояло в зените, напекая голову и слепя. Тяжело дыша, Винс поднялся на ноги и осмотрелся. Ни поезда, ни рельсов уже не было, его окружала пустыня. Не зная, куда идти, он отправился туда, где, как ему казалось, находился запад, и уже через час сумел достичь шоссе. К вечеру Винс добрался до своего дома. Не на шутку испуганная его долгим отсутствием семья кинулась в объятия.

Следующим утром Винс явился в участок. Игнорируя расспросы коллег, он поднялся в свой кабинет. Стикер с координатами все еще лежал на столе. Задумавшись, детектив покрутил его в руке, а затем убрал во внутренний карман.

– Что все это значит? – с порога осведомился вошедший Кросс.

– Тот, кого мы ищем, мертв, – опустившись в кресло, ответил Винс.

– Как мертв? Ты нашел его?

Детектив молча кивнул.

– Он оказал сопротивление, мне пришлось применить оружие, – продолжил он.

– Хорошо. – Билл потер подбородок. – Где тело?

– Я настиг его у берега, возле Санта-Моники. Он упал в океан после моего выстрела. Дай мне время составить рапорт. Дело закрыто.

– Так кто это был?

– Он мне не представился… Но не переживай, я смогу опознать его, нам стоит только просмотреть записи камер в отеле либо по другим адресам…

– Удивительно, – произнес Кросс, – но ладно. Так вот просто, да, Винс?

Детектив сделал глубокий вздох. Затем включил компьютер, устроившись поудобнее.

– Да, Билл, так вот просто.

Геннадий Тищенко

О пользе варенья

Когда разведчик с Ырхары подлетал к Земле, он и без анализаторов понял, что нашел то, что надо. Показания датчиков свидетельствовали о том, что планета покрыта морями и океанами воды, а в составе атмосферы – большое содержание кислорода. То есть на этой планете имелись все необходимые для жизни ингредиенты.

К несчастью землян, ырхарцам нужна была именно такая планета. Потому что жизнь на Ырхаре была не какая-нибудь кремниевая или, допустим, липидно-метановая, а именно белково-углеродная. Причем на основе воды, а не какой-нибудь плавиковой кислоты, к примеру. И дышали обитатели Ырхары не самым мощным окислителем фтором, а смесью газов, среди которых имелся не столь активный, как фтор, но тоже недурственный окислитель – кислород.

В свое время профессор биохимии Айзек Азимов писал, что в процессе поиска «братьев по разуму» лучше бы найти «братьев двоюродных», у которых иная химическая основа жизни. Лишь бы она состояла не из белково-углеродных соединений и воды. Ведь таких планет, как Земля, во Вселенной не так уж много, и у «родных братьев» могло появиться вполне естественное желание прибрать планету к своим рукам. Или к клешням.

* * *

Опустившись в центре свалки на окраине городка Крепкие Дубки, Гыр-хыр-хыр трансформировал посадочную капсулу в бочку. Обычно в таких емкостях земляне квасили капусту или хранили вино. Гыр-хыр-хыру было по барабану, зачем аборигенам планеты нужны бочки. Тара, она и на Ырхаре тара. А то, что бочка является тарой, было видно и без интроскопа.

Главной задачей разведчика с Ырхары являлось выяснение уровня развития аборигенов. Похоже было на то, что местная цивилизация отставала от ырхарской, однако ырхарцы не раз сталкивались с тем, что примитивные на первый взгляд туземцы давали захватчикам такой отпор, что они не всегда успевали унести с планеты ноги.

Цивилизация Ырхары, как и многие другие эмбриональные цивилизации, израсходовала сырьевые запасы своей планеты, а заодно погубила ее экологию. Поэтому она, в поисках новых мест обитания, вынуждена была заняться космической экспансией.

Как показывала практика, туземцы обычно настороженно относились к инопланетянам с непривычной для них внешностью. Поэтому в разведывательных капсулах ырхарцев имелось оборудование для мимикрии, при помощи которого разведчик мог принять внешность какого-нибудь местного живого существа.

* * *

В это воскресное утро юный житель Крепких Дубков Рома Защитников обнаружил на кухне банку варенья. Рома был склонным к полноте сладкоежкой, поэтому родители всячески боролись с его пагубной страстью и прятали от него конфеты и пирожные. И, конечно же, варенье. Однако, как известно, запретный плод особенно притягателен.

Накануне судьбоносного для планеты дня отмечался седьмой день рождения Ромы. В честь этого события было сделано исключение: мама открыла банку малинового варенья. На «день варенья» Роману подарили новую рубашку, в которую мальчик и нарядился поутру. И надо же было такому случиться, именно в этой белоснежной рубашке Рома и обнаружил варенье, которое решил немедленно отведать. И нет ничего неестественного в том, что по закону подлости герой нашего повествования испачкал новую рубашку неописуемо вкусным малиновым вареньем.

За такое деяние, ежу понятно, никто Рому по головке не погладил бы, и виновник вчерашнего торжества покинул отчий дом. Требовалось срочно придумать, как избежать ремня.

Надо отметить, что располагался дом Защитниковых на самом краю Крепких Дубков. Как раз рядом со свалкой, на которую приземлился инопланетный разведчик. И Рома отправился на свалку, где порой находил разнообразные любопытные вещицы. Но в этот раз Роман искал не очередные мальчишеские раритеты, а решение, исключительно важное для его попы, которая очень отрицательно относилась к порке.

* * *

Замаскировав капсулу под бочку, Гыр-хыр-хыр осторожно выглянул наружу. Неподалеку важно прогуливались двуногие существа с длинными шеями и перепончатыми лапами. Эти существа то и дело издавали громкие гортанные звуки. Инопланетный разведчик не стал даже сканировать их, несмотря на то, что они были двуногими, как и сам Гыр-хыр-хыр. Слишком уж они были мелкими. Ырхарец тоже не был великаном, но понимал, что существо с перепончатыми лапами, в которое он запросто мог превратиться, было бы раза в полтора крупнее, чем его местный прототип. А это могло вызвать у аборигенов повышенное внимание, что не входило в планы Гыр-хыр-хыра. Еще меньше разведчика заинтересовал другой местный организм. Он был пушист, имел четыре ноги и обладал вертикально стоящим хвостом. На эволюционной шкале развития это существо располагалось, несомненно, выше аборигенов с перепончатыми лапами, но было еще меньшего размера.

И тут разведчик с Ырхары увидел Рому. По размерам этот обитатель планеты был чуть меньше Гыр-хыр-хыра, однако тоже являлся двуногим и прямоходящим.

Разведчик просканировал Рому, включил аппаратуру для метаморфоз и превратился в семилетнего земного мальчика. Для этого, правда, пришлось немного уменьшиться и даже отказаться от симбиотических оборонительных органов, которые Гыр-хыр-хыр вынужден был оставить в капсуле. Но ырхарец был настолько удовлетворен своей метаморфозой, что решил рискнуть. Копирование и впрямь было столь точным, что на белоснежной рубашке даже имелось пятно. Как от варенья.

Размявшись в новом теле, Гыр-хыр-хыр несколько раз прошелся вокруг бочки-капсулы и отправился на исследование городка, расположенного рядом со свалкой.

* * *

Мама юного любителя варенья, как это обычно и бывало по воскресным дням, развешивала во дворе белье. Увидев «сына», в новенькой рубашечке, «украшенной» огромным вареньевым пятном, она некоторое время не могла даже слова вымолвить. Больше всего ее поразило то, с каким независимым и наглым видом сын разгуливал рядом с домом.

Так и не найдя слов, мама взяла «сына» за ухо и молча повела в дом, дабы продемонстрировать этому лежебоке. То есть отцу, который, как это обычно и бывало по воскресным дням, дремал на диване под убаюкивающие звуки телевизора.

– До каких пор ты будешь так относиться к воспитанию сына?! – вскричала разгневанная мать, вводя в дом инопланетного разведчика. – Он же совсем от рук отбился! Ты только посмотри!

Отец, очень не вовремя оторванный от сладкого сна с элементами эротики, не сразу понял, из-за чего такой шум.

– Конечно, ведь это не ты стираешь белье! – повысила голос мать.

Только тогда отец обратил внимание на пятно, украшавшее новую рубашку «сына». Тяжело вздохнув, он вытащил из брюк ремень…

* * *

После порки Гыр-хыр-хыр стоял наказанным в углу и лихорадочно размышлял. Ырхарец не понимал, на чем он мог проколоться. Это же надо, первый же встреченный туземец мгновенно определил, кем в действительности было существо, в которое превратился разведчик. Видимо, абориген обладал интравизионным зрением, коль увидел, что внутреннее строение организма не соответствует его внешнему виду. Или, что еще хуже, туземцы могли обладать телепатическими способностями и «прочли» подлинные мысли разведчика с Ырхары.

Седалище ырхырца очень болело, но самое обидное – он не мог наказать обидчиков. Ведь он самонадеянно оставил в капсуле защитные симбиотические органы. К тому же без оборудования капсулы Гыр-хыр-хыр не мог вернуться к своему обычному виду! То есть превратиться в грозного бойца со смертоносными жвалами и могучими симбиотическими псевдоподиями, мгновенно выполнявшими мысленные приказы разведчика.

«С этой планетой лучше не связываться», – решил разведчик и, как только ему было дозволено покинуть угол, ретировался на родную Ырхару.

– Колонизация невозможна, – доложил он начальству. – Слишком высокий уровень развития туземцев, которые обладают телепатией и, возможно, телекинезом.

Андрей Бочаров

Старый дом на краю леса

Светлой памяти А. Г. Бочарова, Верного рыцаря Ее Величества Литературы

Темный зал. Полная тишина.

Теперь пошла звуковая дорожка: еле слышная мелодия – легкая грусть с горьковато-пряным послевкусием печали…

На экране появляются титры:

Автор-визуализатор

Андрей Бочаров

представляет рассказ-эмофильм:

Старый дом на краю леса

Раннее утро. Легкую дымку над пожухлой травой уже пронзают копья пробуждающегося солнца. Алое, яркое, оно поднимается над горизонтом, обозревая с высоты, как полководец, поле будущего сражения.

Ржание коней, нетерпеливый перестук копыт. Звон металла, скрип седел, звяканье сбруи – привычная музыка для моих ушей. Скоро поведу изрядно поредевшее войско в бой. Если удача не повернется к нам лицом, воинство Темного Короля саранчой пронесется по беззащитным землям моей страны, неся кровь, разрушения, смерть.

Прислужник помогает облачиться в доспехи. Под их тяжестью плечи только распрямляются. Эта ноша лишь позволяет ощутить мощь налитых силой мышц. Оруженосец с трудом подносит меч, слишком тяжелый даже для его привычных к оружию рук. Этим мечом может сражаться только один человек – это я, непобедимый рыцарь, Светлый Герцог.

Конный отряд выстраивается в боевом порядке. Два лучших воина скачут по бокам от меня, отставая на шаг. Они будут прикрывать мне спину в бою. Три воина скачут вслед за ними, и таким клином выстраивается весь отряд.

Вражеское войско нам удается застать врасплох. Пара дозорных, пронзенных стрелами, падают замертво, не успев подать сигнал тревоги. Никто не ждал, что небольшой отряд дерзнет бросить вызов воинству Темного Короля, превосходящего нас численностью в десятки раз.

Воины Тьмы не успевают построиться, бестолково мечутся, как служанки в переполненном трактире. Вскидываю меч, издаю боевой клич, который мгновенно подхватывают светлые воины. Мы врубаемся в неприятельское войско, как остро наточенный топор в мягкое дерево. Хруст сминаемых доспехов, истошные крики раненых. И кровь врагов уже ручьями струится с моего меча…

Накидываю на плечи теплую куртку, выхожу на веранду, включаю уличное освещение. Хотя освещение – это громко сказано. Всего четыре тусклые лампочки. С другой стороны, зачем больше? Все дорожки-тропиночки мне и так знакомы с детства. Если работа не клеится, лучший рецепт – побродить неспешно по участку, подышать пьяняще свежим воздухом. В голове совершенно посторонние мысли, но в подсознании идет непрерывный процесс обдумывания сюжета. И через какое-то время очередные сцены фильма возникают яркой картинкой в голове.

Мягкая, обволакивающая тишина на улице. Не слышно ни птиц, ни кузнечиков – осень заканчивается, скоро зима. Уже много лет мне уютно и комфортно только здесь – в старом доме на краю леса. Раньше старался как можно реже выбираться в город. Теперь – перестал вообще. А что там делать? Раз в неделю фургончик оставляет у ворот коробку с продуктами. Кристально чистая вода из колодца. На случай перебоев с электроэнергией есть аварийный дизель-генератор.

Мобильник всегда выключен. Зачем он нужен? Для решения деловых вопросов есть электронная почта. Вот скайпом никогда не пользуюсь – не люблю общение в реальном времени, когда ощущаешь присутствие собеседника…

Сижу за столом в кухне, а Мартыша вертится у плиты. И глаз от нее отвести невозможно. Она удивительно пластична и грациозна. В детстве с упоением занималась танцами, но не очень долго. Ее воспитывали мама и бабушка, лишних денег в семье не было. За любовь к танцам и восторженную наивность в восприятии мира бабушка называла Марину «дуропляской».

А я зову обычно – Мартышей. Так когда-то ее дразнили детишки в детском саду – Маришка-мартышка.

Когда мы только начали жить вместе, зачастую долго не ложился спать. Делал вид, что работаю, а сам любовался ею спящей. Она переворачивалась во сне с боку на бок непостижимо грациозно. И от нее всегда лучился какой-то невидимый свет… обаяния, наивности, непосредственности.

– Хватит пялиться на меня, как на мартышку в зоопарке. Сейчас будем ужинать, а на сладкое блюдо после ужина и не рассчитывай. Только после десяти страниц нового рассказа. Пока не предъявишь, в кровать к себе под бочок не пущу… – Мартыша улыбается, но вот шутит она или говорит серьезно – полной ясности у меня нет. Значит, придется действительно сесть за рассказ. Но, с другой стороны, при таком стимуле его побыстрее написать – пойдет-побежит он у меня с невиданной скоростью.

До чего же я ее люблю…

Три пиратских крейсера возникают на экране монитора совершенно неожиданно. Их радиопоглощающее покрытие действительно работает эффективно. Этот сектор межпланетного пространства – один из самых спокойных, и патрулирование тут считается синекурой. Элитному боевому пилоту, асу из асов, здесь совершенно не место. Но психологи рекомендовали командованию Объединенных Космических сил подобрать мне работу, исключающую возможность каких-то стрессов.

Скрипят подлокотники кресла, которые я стискиваю побелевшими от напряжения пальцами. Нет, нельзя вспоминать! Нельзя!

…Патрульный катер моего напарника и лучшего друга оказался в перекрестье прицелов сразу трех боевых кораблей пиратов. Два патрульных катера против пяти крейсеров. Яркая вспышка взрыва. Тогда впервые я вернулся на базу без напарника. И казалось, что все перешептываются за моей спиной: «А еще назывался асом. Настоящий ас никогда не возвращается на базу один».

Космолеты пиратов нарочито замедленно выстраиваются в боевой порядок. Одинокий патрульный катер – легкая добыча для них. Если за пультом управления – обычный боевой пилот.

Но в этот раз им фатально не повезло. Будет сюприз!!! Пять секунд – надеть гермошлем. Еще пять – переключить двигатели на турборежим, сорвав предохранительную пломбу. И патрульный катер, уклоняясь от летящих ему навстречу реактивных торпед, идет в беспощадно-убийственную атаку.

Внутри возникает знакомое чувство – пьяняще-яростный азарт победителя. Я не думаю, как выиграю этот бой. Просто знаю, что выиграю, – иного варианта не может быть. Поэтому я – непобедим. Сейчас нужно выкинуть все мысли из головы, сознание чересчур инерционно, только доведенные до автоматизма рефлексы.

От чудовищной перегрузки темнеет в глазах, на губах – солоноватый привкус крови, хлынувшей из носа. Но меня захлестывает волна радости от предвкушения боя.

Ребята-пираты, сегодня у вас в гостях милый пушной зверек. Знакомьтесь – ваш полный писец.

Ставлю запись 4D-эмофильма на паузу. Снимаю с головы тесноватый обруч с датчиками-регистраторами низкочастотного излучения мозга. Надо сделать небольшой перерыв. Даже при всем моем опыте сложно больше двадцати минут подряд создавать яркое действие, насыщенное эмоциями. Меня считают лучшим визуализатором из всех, хотя это не имеет значения. Суета сует.

4D-эмофильм, созданный мастером-визуализатором, обходится в сотни раз дешевле, чем обычный 3D-кинофильм. Даже хорошая компьютерная графика выйдет дороже. При этом степень приближения зрителя к реальности – почти стопроцентна. Ведь 4D-эмофильм включает, помимо видеоряда, еще и запись эмоций. Зритель действительно становится главным участником действия, видя и ощущая все то, что вложил в эмофильм визуализатор.

Чтобы стать визуализатором, нужен редкий талант – представлять в голове нереально яркую и четкую картину происходящего. Но главное – на протяжении фильма держать зрителя в потоке своих эмоций, подавляя при этом его собственное сознание.

Если работать с чужим сценарием, а не создавать весь фильм самому, – разница будет очень заметна. Поэтому нужно самому и придумывать сюжет, и воплощать его в виде образов в голове. А еще важен сильный эмоциональный посыл, особенно в кульминационных сценах. И вот в этом со мной никто не может сравниться. Умею обрушить на зрителя шквал эмоций, чтобы они захватили и держали его, не отпуская, до самого конца фильма.

– Вставай, соня… – теребит меня Марина, – забыл, что ли? У тебя сегодня приемная комиссия. Судьба решается. Просмотр твоего первого короткометражного эмофильма. А я, может быть, всю жизнь мечтала стать женой визуализатора.

Она лукаво смотрит на меня, выдерживает паузу и добавляет:

– Ну, или просто – твоей женой. Пусть даже ты так и останешься никому не известным автором маленьких рассказов.

Маришка слегка опрометчиво наклоняется, чтобы поцеловать меня. Хватаю ее за талию и легким рывком укладываю рядом на кровать.

Без завтрака вполне можно обойтись, но вот без Маришки… А время до выхода у меня еще есть.

До чего же я ее люблю…

Секунданты подносят шпаги. Мой противник нетерпеливо хватает одну из них. Серж д’Реш, ловелас и дуэлянт. Десятки дуэлей, все соперники – убиты, у него – ни царапины. Сейчас ему бросил вызов никому не известный юнец. Сержу хочется проткнуть его побыстрее, чтобы не опоздать на свидание.

Серж непобедим, ведь он – ученик Великого Мастера, равных которому в фехтовании не было и нет. Но Серж нарушил клятву. Ученики Великих Мастеров могут обнажать оружие лишь для спасения чьей-то жизни. Участие в дуэлях им запрещено. Поэтому Серж должен умереть. В честном поединке, лицом к лицу с противником. У него есть шанс. И шанса нет. Ведь я – сын Великого Мастера. Отец уже стар для боя. Поэтому благословил меня на эту дуэль.

– Ученик Мастера должен узнать ученика Мастера по первому соприкосновению клинков, – говорил отец. – Мастер должен узнать Мастера по тому, как тот берется за шпагу. Великий Мастер узнает Великого Мастера по случайному взгляду в толпе.

Ты ничего не понял, Серж, когда посмотрел мне в глаза. И, похоже, растерял мастерство, раз так жестко держишь шпагу. Забыл уроки моего отца?!

– Шпагу надо держать в руке, словно певчую птицу. Чуть сожмешь – она задохнется. Чуть расслабишь пальцы – она улетит.

Могу убить тебя первым же ударом, Серж. Когда смотрю на противника, вижу – как нанести этот единственный укол. Но ты убил столько человек и так легко не отделаешься.

Первое соприкосновение клинков. В твоих глазах – ужас?! Наконец-то ты все понял, Серж…

Вдоль забора в прошлом году высадил несколько молодых елочек. Сейчас они стоят, припорошенные выпавшим вчера снежком. Жаль, не увижу их взрослыми, высоченными елями. Мне не сложно это представить, может, и вставлю такой кадр в следующий фильм. Но заставить поверить в реальность образов, возникающих в голове, я могу кого угодно. Вот только не самого себя. Создать такой эмофильм, который у тебя самого вызвал бы ощущение полной реальности происходящего, – известный пример принципиально неразрешимой задачи. Так называемый «Парадокс Визуализатора». Мне по силам навязать свои эмоции и чувства кому угодно. Но вот только себя не обманешь…

Прудик покрылся тонкой коркой первого льда. Маленькие золотые рыбки давно переехали из него на зиму в аквариум. Интересно, они ощущают разницу или им все равно?

На лужайке – первый невесомый снежок, но под деревьями местами еще зеленая трава. Возвращаюсь обратно к дому. Его окна так уютно и маняще светятся невдалеке. И на секунду возникает ощущение, что в этом доме меня сейчас кто-то ждет.

Старый дом на краю леса. Отец очень любил это место. Поэтому и для меня оно – почти святое. Когда, как сейчас, неспешно брожу по участку, то иной раз чувствую рядом присутствие отца и понимаю, что он мне хочет сказать… оттуда, Сверху.

Но теперь, все чаще и чаще, возникает ощущение, что мне нечего ответить ему в свое оправдание…

Раз-два, раз-два. Я выбрасываю руки вперед, бой с тенью, привычное упражнение боксера. Только в каждой руке у меня по десятикилограммовой гантели. Нельзя максимально реалистично представить себе ощущение мышечной силы, если у тебя ее нет. Раз-два, раз-два.

Марина неслышно подходит ко мне сзади, целует в шею. Оборачиваюсь, кладу гантели на пол, беру ее под локотки и начинаю методично поднимать-опускать. Мартыша хохочет, забавно дрыгает ногами, когда поднимаю ее над собой. Раз-два, раз-два.

– Хватит, хватит, а то надорвешься, расшалился тут с утра. Лучше скажи, тебе прислали сценарий для нового эмофильма? Раз уговорил меня уволиться с работы, то и зарабатывай теперь за двоих. Мартышке – на орешки-бананчики, на бусики-трусики.

Аккуратно опускаю Марину на пол, утыкаюсь носом в аромат ее волос.

– Нет, не прислали. И никогда больше не пришлют. Мой контракт аннулирован.

– Что случилось? – обеспокоенно спрашивает Маришка. В ее глазах легкий испуг, испуг за меня. – Им так не понравился твой последний эмофильм?

Прижимаю Маришку к себе, смотрю в ее огромные серые глаза, на которые вдруг наворачиваются две слезинки…

– Мартыша, не успел тебе вчера сказать. Мой прежний контракт аннулирован. Заключили новый. Никаких чужих сценариев. Теперь – только мои собственные фильмы. Визуализатор высшего уровня.

Огромные глаза Марины распахиваются еще больше. От удивления она по-детски приоткрывает рот. И не воспользоваться этим моментом было бы крайне глупо с моей стороны.

До чего же я ее люблю…

Первая попытка – пристрелочная к высоте. Чуть скомкал разбег и оттолкнулся без куража, без яростного азарта победителя. Планка сбита. Во вторую попытку вкладываю все, на что способен. И опять – полное фиаско, даже не вышел над планкой, зацепил еще на взлете. Над стадионом уже стемнело, включили прожектора. И тут начинает накрапывать дождь, перечеркивая своим штрих-пунктиром все мои оставшиеся надежды. Моя последняя Олимпиада, и опять – не в полете, а в полном пролете. Годы тренировок, бесконечная череда неудач, многочисленные травмы.

Третья попытка. Последняя. Никогда не брал планку на такой высоте. Не возьму и сейчас. Знаю, что собью, потому что знаю, что собью. Страх – перед высотой, на которую не прыгал. Планку сбиваешь не от того, что она установлена слишком высоко. А потому, что не веришь в то, что эта высота тебе по силам. Недостижимая мечта… как Ирина.

Судья машет мне рукой – пора. Снимаю теплый спортивный костюм. Какое-то легкое шуршание в кармане. Совсем забыл – записка от тренера. Сунул мне до начала соревнований. Сказал – прочесть перед последней попыткой. Как же, волшебные слова… вот сейчас прочту – и сразу планку возьму. Чушь какая. Разворачиваю маленький листок бумаги. «Люблю. Ты сможешь. Ирина».

Все ведь так просто. Сначала встать на отмеченную точку начала разбега. Левая толчковая нога – чуть впереди. Легкое покачивание вперед-назад. Нужно прочувствовать ритм разбега. Но главное – поймать тот момент, когда поймешь: сейчас или никогда. А дальше не надо думать о планке – лишь о том, чтобы набрать даже не столько скорость, сколько отчаянное безрассудство для яростного рывка вверх? И чуть замедленного, но фантастически дерзкого, почти ирреального вылета над планкой…

Очередной перерыв. Что-то совсем не идет у меня сегодня работа. Опять хожу-гуляю по дорожкам-тропиночкам и думаю об отце. Боюсь, что там – Наверху – ему не слишком нравится, чем я занимаюсь. Он жил в Литературе и для Литературы. А я теперь занимаюсь ее профанацией. Силы Света против Сил Тьмы. Мечи и магия. Отважные звездолетчики и коварные космические пираты. Светлые дневные стражники и темные ночные бражники. Призрачные галеоны, пиастры и дублоны, марсианские шпионы, воины-клоны, ликующие стадионы, страстные стоны… вот ведь бредятина какая, если задуматься. Неужели это все, на что теперь я способен?

Мои первые рассказики были и не так плохи. Пусть без блеска мастерства, но искренние, честные. Вот только никому особо не нужны. А я хотел, чтобы Маришка могла позволить себе все, чего была лишена в детстве, – красивые вещи, дорогая косметика, вкусная еда. Но так ли уж это ей было нужно?

Сейчас могу купить практически все, на что хватит фантазии. Вот только ничего мне не хочется и ничего не нужно. Какая разница, можешь ты купить виллу на берегу океана или нет, если единственное место в мире, где изредка бывает легко на душе, – это старый дом на краю леса.

От отца – любовь к литературе, от мамы – талант математика и художника. Давным-давно бывшие коллеги с подначкой усадили меня пройти тест для определения уровня интеллекта. Не помню уже точную цифру, но на графической шкале стрелочка уперлась в надпись «Гений».

Использовать эти способности, чтобы раз в полгода выдавать по очередному 4D-эмофильму, предварительные заказы на который принимаются задолго до выхода, – самое правильное их применение?

И на кой хрен мне все это надо?!

Огромные глаза Мартыши на фоне белой больничной подушки.

– Доктор говорит: я иду на поправку. И скоро ты сможешь забрать меня отсюда. Так соскучилась по нашему домику на краю леса…

Чтобы попасть в кабинет главврача правительственной клиники, мне достаточно раздать несколько флеш-карт с записью еще не вышедшего на экраны эмофильма.

– Вы понимаете… У нее не очень серьезное заболевание. Но никакого иммунитета. Просто никакого. Я смотрел историю болезни. Она ведь из города Заречный. Вы же сами понимаете…

Да, я все понимаю. Марина родилась и долго жила в городе с красивым названием Заречный. В этот город человеку со стороны и сейчас нельзя попасть. Раньше он назывался куда прозаичнее – «Пенза-19».

Стою в засаде за широкой колонной. Спокоен, сердце бьется ровно, дыхание свободно. В правом кулаке зажат стилет, его узкое лезвие серебрится в лунном свете.

Действовать надо стремительно, коварство вампирши известно всем. Но теперь тропинка ее судьбы пересеклась с моей – лучшего во всей империи охотника на нечисть. И минуты ее сочтены.

Звук шагов по вымощенной булыжником дорожке. Идет женщина – мелкий, легкий перестук каблучков. Это – ее территория, здесь она чувствует себя в полной безопасности и не таится. Проклятая тварь, еженощно собирающая кровавую жатву по тихим улицам.

Убывающая луна то появляется в разрывах между облаками, заливая сад мертвенно-белым светом, то пропадает. Холодный ветер ерошит волосы, в воздухе кружатся редкие снежинки.

Шаги все ближе, все отчетливее. Поднимаю стилет на уровень груди. У меня будет только один шанс, иначе… Но сердце бьется все так же ровно.

Стук каблучков по мрамору лестницы. Первая ступенька, вторая, третья… пора. Стремительный шаг из-за колонны, молниеносный удар стилетом. Не глядя, полагаясь на многолетний опыт и инстинкт охотника.

Прямо на меня смотрят широко распахнутые глаза, такие светлые, что кажутся прозрачными. Лунный свет тонет в зернышках зрачков. Длинный полувздох-полувсхлип – и тонкая девичья фигурка падает к моим ногам.

В первый раз сердце сбивается с ритма. С ужасом пытаюсь понять – кто лежит у моих ног? Мерзкая вампирша или невинная девушка…

Выношу Мартышу на руках в сад. Она кажется совсем невесомой, сильно похудела за время болезни. А я только что закончил фильм про подвиги Геракла. Очень много работал на тренажерах, чтобы прочувствовать ощущение физической силы и мощи.

Усаживаю ее в кресло, накрываю ноги пледом. На дворе – весна, середина мая, щебет птиц, яблони в цвету. Ощущение невероятного и безграничного счастья.

Присаживаюсь на корточки перед Маришкой, целую ее руки:

– Мартышечка, вот мы и опять вместе, в нашем любимом старом доме на краю леса…

Марина улыбается мне… той самой улыбкой, и сердце щемит от счастья и нежности.

Господи! Как же я люблю ее…

Негромкий щелчок.

Перед глазами – совсем другая картина. Затемненная комната, на огромном экране профессионального 4D-телевизора лишь небольшое окошко: «Конец фрагмента. Повторить воспроизведение?»

Да, я это сделал. Сумел преодолеть «Парадокс Визуализатора». Заставил сам себя ощутить реальность вымышленного. Вот только не могу сказать, что меня это так сильно радует.

Когда атлет рывком поднимает штангу или прыгун в высоту отталкивается перед вылетом вверх, они делают это на выбросе адреналина, на яростном надрыве. Вот такой же рывок над собой, только мысленный, надо сделать, чтобы внушить себе реальность иллюзии. И теперь знаю, как вызвать такое состояние, чтобы обмануть себя.

Танковые легионы Имперских Боевых Сил в шахматном порядке движутся на позиции повстанческих войск Свободной Торговой Республики. И кажется, что на всей нашей планете Вестиция нет силы, способной остановить эту могучую броневую волну. Идеальная геометрическая выстроенность и слаженность движения этой армады могли бы даже вызвать восхищение, если бы их орудия не были зловеще направлены в сторону наших позиций.

А у Свободной Торговой Республики сейчас уже нет ни одной укомплектованной фаланги противотанковых бронеорудий.

Все, что она может выставить навстречу этой стальной лавине, – семь безоружных людей. Точнее, не просто людей – а последних из Хрономагов.

Мы стоим на небольшом холме, взявшись за руки, чтобы синхронизировать наши усилия. Трое Хрономагов – слева от меня, трое – справа. А я – в центре, ведь именно на моей руке – браслет Хранителя Времени.

Наши мысли входят в резонанс с колебаниями Пространства. Скрытая для глаз непосвященных структура Времени перед танковыми легионами становится мозаичной, а не непрерывной… и танки один за другим сжимаются и плющатся, как нанопластиковые банки из-под артезианского кумыса.

Опять задаю себе вопрос – в какой момент и почему я пошел по нисходящей? Совершенствуя техническое мастерство, стал незаметно терять в искренности, в неравнодушии к людям, в желании донести до зрителя волнующие меня мысли. Тиражи моих эмофильмов росли, отзывы критиков становились все восторженнее. Появилась предательская уверенность в своем таланте и мастерстве. Но именно это и есть начало конца. Залог творческого прогресса – в сомнении и неуспокоенности, в постоянном стремлении к совершенству, пусть и недостижимому, как горизонт. Два последних эмофильма зрителями и критиками были приняты вполне благосклонно, пусть и без прежних восторгов. А это даже не симптом, это – диагноз. Малейший застой в творчестве – разрушителен. Вода в струящемся ручейке кристально прозрачна, стоячая вода начинает попахивать болотом…

Возможно, если бы рядом была Мартыша, не стал потихоньку, как в трясину, погружаться в равнодушие ко всему. Но ее рядом нет. И процесс, боюсь, уже принял необратимый характер.

Но, если задуматься, что я вообще делаю здесь? Когда все, кого любил и продолжаю любить, уже давно – Там.

Вдали уже хорошо различима посадочная полоса аэродрома. Такая манящая и долгожданная… Краем глаза – на индикатор топлива, стрелка почти на нуле, но должен дотянуть. Мой штурмовик максимально облегчен – топлива совсем чуть-чуть, боезапас весь израсходован.

Еще несколько минут – и посадка, дружеские похлопывания по плечу, долой шлем и комбинезон, запах свежего сена, душ… Так немного надо, чтобы почувствовать себя счастливым даже во время войны.

Тяжелый шестимоторный вражеский бомбардировщик. Ненавистные, омерзительные драконы на крыльях и фюзеляже. Он возникает словно ниоткуда, кошмаром из страшного сна. Идет перпендикулярным курсом, очень низко над землей.

Первая мысль – сейчас ты бессилен что-то сделать. На сегодня война для тебя закончилась; ни топлива, ни боеприпасов – иди на посадку.

Плавный вираж. Вывожу штурмовик на цель в нашу с ним последнюю атаку. И мерзкий дракон на борту бомбардировщика стремительно приближается, зловеще вырастая в размерах. Остаются лишь считаные метры…

Для меня самое сложное – наметать в голове канву сюжета. С реализацией замысла редко бывают проблемы – это дело техники, а она отработана почти до совершенства.

Привычным движением надеваю обруч с датчиками-регистраторами. Щелкаю воображаемой мышкой на кнопку «Запись» в программе «Visualizer-Professional. Platinum Edition».

Теперь надо закрыть глаза, включить воображение на полную мощность, превратить иллюзию – в реальность.

На компьютере установлена лицензионная версия программы, которая стоит безумных денег. Но один модуль в ней я перекомпилировал. Ведь не зря столько лет проработал программистом, пока не сменил профессию.

По закону ни один 4D-эмофильм не может заканчиваться гибелью главного героя, чьими глазами и чувствами зритель воспринимает фильм. Такая возможность изначально заблокирована на программном уровне. Но я разобрался, как снять эту блокировку.

Думаю, уложусь в двадцать минут, чтобы создать свой последний фильм. И пусть только для одного просмотра единственным зрителем. Но это будет настоящий фильм. Честный, искренний, бескомпромиссный. Надеюсь, в этот раз ни отцу, ни Маришке не будет за меня стыдно.

Работы – всего минут на двадцать. И потом, наконец-то, буду вместе с ними…

Темный экран, полная тишина…

Затем появляется надпись:

КОНЕЦ ЭМОФИЛЬМА

Милослав Князев

Мечта идиота, или Клоуны дизельпанка

Сбылась мечта идиота! Знакомая фраза, не правда ли? К сожалению, я никогда ни о чем подобном не мечтал. Вернее, очень даже, к счастью, не мечтал, а, к сожалению, она сбылась. Нет, от миллиона точно не отказался бы, но, увы, сбылась совсем другая мечта.

Что вы знаете о косплее вообще и стимпанке в частности? Я до недавнего времени не знал почти ничего. Слышал о каких-то чудиках, наряжающихся клоунами. Один облился кетчупом – и уже зомби, другой потратил на костюм уйму времени и денег и теперь выглядит даже лучше, чем актер, сыгравший этого персонажа в кино. Как поется в одной песне, тоже хобби, что ни говори. В общем люди в большинстве своем совершенно безобидные. А по сравнению с теми, что на гейпарады ходят, абсолютно нормальные. Ну а девушки, так вообще – красавицы.

Такое мнение у меня бы и дальше оставалось, если бы новая знакомая не пригласила на стимпанк-вечеринку. Я до этого уже несколько раз безуспешно пытался позвать Наташу в кино, в кафе, просто погулять… А тут сама предложила. Отсутствие костюма – тоже не повод отказаться. Он был желателен, но не обязателен, достаточно одеться в ретро-стиле. В общем, сначала согласился и только потом начал интересоваться, кто же они такие, мистер косплей и товарищ стимпанк?

Если чего не знаешь, спроси у Яндекса. Тот может в ответ и послать, но скорей всего расскажет. Так что же такое стимпанк? Выяснилось, что ни больше ни меньше, как целая концепция. Каким бы был наш мир, если бы не изобрели двигатель внутреннего сгорания? Или изобрели, но тот остался не имеющей практического применения забавной игрушкой в лабораториях чокнутых ученых, которым больше заняться нечем.

Примерно как сейчас двигатель внешнего сгорания Стирлинга. Иногда их собирают развлечения ради в лабораториях. На деле такую игрушку почти любой дома сварганить может из консервной банки и свечки. Свечка греет, поршень дергается. Колесико крутится. Но практического применения не имеет. А если где и используется, то скорее из энтузиазма, чем по необходимости.

Освещение городов в мире стимпанка? Либо газ, как в Лондоне во времена Шерлока Холмса, либо электрические лампочки, но совсем примитивные эдисоновские. Радио и другая электроника? Тоже бывает, но исключительно ламповая. Магия? Представьте, и она в стимпанке встречается. Даже трудно сразу сказать, что там более распространено, примитивная электроника или магия?

Но меня волновал куда менее глобальный вопрос. Как там люди одеваются? Оказалось, все не так страшно, во всяком случае, с мужским стимпанк-нарядом. Если у тебя есть классический костюм-тройка, то проблем никаких. Снял пиджак, добавил несколько аксессуаров, и готово. Минималистично, но вполне приемлемо.

Костюм, разумеется, должен быть черным. Ну, так я об этом уже упоминал. Как сказал Генри, который Форд, автомобиль может быть любого цвета при условии, что он черный. То же самое справедливо и для классических мужских костюмов.

Теперь об аксессуарах. Самый главный, практически обязательный, – гоглы. Без гоглов ты никто и звать тебя никак, а с гоглами уже стимпанкер. Что бы на тебе при этом ни было надето. Нашел в Интернете фото девушек в бикини и даже без, зато с гоглами. То, что они одеты, вернее раздеты в стиле стимпанк, сомнений не вызывало.

Что такое гоглы? Очки газосварщика, танкиста, летчика или на худой конец мотоциклиста. Считается, что в мире стимпанка все транспортные средства – кабриолеты. Автомобили, поезда, самолеты и даже дирижабли! Поэтому такие очки необходимы для защиты глаз от встречного потока воздуха. Специально покупать точно не стал бы, но в подвале нашлись старые советские с треснувшим стеклом. Откуда они там, понятия не имею, скорей всего, от предыдущих хозяев квартиры. Стекло менять не стал. Так даже лучше, а металлические части покрасил медной краской, добавляя антуража.

Вообще-то настоящие тру-стимпанкеры считают, что гоглы надо делать самому из меди, латуни и кожи. На раздобывших и доработавших очки сварщика смотрят если не с презрением, то с нескрываемым превосходством. У половины есть такое право. Их изделия – настоящее произведение искусства. Увидев на них цену, иногда сопоставимую с пусть очень подержанным, но автомобилем, нисколько не удивился. Сам покупать, конечно, никогда не стану, но хотя бы понимаю, сколько труда вложено. Зато изделия второй половины самоделкиных выглядят ничуть не лучше, а чаще хуже покрашенных под бронзу или медь сварочных очков. Их чувство превосходства смотрится довольно смешно. Да и мне, если честно, пофиг, я на один раз беру.

Второй наиболее распространенный аксессуар – шляпа, чаще всего цилиндр. Представьте себе несущегося на полной скорости мотоциклиста или лучше байкера (он одет более подходяще случаю). На глазах защищающие от встречного потока воздуха очки, а на голове вместо шлема цилиндр, который никаким потоком воздуха не сносит. Теперь пересадите его с мотоцикла на старый самолет с открытым верхом. Выглядит сюрреалистично. Но ничего не поделаешь, таковы законы жанра. Кстати, кто помнит – Индиана Джонс с самолета на надувной лодке в шляпе прыгал или без?

В любом случае цилиндр я покупать не собирался. Но в шкафу неожиданно обнаружилась подходящая шляпа. На вид скорее полуцилиндр, но если сверху гоглы напялить, то смотрится вполне. А если еще несколько шестеренок из старого будильника нацепить, то вообще замечательно.

Следующим аксессуаром были часы. Естественно, карманные, а не наручные! У меня такие имелись. Как раз недавно на день рождения друзья подарили, современные, но под старину. Снаружи выглядят более чем прилично, а внутри мало того что кварцевые, так еще и китайские. Порывшись в ящиках стола, обнаружил еще советский старый секундомер. Решил, что стимпанкера часами не испортишь, и повесил на шею их все, то есть оба. А когда на глаза попался сравнительно небольшой, но классический на вид будильник… Припаять дужки под ремешок оказалось совсем не сложно. Вот вам и наручные часы.

Осмотрев себя перед зеркалом, остался доволен. Но чего-то не хватало. Точно! Солнечные очки, но не любые, а как у слепого кота Базилио из фильма про Буратино. Такие нашлись. Завершающим штрихом стала большая настольная зажигалка, выполненная в виде старинного шестиствольного пистолета-перечницы.

– По-моему, я слишком увлекся, – произнес, посмотрев в очередной раз на отражение в зеркале.

Но ничего менять не стал. И уже на следующий день пожалел, когда показал готовый костюм Наталье. Нет, ей-то как раз все понравилось, только было одно «но».

– Где и когда собираемся? – спросил я.

– В шестнадцать на Красной площади, – прозвучало в ответ.

– Чего?! – вырвалось у меня. – Это такая шутка?

– Нет. Собираемся на Красной площади уже в костюмах, фотографируемся все вместе у Царь-пушки и потом на вечеринку.

– Извини, я, конечно, не большой знаток стимпанка, но, по-моему, на фоне какого-нибудь паровоза фотографироваться было бы куда уместнее, чем возле Царь-пушки.

– Ты абсолютно прав, – согласилась Наталья. – Но паровоз был в прошлый раз.

– Да…

Наталья решила, что в русском языке слово «да» может являться исключительно положительным ответом, поэтому предупредила, чтобы не опаздывал, и исчезла. Когда я искал в инете информацию по стимпанку, наткнулся на несколько аккаунтов девушки в социальных сетях. Оказалась большой любительницей, а скорее фанаткой Косплея. В альбомах было приличное количество ее фотографий в разных образах. И эльфийка, и зомби, и вампирша, и принцесса Лея в нескольких вариантах, и две Алисы Селезневы, одна в оранжевом сарафанчике с миелофоном в руках, вторая в обтягивающем комбинезоне того же цвета с большим белым попугаем на плече. И много всякого непонятного из японского анимэ. В стиле стимпанк на фоне паровоза тоже имелся целый альбом.

Если до этого подозревал, будто меня позвала на вечеринку только потому, что никто другой не согласился, то теперь понял, нет. У нее достаточно много знакомых из этой тусовки, так что, с кем пойти, нашлось бы без проблем. С одной стороны, это хорошо, а с другой…

Мне не раз доводилось видеть странно одетых людей на Красной площади. Ленина, Сталина и стрельцов не имею в виду, они там на своем месте. В метро, кстати, всякие чудики тоже попадаются. И правда, зачем тащить карнавальный костюм в мешке через всю столицу, если можно переодеться дома и спокойно доехать? Будут пялиться? И что? Кто из них потом без маски узнает?

Себя я в такой роли никогда не представлял. С другой стороны, мне и не надо. Белая рубашка, черные штаны, черная жилетка… Вполне нормальный вид. Никто второй раз смотреть не станет. Шляпа и зажигалка-перечница вполне поместились в обыкновенный полиэтиленовый пакет. Остальные аксессуары по карманам или в шляпу. Надеть это все на себя – минутное дело.

Недалеко от Красной площади есть несколько выходов из метро. Не то чтобы подземный лабиринт, но довольно длинные переходы. Был тут не один раз и все равно каким-то образом умудрился заблудиться. Или случайно забрел в какой-то технический туннель, который забыли закрыть работники? Стены и сводчатый потолок из красного кирпича. Точно не новодел, а построено никак не меньше сотни лет назад. Везде светильники, стилизованные под старину; может, и не стилизованные, а настоящие, к которым позже электричество провели. Под ногами брусчатка. Вроде точно такая же, как на Красной площади.

Вот где стимпанк-фотосессию нужно проводить, а не у пушки. Достал телефон и сделал несколько кадров, чтобы потом показать. Однако вскоре выяснилось, что не понадобится. Прошел немного вперед и увидел парочку. Парень с девушкой вышли из бокового коридора и направились дальше. Мне с ними явно по пути, только у этих костюмы намного лучше моего, сразу видно, вложено много труда и денег. Разве что стиль отличается от привычного по инету стимпанка, зато создает индивидуальность.

Немного приотстал, чтобы переодеться. Вернее обвешаться аксессуарами. Так будет правильнее, чтобы узнавать друг друга по одежде. Своеобразный опознавательный знак «свой – чужой». В тоннеле стали попадаться еще люди. Все явно из наших, но почему-то некоторые из них шли обратно. И еще, на меня косились, словно тут я один в клоунском костюме. Ну да, их персонажи были проработаны куда лучше моего, но ведь Наташка говорила, костюм желателен, однако не обязателен, половина вообще в стиле ретро придет.

Однако, когда выбрался наружу, все эти мысли напрочь вылетели из головы. Кремлевская стена вроде как стояла на месте. Была на вид немного странной, но все это мелочи по сравнению с остальным. Например, я хоть и не являюсь большим специалистом в области архитектуры, но точно знаю, что ни возле Красной площади, ни вообще в Москве Эйфелевой башни никогда не было.

Тут была. А к ней как раз причаливал, дымя из всех труб, огромный дирижабль. Чуть дальше, в стороне набережной, виднелась еще одна башня, которой в Москве тоже не место. Биг-Беновская. А вокруг, словно так и надо, ходят люди, одетые исключительно в стиле, похожем на стимпанк. Из ступора меня вывел чей-то голос:

– Прошу прощения, сударь, предъявите, пожалуйста, разрешение на оружие.

Обращались явно ко мне. Двое. Одетые в том же стиле, что и окружающие. Но все равно каким-то непостижимым образом было понятно, это полицейская форма. Разглядывал их, а сам не мог понять, какое, к чертям кошачьим, оружие? Потом вдруг дошло. Хотел рассмеяться, но сдержался и вежливо ответил, демонстрируя предмет:

– Не знал, что на зажигалки требуется специальное разрешение.

Те ничуть не смутились. Убедились, что моя перечница действительно всего лишь огромная зажигалка, извинились и последовали дальше. А до меня окончательно дошло, что сбылась мечта идиота.

Окажись на моем месте та же Наташка или кто-нибудь из ее сумасшедших друзей, наверняка побежали бы исследовать другой мир. Но я ни о чем подобном никогда не мечтал, поэтому тоже побежал, но обратно к подземным переходам. Вдруг проход еще не закрылся и повезет проскочить обратно? Не повезло.

Зато посмотрел на местное метро. Захваченный потоком пассажиров, сам не заметил, как прошел бесплатно. Ну что сказать? Эскалатор, как и положено, на паровой тяге, вагоны тащат тоже паровозы. Дыма кругом полно, но вентиляция как-то справляется. Однако я все равно поспешил выбраться на поверхность. От нечего делать побрел посмотреть на Эйфелеву башню. Та оказалась не копией и не грубой подделкой, а самым что ни на есть оригиналом. И нет, месье Эйфель в этом мире строил ее не в Москве, а, как и у нас, в Париже.

В этом мире никогда не было Гитлера, но от этого ничуть не легче. Уж лучше бы он был. Вторая мировая война все равно произошла. Германия, Франция, Британия, Испания, Италия и еще куча всякой мелочи объединились, чтобы напасть на Россию. Оказалось, что Землю и ресурсы создал бог, поэтому те не могут принадлежать каким-то диким русским, ведь всего того же хочется цивилизованным европейцам (свое-то они давно сожрали).

В очередной раз объединенная Европа ополчилась против России, чтобы огрести по полной. Ну а Эйфелева башня, Лувр, Биг-Бен, Стоунхенндж, Колизей и многое другое – военные трофеи. Пизанскую башню брать не стали, а завалили окончательно. Назначили нас варварами? Что ж, получите и распишитесь, то, чем пугали своих избирателей.

Как я устроился в новом мире? Неожиданно неплохо. Стал писателем. Не особо утруждаясь, описываю свой прошлый мир и в ус не дую. Я теперь родоначальник нового направления фантастической литературы, дизельпанк называется. Как бы выглядел мир, если бы двигатель внутреннего сгорания оказался не забавной игрушкой, которой изредка от нечего делать балуются ученые в своих лабораториях, а реально работающей машиной с КПД повыше, чем у паровой? Никто в такую ахинею, конечно же, не верит, но читают с удовольствием. Правда, кое-что приходится переделывать. «Боинг» или «Конкорд», какими они не были в моем мире, тут воспринимаются абсолютно не научным фэнтези. Зато они же в варианте кабриолета идут «на ура».

Поэтому с космической фантастикой тут довольно туго. Имею в виду привычную мне. А вообще, конечно, пишут. Голливуд тоже ежегодно радует зрителей своими шедеврами. Недавно смотрел новую экранизацию «Первые люди на Луне» Уэллса. Что забавно, этот писатель тут был и его книги мало чем отличаются от привычных мне. Однако специалистам из Голливуда это ничуть не помешало снять фильм правильно.

Джентльмены-американцы (ну не англичане же, в самом деле!) полетели на Луну на ракете-кабриолете. Ракета, естественно, работала на паровом двигателе. Только тремстам китайским кочегарам там места почему-то не нашлось. Путешественники были экипированы, как и положено астронавтам: на голове цилиндры из блестящей металлической ткани, на глазах футуристического вида гоглы, на лицах дыхательные маски. Правда, очки и маски быстро, почти сразу, сняли, под ними лица актеров плохо видны, что не нравится зрителям.

А я космическую фантастику не пишу. Ведь всем известно, паровой двигатель может создавать реактивную тягу за счет выпускания пара, дизель же на такое не способен. Его выхлоп слишком слаб для передвижения в космическом пространстве. Поэтому будущее, бесспорно, за паром.

Ольга Жакова

По обоюдному согласию

– Что ты сказал?! – Я задохнулась от возмущения. – Да как ты мог! Нет, я не буду ничего слушать! Это… это… Нет! Не говори ничего больше, ты сказал достаточно. Не желаю слушать. Заткнись! – почти завизжала я. – Никогда больше, слышишь, чтобы никогда больше… ты же знал, как это для меня важно! Все кончено, слышишь, ты?

Я оборвала связь, огляделась, тяжело дыша. Ублюдок, скотина, инкубатор несчастный! Никогда его не прощу, никогда. Да я тебе… да я тебя… убью, просто убью!

На мое счастье, улица была пустынна, не то кто-нибудь мог бы вызвать успокаивателей. Не их дело, конечно, это не их гребаное дело… но я была громкой и могла кому-то помешать.

А, ладно, катитесь в утилизатор! У меня веская причина. Я хочу его убить! Иначе не успокоюсь. Быстро я вызвала поиск, вывела на линзу список ближайших хосписов. Есть готовые клиенты? Да, есть один неподалеку. Не переставая ругаться под нос, я запрыгнула в машину и погнала. Вызову журналистов, пусть все знают, что ты сделал, искусственник! Почему твоя банка не лопнула и ты не сдох эмбрионом? Говорила мама: не связывайся с инкубаторниками, они бездушные, черствые, наглые, мерзкие… Я бросила вызов на портале объяснений убийства, и тут же сразу трое откликнулись. Отлично, хороший получится шум, ты все узнаешь, пластиковое сердце! Из-за тебя убиваю!

Я неслась как бешеная, едва успевая вписываться в повороты. Город-навигатор, считав мою биометрику, подсовывал самые пустые улицы и глухие переулки, без наземников. Ты у меня получишь, гомункул, в пробирке выращенный! Я тебе покажу, как настоящие люди реагируют!

Журналистов у хосписа еще не было, сердце разочарованно екнуло. Но ждать я не могла и рысью бросилась внутрь.

У стойки электронного информатора меня встречала одинокая фигура в белом халате, по старинке. Они все тут… устаревшие немного. Классическая белая мебель вдоль стен, пустынный, гулкий холл, выложенный настоящей керамической плиткой. Ну да, тут одни старики, небось, под них сделано.

Доктор протянул широкую ладонь и несмело улыбнулся.

– Это вы запрос посылали?

Я наскоро тряхнула его теплую руку.

– Да, ведите. Должны журналисты подъехать, но ждать я не могу. У меня все бурлит! Какие условия?

– Вот сюда, пожалуйста, – доктор указал на отделанный деревянными, ничего себе, панелями коридор. – Условий никаких, мы давно уже ждем кого-нибудь. То есть… он ждет, но мы тоже, поверьте, ждем. Вы твердо решили? Ему… очень нужен кто-нибудь. Вот здесь распишитесь только, это предварительная заявка, – он протянул смарт со стилусом.

Мы вошли в палату. Алые маки на занавесках смотрелись неуместно в этом царстве белого. Белые подоконники, белый стол, белые стулья, белая кровать… желтый старик на ней.

При нашем появлении он чуть приподнялся с подушек, глаза блеснули. Но тут же упал обратно со стоном.

– Извините, – прошептал он, и мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. Голос был сиплый, очень слабый. Старик был совершенно лыс, кожа на голове и лице покрыта коричневыми пятнами, глаза ввалились, острый нос, тонкие, едва видные губы. Между морщинок выступили капельки пота.

– Я готов, – просипел он. Простыня обрисовывала контуры скелета. Лежащие поверх простыни руки подрагивали. – Скорее… пожалуйста.

Доктор ободряюще похлопал меня по плечу:

– Оставлю вас.

– Подождите, ему не надо… попрощаться?

– Он один. С женой попрощался десять лет назад, на кладбище, детей не было. Ну, удачи.

Пока я летела сюда, мне хотелось бить, крушить… убивать. Но в этих белых чертогах бурление чувств поутихло. Я присела на край кровати, не зная, как начать.

– У вас есть… предпочтения? – тихо спросила.

Старик смотрел мне в глаза чистым взглядом, в нем не было страха.

– Мне все равно, – просипел он и вдруг скривился, пальцы задергались по простыне, сгребая ее в горсть, впиваясь в матрас. Я отпрянула.

– Прошу вас… – Его взгляд помутнел от боли, но он был еще в сознании. – Я столько ждал… почти потерял надежду… Я ничего не чувствую, кроме сжигающей болезни, вы принесете мне облегчение. Все документы готовы, я готов… начинайте.

И он откинулся на подушках, сложил руки на груди. Придвинувшись, я взяла его за горло.

– Так можно?

– Хорошо, – слабо улыбнулся он. – Хотите, я закрою глаза, чтобы вас не смущать?

– Да, если можно.

Темные, почти черные веки закрылись, скрывая радужку и желтый белок. Горло под пальцами вздрагивало, сухая кожа была прохладной и шершавой. Я надавила. Какой же он тощий! Просто скелет. Даже мои маленькие руки обхватывали его шею чуть не целиком.

Шевельнулся кадык, дернулась щека. Одна нога у старика задрожала, и он слабо улыбнулся одними губами:

– Простите, крутит, мочи нет. Всего хорошего вам. И спасибо за помощь…

Нет, не могу так! Он-то мне ничего не сделал, верно?

Я быстро убрала руки и нажала кнопку вызова у изголовья, чувствуя, что сама вся дрожу. Доктор вошел сразу же, словно караулил у двери. Наверное, так и было.

– Дайте шприц, пожалуйста.

– Да, вот, берите.

Точно караулил. Я приняла пластиковую палочку с иглой в колпачке.

– Если журналисты явятся… не пускайте их, ладно?

– Конечно.

Он вышел. Старик смотрел на меня из-под полуопущенных век лукаво и слегка с укоризною, чего, мол, тяну. Я села рядом, погладила его по руке.

– Поссорились с кем? – шепнул он.

– Да, немного. То есть… много, конечно, пересрались до разрыва. Я сказала, что видеть его больше не хочу.

– Жаль, что мне повезло на таком плохом месте, – улыбнулся он, превозмогая лицевую судорогу.

– Спокойного сна, – сказала я с усилием. Вены у него везде выпирали, кожа обтягивала их, будто там были тоненькие косточки. Я осторожно ввела иглу в самую крупную вену на тыльной стороне ладони и вдавила поршень. Маленькая доза вошла почти сразу целиком. Я надавила еще, вынула шприц, положила на белую тумбочку. И накрыла ладонь старика своей.

– Посидеть с вами?

– Если не трудно. – Он пытался улыбаться, но выходило плохо. Посмотрел опять: – Не торопитесь?

– Да вы о себе думайте. – Я почти всхлипнула.

– Я-то свое прожил, чего обо мне думать, – шепнул он. – О вас беспокоюсь.

– Да мне что, переживу. – Я сжала его пальцы, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Действует?

Старик не ответил, но лицо разгладилось и больше не дергалось, тело расслабилось, губы тронула мягкая, умиротворенная улыбка.

– Спасибо… – словно выдохнул он.

Не знаю, сколько я сидела. Было тихо, но его дыхание было тише тишины, и я не заметила, когда его не стало. Дыхания, старика… просто сидела, смотрела на спокойное лицо и ни о чем не думала. Сколько ему было лет? Что он сделал в жизни? Давно ли болел? Почему не получилось вылечить? Или уже не хотел? Теперь не спросишь…

Наконец я встала и на негнущихся ногах вышла из палаты. Если он и не умер, то определенно был на пути к смерти, и мне тут больше нечего делать, что могла, я уже сделала.

Доктор стоял у двери, прислонившись к стене, заложив руки в карманы халата, запрокинув голову и прикрыв глаза.

– Все? – вполголоса спросил он. Я кивнула.

– Пойдемте, надо бумаги заполнить.

Он проводил меня в кабинет на другом этаже. Шаги гулко разносились по пустынному коридору. Есть ли кто-то за этими белыми дверями? Кто-то, кто ждет смерти? Каково это – настолько мучиться, что смерть становится желанным избавлением?

Словно услышав мои мысли, доктор сказал:

– Его дозы обезболивающего были почти смертельными. Хорошо, что вы приехали, не то бы я сам… просто невозможно уже смотреть… было. Спасибо вам.

Мы уселись по разные стороны стола, я что-то подписала. Затем спросила:

– А можно мне… что-нибудь… историю болезни или…

– Да, – не удивился доктор и протянул мне ламинированную папочку. – Вот здесь основное о нем. История жизни, развитие болезни… с фотографиями. Вы теперь немного породнились, – он отвел глаза, словно ляпнул бестактность. Наверное, так и было, но я была как оглушенная и могла только кивать. Забрала документы, справку с печатью хосписа, удостоверение о смерти – и ушла.

Перед крыльцом тусовались трое унисексов, даже не понять, кто есть кто. Один в огромных наушниках, другой в гуглах, третий говорил, размашисто жестикулируя, но его, похоже, не слушали. На шелест пневматической двери обернулись двое, тип в наушниках среагировал следом, стягивая наушники.

– Это вы?..

– Нет, – буркнула я, слетая мимо них по ступенькам и прижимая папку так, чтобы они ее не видели.

Я успела заскочить в машину и тронуться раньше, чем они побежали за мной. Вынеслась из пустого двора и нырнула в ближайший проулок. Поворот, другой, третий, подворотня… отстали или поленились преследовать. Им чего, контакты есть, найдут, стервятники. Я вырулила на безлюдную эстакаду, ведущую к надгородской трассе, поставила машину на автопилот, заблокировала входящие и, секунду помедлив, сделала вызов.

– Привет, это опять я. Извини, что наговорила тебе кучу ерунды… может, встретимся и обсудим все еще раз?

Дарья Зарубина

По желтому пути

Длинный желтый луч пролег через кухню к самым ногам хозяйки. Погладил теплой ладонью. Женщина обернулась, но кухня была пуста, только мерно дышала легкая занавеска: то наполнялась ветром из открытого окна, то опадала, безжизненно морщась. Хозяйка прикрыла створку, подвязала лентой сникшую ткань. Снова оглянулась:

– Саша?

Тихий печальный звук ответил ей из-за двери. Отозвалась на голос висящая в гостиной гитара.

Женщина вытерла подрагивающие руки о фартук и мысленно обругала себя за эту вспышку надежды. Время оказалось посредственным лекарем – все его снадобья годились лишь на то, чтобы вычертить морщинки в уголках глаз.

В кухню влетел мальчишка лет десяти, схватил с тарелки огурец, откусил с хрустом.

– Мам, я во двор, – пробормотал он, жуя. Вылетел в гостиную, подскочил к гитаре. – Я возьму?

Женщина метнулась к инструменту, заслонила, словно величайшую драгоценность, на которую покушаются вандалы, но, заметив удивление и обиду на лице сына, заставила себя успокоиться и проговорила:

– Ты же знаешь, что нельзя.

– Я же не сломаю. Не маленький уже. На чуть-чуть… Вовка обещал аккорды показать. – Мальчишка умоляюще заглянул в глаза матери.

– Ты же знаешь, это не наша гитара. Одного… старого друга, – ответила она спокойно.

– Так пусть твой друг придет и заберет свою балалайку. Пыль собирает, а играть ты никогда не даешь, – обиженно огрызнулся парнишка. Казалось, он готов был сказать еще что-то едкое, но…

– Он умер, – все тем же ровным голосом проговорила мать. Мальчик глянул удивленно, но тотчас виновато опустил глаза.

Спустя мгновение его уже не было в комнате. Со двора донеслись веселые крики ребятни.

Женщина не двинулась с места – коснулась рукой золотистого лака, шепнула: «Саша» – одними губами, не громче дыхания. И гитара отозвалась едва слышным стоном.

Александр с утра чувствовал, что что-то не так. Он работал на Беловерской-2 уже шестнадцать лет в одной смене, а до этого, до пожара при разлитии жидкого натрия, на главной АЭС, и научился «чуйкой ловить» – еще до того, как бахнет, – что где-то зреет проблема. Затем и потащился в последний день не в свою смену на станцию. Замучили предчувствия, а отмахнуться совесть не позволила. Сорока дней еще не прошло с Юркиной смерти. Разве мог Сашка не рвануть на помощь, если Мишка на смене. Разве мог потерять и второго друга.

А ведь в тот день с Галкой планировали рвануть в лес – рюкзаки собрали. Так и остались лежать тогда у Гали и вещи, и гитара. Может, будь тогда нынешнее чутье – остался бы дома, не полез в пекло искать Михаила, подумал бы трижды, прежде чем отдать другу свою жизнь, – да не просто жизнь, и любовь, и судьбу передоверить.

Шестнадцать лет, крутясь не знающей усталости белкой в колесе контура, Сашка думал о том, как могло бы быть. Как он оставил бы Михаила там, в огне, и ушел в лес – обнимать Галю, петь под гитару о лесном солнышке, жарить хлеб на прутиках.

Сегодня злиться на Мишку никак не получалось: все маячило на границе сознания предчувствие – где-то проклюнулся дефект, трещина, которую лучше отыскать до того, как контур прорвет.

То, что теперь Сашка был призраком, облегчало задачу. Реактор не оставался где-то за слоем бетона, он был теперь рядом – рукой подать, если б были руки. Однако призрачных рабочих запустили в реактор не ради быстрой диагностики. Они отвечали за достаточную интенсивность циркуляции теплоносителя, снижая его вязкость. Из-за нее раньше приходилось подгонять гелий компрессором, чтобы прокачать через реактор. При такой схеме обеспечивать достаточный теплообмен было ой как затратно. Потому реакторы на быстрых нейтронах с газовым охлаждением и оставались долгое время только экспериментальными проектами. Решение проблемы предложил инженер Беловерской, Юрий Локтев, старый Сашкин друг. На станцию работать они пришли вместе. Но Локтев бросил все, едва отработав положенное по распределению, и рванул в какой-то захудалый НИИ.

Полтора года спустя гений Юрка, собравший команду отчаянных исследователей, выдвинул гипотезу, что гелий способен удерживать душу. Проще говоря, изжелта-белый тоннель, по которому уходит душа умершего, состоит из сверхтекучего гелия-II. И по данным его экспериментов и результатам расчетов выходило, что, взаимодействуя с газом, тонкое тело, а попросту – рабочая душа способна заставить гелий существовать одновременно в двух пластах реальности, что позволяло менять агрегатное состояние вещества без изменения внешних условий. Призраки могли сделать гелий сверхтекучим или превратить в ледяной монолит.

Юрию не поверили, его результаты пытались оспорить. В поисках эффектного практического доказательства Локтев вернулся на родную станцию, каким-то образом получив «добро» на строительство экспериментальной АЭС на быстрых нейтронах Беловерская-2 с гелиевым охлаждением и эксперименты по удержанию тонкого тела.

Спустя еще два года решил проблему посмертного трудоустройства рабочих. Им всего-то нужно было в момент физической гибели иметь при себе ампулу с обогащенной гелием протоплазмой, не позволяющей душе нырнуть в «луч». Спустя пару часов после смерти можно было заступать на последнюю – бессрочную – смену. Первые же опыты с тонкими телами добровольцев показали, что спиритуализованный теплоноситель не оставляет шансов жидкому натрию. Весть о «Локтевском контуре» разнеслась быстро. Отчасти потому, что гелиевое охлаждение давненько привлекало к себе внимание тепловиков – дешевле, безопаснее, проще в эксплуатации, строить легче. Отчасти – из-за того, что испытать свою модель гению-экспериментатору пришлось лично. Юрка погиб в лаборатории во время опыта: иные шептались, что наложил на себя руки высоконаучным способом, чтобы залезть в реактор.

Сашка был первым, кто согласился носить при себе ампулу. Уж очень уговаривал друг. Мол, мужики не станут – суеверные, как моряки. А если найдется один смельчак, за ним и другие потянутся. Сашка, конечно, заявил, что в приметы не верит, даже Мишку уговорил поддержать затею. Только, может, и стоило прислушаться к суевериям. Двух недель не проносил Сашка склянку, как случился роковой пожар.

Он пришел в контур третьим. Вторым был Коля Калитин, явившийся на станцию после автокатастрофы.

Юрий нырнул в реактор сам, никому не доложившись. Вписали его потом задним числом, когда при первой диагностике нового контура обнаружилось, что Локтев назначил себя начальником смены. Сашка стал его замом.

Отлучаться далеко от контура, понятно, никто не стал бы. Но порой Юрию приходилось выныривать во внешний мир для общения с начальством, даже целые круглые столы собирали в зале возле реактора – не хватало в научной жизни умной головы Юры Локтева. В такие часы Александр становился в контуре главным. Со своими печалями и страхами призраки шли к нему. Тогда задачей Сашки было успокоить и утешить, при этом сохраняя хороший ток теплоносителя и равномерное распределение смены в контуре.

Это давало силы не думать о том, что потерял он сам. О Гале, которую так и не попросил стать его женой. Промолчал. А Мишка попросил. И о предчувствии плохом тоже промолчал. Теперь не станет.

– Юр, – он пристроился в потоке рядом с начсмены, – там проблема в стенке. Мне кажется…

– Кажется, – мелькнула мысль Юрки, – крестись. Легированная сталь. Все в полном порядке.

– Юр, не было бы протечки… – попытался настоять на своем Сашка.

– Не будет. Сам считал.

– Юр…

Гелий увлек их снова в реактор, к уран-плутониевым таблеткам, к тепловыделяющим сборкам с остаточным содержанием урана-235. Разогретые до предела мысли путались.

– Да перестань ты дуть на воду! Умер при утечке теплоносителя, вот и паникуешь при каждом волнении среды, – утешил Юрка. – Дыши ровно, Сань. Увидишь желтый луч – греби в другую сторону.

Оба почувствовали, как ток изменился, гелий рванул в сторону, увлекая их невесомые оболочки.

Навстречу хлынул холод адиабатически расширявшегося газа. Желтый адский холод, который едва ли могли когда-нибудь почувствовать живые. Это тянул к обманувшим смерть свою ледяную руку разворачивавшийся в собственном – меж живым и мертвым – срезе реальности тоннель к всепожирающему свету. Через нестерпимый лед – в солнечное пламя.

Хваленая сталь уступила лишь на крошечную долю секунды. Давлению, температуре и чьей-то судьбе. Трещина расширялась. Гелий рвался в небеса, утаскивая за собой одного за другим ребят из смены. Гелий тянул на себя все тепло, до какого мог дотянуться.

«Держись, – буркнул Юрка мысленно. – Сейчас мы его остановим, и будет полный порядок. Это ж тебе не натрий».

Давление, казалось, сплющивало телепатемы гигантским молотом, и пробиться мыслями к Юрию казалось почти невозможным.

– Придумай что-нибудь! Ребят вытягивает. Как возвращать будем?

Юрий молчал, старательно направляя свой островок протоплазмы против потока гелия. Сашка понял: никак. Нет запасного пути. Остается только фиксировать свой кусочек удерживающей субстанции в потоке в относительно безопасной близости от трещины, цементируя усилием воли рвущийся сквозь нее газ, и не думать о том, что происходит с другими. Они давно уже умерли. Весь контур. Разве стоит им бояться смерти теперь, когда они – всего лишь призраки, сохранившие иллюзию жизни и мысли в коконе гелиевого контура Беловерской-2? За каждым придет однажды обманутый желтый луч. А думать друг о друге как о живых – только привычка. Атавизм.

– Я придумаю, чтобы не вытягивало, – наконец оформил мысль Юрий. – Вот стабилизируем пробку, выдохну чуток и придумаю. А там транслируем в мир, как диагностика пойдет…

Он хотел сказать что-то еще, но его закрутило, потянуло к трещине. Сашка не колебался ни секунды. Он бросился к другу и успел оттолкнуть – каким-то едва различимым движением рванулся поперек тока теплоносителя. В щель втянуло его самого.

– Опять, – только с досадой и успел подумать Саша.

Холод. Холод окружил облаком, твердеющим с каждым мгновением. Он успел увидеть громадный зал, лестницы, блоки. Оглянуться на реактор, выкрашенный желтой облупившейся краской. Кое-где виднелись свежие мазки – начали подкрашивать. С каждым мгновением они становились для Сашки все желтее, вытянулись в длинный луч, который спустя секунду, нет, долю секунды, свернулся, превратившись в тоннель из ослепительного света.

– Саша, – позвал оттуда знакомый голос. В слепящем золотом сиянии высоко над ним стояла Галя. Вполоборота, в приоткрытой двери – ветровка и клетчатая рубашка, «лесное солнышко». – Ты скоро?

«Иду, родная», – подумал Сашка, вступая призрачными ногами на желтую дорогу, и та повлекла его вверх, как сияющий эскалатор. К солнцу – в просвет между протуберанцами, чтобы там переплавить в чистую мысль, встроив крошечным кусочком в плотную ткань ноосферы.

В вечерней гостиной сидящая с книгой женщина подняла голову, словно кто-то окликнул ее. Огляделась, напряженно хмурясь.

– Саша? – спросила она пустую комнату. – Саша?

Бросила взгляд на гитару. Впервые за шестнадцать лет та не ответила. По лаковому боку полз последний дневной луч, еще желтый и живой, но обреченный через мгновение угаснуть навсегда.

Юстина Южная

Корабелы полуночных морей

– И руки в стороны! Да! Вот так!

А-а-ах! Ожерелье брызг летит вправо, влево, далеко вперед и ввысь. Выше, еще выше, к лазоревой сини, к бирюзе и кипени облаков, прямо к охряному солнцу… вы-со-ко!

Эсфирь хохочет – белозубо, заливисто – и взмахом заплетает ожерелье вокруг себя в косу. Брызги от волн, брызги потоков энергии – она уже не различает их.

– Эй, эй, потише! – кричит отец с веселой тревожинкой в голосе, но их лодчонка летит по волнам все быстрее и быстрее, вот-вот вспорхнет, и он решается: – А теперь вверх! Давай… Держи курс!

Девочка взмахивает руками – ладони, будто голубиные крылья, – и лодка взмывает над пенистым гребнем. Вот так, да, а сейчас – в небо!

– Хе-э-эй! – Эсфирь то ли восклицает, то ли поет. Возглас несется, раздувая маленький парус, становясь порывом ветра. – Ура, получилось! – Она оборачивается к отцу. Челнок ныряет носом вниз.

– Да не бросай такелаж, следи же! – смеется папа, поддерживая лодку своими потоками-канатами. Почему-то он представляет себе потоки как веревки или тросы, а Эсфирь видит цепочку брызг. Наверное, потому что она девочка.

Сегодня ей исполняется девять, и она счастлива. Впервые она сумела поднять лодку над водой. Дальше будет все легче и легче. Она научится управлять судном без постоянного контроля, она создаст вокруг челнока силовое поле, она взмоет в небеса, она сама, без помощи отца, полетит на орбиту и дальше, к звездам, однажды она смастерит свою бригантину и станет настоящим корабелом. Как папа.

– Пап… там что-то…

Девочка ощущает смутное волнение и оглядывается. Отец тоже смотрит на оставленный берег.

– Папа! Дом. Наш дом горит!

Не говоря ни слова, отец берет управление на себя. Лодка опускается на воду и быстрее ветра скользит обратно.

Эсфирь чувствует запах дыма, вспоминает, что в доме остался кот и подаренная папой на день рождения модель «Золотого» – великого фрегата древности. Ой, нет, слава богу, кот во дворе. Вон он, сидит на дереве, шипит, спина вся в саже, вздыблена. Эсфирь выскакивает из лодки прямо в воду, бежит, спотыкаясь. Отец ловит ее за плечо, кричит, чтобы стояла на месте, что все будет в порядке, вон, люди уже спешат на помощь. И она стоит. Несколько секунд, а потом вспоминает о фрегате и срывается к двери.

И – смутно… дым, темно, дерево, жарко, комната, жарко, жарко… огонь… падает… что-то кусает в глаз, жжет, очень жжет… до слез… папины руки… свежесть… свет и опять темнота.

Запах дыма. Запах дыма. Запах…

Эсфирь вздрогнула, просыпаясь. Судорожно втянула носом воздух. Дым… тонкой, едва слышной струйкой… горит где-то. И больно, тут, в груди.

Охолонуло сердце. Девушка вскочила, схватила портативный огнетушитель, под мышкой зажала ружье – эти две вещи хранились рядом с кроватью всегда.

* * *

Джей пригнулся, чтобы ненароком не попасться на глаза какому-нибудь чудаку, страдающему бессонницей, вслед за Ирвином протиснулся в щель меж акациевых зарослей. Сторож в этой части порта если и был, то, вероятно, дрых без задних ног у себя в домике и не заметил четверых авантюристов, проникших на запретную территорию.

К галеону решили не соваться, там точно будет охрана или даже команда на борту. А вот это суденышко у причала на отшибе – в самый раз.

Джей на секунду задержался. Может, все-таки не надо? Чего с этими корабелами воевать? Еще так по-ребячески, ночью, с канистрой горючки. Будто им снова по одиннадцать лет и они только что наслушались разглагольствований Чезаре: «Эти ублюдки человека и доисторических тварей тормозят прогресс, отбирают рабочие места у нормальных людей, лоббируют свои интересы в правительстве». Слова «лоббируют» Джей тогда не знал, но представлялось ему, как массы корабелов бегут по коридорам правительства и долбятся в главную трибуну лбами. Шесть лет назад он верил, что они плохие.

– Иди сюда, – прошипел Ирвин. Джей подобрался ближе.

Двухмачтовая шхунка была недостроенной: не хватало реи, пары-тройки досок по правому борту, собственно парусов и всяких мелочей, названиями которых Джей никогда не интересовался. Мерещилось ему или нет, в шхуне угадывалось нечто живое, спящее пока, – однако вот-вот оно заворочается, поднимет веки, глубоко вздохнет, просыпаясь.

Ребята подтащили канистру поближе, тихо заржали, когда Ирвин, запнувшись о швартовочное железное кольцо, чуть не навернулся вместе с ней. Горючкой плеснули на открытую палубу.

– Поджигай, – скомандовал Ирвин.

Пацаны швырнули на борт обычную зажигалку, пламя вспыхнуло мгновенно.

– Все, уходим! Уходим!

Двое тут же нырнули в спасительную тень кустов, Ирвин и Джей задержались. Шхуна полыхала знатно. Джей покосился на друга, тот стоял, щуря глаза, из-за игры света и теней казалось, что губы его кривятся в злой усмешке. «Пора бы сваливать», – подумал Джей, но, завороженный видом сотворенной ими стихии, продолжал смотреть на пожар.

Негромкий стук, а затем и приближающийся топот заставил его очнуться. В домишке, самом крайнем к морю, зажегся свет, на порог выскочила девушка в белой ночной рубашке. Длинные, растрепанные со сна волосы, такого же светлого, как ночнушка, цвета, босые пятки, в одной руке зажат небольшой баллон, в другой – старинная винтовка, Джей такие разве что в доме у деда видел, у него знатная коллекция.

Ирвин дернул его за рукав, но Джей не шелохнулся. Девушка добежала до шхуны, быстро окинула глазами берег и… заметила их.

– Да бежим, дурак! – заорал, уже не стесняясь, Ирвин и метнулся в акации.

Девушка мгновенно бросила баллон на песок и вскинула ружье к плечу.

– Гады! Ненавижу! – Ее крик, отчаянный и бессильный, ударил Джея не хуже хлыста. Рассекая кожу до самого сердца и хватая за ноги, хлыст прервал бег возле спасительного выхода.

Рядом на миг взорвался воздух, что-то свистнуло, карябая плечо. Джей замер. Светловолосая, не потрудившись проверить, достала ее пуля кого-нибудь или нет – настолько была уверена, что поджигатели скрылись, – подхватила огнетушитель и понеслась к судну.

Направив раструб на огонь, она сражалась с ним молча, даже не пытаясь позвать на помощь. Думала, что не докричится? Знала, что никто не придет? Часть пожара удалось загасить довольно скоро, но баллон опустел, а пылающие языки охватили грот-мачту. Девушка ринулась на нос шхуны, схватила болтавшееся там ведерко и спрыгнула в прибой. Она набивала ведро мокрым песком и водой, а затем неслась обратно, чтобы вылить-высыпать все это на пламя.

Она проигрывала.

И Джей не выдержал. Рванулся к суденышку, снимая на ходу футболку, подлетел к воде, накидал песка прямо в майку, вывалил на горящие доски. Девушка подняла взгляд на неожиданного помощника.

Лицо ее было вымазано копотью и песочной грязью, по щекам текли две струйки слез.

– Пошел вон! – сквозь плач крикнула она. – Что тебе еще надо?! Застрелю!

– Нет, нет! – Джей вскинул руки, показывая свои добрые намерения. – Я помогу… я вот… песок…

Светловолосая размышляла аж целых две секунды.

– Зови на помощь. Там, – она махнула ладонью в сторону галиона и двух огромных фрегатов. – Я здесь. Быстро!

Джей колебался, не решаясь оставить ее одну, но все же сорвался с места и помчался к дальним причалам. К счастью, навстречу уже бежали люди.

* * *

Второй раз Эсфирь проснулась далеко за полдень. Мышцы затекли, болели руки и плечи. Она потянулась, медленно повертела шеей, не помогло. Выбравшись из кровати, девушка поплелась на кухню за чайником. Сейчас немного травяного чаю (а еще в буфете валялись конфеты), и станет лучше. Должно стать лучше, ей ведь теперь понадобится много сил, чтобы восстановить шхуну. Хотя бы начать.

Из дома она вышла в легкой рубашке и штанах, но вернулась накинуть кофту – набежали тучи, с моря дул прохладный ветер.

Шхуна, почерневшая, с обожженной кормой и грот-мачтой, все так же стояла у причала. Эсфирь взобралась на палубу, осмотрела суденышко, стараясь не наступать на прогоревшие доски. Разрушения не катастрофические, но огонь сожрал довольно много. Девушка прислонилась к бортику; как ни сдерживалась, из глаз опять закапали слезы. Да что ж им, этим гадам, нужно! Зачем, за что?!

И папа далеко, прилетит не раньше чем через неделю.

Может, она неправильно сделала, что не сдала того парня в полицию или остальным корабелам? С него хоть какую-то компенсацию содрать получилось бы. Или не получилось – что более чем вероятно.

Вспомнила ночь. Люди стоят вокруг нее: охранник, смотритель, часть команды с ближайшего корабля.

– Ты видела, кто это сделал? Он один был или их несколько? Убежали, подонки? – озабоченно спрашивают они.

Девушка смотрит в глаза растерянному поджигателю – высокому русоволосому парню лет семнадцати-восемнадцати, слишком светлокожему, чтобы быть местным жителем. Он тоже измазан илом, сажей и песком, комкает в руках растерзанную футболку, молчит, не решаясь ни оправдаться, ни сбежать. Эсфирь отворачивается.

– Я видела двоих. Подростки, ну, или молодые парни. Скорее всего, снова студенты развлекаются…

Последнее слово она произносит со злой горечью, голос срывается. Парень опускает глаза и отчаянно краснеет.

Эсфирь вздохнула. Бог с ним, пусть живет. Вроде дошло до человека, да и помог он. Ладно, пора домой, еще еду заказывать, а то совсем холодильник пустой. Отца пока нет, можно не готовить, но тут уж бутерброд сделать не из чего, нужно бы озаботиться.

К вечеру дела были переделаны. Тучи на небе разошлись, закатное солнце, словно шарик апельсинового мороженого, медленно таяло в широком бокале моря. Эсфирь приоткрыла окошко, впуская в дом ветерок, и забралась с книжкой на диван в большой комнате.

Звонок в дверь раздался, едва она перелистнула первую страницу. Недовольная (кого там еще принесло!), девушка включила экран и вывела изображение с камеры на входе.

Он.

На пороге стоял он, вчерашний поджигатель, сиречь – раскаявшийся спасатель. С коробкой конфет и… цветами.

Эсфирь в ярости соскочила с дивана и распахнула дверь.

– Ты зачем пришел?

Парень отшатнулся, чуть не свалившись с коротенькой двухступенчатой лесенки.

– П-привет… – сказал он. – Прости, я тут… извиниться. Извини, пожалуйста.

Эсфирь стояла, прожигая его взглядом.

– Вот, тебе я… – парень протянул ей цветы. – Если можно. Прости.

Ноздри у девушки раздулись, ни дать ни взять необъезженный жеребенок при виде седла.

– Ты сжег мою шхуну, – отчеканила она. – Да, потом ты помог ее потушить, но сначала ты ее сжег. Уходи. Чтобы я тебя больше здесь не видела. Иначе расскажу всем про тебя и твоих дружков.

– Погоди, – вскинулся парень, подаваясь вперед. – Я же хотел…

Хлоп! Дверь защелкнулась прямо у него перед носом.

Вот так.

На экране Эсфирь наблюдала, как он потоптался еще у порога, несколько раз подносил палец к кнопке звонка, но так и не нажал. Она фыркнула, плюхаясь обратно на диван. Ишь выдумал, конфеты.

Через полчаса она приоткрыла дверь, выглянула наружу. На пороге, слегка подзавядшие, но еще пахнущие травой и медом, лежали белые лилии.

* * *

Солнце стояло высоко. Джей сидел на причале, болтал ногами, то и дело утирая лоб под бейсболкой. Майка давно намокла и прилипла к спине. У него не было уверенности, что девушка явится сегодня, но вдруг. По крайней мере, еще часик он подождет, и если не получится, завтра попробует прийти в другое время.

Шхуна уже не выглядела живой, как вчера. Кто знает, может, действительно это он ее убил?

Зачем он полез сюда? Все Ирвин, безбашенный придурок, повеселиться захотел. Нет, ну ладно Ирвин, а Джей-то, Джей зачем повелся? Поджечь корабль маринеров, очень весело, ха-ха. В детстве они всегда воевали с ребятней из маринерского поселка, потому что нужно же было иметь какого-то врага, а потомки созданий, ранее населявших планету, – по виду людей, по факту энергетов, питающих собой свои же корабли, – подходили на эту роль как нельзя лучше. Они наводили страх своей инаковостью, своими нечеловеческими способностями.

Если б в мире был только один-единственный человек, умеющий чувствовать энергетические потоки и оживлять деревянные суда, все бы им восхищались, превозносили его таланты, может, ученые забрали бы его себе для изучения. Но маринеры были расой. Люди прибыли на Данту позже и всегда ощущали эту чужеродность, этот конфликт сосуществования разных миров. Пусть давно уже не осталось, что называется, «чистой породы», и все, кого сейчас зовут корабелами, – результат смешения крови людей и маринеров, все равно всегда были «они» и «мы». Нелюди и люди.

Теперь-то Джей понимал, «они» – всего лишь безобидный пережиток прошлого. Их меньше и меньше не то что с каждым десятилетием, а с каждым годом. Доживут свой век, уйдут потихоньку, вместе с ними уйдут их живые корабли, так пугавшие главного школьного авторитета – Чезаре Фернандо. «Мы должны понимать, что именно работает и как оно это делает, – говорил он разинувшим рты младшеклассникам. – Тогда люди повелевают вещами, а не вещи ими. Живые вещи, питающиеся людьми, – это мерзость».

Если честно, Джей давно не заморачивался: питаются, не питаются, у них там все сложно. К моменту окончания школы он уже знал – корабелы вовсе не нелюди, а просто… немного другие. К обычным людям они не лезли, кое-какую пользу Данте, планете-государству, приносили.

Ну, где эта светловолосая, в конце концов?

Девушка появилась, когда Джей, отчаявшись ее дождаться, решил окунуться в море. Она замерла на причале, увидев, как парень выбирается из воды и судорожно натягивает шорты прямо на мокрые плавки. Ее губы заметно сжались, брови сошлись на переносице хмурым домиком.

– Чего тебе здесь надо?

Джей нацепил футболку и, чтобы чувствовать себя поуверенней, бейсболку тоже.

– Послушай, Эсфирь…

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Джей пожал плечами.

– Спросил у народа, у соседей твоих. Слушай, я и так чувствую себя полным идиотом, дай договорить.

Эсфирь сложила руки на груди, но больше прерывать не стала.

– Прости меня, пожалуйста, – тихо сказал Джей. – Я не хотел.

– Не хотел сжигать мой корабль?

– Не хотел сжигать твой корабль, – повторил он. – Эй, да постой же, я правда не хотел. По глупости согласился, друг подбил.

– У тебя прекрасные друзья. Всегда и во всем следуй их рекомендациям. Особенно в части уничтожения чужого имущества и причинения боли людям.

– Извини. Но по части боли это еще кто кому фору даст. Ты тоже с ружьем бегаешь, меня ранила, между прочим.

Джей задрал рукав футболки, на плече виднелась длинная глубокая царапина. Эсфирь презрительно фыркнула.

– Сам напросился. Жаль, кое-чего другое тебе не прострелила, голову например. Тогда в ней появилось бы хоть что-то, кроме пустой черепушки.

Она развернулась, собираясь уходить.

– Эсфирь, подожди, – позвал Джей. – Я не только извиниться пришел. Я хочу помочь восстановить шхуну.

Девушка задержала шаг.

– Сейчас каникулы, два месяца до колледжа… Я буду делать все, что скажешь.

Во взгляде Эсфирь, брошенном на Джея, наконец вспыхнули искорки интереса.

– Как тебя зовут-то? – спросила она.

– Джером. Можно просто Джей.

– Джером? – Она хихикнула. – Ну и имечко тебе досталось.

– У тебя будто очень современное, – насупился Джей.

Неожиданно девушка улыбнулась.

– Ладно, скажи мне, Джером, а деньги у тебя есть? На шхуну много понадобится.

* * *

Отец вернулся через пять дней. Эсфирь почувствовала приближение его бригантины, когда та еще входила в атмосферу. Хоть она была папиной, девочка принимала участие в постройке, вложив и капельку своей энергии.

Корабль подошел к причалу, Эсфирь кинулась к папе. Высокий, выше недавнего знакомца Джея, и сильный, он подхватил ее и прокружил, пока та пищала от радости. Борода немилосердно кололась, но девушка все равно умудрилась чмокнуть отца в щеку.

После разгрузки бригантины и ужина они засели в большой комнате с вечерним чаем. Девушка отрезала огромный ломоть белого хлеба, намазала малиновым вареньем, протянула папе. Сама забралась с ногами в кресло с чашкой в одной руке и баранкой – в другой.

– Значит, тебя все-таки призовут? – спросила она, откусывая кусок.

Отец кивнул.

– С вероятностью процентов семьдесят.

– И дядю Кемала, и дядю Роквелла тоже?

– Да, всех нас. Более того – со всей Данты.

Эсфирь погрустнела.

– Все так серьезно?

– Похоже, да. Вряд ли Зенор оставит нас в покое.

– Но почему? Зачем обязательно надо воевать? Договорились бы как-нибудь. Мы бы продавали им все нужное подешевле, например.

Отец снисходительно хмыкнул.

– Эсти, тебе скоро шестнадцать, а ты у меня еще такая маленькая. Сама подумай, какой им смысл договариваться с Дантой, если можно взять даром? Доходы от выкачки наших ресурсов во много раз перекроют расходы зенорийцев на вооружение. Они же не станут беречь чужую планету, налетят как саранча. Мы сейчас слабее, а Центру абсолютно все равно, что происходит на окраинах галактики. Наша возможная война для них всего лишь небольшой местечковый конфликт. Центру наплевать, кто будет управлять Дантой, пусть бы и зенорийцы, главное, чтобы налоги платили вовремя.

– Но у Данты есть мы. Даже несмотря на то, как люди к нам относятся… А ты будешь воевать?

– Если скажут.

Эсфирь отложила баранку, поставила чашку на столик, пересела к отцу и обняла его за шею.

– Только, пожалуйста, береги себя.

– Конечно, – улыбнулся он. – И не грусти раньше времени. Давай о другом, расскажи-ка мне, что это за молодого человека ты тут завела в мое отсутствие?

Девушка улыбнулась в ответ – вышло довольно смущенно, – махнула рукой.

– Он не мой парень, просто помогает со шхуной. Сам сжег, а теперь вот…

– Ну-ка, ну-ка, давай подробнее, – заинтересовался отец.

– Да что там, навязался на мою голову. Ты хоть научи его доски для обшивки правильно выкраивать, а то рвется в бой, а уметь ничего не умеет.

Отец посмотрел на дочь сквозь хитрый прищур.

– Эсти, я-то научу, но ты будь поосторожнее. Мало ли чего этому другу от тебя нужно.

Девушка отчаянно замотала головой.

На следующее утро Эсфирь представила Джея папе.

– Феликс Лита, – сказал мужчина, протягивая руку.

– Корабел Феликс Лита, – добавила дочь не без гордости в голосе.

– Джером Танино, – Джей протянул в ответ свою.

– Танино? – переспросил корабел. – Тот, что контр-адмирал?

Парень немного замялся.

– Это мой отец.

Феликс пробормотал невнятное.

До обеда все втроем работали на шхуне. Феликс терпеливо объяснял парню, что перед мачтой и после нее устанавливают усиленные шпангоуты, по границам вырезов в палубе бимсы большего сечения, ватервейс изготавливается из твердых пород дерева, а пазы палубы обязательно конопатят.

Джей старался. Эсфирь иногда украдкой подсматривала за ним и видела, как, высунув от усердия кончик языка, он шкурит очередной брус или высчитывает нужный ему размер доски. Тогда она улыбалась и почему-то алела ушами – сразу приходилось делать вид, будто ей очень жарко.

Потом они обедали, Эсфирь достала кастрюлю с наваренным еще с вечера овощным супом и пыталась запихнуть в отца и Джея тройную порцию. Небольшой отдых – и вновь за работу.

Конечно, Джей не мог строить так, как они с папой. Он не чувствовал потоков и не мог влить в каждую новую доску капельку силы, но то, что умел, делал на совесть. А уже Эсфирь проводила вечером ладошкой по дереву, с которым работал Джей, и рассыпала жемчужинки из своего ожерелья.

Недели две, без выходных, трудились не покладая рук. Девушке даже стали нравиться дни, когда отец исчезал по делам, оставляя ее с Джеем вдвоем. Она, конечно, всячески язвила и подкалывала добровольного помощника, но однажды пришлось признаться себе – ей приятно, если утром она открывает дверь, а он уже ждет у порога или, смастерив нехитрую игрушку на веревочке, гоняет по двору кота.

В воскресенье отец опять уехал, а день выдался настолько жарким, что девушка сама предложила плюнуть на работу. Джей откликнулся идеей собрать корзинку с бутербродами и устроить пикник в ближайшей рощице. Подумав не дольше трех секунд, Эсфирь согласилась.

В рощице было зелено и прохладно, воздух щекотал ноздри запахами разнотравья, лесной земляники, а над всем этим витала смолистая нотка хвои. Джей и Эсти, объевшись хлебом и холодным печеным мясом, лежали на покрывале, брошенном под ствол черешчатого дуба. Болтали обо всяких пустяках.

Эсфирь попросила первой.

– Джей, а расскажи мне о своем папе?

Парень удивленно хмыкнул, вынимая изо рта травинку.

– Что рассказать?

– Да все. Сколько ему лет, сколько детей – ты говорил, у тебя есть братья, – как он стал адмиралом?

– Ну, ему пятьдесят пять. Контр-адмиралом стал в сорок шесть, я тогда был еще маленький. Элементарно дослужился, никаких подвигов вроде особо не совершал. Хотя… он какое-то время провел на границе, зенорийцев усмирял. Но это я только по рассказам знаю. Братьев у меня двое, оба старшие, оба военные. Что еще…

– А почему ты не пошел в военный колледж?

Джей вздохнул, по хмурому виду было ясно, что этот вопрос задают ему не первый раз.

– Не хотел. Я никогда не хотел быть военным.

– Да? – Эсфирь приподнялась на локте. – А кем хотел?

– Журналистом.

– Надо же… И колледж соответствующий выбрал?

– Ага. Но это неинтересно. Расскажи лучше ты мне.

– Про что?

– Про корабелов.

– Вы про нас должны были в школе проходить, – усмехнулась Эсфирь.

– Ну, проходили. Но это ведь не так, как… если лицом к лицу. – Настала очередь Джея приподняться и посмотреть в глаза собеседнице. – Эсти, правда, что ваши корабли живые и что вы их питаете собой?

Девушка ответила не сразу.

– Они живые, но не в том смысле. Не то, что обычно имеют в виду люди. Для меня все просто: в тебе есть жизнь, во мне есть жизнь, в этом дереве есть жизнь, в нашей планете есть жизнь, в звезде, вокруг которой Данта кружится, во всех звездах Вселенной. Я ее чувствую. Чувствую энергию жизни, ее потоки и передаю кораблю. А потом корабль отдает ее обратно, он ведь из дерева, а паруса из льна и хлопка, и все это – живое, оно когда-то росло и дышало. И дышит до сих пор. Поэтому мы и ходим на парусниках, и поэтому любое наше судно связано с корабелом. Не обязательно с тем, кто его построил, но один потомок маринеров на корабле должен быть, иначе он не полетит.

– А команда? Это ведь обыкновенные люди. Чезаре… мой знакомый один… говорил, для того, чтобы корабль летел, вы высасываете энергию из команды.

Эсфирь состроила непонятную гримаску – то ли неодобрение, то ли искреннее недоумение.

– Это же часть полета. Конечно, на борту все люди, то есть большинство, но как они, по-твоему, должны управлять кораблем, если не будут чувствовать его? Это тебе не металлический звездолет, на котором, например, твой отец летает. Они… мы… хм-м, как описать… Мы включаем всех людей и корабль в единую систему. То есть они отдают энергию, но не всю, и взаимодействуют с судном. Знаешь, в конце концов, энергию тратят все и всегда, даже мы с тобой сейчас, когда лежим на земле и жрем бутерброды.

Она села, суровая и возмущенная. Что именно ее возмутило, девушка сама еще не поняла толком: необходимость объяснять очевидное или невежество Джея, который, вполне вероятно, тоже видел в ней вампира, сосущего кровь невинных человеков.

– Не-не, Эсти, не обижайся, я не то хотел сказать, – спохватился Джей. – Я сам так не думал, просто про маринеров столько слухов ходит, нам с детства скармливают всякие страшилки.

Он замолчал, покусывая губы. Девушка сменила гнев на милость.

– Ладно, спрашивай. Вижу, что язык чешется.

– Понимаешь, рассказывали, – начал Джей, тщательно подбирая слова, – когда была заварушка с Рубежами, на нашу дальнюю базу отправили фрегат маринеров с грузом на борту. Обычный транспортник там пройти не мог, а маринерские корабли как-то проскакивали мимо патрульных. На фрегате находился один корабел, остальные – люди; военные, судя по всему. Так вот корабль не прибыл к расчетному времени и не вышел на связь. На базе решили, что он-таки попался рубежникам, но через сутки парусник объявился.

Джей перевел дух. Эсти ждала, внешне – спокойно.

– С верхней палубы сполз маринер, он еле-еле ходил. А больше никто не вышел. На палубу хлынули солдаты, а там всюду тела. По всему кораблю. У некоторых были раны, у некоторых не было, но все они выглядели как мумии – сухие, с натянутой кожей, будто кто-то высосал из них… ну, все высосал. Чезаре объяснил, что парусник подбили на Рубежах и, чтобы остаться в живых, маринер начал тянуть из команды энергию. Это… правда? Такое могло быть?

По верхушкам дубов пронесся ветерок, заставив ветви раскачиваться. Эсфирь обхватила колени руками, положила сверху подбородок.

– Это не могло быть. Это было.

– Да?

– Знаешь, что произошло потом? Маринер не успел даже ничего доложить или объяснить, его стащили с корабля и забили до смерти. Били ногами, прикладами, подвернувшимися железками, пока у него лицо в кашу не превратилось. А офицеры стояли и ничего не делали. Когда стычки с рубежниками закончились, они переправили останки на Данту.

– Кто тебе рассказал?!

– Корабела звали Томаш Мито. Я его видела пару раз. Папа летал разбираться с его делом, потому что жена дяди Томаша просила.

– И твой отец знает, почему он так поступил? Почему он… почему команда не выжила?

– Папа говорит, на фрегате был ценный груз. Никто, кроме высших чинов, не в курсе, какой именно, но его приказали доставить любой ценой. А когда корабль повредили рубежники, у дяди Томаша не осталось выбора. Папа уверен… и я уверена, что он спросил разрешения у команды, прежде чем взять энергии больше, чем обычно. Иначе фрегат недотянул бы. – Эсти разжала руки, прислоняясь к стволу. – Ты не думай, я не считаю маринеров хорошими только потому, что сама маринерка. У нас, как у всех, есть нормальные, есть с придурью. Может, кто-то и не погнушался бы вот так. Но не дядя Томаш.

– Мне жаль, – выдавил после паузы Джей. – Но, получается, теоретически это возможно?

– Теоретически – да.

Эсти уже не сердилась, но погрустнела, ощущая себя виноватой непонятно в чем, да и Джей, похоже, был не рад, что завел разговор. Чего он добился? Узнал, что некоторые корабелы убивают людей? Так и некоторые люди убивают людей. Ничего нового.

– Слушай, я чего начал, мне же на самом деле интересно про вас узнать, про тебя.

Лучи солнца, пробивая листву, светили сквозь молочные волосы Эсфирь, превращая ее в подобие бесплотного духа, в светлый мираж на малахитовом ковре. Но лицо и руки миража были бронзовыми от загара и оттого – плотными до дрожи. Джером лишь сейчас заметил, что шрамик в уголке правого века девушки совсем белый. Он один остался не тронут жарой и солнцем.

– Откуда это у тебя? – спросил Джей, непроизвольно вытянув руку и касаясь искалеченного кусочка кожи.

Девушка опустила глаза, пару секунд смотрела в землю, словно обронила там ответ и пытается его найти.

– Однажды нас уже поджигали, – сказала она. Голос звучал ровно и спокойно. – Только не корабль, а наш дом. Ни меня, ни папы в тот момент не было, мы увидели огонь издалека и вернулись. Я побежала в свою комнату, чтобы забрать папин подарок, у меня день рождения как раз был. Папа еле успел меня поймать, но я надышалась дымом и упала, а на полу валялись угли, вот я со всего размаху виском на уголек и угодила. У меня еще несколько шрамиков есть на теле, но этот самый заметный.

Джей вдруг сел очень прямо, будто палку проглотил. Краска заливала все его лицо по самые уши.

– Прости, – наконец пробормотал он. – Я не знал. А кто… кто вас поджег?

Девушка пожала плечами.

– Скорее всего, подростки из соседнего поселка. У них считается высшей доблестью сделать нам какую-нибудь гадость. Особенно у приезжих, тех, кого родители отправляют летом к родственникам на море. Ты ведь здесь тоже у родных живешь?

– Да, – ответил Джей, покраснев еще больше.

– А я свою шхуну год строила… – проговорила Эсфирь куда-то в пустоту. – Папа помогал, конечно. И дядя Кемал, когда свободен был.

– У тебя… – Джером помялся, но все-таки спросил: – Твоя мама, она жива? Просто ты об этом не говоришь.

– А я не знаю. Она ушла, когда я была маленькой.

– Как, куда ушла?

Эсфирь улыбнулась, печально и самую капельку лукаво.

– В полуночные моря.

– Куда?

Она указала пальцем на небо.

– Космос.

– Но… зачем?

– Ее позвали. Маринеры. Ты знаешь, сколько сейчас на Данте чистокровных маринеров?

– Нет.

– Ни одного. Они все ушли лет одиннадцать-двенадцать тому назад. Их и так оставалось сотни две, вряд ли больше. И когда старейшины позвали, все маринеры ушли вместе с ними. У чистокровных очень сильно развито… ощущение друг друга, что ли, они связаны энергией не только со своими кораблями, но и между собой. Гораздо сильнее, чем полукровки вроде папы или меня. Улетели куда-то, никто не знает, куда.

– И она, твоя мама, оставила твоего отца и…

– …и меня. Да. Но, понимаешь… ты не думай о ней плохо. Это было правильно, я так чувствую. Она любила меня, но ей было надо. Да я уже и не сержусь, скучаю. Меня сейчас гораздо больше другое волнует.

– Что?

– Папа. Он военнообязанный. Как и все корабелы старше восемнадцати. Он сказал, что его могут призвать. Джей, у тебя ведь отец военный, он что-нибудь говорил про войну? Как там? Будет она, не будет? Или правительство договорится с Зенором?

– А вы разве можете воевать? – удивился Джером. – На своих фрегатах? Я думал, у вас даже оружия нет, вы перевозками занимаетесь и торгуете.

– Можем, – нехотя, как показалось Джею, ответила Эсфирь. – Раньше, когда на Данте жили одни маринеры, между ними было много битв. Пиратство и все такое. Корабелы на многое способны, просто нас слишком мало для войн. Так что там с Зенором?

Джей задумался.

– Отец мне писал, но он редко обсуждает работу с семьей. Эвакуации пока не намечается, значит, наземных действий не ждут. Если что-то и будет, все решится в космосе. Пока вроде тихо. Чезаре, правда, считает, что Зенор с недели на неделю объявит нам ультиматум. А он все-таки в курсе высокой политики.

– Кто такой этот Чезаре? Ты уже второй раз его упоминаешь.

– Мой знакомый, старше меня. Журналист.

Эсфирь потянулась, вставая.

– Ладно, пойдем, – вздохнула она. – А то папа небось давно меня дома ждет.

Они принялись складывать покрывало и собирать остатки лесного пикника в корзину.

* * *

– Да все с тобой ясно. У тебя на лбу написано: «Я – идиот, влюбился в маринерку».

– Я просто ей помогаю!

– Ага-ага, – Ирвин расхохотался. – Каждый день, даже в выходные. А на друзей у тебя времени нет. Да нет, я что, мне, наоборот, интересно. Ты потом расскажи, как она по ночам-то? Если, конечно, не высосет из тебя все силы… в буквальном смысле.

И он закатился от смеха.

– Дурак, – разозлился Джей. – Иди ты!

– Это ты иди. К своей белобрысой корабелочке. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Джей выскочил от друга в ярости. Хотел оглушительно хлопнуть дверью, но в доме Ирвина все двери были автоматическими, так что они любезно раскрылись, выпуская посетителя.

Всю дорогу до причала Джей мысленно продолжал препираться с оппонентом, но, едва завидев песочный пляж и двухмачтовую шхунку, возле которой на корточках сидела девушка с банкой лака и кисточкой в руке, мгновенно забыл об Ирвине.

До обеда привычно работали втроем – Джей, Эсфирь и ее отец. А после, когда юноша намеревался продолжить работу, Эсфирь неожиданно появилась на пороге своей комнаты не в футболке и рабочем комбинезоне, а в развевающемся сарафане, раскрашенном во все цвета радуги.

– Я собираюсь полетать, – сказала она Джею. – Хочешь со мной? Если не боишься, естественно.

Тот неуверенно сглотнул.

– А на чем? Шхуна же еще не готова.

– На лодке. Видел, там, у пристани? Миниатюрная такая, с крошечной мачтой и парусом. Меня на ней папа учил управлять кораблями. Пойдешь?

Джей собрал в кулак все свое мужество, кивнул. Эсти обрадованно выпорхнула за порог и вприпрыжку побежала к морю.

– Садись вот здесь. – Лодка уже качалась на волнах, девушка указала Джею на небольшое сиденье на корме. – Не бойся, далеко не полетим. До двух лун, не дальше!

Бледный, белее висящего паруса, парень процедил сквозь зубы, что, разумеется, не боится, с чего она взяла.

– Ну что ж, тогда держись, мой отважный Джером, мы отправляемся!

Он хотел спросить, как она собирается плыть под парусом, если на море полный штиль, но не успел. Девушка встала посередине лодки и глубоко вздохнула.

Что-то произошло.

Это Джей понял сразу. Суденышко будто вздохнуло в ответ, на короткий миг отозвавшись мелкой дрожью.

Эсфирь медленно подняла руки, кисти сделали взмах, и челнок поплыл вперед. Еще несколько движений – скорость возросла вдвое. Широкий мах – втрое… Вспенилась вода за кормой, ветер ворвался в единственный парус, разметал волосы девушки.

– Э-эй! – закричала она, оборачиваясь и подмигивая Джею.

И тот вдруг отцепился от сиденья, крикнул в ответ. Ударный, свежий и пьяный, словно морской бриз, восторг наполнил его до краев. Брызги, соленые и блестящие, заплясали рядом с лодкой. В волнах мелькнули спинки дельфинов, приплывших поиграть, но им было не угнаться за птицей-челноком.

– Взлетаем? – донесся до Джея возглас Эсфирь.

– Да!

Брызги исчезли – невидимый кокон окутал лодку, – но Джею казалось, что они все еще здесь, танцуют вокруг него жемчужным ожерельем, летят вперед и ввысь, в лазоревую синь неба…

Эсфирь распахнула руки, и челнок взмыл вверх, отрываясь от воды, оставляя бирюзу под собой, влекомый к бирюзе над собой. У Джея захватило дух. Они поднимались все выше и выше, разрывая облака, туда, где лазурь превращается в бездонный индиго, а затем в бархатный антрацит.

– Хочешь почувствовать?

– Хочу!

И Джея пронзает стрела, нет, не стрела, поток – дикий, мощный, всеобъемлющий. Он захватывает, влечет за собой, но хранит бережно, как свою каплю, как часть целого. И вот Джей уже немного древесная обшивка, немного мачта, немного силовое поле вокруг лодки, немного космос за ее бортом, немного двойная луна над Дантой, немного звезды, сияющие вдали, и даже немного Эсфирь…

А девушка вновь раскидывает руки в стороны и поет. Что-то громкое, залихвацкое, моряцкое.

Курс на полночь держи,

Одинокий моряк,

Ждет тебя и верно хранит

Старый маяк…

Шторм ревет, и я готов!

Да, сэр! Я готов!

Шторм ревет, и я готов!

К буре я готов!

Джей подхватывает припев, горланит вместе с ней. Еще и еще раз. А потом она меняет курс, и Джей с нежданной тоской понимает, что они возвращаются домой.

* * *

Феликса Литу призвали на следующий день. Вместе с его бригантиной.

Призвали и дядю Кемала, и дядю Роквелла, да почти весь поселок корабелов вымер, как после чумы. На причале остались лишь маленькие лодчонки и недостроенная шхуна Эсфирь.

Собирался отец быстро, личных вещей почти не брал, все необходимое выделяло командование. Исправное судно – единственное, что требовалось. На памяти Эсти это был второй папин призыв; в прошлый раз он вернулся довольно скоро.

На борту Феликс обнял дочь и, легонько щелкнув по носу, погрозил пальцем:

– Так, слушай отцовские наставления. Попусту не волноваться, не лениться, к колледжу готовиться, с Джеем кокетничать в меру.

– Папа! – на всякий случай возмутилась Эсфирь.

Отец усмехнулся, обнял ее снова и в этот раз не разжимал рук особенно долго.

– Беги, морская принцесса, мы почти отшвартовались.

Девушка спустилась на причал и смотрела, как бригантина, качнув бортами на прощанье, уходит все дальше и дальше к горизонту. Наполнились ветром паруса, корабль набрал ход, чуть поднырнул в волну перед взлетом и, на мгновение полыхнув сиреневым, взметнулся в синь.

Отец присылал Эсти короткие сообщения – где они находятся, как их разместили, что планируется. В какой-то момент сообщения прервались, если не считать совсем уж делового: «Пропадаю со связи на пару недель. Подробности позже. Не волнуйся. Целую!»

Две недели прошли в ожидании. Но и после – известий больше не приходило. Зато по всем каналам принялись вещать о начавшихся стычках с зенорийцами и неминуемом грядущем глобальном сражении. Вот теперь Эсфирь заволновалась по-настоящему. Раньше и эта война, и призыв отца не казались такими уж опасными. Почему-то она была уверена, ничего плохого не случится, не случится, и все тут. Она и сейчас была уверена – в конце концов, они же корабелы; что может произойти с потомком маринеров? – но маялась, не в силах заставить себя заняться даже шхуной. А потом объявили эвакуацию.

Видеовызов Джея застал ее в дверях. Договорились встретиться вечером у нее дома. Джером пришел собранный, подтянутый и не по-мальчишески серьезный. Волей или неволей – сын контр-адмирала дантийского флота. Эсти вдруг поняла, как мало она его знает.

Выложив все, что удалось выяснить про нападение Зенора и доблестных защитников планеты, Джей, ходивший из угла в угол, остановился перевести дыхание. Фронтовой расклад не утешал. Зенор атаковал массированно, не жалея ни техники, ни людей, а значит, и того и другого у них было не просто достаточно – намного больше, чем у дантийцев. Две атаки провалились, но Данта потеряла слишком много, чтобы удержать позиции. Шло отступление, эвакуация стала неизбежной. Не то чтобы от зенорийцев ждали каких-то страшных зверств или ужасов, но война есть война, никто не будет разбираться, почему ракеты взорвались в мирной деревне, а не на военном аэродроме и почему лазерная пушка выжгла половину населения города, а не склады боеприпасов.

– Я полечу к папе, – сказала Эсфирь.

– С ума сошла?! Зачем? И как? – ошеломленно проговорил Джей.

– Да хоть бы и на папином челноке.

– Ты что, тебя никуда не пустят. Орбита полностью закрыта. На подходе к Данте уже вовсю идут сражения. Право на старт имеют только военные корабли и эвакуационный транспорт. Или специальное разрешение нужно получать, а тебе его никто не даст. Если честно, я сам тебя никуда не пущу. Ближайший к нам пункт эвакуации в часе езды, моя тетя с племянниками давно собра…

– От отца уже три недели ни одной весточки, – прервала его Эсфирь. – Я полечу.

Джей с размаху сел на диван, так что застонали пружины.

– Сумасшедшая. Не пущу.

Эсфирь медленно покачала головой.

– Ты же знаешь, что не помешаешь мне.

Пальцы Джея сжались в кулаки и долго не разжимались. Наконец он поднялся.

– Ладно, попробую договориться с Чезаре.

– А чем он может помочь? – удивилась девушка.

– Он – пресса. Думаю, шанс есть.

Спустя час интенсивных переговоров Джей повернулся к Эсти и скомандовал:

– Так, бери самое необходимое, чтобы в небольшую сумку влезло, и едем. В пять утра Чезаре встретит нас возле космодрома. Летим вместе с журналистами, аккредитацию нам с тобой выдадут на месте.

Эсфирь подпрыгнула от радости и повисла на шее у Джерома. На мгновение он растерялся, но в следующее – обнял девушку и крепко прижал к себе. А вот поцелуй вышел как-то сам собой и получился одновременно робким, неуклюжим и очень жарким. Лишь когда Джей, осмелев, решился поцеловать и теплую, загорелую шею, Эсфирь обрела способность мыслить и, мягко положив ладошку ему на плечо, чуть отодвинула от себя.

Оба тут же запунцовели. Сделав вид, будто нужно срочно собираться, разбежались по разным углам.

Всю дорогу до космодрома Эсфирь проспала на плече у Джея; добирались скоростным поездом, так было удобнее всего. В четыре утра пришлось подниматься, Джей вскочил довольно бодро, а Эсти еле-еле разлепила веки.

Здание порта было небольшим – журналисты улетали с гражданского. В ожидании Чезаре Джером внезапно замялся, пытаясь что-то сказать. Он сбивался, застревал на середине фразы, отворачивался, начинал высматривать своего знакомого вдалеке. В конце концов Эсфирь не выдержала и спросила прямо, в чем дело.

– Эсти, только не обижайся, но ты не могла бы не говорить при Чезаре, что ты из маринеров? – пробормотал парень.

– Почему? – Голос девушки стал прохладнее.

– Понимаешь, он не очень хорошо к ним… к вам относится. Ну, такой уж он человек. Но он – единственный, кто согласился взять нас в пресс-центр на орбите.

Эсфирь нахмурилась. Эх, если бы имелась возможность как-то по-другому узнать о папе. За эти недели ей никто ничего не сообщил – куда бы она ни звонила, кого бы ни старалась достать.

– Хорошо, – кивнула девушка. – Я не скажу.

Чезаре Фернандо оказался низеньким, тощим и довольно молодым, не старше тридцати, в старомодных узких очках, с короткой бородкой на жестком лице. Он пролетел мимо кометой, зацепил кометным хвостом Эсти и Джея и увлек их за собой. Так же на лету они прошли таможню, границу, проверку багажа и все процедуры, которых потребовала посадка в звездолет.

Лишь на борту Эсфирь почувствовала на себе цепкий взгляд этого реактивного знакомого Джея и поняла, что, даже не сказав ни слова, она оказалась раскрытой. Впрочем, Чезаре промолчал, занявшись делами: переговоры – с коллегами, с пресс-службой космофлота, с высокими и низкими военными чинами – не смолкали ни на минуту за все время полета.

Звездолет сел в ангаре гигантской платформы, которая несла на себе множество построек самого разнообразного назначения. В том числе был здесь и пресс-центр, где, по уверению Джея, они могли получить все последние сведения, а также увидеть, что происходит на командном пункте и в космосе. Из обрывков разговоров Чезаре стало ясно, что Зенор окончательно перестал таиться и развернул силы и что то же самое делает сейчас Данта.

Однако все пошло наперекосяк.

Лифт поднял их из ангара на этаж, где царила пресса. Эсфирь с любопытством разглядывала огромный, по меркам космоплатформ, зал с выпуклым потолком, сотней мониторов и висящих голограмм. Этакая голова осьминога: компьютерные серверы – мозг спрута, радиоканалы – невидимые кровеносные сосуды, три больших экрана в центре – мощные осьминожьи сердца. От головы разбегаются в стороны коридоры-щупальца. Эсти успела насчитать их семь, когда из ближайшей двери вылетел всклокоченный мужичок с планшетником в руке и заорал:

– Началось! Атакуют!

И случился апокалипсис.

Десятки людей сорвались с места, понеслись куда-то, сшибая все на своем пути. Голоса – истерические и деловые – наполнили коридоры и главный зал. Чезаре испарился, вновь оправдывая определение человека-кометы, присвоенное ему Эсти. Сама же Эсфирь прижалась вместе с Джеем к стене, чтобы не попадаться под ноги журналистам.

Разобрать что-либо в этом хаосе было невозможно.

* * *

Исчезнувший Чезаре – это было уже слишком. Куда бежать, кого искать, что делать? Джей затравленно озирался вокруг на происходящее столпотворение. Но стоило ему встретить такой же растерянный взгляд Эсти, решимость вернулась. Во-первых, нужно довести девушку до безопасного и тихого места, а во-вторых, во что бы то ни стало узнать что-нибудь про ее отца.

– Не уходи никуда, ладно? – попросил он Эсфирь и нырнул в гущу репортеров в поисках Фернандо.

Ему повезло, тот как раз мчался навстречу.

– Чез, стой! Мне от тебя нужна одна минута…

– Некогда! – крикнул Фернандо на ходу. – Меня уже нет.

– Ты куда?

– Ближе к позициям. У наших не хватает спутников с аппаратурой, нужно лететь самому.

Джей судорожно огляделся в поисках Эсти, махнул, подзывая. Девушка мгновенно оказалась рядом.

– Чезаре улетает к войскам. Надо найти кого-нибудь еще, кто нам поможет. Если мы…

– А давай полетим с ним, можно? – спросила Эсфирь.

– Что? – Джей опешил. – Нет… наверное.

– Давай! Так будет еще лучше. Окажемся ближе к папе, и все разъяснится. То есть я окажусь, тебе со мной не обязательно.

– Эсти, нельзя. Что за бредовая идея!

Не слушая его, девушка рванула к лифтам. Джей, плюнув – вполне реально, а не иносказательно, – бросился за ней.

У корабля, того самого, на котором они прилетели, уже стояла группка из четырех человек. Двое – пилоты в светло-серой форме и двое, похоже, репортеры, Чезаре среди них. Сверху на корпус звездолета спешно монтировалось дополнительное оборудование, техники ругались с прессой.

Предложение Джея взять их с собой энтузиазма ни у кого не вызвало. Чезаре метнул быстрый взгляд на Эсфирь и отчеканил:

– Нет.

Эсти чуть побледнела, выпрямляясь. Джей не стал дожидаться взрыва, схватил журналиста за локоть и отволок в угол ангара.

– Чез, прошу тебя! Я все понимаю, но разреши ей лететь. Она ужасно переживает.

– Нет.

– Ты хоть знаешь, что она может натворить? Найдет маринерское судно, наплюет на все разрешения и полетит на нем прямо в пекло. Она это сделает. У них же, у маринеров, связь. Совсем не такая, как у людей. Тем более у нее с отцом. А потом, дай бог, если напорется на наших, а если на зенорийцев? Она же погибнет.

– Мне жаль.

– Вам не жаль. – Эсти вышла из-за плеча журналиста. – Вам ничуточки не жаль, но это не важно. Чезаре, прошу вас, возьмите меня на корабль. Мне очень нужно узнать, где папа. Клянусь, я буду просто смотреть на экран и не мешаться под ногами. Я… я все равно полечу, так или иначе. Но мне не справиться одной.

Джей, скрипнув зубами, добавил:

– Я устрою тебе интервью с моим отцом.

Бородка Фернандо тут же дернулась в его сторону.

– Эксклюзив. Не меньше получаса.

– Идет.

Чезаре помедлил секунду и кивнул в сторону трапа.

Едва звездолет стартовал, репортеры уткнулись в свои планшетники, а Чезаре повис на коммуникаторе. Журналист по-прежнему смотрел на Эсти чуть ласковей разбуженного посреди спячки медведя, но, главное, они летели. Эсфирь тихонько сидела в уголке рубки, видно было, что вся она будто на иголках. Джей, смирившись, ждал прибытия «на позиции».

– Включай обзорники, – приказал Чезаре пилоту, тот повиновался.

В рубку ворвалась ночь. Неохватная угольная скатерть космоса, над которой кто-то давным-давно во время небесного чаепития опрокинул огромную сахарницу, и крупинки звезд раскатились, рассыпались по вселенскому столу. Сзади за кормой осталась Данта, из-за правого борта выглядывал краешек солнечного диска. Джей не первый раз видел эту картину, но только сейчас кольнула ее неправильность, искусственность. Может, потому, что раньше он никогда не летал вместе с маленькой корабелкой на утлом суденышке и не чувствовал космос ее руками.

– Вот они, – проговорила Эсфирь негромко.

– Кто? – тоже шепотом отозвался Джей.

– Корабелы…

– Где?

Джером не разглядел ничего, кроме черной пустоты и светлых крапинок вдалеке.

– Ближе, – скомандовал Фернандо.

И Джей увидел. В каких-то полутораста километрах от них… Три сотни крейсеров Данты против пятисот, а то и семисот зенорийских. За второй линией боевых платформ и истребителей пурпурная полоса – энергеты. И бой уже идет.

Да какой бой!

Плазменные вспышки погибающих звездолетов, теряющие управление большие крейсеры и легкие корветы. И много, много Зенора. Он давил количеством, дантийцы огрызались, трепали одиночек по краям, стремились разбить основной строй. На миг показалось, что им это удастся, но последовал новый удар, и Данта откатилась назад. Даже самая хитроумная тактика не могла спасти неспасаемое.

У Джея занемели руки, он вдруг понял, что уже полчаса сидит, вцепившись в поручни кресла.

Эсфирь сжала и разжала пальцы.

– Зачем они это делают? – спросила она, неотрывно следя за сражением. – Зенорийцы. Они ведь такие же люди, как мы. Как вы.

– Затем, что такие же люди, – буркнул Джей и подался вперед.

Дантийский флот перестраивался…

– Передавай, передавай! – закричал кому-то Чезаре, но Джей его не слышал. Он медленно повернулся к Эсфири. Не стоит, ох, не стоит ей видеть того, что сейчас произойдет.

Девушка широко открытыми глазами смотрела на обзорный экран, губы ее что-то шептали. Молитву?

Между двух армий двигались светящиеся шары – фрегаты маринеров. Пять, десять, двадцать, тридцать… тридцать три… тридцать три летучих корабля. Смертельно мало.

Джей слишком часто наблюдал, как его старшие братья играют в войнушку, и слишком часто слышал рассказы деда, чтобы не узнать этот элементарный маневр. Крейсеры Данты просто отошли, оставив маринеров в качестве буферной подушки. И передовые взводы Зенора обрушились на маленькие – в сравнении с могучими звездолетами и автоматическими платформами – парусные кораблики, окруженные силовыми полями.

Вот зенорийцы приближаются, дают залп и… поля выдерживают! Невероятно. Мирные корабелы – с такой немыслимой системой защиты!

А это что? Джей до рези в глазах всмотрелся в обзорник и не поверил сам себе. Господи… контратака!

Парусные фрегаты выдвинули пушки, самые настоящие старинные бронзовые пушки. Джей не знал, ужасаться безумству корабелов или восхищаться их доблестью. Залп!

Наверное, из пушек вылетели ядра, чугунные или еще какие, этого он разглядеть, разумеется, не мог, но что это не обычные ядра, Джей понял, едва снаряды достигли кораблей противника. Сияние, подобное тому, что наблюдают иногда в Северном полушарии, разлилось по крейсерам, круша обшивку, сминая корпуса, пробивая колоссальные бреши.

Эсфирь возле него прерывисто выдохнула.

– Так их, – тихонько произнесла она. – Держись, папа.

И замерла, комкая краешек своей рубашки.

Вторая атака не заставила себя ждать. На этот раз в бой вступило тяжелое вооружение…

Фрегаты маринеров продержались долго. Так долго, как не ожидал никто. Но их было только тридцать три.

Половину зенорийского флота они забрали с собой, прежде чем их окружили и смели массой. Крейсеры Данты вновь вошли в битву, когда последний парусник сгинул в атмосфере ближайшей планеты, разнесенный в клочья. В том, что победа будет за ними, не осталось сомнений.

– Папочка, – прошелестела Эсфирь едва слышно. – Папочка, не надо… не надо…

Джей опустился перед ней на колени, взял за руку. Ладонь была холодной, как пространство за бортом корабля. Девушка смотрела в одну точку на обзорном экране, не шевелясь, не моргая, не дыша.

– Надо уходить! – подал голос пилот. – Мы сейчас очень близко.

– Уходим, – подтвердил Чезаре.

Два крейсера настигли их, когда они уже почти покинули опасную зону. Нет, никто не гнался за маленьким звездолетом специально, этих двоих просто вынесло из общего сражения чуть дальше, чем предполагалось. Взрыв на зенорийском короткой вспышкой осветил экраны.

Их звездолет дернуло, толкнуло, куда-то потащило…

* * *

Эсфирь сидела на полу, скрючившись и закрыв глаза. Вокруг творилось безумие, гремели команды пилотов, проклятия репортеров, вопли Чезаре, она старалась понять хоть что-то, но никак не могла сосредоточиться. Джей наклонился к ней и втолковывал про обломки, про то, что их задело, про поврежденный маневровый двигатель, то ли боковой, то ли носовой, про потерю управления и уход с орбиты. Она кивала, не осознавая ни слова.

– Эй! – крикнул Джером ей в лицо и с силой встряхнул, так что ее затылок чуть не впечатался в стену. – Эсти! Эсти, приди в себя! Ты нам нужна.

Девушка вздрогнула и очнулась.

– Что?

– Эсти, корабль падает. Двигатель поврежден. Если не восстановить орбиту, мы упадем на Данту и сгорим! Ты можешь что-нибудь сделать? Эсти… ты же энергет!

Эсфирь обвела взглядом рубку. Покачала головой.

– Он мертвый. Я не могу.

– Эсти, пожалуйста. Сделай хоть что-нибудь. Пожалуйста, прошу тебя. Иначе мы умрем. Все.

– Как папа, – прошептала она.

Джей в изнеможении сел рядом с ней, упираясь лбом в кулак.

– Я… я видел. Эсти, мы подумаем об этом… обязательно… но позже. Ты дочь корабела, ты сама корабел… Ты что-то можешь?

Эсфирь подняла глаза. Они были воспаленные, сухие и антрацитово-пугающие.

– Знаешь, папа хотел улететь отсюда. С Данты, навсегда. Он собирался искать маму, ждал, пока я дострою шхуну. А я не хотела. Я хотела жить в нашем поселке, ходить на наш причал, покупать баранки в магазинчике тети Нолли, собирать яблоки в саду у дяди Кемала. Если бы я отправилась с папой, я все равно бы вернулась. Почему он не улетел? Почему, Джей? Зачем пошел к военным? Почему все так? Почему мы…

Джей зажмурился, словно от удара под дых, обхватил девушку за плечи, прижался губами к ее виску.

– Эсти…

– Я попробую.

Она встала, пошатываясь. Кисти рук потянулись в стороны…

Мало… мало потоков… в ней самой, вне ее. До Данты, что плывет сейчас под кораблем, дотянуться можно, но она выдохнется раньше, чем сможет оживить звездолет. Придется все-таки одной. Эсфирь вскинула руки. Жемчужные брызги цепочкой легли на металл и пластик корабля. Пусть железный, пусть мертвый, но она вдохнет в него хотя бы каплю жизни.

Брызги летят все дальше, добираются до разбитого движка. Да, вот он – покореженный и еще более безжизненный, чем весь звездолет. Ожерелье плетет свой узор, начинает свиваться в косу.

Девушка, задыхаясь, падает на пол.

– Эсти! Эсти, что с тобой?! Ты бледная, как… как смерть.

– Не могу, – бормочет она. – Нет потоков… не могу. Он мертвый, мертвый… совсем ничего не отдает… только тянет.

– Возьми из меня, – говорит Джей. – Не бойся, возьми. Из них бери, из остальных. Иначе мы все равно погибнем.

Она обводит взглядом журналистов и экипаж. Военные. Они знают про фрегат Томаша Мито, не могут не знать. Взять? Из них?

Люди, стоящие кругом, кивают. Вытягивается в струнку второй пилот, капитан – расстегивает форменную куртку, наверное, думает, что так Эсти будет легче. Сейчас она – их единственная надежда. Лишь Чезаре мотает головой.

– Нет, – произносит он. – Лучше сдохну сам, чем вот так.

Эсфирь отворачивается от него, раскидывает руки. Теперь потоков несколько, и они хорошие, сильные. Добрые. Она чувствует… и ожерелье возрождается, само плетется в длинную крепкую косу.

Потом она держит и держит корабль. Охает один из репортеров, сгибается, сползает по стене. Эсти пронзает чужая боль. Мерещится старый дуб, раскинутое под ним одеяло и настороженный взгляд Джея. «Получается, теоретически это возможно? – Теоретически – да». Она стискивает зубы, сужает потоки от журналиста, затем от второго пилота, от капитана, от Джея. Открывает себя полностью. Пилоты кричат ей, что надо потерпеть, что платформа спасателей уже на подходе. Она терпит. Терпит и держит эту глухую, мертвую махину. Потому что она корабел. Вместо папы. Вместо дяди Кемала и дяди Роквелла. Вместо мамы, если на то пошло. Она одна… может быть, последний корабел на всем свете.

Потом ей говорят, что все хорошо, корабль пристыковался, и она спокойно и умиротворенно теряет сознание. Больше она ничего не помнит.

* * *

Письмо было «живым», бумажным. Такие никто не писал уже давно. Джей аккуратно развернул его, разгладил пальцами. Он читал его не в первый раз, и края слегка обтрепались.

«Привет, Джей!

Наверное, это мое последнее письмо. А может, и нет. Честное слово, сама не знаю.

Ты спрашивал, вернусь ли я домой? Нет, не вернусь. По крайней мере, в ближайшие пять лет. Я все-таки поступила в военный колледж, хоть ты был против. Кстати, меня теперь зовут иначе, имя пришлось сменить. Но я тебе не скажу его, ладно? Зато со мной кот, я забрала своего старичка.

Да, я буду управлять этими дохлыми жестянками. Управлять, как обычный пилот. И поверь, я буду делать это отлично.

Ты видел, что они сделали с моим папой. Они – я имею в виду не зенорийцев. Данту. Командование флота. Глупо получилось… твой отец убил моего отца… Только, пожалуйста, не думай, что я в чем-то виню его и уж тем более тебя. Просто так вышло. Я даже знаю, что некоторые корабелы вернулись домой, потому что твой отец не стал швырять их в ту атаку, а отправил в резерв.

Но это ничего не меняет. Однажды мне исполнится восемнадцать, и они призовут меня. Они выставят мой фрегат против сотни крейсеров Зенора и сделают это по двум причинам: потому что не любят маринеров и потому что знают их силу.

Что ж, пусть они используют меня. Но используют на мертвом корабле, не на живом. Я отомщу зенорийцам за папу, но я не отдам дантийцам себя. Я как-то спрашивала, знаешь ли ты, сколько осталось на Данте чистокровных маринеров. А теперь спрошу, знаешь ли ты, сколько после той битвы осталось хотя бы таких полукровок, как я? Не знаешь? Сотни две… как и тех тогда. В основном дети.

Мы жили с людьми, потому что это была наша родина. Мы пытались существовать вместе, и нам почти удавалось. До очередной войны. Знаешь, я ведь никогда не боялась людей. Даже после поджога дома. Как-то это было… привычно, что ли, несерьезно. Я была маленькой… А сейчас я боюсь вас, Джей. Или нет, не боюсь… вижу угрозу. Мы долго пытались изменить законы, чтобы корабелов больше не трогали, не призывали. Но мы нужны Данте. А значит, нас не оставят в покое.

В общем, Джей, я приняла решение. Не знаю, надолго ли меня хватит. Но я попытаюсь продержаться.

Обнимаю тебя. Пусть у тебя все будет хорошо.

Буду скучать.

Но писать не буду. И адреса – ни простого, ни электронного не даю. Пока не надо. Потом… потом видно будет.

Вот так.

Почему-то никак не могу закончить письмо…

Пока, Джером! (Представляю, какую ты скорчил мину, когда увидел свое полное имя.)

Еще раз обнимаю.

Эсти».

Джей сложил бумагу, убрал в карман куртки.

Что ж, если Эсфирь так хочет, пусть так и будет. Это ведь не значит, что он должен поступать строго, как ему велено.

Да, зенорийцы отступили. Да, они не оставят попыток захватить Данту. Да, Эсфирь надеется на реванш. Но что бы она о себе ни думала, она – корабел. Этого не изменить. И однажды она придет сюда.

Джей обмакнул кисточку в банку с лаком, проводя по борту небольшой двухмачтовой шхуны. Охряное солнце растворялось в лазури волн, крошечное облако, набежавшее на его край, было похоже на белый, почти незаметный шрам.

Марина Дробкова

Письма московскому другу

13. 01.15.

Здравствуй, златоглавая!

Грядет еще один человеческий день, в котором мы не встретимся. Но, отчаявшись когда-нибудь приблизиться к тебе, услышать ласковый голос курантов, прикоснуться к семи холмам, – я все-таки начну новый день.

Разгоню сумрак над Невой, и она, замерзшая, проснется, заблестит под лучами, радуя прежде всего моих, – но и твоих тоже; я знаю, кто-нибудь приедет обязательно, принесет мне весть от тебя. Они всегда приезжают – в Эрмитаж и в Казанский, в Петропавловку и Исакий, и даже в кунсткамеру, хотя я не понимаю, что в ней красивого. А пока мои кони на Александрийском театре безмолвным ржанием передают привет далеким собратьям на Большом.

Искренне твой друг…

* * *

Не старый еще, но очень известный деятель искусств по фамилии Мариинский, однажды вечером глядя из окон на Крюков канал, предавался томительным размышлениям. Горел светильник, за окном было ветрено, в голове жужжали, будто насекомые, назойливые идеи. Давно нет ничего нового, свежего, революционного. Особенного, чтоб рвать в клочья сердца, как струны, и ломать подмостки. Чтоб зритель плакал, как ребенок, и хохотал, как мудрец, понявший истину. Чтоб чувства, чтоб полет, чтоб гармония…

– Креативите в одиночестве, милейший? – раздался голос. – Ни подруги, понимаешь, ни прислуги… Но готов помочь, из уважения к таланту.

В комнате материализовался смутно знакомый Мариинскому тип: худощавый брюнет с пронзительным взглядом и острым волевым подбородком, длинным носом и тонкими губами. Одет посетитель был обычно: в шелковую рубашку, джинсы и кожаный пиджак. Подкрепляли ансамбль туфли с зауженными носами. Не то офисный планктон, не то…

– Я ваш менеджер на сегодня, – довольно улыбнулся гость. – И мое предложение столь заманчиво, что нравится самому.

– Мог бы и поздороваться из вежливости, – буркнул Мариинский.

– Лучше сразу к делу… коллега. Вы слуга искусства, я… тоже, где-то. Хотите удивить публику – жажду поучаствовать. Мы с вами создадим симфонию. Современную. И поставим на ее основе балет. Как вам?

– Уже было, – пожал плечами деятель культуры. – «Ленинградская» например.

– Нет-нет-нет.

Гость вскочил с места и подошел к окну.

– Поверьте, я тоже люблю Шостаковича. Но сегодня этого мало. Нужен дух современного города. Драйв и ритм. А главное – диалог с массовым зрителем.

Мариинский поморщился:

– Никогда не создавал попсу.

– Что вы, что вы, – замахал руками гость. – Вы не поняли. Искусство должно быть понято народом – сказал, между прочим, Ленин, хе-хе, – а не прожевано народом. Мы возьмем за основу классику, произведем современную обработку – и подадим как ноу-хау. С учетом потребностей среднестатистического горожанина. Это маркетинг, ничего больше.

– Сколько? – мрачно спросил Мариинский.

– Да не попрошу я вашу бессмертную душу, мэтр! Ко мне всегда очередь с такими предложениями, начиная от Ла Скала и заканчивая Сиднейской оперой. А они и так мои. – Последнее он пробормотал себе под нос. – От вас потребуется сущая безделица: дать ведущую партию моему протеже. Ручаюсь, вы и сами будете рады – гений, гений!

– Хорошо, сначала покажи, что предлагаешь.

– У меня все готово!

Гость запустил обе руки в пустоту, вытащил компьютер последнего поколения, принтер и ворох нотной бумаги.

– Синтезатор, вижу, у вас неплохой, – он кивнул на инструмент в углу. – А USB-кабель найдется?

– Итак, «Симфония Петербурга». Начнем сначала, с XVIII века. Во вступлении у нас первыми скрипками будут Тиц и Луиджи Мадонис. Музыка чуть мрачноватая, представьте: финские болота, шведские войска, натиск, отпор – и в конце тема Петра – победа, триумф, закладка крепости.

В первой части главная партия – молодой город, энергичный, утонченный…

– Но кто это будет танцевать? – перебил мэтр.

– Да не спешите, сейчас не так важно – кто, важно – как. Совместим русскую классическую школу и европейскую, покажем загадочную душу и жажду деятельности.

– Но элементы…

– Полностью на ваше усмотрение, – перебил гость. – Доверяю специалисту. Итак, после соло – короткая связующая, танец скорби о кончине Петра, затем побочная партия Меншикова…

– Я даже знаю, кому это дать, честолюбцев в труппе хватает.

– Отлично! В разработке покажем елизаветинские времена – художникам необходимо объяснить, чтоб парики, расшитые камзолы… техника танцоров в стиле барокко…

– В стиле барокко? – изумленно переспросил Мариинский. – Как это?

– Ну вы же профессионал, придумайте, – небрежно махнул рукой гость. – Высокие прыжки, полагаю… И реприза наимощнейшая: Екатерина, Крым, Медный всадник, классицизм…

Мариинский хмыкнул, но ничего не сказал.

– Вторая часть спокойная и величественная, – как ни в чем не бывало продолжал «менеджер». – Глинка и его «Жизнь за царя». Потом…

Гость задумался.

– Тут масса всего. Должны звучать пушки войны 12-го года и винтовки восстания декабристов; звенеть рельсы Царскосельской железной дороги и радостный хор отмены крепостного права.

– Хор?

– Не придирайтесь к словам, коллега. Поставьте кордебалет, массовку. Тем будет много и разных, но они должны перетекать друг в друга: Чайковский, «Могучая кучка» – и Штраус, обязательно Штраус!

– То есть вальс предусмотрен?

– Что вы, что вы, – конечно, конечно! И подумайте о танцовщице! Кого из балерин вы видите в роли партнерши Петербурга?

– Боюсь, только Терпсихору, – рассмеялся мэтр.

– Хм. А это мысль… Но согласится ли она? – «Менеджер» почесал в затылке.

– Вы серьезно?

– Более чем, дражайший мой, более чем! Заканчиваем до-диез минором раннего Рахманинова и переходим к третьей части.

– Второй акт?

– Думаю, да. Двадцатый век пишем в форме рондо: Петербург-Петроград-Ленинград-Петербург. Начинаем с «Тоски» Пуччини…

– Пуччини?! Но почему?

– Ах, mon cher, ну как вы не понимаете. «Балтийский мрак с тоскою италья-ан-ской», – пропел неожиданно чистым баритоном гость. – Северная Венеция накануне перемен. Черная Пальмира на перекрестке миров…

– Черная Пальмира – это из другой оперы, – возразил Мариинский.

– Согласен, увлекся. Но все равно про наш с вами город.

– Наш с вами?

– Конечно, – насупился «менеджер». – Я здесь чувствую себя как дома.

– Ты везде как дома. Вернемся к балету.

– Да! Так вот, дальше Петроград – корабли, андреевские стяги…

– Предлагаешь, чтоб корабли танцевали тоже?

– А есть подходящие? – полюбопытствовал гость.

– Ну… – смутился Мариинский.

– Решим по ходу. Один корабль точно будет нужен.

– Крейсер «Аврора», – понял деятель искусства.

– Именно. И от его аккорда начинается тема революции. Музыка Прокофьева, в костюмах преобладает красный цвет, в хореографии – элементы модерна…

– Принято.

– Я знал, что мы поймем друг друга. В середину предлагаю вставить наконец-то Шостаковича. Вот это «Пам! Пам! Па-пам-пам!» ничем нельзя заменить. Даже комментировать не буду, уже столько всего сказано про блокаду, про героизм, зачем повторяться. И пусть немецко-фашистские захватчики танцуют в рогатых касках, как было в оригинале.

– Что, натуральные? – вздрогнул мэтр.

– Нет, зачем же! – отмахнулся гость. – Найдутся умельцы. Мало ли сейчас желающих подражать…

– Я понял, понял, – поспешил убедить Мариинский. – А после войны что?

– После войны – мир. Строительство. «Время – вперед», Свиридов. Да, пока не забыл: в ленинградской части, что очень важно, должны быть рок-группы, хотя бы в виде попурри.

– Все?!

– Насчет всех не уверен, но однозначно – «Аквариум», «Кино», «Алиса», «ДДТ»… И завершаем двадцатый век, то есть наше рондо, темой Корнелюка из «Бандитского Петербурга», ибо это нельзя игнорировать, это эпоха, фактически декаданс…

– Я с тобой поседею, – отозвался Мариинский, вытирая пот со лба. – Танцорам прикажешь выдать пистолеты? А может, сразу «оптику»?

Вместо ответа гость, приложив руки к груди, проникновенно, вполголоса, начал: «Ночь, и тишина, данная навек»…

Мэтр дослушал до конца и молча кивнул. Что ни говори – а такое не забыть.

– Я должен передохнуть, прежде чем приступать к веку двадцать первому, – заявил гость, расположившись на банкетке, согнув руку под голову и закрыв глаза. – Там всего-то четырнадцать лет, но – финал, сами понимаете. Как его видите вы, кстати?

– Ну… – Мариинский задумался, откинувшись в кресле. – Если следовать твоей логике, вероятно – «КиШ»?

– Неплохо. – «Менеджер» открыл глаза. – Вот только я не представляю, как под них танцевать. Поэтому лучше – «Чиж». Блюзы. И еще «Мумий Тролль», вот это: «Петербург-сити, Петербург – сети».

Гость приподнялся на локте и противным голосом, довольно похоже, изобразил.

– Тоже почти блюз, но как актуально! А поскольку завершить мы должны не черт весть как, а на подъеме, предлагаю добавить настоящей фантастики.

– А именно? – заинтересовался Мариинский.

– Что-нибудь… романтическое… утопическое… Но чтоб чувствовался сегодняшний день. Вот вслушайтесь: волны… Гасят ветер…

– Это же двадцатый век. Мы его уже обсудили и закончили.

– Мда? – недовольно протянул гость. – А по-моему, двадцать второй, хе-хе. Самый полдень. И уж точно сейчас – остро и животрепещуще, как никогда. И обрамляем незабвенным «Зимовьем зверей», здесь танец должен быть быстрым, предлагаю «Ночи без мягких знаков», чтоб белые ночи засияли во всем блеске.

– «Я фонарею», – покачал головой мэтр.

– «Когда по Неве проплывают киты?» Я тоже. Но как феерично! Ну и конечно же – отражаем трехсотлетие нашего юноши.

– Крестный ход и звон колоколов? – ехидно поинтересовался Мариинский.

– Да делайте что хотите, – вздохнул «менеджер». – Но лично я за лазерное шоу с фонтанами. Черновик, я считаю, готов, детали обсудите с музыкантами и танцорами.

– Скажи же, наконец, кто солист! – нахмурился Мариинский. – Если не наша школа, то не могу поручиться…

– Ну, конечно, наша школа, – проворковал гость, вскакивая и суетясь вокруг мэтра. – Разве я мог предложить вам кого-то со стороны! Наш, полностью наш! И духом – и телом! Каждым камнем наш, каждым ветерком в подворотне, каждым деревцем в парках!

– Как! – вскричал Мариинский, всплескивая руками. – Неужели это…

– Именно! Страдает. Любит. Письма пишет. Ему будет полезно немного подвигаться. Но вы должны помочь мне! Возьмите дирижерскую палочку, вот так, взмахните…

* * *

Петербург проснулся в человеческом теле.

Одет он был, как протагонист в балете «Ленинградская симфония»: в трико и тенниску.

Это было ни на что не похоже! Можно шевелить руками, садиться, вертеть головой, да что там – прыгать! Он так и сделал: выбежал на Дворцовую площадь и, еще не веря, совершил несколько скользящих прыжков вокруг Александровской колонны.

– Будет, будет. Хорош, в смысле. Мне бы еще понять, в каком стиле с тобой лучше разговаривать, – послышался ворчливый голос. – Работать надо, а он глиссады выписывает.

– Печальный демон, дух изгнанья? – удивился Петербург.

– Все-то ты знаешь, интеллигентщина. Думаешь, тебе халява обломилась? Тьфу, ты даром, считаешь, выпало счастье парить? Одним словом – собирайся, я тебе занятие нашел. Не все проспектами пролегать да мостами разводить. Иди за мной. И – правильно, говори там поменьше, а больше слушай. Тогда будешь танцевать как… Мадрид. Или Буэнос-Айрес.

– Танцевать? А она увидит?

– Первопрестольная? Конечно. Все увидят. Все столицы твои будут. Ходу!

Тем утром, которое еще не настало, – а может, оно настает каждый день? – Петербург вышел на сцену. Разогнал облака над Невой, и по ней побежали аквабусы и прогулочные катера. Большой трехмачтовый парусник, стоящий у берега, развернул российский флаг. Невский проспект, и так никогда не засыпающий, взбодрился, зашелестел шинами автомобилей, запиликал гудками, эхо от них отразилось еле заметным дрожанием монферрановских колонн и пропало под куполом собора. Там уже ждал хор.

Музыканты в сборе, значит, пора начинать. Молодой человек с внешностью европейца, но русским характером, легко подпрыгнув в кабриоле, взмахнул руками, словно подавая знак. Движение уловили фонтаны Петергофа, понесли на тонких струях вверх, уронили с высоты. Дорожки парков наполнились детьми в колясках и на роликах. Скейтеры полетели вдоль набережных, вызывая зависть сфинксов и львов. Вздохнули мосты под пристальными взглядами грифонов и коней. Царское Село вспомнило юные школьные годы, и молодого Пушкина, и старика Державина. Ангел Адмиралтейства взирал на все это сверху, а глубоко под землей гудело метро, унося людей к мирской суете. И только Медный всадник делал вид, что ни при чем, но сам внимательно следил, чтоб зрители наблюдали, чтоб не забывали аплодировать. В далеком Кронштадте стоящая на ремонте «Аврора» подумала: а может, и не зря все было девяносто восемь лет назад? Не совсем зря… Ведь был прорыв. Было просвещение. Было искусство. И даже, говорят, космос… Можно ли перечеркнуть?

Танцующий молодой человек не заметил, в какой момент рядом с ним появилась партнерша. Это была не Терпсихора, нет. Женщина в платке, на лице которой отражались столетия, но стан был стройным, движения – невесомыми, а главное, такой жар полыхал в сердце, что растаяла бы, наверное, вечная мерзлота. У танца нет границ – и в этом па-де-де они были вместе, потому что – что еще остается, как не держаться друг за друга, когда весь мир смотрит холодно, недоверчиво и ждет, нетерпеливо ждет твоего падения…

Демон стоял на мосту Лейтенанта Шмидта (название «Благовещенский» ему не нравилось), облокотившись о решетку, и задумчиво гладил по морде чугунного морского конька.

– Ты спрашиваешь, хвостатый, зачем мне это было нужно? Глумлюсь, думаешь? Да не глумлюсь я. Просто мне скучно. Хотелось музыки, светлого пятна. Пусть танцует, пока молодой, у него хотя бы будет что вспомнить серыми зимними вечерами. В конце концов, могу я устроить праздник? Тварь я дрожащая или?.. И Мариинский доволен, вон какой сбор.

Над Невой начиналось лазерное шоу.

2015 год, неизвестное число.

Дорогая Столица!

То, что случилось между нами, так удивительно, что я не в силах осознать этого в полной мере. Но впервые за долгие-долгие годы я понял вдруг, что не один. Есть кто-то, кому я нужен со своим холодом, дождем, серым ветреным небом, унылыми трущобами и, как считают некоторые (хотя они ошибаются), дворянской спесью и постоянным желанием умничать. Пусть мне не верят, но я почувствовал родственную душу. И теперь знаю, что когда-нибудь мы встретимся опять, а пока, даже на расстоянии, мы всегда будем вместе, соединенные нервами железных дорог и шоссе.

Думай обо мне, дорогая.

Навсегда твой,

Санкт-Петербург.

Людмила Макарова

Открытая вода

Волнорез был стар, стар настолько, что казался неотъемлемой частью береговой линии. Словно сам великий древний океан Тетис породил его из своих глубин миллионы лет назад. Прежде чем возникли и приняли современный облик иссеченные ветрами и штормами скалы полуострова Крым.

Каждый раз, когда Вадим приезжал сюда, он поражался странному сооружению и дерзости его строителей, назвавших бетонный четырехугольник «волнорезом». Как будто грубо сделанный рукотворный кусок суши и в самом деле может противостоять бесконечности волн. Сейчас на полуострове подобных сооружений осталось только два. Был еще фрагмент мола в Севастополе, в акватории музейного комплекса «Старый порт», но он все-таки не вызывал таких ощущений одиночества.

На всем остальном побережье давным-давно установили силовые щиты, которые и в голову никому не приходило назвать волнорезами. «Бессмысленно разрезать воду… бессмысленно»… Казалось, само море шепчет это, мягко облизывая поросший ракушками и водорослями камень и небрежно накатывая волны на берег.

«Здесь нет заката, – подумал Вадим, – солнце прячется за горы. Жаль…»

– Пойдем, Вадик.

Митрич в белом спортивном костюме с золотистой надписью «Россия», подтянутый и загорелый, выглядел весьма презентабельно. Разоделся он, разумеется, неспроста. Именно таким любители спорта хотели видеть тренера сборной России по плаванию на открытой воде. Таким и увидели. Вадима на пресс-конференции Митрич в этот раз демонстрировать не стал. Серегу с Саньком тоже оставил. Сказал, мол, нечего отвлекать спортсменов перед ответственным стартом – продуманный ход, согласованный с менеджером сборной команды и имиджмейкерами. После розыгрыша нескольких комплектов наград сборная России занимала четвертое месте в турнирной таблице мирового первенства. И завтра в борьбу вступали марафонцы, которым благосклонная судьба подарила неплохой шанс.

На счастье конкурентам и себе на беду, непобедимый австралиец Арни Хорн, собравший умопомрачительную коллекцию наград и регалий, в конце прошлого сезона попался на допинге. А увлечение стимуляторами, как известно, дело скользкое. Особенно в модифицированном спорте. «Генетики» с «аптекарями» не дружат. У каждого свое шоу.

– Полюбовались на море и будет, – буркнул Митрич, – ужинать пора.

Досталось старику от журналистов за все прошлые неудачи.

– Ладно, пошли, – согласился Вадим. Он подобрал камешек, размахнулся и швырнул в сторону прибоя. До воды, конечно, с такого расстояния не добросить. А ближе не подойти – «секьюрити» удавится, не пустит к пляжам, превратившимся на время стартов в фан-зону. Там сейчас работа кипит, монтируют трибуны для болельщиков и десятиметровые экраны.

* * *

Девушка была не просто изящна, а грациозна, как… Вадим смотрел и не мог придумать наземное существо, достойное сравнения с ней. Все семейство кошачьих, вместе взятое, ей в подметки не годилось. Переливающаяся грация моря… Влажная кожа золотилась на солнце, ветер трепал светло-русые волосы, и белая пена ударявшихся в бетон волн казалась специально созданным для нее фоном. Девушка осторожно шла по волнорезу. Аккуратно, чтобы не порезаться, ставила ногу, тщательно выбирая место между ракушками. Не спеша, всем телом, начинала делать следующий неторопливый шаг. И была в этих неторопливых шагах вся гармония мира, и не было в целой Вселенной ничего важнее, чем дойти до края волнореза. Вадим вскочил, пробежал пляж и уже через несколько секунд шлепал босыми ногами по влажному, скользкому, обросшему водорослями камню. Тогда, два года назад, Вадима еще так не охраняли. Она обернулась и распахнула глаза цвета морской волны, в которых смешались любопытство и настороженность.

«Модель, – разочарованно подумал Вадим, – слишком красивая и двигается нетипично». Они стояли уже в нескольких метрах друг от друга. Он сказал:

– Привет.

– Привет.

– А почему надо дойти до края волнореза? Кстати, меня Вадим зовут.

– Ты – «новая русская надежда», да? – Она чуть улыбнулась, подражая голосу телеведущей. – Я вчера репортаж видела.

Вадим засмеялся.

– Какая я надежда! Еле-еле в десятку попал. На десятом месте.

– Для дебюта – это просто супер! – Она протянула руку. – Аня. Смотри, – они сделали еще несколько шагов, продолжая держаться за руки, – сейчас солнце, перед тем как спрятаться, пройдет точно между шпилями Прибрежного, как будто повиснет. И башни станут золотыми. В августе только отсюда видно.

Антигравитационные механизмы, которые позволяли избежать качки, удерживали на поверхности моря надводный город площадью в несколько квадратных километров. Вадим повернул голову и козырьком поднес руку к глазам.

Заходящее солнце несколько минут рисовало им сказку, превращая типовое поселение в сверкающий дворец с золотистыми шпилями и ажурными конструкциями, пронизанными светом. «Нет, пожалуй, не модель, – засомневался Вадим. – Тогда кто? Из местных?»

– Здорово! – честно сказал он. – Ты сама придумала?

– Угу. Как-то целый день на пирсе болталась, и вот результат, – она расправила плечи, – личная сказочная страна, в которую можно гостей водить. Тебя, например…

– Аня, а ты из Прибрежного или с берега?

Тень скользнула по лицу девушки и пропала.

– Я фридайвер. Наш поселок маленький, его из-за горизонта не видно. Он на запад от Прибрежного.

* * *

После ужина товарищи по команде ждали их в холле жилого корпуса. Хотя какие они товарищи? Перед квалификацией Серега увел у него две порции витаминного коктейля. Вадим отношения выяснять не захотел и остался бы голодным перед самым стартом, если бы Митрич не почуял неладное.

– Вадик, ты меня сегодня слушать будешь?

– Да, Тарас Дмитриевич, извините. Задумался.

– Что-то ты у нас сегодня задумчивый, – проворчал Митрич.

– Зазноба не пришла, – хохотнул Санек.

Тот еще типаж – «спортсмен классический, неотягощенный». Дури полно, мат через слово, толку нет третий год.

– Ага… Дельфин и Русалка, – хмыкнул Серега – «спортсмен классический, интеллектуальный». Результаты есть, мозги прилагаются, подлец редкостный.

– Не отвлекаться! – сказал Митрич. – Так вот о дельфине. За всю историю генетически модифицированного плавания марафонские дистанции батом выигрывал только Лерске. Но поскольку наш задумчивый номер один плывет именно баттерфляем, будете освобождать ему поле деятельности. Санек, с тебя шум на первой половине дистанции и седьмое место в итоге, как минимум, иначе – выгоню к чертовой матери!

– Сделаю, не вопрос, – нарочито бодро ответил Санек.

– Сергей, держишь Доровских. Он тоже ленточник и пока тебе не по зубам. Удержишься за ним – считай, в пятерке. Но главное, чтобы парень нервничал всю дистанцию. Ясно?

– Угу.

– Ну, а тебе, Вадик, остается Джонни-утюг.

Джон Айрон – серебряный призер последних двух лет был на полголовы выше Вадима. В плечах, пожалуй, не шире, но в модификации – кролист. Самый страшный соперник. Верхние конечности работают попеременно, делая один гребок за другим, нижние – создают основную тягу. И практически никаких дисквалификаций! Тело лежит на поверхности воды, стало быть – плавание надводное. И как он там дышит, никого не волнует. А Вадик в свое время намучился со строго регламентированным выходом на вдох… Эксперты из «Всемирного контроля генетического спорта» все нервы вымотали и ему, и тренеру, и главе Российской Федерации плавания. Он закрыл глаза. Волнорез ночью почти сливался с морем, но Ани не было там даже в его воображении.

* * *

«Хочешь быть богат – создай свою церковь».

Бывший директор дайвинг-клуба «Аква плюс» создал ее вначале двадцать первого века, призвав своих прихожан поклоняться воде, как единому и вездесущему жизненному началу, изменяющемуся и вечному… Или вечно изменяющемуся во всем сущем… как-то так.

Мог ли представить себе проворовавшийся директор, насколько благодатной почвой для брошенного им зерна окажется бурное развитие генной инженерии и биотехнологий. «Клонирование! Пренатальная селективность! Вы можете заранее узнать таланты малыша и уделить их развитию должное внимание. Личный успех и процветание общества!»

Человек никогда не умел вовремя останавливаться. Таланты развивались, тела перекраивались, клонов выпускали целые фабрики, психологи к концу рабочего дня падали от изнеможения. Не обошлось без войны, прокатившейся по территории стран, не имевших технологий клонирования и пренатальной селективности. Затем наступило отрезвление в виде так называемого потенциала модификации, который задействовался лишь при необходимости, позволяя человеку сохранять исконный облик, аналогичный Адаму и Еве. И пришло спокойное осознание того, что в руках человечества оказался всего лишь очередной инструмент, который можно использовать во благо или во вред, в зависимости от преследуемой цели. Но не более того.

Как раз на этом этапе, породившем множество трактовок старых религий и новых верований, в Крыму вошло в моду гордиться врожденными способностями к подводному плаванию, доставшимися от родителей. То, что предки в свое время подвергались генетическим манипуляциям и сомнительным экспериментам, пропускалось мимо ушей. Какая разница, кто научил их кровь запасать кислород? Люди, уставшие от суетности бытия, видели в видоизмененных эритроцитах знак божественного провидения и целыми семьями пополняли ряды фридайверов. В конце концов интерес к фридайвингу поутих, поскольку следственные органы начали проверку источников финансирования общины, а СМИ перестали муссировать тему. Тогда особо фанатичные последователи учения ушли с побережья в надводные поселки, организовав нечто вроде закрытых поселений, члены которых крайне неохотно общались с посторонними. На момент встречи Вадима с Аней бывший клуб «Аква-плюс» представлял собой одну из самых странных мировых сект. Ее организаторы – потомки проворовавшегося директора по всему миру сооружали пятизвездочные отели неподалеку от водных поселений и неплохо зарабатывали на дайвинге и экстремальном спорте, выделяя желающим проводников из числа молодых послушников.

Кое-что из вышесказанного Вадим знал. Иногда, во время подводных тренировок, он видел длинные гибкие тела, стремительно скользящие в толще воды, как будто для них не существовало силы трения. Особенно много их встречалось в Тихом океане. Но при попытке приблизиться фридайверы сразу уходили на запрещенную глубину, а вблизи официальных тренировочных баз практически не появлялись. Поэтому вопрос, который Вадим тут же задал Ане, прозвучал столь же искренно, сколь и нетактично:

– Разве вас выпускают?!

– Нет, – качнула головой девушка, – только меня. Я глухонемая. Первый ущербный образец в семье за несколько поколений. Поэтому я при гостинице работаю, тургруппы с берега встречаю-провожаю и с мирянами общаюсь. Там тебя и видела по телику.

– А… м-ммм… немая – это ведь… – Он так отчаянно захлопал глазами, силясь хоть что-то понять, что Аня рассмеялась.

– В ультразвуковом диапазоне, – пояснила она, усевшись на край волнореза и болтая ногами, – в детстве акулы испугалась. – Она лукаво сощурилась.

Вадик с размаху сел рядом, на ржавую металлическую петлю, отчего сразу членораздельно ответить не получилось. Но какая-то доля истины в словах девушки была несомненно. Он это чувствовал.

– Мне возвращаться пора. Мама будет волноваться, – серьезно сказала Аня.

– Я провожу сколько можно, ладно?

– Н-ну… Давай. Если догонишь.

Аня показала ему кончик языка и перетекла в воду. Не нырнула, не соскользнула, а именно перетекла. Плавно. Без единого всплеска. Только что сидела рядом – и уже нет.

– Посмотрим! – крикнул Вадик, модифицируясь в прыжке.

Аню он не догнал, но они встречались целую неделю…

* * *

Смонтированный за ночь гигантский полукруглый стадион уже шумел, заглушая прибой. Море слегка штормило. Белоснежные шапки облаков, перевалившихся через зубцы Ай-Петри, величественно ползли по синему небу, гордые своей победой над горами. В небе реяли разноцветные облегченные летательные аппараты всех известных типов и конструкций.

– Только победа, Вадик, – сказал Митрич, который не смотрел на облака, – иначе сожрут. – Он вздохнул и вдруг улыбнулся, собрав в уголках глаз лучики морщинок. – Порви его, Вадим. Утюги плавать не умеют. Нечего им на море делать! И на пьедестале. Пошли.

Это издалека стадион шумел. Когда Вадим вышел на оцепленную полосу пляжа, где разминались спортсмены, шум превратился в оглушительный рев, перекрывавшийся лишь голосом комментатора.

– На дистанции сто километров свободным стилем в первом силовом коридоре старт принимают: Вадим Танков, Россия, баттерфляй; Джон Айрон Соединенные Штаты Америки, кроль…

Джонни-утюг эпатировал общественность. Вокруг него кружила «белая лебедь» – та же подружка из летунов, что в прошлом году порхала над ним всю дистанцию, держа в руках звездно-полосатый флаг. Крылья, конечно, для понту. Наверняка где-то гравитонный движок припрятан. Сам господин Айрон уже модифицировал верхнюю половину туловища, превратив руки в мощные чешуйчатые конечности с суставчатыми пальцами, между которыми растягивались белесые перепонки. Голова с вытянутыми и сплюснутыми с боков теменными костями на укоротившейся шее действительно напоминала формой утюг и хищно торчала над массивным плечевым поясом. Лопатки встали вертикально, позволяя «рукам» в плечевых суставах совершать круговые движения. Восторгу трибун не было границ.

Вадим оглянулся на Митрича. Тот отрицательно качнул головой, и Вадик облегченно вздохнул. Верхняя половина его туловища при модификации так эффектно не выглядела: сутулой дельфиньей спиной с гребнем-стабилизатором сегодня никого не удивишь. Верхние конечности у него принимают форму плавников только в броске. Демонстрировать их сейчас – зря энергию тратить. Разминка частей тела, предназначенных для воды, которой старательно занимался американец, работая на публику, на суше не имела смысла. Вадим медленно разворачивался перед трибунами. Ничего, широкие плечи и узкие бедра тоже кое-чего стоили. В толпе и на гигантских экранах затрепетали российские триколоры.

Американец, сделав сальто, бултыхнулся в прибой и на гребне волны вылетел обратно на узкую полоску пляжа.

«Пересох на солнцепеке, – злорадно подумал Вадим, – довыделывался! Так и надо». Он поймал взгляд Сергея, разминавшегося у самой кромки воды. Серега тоже заметил, а вот стадион просто застонал от восторга. Что ни говори, есть чему у конкурентов поучиться. Из такой лажи рекламный трюк сделать! Имиджмейкеры российской команды по сравнению с американскими – сущие дети. Однажды во время интервью Вадиму пришлось битый час опровергать расхожий миф о секретных тренировочных базах пловцов на берегу Северного Ледовитого океана, где полярные медведи представляют для бесстрашных русских парней серьезную опасность. Представители зарубежных СМИ все пытались добиться от Танкова точных цифр покусанных…

Санек беззвучно пошевелил губами, подошел и тихонько сказал:

– Дерни его, Вадька. Чтобы чехуя по всей трассе сыпалась!

– На старт приглашаются участники финального заплыва, – провозгласил громоподобный голос.

Стартовые тумбочки, вынесенные в море на расстоянии двадцати метров от берега, как барьер между этим миром ласкового солнца, теплого моря и спортивного праздника и тем, другим. Миром жестокой борьбы и призрачной удачи, отгороженным силовым коридором, непреодолимым для людей. Только волны – неумолимые и вездесущие и истинные обитатели моря – имеют право на встречу с участниками марафона… Согласно социологическим опросам спорткомитета, это добавляет остроту ощущений зрителям, пожирающим глазами гигантские экраны на берегу, и тысячам и тысячам любителей водных видов спорта, удобно расположившимся у своих телеприемников.

Стартовые тумбочки имели индивидуальную форму, изготовлялись по спецзаказам и путешествовали вместе со спортсменами. Международная федерация регламентировала только высоту и материал, из которого они изготавливались. Во всем остальном национальным сборным предоставлялась полная свобода действий.

Анатомический рисунок модифицированного тела неповторим, как отпечатки пальцев, и проигрывать старт, прыгая с неудобной площадки, никто не собирался.

Впрочем, выиграть старт Вадим как раз и не надеялся. Он потоптался на ровной, чуть наклонной поверхности, проверяя устойчивость, улыбнулся в мотавшуюся перед носом видеокамеру. Справа от него американец старательно располагал свои гребные нижние конечности, покрытые люминесцентными татуировками на жутко сложном инженерном сооружении. Слева Серега раскинул руки в стороны и распустил верхние ленты, проверяя натяжение. Их свободно свисавшие концы обвились вокруг лодыжек, отчего спортсмен стал похож на треугольного воздушного змея. Еще чуть-чуть, и взлетит. Видимо, морской ветер и в самом деле мешал, потому что Сергей резко опустил руки вдоль туловища. Прочная мышечно-сухожильная ткань собралась в складки и грубыми воланами повисла вдоль тела. «Человек-скат», как окрестили его журналисты.

Модификация и в самом деле редкая, но на ската он в воде совсем не похож, особенно на финишном рывке, когда растягивает дополнительный позвоночный фрагмент своей уникальной мускулатуры. Санька Вадим не видел. Он стоял где-то между китайцем и французом и наверняка раздувал огромный, хлопающий на ветру мешок, пугая «молодняк». В отношении него журналисты не ошиблись. Кальмар он и есть кальмар. Даже формой похож, только голова спереди торчит. Способ передвижения – реактивная струя. Под водой очень красиво, а на поверхности – больше шума, чем скорости. Почему Санек не ушел в подводное плавание, а третий год болтался в сборной марафонцев, знал только Митрич. Но Митрич много чего знает из того, что другим знать не обязательно.

– Внимание болельщикам в акватории заплыва! Одна минута до включения силового коридора. Подводным, надводным и воздушным транспортным средствам отойти с дистанции за световое ограждение.

Американец Джон Айрон больше не играл на публику. Серебряный призер двух последних лет, прикусив губу, смотрел прямо перед собой.

Бронзу в прошлом году взял Вадим Танков.

* * *

Он догнал своих на Кипре, к концу первой недели тренировок. Тарас Дмитриевич имел с ним длинный и эмоциональный разговор об отсутствии дисциплины и первых приступах звездной болезни у сопливых салаг, которые ничего, кроме разгильдяйства, команде не приносят. Но к тому времени Вадима называли самым перспективным российским спортсменом уже не только в кулуарах, и Митрич был связан по рукам и ногам. Танков нравился спонсорам.

С Аней Вадим вновь встретился на прошлогоднем чемпионате. И пока над американцем летало белоснежное «чудо в перьях», так приглянувшееся зрителям, рядом с Вадимом скользило под водой длинное гибкое тело, еле различимое в сумраке. Нижняя граница коридора проходила на глубине двадцати метров.

Тогда он первый раз увидел Аню в полной модификации фридайвера. До этого она принципиально не показывала ему всех своих возможностей. Может, не хотела обидеть явным преимуществом, а может, со всей яростью юности доказывала, что она такой же человек, как и все остальные.

– Я там не останусь, – упрямо наклонив голову, как-то сказала она, сидя на самом краешке волнореза, – и с тобой – тоже не останусь! Я хочу врачом быть… детским!

И заплакала. Да так неожиданно и горько, что Вадим совсем растерялся.

– Анька, не плачь, – сказал он, – у меня старт послезавтра. Если что-нибудь выиграю, поговорю с тренером. Может, он придумает, как тебя вытащить.

– А не надо ничего придумывать. – Она вытерла слезы. – Для таких, как я, путь открыт. Восемнадцать лет исполнится – и иди на все четыре стороны. Я уже давно там чужая, к обряду посвящения близко не подпускают. Мне вообще кажется, что им просто в гостинице вкалывать лень! Вот и держат…

– Так чего ж ты…

– Маму жалко и младшую сестру, я подожду до дня рождения. – Она всхлипнула в последний раз, посмотрела на море и решительно заявила: – Я послезавтра приду. За тебя болеть. Не провожай.

Вот такая была встреча. И разговор с самого начала не клеился, и теперь еще это… «Как она придет? – ломал голову Вадим. – Сама же говорила – никуда не отпускают!» Он сто раз ее с собой звал и никак не мог понять, какая разница, где несколько часов провести – у воды или, например, в Ялте.

Вдоль силового коридора на соревнованиях всегда толчея из журналистов и фанатов. А вот под ним, под водой практически никого нет. Все знают, что видеокамеры устанавливаются организаторами через каждые сто метров – проще трансляцию поймать. И Вадим, который уже прошел треть дистанции, сначала даже подумал, что ему померещилось внизу какое-то движение, пока не сообразил, в чем дело. Когда удлиненное, неестественно гибкое тело уравняло с ним скорость, выдвинувшись на полкорпуса вперед. Так он и дошел до финиша, пытаясь догнать всех троих: именитого австралийца, опытного американца и урожденного фридайвера, в которого, кажется, втрескался по уши.

После заплыва он ее не нашел. Аня пропала, не объяснив причину своего опоздания и внезапного появления. Сгоряча Вадим попытался прорваться в поселение… Его трижды неласково отбуксировали к берегу. И в медпункте, куда бронзовый призер угодил после третьей, самой отчаянной попытки, пришлось выложить Митричу всю историю с самого начала. Тот схватился за голову, но упрекать Вадима не стал, посоветовав забыть обо всем до следующего чемпионата, и широкой огласки инцидент не получил.

* * *

– На-а-а ста-а-арт, – протяжно взвыл зычный голос, на миг погрузив трибуны в звенящую тишину ожидания. Смолк голос комментатора, затаили дыхание фанаты, размалеванные в цвета своих клубов, летательные аппараты перешли в режим зависания. Звуковой сигнал стартера Вадим даже не услышал – ощутил. Каждой клеткой своего напружинившегося и уже наполовину видоизмененного тела, рванувшегося вперед.

Полет… Солнечные пятна на поверхности воды, бегущей навстречу… Ощущение разворачивающейся пружины в пояснице после отрыва, когда нижние конечности теряют человеческие контуры, превращаясь в подобие дельфиньего хвоста… И удар. Все-таки удар. «Как же Анька это делает? С любой высоты – ни плеска, ни шума…»

Выплыв у него получился солидный, что позволило скомпенсировать слабенький прыжок. Гребок, выход на вдох… Американец пока впереди. Блеск поверхности воды – прозрачно-зеленая глубина – три минуты скольжения в невесомости – гребок – выход на вдох.

Санек выдохся к первой трети дистанции, и в отрыв они ушли впятером. Джонни-утюг чуть впереди, затем – почти голова в голову Вадим с украинцем Мишей Литвиненко – улыбчивым парнем, в прошлом году пришедшим из юниоров. Еще чуть позади – поляк Доровских, выступающий за французскую сборную, и Серега.

Постепенно вода утратила текучесть. Она стала тяжелой, как ртуть, и плотной, как студень. Горячий студень, обжигающий лицо при каждом броске вперед. Начались проблемы со зрением – бич всех модифицированных пловцов. Двойная аккомодация, рассчитанная на коэффициенты преломления в воде и на воздухе, не справлялась при повышении кровяного давления из-за рефлекторного спазма дополнительных мышечных волокон. Вадим то необычайно четко видел под водой на несколько десятков метров, то смотрел в зеленоватую муть, рискуя потерять направление. Попытка оглядеться в пятиметровом надводном прыжке приводила к потере стабилизации и драгоценных секунд. И самым надежным ориентиром сейчас было даже не световое ограждение, а пенный бурун, остающийся за неутомимым американцем, размашисто гребущим на поверхности воды.

Последний информационный щит, из тех, что расставлялись для спортсменов в контрольных пунктах, проскочил мимо Вадима мутным бледным пятном. Но он и так знал, что идет вторым, до финиша не больше пятнадцати километров, и американца ему не достать ни за что. «Серебро-серебро-серебро», – глухо бухало сердце у самого горла. И в глубине, ставшей на миг невозможно прозрачной, – до слез, до рези в глазах, легко заскользил знакомый гибкий силуэт.

Вдох… Раскаленный соленый воздух. Белое расплавленное солнце. Размазанный над морем звук, медленно складывающийся в сознании в слово… «Фи-и-иниш-ш-ш». Значит, пройдено девяносто километров и надо ускоряться на финишной прямой. Он шлепнулся в воду плашмя, ударившись лицом и животом. Митрич наверняка орет в мегафон: «Вадик, технику, технику держать!» Губы искривила болезненная судорога, и Вадим понял, что пытался засмеяться.

А потом исчез бурун, который вел его всю дистанцию, и в надводном броске запаниковавший Вадим увидел рядом с собой медленно разворачивающуюся перепончатую лопасть, с которой прозрачными искрами срывались капли. Он догнал Джона Айрона. Тот опережал его буквально на один взмах, когда впереди замаячила красно-белая полоса, обозначавшая конец дистанции.

На передних ластах проступил странный рисунок, и, смывая его, вода окрашивалась в нежно-розовый цвет. Ане должно понравиться… Она как-то сказала, что любит розовый цвет, потому что он не имеет к морю никакого отношения. Только к небу. Розовый – восход, красный – закат.

Модифицированная кожа потрескалась от напряжения. В идеально прозрачной воде гибкая тень металась за границей коридора. «Волнуется, – услужливо подсказало угасающее сознание, – надо сделать еще один вдох и спуститься пониже, спросить, почему не пришла… нет, лучше вылезти на волнорез… на середину – там ракушек меньше». Вадим тяжело пробороздил бедренными стабилизаторами гребни волн, шевельнул неподъемно тяжелой конструкцией хвоста и снова ушел под воду. Он заметил неясную вспышку в туманном сумраке.

Бесполезно кричать под водой… Нет сил кричать над водой, когда воздух медленно и неохотно затекает в легкие… Остается только дойти до финиша.

Еще несколько раз Танков смог резко выбросить тело из воды, прежде чем врезался в красно-белый барьер, загудевший от удара. Здесь тоже устанавливались трибуны для любителей смотреть финиш вживую.

Вадим хотел сказать Митричу что-то очень важное, но, пока его вытаскивали на платформу, никак не мог сообразить, что именно. Тело, судорожно подрагивая, принимало человеческий облик. Из носа текла кровь, и Вадим подумал, что, наверное, пробил финишный ограничитель, потому что руки до локтей тоже были разодраны в кровь. Левую уже забрызгали ледяной белой пеной, а правой он все хотел вытереть нос, но кто-то крепко держал его за запястье. Он повернул голову, небо над головой пришло в движение, и на фоне бездонной синевы и хлопающего на ветру трехцветного флага он увидел мокрую голову Санька, сидящего рядом. И он вспомнил.

– Сашка… прыгай!

– Ага. Щас.

– Анька… там, – хрипел Вадим, пытаясь вырваться из чужих рук, – увидела кровь и ударилась в силовой щит… снизу… Сашка, прыгай! Митрич… Пустите меня!

Первым прыгнул Серега. Молча встал, отодвинул с дороги озадаченного Санька, врача команды и, пошатываясь, пошел к краю финишной платформы. Санек опомнился и бухнулся следом. Железная рука удержала дернувшегося Вадима за локоть, и под нос ему сунули коммуникатор.

– Вадик, скажи спасателям, на каком отрезке, – с нажимом произнес Тарас Дмитриевич, и только тогда Вадим сообразил, что хотел сказать ему, что надо позвонить спасателям.

Красно-белый барьер все еще слабо вздрагивал – финишировали аутсайдеры заплыва. Белоснежный медицинский борт упал с небес к поверхности воды, подхватил Аню, которую вытащили Санек и Серега, и бесшумно взмыл к небесам.

* * *

– Вот где вы все у меня сидите. – Митрич провел ребром ладони по горлу. – Спасибо, у девчонки ума хватило дождаться совершеннолетия. Прежде чем за мастером спорта Танковым в синее море броситься! От великой любви… Мне только мести глубоководных сектантов не хватало! Любовь… Вашу мать!

– Тарас Дмит…

– Молчать! – Митрич грохнул кулаком по столу. – По-человечески нельзя? Что, Вадим, без трагедий и «Скорой помощи» перед телекамерами совсем никак? Герои русского спорта, чтоб вас… Перед всем миром чудеса спасения на водах продемонстрировали! А кто потом с организаторами и спасотрядом объяснялся? Что ты молчишь, Сергей?

– Тарас Дмитриевич, а мне кажется, что все это нам на руку. Имиджмейкеры только что не рыдают от восторга!

– Угу. Это ты тонко подметил. Перепились уже на радостях вместе со спонсорами и журналистами… разогнать бы их всех, бездельников… – Тренер безнадежно махнул рукой, прошелся по комнате, недовольно пожевал губами и продолжил подчеркнуто официальным тоном: – Так вот, итоги соревнований. Гхм… Санек восьмой. Сергей четвертый, но, – он многозначительно поднял палец вверх, – с очень большим отрывом от лидеров, делай выводы. Вадим… Что делать-то будем, Вадик? Результаты до сотых совпали.

– Поплывем, Тарас Дмитриевич.

– Я попробовал про тысячные заикнуться, так эти тут же адвокатов приволокли, – развел руками тренер, – как будто у нас ни секундомеров, ни юристов! Позвонил нашим, контроль подняли… Ну, и решение комиссии ты уже знаешь – повторный старт, немодифицированный заплыв и «пусть победит сильнейший»… Есть такой пункт в правилах чемпионата. Все равно американцам подыграли, черти. Кроль, хоть ты лопни! На двух тысячах метров сторговались.

– Ну, кролем поплыву, – старательно изображая вселенскую покорность, сказал Вадим.

– Че, он кроля не видел? У нас с базовых стилей каждое утро начинается, – фыркнул Санек.

Хороший парень. Грубоватый, конечно, зато веселый.

– Раз неделю на подготовку дали, – задумчиво сказал Серега, – значит, у Джонни Айрона с базовым стилем тоже не все чисто.

Все-таки умница. Не иначе, Федерацию генно-модифицированного плавания в стране возглавит со временем. А Джон Айрон – он и без модификации страшный соперник: на полголовы выше, в плечах, пожалуй, пошире… И в то, что можно добыть на воде золото, имея в активе лишь две руки и две ноги, Вадим еще не верил.

– Пойдем, Вадик, в архиве покопаемся, – сказал Тарас Дмитриевич, – мне тут ребята из Федерации несколько фамилий подсказали… Как говорится, обратимся к опыту прошлых поколений. Иногда полезно.

Александр Золотько

Работа

Космические корабли одновременно возникли в воздухе над самыми крышами крупных городов Земли. Собственно, то, что эти громады, похожие скорее на небрежно слепленные комья технического мусора, являются космическими кораблями, стало понятно немного позже, когда появилось обращение национальных правительств и Организации Объединенных Наций ко всем народам Земли о контакте с инопланетными цивилизациями. Долгожданном и дружественном контакте, особо подчеркивалось в обращении.

То, что мирным этот контакт оказался только по причине одновременного выхода из строя всех систем ПВО и прочих боевых структур земных государств, в обращении не упоминалось, хотя в четырех странах приказы о нанесении ударов по пришельцам отданы все-таки были. Выполнить их по техническим причинам оказалось невозможно, но тем не менее…

Люди напряженно ждали последствий. Кто-то уходил с семьей в лес, кто-то пытался строить убежище в подвалах, кто-то готовился к партизанской войне… делали запасы продуктов… пускались в загул… кончали жизнь самоубийством, несмотря на просьбы официальных структур и обещания, что все будет хорошо, что бояться нечего…

Но того, что произошло на самом деле, не ожидал никто.

Во всех странах Земли появились одновременно одинаковые дома, одноэтажные, небольшие, неброские. Возле входа в каждый такой дом висела скромная табличка.

«Галактическая Служба По Трудоустройству» – значилось на этих табличках.

И, что самое странное, Галактическая Служба По Трудоустройству предлагала землянам именно работу. По любой специальности, в любой точке Галактики. И если поначалу, после понятной недоверчивой паузы, в Службу пошли токари-слесари-строители и прочие, имеющие реальные профессии, то потом стало известно, что ГСПТУ предлагает именно ЛЮБУЮ работу, независимо от профессии заказчика.

Бесплатно, но на четко поставленных и зафиксированных в специальных соглашениях условиях.

Человек мог потребовать для себя любое место, от императора до пилота космического корабля, а Служба выполняла заявку. Требовалось некоторое соответствие заказчика той работе, на которую он претендует. Капитану звездолета, например, необходимо было пройти курс подготовки, освоить профессию, налетать членом экипажа некоторое количество времени, и только потом уж, земных лет через десять-пятнадцать, принять под свою команду космический корабль. То же касалось врачей галактических госпиталей, инженеров подпространственной связи и других должностей, требовавших специфических навыков, умений и образования.

Претендент мог согласиться или отказаться. С ним заключался контракт, выплачивался аванс и организовывался трансфер на место будущей работы или учебы.

Но если человеку удавалось придумать для себя такую работу-профессию-должность, что Служба по трудоустройству ни при каких условиях не могла выполнить заявку, то клиент, в компенсацию отказа, получал либо нечто ценное – очень ценное – технологию или артефакт, который мог затем продать на специализированном аукционе, или сразу немаленькую сумму денег.

Желающих получить именно работу в ГСПТУ в общем потоке сразу стало значительно меньше, зато тех, кто решил сыграть со Службой в лотерею и попытаться придумать для себя либо нереальное, либо невозможное по каким-либо причинам трудоустройство, стало много, очень много. На первое время.

Затем этот поток усох – придумать РАБОТУ, которую не могла предоставить Служба, оказалось непросто, а необходимость отработать свою заявку в случае ее удовлетворения подкреплялась целым перечнем штрафных санкций. Каждый контракт заключался на разный срок, иногда на очень маленький, но даже месяц проработать, например, пастухом плотоядных мотыльков, было весьма и весьма непросто. Тем более что заказчик изначально планировал все-таки получить компенсацию, а не работу.

Офисы продолжали функционировать без особого ажиотажа публики и заказчиков, очередей перед входом, таких, как в самом начале Контакта, уже не было, но время от времени желающие находились.

Перед домом Службы было пусто. То ли потому, что все, кто хотел найти работу и не боялся связаться с пришельцами, уже работу нашли, то ли потому, что в чертовой провинциальной дыре, в которой Валера Сысоев был вынужден жить с самого своего рождения, не было людей, с мозгами достаточно сложными, чтобы придумать нечто эдакое, способное поставить инопланетников в тупик и вынудить их раскошелиться просто так, без надрыва на какой бы то ни было работе.

Валера Сысоев работать не любил.

То, что он вынужден был каждый день ходить на службу, унижало Валеру в собственных глазах. Когда состоялся Контакт, Сысоев чуть было не кинулся в этот вот офис вместе с остальными, но его остановило и даже отпугнуло именно «трудоустройство» в названии.

Нет-нет-нет, Валера не был ни тунеядцем, ни безработным, земная зарплата у Валеры была не слишком большая, но должность, предоставленная дядей, была по-родственному непыльной. Денег, конечно, хотелось, но менять налаженную бытовую синицу на черт знает какого трудового журавля Валера не собирался. Он дождался, пока первые добровольцы стали возвращаться на Землю с деньгами и впечатлениями. Потом, когда народ бросился придумывать себе что-нибудь этакое, Валера внимательно изучил результаты мозговых усилий своих земляков и понял, что и тут спешить не стоит.

Тщательно изучая бюллетени ГСПТУ, регулярно выкладываемые в Сети, рассказки бывших работников в социальных сетях и особенно наполненные самолюбованием истории счастливчиков, поимевших тупых инопланетян на их же поле, Валера думал, прикидывал, рассчитывал.

Созидая свой план, Валера Сысоев решил особо не рисковать. Всегда была вероятность, что Служба выполнит самый невероятный заказ. Галактика большая, вариантов существует множество, куда больше, чем жителей Земли, значит, нужно было придумать нечто, одинаково выгодное как при выигрыше, так и в случае неудачи. Если уж выпадет работать, то работа должна быть недолгой, несложной и очень высоко оплачиваемой.

Советоваться ни с кем Валера не стал – даже родственники могут перехватить толковую идею, – свои мысли набрасывал на листках бумаги, которые потом сжигал. И вот, наконец, в голову пришла идея, в которой сам Валера не смог найти изъянов. Очень аккуратная и вполне безопасная идея.

Сысоев отправился в офис Службы, захватив с собой на всякий случай паспорт. Служба работала круглосуточно и даже присылала, при необходимости, машину за теми соискателями, которые жили на окраине или в пригороде, но Валера решил пройтись пешком, благо жил недалеко. Заодно по дороге еще раз мысленно представил себе и разговор с администратором офиса, и результаты этого разговора. Идеально было бы, конечно, просто сразу получить выигрыш.

Но Валера был готов и подождать.

У домика было невысокое, в две ступеньки, крыльцо с металлическими блестящими перилами. Нарочито банальная деревянная дверь, пластиковая табличка с названием учреждения – все обычное, простенькое, без претензий.

Дверь открылась легко, без скрипа. Валера переступил через порог, сознательно игнорируя коврик для вытирания ног у входа. Человек не должен ждать милостей, прозвучало почему-то в голове у Валеры в этот момент. Обычно он был очень аккуратен в выполнении общественных ритуалов типа вытирания ног при входе и снимании головного убора в помещении, но тут решил, что раз уж у него схватка с чужаками, то…

Нечего тут миндальничать. Нечего.

Офис был маленький. Собственно, и сам домик был небольшим, но офис был совсем крохотным. Мягкий стул для посетителя, стол и кресло для менеджера, дверь в туалет, дверь, которая вела куда-то в глубину дома, интерактивные информационные панели на стенах.

– Добрый день, – сказал менеджер, как только Валера переступил через порог.

Наверняка он видел через внешние камеры или что там у него натыкано снаружи, как Сысоев шел к дому. Небось, поджидал. Ладно. Поехали, сказал себе Валера и сел на стул.

Обычная офисная мебель, совершенно земная, привычная и дешевая. У них в Галактике, наверное, тоже экономят на всем, подумал Сысоев. С другой стороны, на одной только Земле несколько тысяч таких офисов – поневоле станешь бережливым.

– Чем могу вам помочь? – спросил менеджер.

Очень похож на человека. Ну просто очень. Кожа, глаза, голос, движения рук и мимика лица – человек, и все. В толпе не узнаешь. Да что там в толпе, один на один – и все равно не верится, что чужак.

Может, робот какой? Биологический. Выращенный в пробирке.

– Я по поводу работы, – сказал Сысоев. Чуть не ляпнул – денег. Не спеши, напомнил себе Валера, дай возможность бюрократии работать. В данном случае – на тебя. Да. – Хотел бы получить работу, знаете ли.

Это «знаете ли» Валера еще в юности заметил у своего учителя и активно использовал в своей речи, придавая ей эдакое интеллигентно-хамское звучание.

– Да, конечно, – кивнул менеджер.

Тщательно уложенные волосы на голове не шелохнулись, сохраняя идеальный порядок прически.

– Вы уже ознакомились с нашим каталогом?

Сысоев улыбнулся. Легонько, самым краем рта. Продолжаем выполнять ритуал. Зачем орать с порога, что свой каталог они могут засунуть себе… в общем, зачем нам каталог?

Просматривать сколько-то там миллионов позиций рабочих мест не было ни желания, ни времени, а запускать целевой поиск значило дать инопланетянам информацию заранее, предоставить возможность подготовиться. Ну не могли же эти нелюди вот просто так все пускать на самотек и не контролировать запросы, а также не отслеживать и фиксировать возникающие варианты. Нет, рисковать Сысоев не собирался.

– В каталоге нет ничего, что бы меня заинтересовало, – ровным голосом, глядя в лицо менеджера, произнес Валера. – Я хотел бы попробовать свой вариант.

– Да? – приподнял левую бровь менеджер. – Вы совершенно уверены, что…

– Да, – подтвердил Сысоев. – Уверен.

– Хорошо. Хочу напомнить, что по правилам Службы вы можете только один раз самостоятельно придумать должность, которую хотели бы занять…

– Да-да, я знаю, – попытался Сысоев перебить администратора, но тот спокойно, не повысив голоса и не изменившись в лице, закончил фразу.

– После этого вы в любом случае теряете возможность быть клиентом Галактической Службы По Трудоустройству.

Валерик молча кивнул.

– Вы сами заполните небольшую анкету или продиктуете? – осведомился менеджер, подвигая к себе клавиатуру. Клавиатура была самая обычная, и монитор компьютера, насколько мог судить по его обратной стороне Сысоев, был обычный, без указания производителя, но и без всяческих инопланетных наворотов.

– Продиктую, – вежливо улыбнулся Валера. – Сысоев. Валерий. Иванович. Тридцать пять лет. Проживаю…

Анкета и в самом деле была небольшая: краткая информация о себе, о месте жительства, профессии и ныне занимаемой должности. Записав информацию, менеджер подвинул к Сысоеву темно-зеленую сенсорную пластину, сообщив, что полученные отпечатки, биологические пробы и другая информация являются конфиденциальными и не могут быть переданы другим лицам и организациям.

– Да, – сказал Сысоев, прикладывая обе ладони к пластине. – Я знаю.

О буквоедстве и строгости выполнения обязательств Службы знали все. Даже себе во вред инопланетяне отслеживали точность и аккуратность в исполнении контрактов. И если говорили что-то, то этому можно было верить.

– Итак, – отодвинув пластину в сторону, менеджер оперся локтями на стол и соединил пальцы рук кончиками так, будто держал в ладонях невидимый шар. – Вы хотите получить некую особенную работу…

– Да. То есть… – Сысоев на мгновение запнулся, возникло желание прямо сказать, что работу себе он придумал такую, что Служба вряд ли… Посмотреть на выражение лица менеджера, на его изменения. Вначале наверняка легкое пренебрежение по поводу сомнения в принципиальной возможности, а потом, после того как Сысоев изложит, разочарование и горечь поражения. Ну должен же он испытать хоть что-то, когда поймет, что его, пришельца черт знает из каких глубин космоса, представителя Галактического содружества или как там они называют свое объединение, поимел житель какой-то захудалой планеты.

– Да. Работу. Только перед этим я хотел бы уточнить некоторые подробности контракта.

– Конечно. Мы сообщим вам всю необходимую информацию.

– Прекрасно. Значит, безопасность.

– Да. Мы гарантируем вам физическую безопасность, трансфер к месту работы и, при необходимости, обратный. Медицинское обслуживание, страхование рисков, не связанных с выбранной вами работой.

– Простите?

– Ну, если вы вдруг решите поработать пищей для хищников… – улыбка менеджера стала шире, демонстрируя, что он, конечно, шутит, но вы же поняли, что он имеет в виду. – Если работа подразумевает нанесение себе вреда. Конечно, подобная работа спросом на Земле не пользуется, но мы обязаны иметь в виду, как вы, надеюсь…

– Да-да-да, я понял. Конечно. Если я выбираю работу, то вы обязаны мне ее предоставить на моих условиях оклада, выполнить мой заказ точно, так, как это подразумеваю я, без двусмысленностей и передергивания? – Сысоев прищурился. – Не так, как в сказках и анекдотах…

– Извините?

– Ну, когда негр захотел, чтобы было много женщин, воды и чтобы он был белым. А в результате стал унитазом в женском туалете. Выполнение без подвоха?

– Да. Конечно. За время нашей работы в Галактике и на вашей планете выработаны совершенно прозрачные и однозначные формулировки. Так что… И все-таки что за работа?

– Десять миллионов долларов, – сказал Сысоев быстро. – Я хочу получить зарплату в десять миллионов долларов за выполненную работу.

– Десять миллионов долларов за выполненную работу, – повторил менеджер, прикасаясь к клавиатуре. – Есть.

Черт, подумал Сысоев. Как он легко согласился. До обидного легко.

– Извините, я оговорился. Что такое десять миллионов? Так, чушь, мелочь, ерунда. С вашим прилетом курсы валют поехали вниз… Поневоле запутаешься. Сто миллионов.

– Хорошо. – Менеджер, не изменив выражения лица, набрал на клавиатуре: 100 (сто) миллионов долларов.

– По сегодняшнему курсу, – добавил Сысоев. – И не деньгами, а, скажем, драгоценностями. Драгоценными камнями, которые имеют высокий спрос на Земле. Так можно?

– Драгоценными камнями, – повторил менеджер, касаясь пальцами клавиш. – И обслуживание при трансфере по высшему разряду.

– Обслуживание? Да. Обслуживание. Конечно. Да. Отлично. – Сысоев чуть не принялся потирать вспотевшие ладони. Вот сейчас. Сейчас.

– Слушаю внимательно. – Менеджер смотрел на Сысоева, и в его глазах Валера читал скуку и какое-то пренебрежение, что ли…

Или Сысоеву это чудилось?

– Пальцем, – сказал Сысоев. – Я хочу получить сто миллионов долларов в драгоценностях, пошевелив пальцем. Буквально. Движение пальца. Секундное. Вот так – чик.

Сысоев надавил указательным пальцем на столешницу.

– Вот так? – переспросил менеджер, рассматривая побелевший от напряжения палец Сысоева. – Указательным пальцем правой руки? Надавить?

– Ну не цепляйтесь, – отмахнулся свободной рукой Сысоев. – Указательным, большим, мизинцем… Нажать, или просто приложить, или провести… Пошевелить пальцем, как я сказал.

– Пошевелить пальцем, – пробормотал менеджер, снова набирая слова на клавиатуре. – Наш разговор фиксируется еще и в видеорежиме, так что ваше пожелание зафиксировано и в этом формате тоже.

– Хорошо, – сказал Сысоев и вытер руки о штанины. – Когда я могу?..

– Минутку. – Менеджер набрал что-то на клавиатуре, еле слышно загудел принтер, мигнув зеленым глазком. – Сейчас…

Один за другим из принтера в лоток вскользнуло с десяток листков. Менеджер их взял, бегло просмотрел, выровнял, стукнув о столешницу краем, и протянул Валерику:

– Вот, пожалуйста, ваш экземпляр. Ознакомитесь здесь или вам понадобится время?

– Здесь, – почему-то шепотом ответил Сысоев.

В горле пересохло.

Он не ожидал, что все будет так… Нет, не быстро. Все не должно было проходить так обыденно, бюрократично. Они должны были как-то отреагировать… Возмутиться хотя бы… А вместо этого…

– Сысоев Валерий Иванович, в дальнейшем «Заказчик», с одной стороны, Галактическая Служба по трудоустройству, в дальнейшем «ГСПТУ», с другой стороны… – Руки Сысоева дрожали, на лбу выступил пот, да и пальцы были влажными, к ним липла бумага. – Сто миллионов… в случае невыполнения… компенсация Заказчику в размере упущенной выгоды… но не более ста миллионов… безопасность Заказчика…

Сысоев заставил себе перечитать документ несколько раз.

– Это типовой договор, – сказал менеджер. – Утвержден вашим минюстом и специальной комиссией ООН. Я вставил только сумму гонорара и ваши данные. Вы, кстати, могли заранее ознакомиться с формой договора, он есть на нашем сайте…

– Да-да… сейчас… Хорошо. – Сысоев достал таки из кармана рубашки носовой платок и промокнул лоб. – Могу подписать… Ваш экземпляр…

– Договор в одном экземпляре. И он остается у вас.

– Понятно. Конечно, я слышал… знаю… – Сысоев достал из кармана ручку, расписался внизу каждой страницы договора. – Сделал.

– Отлично, – провозгласил менеджер. – Со своей стороны, от имени Галактической Службы По Трудоустройству я подтверждаю договор и объявляю его вступившим в силу.

– И когда?.. – Сысоев сглотнул. – Когда я могу?..

Сысоев замялся.

– Пошевелить пальцем? – усмехнулся менеджер. – Напоминаю вам, что, согласно пункту пять ц-восемь раздела два настоящего договора, ГСПТУ имеет право в течение недели провести исследование по изучению психологии клиента, включающие анализ открытой информации, запрос в официальные структуры и опрос окружения клиента, как на работе, так и по месту жительства. Ваш запрет на это исследование ведет к признанию договора недействительным без применения финансовых санкций к обеим сторонам. Вы в курсе?

– Да, – кивнул Валерик судорожно.

Он забыл об этом чертовом пункте. Неделю они могут копаться в его прошлом и настоящем, лезть к сослуживцам и соседям с расспросами, а те… те могут такого понарассказывать уродам… С другой стороны – ну что такого они расскажут? Что он в офисе иногда пользуется чужим сахаром? И это может помешать Валерику получить сто миллионов долларов? Чушь! Известно, что все сомнения тупые пришельцы трактуют в пользу заказчика. Вот и пусть трактуют.

– Семь дней? – откашлявшись, уточнил Валерик.

– Рабочая неделя, – сказал менеджер. – Пять рабочих дней, включая сегодняшний. Если возникнут проблемы, мы сообщим вам заранее… Сегодня понедельник, так что к субботе… Вы сможете собраться к субботнему утру? Скажем, к девяти утра шестнадцатого августа? За вами приедет машина. Просто выйдете из дому в назначенное время.

– Я куда-то?..

– Конечно. Это же Галактическая служба. Мы не конкурируем с вашими бюро по трудоустройству и рекрутинговыми компаниями. Только за пределами Земли. И даже, с прицелом на будущее, – вне пределов Солнечной системы.

– И что с собой брать? – совсем упавшим голосом спросил Сысоев.

– Не знаю… Что-то из одежды… По условиям контракта, мы назначаем место и время исполнения выбранной вами работы. В данном случае перелет займет двадцать восемь с половиной земных дней. Естественно, мы обеспечиваем высший разряд транспортировки по земным стандартам. Двадцать восемь с половиной дней туда, тридцать один день – обратно. Извините, но специфика космических перелетов… Оттуда на три дня дольше.

– А там?

– Как только выполните работу, – сказал менеджер. – Максимально быстро. Гонорар получите на борту корабля сразу после выполнения.

– Двадцать восемь дней… – пробормотал Сысоев.

– Двадцать восемь с половиной и тридцать один, – поправил его менеджер. – Но с другой стороны – икра, шампанское, фуа-гра, омары, трюфели… А на обратном пути сможете заняться изучением своего гонорара.

Сысоев покивал, взял со стола договор, зачем-то перелистал его, сложил и сунул в карман рубахи. Встал со стула. Сделал шаг к двери, не прощаясь. Остановился. Обернулся к менеджеру.

– Да? – спросил тот.

– А что я буду делать?

– Пальцем, – сказал менеджер. – Вот так, как оговорено в тексте договора.

Менеджер с силой надавил указательным пальцем на столешницу.

– Понял, – Сысоев вздохнул со всхлипом. – Я пошел.

– До свидания. И кстати…

– Что? – оглянулся Сысоев снова.

– На будущее… Я бы рекомендовал вам быть внимательнее к заключаемым договорам. – Взгляд менеджера стал холодным и каким-то брезгливым. – Вы не оговорили сроки выполнения договора. Мы вполне могли указать, что вы приступите к работе в случае возникновения вакансии, что трансфер может занять любое количество времени, хоть десятки и даже сотни лет…

Сысоев торопливо потянул договор из кармана.

– Не бойтесь, ничего такого мы не делали. Мы очень тщательно соблюдаем интересы клиента. До свидания.

На завтра Валерик на работу не пошел. Ну ее, в самом деле. Раз уж сделал ставку, то нужно держаться. Все равно работу придется менять, так или иначе. Если после проверок ГСПТУ он снова явится в свой офис – смеяться над ним будут долго и с наслаждением.

Не прошел? Что же ты такого пожелал, Валера, что спалил свой единственный шанс?

Пять дней и ночей Сысоев перечитывал договор, раз за разом убеждаясь, что менеджер не соврал. Договор не таил в себе ловушек.

Когда утром субботы Сысоев с сумкой в руках вышел из дому, машина с надписью ГСПТУ уже ждала возле подъезда. Водитель, кажется, был человеком. Поздоровался с Сысоевым и до самого аэропорта больше не проронил ни слова.

На взлетной полосе стоял небольшой, метров десять в высоту, космический корабль, похожий на иллюстрации из фантастических книг середины двадцатого века, – ракета, с вытянутым корпусом, заостренным носом, небольшими треугольными стабилизаторами на корме. Люк был расположен почти у самой земли, так что Сысоев с удивлением подумал о том, где же могут быть размещены двигатели. За люком была одна комната… э-э, каюта, поправил себя Сысоев – с единственным креслом, глубоким кожаным монстром перед громадным, во всю стену, экраном.

– Присаживайтесь, если хотите, – сказал женский голос откуда-то сверху.

Сысоев сел.

Люк бесшумно закрылся.

Валерик ждал включения двигателей, рева и перегрузок, но когда через минуту зажегся экран, корабль уже был в космосе, во всяком случае, на экране Сысоев увидел удаляющуюся Землю.

Он даже успел испугаться, что весь перелет, все двадцать восемь… двадцать восемь с половиной дней ему придется провести в этом крохотном помещении и в этом кресле, раз у него не хватило ума оговорить габариты своей каюты при трансфере, но тут экран погас, через минуту открылся люк, и женский голос предложил пройти на борт лайнера. Голос так и сказал – лайнера.

– Здравствуйте, я – ваш наблюдатель. – Мужчина, ожидавший Сысоева у люка, поднял руку, словно собирался помахать, Валерику, но потом передумал. – Я буду сопровождать вас во время путешествия в оба конца и обеспечивать выполнение договора с нашей стороны. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Это был большой и красивый корабль, не настолько громадный, чтобы чувствовать себя мелкой букашкой, но достаточно просторный, чтобы не угнетать теснотой. Небольшой бассейн, зал тренажеров, бар, комната виртуальной реальности, шикарная спальня, уютный кабинет и много еще чего интересного и удобного. Наблюдатель ознакомил Сысоева со всеми помещениями и оборудованием, сообщил, что Валерик может обращаться за помощью и советом в любое время, сказал, что может составить компанию в столовой или за рюмкой у бара, но если клиент предпочитает уединение, то…

– Хорошо, – сказал Сысоев. – Я осмотрюсь и…

– Просто позовите. В любое время. – Наблюдатель еле заметно кивнул и ушел в свою каюту.

Такие дела, сказал Валерик и сел на постель.

Вот и все, подумал Сысоев. Двадцать восемь суток туда. Двадцать восемь – как бы тут не взвыть…

Но он не взвыл.

Менеджер из офиса не соврал, когда перечислял составляющие обслуживания на высшем уровне. И омары были, и фуа-гра… Валерик целую неделю с удовольствием экспериментировал с корабельным меню, вспоминая все новые и новые экзотические блюда, но к восьмому дню заказал отварного картофеля с селедкой.

Кто другой на его месте, думал Сысоев, спился бы на радостях и в предвкушении, спился бы либо чем-то изысканным и редким, либо обычной и привычной водкой. Хотя, наверное, Наблюдатель предоставил бы и настойку боярышника по требованию клиента.

Наблюдатель, кстати, и не мешал Валерику. Поначалу, когда Сысоеву было нужно не просто вкушать какие-нибудь трюфеля, а делать это при свидетелях, демонстрируя… ну, в общем, чтобы хоть кто-то видел… Наблюдатель принимал пищу одновременно с клиентом, но потом, когда первый гастрономический восторг прошел, Валерик все больше кушал в одиночестве.

Только к исходу двадцать восьмых суток полета Наблюдатель подошел к краю бассейна, в котором плавал Сысоев, и напомнил, что завтра к полудню они прибывают на место.

– Вам нужно время на подготовку или сможете приступить сразу? – спросил Наблюдатель.

Валерик встал на дно бассейна.

– А как сразу? Ну… Сюда принесут? Нужно ехать?.. Как далеко?

– От точки нашей посадки до места вашей работы – около десяти километров. Нужно точнее?

– Нет, ну его! Мне самому нужно будет пройти?..

– Нет, что вы! – улыбнулся вежливо Наблюдатель. – Трансфер обеспечивает вашу доставку на расстояние до полукилометра от места назначения. А вот там…

– Ясно-ясно-ясно… – пробормотал Валерик. – Безопасность и все такое… Не нужно будет лезть на отвесные стены или там нырять?

Наблюдатель покачал головой.

– Как-то переодеваться нужно? Там не очень холодно? Или жарко?

– Влажность – шестьдесят процентов, температура – двадцать один градус, сила притяжения – девяносто девять процентов от земной, ветер…

– Нормальный? Не ураган? Дождя не будет? И ладно. – Сысоев оперся руками о край бассейна и вылез из воды. – Завтра в полдень… И сразу обратно?

– Согласно договору.

– Хорошо, – сказал Валерик, обтираясь полотенцем. – Прекрасно.

Хотя, если честно, ни хорошо, ни прекрасно ему не было. Он мог сколько угодно демонстрировать Наблюдателю свое великолепное расположение духа, но внутри у Валерика все было неспокойно. Он все никак не мог поверить в то, что вот завтра – ЗАВТРА – он просто так получит драгоценностей на сто миллионов долларов. На сто миллионов, мать вашу! Сто гребаных миллионов.

Любого начнет трясти в предвкушении такого гонорара, говорил себе Сысоев. Вот и его трясет из-за этого. Не боится он ни черта! Чего тут бояться? Инопланетяне из дурацкого ГСПТУ его таки кинут? Ерунда. Разве что местные попытаются…

Валерик замер с поднятыми руками – он как раз вытирал голову. Впервые пришла в голову мысль, а для кого, собственно, он будет нажимать ту самую кнопку? Для Галактической Службы или для каких-нибудь зеленокожих аборигенов?

За каким бесом вообще нужно было тянуть его на другую сторону Галактики, чтобы пошевелить пальцем за сто миллионов? У местных не было желающих заработать? Пальцев у них не было, чтобы пошевелить ими?

Ерунда какая-то получается, подумал Валерик, и мысль эта так и не дала ему заснуть в ночь накануне.

В одиннадцать тридцать по корабельному времени Валерик вместе с Наблюдателем вошел в странное сооружение в форме куба, поставленного на угол. Куб оказался двухместным космическим кораблем.

В двенадцать ноль-ноль люк корабля открылся, и Валерик сквозь него увидел чужое небо.

А ведь до меня тут никого не было, подумал вдруг Валерик. Получается, я – первопроходец. Маленький шаг человека и все такое…

И все такое, пробормотал Валерик, выходя из корабля.

Небо. На Земле бывают полярные сияния, это Валера знал и даже видел по телевизору. По небу ползали разноцветные сполохи. Говорили, что это очень красиво, но по телевизору на Валерика это особенного впечатления не производило.

Здесь же неба не было – было сплошное… это самое полярное сияние. Яркое, цветное, переливчатое… Или нет, сказал себе Валерик, не сияние. Это словно в лужу плеснули бензина. Маслянистые разводы, как на поверхности речушки в его городке.

Ага, это как глянуть – или красотища, или грязь. Нет, посмотреть можно. И город вон невдалеке…

И город был разноцветный, под стать небу. Отдельных зданий от корабля было не разглядеть, но общая линия города была одновременно и похожа на абрисы земных городов, и одновременно чем-то неуловимо отличалась. Она, эта линия, похоже, не была застывшей, она вроде как колебалась, как луг под ветром, меняла оттенки и рисунок.

Красиво.

Мать твою!

Рявкнуло будто над самым ухом у Валерика. Словно кошка и собака одновременно заорали, пытаясь перекричать друг друга.

А это было похоже на танк. И похоже и не похоже одновременно, как тутошнее небо и как город вдали были похожи и не похожи на земные.

Приземистая платформа, свободно висящая над самой поверхностью космодрома, метров шесть в длину и три в ширину. Приплюснутый и вытянутый шар, цветом совпадающий с окрасом космодромного покрытия. Несколько выпуклостей наверху, пять, если точно, и все вроде бы вращаются.

Понятно, что военная штука, но ведь совсем не похожа на земные танки. Или похожая настолько, что не спутаешь. Не свадебный автомобиль и не правительственный членовоз. Танк он и в космосе танк.

В нижней части аппарата открылось отверстие, неправильной, изломанной формы, похожей на ромб, по которому долго и с удовольствием топтались, а потом взяли и воткнули в бок мыльному пузырю.

– Вовнутрь, пожалуйста, – ровным голосом сказал Наблюдатель. – Если можно – быстрее.

Из танка пахло резко, но не слишком противно. Озоном пахло, смешанным с чем-то еще, горьковатым и… или сладковатым… или…

Изнутри выглянул человек и что-то сказал.

Вроде как человек. И вроде как сказал. Некто с голубоватым отливом кожи что-то прошелестел. И снова скрылся в танке.

– Быстрее, – сказал Наблюдатель.

Что-то громыхнуло невдалеке, Сысоев оглянулся и увидел, как на фоне далекого города гаснет желто-красная вспышка.

Блин, подумал Сысоев, влетая в танк, тут что – война?

Вокруг корабля, на котором он прилетел, оказывается, стояли еще танки. Десятки танков, может быть, даже тысячи.

Валерик опустился на сиденье… или это сиденье подхватило его, не дало упасть, заботливо обхватило его за талию и поддержало спину. Рядом с ним в такое же кресло сел Наблюдатель, люк закрылся, и танк двинулся с места.

– Так и будет темно? – спросил Сысоев.

– Нет-нет, конечно – нет, – ответил Наблюдатель. – Как скажете.

И стенки танка вокруг Валерика исчезли. Он даже вздрогнул от неожиданности, но быстро успокоился. Как называется, когда несколько боевых машин едут вместе? Колонна? Так вот, тут была ни фига не колонна. Поток. Десятки и сотни танков двигались одновременно, меняясь местами, лавируя, притормаживая и снова ускоряясь, как рыбы, которые рвутся на нерест, что ли, попытался Сысоев описать себе самому происходящее.

Сплошная масса подвижных пузырей, меняющих цвет и фактуру в зависимости от того, по какой поверхности движутся. Броуновское движение, в котором почти невозможно отличить одну молекулу от другой.

Снова полыхнуло, на это раз – чуть ближе. Огненный пузырь повис в воздухе метрах в двадцати над землей… над поверхностью, поправил себя Валерик, Земля отсюда в двадцати восьми с половиной днях пути. Над поверхностью, мать ее так.

Будто тени скользнули над самой головой Валерика. Точно – тени. Почти невидимые на фоне неба продолговатые… сгустки воздуха? Ну не нанимался Сысоев придумывать новые слова для описания увиденного. Местные самолеты? Или вертолеты. Рванули в сторону вспышки, набирая высоту. Потом снова полыхнуло, на этот раз на месте одного из самолетов-вертолетов.

Драка у них тут, поди разбери, кто есть кто. Сысоев поежился. А ведь это наверняка из-за него. До Валерика Сысоева пытаются добраться. Черт. Об этом он не подумал, когда соглашался с договором. Ведь… Ведь так могут и его… Или не могут? Менеджер обещал ведь, а они не врут… Не врут же, правда?

И если бы война – ну ведь не так ведь просто добрался бы враг к месту посадки? Его бы останавливали не тут, над космодромом, а где-нибудь на подходе… Да и зачем самолеты посылать, если просто хотят убить… От слова «убить» стало зябко. Ну вас, в самом деле. Ну вас…

Еще несколько раз полыхнуло – то ли десять, то ли больше, Валерик не считал. Но подальше. Далеко от его танка.

Поток машин влился в город, фасады домов мелькали мимо Сысоева, странной окраски, с непонятными окнами и дверями, если это были окна и двери. Танк тряхнуло, сзади слева дом вдруг обрушился, рухнул крупными обломками на дорогу. Пыль повисла в воздухе яркими разноцветными облаками.

– Все в порядке, – сказал Наблюдатель ровным, бесстрастным голосом, увидев, что Сысоев смотрит на него. – Все под контролем.

– Конечно, – ответил Валерик. – Как же иначе?

И добавил беззвучным шепотом – сто миллионов. Сто, мать его, миллионов.

Десять километров от корабля до места работы. Движение пальца – и сто миллионов. Вот так вот. И все. И домой. Вернусь на корабль – напьюсь. «Дом Периньоном» напьюсь. И потребую икры. Этой, которая дико дорогая, золотая из Ирана, что ли, в Интернете писали. И говядины мраморной из Японии. Но перед этим – напьюсь.

Танк несколько раз свернул, поток вырвался на простор площади, рванулся по кругу, формируя нечто вроде водоворота или вихря. Сотни одинаковых пузырей, наверное, даже те, кто сидел в соседних, не мог с уверенностью указать, в каком именно едет гость с далекой Земли, прилетевший сюда немного заработать. Да, именно – немного. С такой дальней дорогой, да еще и с этой нервотрепкой – сто миллионов не кажутся такой уж большой суммой. Они даже достаточной не кажутся. Нужно было просить больше… Они дали бы миллиард? Ведь обидно – можно было попросить миллиард, а он взял только сто миллионов. Сволочи жадные, зажали денежки…

Несколько танков столкнулись, один из них, кажется, загорелся, в этой сутолоке вспышек и теней огонь так сразу и не определишь. Точно, загорелся. Танк Сысоева резко отклонился в сторону, ускорился. Взрыв – беззвучный, было только видно, как клубок огня вырвался из колеблющейся горы… оранжевый сгусток вдруг потемнел, застыл на мгновение, и всю площадь захлестнула слепяще-белая вспышка.

Несколько домов рухнуло.

Твою мать, пробормотал Сысоев, проводя ладонью по своему лицу, мокрому от пота. Ни фига ж себе…

Танк снова стал непрозрачным.

– Так лучше? – спросил Наблюдатель.

– Да, лучше, – выдохнул Валерик. – Чего это они? Из-за меня? Это – из-за меня?

Наблюдатель молча пожал плечами.

Танк качнуло. Потом еще раз. Остановился.

– Быстро покидаем машину и движемся за сопровождающим, – сказал Наблюдатель. – Просто быстро идем, хорошо?

– Я могу и побежать, если что. – Валерик пригладил волосы. – Но предупреждать надо было. Еще на Земле. Я бы…

– Вы бы отказались?

В голосе Наблюдателя прозвучало что-то, похожее на иронию.

Валерик хотел ответить резко, может быть, даже с оскорблением, но тут рядом с ним будто сварка вспыхнула, на мгновение, словно сварщик пробовал электрод.

Местный, сидевший вроде как перед пультом, свесился на бок из кресла, на пол из руки со стуком выпала… выпал… что-то упало, что-то черного цвета, матовое… И черное пятно на виске у этого местного. И запах горелой плоти, разом заполонивший внутренности танка.

– Это он чего? – спросил Валерик хриплым голосом. – Это он сам себя? Какого?..

Люк открылся, Наблюдатель вышел наружу, не ответив на вопрос Сысоева.

Война, говоришь, пробормотал Сысоев, выбираясь из танка. А чего тогда в себя? Не в меня, мать его, а в себя? В свою башку…

Низкий широкий зал. Плохо освещен. Узкие полосы света под самым потолком. Люди. То есть местные жители. Десятки… сотни вдоль стен. Или это статуи? Рисунки на стенах? Не шевелятся… Замерли… Нет, все-таки живые. Вон, кажется, дышит. И другие…

Сдавленный крик, Сысоев оглянулся – один из местных вдруг ожил и бросился к Валерику, в его сторону… И еще трое.

– Смотри! – крикнул Валерик Наблюдателю. – Это!..

Он даже не успел спрятаться за Наблюдателя, так и смотрел потрясенно на приближающихся…

Трое настигли бегущего первым. Опрокинули на пол. Долгий протяжный крик. Упавший вырывался, что-то шелестел, потом всхлипнул и затих, замер. Трое стояли над ним, затем один из них вдруг взмахнул рукой, ударил себя в грудь и рухнул навзничь.

Сысоев зажмурился и потряс головой.

– Сюда, пожалуйста, – сказал Наблюдатель спокойно, так, будто ничего не случилось. – В лифт.

Никто из местных с ними в лифт не вошел. Дверь за спиной Валерика не закрылась, просто исчезла. Лифт рухнул вниз.

Сысоев схватился за грудь, сердце прыгнуло к самому горлу и замерло там, не способное даже шелохнуться.

– Ничего, – сказал Наблюдатель, – это ненадолго. Тридцать секунд.

Тридцать бесконечных секунд.

Он ведь говорил, что трансфер… пятьсот метров от места работы. От танка до лифта – метров пятьдесят. Получается, что лететь они будут четыреста метров? Или внизу их еще ждет длиннющий коридор?

Лифт явственно затормозил, потом остановился. Сысоев глубоко вздохнул, посмотрел на свои дрожащие руки.

– Уже скоро, – пообещал Наблюдатель. – Тут совсем рядом.

Коридор от лифта до небольшой комнаты длиной был всего метров пятнадцать. За небольшой дверью был круглый зал… Полусферический, зачем-то припомнил правильное название Валерик.

Ровный пол, купол над ним. Купол равномерно светился неярким желтым светом. Все нормально. Еще бы успокоиться. Чтобы пальцы перестали дрожать, и ледяной холод ушел из желудка.

Стоп. Сысоев остановился и сделал шаг назад. Глянул на дверной проем, сквозь который только что прошел. Почти метр толщиной была открытая дверь. Метр матово поблескивавшего металла.

А еще пыль на полу. Тут, возле самого входа, ее почти не было, пол отблескивал, а вот чуть в сторону – пыль. Толстенный слой пыли, будто не год и не два не заходили сюда люди… эти… инопланетяне. Десять лет, двадцать…

Посреди зала – возвышение. Нарост, словно небольшой сталактит… нет, поправил себя Сысоев, сталактит – то, что растет в пещерах сверху, а вот так, снизу, сталагмит. Вот, точно сталагмит. Только небольшой. Оплывшая свечка высотой сантиметров в пятьдесят и диаметром около сорока.

И местные в зале тоже были. Чуть в стороне. Их Сысоев не сразу заметил в слабом освещении. Автоматически проследил за следами в пыли. Узкая дорожка от входа к сталагмиту, будто прошло две или три пары ног. И в сторону, к дальней стене, – широкая, хоженая.

Прислонившись, кажется, спинами к стене, стояло два или три десятка серых фигур. Неподвижно.

Хотя да, знаем мы эту неподвижность. Перед лифтом, в гараже, тоже стояли-стояли, пока…

– Вам сюда, – сказал негромко Наблюдатель, указав рукой на огарок посреди зала. – Наверху там небольшой выступ, отличается цветом от общей массы. Голубой на темно-синем. Прикоснуться пальцем, как и указано в договоре. Любым пальцем, на ваш выбор.

Наблюдатель сказал негромко, но слова под куполом прозвучали неожиданно четко. Оглушительно.

– Сто миллионов, – пробормотал Сысоев, и в зале прозвучало: сто миллионов.

Все ждали.

Лица местных, стоявших вдоль стены, рассмотреть было невозможно, но фигуры их были напряжены, словно в ожидании чего-то… страшного?.. опасного?.. Или перед броском, подумал Сысоев.

До возвышения – метров пятьдесят.

Сысоев сделал шаг и замер. Ему показалось, что кто-то застонал. Кто-то из тех, что стояли возле стены. Как перед расстрелом. Они боятся? Если боятся, то за каким бесом вся эта каша заварилась? Просто сказали бы, что нет такой работы, что не могут предоставить они ее умному парню Валерику Сысоеву, отдали бы ему драгоценностей на сто миллионов долларов… И все. И не взрывались бы их летающие танки на площади, а водитель не прострелил бы себе голову. И никого не пришлось бы убивать в зале перед лифтом. И…

Просто подойти и дотронуться пальцем до выступа. Голубое на темно-синем. Прикоснуться и… Что произойдет? Взрыв? Вспышка? Что, мать вашу, произойдет? Исчезнет город наверху? Погибнут миллионы и миллионы людей? Солнце погаснет?

Еще шаг. Еще. Снова стон в стороне, но на него можно не обращать внимания. Что бы ни произошло после того, как он прикоснется к выступу, – ему гарантировано возвращение домой. Получение драгоценностей и возвращение домой через тридцать одни сутки. И все.

А эти… Это их дело… Они же сами хотели, чтобы кто-то… Валера Сысоев просто успел первым, а они ведь сами хотели, и давно… вон, приготовились, охрану собрали… В конце концов, не дядя же какой-то эту шахту вырыл, дверь из металла сделал, этот самый вырост, голубой на темно-синем… Они сами этого хотят – значит, чего тут дергаться? Они заявку подали в Галактическую Службу и ждали. Долго ждали, если судить по пыли на полу… и на самом этом возвышении.

Шаг за шагом, несмотря на стоны, все громче звучавшие под сводом зала, Сысоев дошел-таки до возвышения. Остановился перед ним.

К поверхности этого сталагмита так никто и не прикоснулся. Пыль сантиметров в десять покрывала поверхность. Это ж сколько времени к ней никто не дотрагивался?

Сысоев протянул руку. Опустил. Снова протянул.

Мертвая тишина.

– Вот так, – сказал Сысоев и прикоснулся подушечкой указательного пальца правой руки к голубому выступу в самом центре чуть наклонной поверхности сталагмита.

Дотронулся и замер, втянув голову в плечи и зажмурившись.

Тишина.

Сысоев открыл глаза – ничего в зале не изменилось. Все? И всех делов, как говорил его дед?

– Все, – сказал Сысоев, и под купол громко прозвучало – ВСЕ!

Негромкий шелест, местные, наконец, заговорили, все громче и громче. Вибрирующий крик взлетел к центру купола и, отразившись, рухнул на пол, разлетелся на сотни осколков.

Несколько фигур отделились от стены, от общей линии силуэтов, медленно двинулись к центру зала, к Сысоеву.

– Черт, – шепнул Сысоев, но даже испугаться толком не успел, фигуры замерли. В руках у них появились… Оружие, что ли? Какие-то кинжалы вроде бы… Но ведь Наблюдатель справится, так? Все под контролем?

Взмах руки – еле слышный хруст – тело рухнуло на пол. И еще одно. И еще. Пять тел лежали на полу, в луже темной крови, расползавшейся все шире и шире.

– Что? – спросил Сысоев, поняв наконец, что Наблюдатель ему что-то говорит.

– Можно уходить, – сказал Наблюдатель. – Все. Вы закончили работу. Можно уходить.

Еще несколько фигур отделились от стены.

– Да-да, – кивнул Сысоев, не отрывая взгляда от темного пятна на полу.

Они быстро и без помех поднялись на лифте в гараж. Там было шумно – кто-то кричал, кто-то, кажется, пел, несколько тел было распростерто на полу, двое местных то ли танцевали посреди помещения, то ли боролись, в руках у обоих поблескивали клинки.

Возле танка, на котором сюда приехал Сысоев, лежало тело водителя. Или это кто-то другой тоже выстрелил себе в висок.

На месте самоубийцы перед пультом сидел живой. Когда Валерик и Наблюдатель заняли свои места и люк закрылся, танк тронулся с места. По пандусу выехал на площадь. Несколько машин, стоявших черными безжизненными грудами возле домов. Люди, бесцельно бродящие среди машин и копошащиеся в руинах, поднимая разноцветные облака пыли. Полупрозрачные летательные аппараты, неподвижно висящие над всем этим.

И небо, играющее яркими, нестерпимо яркими цветами. Все-таки больше похоже на полярное сияние, подумал Сысоев, когда остановился перед люком корабля и оглянулся на город.

Город и город. Ни дымка, ни звука, только ветер.

– Можем лететь? – спросил Наблюдатель, – Или вы хотите прогуляться?

Сысоев вздрогнул, вспомнив падающие тела и эхо предсмертных хрипов, вибрирующее под куполом.

– Полетели, – сказал Сысоев. – И в договоре про гонорар…

– Прямо за люком, – Наблюдатель указал пальцем. – Вот там.

Деревянная коробка была наполнена разноцветными камнями. Сысоев никогда не был специалистом в ювелирном деле, вряд ли отличил бы настоящие камешки от какой-нибудь бижутерии. Валерик присел на корточки, потом просто сел на пол, зачерпнул камешки ладонью и поднес к глазам.

Он не видел, как мимо него в корабль прошел Наблюдатель, не ощутил старта и перелета к основному кораблю. Только в ангаре услышал, как Наблюдатель окликнул его.

– Ага, – сказал Валерик, не отрывая взгляда от камней. – Иду.

Высыпая камни с ладони в коробку, выронил несколько штук на пол, пару минут возился, подбирая. Пальцы плохо слушались, дрожали.

Ничего, пробормотал Валерик, все уже. Теперь домой. Напьюсь. Пересчитаю камни и напьюсь…

Зачем ему было считать все свое богатство – Валерик даже не задумался, просто высыпал камни на покрывало своей кровати и стал сортировать камни по цвету – красные к красным, синие к синим… были еще зеленые и ярко-оранжевые. Потом сообразил, что камни меняют цвет, что камень, который только что был темно-красным, вдруг стал бирюзовым, а после этого – вдруг непроницаемо-черным.

Ладно, Валерик вытер вспотевший лоб шторой, просто посчитаем. С первого раза не получилось, тогда он просто стал раскладывать камешки в кучки по десять штук рядами по десять кучек. Потом сгреб все, не считая – какая, на фиг, разница?

Сколько бы тут их ни было – это сто миллионов. Сто миллионов. Через тридцать один день он сойдет на плиты аэродрома, обменяет эти стекляшки… нет, не все, несколько штук он оставит себе на память. Жаль, что нет фотографий…

Валерик спохватился, что за все время полета не делал снимков, которые можно было потом предъявить… да кому угодно предъявить – коллегам, соседям, родственникам… Не «Порш» какой-нибудь, не «Ролекс» с золотым браслетом, а вот эти вот играющие цветом камни. Вот так вот, на ладони. И пусть они все обзавидуются…

А еще было бы неплохо, если бы Наблюдатель все-таки сфоткал бы то, как они ехали в прозрачном танке… Эти рушащиеся дома… инопланетян этих синерожих, убивающих друг друга и себя самих… Нужно будет спросить. Не сообразил сразу потребовать, придурок, теперь этот урод может состроить постную рожу и сказать, что договором это не предусмотрено…

Ладно, как будет – так будет. Валерик и без фотографий не забудет всего, что с ним случилось. Запах горелой плоти, бьющиеся в судорогах тела, шелестящие голоса, небо, похожее на… ни на что не похожее, если честно.

– Слышь, – наклонившись к переговорному устройству на письменном столе, позвал Валерик. – Наблюдатель!

– Да, – мгновенно, без малейшей задержки ответил Наблюдатель.

– Хочу сегодня банкет небольшой устроить, есть повод, как полагаешь?

Наблюдатель не ответил.

– Есть-есть, – хрипло засмеялся Сысоев. – Я тут набросаю меню. Составь компанию. Составишь?

– Да, конечно. – Голос Наблюдателя, как обычно, был ровен и спокоен.

И то верно, это у меня праздник, подумал Валерик, а у него… Получит зарплату свою обычную… Максимум – командировочные. Или что там у них… Деньги же у них какие-то есть? Ради чего-то они тусуются на Земле, возятся с клиентами, летают хрен знает куда не пойми зачем…

– Через час давай… Хотя, нет, давай через два – я еще душ приму, пропотел весь… Надо бы вам в контору рекламацию направить – нельзя же так нормального человека без предупреждения… Вот тебя оштрафуют, ты ведь мог…

– В договоре… – начал Наблюдатель, но Сысоев не дал ему закончить, засмеялся.

– Зануда ты, парень! Все вы зануды! Пошутил я, понятно? Или для ваших инопланетных мозгов наши шутки недоступны? Успокойся – просто выпьем и закусим.

И они выпили и закусили.

Гулять так гулять, тем более – за чужой счет.

Валерик заказал для банкета все, что только смог вспомнить: одной икры на столе оказалось видов десять, здоровенная рыбина, всякого разного мяса пятнадцать сортов, экзотические фрукты и овощи, пара тортов, пирожные, конфеты в коробках, – все, что ассоциировалось у Сысоева с шикарным столом.

Ну и, ясное дело, выпивка.

Сысоев совершенно искренне пожалел, что все это изобилие достается ему бесплатно, было бы классно все это оплатить из собственного кармана, с заработка, полученного от инопланетных жлобов, чтобы увидели они, как может гулять…

Хотя, выпив первый бокал, подумал Валерик, пожалуй, за свои рука бы могла и не подняться.

– Ладно, – провозгласил он, по-быстрому опростав фужер шампанского. – Без тостов пить – впадать в алкоголизм. За мозги раба божьего Сысоева Валерки!

Наблюдатель подставил свой бокал под удар посуды Сысоева, выпил. Как всегда – без выдохов, затаенного дыхания или, наоборот, сладострастного причмокивания. Будто воду пил. Наверное, поэтому Сысоев и перестал в начале полета звать инопланетянина к столу. И больше звать не будет. Вот отметят выполнение работы, и пусть даже на глаза не появляется. Обойдемся.

– И между первой и второй… в смысле, второй и третьей… – Валерик разлил оставшееся в бутылке вино в два фужера, бутылку сунул под стол. – За бестолковых мудаков с синими рожами!

И выпил, не чокаясь, не обратив внимания – выпил Наблюдатель или нет.

Пьет – пусть пьет. Не хочет – ему же хуже. Хрен ему разрешают в командировке питаться так, как клиент. Не могут своему мальчику на побегушках разрешать то же самое, что и человеку, заработавшему сто миллионов… Вот с завтрашнего дня будет Наблюдатель у себя в каюте какую-нибудь пасту белковую жрать, а господин Сысоев – всякие изыски. Из принципа будет изыски трескать, пусть хоть через не могу или тошноту… Потому что – заработал.

Во-первых, придумал эту работу для себя. А во-вторых…

Если подумать, то он смог сделать то, на что не решились эти типы на планете… Не хватило у них храбрости, чтобы нажать на кнопку… да, на кнопку, на голубое на темно-синем. Сколько их на той планете было? Миллионы? Миллиарды? А никто… Никто…

Сысоев налил себе несколько раз подряд водки в рюмку и выпил, не закусывая.

Слабаки! И еще… Получается, что во всей долбаной Галактике… А ведь точно – во всей Галактике никто не смог такого… чтобы кнопку нажать… А почему? Ведь в Галактике народу должно быть до фигища… Твое здоровье, Валера! Твое здоровье!

Сколько, говоришь, народу в Галактике? Ну не миллиарды, миллиарды миллиардов миллиардов – вот сколько народу в Галактике, а никто не нажал кнопку, пришлось ждать, пока Валера Сысоев согласится… Додумается. Конечно… Ваше здоровье!.. Конечно додумается… А потом нажмет…

– А ты чего не пьешь?

– Спасибо, я пью. – Наблюдатель действительно налил себе водки и выпил. – Вот.

– Это правильно. За упокой, как я полагаю. Это скольких же я ухлопал, а? Я же убил? Это же оружие было?

Наблюдатель молча посмотрел в глаза Сысоеву и не ответил.

– Да ну ладно! Понятно же – придумали хреновину такую смертоубийственную, что даже сами боялись стрельнуть… Кнопочку нажать. Да ты не бойся, мне это без разницы, сколько на тот свет ушло синерожих, правда. Просто знать хочется. Всех противников на ноль помножил? Сколько лет они воевали? Ты же сам видел – пыли там полно было, значит, построили пункт управления, подключили кабеля к кнопке, а нажать – в носу не кругло, как мой дед говорил. Пришлось кого-то со стороны звать… Что, никого не нашлось на других планетах? Да ну брось, не может быть, чтобы я один такой умный… – Сысоев засмеялся. – Нет, понятно, что я да-ле-ко не дурак, но такая тьма народу… Если бы у нас понадобилось шарахнуть по кому-то ракетой… сотней ракет… что, не нашлось бы желающего? Даже не за камешки… не за сто миллионов, а так, по приказу и дисциплине. Ну не единственные же мы уроды во Вселенной, чтобы убивать вот так… пальцем нажать, и нет – миллиардов нет или миллионов… Из-за меньшего количества они не стали бы так беситься, правда? Ну колись – скольких я угробил?

Наблюдатель молчал.

– Ну одну-то страну – уж точно в дребезги. Сколько у них война длилась? Десять лет? Двадцать? Или у них, как у нас при Союзе, – холодная война была? А тут я… – Сысоев хихикнул. – Страну угробил? Или больше?

– На этой планете единое правительство уже более пятисот ваших лет, – сказал вдруг Наблюдатель.

– Врешь… Как это – единое правительство? Как это – пятьсот лет? А кто же стрелял? Я тебя спрашиваю – кто стрелял? Ведь и по мне стреляли… и по тебе заодно… Что же это – гражданская война получается? Или как?.. – Сысоев растерянно посмотрел на собеседника. – Если бы война у них была гражданская, так руины, наверное, были, нет? Город же был целым, пока мы по нему не проехали… Да и то… Сколько там домов разрушили… Не, ты не молчи, сволочь, не молчи!.. Что это было?

– Мы не обязаны, согласно договору, сообщать вам подробности выполненной работы. Вы подрядились… – Наблюдатель произнес это слово с нажимом, – подрядились нажать кнопку за сто миллионов долларов в драгоценных камнях. Работа была вам предоставлена, вознаграждение за нее – выплачено. Даже налог мы взяли на себя, все сто миллионов остаются у вас.

– Но…

– И никакой информации. Извините. – Наблюдатель отложил салфетку в сторону и встал. – Я пойду, пожалуй, спать.

– Спать… – пробормотал Сысоев, глядя на закрывшуюся за Наблюдателем дверь. – И хрен с тобой! А я вот…

Но пить не хотелось. И есть – тоже.

Выбросят они свою хавку. Или в холодильник сунут. Сысоев никогда не видел, как убирают со стола. И как накрывают, готовят, хранят продукты – тоже не видел. Наверное, клепают они эти деликатесы из какого-нибудь дерьма… Из космической пыли. И ржут потом, видя, как Валерка причмокивает, лопая все это… изысканное…

Да и черт с ними! Можно и котлету из опилок потерпеть, дома вон тоже никогда не видел, что именно в колбасу на заводе кладут… Не видел, а слышал разное. Похоже на икру – значит, икра… Валерик зачерпнул рукой из мисочки золотистую иранскую икру, облизал пальцы.

Не было, говоришь, войны? На планете не было, так, значит, с другой планетой воевали. Вон, танки у них без колес и крыльев летали, в космос тоже, наверное, вышли. Вот и…

Тогда какого они друг друга мочили, Валера? Нет, правда, зачем? Друг в друга… Этот, водитель, он ведь мог не в висок себе шарахнуть, а в тебя, Валерик. Ты бы и мяукнуть не успел. Нет, возможно, Наблюдатель такой крутой, что шансов у водителя не было до тебя добраться, но мог же он, скажем, танк в дом вогнать. Ломаются ведь танки, горят и взрываются, ты же сам, Валерик, видел… А он себе в висок. Почему? Зачем?

И те, что в гараже… Один-то не выдержал, бросился на Валерика… Бросился или просто так побежал, обычай у них такой, чтобы не самоубийство, а чтобы кто-то из ближних помог… ни хрена, ведь один из тех, кто побежавшего убил, сам себя потом… и в зале, где кнопка…

– Какого хрена? – спросил Валера у своего отражения в ванной.

Он, оказывается, уже пришел в ванную, между прочим.

– Какого черта они творили? – Валера прямо в одежде стал под душ. – Они меня сами привели, а потом… потом сами же себя и… или я включил часовой механизм? И вот я лечу, пьяный в дымину, а шестеренки в часиках крутятся, стрелка подходит и – бац! Только на хрена? И зачем кого-то для этого звать? А может…

Валерик стащил с себя мокрую одежду, бросил ее на пол ванной, вытерся и пошел в спальню.

Камешки светились в полумраке, словно он приволок с собой кусочек того неба…

– В коробку, сволочи! – прикрикнул Валерик. – Сто миллимонов… миллионов не могут просто так валяться…

Коробку пришлось вынести в кабинет, чтобы отсветы не мешали спать. Хотя…

Уснуть сразу не удалось – в голову лез один и тот же вопрос, не отпускал, лупил в виски и подкатывался тошнотой к горлу. Что я сделал? Что я, суки, сделал?

Пальцем пошевелил, да? И все? Все. Пальчиком в вот так…

Сысоев лежал на кровати, глядя в потолок и повторял раз разом:

– Что? Что? Что?

К утру он, наверное, уснул, потому что вдруг оказался в кабине того танка, хлопнул по плечу водителя и спросил:

– Зачем меня привезли? Что за кнопка? Что?..

Водитель усмехнулся болезненно, вытащил из-за спины свою странную матово-черную пушку… скользкую очень пушку, Валерик попытался отобрать ее у водителя, но не смог – скользкая, никак не удавалось ее схватить и вырвать из руки… Вспышка, мертвое тело свешивается с кресла…

Потом Валерик вошел в гараж, а фигуры, стоявшие вдоль стен, вдруг пошли к нему, замкнули в кольцо… шли-шли-шли-шли… приближались к нему… в руках – клинки, осколки радужного неба… а потом, когда до Валерика оставался один шаг, все фигуры – без глаз, без лиц – разом подняли осколки неба и вонзили в себя… И рухнули. А за ними оказались еще безликие силуэты, а за этими – еще… кровь текла, поднялась по щиколотки Сысоеву, потом выше, выше…

Сысоев закричал и проснулся.

Наблюдатель к завтраку не вышел. Да и сам Сысоев есть не хотел, выпил только чашку кофе и вернулся к себе в спальню.

Чего это его так?

Не мог же он и в самом деле совершить нечто такое – ужасное? Не мог? Ведь эта Галактическая служба – просто контора по трудоустройству. Ведь правда? Да, говорят, что через них можно и в наемники записаться на войну в другую звездную систему. Ну и что? Ну не миллионы и миллиарды людей убивать? И что за чушь – вот так приготовить кнопку и сто лет… даже пусть пятьдесят или тридцать… десять лет ждать, чтобы кто-то прилетел и нажал… Так ведь не бывает, это ведь бессмысленно… Правда ведь, бессмысленно?

Стоп. Стоп, мать твою!

А если… Если так – хотели кого-то замочить… целую планету или даже галактику… но ведь у них все по закону? За все нужно будет потом расплатиться… И никто не хотел становиться преступником, а нашелся умненький Валерик Сысоев, сам напросился… Его привезли к кнопке, подставили, даже камни дали, а на самом деле… на финише его уже будут ждать парни с наручниками… или как там у них выглядит арест?

Подставили. Вот теперь – похоже. Валерик вскочил, замер, пытаясь сообразить, что же теперь делать, потом метнулся в свои апартаменты, дрожащими руками, матерясь, вытащил из кармана рубашки, висевшей в шкафу, договор, листал-листал-листал… вот… в рамках закона, блин, не несет ответственности… заказчик не несет ответственности, а ГСПТУ гарантирует, что предоставленная работа совершенно законна и так далее…

И еще дальше – пункт, по которому Служба гарантирует, что предоставленные услуги не могут нанести вреда всему сообществу Земли. А ему ведь примерещилось, что это он мог и по Земле врезать, чтобы… ну просто, чтобы вроде как свой по своим ударил… Нет, все чисто. И славненько, простонал Сысоев, падая спиной на кровать.

Все, забыли.

Ничего такого не было. Может, это такая религиозная заморочка у них на планете была? Может быть такое? Типа, призвать бога… или дьявола… Или там новый реактор включить… или… Да не знаю я, что там могло быть, не знаю! И не интересно мне это ни хрена! Есть камни на сто миллионов. Есть мое будущее богатство. Бабы – любые, самые недоступные. Жратва – настоящая, не эта, сделанная из вакуума, а настоящая… Весь мир в его распоряжении – нормальный мир, с простым голубым небом, с нормальными людьми, которые не станут рыть колодцы, чтобы потом…

Перестать об этом думать.

И он перестал.

Только таскал каждый вечер с собой из бара бутылку чего-нибудь крепкого. Не важно чего, лишь бы крепкого, вырубающего с первого… ну со второго стакана. Утром вставал с ясной головой и без следа похмелья, выпивал чашку кофе, и снова пил-пил-пил… И снова просыпался здоровым и бодрым.

Сволочи! Сволочи, даже напиться толком не дают.

Не было ничего! Не могло быть такого… Он же не знал. Он не хотел ничего такого – ни водителя, запрокидывающегося с кресла, ни тех убивших себя… ни взрывов, ни рушащихся домов… Ничего он не хотел, кроме денег.

Он же все рассчитал, все-все-все-все… Он придумал работу, которая… невозможную работу, он не хотел убивать… или становиться причиной… причиной чего, мать вашу? Причиной чего он стал? Зачем была эта кнопка, почему люди убивали, чтобы он к ней попал, а потом сами себя…

Это не укладывается в голове. Не укладывается. Он не может ничего придумать. А если даже и сможет – как он поймет, что это вот… что эта его мысль – правильная, как выделит ее из десятков кошмаров, приходивших к нему в голову ночами?

– Открой! Слышишь, открой! – Сысоев несколько раз ударил кулаком в дверь комнаты Наблюдателя. – Открой.

– Да, конечно. – Дверь открылась, за ней стоял Наблюдатель, безукоризненно одетый и расчесанный, несмотря на поздний… или ранний час. – Я могу вам чем-то помочь?

– Ты… – Сысоев ступил через порог, отодвигая Наблюдателя в сторону. – Можешь. Должен, твою мать! Ты должен мне сказать – что там было? Что я сделал?

– Вы нажали кнопку. Пошевелили пальцем.

– Нет… Не-ет!.. Ты не выкручивайся. Не ври мне. Просто скажи – что я сделал? Что произошло после того, как я…

– Мы вернулись на корабль и улетели, – спокойно сказал Наблюдатель.

Сысоев завыл, сжав свою голову руками. Крутанулся на месте, замер, согнувшись почти вдвое.

– Ладно, – пробормотал он, не разжимая рук. – Ты не хочешь говорить просто так… Хорошо. Тогда сделаем по-другому… Вот…

Валерик сунул руку в карман брюк, вытащил горсть драгоценных камней, светившихся, как уголья. Протянул их Наблюдателю.

– Вот. Я не считал, взял, сколько в руку вместилось. И вот еще, – он выгреб камни из другого кармана. – Тут, наверное, половина всего… Возьми. Хочешь – себе, хочешь – отдай своему начальству… Только скажи, что я сделал! Скажи, прошу… Мало? Тебе этого мало? Да все забери! Все! Я же не смогу жить дальше… не смогу… Я хочу знать! Ты должен… Ваша контора должна… Все забирайте! Я хочу расторгнуть договор. Да. Я хочу расторгнуть договор. Вот, смотри…

Сысоев вытащил из нагрудного кармана рубахи мятый, потертый на сгибах договор, сунул его в лицо Наблюдателю.

– Вот, смотри! Это ваш чертов договор! И нет его! – Сысоев несколькими движениями разорвал договор в клочья. – Нету договора! Нету!

Наблюдатель молчал.

– Что? Что не так?

– Договор может быть расторгнут только по обоюдному согласию сторон, – сказал Наблюдатель. – И до начала его выполнения. Сейчас договор расторгнут быть не может. Извините.

– Сволочи… – простонал Сысоев.

Он повернулся и вышел из комнаты.

– Вы забыли камни, – сказал ему вдогонку Наблюдатель.

– Я знаю, – сказал Сысоев.

Утром Сысоев нашел все камни в миске на обеденном столе.

Последний завтрак.

– Я не смогу жить, – тихо сказал Сысоев, глядя сухими глазами в стену перед собой. – Так никто не сможет жить.

– Вы сможете, – так же тихо сказал Наблюдатель. – Вы – сможете.

– Такая я сволочь? – спросил Сысоев.

– Да, – ответил Наблюдатель, – именно такая. Галактическая Служба По Трудоустройству благодарит вас за то, что вы воспользовались нашими услугами.

– Какие же вы… – начал Сысоев. – Какие вы…

– Мы только предоставляем работу. Ничего более, – прервал его Наблюдатель. – А выбираете вы ее сами.

Майк Гелприн, Александр Габриэль

Со-чинители

Вдовый кузнец Алфей умер на исходе ночи, самую малость недотянув до первых солнечных лучей. За два часа до смерти он велел гнать сиделок и звать старшего сына.

Дюжий, угрюмый и свирепый Трой встал, понурившись, у изголовья отцовского ложа. Трою предстояло теперь унаследовать кузницу и махать молотом до конца своих дней. Выбора у него не было.

Алфей тяжело, хрипло, с присвистом дышал, словно прохудившиеся кузнечные мехи. Глаза его были закрыты.

– Я здесь, отец, – переступив с ноги на ногу, напомнил о себе Трой.

Старый кузнец разлепил веки.

– Сынок, – прохрипел он. – Мне нечего сказать тебе, нечем тебя напутствовать. Прошу лишь об одном: смирись. На тебе брат и сестры. Не прекословь, когда творцы придут забирать наше, кровное.

Трой стиснул зубы. Творцов он ненавидел. И был бессилен. Как и все прочие, как любой и каждый обитатель некогда могущественного, а ныне порабощенного, на колени брошенного королевства. Творцы были жестоки и скоры на расправу. Непокорность и неповиновение строго и неизбежно карались. За своеволие, ослушание, неуплату податей провинившихся гнали на каторгу. В соляные копи. В каменоломни. Вместе со всяким сбродом, отправляющимся туда же за кражи, разбои и грабежи. Грехи посерьезнее карались смертной казнью.

– Я понял тебя, отец, – проговорил Трой глухо. – Я буду покорным.

– Хорошо, сынок. Позови теперь младшенького.

Бледный, узкоплечий, тонкий в кости Илай на брата не походил совершенно. Для семейного дела он по хилости не годился, даже в подмастерья. Перебивался случайными, разовыми приработками – за гроши.

– Подойди, сынок, – тихо, едва слышно велел умирающий. – Наклонись. Ближе. Еще ближе. Еще.

Илай коснулся ухом дряблых, обнесенных белесым налетом старческих губ.

– Слушай, сынок, и запоминай. Мой отец погиб, когда я был младенцем. На второй день нашествия, когда творцы взяли город. Знай: твой дед не был ни кузнецом, ни брадобреем, ни сапожником, как его сыновья. Он был чинителем, магистром второй ступени.

Илай охнул от изумления. Об ордене чинителей ходили лишь слухи, шепотом, из уст в уста. Говорили, что были магистры могущественны и способны изменять мир, латать образовавшиеся в нем прорехи, чинить их, штопать, затягивать. Унимать штормы и гасить ураганы, призывать грозы и разгонять тучи, возводить крепостные стены и приводить в смятение неприятеля. Как чинители это проделывали, было неведомо, но поговаривали, что владели они древними тайнами, доступными лишь избранным и посвященным.

Всякое говорили, и где правда, где вымысел, было не отличить. Наверняка знали лишь, что остановить нашествие чинители не сумели, и творцы истребили их всех поголовно, а замок ордена сровняли с землей.

– В кузничном подвале, в восточном углу, найдешь сундук, – из последних сил прохрипел Алфей. – В нем потайное дно. Под ним Книга. Возьми.

Илая передернуло. Книги были запрещены, все, кроме букварей и часословов, по которым обучались толмачи-грамотеи. Да еще долговых свитков, в которые те записывали суммы податей. В грамотеи отбирали творцы почему-то самых нерадивых, косноязычных и туповатых недорослей. Прочие Книги были уничтожены сразу же после нашествия, так же, как королевская библиотека, в которой они хранились. Редкие уцелевшие экземпляры неизбежно сжигались на кострах, иногда вместе с утаивавшим их владельцем.

– Зачем, отец? – выдохнул Илай. – Что я буду с ней делать?

Старый Алфей выгнулся на ложе дугой. Тонкие струйки крови родились в уголках губ и зазмеились по щекам. Глаза закатились. Судорожно хватая воздух распяленным ртом, кузнец силился вытолкать, выдавить из себя слова.

– Тайны, – с трудом разобрал Илай. – В Книге тайны чинителей. Никому…

Старик захрипел и смолк. В последний раз содрогнулся, вытянулся на ложе. Илай попятился. Спиной отворил входную дверь. Обернулся к брату и сестрам. Трой стоял молча, насупившись. Рослая, черноволосая и гордая красавица Марица обнимала светленькую робкую Ладицу за плечи. Илай потупил взгляд.

– Нашего отца, – проговорил он медленно и скорбно, – нет с нами больше.

В кузничный подвал Илай спустился на третью ночь после похорон. Не без труда отворив скрипучую дубовую дверь, ступил в стылую, волглую темноту. Запалил свечу и двинулся в восточный угол.

Он долго возился с сундучными замками, один за другим пробуя ключи из тяжеленной связки, пока не подобрал нужные. Еще дольше искал, как отпереть тайник. Когда утопленный под замысловатую бронзовую ковку рычажок наконец щелкнул и дно сползло в сторону, Илай облегченно выдохнул. Утер со лба пот и медленно, осторожно погрузил руки в зазор…

Книга была тяжелой, толстой, с черным, прошитым ребристыми бинтами по корешку кожаным переплетом. Позолота на рельефном тиснении от времени облупилась и мимозовым цветом желтила пальцы. С минуту Илай любовался Книгой, бережно держа ее в руках. Затем раскрыл, вгляделся и едва не застонал от огорчения и жалости.

Страницы Книги оказались поврежденными, скукоженными, порою слипшимися, тронутыми плесенью по краям. Покрывающие их рукописные знаки растянулись, размылись, слились в аляповатую неразбериху. Илай лихорадочно листал страницы, одну за другой. Лишь на паре десятков из них сохранились по две-три уцелевших строки. В тусклых отсветах пламени со свечного огарка они казались траченными мошкарой повязками, случайным образом наложенными на сплошную гнойную рану. Илай до рези в глазах вглядывался в чудом сохранившиеся символы. Он знал, что называются они буквами. Только отличить одну от другой не умел.

Мытари явились в дом кузнеца Троя месяц спустя. Конный творец в пурпурной, подбитой серебристым мехом накидке. И пеший толмач-грамотей в обычных обносках.

Братья встречали мытарей на крыльце. Трой нервно теребил пальцами завязку подвешенного к поясу кошеля. Илай кожей чувствовал исходящую от брата ненависть. Будь его воля, Трой заколол бы чужака закаленным в горне клинком, всадил бы в него арбалетную стрелу или удавил бы собственными руками.

Воли не было. Ни у Троя, ни у кого иного. Сталь творцов не брала. Не разили мечи и кинжалы. Не долетали стрелы. Ломались, нарываясь на невидимую преграду, древки копий и пик. Камень и кость не брали тоже. И не доставали руки – слабели, заламывались, гнулись, увязали в воздухе, словно в плавленом воске.

Творцов хранили невидимые и невиданные обереги. Свойства их людям были неизвестны. Но хорошо известно, что выйдет, если попытаться оберег одолеть. Бунтовщиков и непокорных казнили. На мощенной гранитом площади перед бывшим королевским дворцом, в котором со времен нашествия обитали чужаки. Публично казнили, в назидание прочим. Рубили головы на плахах, сжигали заживо на кострах, давили шеи в виселичных петлях. А бывало, что умерщвляли неведомо как: падал внезапно человек навзничь и в мучительных корчах испускал дух.

Илай мотнул головой и отогнал мысли о казнях и казненных. Грамотей Эшмай, сын неизвестного отца и гулящей трактирщицы, неповоротливый, вечно сонный одутловатый увалень, развернул уже долговой свиток.

– Со-рок золо-тых, – морщась от натуги, по складам считывал с бумаги Эшмай, – с дела. По два золо-тых по-душно. Всего со-рок восемь.

– Почему сорок с дела? – Трой едва сдерживал ярость. – В прошлом году было тридцать пять!

– Дык это, – почесал в затылке Эшмай. – Как его. Повысили, ну. Эти, как их, – грамотей покосился на клюющего носом в седле творца. – Ты чего?

– А жить мы на что будем? – выкрикнул Трой.

Эшмай заморгал.

– Дык это. Как его. Забыл, – признался он. – Подожди, сейчас спрошу.

Он обернулся к конному и, то и дело запинаясь, принялся извергать из себя слова на чужом языке. Хлопая глазами, выслушал ответ и, наконец, перетолмачил:

– Сказал, не его дело. Больше ничего не сказал.

Трой скрежетнул от злости зубами, стянул с пояса кошель. Отсчитал сорок восемь золотых – половину годовой выручки. Второй половины едва хватит теперь, чтобы не протянуть с голоду ноги.

Творец принял подать, сноровисто пересчитал монеты, упрятал в холщовый мешок и сунул его за пазуху. Вытянув плетью коня, умчался прочь.

– На, – грамотей протянул Трою гусиное перо. – Вот здесь это, крест поставь. Что, значит, уплатил.

Брезгливо поморщившись, Трой черкнул пером в долговом списке. Повернулся спиной и скрылся в доме, с грохотом захлопнув за собой входную дверь.

Илай спрыгнул с крыльца и шагнул к грамотею.

– Почтенный Эшмай, а букварь – это очень сложно? – стараясь звучать заискивающе и подобострастно, спросил он.

– Дык это, – грамотей надулся от важности. – Еще бы. Не всякому по плечу. Одних букв столько, что пока все запомнишь, ум за разум зайдет.

– Почтенный Эшмай, а можно хоть краем глаза на ваш букварь посмотреть?

Грамотей почесал в затылке.

– Это как его… Не полагается вообще-то, – неуверенно пробормотал он. – Но если как бы это… мельком… Так и быть, приходи вечером в трактир.

* * *

Сквозь стрельчатое окно Тао с тоской глядел на перья пеленающих солнце облаков.

Солнце было чужое. И небо было чужое. И земля, которую империя творцов забрала себе. И люди, что жили и живут на этой земле. И море, которое полста лет назад с юга на север пересекла боевая эскадра.

Тао появился на свет пятнадцатью годами позже, ему не довелось участвовать в победной кампании. Но наместнику Дарио под восемьдесят, он был среди тех, кто полстолетия назад высадился на этом побережье. Острота ума у Дарио ослабла с годами, его творения утратили силу. Но наместник помнит, как было. Помнит, как за считаные дни творцы сломали не слишком искусную защиту и истребили тех, кто пытался сопротивляться. Тао частенько черпал вдохновение и силу в рассказах старика о былых временах. И о северных варварах, которые называли себя чинителями и владели зачатками творческого дара, но лишь зачатками и потому не смогли дать отпор и были казнены, когда крепостные стены пали.

Эскадра ушла еще дальше на север, чтобы покорять новые земли. Гарнизон остался. Сейчас в нем две сотни умеющих творить воинов. С одной стороны, вполне достаточно, чтобы держать в покорности пять тысяч дюжин лишенных дара творчества варваров. С другой – ничтожно мало, если произойдет непредвиденное. История знала случаи, когда беспечность на местах приводила к восстаниям и бунтам. Когда в отсталых, закосневших в невежестве варварских племенах рождались вдруг одиночки, наделенные невиданной силой, способные творить и вести соплеменников за собой. И если появление такого проморгать, прохлопать, позволить ему набрать мощь, то разъяренная, напитавшаяся силой толпа пробьет защиту творцов, подавит оберегающие заслоны и вырежет, утопит в крови гарнизон.

Тао здесь для того, чтобы этого не случилось. Он молод и одарен. Творец первой череды – таких, как он, в Империи наперечет. Тао может гордиться – к своим тридцати пяти он многого добился. Его, несмотря на то что прозябает в глуши, на родине знают и ценят. Сам император восторгался его творениями. Когда наместник Дарио умрет, Тао займет его место.

И тем не менее творец первой череды тосковал. Нет, не по роскоши имперской столицы и даже не по ее дворцам, фонтанам, библиотекам и театрам. Тосковал по людям. По университетским товарищам. По восторженным, аплодирующим слушателям, перед которыми нередко выступал. По знатокам, способным оценить тонкость, изысканность и гармонию творения. И, наконец, по женщинам. По одухотворенным, гордым и нежным женщинам, умеющим принимать и дарить любовь.

Тао приходилось брать местных девушек. Легким, небрежным творением укладывать красавиц в постель. Только вот, отправляя такую восвояси наутро, он всякий раз испытывал разочарование и горечь. Плотская любовь удовлетворение давала лишь телу. Чувств не было, и потому душа оставалась нетронутой и холодной.

Он множество раз подумывал о том, что надо бы влюбиться. Заставить себя полюбить варварку, невзирая на ее ограниченность и невежество. Заставить не получалось: любовь не поддавалась рассудку. Так же, как не поддавалась творениям.

Человека можно принудить к поступку, говорили творцы-основатели, и он будет действовать сообразно твоим интересам. Но принудить человека в твоих интересах мыслить и чувствовать невозможно.

Варвары исправно платили дань – раз в год торговый караван заходил в порт, сундуки с золотом и тюки с товарами на канатах спускали в трюмы. Тех, кто не мог уплатить или отказывался уплатить, без лишних слов отправляли на каторгу. Остальные терпели, гнули хребты и шеи, покорно кланялись, в страхе шарахались прочь, заискивали, угодничали. И ненавидели. Даже дети. Даже девушки, которые делили с творцами ложе. Даже ленивые и ограниченные молодчики, которым позволили обучиться грамоте и затвердить расхожие слова из чужого языка.

У Тао ненависти не было. Напротив, он зачастую сочувствовал угнетенным и бесправным северянам. Излишнюю жестокость не одобрял, на публичных казнях старался не присутствовать и не раз просил наместника помиловать преступника, хотя умом и понимал, что править порабощенными племенами следует железной рукой.

Тао покинул каменную клетку, как называл отведенное ему помещение на цокольном этаже некогда принадлежащего королевской семье дворца. Взбежал вверх по мраморным ступеням короткой винтовой лестницы, пересек парадную залу, кивнул стоящей на страже в дверях паре творцов низшей, четвертой череды и отправился на конюшню.

Конные прогулки Тао любил, пускай ступать жеребцу приходилось не по столичным бульварам, а по крытым прохудившейся брусчаткой узким и кривым варварским переулкам. Тем не менее немало гармоничных, элегантных и дерзких творений Тао сложил именно здесь, на чужой земле, под чужим небом с чужим солнцем на нем. Сложил, покачиваясь в седле под варварскую суету и разноголосицу.

Тао вспомнил слова, которые произнес десять лет назад, через месяц после того, как впервые ступил на эту землю.

Каким бы мудрым ты себя ни числил

в соцветьях слов и праведных трудов –

но каменеют, каменеют мысли

под тяжестью январских холодов.

И кажется, утрачена основа;

весь этот мир – как ястреб, сбитый влет,

и не осталось ничего живого,

лишь лед и снег, все те же снег и лед.

Реки замерзшей неподвижна лента,

угрюмый берег, гибельная жуть,

– Зима, послушай: с этого момента

не гневайся и милосердней будь!

Холода стояли страшные. Старые творения прохудились от времени и с морозами больше не справлялись. Творцы нижних черед не справлялись тоже. Зимы с каждым годом становились все суровее. Так было до тех пор, пока не появился Тао.

* * *

Ночь за ночью Илай проводил в подвальной темноте, едва разбавленной тусклым светом, мятущимся с восковых свечей и огарков. Он исхудал, осунулся и не помнил, когда в последний раз ел досыта и спал вдоволь. Сложить буквы в слова удалось без особого труда. И теперь эти слова завораживали Илая, затягивали в себя, держали и не желали отпускать.

«…надлежит собрать воедино свое естество, сосредоточиться, и тогда…»

«…всякий предмет похож на какой-либо другой. Найди сходство и…»

«…слабеют со временем. Ищи новые сочетания взамен утративших силу. Чтобы починить…»

«…от простого к сложному. Сначала отвори дверь, зажги свечу, порази дикого зверя и лишь потом чини мир…»

«…тем сильнее, чем сильнее речи твои, тем надежней, чем больше ты вложил в них, тем быстрее…»

Раз за разом Илай вчитывался в обрывки фраз, повторял их, заучивал, произносил вслух, выкрикивал в гулкий подвальный мрак. И… ничего не происходило. Вообще ничего.

Тайны чинителей, о которых говорил умирающий отец, остались в пропавших, размытых строках. Илай знал это точно, наверняка. Он мучительно пытался вернуть пропажу, по горстке уцелевших слов догадаться об утерянном.

– Сначала отвори дверь, – в который раз повторил Илай. – Всякий предмет похож на какой-либо другой. На что похожа дверь?

Подвальная дверь была похожа на дверь. И только на нее. Дверные косяки походили лишь на другие косяки. Петли – на другие петли. Плотно подогнанные друг к дружке дубовые доски разве что на соседние.

У Илая кружилась голова, мысли путались, неведомая мудрость чинителей, казалось, издевалась над ним. Подвальная дверь словно скалилась, ухмылялась замочной прорезью.

– Ухмылялась. – Илай растерянно проговорил последнюю мысль вслух. – Но дверь же не рот, чтобы ухмыляться. Хотя…

Его внезапно пробило холодным потом. Дверь открывается – так же, как и рот. Распахивается. Если снять дверь с петель и опрокинуть на бок, она и формой будет напоминать…

– Рот, откройся! – не додумав, выпалил Илай. – Ну же! Ну!

Ничего не произошло опять. Илай утер со лба испарину.

– Рот, отворись! – выкрикнул он. – Распахнись! Расширься!

И вновь ничего.

– Раззявься!

Он отшатнулся, налетел спиной на сложенную в углу ветхую рухлядь и лишь чудом устоял на ногах. Дверь со скрипом отворялась. Медленно, будто нехотя. Сама по себе.

В два прыжка Илай оказался на пороге. Ухватил дверь за ручку, с грохотом захлопнул, отступил на шаг.

– Рот, раззявься! – выкрикнул он.

Дверь, скрипя, с натугой отворилась вновь.

Дни и ночи слились для Илая в безвременье. Отворять двери стало для него самым важным, единственно важным занятием.

– Рот, ощерься! Оскалься! Распялься!

Двери отворялись. От одних слов медленно и неохотно, от других – мгновенно и настежь. Вот что означало «… тем сильнее, чем сильнее речи твои, тем надежней, чем больше ты вложил в них, тем быстрее…». Редкие, неожиданные слова действовали сильнее обиходных и досужих. Те слова, которые трудно найти, которые таятся на задворках ума, и надо собрать свое естество воедино, чтобы извлечь их наружу.

Двери отворялись. С каждым днем все медленней и неохотней. Пока не перестали отворяться совсем.

«… слабеют со временем. Ищи новые сочетания взамен утративших силу. Чтобы починить…», – вот это о чем, понял Илай. Со временем слабеют слова и сравнения, необходимы другие, свежие. Их надо искать.

Так: дверь похожа на рот. А он на что? Рот похож на…

– Илай, что с тобой? – окликнула брата пятнадцатилетняя белокурая Ладица. – На тебе уже который день лица нет!

Илай обернулся на голос.

– На что похож рот? – рассеянно спросил он. – Обычный рот. На что?

– Ни на что, – удивилась сестра. – Зачем тебе это? Ты бы лег поспать, Илай. Ляжешь? Ну пожалуйста, ради меня! На тебя смотреть больно.

Илай оглянулся по сторонам.

– Понимаешь, – прошептал он. – На что похож рот, крайне важно. Неимоверно важно, поверь. А я никак не могу сообразить.

– Ну, например, на пасть, – улыбнувшись, сказала Ладица. – У людей рот. А у волков, – она засмеялась, – пасть, чтоб им всем пропасть.

Илай охнул. Обнял сестру за плечи, наскоро поцеловал в лоб и умчался.

– Пасть – пропасть, – бормотал он, сбегая по узкой лестнице в подвал. – Что-то в этом есть, точно есть. Два разных слова одинаково звучат. Они созвучны. А если найти другие, но тоже сходно звучащие?..

Пасти. Волчьи пасти. Собачьи. Звериные. Теперь двери. Дубовые. Тяжелые. Резные. Старинные. Илая внезапно осенило.

– Пусть двери мне откроются старинные, как пасти открываются звериные, – выдохнул он.

Подвальная дверь распахнулась, будто ее со всей силы пнули ногой. Илай долго стоял на месте, осмысливая произошедшее. Затем довольно потер руки и зашагал прочь.

С заколоченной, приржавевшей к петлям дверью заброшенной пекарни на восточной окраине города он бился с неделю. И уже готов был сдаться, но неожиданно сложил в уме созвучные строки.

– Откройся, дверь. Откройся резко, до конца, как жизни смысл всегда открыт для мудреца, – попросил Илай, и гвозди выпали из пазов, рыжей трухой осыпалась ржавчина.

Двери отворялись теперь перед Илаем одна за другой. Сами по себе слетали засовы, без всяких ключей отпирались замки. И – зажигались свечи.

Был перед дверью тусклый свет. А за –

черным-черно, хоть выколи глаза.

Что ждет меня за дверью – не пойму,

не одолеть сгустившуюся тьму…

И как последний житель на земле

я тихо прошепчу в кромешной мгле:

– Пускай лесным цветком взойдет в ночи

победный яркий огонек свечи!

Слова и сравнения! Созвучные слова и необычные, неожиданные сравнения, вот в чем все дело, – вывел для себя Илай. – Созвучиями и силой слов можно чинить мир. А значит… А значит, можно и его изменять.

* * *

Есть все же некое очарование в варварском городе, думал Тао, мерно покачиваясь в седле. В гончарных и кожевенных мастерских, пристроенных к дощатым и бревенчатым жилищам. В ветряках на склонах пригородных холмов и мельничных колесах на речном берегу. В приземистых скобяных лавках и шумных питейных заведениях. Мимо одного такого Тао как раз сейчас и проезжал. В открытое окно были прекрасно видны творцы четвертой череды Флао и Алео, расправляющиеся с кислым местным пойлом в глиняных кружках. Тао поморщился – сам он предпочитал тонкие отечественные вина, за которые платил немалые деньги купцам с торговых судов.

– Господин творец! Господин творец!

Тао повернул голову. К нему неуклюже семенил выряженный в обноски оборванец из тех, кому позволили освоить местную грамоту и с грехом пополам заучить расхожие слова великого языка творцов.

– Лошадь. Конь, – оборванец запнулся и принялся чесать в затылке, – плохо ходить. Не бежать. Э-э… Хромать, – вспомнил он наконец нужное слово. – Левый вперед нога.

Тао бросил оборванцу медяк. Спешился, осмотрел конское копыто, сносившуюся подкову и досадливо крякнул. В задумчивости он не обратил внимания на недомогание породистого жеребца, которого выписал из метрополии, потратив полугодовое жалованье.

Подкову можно было исправить примитивным творением, но настроения тратить слова на подобный пустяк у Тао не было.

– Любезный, – обратился он к полуграмотному оборванцу, – как тебя по имени?

– Эшмай, господин творец.

– Нет ли поблизости кузнечной мастерской, любезный Эшмай?

Кузница оказалась неподалеку. Оборванец, изнемогая от услужливости, в поводу повел к ней жеребца. Тао неспешно зашагал следом. Остановился в воротах. Осмотрел добротное, сложенное из жженого кирпича строение с островерхой треугольной крышей. Примыкающий к ней жилой дом в два этажа с резным крыльцом и белеными ставнями. Перевел взгляд на кузнеца в дверях мастерской – дюжего молодчика, кряжистого, с угрюмым лицом и мосластыми, бугрящимися мышцами ручищами.

– Мастер звать Трой, – залебезил оборванец Эшмай. – Очень шибко работать.

Тао кивнул. Шагнул в створ ворот, выудил из кармана пригоршню имперских монет и бросил под ноги кузнецу. Сумма наверняка в несколько раз превосходила цену за немудреную работу, но скупиться и торговаться Тао не привык.

Кузнец подобрал монеты, коротко поклонился и скрылся в мастерской. Тао недовольно поморщился – этот Трой с мрачным лицом и дерзким взглядом решительно ему не понравился. Покорности и угодливости в кузнеце не было ни на грош.

Молодчик закончит на плахе, по опыту заключил Тао, если только не угодит в петлю раньше. Таких, как…

Он не додумал, потому что входная дверь жилого строения вдруг распахнулась и на крыльцо ступила девушка. Рослая, стройная, черноволосая и кареглазая красавица лет двадцати. У Тао перехватило дыхание – варварка была чудо как хороша.

– Кто это? – обернулся он к Эшмаю.

– Марица, господин творец. Мастер Трой сестра.

Девушка застыла на крыльце, уцепившись за резные перила и глядя на незваного гостя с явственной неприязнью. Тао почувствовал, как мужское желание властно накатывает на него, кружит голову и наливает кровью чресла.

– Она пойдет со мной, – бросил он оборванцу, – скажи ей, что она прекрасна и я хочу ее.

Эшмай разразился гортанным местным говором, и Тао внезапно устыдился. Он огрубел в этой глуши. Стал циничен и разучился ухаживать за женщинами. Попробовал бы он сказать такое имперской девушке – пощечиной бы не отделался.

– Твои глаза, как бархат на слюде, – выпалил Тао начало приворотного творения и осекся. Для такой девушки старые, не раз опробованные строки не годились. Она заслуживала экспромта – творения, рожденного сильным, неодолимым чувством. Внезапного, стихийного и потому называемого стихотворным.

Сегодня я в твоей безмерной власти,

со светом солнца я тебя сравню…

Доверься мне, моей внезапной страсти,

в душе моей зажженному огню!

Девушка, не сводя с Тао взгляда, спустилась с крыльца. Он шагнул ей навстречу, протянул руки, прилившая к лицу кровь заплетала, туманила мысли и расслабляла тело. Поэтому выскочившего из мастерской и молча бросившегося на него кузнеца с молотом в руках Тао заметил, лишь когда тот был уже в пяти шагах.

Навыки фехтовальщика сработали прежде, чем творец понял, что атакован. Он отскочил в сторону, выдернул из ножен клинок. С разворотом, с оттяжкой нанес удар. Тонкое стальное лезвие, стократно усиленное боевым творением, развалило кузнечный молот пополам. Атакующий споткнулся, не устоял на ногах и с ходу сунулся лицом в землю.

* * *

– Илай! Наконец-то! Наконец-то ты вернулся!

Заплаканная Ладица бросилась на шею брату. Илай оторопел. Заветам чинителей он решил следовать слепо и еще затемно покинул город, чтобы поразить дикого зверя. Когда рассвело, пошел дождь, но Илай не обращал внимания. Он бродил по редколесьям, взбирался на холмы, спускался в распадки, продирался через буреломы. К полудню дождь ослаб, ветер проредил тучи, к трем пополудни и вовсе смел их с небосвода. Все, кроме одной, хмурой, нахохлившейся и упрямо тянущейся вслед за уплывающим к западному горизонту солнцем. Когда туча выпростала сизое щупальце и уцепилась за обод солнечного диска, Илай наткнулся на кабаний след.

– В небе туча одинокая видна, в роще молнией убило кабана, – выпалил он. И едва не оглох от грянувшего вслед за молнией грома.

– Что случилось? – пробормотал Илай, обнимая сестру за плечи.

– Трой… Творцы, – лепетала Ладица сквозь всхлипы. – Они забрали Троя. И Марицу.

Творца, рослого плечистого красавца с вьющимися золотистыми волосами до плеч, привел толмач-грамотей Эшмай. Трой взялся перековать охромевшего жеребца, и тут на свою беду на крыльцо вышла Марица.

– Творец… Он сказал… Эшмай сказал… – сбивчиво причитала Ладица. – Что творец хочет. Хочет…

– Что сказал?! – тряхнув сестру за плечи, рявкнул Илай. – Чего он хочет?

Ладица охнула, лицом ткнулась ему в грудь.

– Ее. Как… Эшмай перетолмачил. Как женщину. Трой услышал и бросился на творца с молотом. И тот… Тот срубил его на бегу.

– Насмерть? – ахнул Илай. – Да приди же в себя!

Ладица перевела дух.

– Нет, – замотала она головой. – Не насмерть, только лишь оглушил. На крики прискакали еще двое. Те, что вечно наливаются пивом в трактире. Они связали Троя, перекинули через седло и увезли с собой.

– А Марицу?

Сестра подняла на Илая заплаканные глаза.

– Я до сих пор не могу поверить. Марица пошла сама.

– Как это сама?

– Да так. Творец прокричал что-то на своей тарабарщине, и Марица пошла за ним. Словно неживая. Словно во сне. Он помог ей забраться в седло, сам запрыгнул сзади и увез.

Илай отстранил сестру.

– Это была не тарабарщина, – проговорил он твердо. – Я знаю, что это было. Собирайся!

– Куда собираться? – опешила Ладица. – Зачем?

– Нас будут искать. Мы отправляемся в заброшенную пекарню на восточной окраине.

– А Трой? Он же в Черном мешке. Его завтра казнят!

Черным мешком называли подземные казематы, в которые творцы перед казнью бросали провинившихся. Илай подобрался. Сейчас он не походил на мечтательного, тщедушного, непригодного для тяжелой работы юношу. В нем была сила, яростная, могучая сила, она расплавленной сталью обжигала сердце.

– Казни не будет, – твердо проговорил Илай. – Я сейчас расскажу тебе кое-что. До вторжения творцов нашу землю хранили словесники. Они называли себя чинителями. Чинители умели силой слова управлять миром. Отец нашего отца был одним из них, магистром второй ступени. Я наследовал ему.

– Ты? Ты – чинитель?

– Чинителей нет в живых. Но я, наследник своего деда по крови и по духу, сопричастен чинительству. Я – со-чинитель!

* * *

– Кто ж знал, – винился Тао перед обнаженной, недвижно лежащей на смятой постели и безучастно глядящей в потолок красавицей с высокой грудью. – Кто ж знал, что ты девственна.

Высокомерный осел, выругал он себя. Сколько раз собирался выучиться хотя бы основам варварского языка. Тогда не пришлось бы сейчас…

Эта варварка, эта Марица не походила на десяток смазливых простушек, которых Тао легко укладывал в постель, небрежно отсылал прочь наутро и на другой день забывал. В ней явственно чувствовалась порода, гордость, достоинство, будто родилась Марица не в неимоверной глуши, а в имперской столице. А он обошелся с ней, одурманенной стихотворным приворотом, как похотливый мужлан с дешевой шлюхой.

– Прости меня, – прижал руки к сердцу Тао. – Я заглажу свою вину, вот увидишь. Я велю…

Закончить фразу он не успел – в дверь заколотили снаружи.

– Творец Тао!

Тао вскочил. Набросил на голое тело накидку и метнулся к дверям. На пороге стоял бледный, всклокоченный творец четвертой череды Алео.

– Что стряслось? – спросил Тао встревоженно.

– Варвар сбежал.

– Как это сбежал? – Тао обмер. – Вы шутите?

– Ничуть. Он умудрился взломать темницу и высадить дверь. Затем дверь, запирающую тюремный коридор. И ту, что ведет из подземелья наружу. На часах стоял творец третьей череды Сетрио. Варвар убил его – сломал ему шею.

– Этого не может быть, – ошеломленно выдохнул Тао. – Не может, и все тут.

Он лихорадочно принялся одеваться. Убить творца невозможно, его хранят защитные творения. Полдюжины творцов второй череды ежедневно слагают новые вдобавок к уже существующим, проверенным и не утратившим еще надежность. Сломать защиту ни одному варвару не под силу. Это не под силу даже сотне варваров. Если только…

Тао почувствовал, как липкая, тягучая волна страха зародилась внутри и хлынула в сердце.

– Пойдемте, творец, – бросил Тао. – Я хочу посмотреть на месте.

На пороге он спохватился, метнулся назад к по-прежнему недвижно лежащей на постели девушке.

– Приходи вечером снова, – отчаянно жестикулируя, зачастил Тао. – Я велю прислать за тобой. Придешь? Постой!

Он рванул тесемку кошеля, вытряс содержимое на мятые простыни.

– Здесь пятьдесят золотых. Это не плата за любовь, поверь. Это дар, я дарю их тебе. Возьми, прошу тебя!

Девушка молчала. Тао скрежетнул зубами с досады и поспешил прочь. Получасом позже он осмотрел подземелье. Еще четверть часа спустя велел передать наместнику Дарио, что просит срочной аудиенции.

– Дело крайне серьезное, наместник, – сказал Тао, едва выпрямившись после предписанного этикетом поклона. – У них появился… – Он на мгновение замялся и закончил решительно: – Творец. Самородок, обладающий даром невиданной силы.

Старый наместник закаменел лицом.

– Вы уверены? – хрипло переспросил он.

– К сожалению, уверен. Это он устроил кузнецу побег. Взломал тюремные запоры, не глядя на них. И разбил защитные творения, не видя человека, которого они защищали. Такое под силу лишь лучшим из лучших, творцам высшей череды.

Старый Дарио долго молчал. Творцы высшей череды рождались в империи не чаще чем раз в столетие. Их творения были бессмертны и заучивались потомками наизусть.

– Этого варвара надо разыскать и умертвить, – прохрипел наместник наконец. – Как можно скорее и чего бы это ни стоило. Я уже немолод, мой ум потерял былую живость. Я отдаю вам главенство: возьмите это на себя, творец. Прикажите бросить на поиски все силы.

Тао поклонился и двинулся на выход. Творческим даром в той или иной мере был наделен каждый, кому посчастливилось родиться в империи. Дар развивали с младенчества. Творить обучали в яслях, потом в школах, самых способных – в университетах и академиях. Таким образом, сложить творение мог всякий. Но большинство владело лишь обычным, разговорным стилем, простым и потому называемым прозой. Творить ритмическим, рифмованным слогом умели немногие. И лишь очень немногие умели так, что под их властью оказывалась сама сущность мира, сама история. Именно они, творцы первой и высшей черед, затевали и выигрывали войны, меняли местами времена года, останавливали землетрясения, осушали реки, воздвигали города.

У варваров творческий дар отсутствовал или находился в примитивном, зачаточном состоянии. Но он, именно он всегда был и оставался наиважнейшей угрозой империи, поскольку даже в отлученных от грамоты и письма, забитых, бесправных племенах иногда появлялся самородок. Таких надлежало уничтожать. Немедленно – прежде чем дар успевал набрать полную силу.

Творец четвертой череды Алео разыскал Тао за час до полудня.

– У меня для вас новости, – поклонился он. – Во-первых, беглый кузнец далеко не ушел. Он пробирался в восточные кварталы, но напоролся на конный разъезд. Творец третьей череды Брао обездвижил варвара стихотворным экспромтом. Во-вторых, у него есть брат по имени Илай, он исчез, дом кузнеца пуст. Этот Илай наверняка именно тот, кого мы ищем. Есть еще и в-третьих, творец… Их сестра, та, что была с вами ночью, она…

– Что «она»?

– Бросилась с дворцовой башни на мостовую, творец. Расшиблась насмерть.

Собрав волю, Тао подавил в себе жалость. Необходимо было действовать, переживания и угрызения совести отошли на второй план.

– Где кузнец сейчас? – процедил Тао.

– В конюшенном деннике, связанный по рукам и ногам. Его охраняет десяток воинов.

Кровь бросилась Тао в лицо.

– Ступайте на конюшни, – бросил он. – Заколите его. Затем объявите во всеуслышание, что завтра на рассвете кузнеца вместе с сестрой казнят. Так, чтобы каждая собака в городе об этом знала. И приведите мне местного толмача. Понятно ли вам? Поспешите!

* * *

Заря едва занялась, не успев еще оттеснить ночь и смести с небосвода звезды. Порабощенный город еще не пробудился от сна. Еще не поднялись с постелей каменщики, гончары, трубочисты, стекольщики, оружейники и ткачи. Не звенели бидонами молочницы. Не распахнули входные двери трактирщики. Купцы не открыли мясные и скобяные лавки. Город спал, но люди лихие, души свои ни в грош не ставящие, были уже на ногах.

Они вернулись с ночного промысла, но разойтись по притонам на этот раз не спешили. Творцы затеяли публичную казнь – зрелище, которое пропустить невозможно, и поэтому к Королевской площади стекались сейчас бродяги и нищие, пропойцы и беглые каторжане, ночные воры и гулящие девки.

Со-чинитель Илай пробился через окружившую площадь толпу и встал в первом ряду. Смесь злости, ненависти и силы переполняла его. Вчерашней ошибки он не допустит. Брата и сестру он вырвет из рук палачей лично, и горе тому, кто встанет у него на пути. Сочинения сложены, на Илае невидимые доспехи, пробить которые не сможет ни один творец. Трое уже пытались – клинками и боевыми топорами с коней в кривом тупиковом переулке. Двоим Илай позволил сбежать, тело третьего стынет сейчас среди мусора, грязи и нечистот.

Со-чинитель не хочет больше проливать кровь. Он не рожден для войны и смертоубийства. Он заберет семью и уведет ее с этой проклятой земли. В горы, что застилают небо на северном горизонте. Или в степь, что лежит за южными болотами. Или в богатые дичью западные леса.

Солнце расправилось, наконец, с темнотой и шарахнуло по лобному месту первыми, нежаркими еще лучами. Под улюлюканье толпы парадные двери дворца распахнулись. Сейчас из них выберется процессия палачей, и…

Солнце слепило глаза, и Илай не сразу понял, что вместо процессии с дворцового крыльца косолапо спускается на мощенную гранитом площадь всего один человек. Илай успел удивиться, узнав в нем толмача-грамотея Эшмая. Больше Илай не успел ничего, потому что грамотей развернул бумажный лист и стал читать. Громко и против обыкновения связно, как текст, заученный наизусть.

– Пять тысяч золотых за голову Илая, сына кузнеца Алфея с улицы Поденщиков. Пять тысяч тому, кто доставит его живым или мертвым!

В этот миг Илай отчетливо понял, что уже мертв. Творцы были бессильны против сочиненной им защиты. Но защиты от своих у него не было. Сочинять ее Илай и в мыслях не держал.

– Вот он, – надсадно заорали за спиной. – Я первый его узнал, он мой!

Илай обернулся и грудью нарвался на лезвие бандитского кривого ножа. И умер.

* * *

Поначалу люди старались обойти стороной поселившуюся в заброшенной пекарне на восточной окраине города сумасшедшую нищенку. Кто она и откуда взялась, было неведомо. Разглядеть лицо под намотанной на голову мешковиной – невозможно.

Время шло, и люди привыкли к тощей, скособоченной, выряженной в ветхую черную хламиду фигуре. Перестали шарахаться от непрерывного невнятного бормотанья. Самые сердобольные подносили нехитрую еду или медяк-другой. Иные пытались с нищенкой заговорить, но, кроме несуразного имени Со-чинительница, ничего из ее бессмысленных речей не вынесли. Были даже такие, кто уверял, что Со-чинительница – шибко грешившая по молодости гулящая девка, на старости лет раскаявшаяся и набирающаяся теперь святости перед смертью.

Однажды осенью, однако, в три пополудни нищенка выбралась из пекарни на себя не похожей. Черную хламиду сменила атласная белая туника. Мешковина исчезла. Вместо убогой скособоченной старухи по брусчатке легко ступала юная белокурая девушка. Встречные ошеломленно провожали взглядами стремительно двигающуюся по направлению к центру города стройную фигурку.

Бормотание, впрочем, никуда не делось. Обернувшаяся девушкой нищенка по-прежнему непрерывно произносила слова на ходу. Только вот слова эти не были больше бессвязными.

Ушли все те, кого я так любила,

с кем радостна и счастлива была…

Их темная неведомая сила

смела, как сор, как крошки со стола.

И черно-серым путь мой разукрашен –

путь ненависти, скорби и тоски…

А вот – дворец, когда-то бывший нашим.

Теперь же в нем пируют чужаки.

Исполненные сумрачных амбиций,

хохочут и считают барыши;

насильники, безликие убийцы,

лишенные и сердца, и души.

Сестру и братьев вам я не простила!

Но вот сейчас – над бездною стою…

Проснувшаяся сказочная сила

рекой впадает в ненависть мою.

Ничто души мне больше не изранит

и сердце не пронзит пережитым…

А что дворец? Дворца сейчас не станет.

Взамен – руины да прогорклый дым.

Земля неожиданно дрогнула, затряслась, поплыла у людей под ногами. Жилые дома пошатнулись, но устояли. Все, кроме дворца, в котором некогда обитала королевская семья, а ныне гнездились чужаки, полста лет назад пришедшие на эту землю. Каменные стены задрожали и треснули, с грохотом обрушилась кровля. Дворец накренился, на мгновение замер и, словно карточный домик, обвалился на Королевскую площадь, разом похоронив под собой эшафоты и виселицы.

Девушка шла по городу, и выскочившие на улицы, дрожащие от ужаса лавочники, ремесленники, домохозяйки при виде нее теряли страх, распрямляли хребты и плечи и устремлялись вслед.

– Это она, – истово рванув на себе рубаху, клялся брадобрею сапожник. – Она! Святая Заступница! Люди, вставайте! Вставайте же! Слушайте святые слова!

Слова были. Хлесткие. Пронзительные. Созвучные.

Не стану я уподобляться палачу.

Я вас могла бы уничтожить. Не хочу.

Не буду думать о последнем вашем часе.

Жду до заката, ваших жизней не губя,

но после этого – пеняйте на себя.

Творцы, бегите. Убирайтесь восвояси.

А в сундуках, что вы хранили про запас,

оставьте все, что вы награбили у нас.

И лишь от силы три часа себе отмерьте.

Творцы, бегите на другой конец земли,

готовьте в спешке на причале корабли.

Творцы, спасайтесь от грозящей верной смерти.

Спешите к морю, если шкура дорога.

Навек забудете вы эти берега,

где на века на вас проклятье наложили.

Творцы, бегите. Я даю вам шанс бежать,

но свой народ мне не достанет сил сдержать,

коль он решит, что жизни вы не заслужили.

* * *

Во главе горстки уцелевших Тао с боем прорвался к порту. Он сразу понял, что произошло. Понял, едва оказался бессильным останавливающий землетрясения сонет и не выручил похороненных под обломками дворца оберегающий лимерик.

Защита рухнула, рассыпалась, смятая превосходящей стихотворной силой. Толпы вооруженных кто чем варваров лобовыми и фланговыми атаками терзали прорывающийся к морю отряд, одного за другим выбивая из него воинов.

Мертвым грянулся оземь сшибленный пущенным из пращи камнем престарелый наместник Дарио. Пал зарубленный мечом творец третьей череды Брао. Запрокинулся и рухнул навзничь с пронзенным арбалетной стрелой горлом Алео.

До пришвартованного к ближнему причалу парусника добрались лишь две дюжины невесть как уцелевших. Превозмогая боль от колотой раны в бедре, Тао последним взобрался по сходням на палубу и похромал на корму. Шестеро оставшихся невредимыми творцов успели уже поставить паруса на гроте, еще пятеро лихорадочно выбирали стаксель.

– Руби канаты! – надсаживаясь, закричал Тао остальным. – Быст…

Он осекся. Ветер, и без того слабый, едва надувавший грот, вдруг разом стих. Паруса обвисли. Солнце садилось на западе. А по пристани во главе разномастной толпы к кораблю неспешно шла девушка в белой тунике.

Это она, понял Тао. Творец невиданной силы. Высшей, да нет, какое там – особой, небывалой череды. Тонкая белокурая девушка, удерживающая сейчас сотни варваров, готовых голыми руками растерзать уцелевших.

Девушка внезапно остановилась, махнула рукой, и яростная толпа послушно замерла у нее за спиной. А миг спустя до Тао донеслись слова творения на чужом языке, они выбили из него остатки мужества и вышибли волю. Покорно склонив голову, Тао приготовился умереть.

Вы в панике. Я слышу гвалт и гам.

Зло в мире не бывает безответно.

Творцы, не унизительно ли вам

не от себя зависеть, а от ветра?

Все как всегда. Все тот же шепот рощ,

все тот же горизонта контур зыбкий…

Творцы, куда девалась ваша мощь,

взамен которой – страха запах липкий?

И если час пришел моим словам

услышанными быть на этом свете –

последняя моя подачка вам:

хотите ветер? Получите ветер.

Девушка умолкла, и Тао с удивлением понял, что еще жив. А потом хлопнули вдруг, налились ветром паруса. Разорвались якорные канаты. Отлепившись от причала, корабль рванулся в открытое море.

На корме творец первой череды Тао, враз поседевший, обессилевший, поникший от унижения и позора, закрыл руками лицо.

Майк Гелприн

Птиба

Птиба летит высоко. Несется по небу, режет хвостом облака, смахивает плавниками звезды. Не удержишь ее, не остановишь.

Первые полста лет Птиба плавает глубоко, говорят, в дальних морях, а в каких – никто не ведает. Глотает мелкую рыбешку, растет, набирает силу. С мелкой переходит на крупную, да и морским зверем не брезгует – ей по вкусу и макрель, и касатка, и морская корова дюгонь. На шестом десятке птиба выплывает повыше, и горе кораблю, что попался на ее пути. Мечется птиба по океану в поисках пищи, ближе и ближе к берегам. Полсотни лет глотает все – живое и неживое: рыбу и зверя, корабли и рыбацкие сети, брошенный балласт и затонувшие грузы…

Говорят, что на нерест птиба отправляется, когда стукнет ей ровно сотня. Отяжелевшая, не спеша плывет она вдоль берега, и если какому смельчаку достанет ловкости, можно забросить кошку-крюк, зацепиться за плавник, подтянуть лодку и взобраться на спину. Затем птиба взлетит, поднимется ввысь и примется резать облака…

Нерестильщиками их зовут – людей лихих, отчаянных, что улетают на птибе невесть куда. Немного таких – готовых рискнуть, бросить родные места и пуститься в неведомое. Зато кто доберется до нерестилища – получит все, что когда-то проглотила птиба, и сможет жить безбедно там, в дальних краях. Иногда от некоторых везунчиков доходят письма с оказией, из мест с названиями странными, которые в северных краях и не слыхивали, – Сингапур, Джакарта, Йокогама, Бомбей… А обратно, в Низинные земли, на берега Северного моря, ни один нерестильщик так и не вернулся. Да и ни мудрено – в дальних теплых краях жизнь, видать, побогаче, чем на скудных рыбацких польдерах.

* * *

Фольмар сидел в лодке и теребил веревку, к которой был привязан крюк. Улла тихонько сопела на корме. Волны мерно накатывали, облизывали нос лодки. Тучи, подкрашенные закатом, клочьями свисали с неба.

Птиба здесь – Фольмар ждал ее каждый день, с тех пор как впервые увидел вскипевшую на гладкой воде пенистую волну в человеческий рост. Поначалу ждал один, потом на пару с Уллой. Когда она появилась, Фольмар не стал спрашивать, зачем пришла, лишь освободил место на кормовой банке.

– Фольмар, как ты думаешь?.. – тихонько спросила Улла и осеклась.

– Что? – нерестильщик обернулся. Лицо Уллы тоже было подкрашено закатом – и выбившиеся из-под чепца прядки, и ломаные дуги бровей, и полупрозрачные веснушки на носу. Она сейчас казалась прекрасной, словно мадонна на фреске. Фольмар видел однажды такую, в гаагской Новой Церкви – заглянул туда, когда распродал на рынке подводу с сушеной рыбой.

– Как думаешь, чем сейчас занимается Мартин?..

– Откуда мне знать. – Фольмар пожал плечами.

Мартин был его старшим братом, единственным. Тоже нерестильщиком – одним из немногих счастливцев, от которых доходили письма домой. Было тех писем всего пять, по одному на год – потрепанных, доставленных с оказией проезжими купцами. Адресованных Улле ван Камп, невесте.

Бывшей невесте, злословили старухи за спиной. Брошенной. Кому нужна нищенка, сирота из рыбацкой деревни, когда в кармане звенят монеты.

Оказалось, однако, – нужна. Когда к Улле посватался старший сынок утрехтского купца-богатея, сплетники языки прикусили. Когда Улла ему отказала – распустили их вновь. Видать, порченая, шептали о ней выпивохи в таверне, подмигивали друг дружке и ухмылялись в пивные кружки. Мартин-то парень был ухватистый. Попортил небось красотку перед тем, как сгинуть на своей птибе.

Слухи слухами, а вслед за утрехтцем взять за себя гордую и статную Уллу хотели многие. И сыновья местных рыбаков, и отпрыски людей познатнее и посостоятельнее. Все получили отказ – как один.

Фольмар не сватался. На гулянья не приглашал, тюльпанов не дарил, даже в глаза не заглядывал. Он, впрочем, и так нечасто людям в глаза глядел, больше в землю. Детина здоровенный вымахал, и на работу злой, и на драку скорый, а людей чурался. Не говоря о том, что девиц.

Не сватался… А что дров сироте нарубить, крышу поправить или там отвадить кого понаглей – так то по-соседски. Можно сказать, по-родственному. Иногда Улла и монеты у крыльца находила. Немного, гульдена два-три. Удивлялась всякий раз сильно – не с неба ведь монеты валились. Ну да мир не без чудес, людей послушать – еще и не то на свете бывает…

Поверхность моря внезапно взбухла и поднялась серым бугром.

Фольмар на мгновение замер, затем вскочил, подхватил веревку с крюком, стал раскручивать. Серая туша росла на глазах, поднималась все выше, застила небо. Улла пискнула что-то, Фольмар не разобрал. Он примерился, напрягся и, собрав силы воедино, метнул крюк.

Птиба не шелохнулась. Она косила желтым глазом величиной с доброе мельничное колесо в сторону лодки, и Фольмар уже думал, что промахнулся, когда дернулась, а затем и натянулась веревка.

* * *

Птиба неспешно плыла под облаками. Внизу переливались огни большого города. Фольмару показалось, что он узнал ратушу и дом бургомистра.

– Что это там? – спросила Улла.

– Гаага, по всему, – буркнул Фольмар.

Птиба внезапно вильнула и, задрав морду вверх, пошла в облака. Улла ойкнула, уцепилась за плавник.

– Фольмар, может, она проголодалась?..

– Черт ее знает.

– Не богохульствуй! – возмутилась Улла.

Фольмар пожал плечами, встал на колени и, цепляясь за чешую, пополз к хвосту. К нему были привязаны запасы, которые он перетащил из лодки, – корм для птибы, одеяла, запасная одежда и провиант. Ухватив тюк с вяленой рыбой, Фольмар закинул его за спину и так же, на коленях, двинулся обратно. Улла сидела, нахохлившись, как воробей.

– Она нас не сожрет?

Фольмар поскреб в затылке.

– Пока не сожрала, а там черт ее знает.

* * *

Первое письмо от Мартина пришло пять лет назад. Улла к тому времени уже перестала плакать, только исхудала так, что походила на тень.

Говорилось в письме, что Мартин жив, разбогател на нересте и думает возвращаться домой – с купеческим караваном. А больше в письме и не было ничего. Оно и неудивительно – Мартин и так неразговорчив был, а уж буквы в слова складывать и вовсе не приучен.

* * *

Внизу вновь показался город – окруженный серой крепостной стеной с зубцами и бойницами, полный башен со шпилями. На башнях развевались флаги, похожие на разноцветные лоскутки.

– Фольмар, а что бывает в птибах?

– Всякое, – привычно пожал плечами Фольмар. – Что успела птиба глотнуть, то и находят. Говорят, Петер Ван Мей, сын хромого Конрада, сундук с золотыми монетами взял. Адриан Кастейн – алмаз достал, величиной с кулак. Эрик Хесселинк – шкатулку с пряностями нашел, только в тех краях они не стоили ни гроша.

– Врут, – убеждено хмыкнула Улла. – Не может быть, чтобы пряности – и ни гроша.

– Наверное, врут, – согласился Фольмар. – У Эрика не спросишь – где он теперь, никто не знает.

– Что же Мартин в своей нашел…

– Вот встретим его там – расскажет.

Улла подперла кулачком щеку и смотрела на Фольмара, будто хотела что-то спросить и не решалась.

* * *

Второе письмо через год пришло после первого. Писал Мартин, что болел чужестранной хворью названием лихорадка. И едва от той лихорадки ноги не протянул, но теперь оправился и присматривается к товарам. Что собирается закупить побольше и двинуться в обратный путь. Путь тот неблизкий, и на корабле плыть придется, и посуху с купеческим караваном пробираться через пустыню. Однако, если бог даст, за год управится и домой вернется – с большими деньгами…

Снова птиба вильнула всей тушей, вправо, а потом и влево.

– Оголодала, – предположила Улла.

Фольмар двинулся к хвосту, за очередным тюком с рыбой. Там, подумав немного, прихватил одеяло, торбу с провизией.

– Боишься? – угрюмо спросил он, усевшись напротив Уллы и зубами развязав на торбе тесьму.

– Да. – Улла закуталась в одеяло до подбородка, глядела несмело. – Жутко боюсь. Сколько нам еще лететь?

– Кто знает. – Фольмар расстелил клеенку, выложил на нее снедь, откупорил флягу с водой, свинтил крышку с медного молочника. – Думаю, что, быть может, с неделю.

Новый город показался вдали и стал приближаться. Птиба спустилась ниже, замедлилась и неспешно поплыла над черепичными крышами.

– Я бы пожил в таком, – вздохнул Фольмар. – Купил бы дом с садом, разводил цветы, по вечерам прогуливался, слушал колокольный звон…

– Один? – тихо спросила Улла.

Фольмар покраснел. Не ответил.

* * *

В третьем письме говорилось, что на верфи случился пожар и корабль, на котором собирался отплыть Мартин, сгорел. Новое судно снарядят только через полгода, а пока присматривается Мартин к торговому делу и думает, как вложить деньги с выгодой.

Фольмар помнил, как Улла смотрела то на него, то на листок бумаги, который дрожал в руках. Потом листок упал, и Фольмар бросился подбирать, нескладно бормоча что-то утешительное.

Год спустя пришло еще одно письмо, четвертое. Плыть на корабле Мартин раздумал и поступил правильно, потому что были шторма и суда, капитанам которых повезло, вернулись в гавань. А тех, которым не повезло, забрало море. Деньги Мартин вложил удачно и за год их обернул, увеличив капитал вдвое. На часть прибыли купил он хороший глиняный дом на берегу тихой заводи. С большим садом, в котором бьет фонтан, растут диковинные цветы и деревья и поют райские птицы невиданной красоты. А еще занялся Мартин банковским делом, сулящим приличные барыши, почти без риска, и, если бог даст, войдет в дело компаньоном. А там уж и домой вернуться можно, забрать Уллу и жить безбедно в Гааге, а то и в самом Амстердаме.

Улла по-прежнему отказывала женихам, и свататься к ней мало-помалу перестали. Частенько она заходила к Фольмару – поговорить о Мартине, прибраться, сготовить ужин. Или подсобить с починкой сетей – Улла ловко управлялась с ними, и ее, сидящую вместе с Фольмаром в путанице бечевы, легко можно было принять за жену рыбака.

* * *

Города под брюхом птибы стали появляться реже, потом их не стало вовсе. Птиба прошла над лесом, над морем и теперь плыла над огромной песчаной пустошью. Похоже, лететь ей было уже нелегко, наполненное брюхо тянуло к земле. Улла дернула Фольмара за рукав.

– Смотри!

Поодаль раскинулся город, подобного которому они еще не видали. Дома с белыми стенами и затейливыми цветными крышами, золоченые шпили и башенки, сады…

– Ох, Фольмар, какая красота… – выдохнула Улла.

Фольмар кивнул. Неизвестно, чем их встретит эта красота. И чем обернется – тоже.

Птиба прошла над городом, оставила его позади, и мало-помалу он потерялся из виду. Впереди вновь была песчаная пустошь, ровная, бескрайняя.

В пятом письме, последнем, говорилось, что возвращаться Мартин раздумал. Что жизнь в стране названием Индия намного веселее, богаче и лучше для человека, у которого есть голова на плечах. И почему бы Улле не перебраться к нему и не жить в глиняном доме у моря, в тепле и в лености, вместо того чтобы зябнуть от холода в промозглых северных городах. А заодно и Фольмару, дело для которого здесь наверняка найдется. Как добраться до Индии, Мартин не сообщал, видимо, путь казался ему простым, удобным, трудов и затрат не требующим.

Улла, прочитав письмо, долго молчала. Молчал и Фольмар, сидел на крыльце, понурившись, уставившись неподвижным взглядом в береговую кромку. Затем поднялся.

– Что ж, ладно, – сказал он. – Чтобы зацепить птибу, нужен особый железный крюк.

– Ты что же?! – ахнула Улла. – Хочешь…

Она не договорила. Фольмар кивнул, ссутулил плечи и двинулся к деревенскому кузнецу.

* * *

На рассвете сплошная лазурная полоса показалась на горизонте. Она росла, близилась, и птиба стала снижаться.

– Готовься! – крикнул Фольмар. Одной рукой он обхватил Уллу, другой вцепился в плавник.

Птиба, пройдя над берегом и тяжело дыша, так, что бока ходили ходуном, вспорола мордой лазурь, грянулась брюхом о мелководье.

Фольмар и Улла головами вперед бросились в поднявшуюся волну, отчаянно отмахивая гребками, принялись отплывать. Добрались до берега и, держась за руки, до полудня смотрели, как издыхает, ворочаясь на острых донных камнях исполинская туша.

Когда мутное, бурлящее водоворотами море стало опять прозрачным и ровным, Фольмар поднялся. Скинул одежду и с разбегу нырнул. До вечера его голова то показывалась над водой, то исчезала под ней вновь. Нырял он и весь следующий день – от рассвета до заката.

– Это все? – тихо спросила Улла, разглядывая пять выложенных на берег тусклых, щербатых монет.

– Все, – Фольмар, скрестив ноги, сел, замер недвижно. – Еще гнилые доски, рваные сети, обломки и разный хлам. Ну, и икра. Целые горы икры.

– Что же мы станем теперь делать?

– Выбора нет. – Фольмар криво усмехнулся. – Доберемся до какого-нибудь города. Попробуем продать монеты на рынке. И будем искать Мартина.

– Где мы его будем искать?

– Не знаю.

* * *

– Мартин-голландец? – переспросил загорелый, словно местный абориген, представитель британской торговой компании. – Знаю, конечно, человек известный. Живет в Мадрасе, у него там дела с недвижимостью и оптовой торговлей. Потом…

– Как добраться до Мадраса? – перебил Фольмар.

– Непросто. Но если есть деньги, добраться можно куда угодно.

– Есть несколько старинных монет. – Мартин выложил на стол улов с нереста.

Британец, вставив в глаз монокль, внимательно осмотрел монеты, попробовал на зуб каждую, поскреб ногтем.

– Цехины, – заключил он. – Продать, насколько я понимаю, надо срочно?

Фольмар кивнул.

– Что ж, я куплю. На дорогу до Мадраса вам хватит.

* * *

– Вот этот дом, сагиб.

Провожатый в чалме поклонился, отступил за спину. Фольмар, скрестив на груди руки, с минуту рассматривал огороженный цветастым кустарником белый нарядный дом. Украшенный лепниной по стенам, с вычурной кремовой крышей, – почти дворец. Затем решительно направился к чугунным резным воротам.

– Здесь ли живет Мартин-голландец? – угрюмо спросил он выбежавшего из дома на звон колокольчика мальчишку в тюрбане.

Тот, потоптавшись с ноги на ногу, умчался, но вскоре вернулся назад, сопровождаемый русоволосой молодой женщиной, – стройной, белокожей, настоящей красавицей.

– Вы ищете моего мужа? – спросила та по-нидерландски. – Могу я осведомиться, по какому делу?

Фольмар сглотнул, закашлялся, с трудом перевел дух.

– Я ищу человека по имени Мартин ван Клост, – сказал он. – Его в этих краях называют Мартин-голландец.

– Это мой муж, – улыбнулась русоволосая красавица. – Его сейчас нет, он с детьми на морской прогулке, должен вернуться к вечеру. Что ему передать?

Фольмар попятился.

– Ничего, – буркнул он. – Не надо передавать. Я приду завтра.

* * *

Улла ждала там, где Фольмар ее оставил, – в тени раскидистого придорожного дерева.

– Я нашел Мартина-голландца, – сказал Фольмар, глядя Улле в глаза. – Мы обознались. Это другой человек, я с ним не знаком.

– Я так и знала. – Улла невесело улыбнулась.

– Как – знала? – оторопел Фольмар. – Откуда?

– Да так. Расскажешь мне об этом «другом человеке».

– Он голландец и женат на красавице нидерландке, у них по меньшей мере двое детей. У него прекрасный дом, с садом и со слугами. Но какая разница – этот человек не мой брат и не твой жених. И письма писал не он.

– Я знаю, кто их писал, Фольмар. Хотя до сих пор не вполне понимаю зачем.

Фольмар отступил на шаг, споткнулся и едва не упал.

– Откуда ты знаешь? – прошептал он.

– Догадалась. Твой брат – решительный человек. Он не стал бы строить планы и откладывать их, чтобы потом поменять. Я думаю, что он действительно написал мне. Один раз, только письмо его не дошло.

Фольмар опустил голову. Письмо, что Мартин написал Улле, дошло. Фольмар перехватил его, прочитал и уничтожил. Всего шесть слов: «Я не вернусь. Прости меня. Мартин».

– Я д-думал, – запинаясь, проговорил Фольмар. – Я думал, т-ты не поверишь. Будешь ждать его, несмотря ни на что. Я знал, что он не станет больше писать. И писал за него. Ты поэтому отказывала женихам, и я думал, что, может быть, настанет день…

– День, когда ты решишься посвататься сам, так?

Фольмар понурился.

– Ты отказала бы мне так же, как остальным, – тихо проговорил он. – Пока была надежда, что Мартин вернется, отказала бы. Я не знаю, что стал бы тогда делать.

Улла молча смотрела на него. Долго, потом сказала:

– Ты решил, что стоит преодолеть полмира для того, чтобы я смогла убедиться?

Фольмар не ответил. Он мог бы добавить, что рассчитывал разбогатеть. Но не стал – деньги сейчас не значили ничего. Их птиба оказалась пустой. Что с того – не всем же быть везунчиками, как Мартину.

– Что ж, я убедилась в том, что знала уже давно, – грустно сказала Улла. – Мартин бросил меня. Что дальше? Говорят, за океанами есть еще более дальние страны. Найдем новую птибу и полетим туда? Тебе необходимы еще две-три неудачи, чтобы…

– Чтобы что? – выдохнул Фольмар.

Улла улыбнулась невесело.

– Чтобы наконец решиться на слова, которые мог бы сказать годы назад. Без всякой птибы.

Евгения Крич

Мишины вещи

Есть вещи, которых ты не знаешь.

Дональд Шимода

(Ричард Бах, «Иллюзии»)

Где-то месяц спустя я получила посылку от твоей жены. На картонной коробке фломастером было написано: «Мишины вещи». Вещей было немного: старый альбом Элтона Джона Goodbye Yellow Brick Road, советский фотоаппарат «Зенит-19» с электромеханическим затвором, две книги Ричарда Баха – «Иллюзии» и «Мост через вечность», «Сто лет одиночества» Гарсиа Маркеса, несколько аудиокассет с любительскими записями, англо-русский словарь и самоучитель испанского языка. Прилагалось письмо твоей благоверной, написанное почерком аккуратным и изящным, как она сама. Все твои жены были красавицы и умницы. Особенно та, что обобрала тебя как липку и выставила за дверь. Ты тогда появился у нас на пороге с чемоданом, и я была готова простить ей все годы без тебя за то время, что ты был рядом. Но последняя твоя красавица и умница мне действительно нравилась. Хотя бы потому, что ты для нее был всерьез.

«Высылаю тебе Мишины вещи. Пусть они будут у тебя. Несколько его любимых книг, ну, и по мелочам».

У «Зенита» специфический запах кожаного футляра. Счетчик кадров остановился на тридцати пяти. Оставался последний. Жаль, нет возможности проявить и зацифровать эту пленку. Когда-нибудь, может быть. Не сейчас.

Набор книг меня порядком удивил. Я открыла «Иллюзии». Первое издание, Дэл Паблишинг тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, в черной обложке с белым пером. Я, как и ты, по возможности предпочитаю оригинал, пусть и со словарем. Странное дело, мы увлекались одними и теми же авторами и никогда их не обсуждали. Пометки на полях карандашом. Знаки препинания – вопросительный, восклицательный, многоточие… Какое совпадение, нас обоих волновали слова мессии из штата Индиана. «Мы все. Свободны поступать. Так, как мы того захотим». На твоих полях восклицательный, на моих вопросительный. Вот оно как… Ты считал себя убежденным атеистом и учил меня не верить ни во что, кроме своих сил. Я срывала голос, доказывая, что сила – в признании собственной слабости, и бросала трубку. Теперь ты лучше меня знаешь, каков расклад на самом деле.

«Есть несколько альбомов со старыми фотографиями, пачка негативов и твои письма. Дай мне знать, что с ними делать», – продолжала твоя жена.

Надо же, ты их сохранил. Не ожидала от тебя такой сентиментальности.

«Приезжай, если сможешь». Бедная девочка. Мы с ней почти одногодки, но суть не в возрасте.

Мой банковский счет пуст. Скребусь по карманам, заначкам, вытряхиваю из копилок, занимаю у тех, кто еще дает в долг, и отправляю ей, за вычетом на бензин и сигареты. Ты учил меня иметь дела только с профессионалами. Мой адвокат был наипрофессиональнейший профессионал. Среди членов своей адвокатской коллегии он считался самым главным членом. Правда, его расценки посадили меня на прочную мель. И даже этот гигант юриспруденции не смог переправить меня через границу. Я не приехала ни тогда, ни потом. Представители городской администрации, доценты всевозможных кафедр, все твои красавицы и умницы, родственники, с которыми ты не общался последние двадцать лет, твои читатели, почитатели, враги и завистники, многочисленные ученики и студенты – там были все, кроме меня. Речи, где пафосные, где трогательные. Слезы, какие искренние, какие за компанию. Безвременно, безнадежно, бесповоротно… и другие «без», без которых не обходятся подобные мероприятия.

«Необходимо попрощаться для того, чтобы встретиться вновь». Подчеркнуто в твоей книге. Зачеркнуто у меня. Я с тобой не прощалась. Может быть, поэтому мне временами казалось, что я все еще могу тебе позвонить. «Есть вещи, которые невозможно уничтожить, как бы сильно мы ни верили в смерть».

Жизнь в разных странах обуславливает характер общения. Но даже когда мы встречались, мы так и не могли перейти тот мост, который делает людей близкими. И, разрушая малейшие иллюзии, которые могли бы возникнуть с обеих сторон, я продолжала называть тебя на «вы» и никогда не звонила первой.

– Здравствуй, моя хорошая.

– И вам не хворать, Михал Семеныч.

Дважды я нарушила свое правило. Как-то ты пропал надолго. Даже не писал. Боялся, наверное, что я свалюсь тебе на голову без предупреждения и разобью ореол совершенной личности, который ты вокруг себя создал. Тоже мне, нашел чего бояться.

– Здорово, Михал Семеныч. Хватит шифроваться, вас вычислили и сдали.

На другом конце провода повисло неловкое молчание.

– Прости, моя хорошая, я не звонил, закрутился, так получилось.

– Плохо врете, Михал Семеныч. Но я не собираюсь читать вам морали, а хочу пожелать счастья в личной жизни, ну и всего, что там в таких случаях желают.

– Есть вещи, которых ты не знаешь.

– Неужели? Она что же, младше меня? Ну вы даете, парниша. Вы с этим делом поосторожней, оно уголовно наказуемо.

– Как ты узнала?

– Интуиция. Привет Фрейду и Юнгу. Да ладно вам, ничего нет плохого в том, чтобы теорию общественных взаимоотношений, которую вы преподаете, закреплять непосредственно, практикой тесного контакта. У меня, кстати, препод тоже симпотный.

– Прекрати, пожалуйста.

– Все, все, умолкаю и освобождаю эфир. Правда, я действительно за вас рада. Только, пожалуйста, не портите девочке жизнь. И женитесь, блин, уже.

В какой бы уголок планеты тебя ни заносило, ты всегда звонил в день моего рождения. Это был своего рода ритуал, точка отчета в системе координат и в то же время очередная «галочка» в списке дел, которые забудутся, если не записать. Ты никогда не забывал, кроме последнего раза. Мне исполнялся двадцать один год. Я была совершенно одна в чужой стране, по законом которой мне теперь официально разрешалось пить алкоголь. Как будто до этого я спрашивала у кого-то разрешения. Я просидела весь вечер у телефона, рассматривая через прозрачное стекло почти пустого бутыля стены моего съемного полуподвала. «Мы все обманщики. Мы все стараемся казаться теми, кто мы не есть на самом деле». Галочка на твоих полях. Моя книга сменила нескольких хозяев, и у нее отсутствует эта страница. Возможно, тебя одолели форс-мажоры, и ты просто не смог. Значит, ты позвонишь завтра или через неделю. Но ты не позвонил. Я твердо решила отплатить тебе тем же.

Ты дни рождения не праздновал. Более того, не очень любил, когда тебе о них напоминали. Тем не менее я знала – ты будешь ждать, поэтому решила не звонить. Но не выдержала. Гордость разрушает веру, а я все-таки верила, что тебе не все равно.

– Наше вам с кисточкой, Михал Семеныч.

– Здравствуй, моя хорошая.

Упреки – это не по моей части. Кто кому и когда не позвонил – не важно. Кто кого и когда недолюбил, недопонял, недослышал – тоже мелочи жизни. Проехали.

– Поздравляю и все такое. Надеюсь, у вас все пучком.

– Послушай. Мы же взрослые умные люди. Может, хватит уже мне выкать?

– Да запросто, – отвечаю я, – как только выпьем на брудершафт.

– Ты же знаешь, я не пью.

– Зато я пью, курю и много чего еще. Продолжать?

– Не надо. Лучше перезвони, когда протрезвеешь.

Перестать называть тебя на «вы», это перешагнуть ту черту, которая нас разделяет. Простить можно только того, кто чувствует себя виноватым, – не наш с тобой случай. Я не перезвонила. Это был последний раз, когда мы разговаривали. Через несколько месяцев я получила по почте посылку с твоими вещами.

Мне тебя всегда не хватало. Но после – не хватало еще больше. Когда было совсем плохо, грузила себя до хребетного хруста самыми тяжелыми проектами. Это ты научил меня лечить тоску работой. С каждым годом я становлюсь ближе к тебе, и меня пугает мысль о том, что будет, когда мы сравняемся. Одиночество – это неизлечимая болезнь, передающаяся по наследству. С тобой мне было не страшно – мы болели вместе, пусть и по разные стороны океана.

При очередном переезде, разгребая на чердаке обломки давних сантиментов, я обнаружила коробку с надписью «Мишины вещи». Расчехляю «Зенит». Аккумуляторы, конечно же, сели. Машинально взвожу затвор – надо же, он все еще работает – и отбиваю последний, тридцать шестой кадр. Затем отключаю механизм затвора и кручу рукоять перемотки до щелчка. Открываю крышку фотоаппарата, и обнуляю счетчик кадров. Теперь я могу проявить пленку, вопрос только, хочу ли я этого. В этой же коробке лежат твои письма (да, я тоже сохранила) и моя старая записная книжка в кожаном переплете, своего рода символ ушедшей эпохи, когда номера телефонов записывали на бумагу, а не вбивали в память электронного гаджета.

Прикосновение к этому пережитку прошлого вызывает щемящую грусть. Листаю страницы, окунаясь в давно исчезнувший мир неподдерживаемых связей и разорванных уз. Взгляд касается набора цифр с инициалами М.С., и сердце колет льдинкой.

Местный номер. Когда-то ты зарегистрировал его здесь, чтобы я могла звонить тебе, когда захочу, не тратясь на международную связь. В те годы разговоры с заграницей стоили очень дорого. Но я тогда не оценила этот жест. Мы мало разговаривали. Мы были готовы изображать из себя кого угодно, лишь бы не звонить друг другу затем, чтобы просто поговорить.

Сколько раз мне потом снилось, что я отматываю назад пленку. Что я нахожу тебя через взломанные секретные базы данных и с каждым гудком проделываю еще один шаг навстречу, чтобы сказать тебе: «Есть, черт возьми, вещи, которых ты не знаешь!» Три восклицательных знака на полях идентичных экземпляров книги, вышедшей еще до моего рождения. Пробираюсь сквозь карандашные пометки на страницах книг, которые мы никогда не обсуждали, пытаюсь вырваться из цепких лап сна, тянусь к телефону и с ужасом понимаю, что опоздала на целую вечность.

Так бывает, когда спишь наяву: прежде, чем успеваешь вспомнить себя и определить свое местонахождение в реальности, твое тело безотчетно следует необъяснимому импульсу. На долю секунды я выронила годы одиночества из своей памяти. Ведь это же так просто – набрать телефонный номер и преодолеть расстояния, мнимые и реальные. Чувствую, как к левому плечу подкатывает волна, и жду, когда механический голос скажет, что абонент безвременно недоступен. Но вместо голоса слышу длинные гудки, как будто там, на другом конце вселенной, не берут трубку. Хватаюсь за ноутбук и впечатываю набор символов. Это раньше я платила акулам юриспруденции. Сегодня ты мог бы мной гордиться. Я профессионал, и акулы платят мне. Времена поменялись. Те, у кого раньше были проблемы с законом, теперь этот закон представляют. Если раньше с хакерами боролись, то теперь им предлагают зарплату. Я не исключение. На каждую базу данных есть свой код доступа, и любая информация для меня всего лишь рабочий материал. Пробиваю по базовым станциям. Запускаю прогу. Что за чертовщина? Номер не зарегистрирован. Его просто нет.

Взываю к связям из крутого ведомства.

– Пробей номер. Срочно. Вопрос жизненно важный. На кого зарегистрирован, кем оплачивается, входящие, выходящие. Нет, не знаю, что за аппарат. Нет, никуда не вляпалась, все нормально. А через спутник запеленговать можно? Еще раз, на кого записан? Записан на меня и проплачен? Надолго? Ладно, отбой.

Набираю номер еще раз. С каждым гудком чувствую, как волна перекатывается в предплечье, медленно движется по венам и замирает вечностью в ладони. Спиной упираюсь в бетонную гладь стены и скольжу по ней вниз. Наконец в трубке раздается щелчок, и сквозь гул ударов собственного сердца я слышу знакомый голос:

– Здравствуй, моя хорошая. Мне кажется, пришло время перейти на «ты».

Я разжимаю ладонь, и вечность, падая, разбивается на осколки.

– Здравствуй, папа.

Олег Титов

Квантор всеобщности

Постоянная Планка.

Санкт-Петербург, 2015, ноябрь.

Дед Антон уже битых десять минут таращился в монитор. Серега переминался рядом, не решаясь беспокоить.

Не было ни единого намека на то, что означает формула в журнале с говорящим названием can_you_answer, однако считалось не лишним попытаться раскрыть эту загадку. Вдруг в ответ богатство привалит или хотя бы сотня жетонов. Журнал состоял из единственной записи с одинокой картинкой, на которой красовалось:

ħθ°Ǝ!

Люди в комментариях предлагали кучу вариантов расшифровки формулы, но никакой реакции не следовало. Много было откликов и о том, что это бессмыслица. Что первый символ – из квантовой физики, последний – из математической логики, а средний может означать вообще что угодно. Серега в свои двенадцать и о той, и о другой науке имел самое смутное представление, поэтому решил спросить деда Антона. Тот много колесил по свету, собрал огромную библиотеку и, пожалуй, мог бы что-то подсказать.

И вот теперь, увидев формулу, дед Антон практически завис. Как компьютер иногда.

– Дед, – решился наконец Серега. – Ну, что это? Знаешь?

Очнувшийся было дед Антон уставился куда-то в дальний конец комнаты и снова замер.

– Деда! – настойчивее сказал Сергей.

– Думаю, это зашифрованное послание, – сказал тот.

– И что оно означает?

У деда сделалось странное лицо.

– Хочешь загадку? – спросил он вдруг. – В каком детском стишке зашифрован принцип неопределенности Гейзенберга?

– Я не знаю, – обиженно сказал внук. – При чем здесь это?

– А я тебе расскажу, – сказал дед. – Да и сам заодно вспомню.

Постоянная Планка. Крым, 1973, май.

Ливень превратил жаркие южные сумерки в преждевременную ночь. Фары грузовика едва освещали ближайшие метры расползшейся грунтовки. Антон зябко привалился к стеклу, тоскливо размышляя о том, что будет, если они застрянут здесь, на безымянной дороге в нескольких километрах от Коктебеля. Тут и днем машину проблематично встретить. А уж ночью…

Василич беззаботно крутил баранку и без умолку болтал. В основном про то, какие здесь плохие дороги, и про различные случаи, связанные с этим обстоятельством. Как правило, несчастные. Ему, похоже, эти байки парадоксальным образом добавляли оптимизма. В отличие от Антона.

Когда в одной из историй автомобиль, пилотируемый очередным чайником, занесло прямо в расселину, рассказчик так увлекся, что повернулся к Антону и начал оживленно жестикулировать у того под носом. Тут же что-то бахнуло о бампер грузовика и улетело во тьму. Василич в панике ударил по тормозам. Антон невольно восхитился – опытный водитель вырулил из неминуемого заноса, словно ехал по твердому асфальту. Машина остановилась.

Василич мгновенно переобулся в свои болотники и плюхнулся в грязь. Антон, чертыхаясь, тоже вылез из кабины, мысленно прощаясь со штанами, – его сапоги были слишком коротки для такой погоды.

– Что это было?! – спросил он. Из-за дождя приходилось почти кричать.

– Да хрен его знает! – крикнул в ответ Василич. – Я боюсь, не человек ли!

– Откуда тут люди?!

– А больше некому! Об кабана мы бы разбились на хрен! Да и нет их здесь. Лисицу с барсуком переехали бы просто! Разве что подпрыгнули они от неожиданности.

Спохватившись, Василич всунулся обратно в кабину, вытащил фонарь и шагнул в темноту. Антон пошарил по карманам. Фонарик был и у него, но маленький, слабый, для крымских полей не приспособленный. Толку от него никакого. От кабины грузовика света больше.

Битый час месили они грязь по обе стороны дороги, но ничего так и не нашли. Решили вернуться утром – Василич бросил треугольник, чтобы отыскать место, – и молча поехали дальше, усталые и насупленные.

Владлен, мрачный и небритый, все еще ждал их у входа в гостиницу. Шепнув что-то консьержке – та подняла было шум из-за грязной одежды, но умолкла, – он повел их по лестнице наверх.

– Мало мне сегодняшних проблем, вы еще пропали, – пробурчал он, поднимаясь.

– Что за проблемы? – спросил Антон.

– Артемьевы сына младшего спохватились на ночь глядя.

– Сколько лет сыну?

– Семь.

Василич остановился. Спросил непривычно высоким, срывающимся голосом:

– А живут они где?

Владлен посмотрел на него и тихо, обреченно выругался.

На этот раз поле топтали два десятка человек. До самого утра. Прочесали все вокруг треугольника Василича едва ли не на километр. Но никого не нашли.

– Точно здесь было? – спросил Владлен.

– Точно, – сказал Антон. – Белое что-то. Светлое. Под семилетнего пацана подходит.

– Он это, – прошептал Сергей Артемьев. – Мишка. Желтая куртка у него была.

Выглядел он плохо. Непризнанный гениальный физик, которого курировало начальство Антона, был до предела истощен и вымотан. В сочетании с его худобой и ростом выглядело это жутковато.

– Был бы он, остался бы здесь, – возразил Владлен. – Идите домой. Поспите чуть-чуть. И возьмите с собой Антона. Пустите его в дом, пусть посмотрит, может быть, увидит что.

– Он что, сыщик?

– Он, скажем так, наблюдатель. Он часто замечает незаметные, но важные вещи, которые пропускают другие.

– А еще он голодный, – нагло сказал Антон.

Ему нужно было вывести Артемьева из равновесия, вытолкнуть из моря беспокойства, в котором он барахтался. Чтобы он начал соображать.

План сработал. Физик подобрался, неприязненно посмотрел на Антона и кивнул.

– Хорошо, пойдемте. Только спать меня не просите. Не смогу.

– Настя! – позвал Владлен. – Отвезешь их?

Светловолосая женщина лет тридцати в рабочем комбинезоне обернулась, кивнула и жестом пригласила их к старенькому «Москвичу» зеленого цвета.

Как потом выяснил Антон, она всегда была немногословна.

Сначала они заехали к старому ангару, где часто играл Мишка. Ангар использовали для ремонта сельхозтехники, потом неподалеку оборудовали новую мастерскую, поудобнее, и он опустел. Но здесь осталось множество старых запчастей от тракторов и комбайнов, поэтому он превратился в излюбленное место сбора детворы. В ангаре было несколько человек – они осматривали огромное помещение. Один из них перекинулся парой слов с Артемьевым, невесело покачал головой и вернулся к остальным. Мальчика не нашли, нужно искать дальше.

Подъехали к дому физика. Настя сказала, что останется в машине, но Сергей настоял на том, чтобы она присела хотя бы на террасе. Жена Артемьева, невысокая и тоненькая, захлопотала было при упоминании о еде, но Антон остановил ее, попросив пару бутербродов. Тем не менее в нагрузку ему были обещаны чай, сахар и яблоки. Более протестовать он не стал – это был ее способ справляться с нервами. Пусть.

Он разулся, спросив разрешения, прошел в комнату Мишки. Обычное жилье обычного мальчишки. Книжки, конструктор, железная дорога. Из секретера торчит тетрадка. Антон полистал страницы – примеры посложнее задания на лето для второклашки. Видимо, дополнительные задачки от папы.

Антон поднялся на второй этаж. Тот служил у Артемьевых чем-то вроде гостиной. На столе разбросаны нарезанные из картона прямоугольнички с текстом. Антон из интереса поднял один. Вопрос на карточке гласил: «Какое детское стихотворение иллюстрирует принцип неопределенности Гейзенберга?»

Послышался скрип деревянной лестницы. Сергей Артемьев встал рядом, взял у Антона карточку, прочитал его.

– Странный вопрос, – сказал Антон. – Михаил разве умеет такие отгадывать?

– Скорее для хохмы, – неохотно ответил физик. – Чай скипел. Идите с Настей поешьте и пойдем искать снова.

– Хорошо. Заодно решим, где дальше искать будем.

Решать не пришлось.

Не успел Антон присесть, как в калитку вломились два запыхавшихся мужика с корзинками. Застучали в дверь. Сбивчиво рассказали, что в лесу лежит кто-то. В светлой куртке. Возможно, желтой. В скальном разломе, больше даже похожем на вытянутый колодец. Самим не достать, глубоко, метров десять. Побежали за помощью, по дороге узнали про Мишку. Понеслись сразу сюда.

– Там остался кто-нибудь? – спросил Антон.

– Нет, – ответили мужики. – А зачем? Куда он денется?

Антон не ответил. Переглянулся с Артемьевым. Тот посмотрел в ответ – хмуро, понимающе. Физик вертел в руках карточку с вопросом. На обороте тоже что-то было написано, видимо, ответ. Слов Антон не различал, но рядом еще была нарисована картинка. Кажется, обезьянка.

Настя завезла их в глубь леса настолько, насколько было возможно. Пешком вышло бы часа четыре, прикинул Антон. И еще полчаса пешком – вернее, почти бегом – до самого разлома, по едва различимым тропам, постепенно приближаясь к отвесному склону Карадага.

Наконец нашли расщелину. Антон подошел, лег на живот и заглянул вниз. Там виднелись какие-то пятна на каменистом дне – возможно, крови, – и все.

– Нет там ничего, – хрипло сказал физик, заглянув в разлом.

– Было же! Именно там было!

Мужики поочередно смотрели вниз, чесали голову, смотрели сконфуженно, растерянно.

– Тогда куда он делся?! – не сдержавшись, заорал Сергей.

– Собаки могли утащить, – буркнул Антон. – Что именно это было, вот вопрос. Михаил мог сюда пойти?

– Он куда угодно мог пойти!

Плохо, подумал Антон. Если идти сюда ночью, очень легко сорваться с Карадага.

– Веревка есть? Спускайте меня, – сказал он. – Буду искать, куда делся… то, что там лежало.

– Я с вами, – быстро сказал физик.

– Высоковаты вы. Впрочем, как хотите.

– Я тоже пойду! – неожиданно сказала Настя.

Антон хотел было отказать, но посмотрел внимательно ей в глаза – карие, с просинью – и кивнул. Нашли трос, прикрепили к ближайшему дереву – Настя придирчиво проверила узел – и один за другим спустились вниз.

Пятна действительно оказались кровью, высохшей, впитавшейся в землю, но больше вокруг ничего не было. Не было следов того, что тело куда-то утащили, или разорвали на части, или еще чего-то подобного. Что мужики видели в расщелине, оставалось загадкой.

Места, несмотря на опасения Антона, здесь было достаточно. Они пошли сначала от моря, но там стены быстро сомкнулись, не оставив даже небольшого просвета. Нужно было идти в другую сторону.

Через несколько минут впереди замаячило небо. Выход оказался почти совсем рядом с обрывом, несколько шагов – и ухнешь вниз, в Черное море. Выкарабкаться к лесу отсюда было совсем несложно, наверх уходили настоящие ступеньки из оползшей земли.

– Смотрите! – вскрикнула Настя.

Что-то шевелилось на самом краю соседней скалы. Что-то белое. Или желтое. Потом оно неуклюже завалилось на бок, сорвалось с Карадага и полетело вниз.

Все трое молча смотрели, как это что-то падает в море, исчезает в нем.

Артемьев опустился на землю и закрыл лицо руками. Настя присела рядом, положила ему на плечо ладошку.

Антон же стоял и думал, как это жестоко – вот так, несколько раз в день, получать лучик надежды и сразу же терять его. Будто Вселенная насмехалась над несчастным человеком, пытавшимся разгадать ее тайны. А еще он думал о том, что за последние часов шесть мальчик никак не мог дойти отсюда до скалы на противоположном берегу лимана. И от мысли о том, что это еще одно независимое событие с участием кого-то, очень похожего на Михаила, было очень неуютно.

Антон знал это чувство. Прикосновение к бесконечности.

Он за ним приехал.

– Возвращаемся, – глухо сказал физик. – Закиньте меня к ангару.

В ангаре никого не было. Люди сделали все, что могли, и ушли.

Артемьев прошел вглубь, приминая проросшую сквозь пол траву.

– Может быть, зря это все? – сказал он вдруг. – Может быть, единственный способ сохранить ему жизнь – это перестать его искать? Как звук дерева в лесу?

Он обернулся и почти агрессивно добавил:

– Я останусь здесь. Дойду пешком. Уезжайте!

Глаза его горели нездоровым блеском.

Антон кивнул. Взял ничего не понимающую Настю за руку и увел к автомобилю.

– Что он имел в виду? – спросила она, когда они уже ехали к центру Коктебеля. – Почему он хочет перестать?

– Издает ли звук падающее дерево, если его никто не слышит? – спросил Антон. – Проблема наблюдателя. Мы не знаем достоверно, жив Мишка или мертв, пока не заглянем в черный ящик.

– В какой ящик?

– В черный. Шредингера. Не берите в голову. Это принципы квантовой физики, которые неприменимы к таким большим объектам, как мы.

Настя пожала плечами.

– По сравнению со всей Вселенной мы – очень даже маленькие, – сказала она. – Куда вас везти?

– Владлен должен был нас вписать в «Морской конек», но, кажется, не успел. Наверное, туда.

Она повернулась к нему.

– Может быть, я вас тогда к нам отвезу? У нас комната есть свободная, жильцы недавно съехали.

– Только если не стесню.

– Нисколько!

Она, кажется, обрадовалась.

Настя жила с родителями в средних размеров домике, часть которого летом сдавали отдыхающим. Антон разулся, прошел в чистую светлую комнатку, попросил разбудить его через пару часов, рухнул на застеленную кровать и сразу же заснул.

Казалось, уже через секунду Настя тормошила его, с виноватым видом держа в руках телефон. В окнах уже темнело.

– Что? – спросил Антон в трубку. – Кто это?

– Дед Пихто это! – разозленно рявкнул голос Владлена. – Предупреждать надо! Василича жди минут через десять. У нас ЧП очередное!

– Что еще?

– Артемьев, кажется, тронулся. Все, жди!

Антон отдал Насте трубку. Пригладил взъерошенные волосы, протер глаза.

– Ругался? – спросил он. – Ничего страшного. Спасибо тебе!

Она кивнула.

Василич подъехал быстро. Из его окна вился сигаретный дым. Странно, подумал Антон, он раньше никогда не видел, чтобы тот курил.

Когда он сел в кабину, водитель, не говоря ни слова, завелся и поехал. Лицо его было затравленным. Неисправимый оптимист Василич выглядел так, словно впервые в жизни попал в ситуацию, из которой нет выхода.

– Что голову повесил? – спросил Антон как можно дружелюбнее.

– Мысли у меня. Плохие. Помоги избавиться, а?

– Ты озвучь для начала.

– Все время лезет в голову! Не отвязаться. Мысль… мол, хорошо бы в расщелине оказался Мишка. Или тот, что со скалы сверзился. Потому… потому что… тогда на дороге точно был не он.

Антон не шевельнулся. А ведь действительно нет выхода, думал он. Есть только одно место, откуда его нет. Из себя. Из самого себя.

– Мысль действительно плохая, – согласился он. – Ты ее больше никому не рассказывай. Потому что Мишки могло не быть ни там, ни в тот раз на дороге.

– В том и дело, – глухо сказал водитель. – В том и дело.

Антон посмотрел в зеркало. За грузовиком увязался зеленый «Москвич».

Тот, кто следит за мной, подумал Антон. И едва заметно улыбнулся.

Физик стоял у двери ангара. Каждые несколько секунд он открывал дверь, бросал короткий взгляд внутрь, и снова закрывал ее. Неподалеку собралась кучка людей. Жена Артемьева что-то говорила ему, но тот лишь бросал злобное «не мешай!» и продолжал свое бессмысленное занятие.

– Он так уже часа два, – со слезами пожаловалась жена.

– Что думаешь? – спросил Владлен, увидев Антона.

Тот некоторое время понаблюдал за Артемьевым.

– Надо понять, что он делает, – сказал он.

– А, ну флаг в руки. А я пойду дурку вызывать.

Владлен пошел к людям. Видимо, он озвучил им свое намерение, так как снова заголосила жена, поднялся гам, кто-то поддерживал, кто-то пытался отговорить.

Антон не слушал.

Антон смотрел, как Артемьев открывает и закрывает дверь, и думал. Вспоминал то немногое, что он знал о квантовой физике.

Наблюдатель влияет на состояние объекта наблюдения. Наблюдатель Артемьев влияет на состояние объекта «старый склад». Наблюдатель Антон влияет на состояние объекта «Артемьев».

Каждый маленький ребенок…

Принцип Гейзенберга гласит, что нельзя одновременно измерить сопряженные параметры. Например, время и координаты. Артемьев устанавливал время. Он открывал дверь и смотрел, не случится ли так, что в данной точке времени у конкретной элементарной частицы будут нужные координаты.

У частицы, достаточно маленькой по сравнению со Вселенной.

Антон вспоминал что-то, что сбил прошлой ночью грузовик. Они так и не нашли, что именно. Вспоминал нечто в расщелине, которое затем исчезло, и они так и не выяснили, что это. Вспоминал, как падало что-то со скалы, подозрительно напоминающее размерами ребенка.

Если что-то из этого было сыном Артемьева, думал Антон, получается, что все остальное не было его сыном? И значит, бессмысленно полагать, что с ним вообще что-то случилось. Его сын может быть где угодно.

Но с другой стороны – что тогда там происходило? С чем именно это происходило?

Антона обошли два рослых человека в белых халатах. Подошли к Артемьеву, тихо что-то ему сказали. Тот отмахнулся, выругался снова, но один из пришедших сделал неуловимое движение, физик пошатнулся и обмяк. Те умело подхватили его и понесли в карету.

– Все, – вскоре подошел Владлен. – Можем уходить.

– Езжайте, – сказал Антон. – Я останусь здесь, подумаю.

– Ангар три раза прочесывали, Тоха. Ну ладно, чего надумаешь, скажи.

Вскоре все разъехались. Кроме Насти. Она сидела на старой колоде и смотрела на Антона. Тот хотел было отправить ее восвояси, но передумал.

Наблюдатель Настя влияет на состояние объекта «Антон».

Пусть влияет.

– Следи за мной! – сказал он.

Она кивнула.

Антон стоял и смотрел на открытую дверь ангара.

Каждый маленький ребенок вылезает из пеленок…

Перед ним разворачивалась пропасть параллельных миров, в которой противоречивые события накладывались друг на друга, идеально встраивались в мировую линию, просто потому, что никто о них не знает. Никто их не видел. События, которые стали возможными именно потому, что для них не нашлось наблюдателя.

Антон подошел к двери, закрыл, подождал и открыл снова.

Мишка заигрался до ночи на окраине поселка и, попытавшись вернуться домой, в темноте заблудился окончательно. Он шел прочь от поселка, думая, что идет к нему. Его никто не видел и не слышал ночью под проливным дождем. В конце концов он увидел огни машины и бросился к ней, надеясь, что его заметят. Но его не заметили.

Антон закрыл дверь. Подождал. Открыл снова.

Мишка собирал с другими детьми землянику в дубовой рощице. Ягода за ягодой ушел в лес, заблудился. Бродил всю ночь по лесу, простудился, нажрался с голодухи мухоморов или вороньего глаза. В беспамятстве на следующий день дошел до края Карадага и сорвался в море.

Антон закрыл дверь. Подождал. Открыл снова.

Мишка заигрался до ночи, нарвался на стаю собак. В панике побежал от них и провалился в колодец. Собаки долго искали путь к вожделенной еде и нашли его сразу после того, как люди сверху заметили в колодце что-то необычное.

Антон закрыл дверь. Подождал. Открыл снова.

Мишка заигрался в ангаре. Спрятался в укромном месте и заснул. Когда проснулся, услышал, как его ищут, и побоялся выходить, испугавшись гнева отца. И чем дольше сидел, тем сильнее боялся, пока, наконец, голод не пересилил страх.

Каждый маленький ребенок вылезает из пеленок, и теряется повсюду, и находится везде!

Именно Мишка упал в пропасть, думал Антон. Именно его растерзали собаки в колодце. Именно его сбил Василич два дня назад. И то, что сейчас наблюдаемый объект находится в пределах визуального контакта, ничего не означает. Ничего.

– Ну что, пойдем домой? – сказал он, протягивая руку. – А то родители уже с ума сходят.

И еще очень хорошо, думал Антон, пока они с Настей вели домой за руки зареванного, перемазанного, оборванного Мишку, очень хорошо, что эту гипотезу совершенно невозможно проверить.

Хронон. Санкт-Петербург, 2015, ноябрь.

– Получается, – сказал Серега, – он все время прятался где-то на складе?

– Получается так, – сказал дед.

– А остальные. Ну, там, сбили тогда кого?

Дед Антон молчал.

Долго.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Следующую загадку готов решать? Она очень известная. Про Ахилла и черепаху.

– Мифоложка? – обрадовался внук. – Они мне нравятся.

– Не знаю, что у тебя за ложка, – сварливо сказал дед. – Это называется апория. Сиречь парадокс. Догонит ли Ахилл черепаху? И самое главное – почему?

Хронон. Санкт-Петербург, 1994, февраль.

С первого же взгляда Антону стало ясно, что ничего он здесь не найдет.

Он все равно прошел по всей квартире, прислушиваясь к скрипу паркета, внимательно осматривая стены, шкафы, представляя, где могут быть тайники. Постоял немного у очерченного мелом профиля.

– Комп у кого? – спросил он Вакатова. – Комп вы забрали или эти уроды?

– Уроды, конечно, – буркнул тот. – Да не было там ничего.

– Откуда ты знаешь?

– Чистов сам рассказывал. Не любил он компы. Неудобные.

Антон удивленно поднял брови. Он не думал, что ученый мог откровенничать с крышующим его бандитом.

– А пойдем-ка посидим где-нибудь, и ты мне о своих отношениях с покойным поподробнее расскажешь, – сказал он.

С Валеркой Вакатовым они познакомились еще в школе. Учился тот неплохо и умудрился поступить аж на физфак. К сожалению, потом покатился по наклонной и стал в конце концов консультантом у одного из питерских авторитетов.

По-хорошему, Валерка первым был виноват в гибели Чистова – именно он посоветовал взять ученого на финансирование, именно он подарил тому пистолет. Чужие, напавшие на физика, вероятно, не собирались его убивать. Но тот, подобно Архимеду из легенды, попытался защитить свою работу с оружием в руках. За что и поплатился.

Скорее всего, Вакатова приставили к Чистову именно за его академическое прошлое. И если тот действительно делился с ним результатами своей работы, хотя бы на словах, это могло пролить свет на запутанные записи, ксерокопии которых Валера регулярно снимал и теперь отдал Антону.

– Ну что, рассказывай, – сказал Антон после того, как они устроились в уголке суши-бара. – Чем занимался Чистов?

– Ну, собственно говоря, временем, – ответил Валерий.

– Это я и сам знаю. Мне бы поподробнее.

– Короче, есть такой парадокс про Ахилла и черепаху. Знаешь, наверное?

Антон кивнул.

– И есть такая штукенция, называется хронон. Минимальная неделимая частица времени. И вот, значит, Чистов говорил, что если время состоит из неделимых частиц, то этот парадокс неразрешим. Когда Ахилл уже почти совсем догнал черепаху, время начинает идти на хрононы. И в какой-то момент мы понимаем, что нам нужно время меньше хронона, а это невозможно. И тогда Чистов разработал теорию, в которой хронон – это не просто квант времени, но квант событийности. То есть за один хронон может произойти только одно событие. И тогда парадокс разрешим.

– Пока не понимаю, – помотал головой Антон.

– Когда Ахилл почти догнал черепаху, два события начали претендовать на один хронон – перемещение Ахилла и перемещение черепахи. И Вселенной пришлось выбирать. И она выбрала Ахилла. Его событие было важнее, так как он проходил большее расстояние за это время. Черепаху же проигнорировали. Выключили из мировой линии. И тогда Ахилл догнал черепаху.

Вакатов замолчал с таким торжествующим видом, будто сам это все только что придумал.

Антон жевал роллы и думал.

– Ну, предположим, – сказал он. – Дальше-то что? Это даже не теория – так, гипотеза, предположение. Что именно заставило кого-то им заинтересоваться?

– Понимаешь, – замялся Валера, – Чистов упоминал кое-что, но это бред же…

– Ты не представляешь, сколько подобного якобы бреда я в своей жизни видел. Выкладывай.

– Короче, Чистов утверждал, что можно управлять плотностью событий. И если очень постараться, то можно организовать событийный вакуум внутри некоего пространства. Тогда этот кусок выпадет из мировой линии.

– И что будет?

– Неизвестно, – признался Вакатов. – Чистов говорил, мол, вплоть до аннигиляции.

– А как это сделать?

– Осуществить отток хрононов к соседнему фрагменту пространства. Движуху там глобальную организовать, чтобы событий побольше было.

Антон фыркнул.

– Да уж. Не очень научно, на мой взгляд. Ладно, черт с ним. Ты сам как? Не планируешь уходить из этого всего?

Валерка погрустнел.

– Ты понимаешь… – сказал он. – Я как тот Ахилл. Надоело все до чертиков. Вроде бы и денег заработал достаточно. А вот кажется, что еще немного нужно. Вот еще чуть-чуть бы. А то не хватит, а потом уже не найдешь. Заработаешь – а тут уже и новые заботы, и новые расходы, и подорожало все опять, и еще чуть-чуть бы надо. И никак ты эту черепаху не догонишь.

Антон молчал.

– Мы много с Чистовым говорили, – продолжал Вакатов. – Просто про науку. Про жизнь. Я вспоминал, как на физфаке эксперименты ставил. Так это все было интересно. Вернуть бы это все. Или догнать.

Через несколько дней начались звонки.

Независимо от того, кто подходил к телефону, вежливый голос просил отдать последние записи Чистова. Уверения, что никаких бумаг у них нет, игнорировались. Настя воспринимала эти звонки спокойно, но спустя еще пару дней добавились завуалированные угрозы в виде каких-то проверок с пристрастием. Жена забеспокоилась, в первую очередь за детей.

Антон уверял ее, что ничего им не будет. Побоятся. Но сам такой уверенности не испытывал. Все это время он искал, кто стоит за нападением на Чистова, но зацепок не находил.

А потом ему позвонил Вакатов.

– Дело есть, – сказал он. – Не телефонный разговор.

Встретились через час, в Багратионовском сквере. Выглядел Валера хреново. Он ощутимо прихрамывал, глаза заплыли, краснел длинный свежий шрам на лбу.

– Это проверка с пристрастием так выглядит? – спросил Антон.

– Ага, – попытался засмеяться Вакатов и осекся: – Тебе что, тоже звонили?! Вот черт!

– Кто они?

– Без понятия. Я им говорил, что не знаю ничего, им похрен. Они думают, что у него где-то философский камень был зарыт. Блин, что думаешь делать?

Антон пожал плечами.

– Посмотрим. Если припечет, переедем. Не в первый раз. Тебе что от меня надо-то?

Валера привалился к дереву и несколько секунд дышал с присвистом.

– Бред буду проверять, – сказал он. – Поможешь?

– Ты озвучь.

– Чистов рассуждал при мне пару раз об эксперименте. По изменению плотности времени. Он говорил, как в теории можно повысить количество событий в отдельно взятом помещении. Свет не подходит. Какие-то там квантовые закидоны. Нужны упругие волны. Ну, звук то есть. Помоги мне, я один не успею. Они завтра в полночь придут.

– Но это же ерунда, Валер! Ты же сам говорил…

– Ты тоже сам говорил!

– Да помню, помню, – скривился Антон. – Хорошо, помогу. Что надо делать?

– Ультразвуковые источники нужны. Есть где взять? Денег дам, сколько надо. Только чтобы разной частоты. Или настраиваемой. Как можно больше. Сделаешь? Еще обычные колонки нужны, но это я сам. Да, частотные генераторы еще нужны для всего этого. Сможешь? Я бы тоже сам, но боюсь не успеть.

Антон смотрел на давнего знакомого и видел, как под избитой, небритой, заматеревшей физиономией проступает интерес бывшего аспиранта, беспокойный ум, загоревшийся очередной идеей. Ему стало ясно вдруг, что Вакатов не столько пытается уйти от преследователей, сколько реализовать эксперимент, пусть и сколь угодно безумный.

– Кажется, понимаю идею, – сказал он. – Тогда еще кое-чего подгоню. Должно, так сказать, увеличить количество событий.

– Отлично! – Валера продиктовал адрес. – Приезжай завтра. С утра прямо!

Настя даже бровью не повела, когда вечером к ним домой завалились люди с коробками. Шестилетний Артем подбирался к ним поближе, постреливая глазами на отца. Поняв, что тот не обращает внимания, сын начал нагло дербанить одну из них. Агата, уже большая девочка, степенно фланировала поодаль, но было видно, насколько ей интересно, что там внутри.

Коробка наконец открылась. Из нее посыпались картонные футлярчики. В каждом из них Артем обнаружил странную рогатую штуковину на подставке.

– Пап, а что это? – спросил он.

– Это называется камертон, – важно ответила вместо отца Агата.

Антон щелкнул штуковине по рогам, и та тонко загудела.

– А теперь все обратно убирай! – скомандовал он Артему.

Сын обиженно запыхтел, но все футлярчики запихал обратно.

– Эксперимент будешь ставить? – спросила Настя.

Антон кивнул.

– Он как-то связан с этими звонками?

Антон опять кивнул.

Она больше ничего не спрашивала. Сказала одну лишь только фразу, которая давным-давно стала их сакраментальным девизом, их позывным, смысл которого в полной мере известен был только им двоим.

– Я слежу за тобой.

Он улыбнулся и поцеловал ее.

В квартире Вакатова царил разгром. Сначала по ней прошлись «проверкой с пристрастием», а затем сам Валера добавил хаоса, обустраивая площадку для эксперимента. Входная дверь была открыта. Вакатов высунулся из дальней комнаты, приветственно кивнул – говорить ему мешали гвозди во рту – и продолжил стучать молотком. Вокруг валялись стопки звукоизоляции и стояли упаковки с динамиками. Несколько десятков.

– В этой комнате раскладываемся?! – крикнул Антон.

– Конечно!

Антон раскидал по периметру комнаты удлинители, подключил частотные генераторы и колонки, расставил камертоны. Развесил по стенам звукоотражающие панели. Проверил работу генераторов, поочередно включая каждый из них. Получилось вроде бы неплохо. Даже одна включенная колонка создавала вокруг жуткий вой и дребезг.

Оставались главные участники торжества. Антон подключил ультразвуковые свистки, выставил частоту в сотню килогерц и включил. Специальный микрофон показал, что все работает в штатном режиме. Антону стало вдруг крайне неуютно. Он решил, что это из-за ультразвука, и выключил генератор.

Но чувство не пропадало.

Вакатов тем временем закончил обивку соседней комнаты звукоизоляцией и теперь обозревал заваленную аппаратурой комнату.

– Ерунда все это, – сказал он вдруг. – Не сработает.

– Сработает, – ответил Антон. – Знаешь почему? Потому что мне очень не по себе сейчас.

Вакатов посмотрел непонимающе.

– Я видел несколько раз, – продолжил тот, – как Вселенная меняла свои законы для того, чтобы пойти навстречу людям. И каждый раз я понимал, что мы ничего не знаем. Вообще ничего. Мы слепые, глухие, тупые котята, которые пытаются барахтаться в луже грязи. И вдруг мы оказываемся в тепле у блюдца с молоком. Это страшно. Если хоть чуть-чуть задуматься об этом. Для котенка это непознаваемо. А мы ведь даже не котята. Мы – атомы. Мы – ничто!

Валера склонил голову.

– Странно ты мотивируешь людей, – сказал он. – Но действенно. А это все барахло централизованно вон там включается?

Антон кивнул, показал ему микрофон и спросил:

– Не возражаешь?

– Это зачем?

– Хочу подключить, послушать, что здесь будет происходить. С безопасного расстояния, если можно. Присутствовать, прости, не очень хочу. Вдруг действительно аннигиляция.

– Продолжаешь мотивировать? Конечно, хуже не будет.

Антон ушел от Вакатова, когда уже начинало темнеть. Примерно часа за два до «проверяющих». Он решил пройтись домой пешком и был уже на полпути, когда в наушниках раздался топот ног и стук грубо открытой двери. А затем они вдруг взорвались стеной шума.

Десятки динамиков скрипели, визжали, тарахтели. Все эти звуки постепенно разбередили принесенные Антоном камертоны. Волны множились, отражались от панелей, метались по всему пространству квартиры, бились в стекла, в стены, в уши. Показалось, что вошедшие прокричали что-то, но слов было не разобрать.

Потом у кого-то не выдержали нервы. Раздались первые выстрелы. Они будто сорвали лавину – мгновенно поднялась сплошная пальба, превратив и так бешеную какофонию в абсолютный первородный хаос.

В этот момент случилось много событий в одном месте. Очень много. Антон вдруг явственно представил себе, как мириады хрононов разбирают события, растаскивают их, одно за другим, накатывающие волны звуков, движения пуль, разлетающиеся осколки стекол. И ни один из них не успевает добраться до соседней комнаты, в которой ничего не происходило. Ни один.

Стрельба в трубке резко прекратилась. Некоторое время стояла полная тишина, особенно пугающая после столь оглушительного шума. Кто-то невнятно и вопросительно выругался. Затем Антон услышал, как кто-то крутит телефонный диск.

– Мы на Захарьевской… – вскоре послышалось в наушниках. – В смысле?.. Тьфу ты, блин! Ну ты даешь, блин! Уходим, парни!

Через мгновение по лестнице затопало несколько пар сапог, и все стихло.

Антон стянул наушники, с удивлением посмотрел на них. Неужели микрофон забыл отключить? Не может быть такого. И потом, у него уже пару месяцев дел не было. Кто-то на его частоту случайно настроил передатчик? Ничего себе совпадение. Надо будет проверить.

Он поднялся в квартиру. Артемка тотчас прибежал, уже в пижаме, и тут же залез на шею, хохоча.

– Раздевайся, – сказала Настя. – Сырники будешь? Что-то ты припозднился сегодня. А ты марш спать! – скомандовала она сыну.

Артемка показал язык, но с отца слез и убежал в детскую. Антон прошел на кухню, мысленно отметив по дороге уходящий в глубину спальни телефонный провод, – Агата снова болтала с подружкой. Все было как всегда.

В его голове неотступно вертелась странная мысль, и он не мог вспомнить, откуда она взялась. Она повторялась снова и снова, как будто это было что-то важное. Но что она означала, и означала ли вообще, понять было невозможно. По сути, это была сущая бессмыслица.

Ахилл догнал черепаху.

Квантор существования.

Санкт-Петербург, 2015, ноябрь

– Я ничего не понял, – виновато сказал Серега.

– Немудрено, – сказал дед. – Я тоже не до конца это понимаю. Но больше всего меня беспокоит другое. Эту историю, про Ахилла и черепаху, я от кого-то услышал. А вот от кого – не помню.

– Ну так я тоже не помню, кто мне что сказал. А я ведь моложе! – важно сказал внук.

– Ты – другое дело. А я вот привык помнить абсолютно все, что со мной случалось. Но вот этого – не помню. И мне это очень не нравится.

Серега вежливо вздохнул. Дед часто забывал даже, что где лежит, а теперь вдруг сокрушается. Но вслух внук решил этого не говорить.

– То есть вот эта фигулина – хронон? – уточнил он.

– Это не фигулина, а тета-ноль! Да, я думаю, что это он.

– А это?

– Это, как тут многие написали, действительно квантор существования.

– Вот так просто? – разочарованно протянул Серега.

– Просто, да не совсем. Во-первых, видишь восклицательный знак? Он там не зря. А во-вторых… Вот тебе третья загадка – как ты думаешь, почему вампиры не отражаются в зеркалах?

Квантор существования. Липецк, 2006, март.

Антон в Зеркале Вампиров, естественно, не отражался.

Это был аттракцион, инсталляция в Молодежном парке. Рама с отполированным стеклом, поставленная в центре небольшой открытой площадки. Вокруг нее сновали симметрично навстречу друг другу два небольших паровозика и вертелись над ними некие светящиеся конструкции – так, чтобы создавалась иллюзия, будто бы ты смотришь в зеркало.

Популярностью аттракцион не пользовался. Иллюзия была так себе. Один раз посмотрев в Зеркало, большинство людей теряли к нему интерес. Антон же любил приходить сюда, представить мир, в котором его нет. Кроме того, в его голове зрела идея – пригласить в этот парк одну женщину.

Вернее, даже двух.

В Липецк Антону пришлось переехать по контракту, почти на год. С оперативной работы он вот уже года три как ушел и теперь консультировал, экзаменовал молодежь. А несколько месяцев назад умерла Настя – оторвался тромб, – и, чтобы заполнить пустоту, он окунулся в службу с головой, требуя самые масштабные и длительные проекты. Опять же, у Агаты недавно родился Сережка, его первый внук, и деньги были не лишними.

Квартиру Антон снял недалеко, несколько остановок на троллейбусе. Рулила им, среди прочих, симпатичная женщина средних лет. Она была бы почти красива, если бы не пара обстоятельств. Ее черты лица, безупречно симметричного, были при этом какими-то слегка неправильными, придавали ему несколько надменный вид. Фигура шоферки тоже немного нестандартной – вполне стройная, она при этом резко раздавалась в бедрах. Все это, возможно, стало одной из причин одиночества этой на самом деле очень хорошей женщины…

Женщин.

Мысли Антона всегда путались в этом месте.

Дело в том, что женщин было две.

Знал об этом, как потом выяснилось, только диспетчер автопарка. Хотя на стекле троллейбуса красовалось удостоверение водителя, в котором каждый день менялось отчество, – одну шоферку звали Мария Владимировна, а другую – Мария Владиславовна. Но никто не обращал на это внимания. Фамилии были одинаковыми, лица – одинаковыми, и все. Собственно, сам Антон понял, что перед ним два разных человека, пытаясь разглядеть цвет глаз. И только когда он понял, что цвет глаз водителя каждый день меняется от коричнево-золотистого до коричнево-голубого, пришла очередь удостоверения.

Антон попросил по знакомству пробить подробную биографию обеих. Ничего особенного. Обычные семьи, жизнь по накатанной колее. Отцы у обеих работали шоферами. Мать у одной – бывшая стюардесса, сейчас на случайных заработках. У другой – швея. Разница в возрасте – примерно четыре месяца. Несмотря на одинаковые фамилии, никакого родства между семьями не просматривается. Ничего особенного, ничего общего.

Одна внешность. Одно место работы. Один маршрут троллейбуса.

И при этом они не знали друг о друге.

Так не бывает, сказал себе Антон. А когда происходит то, что не бывает, нужно понять, зачем. Обязательно нужно понять, зачем это понадобилось мирозданию.

Первым делом он пошел в автопарк. Немолодой влюбленный мужчина, стесняющийся немного своего возраста, хочет навести справки о красивой женщине. Не самая плохая легенда.

Диспетчером в троллейбусном парке работал армянин по имени Гамлет. На вопрос о том, как можно связаться с Марией – Антон не сказал отчество, – Гамлет почему-то нахмурился, буркнул что-то вроде «не имею права» и спрятался за дверью.

Антон постучал. Армянин высунул голову и рявкнул:

– Что тебе надо?! Сказал же! Не имею права!

– Очень надо! – просительно сказал Антон. И, подумав, решил идти ва-банк: – Хотя бы с одной из них.

Глаза собеседника на мгновение округлились. Затем Гамлет прищурился, стрельнул взглядом по сторонам и буквально втащил Антона в диспетчерскую.

– Так, ну и зачем тебе Мария?

– Нравится она мне.

– Нравится, да? И какая именно?

– Да в том и дело, что я думал, она одна, а теперь не знаю, что и делать! – на ходу сымпровизировал Антон.

Гамлет отпустил его. Сказал уже спокойней:

– Ах вот как, да? Неплохо ты влип, мужик. Сам-то что делать думаешь?

– Думаю, попробовать с одной повстречаться, потом с другой. Может быть, они разные совсем.

– Одинаковые они, – буркнул армянин.

Он жестом пригласил Антона к небольшому диванчику, включил чайник, рассыпал по чашкам сахар, кинул чайные пакетики и только потом сам уселся рядом на стул.

– Одинаковые они, – повторил он. – Совсем, да? Носят одно и то же. Читают одно и то же. Умеют одно и то же. Я будто два раза одному и тому же человеку объясняю, как антенны от наледи чистить, как вставки менять. Очень странно себя чувствую, да? Хорошо хоть, с первого раза понимают.

– А как так получилось, что они друг о друге не знают?

– Знаешь, – Гамлет протянул Антону чашку с чаем, – мне кажется, дурят они всех. Несколько раз собрания были общие. Так одна обязательно не придет. Заболеет или еще что. Но потом все знает, да? Говорит, или случайно от других услышала, или подумалось. Ну как так – подумалось?! Мне бы так про цифры в Лотто-миллион подумалось, я бы здесь не работал, да?

– Если ты мне их телефон дашь, я их постараюсь раскусить. Думаю, быстро выясню, дурят они всех или нет.

Гамлет сопел молча, прихлебывая чай. Антон не торопил. Наконец армянин встал, достал из шкафа толстую книгу, отколупал где-то клочок бумаги и написал на них два телефона.

– Вот, – сказал он. – Но только друг о друге им не рассказывай. Пусть пока все идет как идет.

Характер у Марии Владиславовны оказался легкий, смешливый, говорливый. С первых же минут она перехватила инициативу, рассказывая о разных случаях в автопарке, и в жизни, и в городе. Узнав, что Антон в Липецке впервые, она потащила его на Соборную площадь, где провела настоящую маленькую лекцию об истории города.

Антон помалкивал. За несколько дней до встречи, так же по знакомству, он организовал прослушку мобильных и домашних телефонов двух Марий. Звонили редко, в основном родственникам или по работе. Подруг у них было мало, зато обе любили зависнуть в соцсетях. Антон придирчиво проверил списки друзей – ни одного общего контакта. Если Марии как-то общались друг с другом, они делали это крайне осторожно.

– Вы из Москвы? – спросила она.

– Из Питера.

– Наверное, скучновато здесь? После культурной столицы?

– Да куда уж мне развлекаться. Староват я для этого. А вы не думали переехать в Москву или в Питер, например? – закинул он удочку.

– По тонкому льду ходите, Антон, – ответила она, с улыбкой прищурившись. – Нет, не хочу. У меня есть мечты и желания. Их много. Но я верю, что все они исполнятся независимо от того, где я буду.

Очень вовремя пошел снег. Улучив возможность, Антон предложил спрятаться в небольшом кафе и чего-нибудь перекусить. Они забрались в уютный полумрак и заказали кофе с пирожными.

Мария молчала. То ли смущалась от того, что сказала слишком много, то ли размышляла над двусмысленной репликой про переезд.

– Вы сказали, что верите, что ваши мечты исполнятся… – начал Антон.

– Можете считать это глупостью, мне все равно, – сказала она с вызовом.

– Не совсем. Я видел, как мироздание исполняет желания людей. И я хочу вас предупредить, что это… выглядит почти как божественное вмешательство. Вы верите в бога?

– Нет.

– Я тоже. Но если бы верил, мне было бы проще. Ваши мечты действительно исполнятся, – сказал он твердо. – Но будьте готовы к тому, что в этот момент вы ненадолго окажетесь в присутствии чего-то, подобного богу. Это… подавляет.

Мария склонила голову и ничего не ответила, задумчиво посматривая на Антона. Снова воцарилось молчание, но уже другое, важное, почти осязаемое.

Принесли кофе и вазочку, полную маленьких ароматных разноцветных кругляшей.

– Давайте я за вами поухаживаю, – сказала Мария, когда принесли кофе. – Вам сколько сахара?

– Три, – сказал Антон.

– А я вот стараюсь без сахара все есть, – размешивая кофе, сказала она. – И так толстая.

– Не заметил, – соврал Антон.

– Да ладно вам. – Мария умяла пирожное. – Вот еще плюс полкило.

Антон улыбнулся.

– Тогда я вас спасу! – сказал он и потянулся к вазочке.

Мария Владимировна вела себя немного сдержаннее. На этот раз Антону пришлось принимать деятельное участие в разговорах. Они прогулялись немного по Петровскому спуску, потом углубились в Нижний парк.

– Вы любите гулять здесь? – спросил Антон.

– Что называется, не знаю, не пробовала, – усмехнулась она. – Знаете, так и не вошло в привычку. Так, значит, что я все о себе да о себе… Расскажите, что привело питерца лет пятидесяти в наш скромный городок? Надолго к нам?

Гамлет был прав, думал Антон. Про Питер он ей ничего не говорил. Да и о себе она рассказала буквально пару фраз.

– Работа, – сказал он коротко. – На полгода точно.

– Семья скучать не будет?

– Дети, может, и будут, но я для них и стараюсь.

– А жена?

– Жена умерла, – неохотно сказал Антон. – В ноябре. Она старше меня была на шесть лет.

– И вы решили заглушить воспоминания?

– Нет! – искренне возмутился Антон. – Что угодно, только не заглушить!

Жесткий взгляд Марии смягчился. Она подошла к одному из тополей, провела рукой по коре, иссохшей на морозе.

– «К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж, ищу тебя за гранью ожиданья, за гранью самого себя. Я так тебя люблю, что я уже не знаю – кого из нас двоих здесь нет», – продекламировала вдруг она. И в ответ на изумленный взгляд Антона добавила: – Не смотрите на меня так. Это не я придумала, это Элюар.

Сделав порывистый шаг к Антону, она вдруг чмокнула его в щеку, развернулась и быстро пошла прочь.

Этой ночью Антон почти не спал. Он думал, решал, решался. А утром он снова пришел к Гамлету.

– Я хочу их обеих пригласить на встречу. Одновременно. Не против?

Гамлет долго молчал. Заварил чай, задумчиво мешал сахар, блуждал глазами, избегая встречаться взглядом с Антоном.

– Так ты считаешь, они действительно знают друг друга?

– Нет. Выглядит это именно так. Но я не верю. И я не понимаю, что происходит.

Гамлет снова замолчал. Пил чай, сопел в кружку.

– Ты ведь не влюблен, да? – спросил он спокойно. – Ты хочешь докопаться.

Антон кивнул.

– Я не то чтобы против, да? – сказал Гамлет. – Просто… Боюсь я. За тебя. За себя. Дело не в работе, да? Я про работу не беспокоюсь. Мол, вдруг уволятся, да? Это не страшно. Водителей найдем. Просто… Я однажды так и сделал. Пригласил их.

Он отодвинул чашку, оперся локтями о стол и начал рассказывать.

– Это было месяцев пять назад. Я их пригласил в клуб. Тут недалеко, рядом с прудом, знаешь, наверное. Обеих, да? Но пришла одна. Вела себя странно, загадочно, как будто мы вместе не работаем. Ни слова не говорила, да? Не пила, не ела ничего тоже. Улыбалась только. Потом потянула танцевать. Она хорошо танцевала, никогда такого не видел, засмотреться можно было. А потом, когда музыка закончилась, она молча по моему лицу провела так рукой и ушла. И все.

– И что в этом такого? – спросил Антон. – Ну, необычно немного.

– Немного необычно, да? Немного необычно не это. Немного необычно то, что на следующий день они обе подошли ко мне, извинялись, что не смогли прийти. Сначала одна, потом другая. Обе, да? А еще у той, что приходила на свидание, глаза были ярко-зеленые. Не желтые, не синие, а зеленые. Вот так.

Гамлет попытался отпить чай из чашки, обнаружил, что она пустая, и отсутствующе отставил в сторону.

– С тех пор, – сказал он, – я к ним не лезу. Я не понимаю, кто это. Я их боюсь. – И, прочитав лицо Антона, добавил: – Ты о чем-то таком догадывался, да? Я не против. Мое дело – предупредить. Правда побаиваюсь. Но неизвестности бояться – гнилое дело, да?

– Ничего не случится, – сказал Антон.

– Почему так уверен?

– События, у которых нет наблюдателя, не происходят.

Он встал, застегнул куртку, накинул капюшон. И перед выходом добавил еще одну непонятную фразу:

– Некому следить за мной.

Над Зеркалом Вампиров шел снег. Антон выбрал именно это место, он так и сказал «у зеркала», не уточняя ни принципа его, ни названия. Ни одна из Марий не была здесь раньше.

Теперь же они обе направлялись с противоположных сторон к Зеркалу. Одинаковой походкой, в одинаковых серых пальто, с одинаковыми слегка выбившимися из отворотов голубыми шелковыми шарфами.

Они остановились напротив друг друга. На их лицах заинтересованность сменялась сначала удивлением, а затем легким разочарованием. Они не понимали, что интересного в этом зеркале, не зная, что они – единственные, кого оно отражает. Не замечая за густым снегом небольшого различия в цвете глаз.

Марии подняли руки – правую и левую – и прикоснулись к поверхности Зеркала Вампиров. В точности в одном и том же месте. Затем покрутили головой, разыскивая Антона. Одновременно достали мобильные телефоны и набрали один и тот же номер.

Телефон Антона беззвучно зажужжал. Тот достал его и посмотрел на экран.

В этот момент он понял, чего так боялся Гамлет.

Телефон не определялся. Даже номер, не говоря уже об абоненте. Два параллельных вызова породили третью гармонику: несуществующий, невозможный сигнал из ниоткуда, из тех глубочайших провалов, куда еще очень не скоро доберется мысль человеческая.

Бездна звонила ему. Зеленоглазая Вселенная хотела поговорить со своей элементарной частицей. Пригласить на танец еще один крошечный кирпичик, составляющий ее часть. Но тот понимал, что не сможет выдержать слово, сказанное ею. Даже одно слово.

Телефон умолк.

Две Марии развернулись и пошли прочь, спустя несколько шагов одновременно бросив на Зеркало последний прощальный взгляд.

Когда они скрылись в глубине парка, Антон долго еще сидел на скамейке. Затем выкарабкался из кустов и подошел к Зеркалу. Снова, как много раз до этого, вгляделся в него.

Я так тебя люблю, что я уже не знаю – кого из нас двоих здесь нет.

В этот момент он вдруг почувствовал себя абсолютно, невосполнимо, чудовищно одиноким.

Квантор всеобщности.

Санкт-Петербург, 2015, ноябрь.

– Так что? – не выдержал внук. – Обманывали они, получается?

Антон не отвечал. Он вспоминал, как синхронно ступали каблуки, какой естественной и плавной, и абсолютно одинаковой походкой шли женщины навстречу друг другу. Нарочно это совершенно невозможно было бы сделать.

А может быть, ему все это показалось? Память – штука такая ненадежная.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Но я за одной из них неделю неотступно следил. Они не общались.

Серега задумчиво уставился на экран.

– Ты можешь в комментарии поставить эту же формулу, только без восклицательного знака? – спросил дед.

– Могу. Только смысл? Расшифровать же надо.

– Ошибаешься, – хитро прищурился дед и ткнул в название журнала. – Расшифровывать не надо. Надо ответить.

Серега полез искать нужные коды спецсимволов, потом вбил их в окошко ввода. На экране появился комментарий – такой же, как на формуле, только без восклицательного знака.

– Вуаля! – сказал внук. – Только что она все-таки означает?

– Это лишь предположение, Сереж, – сказал Антон. – Но вдруг оно верное? Постоянная Планка – дверь в квантовую механику, где одно из важных понятий – наблюдатель. Хронон – это текущий момент, настоящее время. И квантор существования. Наблюдатель, который существует в текущий момент времени. Понимаешь?

– Не совсем.

– Я думаю, в этой формуле зашифрована простая фраза: «Я – еще – жив».

Серега недоверчиво посмотрел на деда. Неуверенно кивнул.

– Ну и зачем нам это понадобилось повторять?.. А, получается, мы написали то же самое?! – догадался он.

– Почти. Без восклицательного знака, который означает единственность. По сути, мы с тобой ответили: «Я тоже еще жив».

Квантор всеобщности.

Санкт-Петербург, 2016, февраль.

Наверное, это был правильный ответ. Потому что на следующий день журнал can_you_answer оказался удален. Но несколько месяцев после этого ничего не происходило.

До сегодняшнего дня.

– Дед, дед, проснись, дед, – Серега ворвался в комнату деда и затормошил его за плечо. – Дед, посмотри!

В голосе внука смешались страх и восторг, будто случилось нечто удивительное, но при этом настолько грандиозное, что непонятно было, как это повлияет на тебя.

Внук буквально притащил Антона за руку к окну и показал вниз.

На асфальтовой дорожке под окнами белели огромные жирные символы:

(θ°)ħθ°Ǝ

Раскрыв рот, Антон долго смотрел на них, а потом начал хохотать. И в ответ на его смех к формуле стали выходить люди. Серьезный, неподвижный старик в кожанке и со шрамом через весь лоб – Серега просмотрел, как он вышел на дорогу. Две абсолютно одинаковые женщины, которые держались за руки и смеялись в унисон. И коренастый мужик лет пятидесяти: Сереге вдруг чудилось, что он размывается, размазывается, словно его несколько. Он моргнул, и наваждение пропало.

И тут он отчетливо услышал негромкие слова старика, будто тот стоял рядом, а не четырьмя этажами ниже, за стеклом.

– Нам нужен наблюдатель.

Антон кивнул и пошел одеваться. Серега побежал за ним.

– Дед, а это что в скобках? Это что значит?

– Квантор всеобщности, – ответил дед, натягивая куртку. – Это значит, что мы еще живы для любого хронона. В любой момент времени. Другими словами, мы будем жить вечно!

– Но это невозможно.

– Правда?!

Антон обернулся.

Его недавно еще выцветшие глаза сияли яркой коричнево-зеленой радугой. Морщины разгладились, стали почти незаметными. Сквозь седину пробивались черные волосы. Он даже будто стал выше ростом.

Сергей моргнул, и наваждение исчезло. Ну, выпрямился, плечи расправил. Ну, глаза блестят оттого, что старых друзей встретил.

– Восклицательный знак, – сказал дед. – Восклицательный знак в формуле означает единственность. А их там четверо. Почему?

– Кто-то один собирал остальных?

– Кто-то, конечно, собирал, да. Только вот остальных ли? И что означает бессмертие? Оно только для тех, кто жив сейчас, или…

Он не договорил. Но Серега вдруг осознал, что дед имел в виду. На что тот надеялся. Кого тот уходит искать. И улыбнулся.

– Удачи, дед! – сказал он.

– Я вернусь, – серьезно сказал Антон. – А ты следи тут за всеми!

И затопал вниз по лестнице.

Павел Подзоров

Ответственная работа

(из серии «Время – под контролем»)

Вы говорите, что время идет?

Ах, к сожалению, нет.

Время стоит, мы же идем

через пространство лет.

Остин Добсон

Странности прошлого – находят объяснение в будущем.

Автор

Антон вышел из дому в хорошем настроении. Летнее утро было свежим, но ярко светившее солнце уже начинало припекать, и день обещал быть жарким. Наскоро позавтракав в автоматическом кафе (рисовые шарики со сладкой бобовой пастой, кусочек семги, запеченной с овощами и сыром, и тонизирующий чай-напиток), он направился в Центр. Можно было воспользоваться флаер-такси (несколько свободных покачивались в воздухе на мини-стоянке), но Антон решил прогуляться пешком, благо здание Центра находилось недалеко от дома.

Мембрана входа, оформленная под массивную дубовую дверь, мгновенно считала данные Антона и с едва слышимым чмокающим звуком всосала его внутрь здания. Назвав мыслелифту номер своего отсека, по старинке именовавшегося кабинетом, Антон мгновенно переместился на 237-й этаж. Выпив стакан охлажденного грейпфрутового сока, он полюбовался на вид, открывавшийся из прозрачной стены-окна, и, просмотрев файл-задание на сегодняшний день, отправился в соседний отсек, служивший ангаром для персонального времялета.

Андрей уже был тут. В заботах времятехника новенький аппарат не нуждался, но несмотря на это, Андрей с нежностью протирал поверхность времялета бархатной тряпочкой.

– Доброе утро, Андрюха! – Антон улыбнулся и вскинул руку в римском приветствии.

– Привет, привет. – Андрей посмотрел на файл-задание в руках Антона. – Куда нас сегодня засылают?

– Да ничего особенного – плановый рейд. Посмотреть на месте. Напомнить, чтоб хвосты не забыли подчистить. В общем, все как обычно.

– Тогда давай выдвигаться, аппарат готов. – Техник нахмурился. – Правда, новый кухонный блок меня настораживает – гудит что-то… А должен бесшумно работать…

– Может, это в ушах у тебя гудит?.. Небось, опять вчера мыслеклип про войну на максимальный акустический предел выставил…

Мыслеклипы на историческую тему были страстью Андрея. Особенно он тяготел к битвам и сражениям прошлого. И у него была одна из лучших мыслеклипотека по этой тематике, что вызывало справедливую гордость ее обладателя. Сам Антон увлекался историей в другом ракурсе. Его интересовали загадки истории, необъясненные события, найденные артефакты. Видимо, это увлечение и сыграло роль при выборе профессии. После окончания всеземного технического университета он стал Инспектором времени.

Вдвоем с времятехником Андреем (который, кстати сказать, был его младшим братом и при этом закадычным другом) они составляли экипаж Инспекционного времялета. Друзья в Центре в шутку называли их Ан-1 и Ан-2. Интересы и хобби у братьев несколько отличались – Андрей кроме истории битв занимался шахматами и боксом, и в том и в другом имел степени мастера и был весьма известен; Антон увлекался искусством: неплохо рисовал и занимался резьбой по дереву – выставки его работ проходили во многих городах Земли – и при этом находил время заниматься дзю-дзюцу, по которому уже достиг уровня мастера 3-го дана. Но главное, что их объединяло, – это любовь к истории, трудолюбие, неиссякаемый оптимизм и огромная любознательность.

* * *

Необходимость создания Инспекции времени возникла почти сразу же после начала массовых путешествий во времени. Страхи древних ученых о катастрофическом воздействии на настоящее при вмешательстве в прошлое не оправдались. Сработал «закон затухания последствий на отдаленных отрезках времени». Все, что произошло, – уже произошло, с вмешательством хронопутешественников или без них. Правда, действие «закона затухания» до конца изучено не было, что послужило причиной введения единственного ограничения, принятого Всеземным Координационным Советом (ВКС), – запрета на посещение временных зон выше XIX века. Исключение делалось лишь для узкого круга специально обученных наблюдателей со строжайшим запретом рассекречивания. Они проходили соответствующую обработку, и в случае чего мыслеблок физически не давал им возможности рассказать что бы то ни было о себе и своем времени.

Времена же более древние были открыты даже для хронотуристов. Но не просто удовлетворение любознательности и тяги к путешествиям жителей нашего времени послужило причиной создания Центра.

Множество процессов в древности, как оказалось, требовали вмешательства потомков. Время неумолимо приводило к обветшанию множества памятников цивилизации, произведений искусств и т. д. Дабы не допустить их разрушения в настоящем, возникла необходимость провести ряд, так сказать, превентивных мероприятий в прошлом. Мало того! Уже в процессе развернутых работ в прошлом выяснилось, что без вмешательства из будущего многие вещи бы даже не возникли! Даже родился новый термин – «Парадокс обратной связи».

Все началось с пирамид. Когда группа исследователей отправилась в Древний Египет в надежде разузнать тайну постройки пирамид, их ждало огромное разочарование. Думая, что ошиблись с датой, перескакивая через десятилетия, озадаченные исследователи не увидели никакого грандиозного строительства. Да, несколько тысяч древних египтян в разные периоды рубили и таскали каменные глыбы, складывали из них пирамидальные гробницы для своих вождей и их приближенных. Но результаты их деятельности выглядели так убого, что не заслуживают внимания. Эти объекты – мастабы до сих пор можно видеть на плато Гиза и в окрестностях Нила. Никаких следов строительства гигантских пирамид – одного из чудес света исследователи не обнаружили.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, но техник времялета на всякий случай скакнул еще на пару веков вперед.

То, что увидели исследователи, повергло их в шок. На плато было развернуто гигантское строительство. Десятки людей в форме строителей, судя по эмблемам, – современников исследователей ударными темпами вели работу по возведению пирамид. Повсюду сновали антигравитационные тележки, строительные роботы готовили формы и заполняли их быстротвердеющим пенокамнем – современным материалом с задаваемой программой, – который после затвердевания был неотличим от базальта (или гранита, мрамора и т. д.) даже на атомарном уровне.

Остальное исследователи, находящиеся в стоянии психологического грогги, рассмотреть не успели. Техник мгновенно рванул аппарат в свое время. Не мешкая, по «красной линии» доложил руководству, и уже через полчаса состоялось экстренное заседание службы безопасности при ВКС, которое проходило в режиме повышенной секретности. Исключение составляли лишь виднейшие ученые планеты, специально приглашенные для обсуждения.

Заседание длилось более 10 часов, и вердикт его был неожиданным. Пример пирамид и анализ архивных документов с большой долей вероятности позволил предположить, что на протяжении всей древнейшей истории Земли в наиболее значимые события вмешивались потомки. Был сформирован специальный разведывательный отряд, целью которого было скрытное посещение основных знаковых объектов прошлого Земли. Один из ученых, академик, изучающий геологические и атмосферные процессы, подал мысль, что неплохо бы обследовать и места произошедших природных катастроф. Его идею поняли и одобрили.

Информация наблюдателей шока не вызвала. Подсознательно все были к ней готовы. Факты оказались таковы, что практически везде в прошлом свою руку приложили люди будущего, т. е. они сами! Где-то они только помогали и направляли предков, где-то, как в случае с пирамидами, принимали непосредственное участие.

А раз факт, как говорится, уже состоялся и, мало того, отражен во всех исторических документах прошлого, то остается только принять его и обеспечить все, что требуется для работ в прошлом.

Огромную группу ученых засадили за составление Плана…

* * *

Объектом посещения на сегодня у Антона и Андрея были пирамиды Хефрена и Джосера. Ну и в целом обстановку проверить, с координатором строительства побеседовать…

На это ушло часов пять. Из беседы с координатором выяснилось, что главное – это придание пирамидам формы в точном соответствии с историческими описаниями, да при этом еще рассчитать все так, дабы в будущем (точней, настоящем) они имели именно тот вид, который имеют… Ступенчатая пирамида Джосера, комбинированная пирамида в Мейдуме, Ломаная пирамида… Все требовало небывалой сноровки и точности. Даже с современной техникой и материалами…

Похожие группы трудились в других местах и временах: одни на строительстве висячих садов Семирамиды, другие на установке Колосса Родосского…

Группа специалистов отдела технической безопасности при ВКС занималась установкой авторегуляторов извержений в наиболее опасных кратерах действующих вулканов, приливно-отливным контролем океана, во избежание подтопления населенных районов выравнивали отклонения океанических течений, атмосферные процессы и многое-многое другое. Их работа внешне была абсолютно незаметна, и только люди будущего знали, каких трудов стоило поддержание жизни на земле.

Но основной целью, безусловно, было сохранение секретности. По завершении работ требовалось с особой тщательностью устранить все следы своего пребывания… В этом и состояла основная цель инспекторов – проверить, как «заметаются следы»…

Несмотря на работу инспекторов, небольшие накладки иногда случались. Так, служба выходного контроля как-то раз спустя рукава отнеслась к своим функциям и произвела внешний осмотр законченного объекта формально, без положенной тщательности. Инспектора на том участке тоже «зевнули». Результатом явилось наличие среди орнаментов, украшавших одну из пирамид, нескольких современных аппаратов. Правда, сходство их было весьма приблизительно, но согласитесь – летательный аппарат на стене многотысячелетней постройки – не совсем обычное явление. Сперва хотели устранить, но, порывшись в архивах, выяснили, что эти факты истории известны, и все решено было оставить как есть.

Оставались, конечно, люди… Но за столько веков что-то забудется, а остальное обрастет такими фантастическими деталями, что серьезно эти сказки никто не воспримет.

Претензий к координатору не было, и братья-напарники решили перекусить. Жаркий Египет им уже надоел, они решили отправиться куда-нибудь «подальше и поглубже», как выразился Андрей.

– Слушай, Андрюха, – сказал Антон, – давай заскочим в одно местечко. Это недалеко от нас – в Калужской области. Только миллионов на триста назад. Когда еще суши почти не было. Уж очень там один артефакт интересный найден. Камушек с «начинкой». До сих пор его загадка не открыта. Я грешным делом подумал, что и туда наши парни влезли. Хотя, что там было строить, посреди океана, хоть убей – не пойму.

– Ну, если там нет такой жары, то пожалуйста. Там и перекусим. – Он положил руки на пульт, и времялет плавно растаял в колеблющемся от жара пустыни воздухе.

* * *

– Отличное местечко, Антоха, – проговорил Андрей с набитым ртом, сидя на самом краю обрывистого берега. Они расположились на островке, по-видимому, вулканического происхождения. Вокруг неспешно катили свои волны воды древнего океана Тетис.

Последние десять минут они занимались тем, что поглощали щедро приготовленную кухонным блоком вкуснятину. Обед у них выдался знатный: рассольник с белыми грибами, маслины, жареные перепелки по-французски, блины (Антону – с икрой, Андрею – с творогом) и крепкий горячий чай. Несмотря на заметное гудение, кухонный блок выполнил заказ без нареканий. Все было очень аппетитно на вид и приятно на вкус.

– Отличное-то отличное, – сыто вздохнул Антон. – Только никого тут, кроме нас, нет. Полетаю я, пожалуй, осмотрюсь. Ну не могут архивы врать. Именно тут его нашли.

– Давай. Только недалеко. А я пока кухню нашу посмотрю. Не должна она так гудеть…

Антон достал из времялета антигравитационный пояс, приладил фиксаторы и через минуту уже плавно парил над океаном. Андрей аккуратно разобрал блок. Достал из пенала описание. Тут же был пластпакет с запасными мелкими детальками. Причину гудения он установил быстро, и через полчаса совершенно бесшумно работающий кухонный блок был водружен на место.

В это время вернулся Антон.

– Ничего и никого, – ответил он на вопросительный взгляд брата. – Не понимаю… Ладно, собирайся. – Он усмехнулся. – Работу мы сделали, желудки порадовали, на красоты полюбовались. Пора и честь знать.

Он вошел во времялет. За ним с пластпакетом запчастей к кухонному блоку полез Андрей. На входе уголок пластпакета зацепился за случайный заусенец обшивки, и небольшой болтик выскользнул наружу. Ни Андрей, ни Антон этого не заметили, а самовосстанавливающийся пластпакет через минуту выглядел как новый. Болт, покатившись по наклонной поверхности берега, с неслышным плеском упал в воду.

– Домой?! – полувопросительно сказал Андрей.

– Домой, – ответил Антон.

Времялет заколебался, пошел рябью, как круги на воде, и бесшумно исчез…

* * *

В 1998 году XX века, при поисках осколков метеорита научной экспедицией на юге Калужской области был найден необычный камень. На бывшем колхозном поле рядом с покинутой деревней «Знамя» один из членов экспедиции поднял с земли показавшийся ему необычным каменный обломок. Собственно сам камень был вполне обычный, но когда с него смахнули грязь, то на сколе был ясно виден каким-то образом попавший внутрь… болтик!

Длиной около сантиметра. Как он оказался там? Упал с трактора? Потерян, а потом затоптан, вмят в породу? Но болтик с гайкой на конце в камне сидел плотно. А значит, попал внутрь камня еще в те времена, когда тот был лишь осадочной породой, донной глиной.

А – главное! – как авторитетно заявили потом геологи, камню этому никак не меньше 300–320 миллионов лет!

Павел Подзоров

Ветка сирени

…Кульков лежал на своей кровати. Белые льняные простыни, высокая подушка. Весеннее солнце заливало комнату, оставляя причудливые тени. За окном, прижимаясь к стеклу, покачивалась ветка сирени. Ее запах проникал в комнату и наполнял ее ощущением, что жизнь продолжается…

Кульков прожил долгую жизнь. Хватало в ней и горя и радости. Всего хватало.

И вот теперь он в весьма преклонном возрасте в окружении детей, внуков и даже правнуков готовится покинуть этот мир… Он свыкся с этой мыслью и воспринимал грядущий приход старухи с косой спокойно…

Кульков в последний раз осмотрел всех, улыбнулся и закрыл глаза… Последний вздох, и Кульков умер…

* * *

Кульков (?) открыл глаза (все шесть) и непонимающе осмотрелся… Ах да… Сон… Он зашевелился, приходя в себя, и наконец проснулся полностью. Фиолетовый свет двух солнц заливал хлюпающую равнину. Из сиренево-розового тумана выступали дрожащие ветви хвощей…

– Доброе утро, дорогой! – Телепатема незаметно вползшей в нору жены заставила его повернуть к ней половину глаз…

– Доброе, – ответил он так же мысленно.

Изящно шевеля ложноножками, жена переползла поближе:

– Опять смотрел гипносны про двуногих?.. Пора бы уже угомониться. Они так выбивают из колеи. И придумал же какой-то умелец таких невозможных существ… Собирайся – опоздаешь на плантацию.

Уложив все 12 щупалец в узел за спиной, она заскользила к выходу… Он плавно потек за ней.

Впереди левее маячила его плантация… Тело легко скользило по мягкой жиже. «Прочь всякие сны! Привидится же такое…» – Он окончательно проснулся и настроился на работу. Его мир самый лучший. В этом нет никаких сомнений.

…А перед мысленным взором, наполняя все ароматом, покачивалась ветка сирени.

Артем Белоглазов

Не люди

…А-а-а! Распяленный в крике рот.

Хлюпающий вздох, когда лопатки ходят ходуном, а в груди поселяется колючая боль.

Влажная от пота, перекрученная простыня. Сбитая подушка. Упавшее одеяло.

Холод пола, касающегося босых ступней. Предутренний сумрак. Свет можно не включать: для того, чтобы пройти на кухню и глотнуть воды, свет не нужен.

Не хочу, чтобы соседи видели! Они не осуждают, нет, никто из них не осуждает меня, и это самое страшное. Веду мелко дрожащей рукой по стене. Это не посталкогольный тремор, хуже – патологический. Возникший на почве невроза. Нарушение двигательных функций из-за расшатанной к черту нервной системы. Я отказался от пансионата и программы реабилитации. От наград я отказаться не мог – это чревато, это попахивает пацифизмом, а то и неодобрением нашей, земной, политики. Митингами, демонстрациями протеста. Предательством, наконец! Впрочем, ничего этого нет. Однако я не настолько глуп, чтобы… но от всего остального я отказался. И от привилегий, положенных бывшим военным, – тоже. Кроме одной – права на именное оружие.

В горле першит, оно будто сделано из наждачной бумаги. Сухо, с надрывом кашляю. Закостеневший рашпиль языка упирается в зубы.

Чуть не опрокинув, хватаю чайник. Пью из носика – жадно, торопливо. Проливая на себя.

Носик похож на загубник боевого скафандра, и я давлюсь, булькаю, захлебываюсь этим неожиданным сравнением и попавшей в нос водой. Хриплю и кашляю. Кашель душит меня, и я в изнеможении опускаюсь на табурет. Вода солоноватая, она отдает тухлятиной. Мне так кажется, я хочу, чтобы мне так казалось, и мне так кажется! Да, в точности такая вода была у нас там.

На кухне душно, нестерпимо, невыносимо душно. Как в бане, в парном отделении. Титания была одной большой парилкой, одной на всех. Но можно сказать и проще, циничнее – душегубкой. Слово правильное и одновременно нет – ведь они не люди. У них нет души. Чего-то невесомого, иллюзорного и до конца не постижимого, таинственной сущности, данной отнюдь не всем. Наличие души – главный фактор, определяющий, каким будет рапорт исследователей-поисковиков, прежде чем они полетят дальше. От рапорта зависит тип кораблей, высылаемых к вновь открытой планете. Я знаю один тип – военный. Есть и другие, они применяются нечасто, но они – есть. Это не мое, мое – это война. Была…

Я больше ничего не умею. Меня больше ничему не научили. Я – наводчик батареи левого борта, сержант, космодесантник. Был.

Я – «освоитель», как говорят о нас в новостях, мы говорим – ликвидатор. Чтобы освоить, подготовить планету для будущей колонии, нужно уничтожить опасную эндемичную флору и фауну. Мыслящие существа без души не считаются людьми в широком смысле слова, они причисляются к опасной эндемичной фауне. К диким, хищным животным. И должны быть истреблены.

Каждый корабль-разведчик имеет в составе команды пресвитера – лицо, облеченное немалым саном. Того, кто досконально разбирается в теологии. Он-то и выносит вердикт о наличии души у аборигенов, если планета населена. Всемирная Церковь дала на это официальное «добро» лет пять назад после череды кровавых туземных восстаний против колоний метрополии. Все те планеты объединяло одно… да, отсутствие «пресловутой» души у их разумных обитателей.

Могу я, атеист, говорить «пресловутой»? Могу, черт возьми, говорить это в собственном доме, где меня никто не слышит?! Скажите, вы верующий? Вы ходите в церковь? Вам не стыдно?! Я – атеист, я стал им после Титании. Я скриплю зубами по ночам, бессонница – моя частая гостья. Когда… если мне удается заснуть, сон превращается в кошмар, а простыню наутро можно выжимать: она мокра от пота. Я нервный, замкнутый и нелюдимый человек, у меня развились паранойя и суицидальный синдром.

На Титании я сломался.

Положите на чашу весов четыре восставшие планеты; их не притесняли, им оказывали содействие в развитии техники и технологий. В день Х они вырезали всех землян-колонистов до единого. Сначала одна планета, затем другие. В первый случай долго не могли поверить, потом разбирались, выявляя причины. Скрупулезно, кропотливо. Не жалея сил и средств. Искали ошибки в установлении контакта, наши ли, чужие. И тут грянуло второе восстание…

Положите на весы оставшиеся десять планет. По меркам вновь разработанной «Инструкции о контакте» они были классифицированы как чрезвычайно опасные. Инструкцию разрабатывали не ксеносоциологи и ксенопсихологи – в основном Церковь вкупе с военными. На тех десяти планетах царили тишь и благодать, а колонисты и туземцы ходили друг к другу в гости. Пока.

Примите решение. Правильно. Коренное население уничтожили, возродив и облагородив древнее слово «геноцид».

Четыре и десять. На первых было легче: мы мстили. На остальных… Дейдра, Вольхана, Чибел-3… Титания.

На Титании я сломался. Я умер, и мой труп отказался пройти курс реабилитации. А те, кто прошел, по-прежнему служат на десантных кораблях военно-космического флота, только и ждущих соответствующего рапорта от исследователей с разведчиками.

Нас больше ничему не учили.

Мы больше ничего не умеем.

На меня кидают печальные взгляды, жалеющие взгляды, насмешливые – я не хожу в Церковь. Мне стыдно.

Мне стыдно за них, своих соседей, и тех, кто мне незнаком, за их поведение и образ мыслей. Они ходят в церковь, я – нет. Собственная «неполноценность» не унижает меня. Напротив. Но мне страшно – страшно оттого, что я не вижу в их глазах ненависти и гнева, пусть даже легкого неодобрения того, что я натворил. Что мы все натворили. И что они все делают сейчас, разумеется и единственно лишь на благо общества. Они, мои товарищи… бывшие товарищи на тяжеловооруженных десантных кораблях.

Поэтому мне страшно.

Страшно жить.

Этот груз, эта ноша – непосильны. Но я не пойду на курсы реабилитации, это даже хуже, чем пойти в церковь.

Изо дня в день я вскакиваю от привидевшегося кошмара, я плетусь на кухню и пью воду из чайника, носик которого похож на загубник боевого скафандра. Потом я сижу на кровати и покачиваюсь, обхватив голову руками. И глухо мычу.

Сегодняшний день не исключение.

Бах! – Скулы сводит, гадкий вкус лимона во рту.

Бах-бах-бах!!! – трещит очередь. Бах! – одиночным.

Палец отказывается нажимать на гашетку. Надо. Заставляю себя.

Бах! – Шульц истерически смеется.

– Вы не люди! не люди!! не люди!!! – кричит он.

Последний из них поднимает голову.

– Мы – люди. Это вы не…

Бах!..

Мои сны не отличаются разнообразием. Одно и то же, каждую ночь одно и то же. Я устал, я больше не могу… так. Я хотел бы опять научиться смеяться, как Шульц из сна. Но не могу. Потому что Шульц – это я. А Петера, у которого сводило скулы, убили. На Титании. Свои. Однажды он заставил себя опустить автомат. «Свои» – эвфемизм, попытка уйти от ответственности, взбрыки подсознания. Это сделал я, сержант Иоганн Эйльхард Шульц.

За окном рассветает, в сером тумане видны корявые и узловатые ветви кленов. Листьев на них нет: клены давно засохли. Они мертвы, как и я. Просто сохраняют видимость. Из приотворенной форточки веет прохладой, и так же холодна рукоять именного пистолета в ладони.

Я давно хочу сделать это, но всякий раз мне не хватает ускользающе малой, крохотной части того, что называют решимостью. Не хватает изо дня в день. Может быть, в этот раз?

Как просто, ужасающе просто было убивать других. Как трудно убить себя.

Пересилить… Ну же!

Я смотрю на черный зрачок дула, ребристого дула именного пистолета, врученного за особые заслуги на Дейдре. «Особые заслуги» – тоже эвфемизм, за ним скрываются тысячи и тысячи погибших. Расстрелянных, взорванных, сожженных. Начиная с Вольханы, в ход пошли ядовитые газы и бактериологическое оружие.

Нас учили лишь убивать.

Ствол пахнет гарью: гарь не выветривается, она осталась. Ствол покрыт липким и тонким слоем смазки: право на именное оружие – это не право на его ношение и использование. Только на хранение. По определенным законом правилам.

Могу я нарушить закон? Могу, черт побери, сделать это в собственном доме, где меня никто не видит?! Можете не отвечать.

Ствол грубо раздирает рот и царапает небо. И меня подташнивает от жирной, отвратительной смазки. Ну, давай же!

Палец на спусковом крючке медленно выбирает слабину.

Теперь убивать научат всех. И детей, и взрослых, и стариков. Всех.

И убивать будут тоже всех. Многомиллиардное, рванувшее осваивать космос человечество, – одна сплошная зондеркоманда. Нам не по пути. Побеждайте… проигрывайте. Без меня.

Свободный ход крючка закончился. Слабина выбрана, и мозги готовы разлететься склизкими ошметками. Брызнуть в стены.

Надеюсь, так же когда-нибудь разлетятся и ваши.

Вы не люди.

Огонь!

…А-а-а! Рвущийся из груди вопль.

Сбивающееся дыхание. Лязгающий стук зубов.

Утро.

Сегодня я нажму на курок. Я смогу.

Антон Первушин

Хрен против Редьки

Свою смерть трансгуманист Дегтярный запомнил намного хуже, чем воскрешение.

Смерть выглядела примерно так. Перед новогодними праздниками в офисе Московского общества трансгуманистов собрались узким кругом наиболее приближенные к генеральному спонсору. Сначала приняли по чуть-чуть, но потом как-то незаметно увлеклись, сбегали за добавкой, что активно поддержал и сам генеральный, размякший и подобревший. Разумеется, намешали. Разумеется, плохо закусывали. Хотя Дегтярный помнил советы терапевта, что, дескать, возраст не мальчика, а мужа, что, дескать, пора следить за давлением и не злоупотреблять, что, дескать, инфаркты и инсульты, по статистике, молодеют, – но влияние момента было столь сильно, что трансгуманист выкинул всякие сомнения из головы и с усердием налег на напитки. Потом вдруг сдавило за грудиной и стало трудно дышать. Дегтярный ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу, но это не помогло – он начал задыхаться и навалился на стол, опрокинув рюмки. Боль усиливалась, сознание путалось. Коллеги вокруг засуетились. Генеральный принялся звонить в «неотложку». Потом Дегтярный умер. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться во тьму, – настенный рекламный плакат, на котором была запечатлена изящная бионическая красотка под строгой надписью «Будущее рядом».

Воскрешение выглядело так. Дегтярный вздохнул, закашлялся, заворочался и открыл глаза. Посмотрел направо. И обнаружил, что находится в небольшом помещении под сводчатым потолком. Ближайшая стена была покрыта ворсом, который тускло люминесцировал. Отдельные волоски вроде бы шевелились, но это могло быть иллюзией, порожденной расстоянием и недостатком света. Дегтярный посмотрел налево. Вскрикнул от неожиданности, откатился и свалился на мягкий пол с широкой лежанки. Оказалось, что он не один, а в компании… черта! Черт был голый и здоровый – выше двух метров и очень толстый. У черта наличествовали рожки, густая борода, длинные уши и козлиные ноги с копытцами. А еще у него был густой и длинный лошадиный хвост. Стоп! Дегтярный отчетливо помнил, что хвосты у чертей не лошадиные, а скорее ослиные, с кисточкой на конце. Значит, это не черт? Или черти выглядят иначе, чем их описывают?

Работа ума всегда действовала на Дегтярного успокаивающе. Он сумел справиться с учащенным сердцебиением. А поскольку черт на лежанке оставался недвижим, лишь необъятный живот вздымался в такт дыханию, то трансгуманист попытался развить мысль дальше.

Неужели вот это – ад?! Неужели дремучие церковники правы? Но тогда где сковородки? Где этот… как его?.. скрежет зубовный?.. Да и черт выглядит этим… как его?.. фавном?.. сатиром?.. Тут Дегтярный понял, что имеет лишь смутное представление о классической мифологии, и решительно изменил направление мысли. Он наконец обратил внимание на себя. В отличие от черта Дегтярный был одет – в тот же самый костюм и ботинки, в которых пьянствовал в офисе. Но костюм казался неношеным, словно его только что сняли с вешалки в ателье. Ботинки жали. Трансгуманист посмотрел на свои руки, поднес раскрытые ладони к лицу. В тусклом свете кожа выглядела совсем бледной, как у мертвеца, что опять вызвало легкий приступ паники. Но Дегтярный успешно подавил его.

Нет, это точно не ад. И на загробную жизнь не очень-то похоже. Нужно признать: он в будущем! Все прогнозы коллег-трансгуманистов сбылись. Человечество достигло технологической сингулярности, перешло в новую эру и занялось воскрешением тех, кто мудро побеспокоился о крионировании своего мозга, подписав соответствующий контракт. Ура! Мы были правы, а все скептики посрамлены и давно сгнили в своих могилах. А мы будем жить! Мы будем жить вечно!

Дегтярный перевел взгляд на толстого черта, и волна позитивных эмоций схлынула. Вот же чертовщина! Конечно, на заседаниях Московского общества трансгуманистов они неоднократно обсуждали, как будут выглядеть люди будущего. Но многие склонялись к мнению, что благодаря биотехнологиям, генному проектированию и киборгизации люди достигнут физического совершенства, превратившись в подобие античных богов – всемогущих и неуязвимых. Будут побеждены болезни, старение и тому подобные природные пакости. Однако рогатый и хвостатый черт на лежанке никак не подходил на роль человека будущего.

Что же у них тут случилось-то в мое отсутствие?.. Генеральный недавно за рюмкой чая долго и путано разглагольствовал о том, что эстетические предпочтения в будущем могут кардинально измениться, поэтому нужно быть готовым к чему угодно, хоть к чушикам и фонит – так и сказал. Но поскольку эти рассуждения не соответствовали идеологической линии общества, Дегтярный пропустил их мимо ушей и сейчас пожалел об этом. Наверное, нужно дождаться, когда этот… с позволения сказать, сатир очухается, и попытаться вступить с ним в контакт. Надеюсь, язык человеческий он понимает?.. Должен понимать! Если костюм тот самый воспроизвели, то уж язык им раз плюнуть…

Однако дождаться пробуждения черта Дегтярному не дали. Раздался протяжный скрип, который сменили глухие удары. Сверху посыпался какой-то мусор. Трансгуманист поднял взгляд и оцепенел. По сводчатому потолку зазмеилась трещина, она быстро росла, расширялась, а потом сквозь нее пробился яркий солнечный свет. За мусором начали падать крупные обломки, размером с хороший кирпич. Один из них свалился Дегтярному на колени. Боль вывела трансгуманиста из ступора: он вскрикнул, вскочил, отбежал в сторону. Отверстие в потолке увеличивалось, трещины появились и на стенах. В свете дня люминесцирующий ворс потускнел и скукоживался в серые комки, словно плесень под действием хлорки.

Строение разваливалось, а черт оставался на лежанке, будто бы происходящее его не касалось. Как же его поднять? Ведь надо же что-нибудь делать! Надо же делать что-нибудь!.. Тут сквозь отверстие в потолке хлынул поток мелких юрких существ вроде насекомых: они побежали по стенам, быстро заполняя окружающее пространство. Десятки их взобрались на черта, бегая по нему, как тараканы по плинтусу, и тот наконец вздохнул, зашевелился, пытаясь сесть. Сквозь шуршание бесчисленных лапок напуганный Дегтярный уловил еще один звук, показавшийся сначала тихим похрюкиванием, но потом в нем проявились отдельные согласные, которые сливались в слово: «Хрен, хрен, хрен…»

Насекомые окружили трансгуманиста, но, к счастью, не решались взобраться на него, как перед тем на черта. Дегтярный сумел даже рассмотреть их: они напоминали шестиногих миниатюрных крабов с ярко-красным панцирем и парой клешней, но при этом почему-то казались игрушечными, будто дешевая китайская поделка по мотивам аниме. «Хрен, хрен, хрен», – неслось отовсюду, и Дегтярный наконец сообразил, что этот звук производят сами крабы, и чем больше их накапливалось в помещении, тем громче и четче становилось повторяемое слово: «Хрен, хрен, хрен».

Позади рухнуло. Дегтярный обернулся и с ужасом увидел, что в стене зияет огромная дыра, а через нее, в клубах пыли, лезет нечто громоздкое, размахивающее клешнями, – тот же «хренокраб», но размерами заметно больше тех, которые суетились под ногами. Остро захотелось забиться в дальний угол, свернуться, зажмуриться, отгородиться от всего этого непонятного кошмара, но инстинкт подтолкнул к другому: неожиданно для самого себя трансгуманист сорвался с места и, громко, с безуминкой, завывая, побежал прямо на большого «хренокраба». И тот не стал хватать его устрашающими клешнями, а с танцевальным изяществом посторонился, освобождая проход.

Дегтярный вывалился наружу и побежал, продолжая подвывать и не разбирая дороги. Потом выдохся и остановился. Сердце отчаянно билось, поджилки тряслись, от переизбытка адреналина пошатывало. Пришлось сделать серьезное усилие, чтобы взять себя в руки. Оказалось, что он стоит по колено в траве на вершине круглого холма. Такие же идеальные холмы занимали всю местность до горизонта, что наводило на мысль об их искусственном происхождении. Город! Город будущего! Энергосберегающие дома, вписанные в природный ландшафт. Дегтярный силился вспомнить, что именно читал об этом архитектурном концепте, придуманном, конечно, где-то на Западе, однако был еще слишком напуган, поэтому в голову ничего не лезло, кроме первой фразы из бессмертного «Хоббита».

Следовало убедиться, что его не преследуют. Дегтярный присел, прячась среди травы и тревожно прислушиваясь. Но вокруг было по-кладбищенски тихо: ни тебе вечного звона насекомых, ни веселой птичьей переклички. И это тоже пугало.

Может, искусственная экосистема?.. Однажды в офисе общества выступал заезжий футуролог, фамилию которого Дегтярный успел позабыть. С цифрами и графиками тот доказывал, что вся история человечества – это процесс непрерывной переработки природной биосферы в искусственную. Возьмите хоть бройлерного цыпленка, хоть фермерскую свинью, хоть прудового карпа – все они подохли бы в естественной среде обитания или были бы сожраны приспособленными к ней хищниками. Но человек разводит их и совершенствует селекцией, создавая по факту искусственных существ. То же самое и с ландшафтами: какие-то мы приспосабливаем под нужды промышленности и транспорта, какие-то сохраняем в неприкосновенности в качестве заповедников, но даже заповедники – прежде всего заповедники! – являются искусственной средой обитания, потому что без человеческого вмешательства они превратились бы в лесную глушь или гниющее болото. Да и сам человек меняется, делаясь все более искусственным: очки, протезы, стимуляторы, пересаженные органы, скоро и до мозговых имплантатов дойдет. Процесс, без сомнения, продолжится, пока не завершится полным замещением биосферы техносферой, в чем есть великое благо, ведь только тогда и возможно будет обрести подлинное бессмертие. Остается дискуссионным вопрос, сохранится ли при этом человечность или она будет отброшена за ненадобностью. Но если таки будет отброшена, то в этом нет ничего ужасного: мы же отбросили жизнь в пещерах и не слишком печалимся по этому поводу. Доклад футуролога произвел благоприятное впечатление, однако генеральный спонсор его больше не приглашал: говорят, не сошлись в цене.

Футуролог был прав! Благоустроенная планета! Все вокруг культивировано и сбалансировано. Взять хотя бы вот эту траву. Дегтярный потянул пальцами за ближайший стебель, но тот просто так не поддался, скользя в руках: трансгуманист повозился и бросил. Не может быть трава такой сочно-зеленой и такой прочной. Очевидно, продукт высокой генной инженерии. И насекомых с птицами здесь нет по той же причине. Зачем они нужны, когда все функционально?

Насчет насекомых Дегтярный ошибся. Он почувствовал укол в шею, привычно хлопнул ладонью по коже и, отняв руку, увидел на пальцах хрупкое изломанное тельце, состоящее из полупрозрачных трубочек, с большими зеленоватыми крыльями. Существо еще шевелилось; жало, длинное и тонкое, как волос, подергивалось. Вот же хрень! Трансгуманист стряхнул тельце и вытер пальцы о землю, заодно удивившись, какая она мягкая и при этом упругая, словно под ногами не дерн, а хороший спортивный мат. Тут же Дегтярный ощутил новый укол. Он выпрямился и только сейчас заметил, что над ним кружит целый рой мелких и почти невидимых тварей. Вот тебе и благоустроенная планета. Даже здесь мерзкие паразиты размножились!

Отмахиваясь, Дегтярный побежал вниз по склону холма. Запутался в неподатливых стеблях, рухнул, снова вскочил, подгоняемый назойливыми тварями, спустился к подножию, ускорился, петляя между «хоббитскими» домами, и наконец оторвался от роя. Снова запыхался и перешел на шаг.

Холмы ничем не отличались один от другого. Никаких окон или пристроек заметно не было. Дегтярный даже начал сомневаться, что его первая гипотеза верна. Может, это все-таки не город, а такой оригинальный ландшафтный дизайн?..

Пока что мир будущего производил двоякое впечатление. Здесь свободно дышалось, было зелено, солнечно, комфортно. Сам воскрешенный трансгуманист чувствовал себя бодрым, как после хорошей баньки с сауной и освежающим бассейном. С другой стороны, все эти «хренокрабы» и «хренокомары». И этот… хвостатый сатир… Они не давали повода признать мир будущего светлым. Дегтярный, когда подписывал в свое время контракт на крионирование мозга – на тело или хотя бы голову, увы, не хватило сбережений, – представлял все это как-то по-другому. Но что он может знать о будущем? Неизвестно даже, какой сейчас год. Может, две тысячи пятидесятый? Может, три тысячи пятидесятый? Может, миллион три тысячи пятидесятый? Многое должно было измениться. Как неандерталец воспринимал бы Москву? Что он там понял бы? Что его ужаснуло бы? Наверняка напугали бы потоки автомобилей. Страшные грохочущие чудовища – о да! Настоящие чушики и фонит.

Прокладывая себе тропинку между одинаковыми холмами, Дегтярный вновь попытался сложить в памяти все, что слышал от всевозможных футурологов и коллег-трансгуманистов. Ключевой пункт: неизбежна технологическая сингулярность. То бишь прогресс в сфере информационных технологий ускорится настолько, что количество перейдет в качество и появится возможность оцифровывать сознание. Если к такому оцифрованному сознанию добавить бионическую конструкцию, то получится бессмертный индивид, который больше не будет зависеть от превратностей жизни в хрупком человеческом теле. Поскольку у таких индивидов в распоряжении будут неограниченное время и безграничные ресурсы, они раньше или позже придут к мысли о необходимости воскрешения предков – разумеется, только тех, кто заранее позаботился о сохранении своего мозга в замороженном состоянии: другие-то давно превратились в прах, и воскресить их сложнее, чем динозавров. Да и зачем они нужны в будущем, если даже не подумали о нем?.. Все вроде стройно, логично, но… Сердце вдруг снова понеслось вскачь. Но зачем они воскресили его в этом дурацком теле?! Еще и костюм… Нет, костюм хороший, немецкий, хоть и куплен в магазине готовой одежды, а не сшит по мерке. Но ведь это какая-то хрень! Или хрен? Тьфу ты, глупость какая!..

Пейзаж сменился. Холмы закончились, впереди лежала равнина, которую рассекала блестящая под солнцем река. Трава здесь была не столь густая и высокая, зато там и сям виднелись скопления растений с большими продолговатыми листьями и мелкими белыми цветками на прямых ветвистых стеблях. Что это за растения, трансгуманист не знал: он вообще ботаникой не интересовался, даже в школе. Стоило бы, наверное, но кто мог предположить, что в будущем все окажутся помешаны на сельском хозяйстве?

Вдалеке, у берега реки, виднелись какие-то вертикальные строения – подробности было не различить, но Дегтярный сразу решил идти туда: хоть какой-то ориентир в однообразно зеленом мире. По пути он размышлял о том, что, конечно, в его кругу много говорили о будущем, вот только одну тему упорно обходили стороной: а какая будет политика после технологической сингулярности? Ведь для неандертальца, попади он в Москву начала двадцать первого века, главную угрозу представляли бы не грохочущие автомобили, а власти предержащие. Что они сделали бы с приблудным троглодитом? В лучшем случае отправили бы к ученым на опыты. В худшем – пристрелили бы на месте, а потом все равно отправили бы на опыты. Такая перспектива пугала, поэтому, наверное, никто из трансгуманистов ее всерьез и не обсуждал. Причем самое неприятное заключается в том, что политические власти, столкнись они с явившимся из прошлого неандертальцем, будут по-своему правы: они отвечают за безопасность граждан, а что способен выкинуть напуганный троглодит, легко себе представить – неандертальцы, говорят, не только на мамонтов охотились, но и друг на друга.

Нет! Аналогия ложна по сути и по форме. Живой неандерталец никак не способен оказаться в Москве, ибо его племя вымерло в незапамятные времена. И если он все-таки оказался, значит, его целенаправленно оживили из найденной тушки. Следовательно, он с самого начала находится под контролем ученых по согласию властей. Логично? Логично! То же самое и тут: тебя оживили, используя крионированный мозг, как и было сказано в контракте. Технология наверняка сложная, дорогая… Опять не сходится! Где ученые в белых одеждах и масках? Где компетентные органы? Где гид по миру будущего в виде бионической красотки? Вместо них какие-то «хренокрабы»…

При воспоминании о том, как он вырвался из обваливающегося строения, Дегтярный поежился. Ответов не было. Весь его предшествующий опыт оказался бесполезным. Возможно, сбежав, он нарушил какие-то местные правила, и нужно вернуться. Но возвращаться к городу из «хоббитских» домов очень не хотелось. К тому же трансгуманист не был уверен, что сумеет отыскать обратную дорогу. В конечном итоге он постановил, что если местные власти захотят его найти, то неизбежно найдут, а там можно будет обо всем с ними договориться. Разумные люди всегда договорятся!

Вскоре стали различимы детали строения на берегу реки, однако чем ближе Дегтярный подходил к нему, тем более мрачные чувства оно вызывало. Впереди высились развалины: кирпичные стены с пустыми проемами окон, рухнувшие с высоты плиты перекрытий, битая черепица, следы копоти. Трансгуманист не рискнул войти под тень стен, остановился, разглядывая. Да, раньше здесь стоял большой дом с пристройками в стиле… Дегтярный затруднился определить, в каком, но не начала двадцать первого века точно. Потом, вероятно, на дом сбросили бомбу, и он развалился.

Без всякого предупреждения в воздухе перед трансгуманистом возник мерцающий экран. Грянула торжественная музыка в исполнении невидимого оркестра. По экрану слева направо побежали символы в духе эмодзи, значения которых Дегтярный не понимал. Музыка стала плавной, спокойной, без надрыва. На экране появились мультипликационные картинки, в которых тоже оказалось непросто разобраться. Сначала трансгуманист увидел большой красивый город, где здания классической и конструктивистской архитектуры соседствовали с вычурными небоскребами, было много парковых зон и, похоже, фонтанов. Через город текла широкая река, над ней были перекинуты мосты. На улицах и мостах наблюдалось движение, но разобрать, люди там или машины, Дегтярный не сумел. Изображение снова сменилось, город начал перестраиваться: небоскребы исчезли, вместо них появились куполообразные сооружения с металлическим блеском, парки разрослись, мостов через реку стало больше, хотя сама она заметно обмелела.

Вдруг над левой половиной города полыхнула подсветка, а из условных глубин экрана плавно всплыл символ, состоявший из продолговатых зеленых листков и мелких белых цветков, – тех самых, которые Дегтярный наблюдал вокруг. В следующий момент над правой половиной тоже полыхнуло и появился другой символ, хотя и очень похожий на первый, но с характерными отличиями: листья более короткие и узкие, а цветки – желтые. Мелодия превратилась в бравурный марш с духовыми инструментами, а на экране началось феерическое шоу, живо напомнившее трансгуманисту сюрреалистический фильм Алана Паркера: символы выросли в мультипликационные растения, которые агрессивно изгибались, обвивали друг друга, пытались задушить. Впрочем, основное действо происходило на заднем плане, причем такое динамичное, что Дегтярный не успевал за ним следить. Между двумя половинами города завязалась война: сначала рухнули подорванные мосты, потом под обстрелами из непонятных орудий обрушились куполообразные строения, в воздухе метались миниатюрные летательные аппараты. Город заволокло дымом пожарищ и клубами пыли, среди руин ворочались какие-то громоздкие механизмы, иногда вспухали огненные шары, а закадровая мелодия сделалась трагично-пронзительной и оборвалась на высокой ноте. Видео закончилось. Символические растения прекратили борьбу, по экрану побежали новые пиктограммы, после чего он исчез так же внезапно, как появился.

Дегтярный тряхнул головой, отгоняя наваждение. Что это было? Наверное, рассказ о том, как получились эти развалины. Типа лекция для туристов. Значит, здесь когда-то был большой город, почти мегаполис, а потом что-то пошло не так… Сколько же времени минуло? Много, очень много. И где все это происходило? Москву разрушенный город ничем не напоминал. Значит, здесь не Москва. И, возможно, даже не территория России.

Дегтярный не знал, куда идти дальше. Поэтому сел, скрестив ноги, а потом и лег на непослушную траву. Искусственная экосистема имела свои преимущества: лежать оказалось мягко и удобно. Дегтярный посмотрел на небо: оно было глубокое и синее, словно где-нибудь под Рязанью, но чего-то не хватало. Трансгуманист задумался, не понимая причин своего беспокойства. Размышлял недолго: нет инверсионных следов! Конечно, и в Москве, а особенно под Рязанью, их не всякий раз, взглянув вверх, увидишь, но он интуитивно ожидал, что небо будущего должно быть покрыто инверсионными следами, ибо ясно же, что бессмертные сверхлюди станут бороздить просторы Галактики. Впрочем, в обществе трансгуманистов далеко не все считали, что после технологической сингулярности начнется массовое освоение космоса. Бессмертие ведь не может быть абсолютным: каким бы совершенным ни был носитель личности по сравнению с человеческим телом, возможность его разрушения остается, особенно в космосе. И одно дело, когда смерть неизбежна в любом случае, поэтому риск оправдан, и совсем другое – когда никто не умирает, поэтому рисковать обидно. Так или иначе, те из трансгуманистов, кто собирался крионироваться, чтобы вернуться к жизни в мире бессмертных, не планировали летать в космос, а намеревались наслаждаться вечностью на Земле. В отличие от них Дегтярный любил что-нибудь такое почитать или посмотреть о забойных космических приключениях, потому верил в неизбежность внеземной экспансии, и ему стало не по себе при мысли, что, возможно, сторонники «геоцентризма» победили: скучноватой выглядела перспектива.

Сказался переизбыток впечатлений, и трансгуманист сам не заметил, как задремал. Ему приснилась бионическая красотка с плаката в офисе, но теперь она двигалась, пританцовывая, соблазнительно изгибаясь и как бы приглашая Дегтярного присоединиться к ней. И он, конечно, не мог противостоять чарам, потянулся – красотка шагнула навстречу, обвила его шею руками, но вместо ожидаемых лобзаний трансгуманист почувствовал, как ее пальцы смыкаются у него на горле. Дегтярный начал задыхаться, забился и проснулся.

Оказалось, что на дворе уже ночь, а Дегтярного и впрямь душат. В свете яркой и непривычно огромной Луны он увидел, что совсем рядом откуда-то взялось одно из унылых растений с белыми цветками, причем оно, словно какой-нибудь хищник, обвивало ветвистым стеблем его шею. В ужасе Дегтярный начал рвать стебель, тот неожиданно легко поддался, а растение – трансгуманист не поверил своим глазам – отбежало в сторону. Что это?! Продолжение бредового сна? Обдумать ситуацию Дегтярный не успел: растение не собиралось улепетывать в темноту, а осторожно двинулось к нему, перебирая толстыми грязными корнями, как лапами. Напуганный трансгуманист отступил, надеясь оторваться от этого существа, днем прикидывавшегося невинной флорой. Растение последовало за ним. Да что ж такое?! Нервы не выдержали: трансгуманист развернулся, побежал к реке и с ходу влетел на мелководье. Тут его ждал новый сюрприз: река состояла вовсе не из воды, как он думал, а из вязкой жидкости вроде глицерина. Дегтярный дернулся обратно, но шустрое растение поджидало у самой кромки и угрожающе размахивало ветвистыми стеблями.

Над рекой пронесся то ли вздох, то ли стон. Глицерин забурлил, вспучился пузырями, распространяя запах больничных химикалий. Дегтярный решил, что сходит с ума: среди лопающихся пузырей появилась голова, плечи, и наконец в полный рост встала бионическая красотка – именно такая, какой он видел ее на плакате и во сне: шлем с загнутыми назад плоскими антеннами, очки расширенной реальности в половину лица, металлизированный комбинезон, подчеркивающий идеальную фигуру и впечатляющую грудь, экзоскелет, обхватывающий тело. Дегтярный закричал, ужас захлестнул его, сознание померкло.

Дальнейшее развитие событий почти не запомнилось. Кажется, бионическая красотка напала на Дегтярного. Или он на нее напал. Впрочем, принципиальной разницы нет, поскольку в результате она рассыпалась на отдельные части, оставив ему лишь свою изломанную руку-манипулятор. И теперь Дегтярный сидел на противоположном от развалин берегу глицериновой реки, грязный и мокрый от пота, сжимая в кулаке металлическую конечность и тупо глядя на занимающийся рассвет.

Безумие! Будущее оказалось не столько светлым, сколько безумным. А ведь он ничего толком не успел увидеть и понять. Чего ожидать дальше, если даже растения норовят придушить спящего человека? Самое отвратительное, что никто до сих пор не попытался вступить с ним в контакт. Не считать же, в самом деле, контактом видеолекцию о древней войне? Зачем было вытаскивать его с того света, если теперь все так и норовят отправить обратно? Или они считают, что выполнили главное условие контракта и гуляй себе? Футурологи двадцать первого века, книги которых Дегтярный успел прочесть, как один утверждали, что человечество будет умнеть. А тут ни логики, ни смысла… Вот тебе и чушики, вот тебе и фонит…

В сердцах трансгуманист плюнул на землю. И тут его затылка коснулось что-то теплое и липкое.

– Зве-ек, – произнес писклявый голосок. – Ми-илый зве-ек.

Дегтярного подхватили мягкие лапы. Развернули над землей. Трансгуманист очутился лицом к лицу с очередной химерой – гигантской розовой гусеницей, голова которой выглядела как карикатура на человеческую: продолговатый голый череп, свисающая сосиска носа, растянутый толстогубый и слюнявый рот, четыре по-азиатски узких глаза.

– Зве-ек, – повторила гусеница с причмокиванием. – Де-евний. Оки-оки. Мо-ой.

Дегтярный содрогнулся от омерзения. Кровь прилила к голове, в глазах потемнело. Правая рука с зажатым в кулаке манипулятором поднялась сама собой. Трансгуманист с размаху ударил по длинному носу твари, потом еще и еще раз. Страх, разочарование, отчаяние от бесполезных попыток понять происходящее – все слилось для него в этом истеричном бое, давая выход накопившейся агрессии. Гусеница заверещала тоненько, выпустила его из лап, но Дегтярный больше не собирался убегать, он бил и бил, пока голый череп не превратился в месиво, а из ран не потекла зеленая жижа вперемешку с какими-то красноватыми комками. По шкуре гусеницы волной пробежала дрожь, передние лапы, похожие на искривленные детские ручки, обвисли.

Дегтярный, тяжело дыша, отступил. Он почувствовал облегчение от того, что сделал. Наконец-то он перестал быть убегающей жертвой. Да, он неандерталец! Да, он троглодит! Да, он охотник! Да, он агрессивный варвар! Будете знать, с кем связались, уроды! Не хотели по-хорошему? Будет по-плохому!

В воздухе раскрылся новый экран. Дегтярный встретил его с чувством собственного превосходства, подбоченясь и помахивая манипулятором. На экране появился генеральный спонсор Московского общества трансгуманистов. От неожиданности Дегтярный ойкнул, но через минуту понял, что перед ним не его давний знакомец, а трехмерная компьютерная модель, причем сделанная небрежно: уши торчали, как локаторы, прическа выглядела шапкой, движение губ не было синхронизировано с произносимыми словами. Причем когда генеральный говорил, изображение его лица периодически замирало, превращаясь в статичную картинку, а речь заглушал неприятный зудящий звук, словно скрытая система, проецировавшая экран, не справлялась с потоками данных.

– Лог паритетного трибунала по акции два-шесть-четыре-восемь-пять открыт, – четко произнес генеральный. – Паритетным трибуналом установлено актуальное прерывание… з-з-з-з… эдикта семь-один-один по линкам один-три, два-шесть, три-четыре, семь-восемь, восемь-три. Последовательность прерываний. Линк три-четыре: субъект-персоналия Ефрем Нейл Дегтярный-сан, агломерация Хрен, произвел… з-з-з-з… психозоологическую реконструкцию предшественника побочной генетической линии поколения пять. Линк семь-восемь: потерян гормонально-коррекционный контроль над субъективностью предшественника. Линк восемь-три: использован вне лицензии экскурсионно-исторический стрим «Эпическая битва агломераций перед принятием эдикта о паритете». Линк два-шесть: нарушен терминатор между агломерациями Хрен и Редька. Линк один-три: уничтожен наземный… з-з-з-з… аватар субъект-персоналии Ау-Дау Пилесус, агломерация Редька.

Генеральный сделал паузу, в которую трансгуманист успел вставить свою реплику:

– Послушайте, я не хотел… Я не…

Генеральный продолжил, все так же чеканя фразы:

– Паритетным трибуналом установлено осознание последовательности прерывания в связи с программным таргетированием нарушения эдикта семь-один-один. Субъект-персоналия Ефрем Нейл Дегтярный-сан, агломерация Хрен, осознанно реконструировал предшественника и направил его через терминатор между агломерациями для уничтожения наземного… з-з-з-з… аватара субъект-персоналии Ау-Дау Пилесус, агломерация Редька. Паритетным трибуналом не установлено соучастие в осознании последовательности прерывания эдикта предшественником… з-з-з-з… в связи с потерей гормонально-коррекционного контроля над его субъективностью.

– Я не хотел! – повторил Дегтярный громче. – Вы не можете меня судить, я из прошлого. Я не знаю ваших законов. Я… этот… предшественник.

Генеральный не обратил внимания на его слова.

– Паритетным трибуналом определена перспективная мера наказания за актуальное прерывание… з-з-з-з… эдикта семь-один-один по линкам один-три, два-шесть, три-четыре, семь-восемь, восемь-три. Субъект-персоналия Ефрем Нейл Дегтярный-сан, агломерация Хрен, приговаривается к блэкауту доступа уровня профи на семь гео-лет и блэкауту доступа уровня юзер на три гео-года. Предшественник субъект-персоналии Ефрем Нейл Дегтярный-сан, агломерация Хрен, в связи с потенциально высокой угрозой для нормального функционирования уровней доступа от юзер до супергуру, приговаривается к тотальному блэкауту на бесконечное число гео-лет, без права апелляции. Перспективная мера наказания приобретает статус актуальной немедленно.

– Стоп! – крикнул Дегтярный, замахнувшись на экранное изображение. – Как вы смеете? Вы контракт подписали!..

Земля вспучилась и разверзлась у него под ногами. Из огромной норы высунулось гибкое быстрое чудовище – ярко-красная мокрица размером с лошадь. «Редька!» – проскрежетала она, после чего повалила Дегтярного на спину, нависла над ним, пригвоздив к вывернутому дерну грудными ногами. Из уродливых челюстей потекла нить застывающей на лету жидкости. За считаные минуты трансгуманист оказался опутан этой нитью целиком: он не мог больше кричать, только поскуливал. Мокрица подхватила Дегтярного челюстями за воротник пиджака и шустро поволокла в нору. Наконец все стихло.

Экран еще некоторое время висел над кучей разбросанной земли. Перед тем как исчезнуть, нарисованный человек торжественно произнес:

– Мера наказания по акции два-шесть-четыре-восемь-пять актуальна. Генеральный спонсор паритетного трибунала – ком-группа «Футурошок». В любой непонятной ситуации обращайся в ком-группу «Футурошок»!

Дмитрий Лукин

Конец великой эпохи

Арсений Иванченко не знал, что ему делать и куда идти. Спятивший квантовик – это полный аут. Двоичных кодовиков можно привести в чувство, отпоить или просто заменить. Квантовики – на вес золота. Это основа, фундамент. И что теперь? Новую работу искать? Простыми хакерами компанию не удержишь. Значит, Василич уволит всех.

Ноги сами привели Арсения в приемную директора. Вошел пошатываясь и с побелевшим лицом. Секретаршу Любу не заметил – остановился перед лакированной сосновой дверью, схватился за позолоченную ручку и замер. Что говорить? Как бы это помягче-то оформить? Отличная новость, квантовик сбрендил, теперь «Тонкому миру» ек!

Люба во все глаза смотрела на Иванченко. Хаживали к Максим Василичу люди и поважнее: главы корпораций, чиновники, силовики. Так первым делом к ней стопы направляли. Комплименты, кофе, чаи, вкусности в ассортименте. Уважить секретаршу – это же самое главное! Умные люди понимают.

Уже неделю ни одного подношения. Нижний ящик стола катастрофически пуст: ни шоколадки, ни конфет. И запах выветрился.

А Иванченко даже не поздоровался! Полный игнор.

Люба такое не спускала. В компании «Тонкий мир» она работала уже третий год, многое повидала и закидоны программистов научилась воспринимать адекватно, как неизбежное зло. Виртуал накладывает отпечаток. Это она сразу поняла. Власть над нулями и единичками дается не просто так. За все нужно платить: в реальном мире гении виртуала частенько сбоили. Сомнабулический транс, гардеробная анархия, жрачка, оставленная на подоконниках в коридорах, и прочие прелести «двоичной» жизни в компании считались нормой. Люба смирилась и приняла правила игры.

Но только не на своей территории!

Здесь уж, товарищи программисты, будьте добры соответствовать! К тому же Арсений и не программист вовсе! Был когда-то, но не угнался за временем, упустил технологии и теперь так… подай-принеси, личный помощник директора. В общем, никаких скидок!

Иванченко ожил, поднял обе ладони на уровень глаз и стал неслышно барабанить по двери подушечками пальцев.

– Арсений, любезный вы мой, скажите, я похожа на мебель? – проворковала Люба, эффектно откинувшись на спинку эргономического кресла.

Иванченко перестал барабанить и повернулся к Любе.

– Что?

– Я похожа на мебель?

– Как-то не задумывался. – Он огляделся. – А вообще – да. У вас тут все так аккуратненько, чистенько, симпатично. Козюлю прилепить некуда. Шкафчики эти, стол, кресла навороченные. И ты такая… тоже аккуратненькая, чистенькая, красивенькая. Органично смотришься. Причесочка в тему. Да, похожа.

– Арсений, ты прекрасен! Совсем уже мозги оцифровал? По-твоему, я надела сегодня новую блузку и все остальное, чтобы стать похожей на шкафчик? А в студию красоты ходила для более успешной маскировки?

– Ты о чем, Люба? Ты чего? – Иванченко попятился и тут же уперся спиной в дверь.

– Здороваться надо, когда к людям заходишь! Перезагрузи машину!

– А! Подвис немного.

– Ну и…

– Здравствуй, Люба!

– Вот! Поздравляю, Арсений, ты снова стал человеком! Теперь говори, что случилось. Опять по синусоиде гуляешь. А вроде трезвый.

– Так это… Долго рассказывать. Секретная информация. Начальник свободен?

– По телефону общается. Городская линия. Незащищенная. Какие-то монстры опять хотят нас купить. Приняли за новичков. Максим Васильевич устал отбрехиваться. По третьему кругу отказывает, только другими словами. На, сам послушай! Мне надоело.

Не вставая с кресла, Люба протянула Арсению белую телефонную трубку. Тот помедлил секунду, но все-таки решился: подошел и приложил трубку к уху.

– Продукция, услуги, сопровождение – это всегда пожалуйста! – говорил Максим Васильевич. – Хоть сейчас. А «Тонкий мир», увы, не продается. Так в нашем уставе записано. Ни целиком, ни по частям. И акций у нас нет. Без надобности. Зато вы можете купить безопасность…

Иванченко резко опустил трубку на рычаг, крикнул оторопевшей Любе: «Ерунда какая-то! Нет времени это слушать. Нечего нам уже продавать!» и бросился в кабинет начальника.

– Куда??? – прошептала Люба, выскользнула из туфель, вскочила и побежала следом за Иванченко.

Разумеется, не догнала.

Когда ворвалась в кабинет, Максим Васильевич одной рукой отмахивался от Иванченко, как от назойливой мухи, другой рукой прижимал трубку к уху. Иванченко показал себя мастером пантомимы. Он молчал и с мимикой сумасшедшего изображал апокалипсис: провел ладонью по шее, сжимал кулаки и скрещивал предплечья перед носом директора, синхронно крутил указательными пальцами у висков, большими пальцами показывал на дверь за спиной, потом отступил на шаг, глубоко вдохнул, собрался изобразить что-то новенькое, но Люба не стала ждать: зацепила его под локоть, выволокла в приемную и, тихонько прикрыв дверь, бросила на диванчик.

– Встанешь – вызову охрану!

Пока Иванченко пытался осознать произошедшее и прийти в себя, Люба поправила блузку, юбку, нашла туфельки, обулась и снова с улыбкой эффектно откинулась в кресле. Только сейчас она заметила одышку и почувствовала жар на лице.

Иванченко вяло ткнул себя куда-то в волосы.

– Прическа немного сбилась. Поправить бы. Не гармонично.

Люба проигнорировала.

– Ладно, с меня простава!

– От вас, Арсений Иванченко, я ничего не возьму, даже денег за испорченные колготки. Вам придется с этим жить!

– Люба! Как ты не понимаешь, нас всех уволят! Конец Великой Эпохи!

– Пока не уволили, извольте вести себя прилично. Здесь я командую: моя приемная – мои правила.

Иванченко махнул рукой и обреченно уставился на сосновую дверь без таблички.

Люба не отвернулась, но теперь она смотрела на Иванченко будто со стороны, будто впервые его встретила. Новенький серый костюмчик на размер больше. Туфли с узкими носками. Почти что «лодочки». На голове – бежевый пушок и глубокие залысины; лицо перепуганное, гладко выбритое, противное; глазки скользкие, бегают; губы, обычно пухлые, сейчас сжаты. Надел бы кроссовки, потертые джинсы и такой же потертый свитерок – сошел бы за обычного хакера. Не так противно было бы.

«Это он обезьянничает, – подумала Люба. – Как директор сменил джинсы и свитер на костюм, так и этого понесло. Но директор – понятно: административная работа, соответствующий дресс-код… И костюмчик на нем смотрится шикарно. А этот? Подай-принеси! Зачем ему костюм? В кроссовках же удобнее бегать. Не по Сеньке шапка. Галстук толком завязать не может! Зачем этот карго-культ? Только чтоб на других свысока смотреть?»

Почему-то вспомнился Одинцов. Штатный квантовик. Элита среди программистов. Тоже к директору всегда заходит в костюме и начищенных до блеска туфлях. Правда, редко. Не каждый месяц. Но если уж вылезет из своей «берлоги», так первым делом к ней: самочувствием поинтересоваться, здоровьичка пожелать, ящичек нижний пополнить… И не противный совсем! Каждое появление в приемной как праздник!

Особенно первая встреча была феерической. Она уже знала, КТО это; любопытство подмывало, вот и спросила:

– Вы тут самый крутой хакер?

– Любочка, вас обманули. Я физик, в меньшей степени – математик, еще в меньшей степени – шифровальщик (здесь это называют криптографией). Хакерством не занимаюсь принципиально.

– Так не может быть. Вы тоже меня обманываете?

– Я перед вами, Любочка, душу открыл. Какой уж тут обман!

– Но… Вы же… Ваша должность… Вы же занимаетесь взломом!

– Разведкой я занимаюсь. Конкурентной. И много чем еще. Это по должности. А в душе я физик!

– Разведкой?

– Взлом – это не мое, это скучно. Хакеров здесь и без меня хватает.

Вечером она дождалась, когда начальник освободится, и тут же к нему:

– Что это за разведчик у нас подозрительный: из «берлоги» не вылезает, хакеров терпеть не может?

– А зачем ему куда-то выходить, когда у него весь мир на ладони? Зачем что-то взламывать, если ты и так все видишь? Это другой уровень, Люба.

– Где же вы отыскали такое чудо?

– Учились вместе. На факультете фундаментальной математики.

Что значит «весь мир на ладони», она поняла через полгода, когда оказалась в аэропорту Сиднея без паспорта, без денег и без обратного билета. Сумочку сорвали прямо с плеча. Шустрые черные ребята в беговых кроссовках. Промелькнули – и нет их. Телефон тоже остался в сумочке. Первая мысль: обратиться в полицию. Только без паспорта и билета как с ней будут разговаривать? И будут ли? Банда явно под «крышей» работала. Померещились газетные заголовки: «Белая женщина пропала без вести», «Приехала на отдых – оказалась в борделе». В полицию идти побоялась, получила багаж, села в зале ожидания, пыталась найти решение. Не получилось. Часики тикали. Спасительная идея так в голову и не пришла. Слезы как-то сами по щекам потекли. Утерлась ладонью: платочек и салфетки тоже в сумочке остались. Полная прострация. Вокруг, словно в другом измерении, туда-сюда ходили люди всех цветов кожи, катились тележки и чемоданы, работали кафе и автоматы быстрого питания, что-то на непонятном языке верещали дети.

Какой-то страшный негр заслонил весь мир, сел на корточки и протянул ей украденную сумочку. Прочел по бумажке:

– Извенити. Ашипка. Мы не знать, что ви русская. Ми возместить моральный ущерб на карточка. Скажите это ваш друг.

Поднялся и ушел.

Заглянула в сумочку – все карточки на месте.

Не успела сообразить, что произошло, а перед ней уже стоит официантка из ближайшего кафе. Протягивает стаканчик с кофе и конверт.

– Эта вам. Аплачена.

В конверте открытка с надписью зеленым маркером: «Будь осторожней! Приятного отдыха! Привет из берлоги».

Отдых в целом удался! Когда улетала, те же шустрые мальчики в аэропорту первые поздоровались, как со старой знакомой. Они работали с хакерами: взламывали карточки и сливали деньги на свои счета. Она работала с разведчиком. Разница очевидна.

Максим Васильевич оказался не в курсе ее маленького приключения.

– Заходите оба! – пригласил директор.

Люба вздрогнула и убавила громкость селектора.

– Укатали эти корпорационеры! – уже тише проговорил директор. – Люба, водички принеси, пожалуйста!

Иванченко вошел первым.

– Арсений, ради бога, не надо мне цирк устраивать, говори серьезно, что случилось?

Максим Васильевич стоял у окна. Руки убраны за спину, сосредоточенный взгляд, белая рубашка, галстук в крапинку. Пиджак остался на спинке кресла.

Иванченко испуганно огляделся, забрал у вошедшей Любы стакан с подноса и громкими глотками выпил всю минералку. Осторожно поставил стакан обратно.

– Люба, стой. Не надо больше воды. Хватит! Арсений, что случилось?

– А при ней можно говорить?

– Нужно! Все так плохо?

– Очень!

– Кто-то умер?

– Хуже!

– Нас взломали?

– Хуже!

– Арсений!!!

– Квантовик спятил! Я к нему зашел – он без гарнитуры, без шлема, компы выключены, машина выключена. Ложе пустое. Обнимает свои горшки с кадками и причитает в голос о конце Великой Эпохи!

– Достаточно, Арсений! – Директор подошел к столу и надел пиджак. – Пойдем-ка мы с тобой навестим нашего Бориса Егоровича. Люба, ты ничего не видела и не слышала.

– Вы про что? Я тут просто пустой стаканчик забрала.

– Вот и славненько, а теперь все на выход!

Люба вернулась к себе за стол, проводила директора взглядом и выкрикнула:

– Потом расскажете?

Дверь в приемную закрылась.

Оказавшись в коридоре, Иванченко обогнал директора и запричитал:

– Максим Василич, ну как такое произошло? Ну я же ему все делал. Оранжерею эту всю на своей машине перевез – ни одной веточки не помял. Как хрусталь берег. Все эти мимозы смущенные, драцены и прочую флору… Потом салон полдня отмывал! Собаку его два раза в день выгуливаю. Регулярно. В доме у него раз в неделю пыль вытираю! Порядок поддерживаю. Работай, гений, на здоровье! Все условия тебе сделали! Чего он спятил-то, я не пойму.

Иванченко вставил ключ-карту в замок и услужливо открыл дверь во второй блок. Пропустив директора, снова засеменил впереди.

– Новую систему обкатывали. Я попросил его прощупать одного человечка. У него очень мощная квантовая защита. Вот Боря и торкнулся.

– Может, его к доктору? Может, еще вылечат?

За десять метров до первого поста охраны Максим Васильевич остановился.

– Все, Арсений, дальше я сам. Тут подожди. С охраной не трепись.

– Могила!

«Берлога» напоминала оранжерею: повсюду кадки с деревцами да горшки с комнатными растениями на любой вкус: и с цветочками, и с иголочками. Пахло, как в огороде. Где-то в этих зарослях, объединенных в сеть тонкими проводками, прятался куб квантового компьютера и рабочее ложе Одинцова, окруженное мониторами и тактильной периферией.

В ложе никого не было.

Откуда-то справа, раздвинув огромные круглые листья, выскочила немецкая овчарка, остановилась перед директором, завиляла хвостом. Пахну́ло псиной.

– Здорово, Феникс! Дай пять! – Директор протянул руку – и овчарка привычно хлопнула лапой по ладони. – Молодец песик! Хорошая собачка! Что с твоим хозяином?

Феникс заскулил и скрылся в листьях, задев директора хвостом.

Кое-как продравшись сквозь импровизированные джунгли, директор вышел «к людям». Одинцов сидел на подоконнике у открытого окна, поглаживая загривок Феникса.

– Здравствуй, Боря. Что-то не так?

Одинцов повернулся и встал.

– Все не так. Я больше не хочу здесь работать. Конец великой эпохи. Мне больше не интересно.

– Чего вдруг?

– Все на ладони, Максим. Нет никаких замков. Я вижу все. Квантовая криптография – уже в прошлом. Мне даже щелкать ее не надо. Представь себе сейф с ценными документами. Теперь не нужны ни ключи, ни коды. Его даже открывать не нужно. Ты протягиваешь руку прямо сквозь дверь и все забираешь. Это другое измерение. Это тонкий мир. Так уж совпало.

– Ты и раньше все видел. Что изменилось?

– Раньше мозгами надо было шевелить. Играли на равных, но побеждал умнейший. А теперь все решает технология. Посмотри на мои цветочки. Я доработал эффект Бакстера и применил его к нашим задачам. Больше не надо перехватывать потоки, отслеживать изменения кубитов. Пусть спутываются как угодно. Теперь никаких искажений. Мы получаем инфу в чистом виде. Коды бесполезны. Это стеклянный дом, нет больше никаких тайн. Мы стоим голые друг перед другом, и нечем прикрыться. Все прозрачное. Без шансов, Максим. Никаких тайн не осталось. От интеллекта уже ничего не зависит. Не спрячешься. Никак. Додумался я – додумаются и другие. Конец великой эпохи. Информационной безопасности больше нет! Я не хочу заглядывать в чужие спальни и кошельки беззащитных граждан. Это уже не разведка.

– Боря, погоди. Давай все обсудим.

– Я хочу домой! Дальше играйте сами!

Одинцов пошел на директора, тот, раздвигая листья, отступил в «джунгли».

– Боря! Хочешь зарплату побольше?

– Куда уж больше? – наступал Одинцов. – Ты и так всю прибыль нам на премии спускаешь! Хватит! Наработался.

Директор уперся спиной в дверь.

– Боря! Не надо. Подумай!

Одинцов остановился и молча уставился на директора.

– Чего замолчал? Что опять не так?

– Жду, когда ты отойдешь от двери. Я же не в камере! Или не выпустишь?

– Тоже мне, нашел тюремщика! – Директор освободил дверь. – А просто поговорить со старым другом?

– Не сейчас. Извини, Макс. Я хочу домой! Феникс, ко мне!

Иванченко едва дождался директора в коридоре.

– Ну что? Убег?

– Убег! Ни черта я не понял! Бред какой-то несет. Ну что я сделал не так, что? Все ему дал! Полная свобода творчества! Все деньги компании в его распоряжении! Все капризы исполнял. А всего-то попросил прощупать конкурента с новой квантовой защитой. На предмет уязвимости. Разведай, дескать, что там да как. А он в истерику впал. Философствовать начал. Я ему, между прочим, не за философию плачу! И где работа? Нету. Облажался. И тут же начал философствовать!

– Максим Василич, – дрогнувшим голосом сказал Иванченко. – Я просто забыл. Он мне флешку отдал. Сказал вам отнести. Там все, я проверил. И по корпорациям, и даже семейные фото. Есть очень пикантные. Совсем личные. Красивая женщина супруга вашего конкурента!

– Приехали! Давай сюда флешку!

Максим Васильевич вошел в приемную, закрыл за собой дверь, бросил секретарше: «Никого не пускать!» – и скрылся в кабинете.

Через десять минут снова появился в приемной и навис над столом секретарши.

– Итак, рассказываю. Как просила. С Одинцовым все очень плохо. Гениальный романтик сам не понял, что открыл. Теперь нас всех грохнут. Сначала – его, потом – нас. Есть идеи?

– Я секретарь, – испугалась Люба, – я в технических деталях не разбираюсь. К сожалению. – Она подалась вперед. – Но вы справитесь! Обязательно! Вы тоже умный. Вместе с ним на одном факультете учились!

– Тоже! – хмыкнул директор и отстранился. – Что-то не справляюсь!

– Сначала его нужно вернуть, а уж там дальше думать. Хотите, я съезжу к нему и попробую уговорить?

– Ни в коем случае! Ты нужна здесь. У тебя впереди трудный день. Сажай в мой кабинет Васильева, пусть ведет прием. Кого это не устроит, перенеси встречу. Извинись. Скажи, начальник приболел. К Одинцову сам поеду.

Двухметровый кирпичный забор со вставками художественной ковки. Через них виден дворик, гараж и небольшой двухэтажный дом с балконом. Построен на деньги «Тонкого мира». Максим Васильевич вспомнил, как ездил с прорабом покупать профнастил для кровли. Пока еще смотрится неплохо. И черную кованую калитку он тоже помнил. У друга заказывал в частной кузне. Своим работникам – все лучшее.

Тридцать километров от МКАДа, а какой воздух! Сам бы тут жил и горя не знал!

Осталось нажать кнопку звонка…

Щелкнул замок. Из динамика раздался голос Одинцова:

– Заходи, Максим!

Уже хорошо! Не придется упрашивать под забором!

Встретил на крыльце, проводил в гостиную, предложил сесть.

– Я постою, я ненадолго. Мне еще обратно ехать. Насижусь.

– Зачем приехал, Макс?

– Хочу тебя вернуть.

– Бесполезно!

– Можешь меня просто выслушать?

– Будто у меня есть выбор! Говори! – Одинцов развел руки в стороны.

– Ты ошибся, Боря. Никакого «стеклянного дома» не будет. Добрые люди сначала грохнут тебя, потом зачистят всю нашу компанию. Технологии отберут или уничтожат.

– Меня не вычислят. Я не оставляю следов. Вообще!

– Именно поэтому и вычислят. Следов нет, а инфа сливается. Гениев твоего уровня не так уж много. Ты особо не засвечен, поэтому тебя искать будут долго. Но все равно найдут. И тогда никакая «берлога» не спасет. Вопрос нескольких дней. В спецслужбах не только идиоты работают. Ты классный разведчик, но порядочный человек, я тоже не самая большая сволочь, хоть и директор, поэтому у нас нет шансов. Миром правят нелюди. Раскладов много, и все плохие. Тебя будут пытать и заставят работать на них; тебя грохнут, а технологии заберут и освоят; тебя грохнут, а технологии освоить не смогут. Мы в этих раскладах тоже не жильцы. Всему «Тонкому миру» устроят «случайную» смерть. Сам знаешь, они это умеют. Спецслужбы не тимуровцы, они не выпустят твою технологию в мир. Ты посягнул на власть. Такое не прощают!

– И что делать?

– Убирай из «берлоги» свою «тимирязевку». Иванченко перевезти поможет, у него опыт есть. Работай с обычными кодами. Личные фото не качай. Сто лет они мне нужны! Я же просто просил защиту пощупать! Хочешь, вообще уходи из разведки. Занимайся только защитой информации. Станешь безопасником. Хочешь – переходи на тренерскую работу: учи молодняк. Платить буду столько же! Что угодно делай, только возвращайся и разбери свою чудо-технику! Я жить хочу, Боря! Ты же нас всех угробишь! Ну давай на колени перед тобой встану?!

– С ума сошел?! – Одинцов быстро подхватил начальника и осторожно посадил его в кресло. – Дело не во мне! Это просто технологии! Кто-то другой додумается!

– Да щаз! – Директор вскочил с кресла. – Ты переоцениваешь наших коллег! Твоего Бакстера биологи не очень-то уважают, и мимозы твои тоже себе на уме: те еще капризули – не с каждым на контакт идут. Будешь молчать, никто не додумается. Возвращайся и работай по старинке! Нет технологического прорыва и не будет. Ты случайно вылез на следующий уровень. Случайно! Все! Залезай обратно! Не спеши хоронить великую эпоху!

Одинцов стоял в «берлоге» перед последним горшком с мимозой стыдливой (Максим Васильевич разрешил оставить для красоты).

– Вот и все, стесняшка, одна ты у меня теперь. Провода убрал, оранжерею убрал, начальство должно быть довольно. Придется работать без проводов. Так даже лучше. В разведку тебя брать запретили. А про защиту никто ничего не говорил! Ты уж маякни, если внешний контур обойдут. Сразу отрубай трафик. Ладно? А дальше я сам.

Листочки на ближайшей веточке сомкнулись и разомкнулись. Раздался приятный звуковой сигнал. Стальная сфера в углу засветилась зеленой полосой.

– Вот и отлично! Все лучше, чем с проводами.

Только успела переодеться – на пороге появился Одинцов. Приличный костюм с галстуком, в руках – пакетик, огромная коробка конфет и на ней – стеклянная банка с чайными «жемчужинами».

– Здравствуйте, Любочка!

– Здрасьте, – прошептала Люба. – Кажется, жизнь налаживается.

– Боюсь, в ящик эта коробка не влезет, но надеюсь, вы что-нибудь придумаете. Держите.

– А не надо ничего придумывать, Борис Егорович! Пусть на столе лежит. Другим наука будет. Спасибо огромное!

– Это тоже вам. – Он протянул ей пакетик. – Слышал, вчера у вас были сложности из-за меня. Покорнейше прошу прощения!

Люба заглянула в пакетик: три упаковки ее любимых колготок нужного размера. Пакетик тут же исчез в нижнем ящике стола.

– Вы самый лучший разведчик! И даже не пытайтесь возражать!

– Добро! Никаких возражений! Ваша территория – ваши правила. Начальство, я так понял, еще не явилось. Вы позволите подождать его здесь?

Любу как током ударило. Так подорвалась, что кресло к стене укатилось.

– Вот и отлично! Вот мы с вами чайку и попьем! Садитесь поближе.

Она подошла к подсобному столику, налила из фильтра воды в чайник, щелкнула кнопкой и, глядя на красный огонек, подумала: «Конец великой эпохи – это ерунда, главное, чтобы великие люди оставались рядом».

Игорь Прососов

Zwergenlied

Не знаю, чей он примет вид,

Людей в пути дурача,

Кого в ночи приворожит

Фонарь его бродячий…

Р. Киплинг. «Пак с Холмов»

Велика и обширна Священная Римская империя! Многочисленны и добродетельны подданные ее, обильны зерном амбары, доблестны рыцари.

А в самом сердце империи торчит перстом из плоской, как стол, равнины гора, покрытая редколесьем. Над ней вздымает высокие стены замок Вартбург, чье название ни один адепт Веселой Науки не произносит без придыхания, твердыня культуры, поэзии и литературы в наш пошлый век, променявший право первородства на чечевичную похлебку будней.

Итак, цель моя была проста – добраться до Вартбурга, принять участие в поэтическом турнире[10] и всенепременно утереть нос завистникам и пустомелям, кои во множестве неприличном придерживались плана, до отвращения схожего.

Не было в те дни школяра, вечного студента, рыцаря, трубадура или повесы, не плетущегося к Вартбургу, в гордыне и наглости замыслив то же, что и я.

Наивные!

В любом случае у меня было преимущество – добытая еще в Кольмаре вороная. История с ней несомненно чересчур длинна, дабы приводить ее на этих страницах. Достаточно сказать, что в деле были замешаны: черная кошка, некий склонный к мздоимству стражник, веревочная лестница и полбочонка отменного масла.

Не важно. Преимущество повело себя по-свински, охромев где-то между Шварцвальдом и «нигде», притом второй пункт, подозреваю, был куда ближе первого. Пришлось вести животное в поводу, поминутно костеря и его, и стражника с кошкой, и выкинутые на ветер денежки.

На счастье, я учуял препаскудную вонь, понял, что она означает, – и не прогадал: прямо за поворотом дороги скрывалась скверного облика корчма.

Смердела она, прямо скажем, не фиалками. Запах честно и откровенно говорил: в богоспасаемом заведении, чья побуревшая крыша неведомым образом удерживалась поверх гнилых стен и перекрытий, каша прогорклая, а вино кислое.

Препоручив кобылу служке, меланхоличному деревенскому дурачку, велел привести лекаря – в смутной надежде, что если тварь и не удастся поставить на ноги, то, быть может, хотя бы получится сдать на колбасу селянам за пару пфеннигов.

Сам же направился внутрь, в смутной надежде ошибиться.

Надежда, как и принято в ее племени, оказалась дешевой курвой.

Получив у корчмаря – угрюмого хитрована со следами порока на лице – кружку пива, отдававшего капустой, и горшок капусты, напоминавшей вкусом скорее пиво, я притулился в уголке.

Нельзя сказать, что заведение ломилось от посетителей. Скучал над пустой похлебкой нищенствующий монах, за другим столом парочка рудокопов с близлежащей шахты угрюмо и методично обчищали в кости проезжего швейцарца, чей яркий берет загадочно мерцал в полумраке общей залы, справляясь с освещением, пожалуй, получше тусклых светильников.

Вечерело. Приперся из соседней деревушки лекарь, вернее – травник вида подозрительного и пройдошистого, разочаровав меня до озверения: выходило, что застрял я в этой дыре основательнейшим образом, до исцеления кобылы, кое обязано было произойти естественным образом, то бишь волею Господней, то бишь то ли да, то ли нет, то ли как выпадет снег, но на следующей неделе – верней всего. Что же до продажи зверюги – способных на такую покупку в округе никак не наблюдалось, равно как и идиотов, готовых сменять здоровую лошадь на больную, пусть и с доплатой.

В последнем мошенник уверял меня со всей основательностью, помянув для респектабельности Авиценну и Эскулапа.

С грустью проводив взглядом сельского грамотея, уносившего в кошеле значительную часть остававшихся у меня средств, и без того небольших, предался я греху уныния со всей доступной мне страстью.

Бросить столь ценное имущество не поднималась рука. От мысли пропустить воспетое в легендах состязание щемило сердце.

Тем временем корчма окончательно опустела. Умчался, бормоча проклятия, швейцарец, проигравшийся, но не сокрушенный; уплелся нетвердой походкой монах: очевидно, устав его, каким бы ни был он суровым, не предусматривал тех строгостей в умерщвлении плоти, кои с готовностью предоставляло наше ветхое пристанище; грустно и надрывно блевал на дворе один из рудокопов.

Дождь барабанил по крыше, а ветер так выл в трубе, будто вознамерился сдуть трактир, – что тот волк из сказки.

Оставшийся внутри рудокоп – вызывающе рыжий коренастый тип с охальной улыбочкой на устах – приглашающе махнул мне рукой и показал на недопитый кувшин с пивом.

Господа! Дамы! Что отличает истинного бурша, преуспевшего в науках и сдавшего экзамены по двум веселым искусствам – фехтованию и употреблению пива, от зеленого фукса или невоспитанного селянина?

Я отвечу честно и откровенно: понятливость и любовь к ближнему, исключительно эти два столь редких в наши дни качества!

Иными словами, я подсел, не заставляя упрашивать себя дважды. Налил, пожелал угощавшему всяческого здоровья и преуспеяния – любовь к ближнему! – и выпил кружечку одним глотком.

Рудокоп вовсе не собирался от меня отставать и немедленно сравнял счет.

Помолчали.

– Ну, сударь бурш! – говорит он после третьей кружки, то бишь мига этак через два. – Пить вы горазды! Да и повеселиться небось умеете?.. Откуда путь держите?

– Да и вы, – отвечаю, – сударь рудокоп, не промах. Зовут меня Тиль, путь держу не «откуда», а куда ноги ведут, а ведут в Вартбург. Вы же…

– Мыслю, – прислушался тут мой собеседник к продолжавшимся страданиям брата по цеху за оконцем, – мыслю, что Отто определенно не сладил.

– Не сладил, – согласился я. – Почтим его мрачную долю, да минует она нас вовек.

– Стало быть, – говорит рудокоп, – пиво тут определенно дрянь. Взгляните-ка, что у меня тут припасено!

И в самом деле, припас был достоин всяческого уважения, в коем плане я и высказался. Редко встретишь пяток бутылок отменного анжуйского, достойных самого базилевса Византии, в сумке простого рудокопа.

Впрочем, никогда не приходилось мне шарить по сумкам простых рудокопов, так что, быть может, это в порядке вещей, а я что-то упустил в жизни.

– Стало быть, клянусь дубом, терном и ясенем, – продолжал мой собеседник основательно, – вечер только начинается. Вижу ваше удивление. Вино это мы в шахтах у кобольдов крадем, но тсс!.. Вы в кости играете, Тиль?

– Играю, да и про кобольдов мне, магистру семи вольных искусств, послушать интересно. Только играть-то играю, да не вашими. Улавливаете, сударь… как вас, не припомню?

– Дуб, ясень и терновник! Вот теперь вижу, сударь бурш, – наш вы человек! Играем вашими, а то можем у корчмаря взять. Ух и повеселимся мы! А зовут меня Ротэхюгель.

И пошла потеха.

Помню, как затаскивали корчмареву корову – животное покладистое, исхудавшее до состояния скелета и с легкой безысходностью в слезящихся глазах – на крышу трактира. Помню, как пошли в деревню шалить – и стучались в дома к девкам, отчего-то не возмущенным нашей наглостью, а хихикающим.

Помню, как деревенские погнали нас вон, – и преследовали до какого-то пруда.

Многое помню, а еще более того – позабыл, да и ладно.

И, конечно же, была игра. Иногда говорят – изредка даже обо мне, что человек играет как дьявол – так вот, Ротэхюгель проигрывал как ангел.

Как это? А вот представьте играющего как дьявол – только наоборот.

Когда бы ни выдавалась ему возможность проиграть – он бросал на кон сколько только мог. Стоило появиться шансу выиграть – он начинал ставить помалу, но все равно выкидывал одни единицы.

И все это с прибауточками, улыбками и такой детской радостью, будто и не было для него большего счастья в жизни, чем смотреть, как его серебро оседает сначала в моем кошеле, а после и в карманах – изрядно раздувшихся, надо отметить.

Наконец, проиграв последнюю монету и одарив меня ослепительной улыбочкой, Ротэхюгель приуныл.

Ненадолго, как выяснилось. Полез в суму с видом заговорщицки бесшабашным и извлек некий завернутый в тряпицу предмет.

– Тиль! – говорит он проникновенно. – Вижу, ты человек бывалый, более того – благородный.

Понимаю – вот сейчас точно пришло время последней ставки.

– За то, что я деньги все потерял, – доверительно говорит, – хозяйка меня заругает да скалкой побьет, только беда не в том. Не в первый раз. Я ведь еще и деньги мастера моего ставил. А он гро-озный! Не погуби, дай отыграться. А я… цверга поставлю.

– Кого-кого? – Думаю, ослышался.

Он тряпицу разворачивает – а там в квадратной бутыли стекла темного и в самом деле цверг сидит, дремлет: седоватый, бородатый, сварливый на вид до ужаса – ну точно, цверг, да и только! Обок его наковальня да верстачок малые приспособлены. Стенки бутыли изнутри все полочками да шкафчиками увешаны – и как только держатся?

– Мы его, – говорит Ротэхюгель, – в жиле серебряной нашли. Это сейчас он квелый, а вообще – живехонький. Ругается ругательски.

– Друг, – отвечаю я, – ругаться я и сам горазд. На что мне этот пропуск на костер? Вот что. Человек ты добрый, так что держи свои денежки и не переживай. Подними лучше кружку доброго пивка за мою победу в Вартбурге при случае.

– Нет, – говорит он. – Без подарка я тебя точно тогда не отпущу. Бери цверга. Он историй знает – море. И про меч Велунда, и как Сигурд кладом овладел, и что с того вышло… Такому, как ты, этакий помощник завсегда пригодится. А еще он мелочи всякие ковать умеет. Бери, в общем.

И так он меня убеждал, и такой я был пьяный, что согласился.

Распрощались. Он до дому поплелся, а я на лавку завалился, суму под голову приспособив.

Проснулся впотьмах, как от грома небесного. Одной рукой за кинжал схватился, другой за лютню. Нет, все в порядке. Вроде ругается кто-то. Прислушался – из сумы голос. Ну точно, цверг безобразит. Достаю бутылку, разворачиваю.

– Придурок! – орет цверг. – За тобой инквизиторы уже идут, вот околицу деревенскую миновали, к корчме скачут.

– Что? – красноречив я со сна.

– Что сказано, балда! Думаешь, куда Ротэхюгель пошел на ночь глядя? Люди доброты не прощают, ты же его носом во все егойные пакости ткнул. А так – и тебе отомстит, и премию за донос получит. Тут неподалеку в монастыре самое доминиканское гнездо.

– Буду я, – бормочу, – чертям всяким верить.

– Балда! А еще образованный! Я цверг, дух элементальный, принцип созидания и творческой мысли, а не эти там… Между прочим, многие наши крестились. Даже святые были – пусть не цверги, а Ши островные, которые еще эльфами зовутся. – Цверг не на шутку разобиделся, аж перекрестился вызывающе. – Да с кем я говорю? В окошко, дурень, глянь!

Посмотрел – и впрямь. Спешиваются. Кто именно – не разобрать, но и доспехи, и рясы видны в сумерках вполне отчетливо.

– Проклятье! – рычу.

– Черный ход! С кухни! – кричит цверг из бутылки, а сам что-то на верстачок кидает и молоточком серебряным обстукивает.

Я, понятное дело, совету внял незамедлительно. Вбежал на кухню, миновал сени, распугав кур, – и оказался на дворе, аккурат на задах конюшни.

Где-то пел петух. Грустно мычала с крыши подъедавшая проросший там кустик корова, так с вечера и оставшаяся на верхотуре.

Ворвался в конюшню – а коняга-то одна, моя вороная.

– Проклятье!

– Что еще? – вопросил цверг злобно.

– Кобыла хромает, не уйти!

– А на это я подковки сготовил. Вытащи пробку – так лошадку подкую, что до самой Татарии домчимся! Да что ты телишься, олух, или выбор у тебя есть? Вот что, коли ты человек знающий, клянусь именем своим – Пак – и железом хладным быть тебе помощником, изготавливать все, что пожелаешь, и на душу твою не посягать.

Я кое-как успокоил дыхание, хотя голоса инквизиторов в корчме и на дворе этому вовсе не способствовали. Вроде правильно тут все, только…

– Человек я действительно знающий. Трижды клянись, иначе не считается у вас.

Цверг рожу премерзкую скорчил, но добавил скороговоркой:

– Клянусь, клянусь.

Сорвал я сургуч – а что делать было? Вихрем вылетел Пак наружу, метнулся к лошадиным ногам с подковами вполне приличного размера – и как отковал-то в бутылке? – забренькал молоточком, и была работа готова вмиг.

Оседлал я лошадь, вскочил на нее, дал шпоры, пролетел северным ветром по двору – прямо мимо остолбеневших псов Господних – и был таков.

У первого же перекрестка Пак велел придержать лошадку. Спрыгнул в придорожную пыль, сделал что-то с все тем же молоточком, клещами и кусочком проволоки – и прыгнул обратно в бутылку.

– Ходу, придурошный! – завопил он.

Рассвело уже давно. Вороная стояла на вершине холма, с которого открывался отличный вид на всю окрестность.

Я развлекался презабавным зрелищем – доминиканцы со своей стражей нарезали круги вокруг корчмы, тщательно читая собственные следы – и сами того не понимали.

Даже хмурые морщины на угрюмой роже цверга разгладились, когда он бросил взгляд на этих умор. Впрочем, надолго они его не заняли. Теперь он по собственному почину возился в бутылке, прилаживая на верстачке и обкусывая кусачками, кажется, упряжь. На наковальне лежали заготовки для шпор.

Я удовлетворенно улыбнулся. Если с его подковами мы доскачем до Татарии, то что же будет, когда он закончит изготовление всей экипировки?

* * *

Упряжи от цверга я не дождался. Он не предлагал, я не просил. Больно занят был. Гнал кобылу по лесным дорогам и тропинкам, останавливаясь, чтобы забыться кратким лихорадочным сном на постоялых дворах – и с рассветом пуститься в путь.

Кто-то – быть может, судьба – будто вскарабкался мне на закорки, подстегивал, давал шенкеля, рвал удила на каждом перекрестке, заставляя следовать к ведомой одному лишь ему цели.

Добраться до Вартбурга я больше не чаял, твердо убежденный: подлец Ротэхюгель знал о моих планах и наверняка поделился ими со святыми отцами. Ребята они по-своему неплохие, но уж очень суровые. Ждать христианского всепрощения от них после выходки в лесной корчме – наивно.

По той же причине я распрощался с лютней, «забыв» ее в одном из придорожных трактиров, и приложил все усилия, чтобы превратиться из бурша и менестреля в обычного путешествующего обедневшего дворянчика – третьего или четвертого сына рыцаря, коим, я, в общем-то, и являлся.

Лютни было жалко до слез, душа охладела, рассудок помутился.

На долю мне оставались лишь бешеная скачка, непрестанное ворчание цверга и приказы незримого форейтора.

В сознание я пришел посреди какой-то сельской пасторали. На ближайшем холме виднелась, с позволения сказать, «крепость» местного владетеля – захудалая, она отличалась от жавшихся к ней крестьянских лачуг разве что тем, что была выстроена из серого камня, имела башенку и давно пересохший ров, где квакали лягушки.

Что-то оборвалось внутри, заставив наконец успокоиться. Разве что взгляд мой иногда затуманивался, а голову стискивало словно тисками. В остальном я был в порядке.

Цверг никак не комментировал мое помрачение. Его счастье: попробовал бы – непременно полетел в своей бутылке в ближайшую канаву.

Я поехал к селению, лелея надежду снять комнату на постоялом дворе, а далее, быть может, попроситься на службу к владельцу замка. Кем бы он ни был, никто не станет искать среди его воинов бродячего школяра.

На следующее утро, одевшись в чистое и оставив цверга скучать в комнате, я отправился исполнять задуманное.

Свора кошек скребла на душе, полк пьяных швейцарских наемников маршировал по моей будущей могиле, а взор будто проваливался в какой-то туннель.

Мне, вольной пташке, вовсе не хотелось брать в руки оружие и нести высокую рыцарскую службу, охраняя баронских овец от людей его соседей – таких же бравых воинов из-под забора, как и я.

В таком мрачном настроении я взгромоздился на вычищенную по торжественному случаю клячу и похоронным аллюром пустил ее к воротам крепости, у которых стояла давно забытая телега бондаря.

И тут фортуна не преминула выкинуть очередное коленце, наглядно показав, зачем гнала меня в эту дыру столь немилосердно.

По порядку: ворота замка распахнулись; из оных ворот выехала на сером жеребце черноволосая девушка, краше которой я в жизни не видал и не увижу, – очевидно, дочь хозяина этих земель; едущий обок ее суровый воин с щербатой ухмылкой на покрытым оспинами лице – один из рыцарей или армигеров ее отца – казался рядом с ней всего лишь юным пажом; телега бондаря хрипнула, фыркнула – и бочки покатились в грязь; лошадь девушки, в свою очередь, хрипнула, фыркнула – и понесла, оставляя дядьку на куда худшем скакуне далеко позади.

Не забуду, как скакала девушка – уверенно сидящая в дамском седле, без тени испуга, лишь с миной пренебрежительной гордости на бледном лице взиравшая округ; как развевалось ее платье цвета морской волны, как блестели ножны италийского стилета на поясе!

Но полно. Гонимый вечным как мир законом сердца – спасать и защищать прекрасную даму, я пустился в погоню.

Вовремя.

Дело начинало пахнуть кисло – жеребец поводил задом, ржал, поминутно норовил встать на дыбы и скинуть свою прекрасную ношу. Я почти что видел, как лихорадочно сжимаются пальцы девушки на луке, как благородная белизна кожи на ее лице уступает мертвенной бледности.

Будьте благословенны, подковы цверга! Здоровья тебе, мастер! Я догнал наездницу и перехватил поводья в самый последний момент.

Чуть отдышавшись, барышня, не потерявшая замечательного самообладания, заявила:

– Благодарю вас за эту маленькую любезность, господин… – она выразительно запнулась.

– Фон Уйлен, – мгновенно придумал я имя, вспомнив своего легендарного тезку. – Вашему батюшке определенно следует лучше подбирать тех, кому он доверяет свои сокровища. Этот серый – плут каких поискать, вздумал скрыться с награбленным.

– Господин фон Уйлен. – Она словно попробовала имя на язык. – Хмм. Уверена, господин отец вас достойно наградит. Что же до выбора тех, кому доверяют сокровища, – неужто вы претендуете на должность сего мошенника?

Я расхохотался и уверил ее, что отнюдь нет, впрочем, предложить меч ее отцу я действительно намерен, но если нужды в этом не возникнет, могу и под седлом походить.

Она улыбнулась весело и самоуверенно, будто не сомневалась, что говорю всерьез.

Так нас и застал ее щербатый Цербер, наконец-то нагнавший хозяйку.

На прощание она холодно заявила:

– Мы еще наверняка увидимся, господин фон Уйлен. – Она махнула мне рукой. – Мое имя – Лаура.

И вот они уехали. Я же, осоловелый, понимал лишь одно…

* * *

– Пленен! Обезоружен! – с этими словами я рухнул на койку в нашей комнате на постоялом дворе.

Цверг, выбравшийся в мое отсутствие из бутылки, подросший и примостившийся мастерить что-то за столиком, хмыкнул. Странно – в его голосе мне послышалось одобрение впервые за недели нашего знакомства.

– Она такая… Холодная и в то же время огнем обжигает, – путано объясняю я.

– Ну вот, – ворчит цверг. – Чуть что – сразу за бабами гоняться! Балда ты. Что хозяйчик местный?

– Зануда и профан! – ответствую я. – Но цвета свои дал. Хотя какая посредственность, ты и не представляешь! Зато вот дочка его…

– Дочка? Дочка – это хорошо, – задумчиво отмечает цверг. – Влюбился, значит?

– Я – пленен!..

– Слышал уже. Любовь – дело хорошее… – И тут паскудный такой огонек загорелся в глазах цверга, что я сразу понял – быть потехе.

– Так ведь как ей меня полюбить, ежели она на меня свысока смотрит? Пак, мне не в койку ее затащить надо, это любой бурш умеет, мне другое…

– Вот достойная работа! – Пак аж подпрыгнул. – Отковать любовь! Вечную! Нерушимую! Всепобеждающую! Но тут особый материал надобен, никак не обойтись…

– Это какой? – с интересом осведомляюсь. – Церковные облатки и кровь младенца?

– В гузно их себе запихни, сколько раз говорить – не демон я! Нет! Мне нужны ее смех, слеза и капля крови. То же – и от тебя. Остальное найдется.

* * *

Миновала неделя в замке. Так уж вышло, что меня потребовали в телохранители, – видать, пришлись по нраву мои способности по части ловли лошадей. Батюшка барон – вот образец наивной добродетели! – не возразил дочери. Отчего-то он был уверен, что с моей стороны ей ничего не грозит.

Отставленный рыцарь Готфрид – тот самый щербатый и с оспинами – вздохнул с облегчением и отправился наводить порядок на границах лена, где уже давно творился образцовый бардак.

Мой смелый план, смею заявить со всей скромностью, продвигался великолепно, в очередной раз демонстрируя преимущества классического образования над сельской серостью.

Иначе говоря – добыть две субстанции из трех удалось с великой ловкостью. Лаура, знаете ли, любила прогулки, как конные, так и пешие, на которых мне неизменно приходилось изображать из себя няньку.

Улучить момент, когда она слегка поранится, и промокнуть ранку платом – что может быть проще?

Поймать и завернуть в тот же платок немного ее смеха оказалось еще легче. Девушка была сама по себе не грустная, к тому же – уж что-что, а любой бурш от пшекских до франкских земель наделен тайным знанием самых свежих шуток – происходящим от того корня, что мы прекрасно помним шутки старые и замечаем, когда те забываются.

Цверг, правда, забраковал первые шесть или семь доставленных образчиков, поименовав их, цитирую: «Снисходительным хихиканьем из христианского милосердия к балде-рассказчику».

Но он просто завидовал и капризничал, уж в этом будьте покойны.

И вот сижу я на парапете гордой крепостной стены высотой этак с три локтя, окрестность обозреваю и думу горькую думаю.

Пальцами струны перебираю. Не утерпел – стащил лютню в замке. Коли рыцарь на лютне играет, это его еще разыскиваемым миннезингером не делает. Мало ли дворян тренькать умеет и себя рыцарями-поэтами обзывает? Правильно, много, если не все. Подозрительно было бы как раз, коли не бренчал.

А почему дума горькая? Да потому что, во-первых, непонятно, как слезы добыть. Нет, людей до слез я доводил не раз, в том числе и высоким искусством музицирования, коего быдло уразуметь никоим образом не способно и оттого сравнивало с вещами, о которых нормальный человек не то что знать – и подумать не сумеет. Что, кстати, в очередной раз говорит о дикости и необузданности нрава нашего простонародья и, к великому прискорбию, некоторых представителей образованных слоев социума.

Но дело даже не в этом. Все мои приемчики подходили прекрасно для того, чтобы оскорбить, расстроить и вообще испортить отношения, а вовсе не для общения с барышнями, на которых имеешь виды. Тут и цверг не поможет – придется тикать, спасаясь от орды готовых встать на защиту чести прекрасной дамы мужланов.

Если его идея всепобеждающей вечной любви – слезинка, оброненная постфактум на мою могилу, может намотать себе подобные мыслишки на шею заместо веревки и повеситься на них. Отказываюсь принимать участие! Особенно на правах жертвы.

Во-вторых, невесело мне и по иной причине. Лаура оказалась, несмотря на известную холодность манер, такой солнечной, веселой, радостной… Ловить ее на какие-то чары временами начинало казаться последней подлостью. Хуже – нечестной игрой.

Я, конечно, дал себе мысленный подзатыльник, но сомнения остались и тихо ворчали где-то на дне желудка, измученного местной диетой, – местная кухарка явно считала капусту с недожаренным мясом под слабое пиво эталоном воинского питания. В чем-то она несомненно была права – мысли о смерти в бою приобретали странную привлекательность после каждого обеда.

Третьей и последней причиной моего дурного настроения являлся факт, что сидеть на парапете с лютней и грустить – пошлее клише не придумать.

И вот, намыливаюсь я уже сие паскудное занятие прервать и немного пошалить – скажем, пробраться на кухню спереть что-нибудь более удобоваримое, чем недавняя кормежка, как на галерее возникает небесное видение.

Возникает, значит, и начинает слушать, а лицо такое мечтательное-мечтательное, глаза серые поволокой туманной подернуты. Будучи не последней сволочью, а по меньшей мере предпоследней, мужественно игнорирую бурчание измученного пуза и продолжаю терзать струны.

Миновало столько времени, сколько требуется набожному человеку, чтобы исполнить небольшую епитимью, – ну, скажем, за убийство. А что, с людьми, в том числе набожными, очень даже часто случается.

Надоедает мне это до чертиков, играть прекращаю.

– Пожалуйста, еще!.. – одним выдохом не просит – стонет Лаура.

Куда только ледок из голоса делся? Руки сложены молитвенно, на меня смотрит так, что отказать никак нельзя.

И вся эта трогательная сцена – на стенке крепостной, с видом на скотный двор и сортир, среди бела дня. Форменный балаган, а я в нем за шута.

Ну, раз уж играть, то и петь, а то совсем скучно. Подумав, таглиты из репертуара вычеркнул: не дошло у нас с ней дело до таглитов, не обо мне думать будет.

Спел: о служении Прекрасной Даме и сюзерену; разбавил шуточными, пикантными, что у франков подслушал да перевел; о любви – возвышенной и чистой – заливался соловьем.

Дама тает, глотка пересохла, пальцы на грифе даже не горят уже – не чувствую их, пальцев.

Ну, думаю, теперь можно и про крусаду выдать. Рыцарь уходит в поход во имя Христово, Прекрасная Дама ждет на башне, стоять, стене, срифмуем по ходу дела, не зная, дождется или нет, долг и любовь конфликтуют, но победит, конечно, любовь – и долг в долгу не останется, тоже победит, как иначе?

Вот и выйдет sapienti sat, как говаривали латиняне.

Только начинаю – девица в слезы. Я лютню отбрасываю и к ней – подаю платок, сам не понимаю ничего, но чую носом – так от стихов не плачут, даже от самых паршивых, даже в моем исполнении.

– Прошу, – говорю, пытаясь срочно припомнить правила куртуазии, – простить вашего слугу. Если я могу…

А она ко мне личико поднимает, слезинки искрами блестят, и говорит:

– Увы, не можете. И никто не может. Друг мой, ведь вы мне истинный друг, господин фон Уйлен, так что позвольте звать вас так…

– Тиль. Для вас я Тиль – всегда и везде.

– Тиль фон Уйлен… Забавно. Не обратила внимания. Почти что Тиль Уйленшпигель из сказки, – улыбнулась тут она.

– Вот видите, как хорошо! – ухмыляюсь в ответ как дурак. – Вот вы и не плачете, вот вы снова смеетесь.

– Так вот, Тиль, – сообщает она с той же улыбкой, а глаза грустные, что кот священника в Страстную субботу, – дело не в песне. Пойте, пойте ради Бога и ради меня, развейте здешнюю тоску хоть немного. Что до слез… Если бы тут были не вы, чего я не пожелала бы за все сокровища мира, а ваш именитый тезка, даже прославленный его ум не в силах был бы выручить меня.

– Не недооценивайте силы поэзии. Давайте вместе подумаем – глядишь, рыцарский сын окажется не глупее крестьянского, дело и сладит.

– Тут нечего исправлять или ладить, и это самое страшное. Вы друг мой и поэт и оттого вдвойне поймете меня – потому я изливаю душу вам, а не священнику. Видите ли, я предназначена. Помолвлена.

– Он, вне всякого сомнения, богат и высокороден, при этом свиреп, глуп, уродлив и не люб вам?

– Хуже. Он полон христианского смирения, остроумен, красив, – говорит она с мечтательной улыбкой. – Я его люблю больше жизни. Его портрет в медальоне на моей груди – навсегда. Впрочем, он действительно богат и принадлежит к достойному роду, с этим вы угадали.

Слушаю я ее, слушаю – и тут уже мои глаза начинают приобретать прискорбное сходство с гляделками вышеупомянутого животного, взирающего на приготовления к завтрашнему празднику в тоске и печали, потому как не про него скатерка стелется.

– Но если так… В чем же причина скорби, госпожа моя?

– Вы помните, какую песню пели, когда я заплакала? Вычеркните слова про крестовый поход – и вы расскажете мою историю. Долг воина священен. Мы ждали вестей о его возвращении месяц назад. Две недели… Теперь жду лишь я. Дороги войны столь же опасны, сколь поле боя, – это известно даже слабой женщине. Если он не вернется – не знаю, что сделаю. Что же вы молчите, почему хмуритесь, Тиль? Вам это не идет. Ваше сердце – золотое, если простая история столь тронула вас. Завтра будет завтра. Не будем о том. Закончите же лит, умоляю. Дождалась ли она его? Если дождалась – и у меня появится надежда.

Конечно, дождалась. Я не мастер импровизации, в оригинале концовка была кислой, как недельный суп с капустой, но в этот раз – пришлось превзойти самого себя.

Сыграл еще несколько песен.

Когда же меня отпустили – спустился во двор. Долго бился лбом о нужник, кляня себя последними словами.

Я не мог, не имел права рушить это чувство. Нет, я плохой христианин. Были у меня соперники живые и мертвые, часть из них защищали священные узы брака – и никогда не мучили меня угрызения совести, потому что любовь – священна.

Но именно по этой причине было бы последним скотством играть краплеными в этот раз. Более того – в этот конкретный момент «играть» вообще недопустимое свинство.

Не по отношению к безвестному сопернику, чтоб он там сгинул, а по отношению к девушке – чувственной, несчастной, в чем-то смешной.

В общем, смылся из замка в деревенский трактир и надрался. Вышел оттуда уже под вечер, походкой слегка зигзагообразной, но твердости не потерявшей – несмотря на норовивший то и дело подставить ножку меч, носить коий я не слишком привык.

Как она говорила? Завтра будет завтра.

Либо он не вернется – и когда грусть пройдет, друг Тиль не замедлит предпринять шаги. Либо вернется – и тогда рыцарь Тиль сойдется в честной схватке, что ведут не на мечах, пусть шансы помянутого Тиля и ничтожны.

Платок, хранивший искорки ее слез, соль крови и дуновение смеха, полетел в канаву. Не так обращаются со святынями. Но если святыня искушает тебя – лучше выбросить ее в грязь.

Выкинул – и будто с плеч гора свалилась. Вспомнил, что в отведенной мне комнатушке – небольшой кордегардии на верхнем этаже донжона, у самого входа в покои девицы – припрятана бутыль отменного пивка. Самое то, чтобы закончить вечер.

Шаг мой ускорился, а на морде засияла улыбка самого разухабистого толка.

Захожу в, не побоюсь этого слова, дом родной и первым делом вижу содом, гоморру, попрание и поругание.

Извольте заметить, цверг – опять выросший и из бутылки слинявший – сидит у стола и что-то серебряное молоточком обстукивает. Наверняка пакость замыслил, подлец.

Это ладно. К этому привык.

Но то, что на тюфяке – моем! – сидит пренаглейшего вида белка, скалясь во все бесчисленные резцы, и жрет, подлая, мое же заветное пивко – уж это, вы извините, ни в какие ворота не пролезет. Даже в новые, на которые баран пялится примерно так же, как я на этот разврат.

– Пожаловал наконец-то, – цверг ворчит. – Знакомься, это Ра-та-та-та-тоск!

– Рататоск?.. – выдавил из себя еле-еле.

– Нет. Ра-та-та-та-тоск! И с восклицанием – это важно. Сработаетесь. Он, знаешь, посредник. Мысль в эмпириях витает, а зубастик – он от нее к пошлому мирозданию шасть!.. Ладно, праздновать закончил, громила? Скалозуб, слиняй-кась отсюда, крыса бешеная. У нас тут с дылдой серьезный антирес намечается.

Грызун поднялся с тюфяка, поклонился мне, подмигнул – и исчез. Я так и сел. Рукой к бутылке потянулся – а она пуста. Все, гад, выжрал, ни капли не оставил.

Тут смотрю – а на полу платок валяется. Грязный, как из канавы, в сторону отброшенный.

– Знал я, – цверг фырчит, – с тобой проблемы будут. Нежен больно. Вот бельчонка и позвал, чтоб по канавам да сортирам приглядел. Дальше сам вызывать будешь.

– Послушай, Пак, – говорю я тут, – я тебе, конечно, очень благодарен, но ковать ничего не надо. Передумал. Я тебе благодарен, не скрою, но вот это – не надо.

– Искусника обидеть хочешь?! Мастера от заказов посредине не отказываются. Разве ж то затея, если до конца не довести?

– Не по-божески. Будешь настаивать – сейчас же из замка уеду. Улавливаешь?

Тут глаза цверга сверкнули.

– Знал. Знал, ибо всегда так бывает. На то упряжь и ковал. Был ты, Тиль, вольной птахой, только птахе ли с воплощенной мыслью тягаться? – Он отвернулся от стола ко мне и показал мне пару шпор. – А ну протрезвел, лентяй, и пошел петь серенаду! О чужих ушах я позабочусь…

Вновь, как по дороге в замок, помутилось зрение. Помню смутно: лестницу, и двор, и лютню, и сон, сковавший замок, – от бдящих в покоях госпожи служанок до самого барона.

Помню открывшееся окно, помню, как прокричал, что люблю… Помню объятия и извивающиеся тела, ставшие нелепым зверем о двух спинах.

Помню утро – проснулся позже Прекрасной Дамы и увидел, как та с каким-то ужасом, непониманием глядит на портрет в медальоне.

Помню ее слова: «Кортеж на дороге. Его герб». Помню, как охнула сунувшаяся в дверь служанка, как понял: бежать, позорно бежать.

Лучше бы – не помнил.

* * *

Нос Дитриха сходен размером, формой и цветом со спелой брюквой. В голове Дитриха – дурацкие понятия о чести, вере и политике, устаревшие три столетия назад. В могучей груди Дитриха – горячее сердце настоящего тевтона, не знающее сомнений и жалости, но способное истекать слюной вперемешку со слезами и кровью при виде толстолапого щена.

Дитрих фон Альтберг – мой лучший друг.

– У этих чертовых ливонцев даже нет приличных имен, – жалуется Дитрих, – все они так похожи на проклятия, что как оскорбить врага в бою? Мы застряли здесь, Забияка. Придумай что-нибудь, ты умный!

Мы повстречались – два старых брата по alma mater – на лесной дороге с год назад, когда я удирал из памятного замка. Бывших буршей не бывает. Помощь мне бы не повредила. Дитриху не помешала бы, в свою очередь, компания.

В свое время он унаследовал землю – и начал вести жизнь рыцаря, я же стал бродячим студиозусом. Дитрих изрядно удивился, увидев меня в поддоспешнике и с мечом, но только похвалил – рыцарские идеалы он всегда ставил превыше всего и был рад обращению собрата на путь истины.

Известие о том, что именовать меня отныне следует фон Уйленом, собрат также перенес на редкость легко и без каких-либо вопросов, сообщив только, что «Совиный рыцарь» звучит куда лучше многих nom de guerre, что ему приходилось слышать.

Тогда молодой фон Альтберг, набрав копье из отчаянных головорезов, мало чем отличавшихся от бешеных волков, держал путь в далекую Ливонию. Я последовал за ним – слишком опустела моя душа, слишком хотелось оказаться подальше от Лауры, для ее же блага. Ее жених – благородный и любящий человек, старательно пропустил слова какой-то служанки мимо ушей и в положенный срок женился, да еще задавил все слухи в зародыше.

Правда, пару раз пришлось отправить в лучший мир нанятых бароном и его зятьком убийц, но вышло тихо, почти по-семейному – я не в обиде. Все-таки честь дамы!

Итак, я отправился на войну.

В разлуке любовь исчезнет, испарится – так мне казалось.

Думал, цверг возмутится, начнет строить козни. Отнюдь нет! Только в бородку посмеивался.

– Что ты от меня хочешь, Дитрих? – вздыхаю. – Мы гоняемся за шайкой голожопых дикарей этого… как его там… Вичкиса с благословения епископа и Ордена. Вичкису не до того – он гоняется за Теофельсом, который держит землю, что Вишик… или как его?.. почитает своей. Теофельс, в свою очередь, гоняется за нами и плевать хотел на Орден, епископа и Папу вместе и порознь. Потому как ему не нравится, когда на его земле кто-то, кроме него, гоняется за Вяшикой… Вячикой… Ну ты понял. Я что-то упустил?

– Они все язычники! – заявил глубокомысленно Дитрих. – Кроме Папы, епископа и Ордена. Впрочем, в двух последних я не уверен…

– Ценное добавление. Критическое в нашем положении, я бы сказал. Продолжаю. Мы сидим на гребаном болоте, жрем лягушек, а нас жрут комары. И двигаться достаточно быстро мы не можем. Повторяю: чего в этой связи ты хочешь конкретно от меня?

– Забияка, – говорит Дитрих вкрадчиво, – слышал я кое-что о твоей истории с долгополыми. Только слышал я и о рыцарях-волшебниках, свое проклятье на службу Господу поставивших. Тебе бы исповедоваться да в Орден записаться, но дело твое. Так и так – вот и проверка выходит, христианин ты или злыдень. Хочешь – любую индульгенцию у епископа выпрошу, до Папы дойду, на себя грех возьму, если так велишь, – только достань мне этих язычников. Понял?

А что не понять? Кивнул, вышел из шатра. В лес отошел – недалеко, местные зело как любят по нужде отлучившихся стрелять.

Достал бутылку из сумы.

– Что думаешь? – спрашиваю.

– Хех, – лыбится цверг. – Настало время позабавиться, дылда. Напряги котелок, ты у нас Тиль фон Уйлен или Тиль-Дурак?

– Ты имеешь в виду фокусы Уйленшпигеля? Верно мыслишь, – варю котелком, как велено. – А что, если заставить дикарей преследовать нас, а не наоборот?

– Во-от! Горжусь моим мальчиком, – всхлипнул Пак. – А как ты это сделаешь?

– Хмм. Скажи-ка, у них письменность есть? Записку сварганим?

– Не извольте сумлеваться. А что написать – уж я тебе подскажу.

– А для веселья… Отчего бы не устроить знак богов? Ра-та-та-та-тоск! – позвал я.

Из подлеска показалась знакомая наглая харя. В лапах белка умудрялась сжимать добрый копченый окорок и бочонок пива.

– Опять мародерствуешь? – вздохнул я. – Последнее дело – мертвых обкрадывать.

Посредник подмигнул – мол, просто немного практической смекалки, им уже не нужно.

Говорить он не говорил, но ужимки его различать я уже выучился.

– Делись, – говорю. – Нам с ребятами чуть подсластиться, раз все равно спер. И еще – надо будет кое-куда сгонять с письмецом…

* * *

Дитрих намеревался с ходу атаковать ничего не подозревающих дикарей, ждавших в засаде комитат Теофельса, – отсутствующий здесь по причине того, что был он чистейшей выдумкой.

Лично я, выслушав свою долю похвал, засел с луком в листве поодаль стоявшего дерева – стрелял я так себе, но мечом махал еще хуже.

В принципе, сражаться в мои планы не входило – обычно бой я проводил в укрытии, а потом, пока всадники еще дышали пылью, успевал всадить пару стрел в раненых и убегающих, снискав тем славу бьющего без промаха лучника.

И вот Дитрих фон Альтберг двинул своих людей.

– Как скачут, как скачут, соколики, – аж всхлипнул сидящий рядом на ветке цверг. – Жаль, что мертвые.

– Как мертвые, если они живые? – не понял я.

– На горизонт посмотри, – советует Пак.

Смотрю, а там пыль и значки. Теофельс, падлюка, нагнал все-таки. Как только узнал, куда ехать?

– Пришлось, – говорит цверг, – ничего не попишешь, совсем ничего. Такой народ поганый. Даже божественной танцующей белке не верят, через агентуру проверяют. Ну, я Теофельсику-то и отписал, что фон Альтберг бушевать вознамерился.

Говорит он – а наши уже рубить язычников кончили, только тут на них налетели Теофельсовы ребята – десятеро на одного, и не в нашу пользу.

Вдруг расступилась пыль – вижу, на Дитриха и пятерых его комитов Теофельс прет с ближними, говорит что-то, мечом поигрывая.

И слышу – не ушами, сердцем, крик фон Альтберга: «Забияка! Ты, Иуда!..»

– Ну, пошли отсюда, – говорит как ни в чем не бывало Пак. – Славная вышла забава.

– Бес… – тихо шепчу. – Проклятый бес.

Хватаю цверга за шею, башкой о дерево – хрясь, а сам спрыгиваю с ветки, меч обнажив, – и туда, где Дитрих с друзьями из последних сил держатся.

Трудная была рубка. По сию пору не ведаю, как жив остался.

Только как я к ребятам пробился – почитай, все уже кончено было. Встал над телом друга, живого, хоть и раненого, с мечом. Не знаю, проткнул ли я Теофельса – может, и да, не до того было, чтобы смотреть, кого бьешь, – устоять бы, пока крик сработает.

А кричал я:

– Ра-та-та-та-тоск!

И помогло. Примчалась, разметав конных и пеших, моя вороная, на луке седла у которой сидела белка, приодевшаяся по случаю в латы. Взвалил я тело друга кобыле на спину, сам в седло – и ходу.

Еле ушел.

На лесной поляне остановился. Сгрузил Дитриха на зеленую траву, водой из фляги отпоил. Тот глаза открыл – и спрашивает:

– За что, брат?

– Это, – говорю, – не я. Это другой подлец.

Тот, будто и не слыша:

– Прощаю тебя. Исполнил ты мое желание, хоть и ценой дорогой. Не зря упирался. Никогда бы больше не заставил тебя идти на такое – если б у меня это «больше» было. Только, – говорит, – нету. Всю внутреннюю порезали. Сделай милость, возьми мой фамильный кинжал, доверши дело. И на память добрую оставь, Забияка.

– Стоять, – отвечаю. – Умирающие таких речей не толкают.

Практика показала, что из нас двоих ошибся я. Просьбу в результате выполнил – и кинжал на память забрал. Сердце побилось-побилось – и лопнуло.

Бутылку цверга я потерял при бегстве.

– Проклятый! – кричал я в ярости, стуча кулаками по деревьям. – Ты же говорил, что ты не бес, что не зло!

Послышалось, будто ветер донес:

– Но и не сказал, что добро, дылда. Или, думаешь, творческая мысль знает границы?

* * *

Последовавшие восемь лет прошли будто в пьяном угаре. Забыв обо всем, шалил я по всей Империи, забавлялся, пытаясь развеять тоску. Увы, не помогало. Веселье без радости – удел нечестивца.

Обманывал и предавал: воров, убийц, монахов, праведников, попрошаек, богатеев, простонародье, дворян. Крал. Смеялся – без чувства.

Благодетельствовал: их же. Награбленные монеты рекой текли из моих карманов, фонтанами рассыпались по мостовым. Улыбался – без доброты.

Золото цвергов обращается в медь на свету не потому, что буквально становится медью, а потому, что не имеет для владельца никакой ценности.

За лютню я не брался все эти годы.

Как-то рассвет застал меня в придорожной корчме. Каша варилась, пиво лилось рекой, а за дальним столом сидел бродячий поэт и нудно рассказывал про Тиля Уйленшпигеля.

Поэт был грязен, неопрятен, ремеслом своим он явно зарабатывал на жизнь и к сословию миннезингеров не принадлежал, будучи явным бюргером.

Много лет назад я засмеял бы его из цеховой вражды. Сейчас мне было все равно.

Впрочем, что-то заставило прислушаться к немудрящим его байкам.

– А сейчас, – говорил он, – поведаю я вам, как наш Тиль обманул докторов в Нюрнберге и оттого великое множество больных бежали на улицу, а многие и померли. А потом – о том, как он священника храм осквернить заставил и в придачу за это ему бочку пива выкатить. А еще…

Я слушал – и чувствовал, как холодеют руки.

– Мастер, – сказал я. – Вы что-то напутали. Тиль – добродушный остряк, живший полвека назад, наказывавший тех, кто это заслужил, – и то нестрашно. Что же вы за басни плетете?

– О, сударь рыцарь, – заблеяло это существо наставительно, – может, когда-то он и был таким. Но сейчас… Новое время требует новых героев. Тиль – стихия, трикстер. Он носит с собой кривое зеркало и всем показывает их уродство, а сам избегает зеркал. Встретится ему злодейство – обличит, добродетель – разобьет.

– А я слышал, – подключился селянин из слушателей, – что он и вовсе живехонек. И не крестьянин он – мы до таких пакостей не додумаемся. Он – рыцарь-разбойник Тиль фон Уйлен, скачущий по ночным дорогам в черном доспехе на вороной кобыле. Хендожит он жинку герцога Вельфа, Лауру. Вот, каноник нюрнбергский проезжал, так слышали, как он ее энтого… обличал, со служкой своим говоря. А муженек у нее – без яиц. В Нюрнберг с ней укатил и живет там. Потому как Тиля боится, вот!

– А я слышал, Тиль злой такой, потому как Лаура от лихоманки год как помирает, а ему вход в Нюрнберг заказан, стража его ждет, вот и бесится, – заметил купеческий приказчик, путешествующий с товаром.

– Спасибо, добрые люди, – говорю. – Эй, корчмарь! Всем выпивки, плачу.

Кинул, не глядя, деньги на стол – и вышел. У меня были два дела в Нюрнберге.

* * *

Каноник Вольфганг Штадт любил плотно покушать – это факт. Нюрнберг – великий город, город церквей, похожих на пряники, и пряников, похожих на церкви, – это тоже факт.

Пряники каноника и сгубили. Миндальные, сладкие, полные аравийского гашиша.

В себя Штадт пришел на мраморном полу. Вокруг было темно.

– Не дергайся, – посоветовал тихий голос. – Для конституции вредно.

Каноник, который очень ценил свою шарообразную конституцию, достойную всяческого уважения, послушно замер.

– Ну вот, – сказал голос. – Я снял повязку с твоих глаз. Теперь ты дождешься, пока зажжется свет. С закрытыми глазами, это ясно?

Каноник закивал, рискуя расшибить башку о холодный пол. Раздалось чирканье кресала. Слабый теплый свет пробился через веки.

– Ползи вперед и извивайся, как червь. Как кающийся грешник, если тебе так понятней. Глаз не открывай. Остановишься, как скажу.

По прошествии некоторого времени голос отметил:

– Хорошо. Извиваться умеем. Теперь задирай башку вверх, будешь повторять, что я говорю, и бить земные поклоны. Можешь, кстати, открыть глаза.

Взгляду каноника открылось до боли знакомое изображение Девы с младенцем – то самое, что висело в его церкви.

– Но богохульство, – набравшись смелости, выдавил он, – не буду.

– О! Слышу речь мужчины. Откуда он здесь взялся? Похвально. Где же он был, когда ты, сволочь, безобразил? Итак, говори и бей поклоны: каюсь я, раб Божий как-тебя-там, и не вздумай так повторить, имя подставь…

– Каюсь, раб Божий Вольфганг…

– В грехе словоблудия, в том, что в чужом глазу соринку вижу, где и нет ее…

– … где и нет ее…

– Что возводил напраслину, клеветал и злословил невинную даму Лауру, злодейски соблазненную на заре ее юности злодеем фон Уйленом и со дня свадьбы хранившую верность супругу. Ну, что замер?

Но удивленный каноник уже повернул башку к алтарной нише, откуда доносился голос.

На возвышении восседал некто лохматый в черном плаще, показавшийся Вольфгангу со страху самим дьяволом, и равнодушно чистил ногти кинжалом.

– Не телись, – сказал я. – Да, это я, Тиль фон Уйлен. Говорить будешь или как?

Каноник задрожал:

– Вы собираетесь осквернить мощи? – Он посмотрел на дарохранительницу рядом со мной.

– Делать мне больше нечего! Разве что помолиться, хотя вряд ли поможет.

– Тогда… – Он с чувством произнес, что велено.

– Валяйся. С утра тебя найдут и развяжут. Доброй ночи. – Я направился к выходу.

– Сын мой! – Каноник набрался смелости.

– Что?

– Вы не такая заблудшая овца, какой хотите казаться. Сегодня вы исправили большую мою ошибку. Благословляю вас. Если это что-то значит.

– Надеюсь, святой отец, – вздохнул я.

– Равно как и я, сыне.

* * *

– Я сразу сказал, мне это не нравится, – насупился старый Готфрид, и по сию пору верный цепной пес и защитник Лауры. – Если бы молодая госпожа не настаивала и я бы не надеялся, что ее здоровье от это улучшится, мы с вами поговорили бы на языке стали, сударь фон Уйлен. И как только она угадала, что вы рядом!

Добрым словом помянув некоего грызуна, коий явно скоро получит медовых орешков, шагнул я вперед. Мост казался запертым меж вздымающихся по обе стороны речушки высоких домов.

Фигурка в накинутом капюшоне – маленькая, беззащитная – стояла у перил.

Встал рядом, отметив болезненную худобу кистей.

– Здравствуй, Тиль, – как-то жалко улыбнулась мне она.

– Здравствуй, – ответил так же беспомощно.

Помолчали.

– Я волновалась. Слушала каждого школяра и трубадура, чтобы узнать о твоих проделках. Много раз мое сердце готово было разбиться – когда тебя сочли сваренным в ведьминском котле в Швабии, когда за тобой гнался маркграф…

– Не важно, – оборвал я, вглядываясь в ее глаза, вспоминая наконец, что такое – чувствовать.

– Ты прав.

– У нас была одна ночь…

– И вновь прав. Только не отпускает, правда?

Усмехнулся. Вышло – горько.

– Не считай меня плохой женой, блудницей, дрянью, – попросила она. – Я люблю мужа. Обожаю детей – у нас с ним мальчик и девочка. Но я люблю и тебя – и это разрывает меня на части, оттого я больна. Врачи разводят руками, но мне известна причина, моя милая, добрая причина.

– Не так уж я и добр.

– Я согласилась на встречу, – продолжила она, почти захлебываясь, – в надежде, что увижу – и разлюблю. Затем ты это и предложил. Не ври.

– Затем, – согласился я.

– Не помогло. Сделай что-нибудь, Тиль. Заставь меня разлюбить тебя.

– Сделаю. Клянусь.

– Возьми. Этот платок я подобрала в твоей комнате в замке. Его носила у сердца все эти годы. Он настолько же мой, что и твой. Пусть будет памятью о твоей Лауре. Мне будет плохо без него… но я хочу, чтобы знак моей любви был у тебя.

Я молча взял плат – почти забытый. Знавший смех, и слезу, и кровь.

Кивнул – и пошел к набережной.

Тут мне делать было нечего.

По дороге я шепнул ветру: «Что нужно, чтобы сковать мастера-цверга?»

Ветер рассмеялся в ответ: «Балда! Немного веры. Чуть истинной любви. Настоящая дружба. И доброта. Где ты возьмешь их, грешник, подлец, фальшивый, как золото цвергов?»

* * *

Корчма стояла давно заброшенной. Черная смерть, недавно прокатившаяся по Шварцвальду, сжирала поселения заживо, оставляя за собой опустевшие деревни и заросшие сорняками дороги.

Откуда-то, быть может, из прошлого, доносился запах прогорклой каши и кислого пива. Пинком ноги я распахнул ветхую дверь. Посыпалась с потолочных балок пыль.

Зашел.

Внутри горела единственная свеча. За столом сидел рудокоп, игравший в кости сам с собой. Вечные проигрыши вряд ли его смущали.

– Вино будешь, сударь бурш? Приличное, из запасов кобольдов.

– Наливай, – сел я напротив, – Ротэхюгель, Пак с Холмов, или как там тебя?

– Догадался, значит, – хмыкнул он. – Славно повеселились, правда?

– Не слишком.

– Дуб, ясень и терн! Вот и я так думаю. Выпьем – и покончим с этим фарсом. За упущенные возможности!

– За то, что не вернуть, – согласился я.

Выпили.

– Ну, выкладывай, что принес.

– Свидетель любви, с любовью отданный, – выложил я на стол платок.

– Ловко выкрутился со словами.

– Для Лауры это больше, чем слова… или платок. Еще – прощение настоящего друга, дарованное предателю, – отцепил от пояса кинжал.

Пак кивнул.

– Благословение истинно верующего – со мной.

– Неплохо. Но где доброта? Без нее не выйдет.

– Она у тебя. Кидай кошель на стол.

Пак недоверчиво посмотрел на меня, пожал плечами и сделал, что сказано.

Сверкнуло.

– Сработало, – расплылся он вдруг в идиотской улыбке. – Но как?

– Кошель я тебе отдал. Честно выигранный. Забыл?

Но Паку-Ротэхюгелю было все равно:

– Свободен, наконец-то свободен! – закричал он и пустился в пляс. – Уж и разгуляюсь я!

– Погоди, свободен-то я, а ты скован, – прервал я.

– Балда, дыл-да! – захохотал Пак. – А еще поэт! Только когда творческая мысль скована верой, любовью, дружбой и добротой, она свободна по-настоящему! Свободна – для добра. Да что с тобой говорить, вот, на. – Он вручил мне лютню.

И тут все завертелось, закружилось…

* * *

Дороги войны – опасное место. Но когда рядом такие друзья, как Дитрих фон Альтберг, можно отвлечься. Затянуть колки расстроенной лютни, например, а то и взять пару аккордов.

– Скорей бы Империя, – сказал Дитрих.

– Говорю тебе – считай, у порога уже. Чем думаешь заняться? – произнес я, пытаясь понять, что происходит и где я.

– Может, в Ливонию махну…

Одно я знал точно – уж кому-кому, а этому в Ливонию точно надо, как мне на собственные похороны.

– Чего ты там не видел, Альтберг? Представь, у меня только что было видение. Не езди туда. Займись замком и семьей – не прогадаешь. Если приспичит на войну – без меня никуда. Понял?

– Как скажешь. А ты чем дома займешься, герцог?

– Я? Меня дожидаются невеста, подобной которой нет во всем белом свете, и вартбургский турнир. И хватит обзываться титулами, барон. Зови меня просто Тиль.

Сергей Удалин

Игорь Евгеньевич переходит на темную сторону силы

Любомудров с ненавистью и робкой надеждой взглянул на будильник. Нет, тот и не думал униматься, дребезжал во все децибелы. Игорь Евгеньевич по горькому опыту знал, что завода хватит еще минут на семь. Тут и безногий встанет.

– Вот же ж… – ничуть не тише прибора проревел Любомудров, но вовремя осекся и закончил совсем не так, как собирался: – Торжество научной мысли.

Стены в квартире были жидковаты – не ровен час дочка услышит. Зачем ребенка расстраивать? Хватит и того, что у самого настроение паскудное. А каким ему еще быть, когда шестую смену подряд пашешь, без отдыха. Не говоря уже обо всем прочем…

Вот и правильно, вот и не говори.

Он быстро выполнил обязательную утреннюю программу и вышел на кухню. Катька уже допивала кофе, хотя уж ей-то необязательно было вставать в половину седьмого. А вот на тебе – умылась, оделась, причесалась и вообще выглядит, как только что купленная.

Игорь Евгеньевич справился с приступом зависти и поздоровался на старообрядный манер:

– Доброе утро.

– Знание – сила, папа, – по-новомодному ответила Катька.

Да и ладно бы просто ответила, а то ведь еще глазами сверкнула – прямо как те, из телевизора. Дочкин энтузиазм все-таки вывел Любомудрова из себя.

– Ну хоть дома-то можно без этого юродства? – буркнул он и тут же пожалел о сказанном.

Катькины глаза сразу потухли, она уткнулась носом в чашку, быстро, обжигаясь, допила кофе и вышла из кухни.

Да, нехорошо получилось. Надо бы поговорить с ней, только не сейчас – времени нет. Вот завтра будет выходной – можно с ней в зоопарк, что ли, сходить. Ей ведь так нравится гулять в зоопарке. Нужно только выгадать момент, когда там никаких лекций не читают. Не может же быть, чтобы они трындели без перерыва.

От этих мыслей Любомудров сразу приободрился, быстренько справился с завтраком и помчался на работу.

Но домчался только до первого этажа. У подъезда уже дежурили старушки из Общества просвещения. В одинаковых синих форменных курточках и с одинаково восторженными сморщенными личиками. Они так торопились донести свет науки до Любомудрова, что даже забыли про свое партийное приветствие.

– Как вы считаете, – вкрадчиво залепетала одна, – нанотехнологии приведут к новому витку научно-технической революции?

– А что вы знаете о темной материи? – тут же встряла вторая, слегка отпихивая в сторону конкурентку.

Игорь Евгеньевич скрипнул зубами, но решил, что одного срыва за утро достаточно, и с виноватым видом протараторил:

– Извините, дорогие мои, некогда мне сейчас, честное слово, некогда, на работу опаздываю.

Он ловко протиснулся между стеной и ослабившими напор старушками и, чтобы выгадать себе лишние пять секунд для бегства, сам выпалил традиционное:

– Ученье – свет!

– А неученье – тьма! – на автомате ответили просветительницы и только после этого сообразили, что добыча ускользает.

– А вы знаете, – запоздало защебетала первая, – что в эту субботу в Музее квантовой физики…

Любомудров бежал со всех ног, но все же услышал, как вторая подхватила:

– …будет демонстрироваться ящик Шредингера?

– Тот самый, с котом, – уточнила первая.

– Тем самым, – добавила вторая.

* * *

Утреннее транспортное безумие понемногу стихало, и Любомудров наконец-то смог расслабиться за рулем своей маршрутки. Даже начал прислушиваться к тому, что вещал лектор с информационного экрана в салоне – какую-то безобидную чушь по палеонтологии. Мезозой, триас, пермский период – ничего, вытерпеть можно. Вот только слышно было плохо. Два оболтуса на заднем сиденье в голос делились друг с другом новостями явно не научного характера и время от времени заливисто гоготали. Пассажиры начали недовольно оглядываться. В конце концов невзрачного вида женщина постбальзаковского возраста выразила общие пожелания:

– Молодые люди, нельзя ли потише? Слушать мешаете.

Оболтусы присмирели, но ненадолго. Через пару минут они уже снова ржали на весь салон.

– Это возмутительно! – завизжал толстый мужчина в очках и с лысиной, тщетно скрываемой под шляпой. – Водитель, остановите машину и высадите их. Не умеют себя вести – путь идут пешком.

Его, разумеется, поддержали остальные. Весельчаки начали огрызаться, еще больше заводя протестующих. Обстановка накалялась. Любомудров досадливо поморщился. На первый взгляд ничего плохого парни не делали – не ругались, не мусорили, не приставали ни к кому. Но они мешали приобщаться к знаниям, а это – одно из самых страшных преступлений. Хуже может быть только распространение антинаучных заблуждений. Становиться соучастником и укрывателем Игорю Евгеньевичу совсем не хотелось. Он проскочил напряженный перекресток и все-таки притормозил. Оно ему надо – из-за двух дураков на жалобу нарываться? И не факт, что дело обойдется одной жалобой.

* * *

Началось все лет пять назад и поначалу даже забавляло Любомудрова. Еще одна дурьректива сверху – мало, что ли, мы их пережили? Когда начальник парка велел ему явиться в выходные на семинар по математическим преобразованиям в многомерных пространствах, Игорь Евгеньевич не стал артачиться и ходил ради смеха. Но от повторного посещения наотрез отказался. И тут же загремел на три месяца в неоплачиваемый отпуск.

Жена Любомудрова учла его ошибки. К аналогичному предложению от директора своего магазина она отнеслась с предельной серьезностью. А со временем втянулась и стала посещать семинары с удовольствием. Потом объявила, что уезжает на все лето в археологическую экспедицию на Урал – и все, больше Игорь Евгеньевич ее не видел. Нет, видел один раз – издали, на академическом ходу. Она шла в первых рядах процессии, как и большинство других, облаченная в мантию и профессорский колпак. Вдвоем с каким-то худосочным очкариком несла огромный портрет то ли Шлимана, то ли Шампольона – Любомудров их тогда еще не различал. Потом процессия двинулась к Академии наук, а Игорь Евгеньевич пошел в другую сторону.

Еще она пару раз она звонила Катьке, но дочь не стала посвящать Любомудрова в детали. Наверное, жалела. Или стеснялась. Катька резко изменилась после этого, почти перестала выходить на улицу, просиживая целыми вечерами за компьютером. Но Игорь Евгеньевич ни разу не застал ее ни за играми, ни за перепиской в чате. На мониторе всегда оказывались какие-то схемы, таблицы, диаграммы.

Казалось бы, нужно только радоваться, но на душе у Любомудрова было неспокойно. Правда, через полгода ему стало не до этих тревог. Подоспели другие. На работе начались чистки. Всех, не участвующих в научной работе, поувольняли. Но Игорь Евгеньевич к тому времени уже благоразумно вступил в научное общество. Ему сразу же утвердили тему для диссертации по молекулярной биологии. Если поднапрячься, Любомудров мог бы даже вспомнить ее название. Только желания такого у него не было.

Теперь Игорь Евгеньевич даже радовался тому, что дочь по вечерам сидит дома. Пусть молчит, пусть из своей комнаты почти не выходит. Но все равно рядом. Слышно, как она там у себя шебуршит. Стены-то ведь…

Да и неизвестно еще, с кем она на этой улице свяжется. Последние полгода Игорь Евгеньевич и сам старался лишний раз не выходить из дома. По городу начали разгуливать патрульные Научного дозора в белых одеждах. А по ночам – по ночам во дворы стали заезжать белые фургоны. И увозить в неизвестном направлении тайных мистиков, эзотериков и схоластов.

А неделю назад к Любомудрову подошел начальник парка и попросил подменить напарника. Такое и прежде бывало, так что Игорь Евгеньевич с легкой душой согласился, лишь поинтересовался для порядка:

– А что с ним, заболел?

Начальник зачем-то оглянулся, выпучил глаза и прошептал:

– Забрали его, понял? На повышение образования.

– Надолго? – упорно продолжая не понимать, спросил Любомудров.

– Как обычно – на пять лет. Интенсивного обучения.

Больше Любомудров вопросов задавать не стал. Он вообще постарался впредь поменьше болтать. И по возможности не привлекать к себе внимания. Так что оболтусов этих он высадил. А что оставалось делать?

* * *

До дома от метро идти не больше пяти минут, но Любомудров не знал, где взять силы на этот переход. Работа без выходных совсем вымотала его. Казалось, он и шагу ступить не сможет. Но нужно. Дома его ждет Катька. Вдвоем они со всем справятся, все переживут. Сегодня вечером не будет никакого телевизора – ни «Вестей науки», ни шоу «Кто хочет стать академиком?», ни сериала «Лаборанты». Только задушевная беседа отца с дочкой. Нужно зайти в продуктовый, купить что-нибудь вкусненькое к чаю. Ничего-ничего, сможешь. Раз-два, раз-два.

А вот патруль совсем некстати. Не то чтобы Игорь Евгеньевич чего-то боялся, просто не хотелось лишний раз видеть их довольные, не ведающие страха и сомнений лица. И не обойти никак, придется напрямик. И смотреть только прямо перед собой. Он идет в магазин, а потом домой, и больше ему ни до чего нет дела. Хоть пожар, хоть потоп, хоть открытие мирового масштаба.

Патрульные как раз отвлеклись на щуплого парнишку лет пятнадцати в подозрительно яркой одежде.

– Молодой человек, подойдите-ка сюда, – велел тот, что был повыше.

Парень размышлял на секунду дольше, чем следовало, и тем окончательно себя выдал.

– Что это у нас на шее висит? – включился второй патрульный и протянул к парню руку. – Ага, монетка. С дырочкой. Так ты, стало быть, буддист?

Не останавливаться, приказал себе Любомудров, это не твое дело. Парень сам виноват.

– Что значит «нет»? – поддержал товарища первый. – А вот мы сейчас проверим. Ну-ка, покажи карманы.

Жестом профессионального фокусника он вытащил из кармана куртки задержанного нефритовые четки. А может, и не нефритовые – в сумерках не очень-то разглядишь. А может, и не из кармана. Больно уж ловко сработали его пальцы, а про Научный дозор много разного люди болтают. Но Любомудрову нет до этого никакого дела, он идет в магазин за пирожными.

– Ну вот, а говоришь, что не буддист, – обрадовался высокий патрульный и еще более неуловимым движением всадил парню кулаком под дых. – Значит, отвергаем достижения науки? Ничего, это недолго исправить.

И снова приложил задержанному в живот. Парень согнулся пополам и закашлялся. Патрульные взяли его под микитки и потащили к стоявшему возле обочины белому фургону.

– Куда вы его? – невольно вырвалось у Любомудрова.

– Куда надо, – машинально буркнул низкорослый, затем остановился, выпустил из рук добычу и развернулся с Евгению Игоревичу. – А вы, гражданин, почему интересуетесь? Вы, случайно, не сочувствующий?

– Нет, что вы, – затряс головой Любомудров, едва с перепугу не ляпнув «боже упаси». То-то ребята обрадовались бы!

– Хорошо, проверим, – хмуро сказал патрульный. – Отвечайте: рыжие волосы – это какой признак?

– Рецессивный, – четко выпалил Любомудров. Нет, на такой ерунде его не поймаешь. Не впервой.

– В каком году заключен Тильзитский мир?

– В тысяча восемьсот седьмом.

– Для чего служит правило левой руки?

– Для определения вектора электромагнитной индукции.

Это Игорь Евгеньевич, если честно, сказал уже наобум.

– Правильно, – после некоторого раздумья согласился низкорослый. И разочарованно выдохнул: – Ладно, идите.

Однако его товарищ, видимо, не привык так быстро сдаваться. Прищурился, словно выискивая слабое место в защите Любомудрова, и спросил:

– Перечислите спутники Юпитера.

– Ио, Европа, Ганимед, – бодро начал Игорь Евгеньевич и вдруг запнулся, сообразив, что дальше не помнит. – Кал…

– Ну-ну, продолжайте, – оживился высокий.

– Каллисто, – выговорил Любомудров.

Патрульный посмотрел на него с чем-то похожим на уважение и махнул рукой.

– Ладно, достаточно. Можете идти. Слава науке!

– Науке слава, – послушно подхватил Игорь Евгеньевич, которому уже расхотелось заступаться за парня.

И в магазин идти расхотелось. Добраться бы до дома без новых происшествий.

* * *

Подъем по лестнице отнял у Любомудрова последние силы. Тяжело отдуваясь, он подошел к двери и остолбенел. Из щели торчал аккуратно сложенный тетрадный листок. Нехорошее предчувствие зашевелилось под ложечкой у Игоря Евгеньевича. Что бы там ни было, но добрые вести так под дверь не подсовывают. Дрожащей рукой он развернул листок и мгновенно узнал почерк дочки:

«Прости, папочка, что сразу не сказала, но так уж вышло. Две недели назад меня пригласили в физико-математический интернат, и я все сомневалась, а сегодня утром окончательно решила. Тебе со мной тяжело, а там – мама говорит, что там мне будет хорошо. У нее в этом интернате какой-то друг преподает. В общем, я знала, что ты будешь против и у тебя из-за этого будут неприятности, поэтому подписала заявление за тебя. Не сердись, пап, на каникулы я обязательно приеду. И мы с тобой вместе куда-нибудь сходим. Да хоть в твой зоопарк. Хорошо? Целую. Катя».

Старательно выведенные строчки расплылись перед глазами Любомудрова. Он сложил ладони лодочкой, поднял взор к плафону над дверью и горестно возопил:

– Господи, ну за что ж ты меня так караешь?!

– Игорь Евгеньевич! – донесся сверху голос.

Но немного не оттуда, откуда мог бы ответить тот, к кому Любомудров обращался.

Пролетом выше на лестнице стоял Сергей Геннадьевич, активист домового комитета по содействию науке и, помимо этого, учитель информатики в школе номер двести тринадцать.

– Игорь Евгеньевич, голубчик, что же вы такое говорите? – завздыхал активист-информатор. – Вы же образованный человек, и вдруг такое мракобесие. Боюсь, я буду вынужден известить об этом комитет. Для вашего же блага.

– Что-что? – ощерился на него Любомудров. – Для чьего блага? Ах ты ж бога в душу мать пресвятую богородицу! Я тебе щас покажу благую весть!

Все нынешние и прошлые беды Игоря Евгеньевича наконец-то приняли реальную, осязаемую форму. Любомудров набросился на Сергея Геннадьевича, повалил его на бетонные ступеньки и принялся волтузить кулаками, приговаривая при каждом ударе:

– Во имя отца… и сына… и святаго… духа… Аминь.

Игорь Евгеньевич с удовольствием продолжил бы, но других молитв он не знал.

Александра Гардт

47b, Ursa Major

На базе всегда солнечно. Джимми устанавливает такой режим освещения специально, чтобы не сойти с ума. У него есть возможности, есть ресурсы, есть все, кроме самого главного. У Джимми нет реперной точки, нет почвы под ногами. Джимми не за что зацепиться, чтобы понять, сошел он с ума или нет и где начинается его личный отсчет по шкале Вселенной.

– В этой истории слишком много животных, – смеется Джимми, катаясь туда-сюда на кресле по лаборатории.

Кара смеется в ответ. Джимми знает наверняка, что ей все равно, она даже не слышит его слов. Кара всегда слишком занята своими теориями, чтобы замечать его по-настоящему, и это проблема.

– Сама посуди, у нас «червоточины», у вас – «кротовьи норы», все сложно. А в каком-нибудь испанском…

– В испанском тоже черви. Как и во французском, – говорит Кара, не отвлекаясь от планшета.

Пальцы скользят по воздуху, нажимая на виртуальные клавиши, будто трогая струны.

– Давай выберемся на улицу, – предлагает Джимми, зная, что все это – бесполезные попытки и слова вхолостую.

Их квартира похожа на межзвездное пристанище какого-то музыканта. Много света, замечательного, яркого солнечного света, много высокотехнологичных штучек, которые Джимми просто не понимает. Он пытался, честное слово, он хотел, но с гитарой и коллекцией в сорок метрономов, разбросанных тут и там, он лучше разбирается в нотах, ритме и том, почему жизнь обыкновенно музыка, а не числа.

У Джимми есть девяносто восемь тысяч подписчиков на персональном канале в Интернете, и он общается с ними почти каждый день. От записи альбома до записи другого проходит достаточно времени, чтобы провести онлайн-квартирник или просто поиграть на хорошую аудиторию, не выходя из дома. Все говорят, что это успех, и даже Кара не ворчит, только иногда мрачно шутит про то, что ему двадцать семь, а ее угораздило связаться с музыкантом, и что она не будет его спасать, пользуясь своими обширными познаниями в физике, если он надумает присоединиться к тому самому клубу.

Кара хорошая. У нее медовые волосы, тяжелый подбородок и упрямство во взгляде. И если Джимми недостаточно доказательств существования Бога в виде нот и того, что иногда играет на Карином фоне (как ни странно, она большой фанат его музыки), то Кары ему хватает всегда.

– Эй, концерт в нашем захудалом жилище? Клянусь, оно развалится на части из-за твоих чертовых колебаний.

Джимми выглядывает наружу, и на секунду его заливает теплом.

– Известные физики решили почтить нас своим присутствием? А как же черви и кроты? Кто позаботится о них?

Кара задумчиво смотрит куда-то сквозь него, и Джимми спускается на землю. Они просто друзья и просто соседи, именно такую комбинацию Кара искала год назад, чтобы чудесный дом в маленьком университетском городе не пропал и не был сдан кому попало. Теперь Джимми местная суперзвезда, но лучше бы… а впрочем, к черту.

– Мы же хотели позвать их всех, – вяло машет рукой она. – Всех-всех. Ладно. Джимми, слушай, запомни одну вещь. Если что случится, 47 Ursae Majoris b.

– Росомаха, – увлеченно кивает головой Джимми. – И дракон.

Кара вдруг вскидывается, будто он ее послал подальше, а не дурака валяет в своем обычном стиле. Джимми сдувается окончательно:

– К твоим зверям добавилась медведица. Я предложил пару увлекательных альтернатив.

– Ну да, ну да, – включается в игру Кара. – Конечно. Год рождения и любимый персонаж. Джим, это даже не смешно. Ты бы почитал что-нибудь еще, кроме комиксов.

– Лось, – не может остановиться Джимми. – Ты упрямая, как лось, а у вас Полярную звезду называли Лосиной.

– Повторяй за мной, умник, сорок-семь-урсэ-майорис-би, – чеканит Кара по слогам, делая упор на «майорис», и Джимми роняет чашку.

Она разлетается мелкими осколками, но момент настолько странный, что Джимми неотрывно смотрит на Кару, не зная, что сказать.

– Станция «Арктика».

Джимми вдруг смаргивает с ресниц дикое, непонятное видение, воспоминание сна, которого никогда не было.

– Сорок семь Урсэ Майорис би, – вторит он, не понимая, что говорит. – Станция «Арктика». Малыш, там нет станций.

Она вдруг улыбается, и у него ведет сердце.

– Будут. Если я все делаю правильно, то станции там будут обязательно. Рядом с медведями, понимаешь, Арктика – древнегреческий, Урса – латынь. Мнемоническое упражнение для тупых.

Джимми кивает и случайно роняет чашку.

Еще через месяц Кара пропадает, как не бывало.

Джимми собирается на концерт, самый настоящий, самый-самый-самый важный в жизни. Он снял местный клуб, он распродал билеты, вышел в нормальную прибыль. Деньги роли не играют, ну разве только по-прежнему нужно платить за дом с Карой. Самое главное – живой концерт, анахронизм похлеще старых комиксов и коллекции метрономов. Подобные развлечения интересны только маленькой группке энтузиастов, но Джимми сам – хронический и застарелый.

Ему кажется, что он видит Кару в толпе, она танцует и поет, она веселая и не думает о своей проклятой физике. Правда, потом он ищет ее среди гостей, не может ухватить взглядом ни легкого платья, ни кожанки, ни светлых тяжелых ботинок. Домой возвращается за полночь, и там его ухватывают мрачные ребята, на поверку оказывающиеся коллегами Кары.

Дом пуст и темен, словно никогда не видел жизни, Майк и Джеро внимательно разглядывают записи Кары, планшет Кары, тяжело вздыхают – конечно, запаролен, и не могут сказать ничего толкового. Да, была, да, работала, да, просто исчезла. На камере наблюдения – глитч. А то, что исчезла где-то в половине двенадцатого утра, а концерт был вечером, разумеется, не значит ничего особенного.

Майк и Джеро уходят еще через два часа, и Джимми, дрожа, берет ее планшет, вводит пароль, просто по наитию, это dipper, медведица, кто бы говорил про любовь к поп-культуре пятнадцатилетней давности и смелым исследователям-авантюристам с родовым пятном в виде Большого Ковша на лбу.

В планшете нет ничего интересного, вернее, в нем столько всего, что Джимми не знает, где искать, а потом вводит в строке поиска свое имя и сразу напарывается на видеофайл.

– Джимми, эй! «Арктика» онлайн! – кричит она радостно, и Джимми моргает раз-два-три. – Помнишь про станцию? Я все правильно говорила, а ты, небось, не верил!

За ее спиной все залито ровным солнечным светом, но Джимми слишком прост, вселенная для него – музыка, и по дому раскидано сорок анахрономов, которые отмеряют ритм, он собирает их, чтобы иметь точку опоры, чтобы знать, как играть, поэтому то, что она одета в шелковое платье, тяжелые ботинки и кожанку, не укладывается у него в голове.

– Я хотела сама посмотреть, Джимми, доберется ли сюда «Детское послание». Ой, да ты не знаешь, наверное, но моя бабушка участвовала в записи, в две тысячи первом его отправили сюда. Джимми, спокойно, все хорошо, отличный концерт был, кстати. Ты теперь закрой глаза, сосчитай до десяти и оборачивайся. Кто-то у тебя за спиной злится, что ты угадал пароль.

Джимми выдыхает, чувствуя, как ритм метрономов становится четким, резким. Он кладет планшет на стол, закрывает глаза, считает. Оборачивается.

За ним – пустота.

Пару дней Джимми ждет. Пару дней Джимми молится. Еще пару дней Джимми трясет. Он сбивает ход своих обожаемых метрономов, так, что они звучат ужасной какофонией, так, что он перестает понимать ритм. Следующую пару дней Джимми роется в вещах Кары в обнимку сначала с одной бутылкой виски, потом со второй, потом с третьей и четвертой. Он натыкается на смешную толстовку с радугой и звездой и, конечно, видит бежевую кожанку, платье в цветочек и тяжелые ботинки на своем законном месте в шкафу.

Еще какие-то дни Джимми проводит в компании Майка и Джеро. Его показаниям не очень способствует тот факт, что он пьян в дымину, а еще – что видео на планшете больше нет. Как нет Кары и на записи в клубе. Майк и Джеро рассказывают странные вещи, будто Кара хотела уволиться, и Джимми спрашивает неверяще, а как же червоточины, как же время и пространство? Майк и Джеро сочувственно хлопают его по плечу, говорят что-то вроде: «Не сложилось, не расстраивайся, чувак», – и Джимми несется домой на полной скорости, только чтобы понять, насколько там пусто без Кары.

Он задействует поиск по всем файлам, но это годы исследований, и ему за ней не угнаться. Кое-какие базовые вещи он понимает, но не более того.

Джимми проходит по всем метрономам, из комнаты Кары в ее кабинет, в библиотеку, мимо стеллажа, вниз, к себе, в ванную, в студию, считает, недосчитывается, замирает на бесконечной кривой, а потом орет пьяным голосом, путаясь в падежах латинского языка.

– «Арктика» онлайн! – ревет Джимми на всю станцию, проходя пальцами по тумблерам, включая яркий, солнечный свет.

Это и правда Арктика, здесь холодно, здесь нет Кары. Но это определенно та самая станция, определенно 2047 год. Потому что здесь Карой еще пахнет. Наверное, это галлюцинации, но от нее остался след; валяется принятая распечатка «Детского послания», и, наверное, если щелкнуть вот этими кнопками, можно послушать исполненную на терменвоксе «Summertime», но Джимми мотается по станции, проверяя комнату за комнатой. Здесь нет Кары, и это очень, очень плохо.

Потому что он сделал, как она сказала. Он повторял, как мантру, чертов адрес – разве в созвездиях есть адреса? – сорок-семь-урсэ-майорис-би, и вдруг сделал шаг и оказался здесь, задевая вместо метронома тумблер лампы солнечного света. Даже полупустая бутылка осталась в руке.

Шума в голове слишком много, и Джимми не хочет находить в одной из современных комнат тяжелые ботинки с кожанкой. Не находит. Замирает. Стекленеет. Лучше бы они вдвоем оказались в сказке, а не в науке. Наука – не его. Драконы и рыцари – куда проще.

Станция вдруг начинает мигать красным, а Джимми думает, что она послала ему сообщение. Как-то там – но послала. Он садится у терминала в первой попавшейся комнате, а потом понимает, что сейчас 2047 год и он точно не знает технологию передачи видео из будущего в прошлое.

А еще – он читал, пытаясь как-то поднатореть и стать Каре интересным, что назад по червоточине пройти нельзя. Что она работает в одну сторону. Впрочем, он не уверен, он знает только, что попал и пропал, шепчет название станции, шепчет имя раз за разом, оборачивается на шорох – и видит ее.

Кара ходит по пустому дому. Работает только половина метрономов, и она видит, где он остановился, на полу лежат осколки и резко пахнет алкоголем. Кара вздыхает, трет лоб пальцами и впервые спрашивает себя, зачем полезла сама и зачем втянула его. Толкает двадцать первый метроном и идет по дому дальше, надеясь, что он вернется. Внезапно музыка кажется ей гораздо более правильной, чем физика, она слышит ритм одного-единственного метронома во всем доме, и какофония распадается на отдельные мелодии, точные, четкие, красивые.

Она не знает, как ушла и как вернулась сама. Она уверена, что не сможет вернуться он, и это кажется настолько нелогичным, чуждым и неправильным, что она заходит на бесконечную петлю, добирается до своей комнаты, обнаруживает, что он начал цикл здесь, и хватается за планшет.

На нем, конечно, нет ничего стоящего, кроме даты. Промахнулась идеально.

Потом Кара вдруг вспоминает, как во время разговора про космическую станцию, построенную, очевидно, благодаря ее открытию и повсеместному внедрению «принципа Бойлофф», Джимми роняет чашку.

Стоп, нет, «Бойлофф-Пратта», она же назвала ее в честь так и не вернувшегося Джимми.

Кара оседает на пол, понимая, как нелепо и ужасно выглядят ее собственные мысли, свернутые в ирреальную петлю из времени и возможностей, вероятностей, в каждой из которых она, кажется, побывала, и плачет, уткнувшись лбом в голые колени.

Джимми роняет чашку раз. Джимми роняет чашку два.

Кара засыпается внутрь вместе с толпой четырнадцатилетних девчонок. Ей удалось вернуться в правильное время. В какой-то момент, на станции, построенной благодаря ее открытию в области «кротовьих нор» (бабушка была русская, и наплевать на все эти «червоточины»), она испугалась, что ничего не получится, что надо было посылать маленького робота с видеокамерой, что никак нельзя было оставлять дурацкого Джимми одного. С него же станется любая глупость, даже последовать за ней.

Но она счастливо вваливается в клуб, она аплодирует и визжит, когда он выходит на сцену с неизменной гитарой, она поднимает зажигалку, когда он играет ту песню, которая стоит у нее на звонке, она хочет подойти к нему после, но вдруг стукается лбом в невидимое стекло, разводит руками, дожидается, пока все разойдутся, понимает, что не может даже выйти из клуба. Мечется, бегает кругами, устает, останавливается. Перестает делать что-либо. Смотрит наверх, куда-то туда, где сейчас и постоянно уходит вслед за ней Джимми.

Кара благодарит небеса за ботинки и придумывает, что станции у планеты 47b в созвездии Большой Медведицы нужно дать имя, раз уж Джимми сподобился туда попасть. У него в голове не держится ровным счетом ничего, только пыль, ветер, коллекционные метрономы, а еще семь нот. И тогда она понимает, тогда она вспоминает, что не у нее одной древние вкусы. Джимми любит группу со странным названием «Арктические мартышки». «Арктика» – по-гречески означает «рядом с медведями».

Джимми роняет чашку раз.

– Станция «Арктика», – резко выпаливает она. – Если совсем дурак, запомни, что «Арктические мартышки» твои…

…оборачивается на шорох – и видит ее. Она говорит что-то про любимую группу, прерываясь на середине предложения, и он бросается к ней, вдруг находя реперную точку, вытесняя звук метрономов из головы, обнимает неловко, не рассчитав силы, и они вываливаются на пол в залитый солнцем дом. Пока он испуганно дышит и слушает тишину и четкость ее слез, Вселенная будто кружится над ними, но бежать больше никуда не надо. Рядом с Джимми и Карой лежат две одинаковые разбитые чашки.

Мария Гинзбург

Синий губчатник

Как и в девяти из десяти подобных случаев, корнем проблемы была любовь. Замершая, как, бывает, замирает беременность – и плод сначала перестает расти, а потом и вовсе умирает.

Королева Артанет проводила взглядом свой глайдер. Он легко поднялся с заснеженной опушки и, повинуясь приказаниям автопилота, направился на юго-запад. Через три часа он приземлится у могилы императора Эйлена – возможно, такой же пустой, как и глайдер. Королеву начнут искать, но она будет уже очень далеко. Артанет легко оттолкнулась палками от наста и умело и грациозно, как горный баран, помчалась по склону. Как и все потомки Вантары, королева отлично умело ходить на лыжах. Правда, ей пришлось обучаться этому на императорском горнолыжном курорте. Архавада, в отличие от умирающей во льду родины танаров, была теплой планетой.

Во многих сказках принцессы выходят замуж за пастухов. Но живут они с ними долго и счастливо только в том случае, если под лохмотьями пастуха скрывался предприимчивый принц. А Бэрд, принц-консорт Архавады, оказался настоящим пастухом. Артанет знала много браков, основанных на крепкой, как цемент, взаимной скуке. Проблема же ее собственного брака заключалась в том, что скучал только принц. Признать же совершенную глупость королеве не давала прославленная в веках гордость потомков Вантары. Королеве Архавады скучать было некогда. Но теперь ей этого захотелось – так сильно и страстно, как Артанет не желала и Бэрда на заре их романа. Иметь много свободного времени – своего собственного, которое можно проводить так, как хочется, а не так, как надо. Так, как проводил его Бэрд.

В десяти минутах бега на лыжах находилась охотничья заимка, о которой было известно немногим. Войти же внутрь могли только члены королевской семьи. За неказистым фасадом прятался мощный телепорт. Отсюда можно было перенестись только в одно место. На стиснутой льдами Ургаваде осталось не так много мест, где все еще можно было жить, но для уставшего короля или королевы всегда нашелся бы уголок в Летнем дворце императрицы Саанви. По преданию, после гибели Вантары этим телепортом воспользовался второй венценосный брат – Эйлен. И если даже основатель империи мог отказаться от груза любви и ответственности, значит, в этом нет ничего зазорного и для ныне здравствующей королевы, которой надоело крепко, до боли, сжимать в руках бразды правления и захотелось взять в них цветок праздности.

Артанет расстегнула крепления, освобождаясь от лыж, и толкнула дверь домика. Та бесшумно отъехала в сторону. Во мраке блеснул россыпью разноцветных искорок овал телепорта. Артанет сделала шаг вперед. Что-то холодное и скользкое плюхнулось ей на плечо. Артанет отшатнулась назад, но было уже поздно.

Мохнатый плевок синего губчатника мгновенно разъел рукав парки и впитался в кожу королевы. Автоматически включился свет, стало видно, что вся внутренность заимки захвачена этим мерзким паразитом. Темно-синие разводы лохматой губки покрывали собой стены, свисали, как мох, со стропил и неопрятным ковром лежали на полу. Синий губчатник был бичом овцеводов, гонявших свои стада по горным долинам. По сути, он являлся разновидностью гриба, только очень стремительно развивавшегося и предпочитавшего в качестве субстрата теплокровные организмы. И уже через пятнадцать минут изо рта королевы Артанет должны были посыпаться голубые споры. Из трех пораженных губчатником баранов один выживал, но ни один человек еще не смог сказать того же самого о себе.

Мысли королевы беспорядочно заметались. А скоро, хладнокровно подумала королева, я вообще не смогу мыслить связно. Зараженные губчатником люди умирали не столько от истощения, сколько от отравления – ферменты, необходимые для внешнего пищеварения губчатника, были очень токсичны. Впрочем, Артанет понимала, что у нее есть два выхода. Она могла довести свой план до конца и шагнуть через телепорт. Причем сделать это надо было как можно быстрее. И уже из Летнего дворца запросить переброску пары ампул с вакциной. Но это означало принести споры гриба на Ургаваду, а это был не тот подарок, который стоило прихватить с собой. Спорам гриба мороз был нипочем. Зараза быстро охватила бы все еще оставшиеся населенными страны и два континента Ургавады. Конечно, раньше или позже люди бы справились и с этой напастью. Пара транспортов с вакциной решила бы проблему губчатника раз и навсегда, так же, как она разрешила эту ситуацию на Архаваде. Споры остались бы только в самых труднодоступных, редко посещаемых местах. На охотничьих заимках в глухом лесу, например.

Но бывшую королеву это все не должно уже было волновать. Отречься от престола можно было несколькими способами. В том числе покинуть Архаваду. Прогулки на лыжах и поездки к морю; труды философов, горячее вино у камина, любимое кресло-качалка и легкая беседа с кибом-дворецким – вот что ждало королеву в двух шагах. Свобода – и больше никакой ответственности за жизнь других, да и за свою тоже. Никогда. Разве не этого она хотела? Разве не для этого она загрузила в глайдер лыжи, отправляясь на могилу императора Эйлена?

Второй путь вел королеву обратно в дворцовые покои, к деловым визитам знати, к отчетам министров и их доносам друг на друга, к жесткому трону и разговорам, подобным паутине, в которой каждая муха до самого конца мнит себя пауком.

Артанет засмеялась и заплакала одновременно. У нее мелькнуло подозрение, превратившееся в уверенность, что в то время, когда склоны гор пропитались вакциной от синего губчатника, как фартук кухарки – жиром, продезинфицировать эту сторожку позабыли совсем не случайно.

Королева поднесла к губам коммуникационный браслет. Артанет связалась с королевским лейб-медиком. Реанимационный глайдер должен был прибыть через десять минут. Артанет ничего не оставалось, как прислониться к шершавому стволу сосны и наблюдать за бледно-голубым небом в просвете колючих ветвей. Это были первые десять минут в этом году, которые принадлежали только королеве, и она воспользовалась ими сполна. Блаженное бездумье было прервано рвотным позывом. Артанет согнулась, зашлась в жестоком кашле. Синие брызги полетели на снег, а следом за ними изо рта королевы вывалилась голубая студенистая масса размером с мочалку.

В небе появилась серебристая искра. Реанимационный глайдер приземлился чуть выше по склону, поскольку на крохотном пятачке, уже занятом избушкой и королевой, пилот не развернулся бы. Артанет заковыляла к глайдеру. В глазах у нее все плыло. Ей навстречу уже бежали. Артанет увидела светлый, слабо светящийся силуэт и отшатнулась в ужасе. Но ей еще хватило сил понять, что это просто защитный костюм, под которым скрывается не какой-то неведомый монстр, а императорский лейб-медик, красавица Нарелла.

– Я так рада, что вы обратились именно ко мне, – сказала Нарелла.

Голос ее из-под маски звучал незнакомо, чувствовалось, что медик запыхалась.

«К кому же мне было еще обращаться», – хотела сказать Артанет, но изо рта у нее хлынула синяя жижа.

– Ваше величество, откройте, пожалуйста, рот, – произнесла Нарелла. – Мне нужно ввести вам вакцину.

Артанет выполнила ее просьбу. Нарелла умело вонзила тонкую иглу шприца в десну королевы. Ощущение было премерзкое, но в голове у Артанет сразу прояснилось. Она почувствовала страшную слабость.

– У вас обезвоживание организма, – сказала Нарелла, беря королеву под локоток и буквально затаскивая в реанимационный глайдер. – Но сейчас все будет хорошо. Наберите побольше воздуху и не дышите!

Едва Артанет успела сделать это, как их с шипением окутал горячий пар. На вкус он был кислым. Артанет с трудом дождалась окончания дезинфекции – в глазах у нее уже темнело. Нарелла помогла королеве добраться до узкой койки и устроиться на ней. Лейб-медик бочком протиснулась к пульту управления и задала автопилоту курс. В глайдере было тесно от медицинского оборудования, и поэтому Артанет не сразу заметила, что здесь еще кто-то есть. Она повернулась на бок, чтобы лучше разглядеть спутника. В глазах ее поплыли черные точки, сердце стучало как бешеное.

Принц-консорт Бэрд рассеянно улыбнулся ей.

– Как жаль, что у тебя аллергия на вакцину от синего губчатника, милая, – сказал он. – Это скоро закончится.

Артанет посмотрела на него с неизмеримым удивлением. Нарелла тем временем повесила капельницу на штатив. Край ее короткой юбки находился прямо перед лицом Артанет. Лейб-медик повернулась. Королева увидела пистолет, небрежно засунутый за резинку чулок. Подобное Артанет последний раз видела в исторической комедии, которую смотрела в детстве. Лейб-медик хотела привязать руку королевы к койке, чтобы без помех воткнуть иглу капельницы, но не успела. Артанет резко села, ударив Нареллу головой в живот. Одной рукой королева сорвала прозрачный пакетик с лекарством со штатива и метнула его в сторону пульта управления, а другой рукой вырвала пистолет из-под резинки на чулке лейб-медика. Бросок оказался очень удачным – глайдер круто повело в сторону. Нарелла тупо охнула от боли, еще не понимая, что произошло. Артанет повернулась. Всегда лениво прищуренные глаза Бэрда сейчас были круглыми от ужаса.

Артанет ткнула дулом пистолета в жирный бок и нажала курок.

Артанет безумными глазами посмотрела на лейб-медика Нареллу, врачевавшую хвори членов королевской семьи вот уже четверть века. Затем медленно обвела взглядом комнату, в которой находилась. К радости врача, Артанет узнала собственные покои – это было ясно по смягчившемуся выражению лица.

– Что со мной было? – хрипло спросила королева.

Артанет взяла с прикроватной тумбочки, отделанной перламутром, чашку из тонкого фарфора и жадно припала к ней.

– Вам ввели зигги, – спокойно ответила Нарелла. – Не чистую вытяжку, а то бы вы уже умерли. Это была стандартная смесь с некоторыми другими синтетическими веществами.

– Стандартная? – осведомилась Артанет.

Взгляд ее, брошенный поверх края чашки, не сулил ничего хорошего тому, кто сделал эту инъекцию.

– Да, – кивнула Нарелла. – Этот тест проводят во всех крупных компаниях при приеме на работу. Разумеется, только для коренных архавадцев, этот тест ввели еще при Великих Братьях, – добавила она. – Данная смесь веществ пробуждает в человеке его истинные желания. Человек реализует свои самые сокровенные мечты, а расшифровку ментальной записи, с объемом, цветом и звуком, потом смотрит медицинская комиссия. Этот тест позволяет сразу определить место работника на карьерной лестнице – и то, с которого он начнет, и то, которое он займет. И отсеять тех, кто может принести вред компании. Как вы понимаете, в эпоху Великих Братьев этот момент был ключевым. Но у вас оказалась аллергия на этот препарат. Такое случается, хотя и нечасто. Отсюда все неприятные ощущения, которые вы испытали.

«Синий губчатник, – вспомнила королева. – Как удивительно точно он вписался в реальную картину мира».

– Все-таки данные синтетические компоненты действительно являются очень агрессивными агентами, – продолжала Нарелла. – Как только интоксикация превысила допустимую норму, я получила сигнал с вашего браслета Жизни.

Артанет отставила чашку и задумчиво посмотрела на свое тонкое запястье. Как и почти у всех взрослых жителей Архавады, его плотно обхватывали два прочных браслета. Браслет Жизни и браслет Любви, созданные великим Эйленом. Королева смотрела на свой браслет Любви и думала о том, о чем многие уже забыли.

О том, что браслет Любви был создан как оружие.

– А кто… сделал мне инъекцию и кто… смотрел трансляцию моей ментоскопии? – спросила королева.

Было совершенно очевидно, что режиссер этого низкопробного спектакля и был его единственным зрителем. Артанет зрителем не была – она была единственным героем этого сценического этюда, как выяснилось.

Нарелла отвела глаза.

– Вам лучше поговорить с господином Каварой, ваше величество, – сказала она.

Граф Саэнн хир Кавара был командиром личной охраны королевы Артанет.

– Я знаю только, что его величество заблокированы в гостевых покоях, – закончила Нарелла.

– Он видел все? – голосом, жестким достаточно, чтобы дробить камни, спросила королева.

– Нет, – ответила лейб-медик. – Как только мы разобрались, в чем дело, господин граф осмотрел вашу кровать, нашел ретранслятор и…

– Разбил его вдребезги, – заключила Артанет.

Характер Саэнна она хорошо знала.

– Демонтировал его, – мягко закончила лейб-медик.

– А вы сделали мне укол до или после этого? Ну, такой болезненный, в десну?

Лицо Нареллы просветлело.

– Значит, вы все-таки его почувствовали, – сказала она. – Это хороший знак! Точно не припомню, ваше величество. Я была немного занята… Мне кажется, что после.

– Все ясно, – сказала Артанет. – Позовите мою камеристку. Мне нужно одеться. И скажите также моему секретарю, пусть подойдет в мой кабинет через пятнадцать… нет, десять минут.

Королева улыбнулась.

– Некоторые обычаи безобразно устарели, – сказала Артанет. – Как прогрессивный монарх, идущий в ногу со своей эпохой, я просто обязана покончить с уродливыми пережитками прошлого.

Нарелла склонилась в почтительном полупоклоне. Несмотря на годы, он дался ей легко – сказывалась многолетняя практика.

Двери покоев Бэрда, принца-консорта Архавады, разъехались. В покои вступила королева Артанет. Командир ее личной охраны, Саэнн хир Кавара, почтительно держался метрах в трех позади. Королева была чуть бледнее обычного, но это не мешало ей держаться так же величественно, как всегда. Жалкий, всклокоченный принц вскочил с разоренной постели.

– Я только боялся, что ты меня разлюбила! – выкрикнул он давно заготовленные слова. – Я хотел узнать, как ты относишься ко мне!

Королева Артанет медленно приблизила правую ладонь к левой, словно бы сжимая в них небольшой круглый мяч. Бэрд пронзительно, по-женски завизжал и повалился на колени.

– Простите меня! – закричал он. – О, умоляю вас, ваше величество, я…

– Мне было с тобой лишь немного скучно, – медленно, очень спокойно произнесла королева. – Но так, как ты поступил со мной, нельзя поступать ни с любимой, ни с врагом. Ни со свободным человеком, ни с рабом. Впрочем, все к лучшему. Теперь я знаю, чего хочу на самом деле…

Между ладоней королевы коротким всплеском вспыхнуло и исчезло оранжевое пламя. Принц-консорт растянулся на ковре во весь рост. Из уголка рта Бэрда текла тягучая темная струйка. Королева непроизвольно вытерла рот.

Принц был мертв. И, как и в девяти из десяти подобных случаев, причиной этого была любовь.

Владимир Марышев

Лицо в ладонях

Малов чувствовал себя приговоренным к казни. Он стоял в центре площади, залитой кровавыми сполохами, и не мог ни сбежать с нее, ни даже сделать шаг в сторону. Над ним кривлялись уродливые черные фигуры – десятиметровые гиганты без лиц, но с загребущими руками, каждая со стрелу экскаватора. Почему-то монстров никак не удавалось сосчитать: одни исчезали, другие вырастали на замену, так что их все время было не меньше трех и не больше шести.

Время от времени кто-то из черных гигантов пытался схватить человека – и каждый раз чуть-чуть промахивался. Сгибаясь и разгибаясь в считаных сантиметрах от головы Малова, корявые пальцы призраков нагоняли жуть. Но страшнее всего было запутаться в сетях безумия и остаться там навсегда.

Привычный мир с буйством зелени, где ярко светило солнце, а над головой стремительно проносились стрижи, казался недосягаемым. И сейчас, на краю засасывающей бездны, оставалось лишь вспоминать о том, как начинался этот день.

Со стороны их можно было принять за космонавтов. Серебристые комбинезоны, смахивающие на облегченные скафандры, молочно-белые шлемы… Но эти двое служили совсем по другому ведомству. За их спинами остались скопление спецтехники и целый полевой лагерь из быстровозводимых домиков. Там исхода операции дожидались несколько сотен военных вплоть до генералов.

Они прошли через рябиновую рощицу и остановились на краю круглой, как тарелка, котловины. Ее покатые склоны заросли низкой травой, среди которой выделялись сизоватые пятна полыни. А в середине…

– Мать твою… – сказал майор Свирин и шумно втянул ноздрями воздух, словно увиденного было мало – непременно требовалось ощутить запах чужака. – Вот же принесло на наши головы…

Малов подавленно молчал. Конечно, он видел снимки Офиуры в разном приближении, буквально по кадру изучал видео. Но там, в стенах командного пункта, все казалось ненастоящим, придуманным чародеем компьютерной графики. Сейчас было иначе. От самой мысли о том, что монстр, распластавшийся по дну котловины, может двинуться навстречу и перевалить через кромку, лейтенанта пробрал озноб. Вслед за этим противно заныли зубы.

Настоящие офиуры, они же змеехвостки, близкие родственницы морских звезд, жили в тропических водах. Плоский центральный диск, пять отходящих от него длинных, иногда разветвленных лучей… Кого-то эти странные создания отталкивали, хотя были совершенно безобидны. Кто же мог подумать, что ученые-ксенологи, спешно привлеченные к разработке операции, не найдут лучшего названия для загадочной инопланетной твари?

Но эта тварь намного, неизмеримо превосходила по сложности подлинную змеехвостку. Если не знать о ее неземной сути, она могла бы сойти за творение сумасшедшего архитектора, которому щедро оплатили самые бредовые фантазии.

Центральный купол – неровный, словно продавленный – состоял из беспорядочно переплетенных грифельно-серых отростков. При взгляде на них Малову почему-то представлялись уродливые бронхи великана-мутанта. Над куполом возвышался целый лес не то трубок, не то стержней. Изгибаясь, они неуловимо переходили друг в друга, и эти извивы завораживали не хуже, чем головоломные гравюры искусника Эшера. В наружном скелете щупалец сквозь густую сеть тех же «бронхов» удавалось различить основу – гнутые окружности, корявые дуги и перекрученные спирали. Конец каждого щупальца выглядел обрубленным, но в отверстиях ничего не просматривалось – их затягивал белесый туман.

Свирин повернулся к Малову и обвел его с ног до головы сумрачным взглядом. Так смотрят на сомнительный товар, отказаться от которого не удалось, но воспользоваться им – ни-ни!

– Ну что, лейтенант, – пожевав губами, сказал Свирин. – Пора за работу. Я схожу разузнаю, чем она собирается нас встретить. А ты будешь дожидаться здесь.

В первое мгновение Малову показалось, что он ослышался.

– То есть… как это дожидаться? Мы же одна команда… а подстраховка?

– Команда, говоришь… – Майор потер ручищей могучий загривок чуть пониже шлема. – Не вижу я никакой команды. С Гонтарем пошел бы куда угодно, хоть к главному бесу на вилы. Потому что знаю – вытащит. Мы с ним на пару такого хлебнули, начнешь рассказывать – не поверят. А ты… Пороху-то довелось понюхать?

Малов проглотил оскорбление, но ответил не сразу – боялся сорваться, как с ним случалось на гражданке. Тогда, поставив обидчика на место, он долго расхаживал героем, а сейчас… Лучше не думать.

– Товарищ майор, Гонтаря дать не могли. Он в другом месте, и у него такое задание, с которого не снимают.

– Знаю.

– А у меня высшая квалификация. Все испытания – на «отлично», и практика… в конце концов, есть же инструкция!

– Инстру-у-у-кция… – сквозь зубы протянул Свирин. – Отличник, говоришь, и практика имеется? Да тебя туда вести – все равно что на убой, просто взять и положить на месте! А потом – в глаза родителям смотреть? Думаешь, все просто, как в тестиках? Ни черта! Шарахнет полем четвертого уровня – и расплывешься, словно медуза по асфальту. Подстраховщик, мать его… Тут реальный опыт нужен, а практику свою так называемую засунь знаешь куда?

Малов догадывался. Майор говорил жестокие, несправедливые вещи, но, даже осмелев и наплевав на Устав, возразить было нечего.

Если в двадцатом веке о психотронном оружии больше болтали, то в двадцать первом взялись за дело всерьез. Разработки в этом направлении вели все главные военные державы. Поначалу казалось, что главное – таким оружием обладать. Но с первыми успехами пришло понимание: вбухав уйму денег в «волны ужаса», надо выложить не меньше, чтобы защититься от «ответки». И тогда была создана группа, которую, не мудрствуя лукаво, назвали «Пси». В нее отбирали кандидатов, выдержавших кучу изнурительных тестов. Потом начинались еще более изнурительные тренинги. И после каждого мозг словно обрастал дополнительной скорлупой – заслоном от внешнего воздействия.

А когда кое-что начало получаться и в группе появились настоящие асы, им выпало прикоснуться к невероятному.

В одну из тихих августовских ночей с неба свалилось Нечто – настолько чужое и непонятное, что система противоракетной обороны не смогла распознать объект. Приземлившись, космический гость исчез для всех приборов, словно закутался в плащ-невидимку. На третий день раскрылся – возможно, разрядились генераторы защитного поля. Тогда-то в одном из малолюдных уголков Алтайского края и обнаружилась Офиура.

К ней немедленно стянули военных, оцепили все подходы. Какое-то время активных действий не предпринимали – присматривались и вели съемку с беспилотников. Затем нашли добровольцев, готовых познакомиться с объектом поближе, хотя и с безопасного расстояния (какое именно считать безопасным, решало начальство). А на небезопасное, за эту условную черту, отправили юрких шестиногих роботов-разведчиков.

Однако ничего хорошего из обеих затей не вышло. На подступах к куполу Офиуры роботы заглохли, и никакие команды не могли сдвинуть их с места. Казалось, добровольцам повезет больше, но только до тех пор, пока они не подверглись ментальной атаке. Да такой силы, что потом несколько дней отходили от нее в госпитале.

Это было жутко, но в то же время хоть что-то прояснилось. Ага, пришельцы балуются психотронным оружием? Как же, знаем, проходили! И люди с большими звездами на погонах вспомнили про группу «Пси»…

Поплотнее приладив шлем, майор начал проверять, как тот работает в разных режимах. Считалось, что он за счет разнонаправленных токов защищает хозяина от ментальных атак. Сами псишники, правда, не очень-то ему доверяли, больше полагаясь на собственную выучку. Но нельзя же наплевать на штатное снаряжение, да и какая-то польза от него все равно есть. В конце концов, даже обыкновенная картонка может остановить пулю, если та сильно на излете.

– Слушай сюда, лейтенант, – сказал Свирин, закончив проверку. – Будешь ждать меня здесь ровно два часа. Не вернусь – пойдешь и посмотришь. Но очень осторожно. Если я… – Он на секунду запнулся. – В общем, если можно помочь, не рискуя собой, – помоги. Если риск есть – не суйся, вызывай спасательную бригаду. Лучше один труп, чем два. Все ясно?

– Вдвоем бы надо, товарищ майор, – упрямо наклонив голову, ответил Малов. – Так шансов больше. Я справлюсь… можете положиться.

– Да что ты заладил! – повысил голос Свирин. Чувствовалось, что он раздражен: и так на душе кошки скребут, а тут еще подчиненный достает. – Приказ получил? Выполняй!

Малов зачем-то глянул вниз, сосчитал примятые ногой травинки и лишь затем обреченно выдохнул:

– Есть…

Свирин беззвучно пошевелил губами и начал спуск. По пути он что-то оживленно говорил в коммуникатор. Дойдя до обреза ближайшего щупальца, майор пару минут топтался перед ним – замерял характеристики полей. Потом решительно шагнул вперед – и исчез в белесом тумане.

Минут десять Малов бесцельно ходил по краю котловины. Затем сел на траву и принялся, по примеру Свирина, проверять аппаратуру. Хотя большого смысла в этом не было – все давно проверено и перепроверено. Главное – чтобы не накрылась там, внизу: после ЧП с роботами не знаешь, чего и ждать.

Лейтенант повертел в руке коммуникатор. Тот почему-то молчал, хотя давно уже должен был взорваться недоуменными вопросами. Видимо, майор сумел поговорить с кем надо и убедить их, что поступает правильно. Верилось в это с трудом, но авторитет Свирина порой позволял ему делать невозможные вещи.

Время текло невыносимо медленно, словно сочилось по капле. Майор не появлялся, вообще ничего не менялось, как будто Офиура заглотила добычу и погрузилась в сон. Наконец пытке ожиданием пришел конец. Малов встал и, стараясь прогнать мысль, что со Свириным случилось непоправимое, зашагал вниз по склону.

Вскоре он уже пробирался внутри щупальца. Туман сильно размывал очертания ребер-выступов, так что приходилось смотреть в оба.

Вдруг Малова кольнуло ощущение тревоги. Он застыл, еще не понимая, в чем дело, и лишь через несколько секунд до него дошло. Работающий шлем издает жужжание – еле уловимое, на пределе слышимости. А теперь оно исчезло.

Чертыхнувшись, лейтенант стащил шлем. Так и есть: крошечный глазок светодиода у нижней кромки потух. Оставалась надежда, что неисправность помогут выявить рассованные по карманам приборы. Но все они точно так же не подавали признаков жизни.

Это было скверно. Пусть толк от шлема и небольшой, но какую-то защиту он обеспечивал. А лишиться всей аппаратуры, включая коммуникатор, означало примерно то же, что очутиться голым в диком враждебном лесу.

Как только лейтенант это представил, ему захотелось на выход. Он даже непроизвольно подался назад – и замер, оценивая обстановку. Да, уйти можно, и никто не упрекнет в малодушии – напротив, признают решение правильным. Но вдруг майор совсем рядом? И как потом жить, узнав, что пройти оставалось несчастных пять-семь метров?

Стиснув зубы, он двинулся дальше, и уже через несколько шагов впереди обозначилась знакомая фигура. Свирин неподвижно лежал лицом вниз, но что-то в его позе внушало надежду.

«Жив», – с облегчением подумал Малов, переворачивая майора на спину.

Шлем, конечно, не работал. Малов снял его и отпихнул в сторону, чтобы не мешался. Свирин лежал с закрытыми глазами, но его ресницы подрагивали, а уголок рта временами кривился, как от судороги. «Это еще терпимо», – про себя отметил лейтенант. Ему доводилось видеть людей, которые после психотронного воздействия превращались в полуидиотов с пузырящейся слюной на губах…

Он крепко взял Свирина под мышки, собираясь тащить к выходу. И тут его мозг взорвался, словно в черепную коробку забросили пригоршню раскаленных углей. Затем начался кошмар.

Человеческая психика – материя хрупкая, не приспособленная для отражения серьезных атак. Добровольцам, чтобы загреметь в госпиталь, хватило нескольких секунд воздействия – возможно, не самого сильного. Свирин, конечно, продержался намного дольше – не исключено, что все два часа. Закаленный боец, он находил силы не сломаться даже там, где иные из коллег терпели поражение. Видимо, то, что его в конце концов доконало, было поистине чудовищно. И Малов инстинктивно чувствовал: худшее еще впереди.

Когда ментальная волна обрушилась на его мозг, в нем, как у любого псишника, уже возвышались оборонительные редуты. Они ослабили первый удар, но, чтобы сохранить рассудок, приходилось непрерывно возводить новые укрепления. Замешкаешься – ляжешь рядом с майором…

Черные гиганты кривлялись все сильнее – и никак не могли дотянуться до жертвы. Раскорячившись, они то и дело касались друг друга, потом начали переплетаться и наконец слились в нечто вроде короны с трепещущими, как языки пламени, зубцами. Та, в свою очередь, внезапно рассыпалась миллионами кругляшей размером с теннисный мячик.

Кругляши покатились по площади и погребли под собой Малова. Он упал, забарахтался в шевелящейся массе и вдруг с отвращением понял, что это никакие не мячи, а чертики – толстопузые, с острыми рожками и твердыми копытцами.

«Ты наш, ты наш! – восторженно пищали чертики. – Не веришь? Убедись!»

Малов с усилием выпростал руку, коснулся лица и нащупал вместо носа свиной пятак. Вторая стадия ментального воздействия – когда, в придачу ко всем галлюцинациям, меняешься ты сам. Третья стадия – это уже полное смешение яви и бреда, из которого, если повезет, можно выбраться, а можно навсегда остаться со съехавшей крышей.

Он выкарабкивался невыносимо медленно, выставляя в мозгу все новые барьеры взамен тех, что истончались, гнулись и рассыпались в труху. Долгое время ничего не происходило. Потом чертики начали звучно лопаться – сперва поодиночке, затем десятками, сотнями, тысячами, пока не осталось ни одного. Но не успел Малов обрадоваться передышке, как площадь пошла складками, вздыбилась, и он, тщетно пытаясь уцепиться за неровности, покатился вниз.

Его протащило по изогнутой ребристой трубе, несколько раз перевернуло через голову и вынесло в пещеру, полную зловонных испарений. Здесь пришлось пройти очередные круги ада. Малова одолевали хохочущие демоны с перепончатыми крыльями, гигантские крапчатые слизняки, скрюченные скелеты непонятных существ, полчища ненасытного гнуса, зубастые жабы-переростки и множество других мерзких тварей, которым было трудно подобрать земные аналоги. Самого лейтенанта при этом плющило, корежило, сворачивало в трубку, он превращался то в высохшего карлика, то в великана, врастающего головой и руками в свод пещеры.

Третья стадия была близка, как никогда. Много раз у Малова возникало ощущение, что он навис над огромной чашей с черной маслянистой жидкостью. Сейчас его сознание перельется в нее и наступит вечная тьма… Но каким-то чудом ему удавалось держаться на волоске, а в момент, когда сил уже не осталось, наступила очередная перемена.

Внезапно налетел обжигающе горячий ветер, и его порывом Малова зашвырнуло в высокий круглый зал, наполненный извилистыми струйками дыма. Сквозь них проступал массивный черный столб, напоминающий пальму с листьями-веерами на длинных черешках. Только росли они неправильно – вместо того чтобы гордо колыхаться в вышине, заворачивались книзу и утыкались обратно в ствол.

Конечно, и это было всего лишь видение, галлюцинация под стать предыдущим. Но внутреннее чутье подсказало Малову, что он в центральной части Офиуры – куполе. Дальше податься некуда, поэтому сейчас произойдет самое важное. Или последняя битва, или…

Он вгляделся в «пальму» – и вдруг его царапнуло по сердцу. Дерево, плотно обхватившее себя листьями, вызывало странную ассоциацию с человеком, который, чтобы не видеть окружающего ужаса, спрятал лицо в ладонях. Словно борьба с незваными гостями смертельно утомила пришельца и сквозь напускную воинственность проглянула его подлинная суть.

И тут лейтенант Малов понял.

Неизвестно, на чем пришелец пересек космическую бездну, но у самой Земли его средство доставки потерпело аварию. Он собирался выполнить программу исследований незаметно, завернувшись в силовой кокон, а свалился на чужую планету фактически беззащитным. Остатков энергии хватило лишь на то, чтобы «плащ-невидимка» проработал пару дней, и аборигены, обнаружив странный объект, тут же полезли напролом.

Что можно было сделать? Только попробовать отбиться с помощью единственных доступных средств – электронной «глушилки» и ментального поля. А когда стало ясно, что это бесполезно и аборигены все равно не отступятся, осталось лишь скорбно обхватить лицо руками и ждать конца…

Малов испытал странное, непонятное, давно забытое чувство. В его груди разливалась теплая волна, а он стоял дурак дураком, впервые за долгое время не зная, что делать. Наконец выбрал один лист, самый нижний, и сосредоточился на нем.

«Давай, не бойся, – мысленно произнес Малов, снимая возведенные в мозгу редуты и переключаясь в реверсный режим. – Пошел потихоньку. Ну?..»

Казалось, минула целая вечность, прежде чем кончики черного веера дрогнули, отлипли от ствола и невыносимо медленно, по сантиметру, начали подниматься. Когда распрямился последний лист, лейтенант еле держался на ногах. Его шатало так, словно пришлось целый день разгружать вагоны. Хотелось рухнуть на пол, немедленно уснуть – и гори оно все синим пламенем!

Вместо этого Малов развернулся и, то и дело хватаясь за вновь появившиеся ребра-выросты, шагнул в знакомый белесый туман. Свирина он разыскал на удивление быстро. Тот лежал на прежнем месте, но уже с открытыми глазами, и словно отходил от тяжелого сна.

– Товарищ майор, – с трудом ворочая языком, сказал Малов. И, наконец-то блаженно опускаясь на землю, добавил: – Разрешите доложить…

Вячеслав Бакулин

«Мерсорожец»

1

– Чтоб вы все передохли поскорее! – цедил сквозь зубы Витька. Побелевшие от напряжения пальцы стискивали вытертую сине-голубую оплетку руля, а хищно сузившиеся глаза подмечали каждую мелочь на непростой трассе. – Все, все до единой! Ненавижу вас!

Он еще раз крутнул руль, не сбавляя скорости на вираже и с трудом вписавшись в поворот. Нога до отказа вжала педаль газа. Слегка пробуксовывая на гравии, разлетавшемся из-под колес почти как пушечная картечь в фильме про пиратов, и виляя из стороны в сторону, машина неудержимо рвалась к победе. Все прочие претенденты на титул победителя очередного этапа мирового «Гран-при» безнадежно отстали. Теперь, пожалуй, только чудо могло позволить им сравняться с самым молодым чемпионом за всю историю профессиональных автогонок – обладателем самой лучшей реакции и самой ослепительной улыбки в мире, миллионером и любимцем женщин, гордостью России Виктором Кораблевым.

Чуда не произошло. Зато в кармане завибрировал и приглушенно заиграл мобильник.

Витька медленно открыл глаза. От висков к щекам ползли капли пота. Майку на спине и шорты сзади – хоть выжимай. Сердце колотилось как сумасшедшее. А мобильник все не унимался.

– Чтоб вы передохли! – в последний раз прошептал Витька, разжимая пальцы и вытирая мокрые ладони о майку на боках. Между делом отметил, что изолента на руле, оказывается, была весьма грязной, и майку теперь придется стирать. А-на-пле-вать!

Звонил отец.

– Алло, сын, – голос Павла Сергеевича был ровным, но уже по этому обращению – не Вик, не Витька, не Тюся, не Викто́р или Тор, а нейтральное «Витя», или, вот как сейчас, «сын» – Витька понял, что дело серьезное. – Ты где?

– Гуляю! – честно ответил Витька, пожимая плечами, отчего телефон, зажатый между плечом и ухом, едва не грохнулся на разъезжающийся от ветхости коврик под ногами.

– Далеко?

– Не очень. Минут пятнадцать. Ну, может, двадцать. А что?

– Ты мне нужен. Дома.

Почему-то именно так Витька с самого начала и подумал. «Сердцем чуял», как говорила бабушка…

Однажды, когда Витька был еще совсем маленький, они с мамой и папой ездили в гости к папиному брату дяде Виталику. На день рожденья. Как обычно, сначала все ели и пили за красивым большим столом, потом взрослые стали разговаривать, а Витьку посадили на диван и дали толстую книжку с картинками. Правда, картинки были только черно-белые и с какими-то неизвестными дядями и тетями (значительно позже, уже научившись читать, Витька узнал, что это был один из выпусков альманаха «Актеры советского кино»), но все равно интересно. Разглядывая выражения лиц и придумывая, что с такими можно говорить, Витька вполуха слушал разговор за столом. Как всегда, очень интересный, хоть половину слов он и не понимал.

– Война будет! – говорила бабушка.

– Чепуха! – горячился кто-то, не видимый за плотной фигурой друга дяди Виталика, имя которого Витька забыл сразу же, как только их познакомили. Сидя с краю стола, безымянный друг заслонял юному книгочею большую часть обзора. – Не нужно поддаваться на провокации, вот и все!

– Нет. – Бабушку Витька тоже не видел, но почему-то был уверен, что она поджимает губы, качая головой. – Будет. Я сердцем чую.

И тут Витька не выдержал.

– Бабушка! – звонко, как все малыши, еще не научившиеся соизмерять громкость издаваемых ими звуков, позвал он. И поскольку в оживленных разговорах десятка подвыпивших взрослых даже громкий голос четырехлетнего мальчика вполне может затеряться, повторил еще раз, совсем уже громко и отчетливо: – Ба-буш-ка!

Разговоры за столом стихли, а бабушка – раскрасневшаяся, с выбившейся из прически прядью волос, – тут же оказалась рядом.

– Да, Витюнечка! – заворковала она. – Ты чего, маленький? Попить? Пописать?

– Не… – смутился Витька. И замолчал. Правда, ненадолго.

– Так я вам скажу… – продолжил кто-то из гостей прерванную беседу. И тогда Витька, поняв, что спрашивать надо сейчас, а то будет поздно, выпалил:

– А как ты сердцем нюхаешь?

На лице бабушки проскользнула растерянность.

– Что, маленький? – переспросила она.

За столом снова все замолчали, и Витька вдруг понял, что да, он хочет и пить, и писать, причем одновременно. Не зная, куда девать руки, которые неожиданно стали очень мешать, он пару раз качнулся с пяток на носки и пробормотал уже значительно тише, зато куда сильнее обычного картавя:

– Чуять – это нюхать. Как собаки сторожевые. Я по телевизору видел… А у сердца ведь ноздрев нету…

– Чего нету? – громогласно переспросил безымянный друг дяди Виталика, нависая над Витькой с вилкой в руке. На вилке подрагивал розоватый и влажно блестящий ломтик сала.

Витька уставился на побитые мыски своих сандаликов и, отчаянно желая оказаться сейчас где-нибудь далеко-далеко отсюда, еле слышно прошептал:

– Ноздрев…

– Бегом? – на всякий случай уточнил Витька, берясь за ручку на дверце машины. Павел Сергеевич помолчал немного, а потом, почему-то вздохнув, ответил:

– Бегом необязательно. Просто постарайся не задерживаться, идет?

– Идет, – кивнул Витька, хотя отец уже отключился, и подумал: «Значит, все не так уж плохо».

С некоторым усилием открыв насквозь проржавевшую дверь, он выбрался из жаркого и душного салона. Как сумел, отряхнул шорты и майку – толстый слой пыли покрывал отнюдь не только руль, – звонко чихнул, в последний раз посмотрел на странную машину и припустил к дому.

– Да ты что, пап?! – от возмущения Витька аж заикаться начал. – Я, по-твоему, совсем того?

– Допустим, – кивнул Павел Сергеевич. – Но согласись, странно получается: еще час назад все хорошо, рыбки живы и здоровы, а потом – раз, и подохли. Все пятнадцать штук. Одновременно.

– Заболели, – пожал плечами Витька, говоря этим, что он, вообще-то, ни разу не ихтиолог и рыбу не любит ни в сыром, ни в жареном, ни в соленом виде. Даже роллы предпочитает с крабами или креветками. А так – чего только на свете не бывает…

– Допустим, – еще раз кивнул отец. – Хотя, если вспомнить, что сегодня утром у нас с тобой вышел небольшой конфликт… и именно из-за рыбок…

О да, это Витька прекрасно помнил…

– Тор, ну мы это уже тысячу раз обсуждали, – покачал головой стоящий у раковины отец, выдавливая на губку моющее средство из бутылочки.

– А знаете, какой он красивый! – Жутко сердясь на себя из-за подрагивающего и срывающегося голоса, Витька предпринял последнюю попытку. – Серенький, с полосками. А глаза – зеленые. А…

– А ты знаешь, какая я, с моей аллергией, буду красивая через полчаса с кошкой в доме? – перебила его мама, допивая чай. – С распухшим носом, красными слезящимися глазами, чихающая – бррр! Помнишь, Паш, какая я последний раз от Лариски приехала с ее Мусей?

– Вот именно, – хмыкнул отец, подставляя намыленную тарелку под струю воды. – Да и потом, не уедешь ведь никуда с кошкой-то. Ее кормить надо, убирать за ней…

– Рыбок, между прочим, тоже кормить надо, – буркнул Витька, поняв, что снова проиграл.

– О, кстати, – кивнул отец.

– Покорми рыбок, – синхронно с ним произнес Витька. Вздохнул и поплелся, нога за ногу, в гостиную, игнорируя смех мамы и выставленный вверх большой палец отца.

Сухой корм надо было растирать между пальцами, которые потом неприятно пахли. Да и вообще Витька не любил рыбок, только и знающих, что плавать целый день туда-сюда и жрать. Ни погладить, ни поиграть. Почти у всех в классе были нормальные животные: собаки, кошки, морские свинки, хомячки, попугайчики. У вредины Янки Корзиной – кролик, а Генка Краснов клялся, брызгая слюной от возбуждения и смешно пуча глаза, что ему на день рожденья через два месяца подарят самого настоящего хорька. Краснов, конечно, то еще трепло, но тенденция, как говорит папа. Тенденция…

Задумавшись, Витька оперся ладонями о подоконник и стал смотреть на улицу, однако перед глазами вместо резвящейся на детской площадке малышни стоял чудесный серый котенок, которого пристраивали в хорошие руки какие-то знакомые Шурика. Витька, как увидел фотки, так сразу и влюбился без памяти. Даже имя тут же придумалось – Монтгомери! Самое подходящее для красивого, полного достоинства зверя, в которого котенок вырастет очень скоро…

– У кого-нибудь другого! – со злостью прервал свои мысли Витька и от расстройства слегка пнул стену.

Он лениво полистал валяющийся на кресле мамин журнал – «сплошная мода, готовка и реклама!», бросил в мишень на стене три дротика-дартс, не попав ни одним даже в зеленый кружок, не говоря уж о красном, несколько раз задумчиво открыл и закрыл дверцы шкафа и отправился в прихожую.

– Далеко? – спросил отец, стоящий в дверном проеме кухни и вытирающий руки полотенцем со страдающей ожирением мышью, подаренным кем-то к прошлому Новому году.

– Гулять.

– Тоже дело. На то и каникулы. Рыбок-то покормил?

Витька, натягивающий кеды, ухитрился изобразить при помощи мимики, жестов и невнятных звуков ответ, который при желании можно было понять и как утверждение, и как отрицание.

В этот момент зазвонил телефон.

– Вить, тебя! – крикнула мама.

Звонил Шурик.

– Привет! Ну, как?

– Без шансов, – тяжело вздохнул Витька. – У матери аллергия сильная. На шерсть…

– У-у… – Шурик загрустил. – А ты чего, не знал раньше?

– Да знал… – Витька поморщился, как от зубной боли. – Просто думал… в общем, не важно.

– Понятно… Слушай, ты не забыл – мы завтра в кино. На нового «Железного человека». Янка идет, Лелька, Пашка Филиппов, еще, может, кто подтянется. Встречаемся в три у школы.

– Ага, помню. Да. Увидимся. Пока.

Положив трубку, Витька позвал:

– Мам?

– А? – откликнулась та, увлеченно поливающая из маленькой оранжевой лейки многочисленные кухонные цветы.

– Я в кино завтра с ребятами, ладно? Вы обещали.

– Ну, если обещали… – протянула Марина Ивановна, оценивающе глядя на пожелтевший листок фиалки и, видимо, размышляя: оторвать его или пусть дальше растет?

– А денег на билет?

– Сейчас, что ли?

– Ну а чего тянуть-то? Вдруг завтра заняты будете, то-се…

– Витюнь, у меня только крупные в кошельке, по-моему. У папы спроси.

– Что спросить? – поинтересовался Павел Сергеевич, входя на кухню.

– Денег ему надо. На кино, – ответила мама, все-таки решившая оторвать злополучный листок. – Выдашь? Мы вроде обещали…

– Угу, – неизвестно почему отец нахмурился. – Он, кстати, тоже мне кой-чего обещал. Например, рыбок покормить.

– Так я ж кормил! – брякнул Витька, прежде чем подумал. С другой стороны, попробуй проверь через двадцать минут.

Павел Сергеевич нахмурился еще сильнее:

– Так-так. Кормил, значит? – покивал он. – А скажи мне, сын: чем именно? Пятью хлебами? Манной небесной? Святым духом?! – Последние слова отец почти выкрикнул.

– Паш, ты чего разошелся? – удивилась мама.

– Потому что терпеть не могу, когда мне врут в глаза! – отрезал отец. – Да еще так бездарно. Банка для корма пустая со вчерашнего вечера – я лично остатки высыпал. А пакет с запасным – не вскрыт. А Виктор Палыч, понимаешь, кормил!

– Вить… – Мама, тяжело вздохнув, покачала головой. И столько всего было в ее тихом голосе, как и во взгляде отца, что Витька разом почувствовал, будто его голова стала весом с хороший арбуз…

– Ладно, страдалец, – фыркнул Павел Сергеевич пару минут спустя. – Хватит вздыхать и буравить взором пол под ногами. Провалишься еще к Синицыным… Ты вроде гулять собирался?

– Угу, – отозвался Витька.

– Ну так и иди. Только рыбок сперва покорми все-таки…

И когда Витька поплелся снимать кеды – не идти же в комнату в уличной обуви, – вслед ему раздалось:

– А вот в кино, увы, – в другой раз. Чтобы впредь дважды подумал, прежде чем врать…

Как знать: быть может, не случись этой идиотской ситуации с рыбками, и Витька не отправился бы куда глаза глядят и не дошел бы до старой фабрики. Некогда выпускавшая разборные пластмассовые игрушки и потому известная в округе как «штамповка», теперь она стояла закрытая и опечатанная, с вывезенным оборудованием, ожидая то ли перепрофилирования под какое-нибудь складское хозяйство или офис, то ли сноса. И не увидел бы в тени у серого, расписанного сердечками пополам с матом забора, – его.

Кажется, эту модель машины называли «ушастым» «Запорожцем», но Витька не был уверен наверняка. Зато не вызывало сомнений, что автомобиль чудовищно стар. На спущенных до самых бурых от ржавчины ободов шинах, с лобовым стеклом, покрытым густой паутиной трещин, а главное – выкрашенный в ярко-голубой цвет. Выкрашенный явно от руки – неаккуратно, в несколько слоев, отличающихся друг от друга толщиной, с потеками и наплывами.

А на капоте этого чуда советского автопрома и постсоветского дизайна было криво написано черным маркером: «MERSOROZHETS».

Пока Витька разглядывал машину, удивляясь, что она тут делает и отчего он ее раньше не видел, из-за угла дома показались две фигуры. И раз одна, судя по очень характерному ярко-салатовому сарафану и двум «хвостам» на голове, не могла быть никем другим, кроме Янки Корзиной, то рядом с нею должна идти Леля Тарасова. А Леля…

В общем, Витька заметался на месте, отчаянно ища, куда бы спрятаться. Признаваться девчонкам – особенно Леле! – что в кино он завтра, увы, никак, ужасно не хотелось. Конечно, можно было соврать про неожиданную поездку к бабушке или необходимость помочь родителям по дому… вот только врать после всего случившегося не хотелось еще больше.

В общем, он сам толком не понял, как, особенно ни на что не рассчитывая, потянул на себя ручку двери «Мерсорожца» и уже через минуту сидел внутри, а так и не заметившие его девчонки шли мимо.

Внутри машины пахло пылью, затхлостью и тем странным резковатым запахом, который обычно имеют заброшенные дома, старые гаражи, а также чердаки и подвалы жилых домов.

А еще пахло – временем.

Витька понятия не имел, почему он так решил. До этого он никогда не задумывался о том, как именно пахнет время и почему именно так. Более того, спроси его сейчас кто, и он вряд ли смог бы вычленить и как-то облечь в слова этот пресловутый запах. Главное, что он явственно ощущался в старой машине, и перепутать его с чем-то другим было невозможно.

Немного подумав, Витька положил ладони на пыльный руль. Потом, сжав кулаки, осторожно потянул его против часовой стрелки. Он ничуть бы не удивился, окажись руль неподвижным или повернись с каким-нибудь душераздирающим скрипом и скрежетом. Но нет, руль повернулся легко и совершенно бесшумно.

Витька и сам не заметил, как превратился в лихого автогонщика. Вроде бы совершенно неподобающая для мужчины одиннадцати лет детская игра захватила его настолько, что он обо всем забыл. Только одна мысль болькой занозой сидела где-то на краю сознания, время от времени неприятно покалывая: «Проклятые рыбы. Все из-за них. Чтоб они сдохли все!»…

– Значит, не ты? – Павел Сергеевич в последний раз внимательно посмотрел в лицо сына. Тот явно не врал и был действительно немало оскорблен подозрениями отца.

– Может, корм плохой? – предположил Витька и через силу улыбнулся. – То-то мне так неохота было его в руки брать…

Он помолчал и неожиданно сказал:

– Прости, пап. Сам не знаю, почему соврал…

– Забыли, Тюш, – немного рассеянно протянул отец, похлопав его по плечу.

Витька отправился в свою комнату, а Павел Сергеевич сел за компьютер и погрузился в чтение форумов и сайтов по аквариумистике. Через почти два часа он был вынужден признать свое поражение – ни на одном из ресурсов ничего не знали о болезни, которая способна разом выкосить всех обитателей большого аквариума. Да еще чтобы здоровые совсем недавно рыбки выглядели так, будто за пару часов постарели до предела…

2

Витька, разумеется, был слишком здравомыслящим человеком, чтобы связать неожиданный мор в аквариуме с пожеланием, высказанным им во время игры в старой машине. Сдохли и сдохли. Жалко, конечно, потому что папа расстроился. Витька сам предложил Павлу Сергеевичу сгонять вдвоем по зоомагазинам, чтобы выбрать новый грунт, растения и, разумеется, новых рыбок. В итоге отец и сын провели вместе весьма насыщенный день и вечером за ужином, перебивая друг друга, рассказывали о нем маме, с лица которой не сходила счастливая улыбка.

А еще через три дня Витька погиб. Окончательно и бесповоротно.

Леля и раньше казалось ему особенной, не похожей на других девчонок. С того самого дня, когда ее родители переехали в Витькин район и спокойная янтарноглазая девочка с роскошной темно-коричневой косой первого сентября пришла во второй «А» класс. Помнится, она о чем-то спросила Витьку на переменке. Какую-то сущую ерунду, типа, как пройти в столовку. Он ответил – не задумываясь, на автомате. «Спасибо!» – кивнула девочка, а потом вдруг улыбнулась – так открыто и светло, что у Витьки вдруг запершило в горле, а губы сами собой расползлись в ответной улыбке…

Так вот, через три дня после происшествия с аквариумом Витька случайно столкнулся с Лелей в магазине, куда его отправили за молоком и хлебом. Как-то само получилось, что после он пошел провожать девочку до дома, – она жила в доме по соседству со «штамповкой», – а потом еще чуть ли не час болтал на лавочке у подъезда. Вернувшись же, выяснил, что, во-первых, справедливые упреки мамы, взволнованной пропажей на два часа ребенка, отправленного на пятнадцать минут в магазин через улицу и потому не взявшего телефон, как-то пролетают мимо ушей. А во-вторых, что он постоянно думает о Леле, вспоминает ее солнечную улыбку, скучает без ее голоса… В общем, караул.

На следующий день Витька, вскочивший ни свет ни заря, весь извелся, пока наступило время, относительно приличное для звонка.

– Алло, Лель, привет! Это Кораблев, – преувеличенно бодро начал он. – А ты что сегодня делаешь? Может, пойдем погуляем?

– Прости, Витя. Но меня уже пригласили. На великах покататься. Зайдут через пятнадцать минут.

Даа, такой затрещины от судьбы Витька не получал давно. Он буквально завис с трубкой в руке, как старенький компьютер, видеокарта которого не тянет чересчур навороченную графику игрушки. Разум отказывался понять, как такое возможно? И вообще, что теперь делать, что говорить?..

– Алло! Вить? Вить, ты меня слышишь? – доносилось из трубки.

Наконец Витька справился со ступором, торопливо извинился, сославшись на пропавший вдруг звук, еще более торопливо попрощался с Лелей… и стремглав кинулся обуваться.

Из «Мерсорожца» Лелин подъезд был как на ладони. Витька успел вовремя: буквально через минуту после того, как он хлопнул выкрашенной голубой краской дверцей, к подъезду подрулил…

– Шурик! – выдохнул Витька, не веря своим глазам.

Да, это был он, Шурик Ватутин, – некогда лучший друг, а теперь едва ли не самый ненавистный человек на свете. Хуже Гитлера!

Все еще надеясь в душе, что тут какая-то ошибка, Витька молча наблюдал, как Шурик спешился и позвонил в домофон. Разумеется, на таком расстоянии не было слышно, что он говорил, но через несколько минут подъездная дверь открылась, пропуская Лелю с ее ярко-красным велосипедом. Обменявшись парой слов, они с Шуриком оседлали свои машины и не спеша покатили прочь, а Витька остался сидеть, дурак-дураком, в ржавом, пропахшем пылью и временем автомобиле.

Руки сами собой легли на руль.

На этот раз ни о какой игре, разумеется, речи не шло.

– Вот когда-нибудь… – руль влево! – когда она будет совсем старой… – еще влево! – и дряхлой… – вправо! – она поймет, что ей… – снова влево! – не хватало… – вправо! – всю жизнь… – вправо-влево! – и не чего-то… – вправо-влево! – а меня! – влево-право! – Но будет поздно! – круто влево, и газ до отказа. Все, приехали!

Выбравшись из «Мерсорожца», Витька от души хлопнул дверью.

И что теперь? Идти домой или погулять еще? С одной стороны, домой не хотелось. С другой – делать одному на улице совершенно нечего, а вот наткнуться где-нибудь на Лелю и подлеца Шурика можно запросто. Конечно, случись такое, и он изо всех сил постарается сделать вид, что все о’кей, но приятней-то встреча от этого не станет…

Погруженный в раздумья, Витька сам не заметил, как дошел до Лелиного подъезда и зачем-то уселся на лавочку. С другой стороны, что значит зачем? Вот захотелось, и сел! Что, нельзя?! Это общая лавочка, между прочим!

И вот тогда…

– Привьет! Можно я отдохнуть тут немного тоже?

Витька поднял глаза. Незнакомка, стоящая напротив лавочки, была взрослая, почти как мама, но называть ее даже мысленно «тетей» или просто «женщиной» у Витьки отчего-то язык не поворачивался: только девушкой. Может, потому, что она приветливо и открыто улыбалась, или потому, что была красивой – высокая, стройная, длинноногая, с золотистым ровным загаром и молодежной прической: по-мужски коротко стриженный затылок, а на макушке пряди торчат во все стороны, более темные у корней и осветленные на кончиках. А может, просто потому, что в голосе ее не было тех снисходительно-покровительственных интонаций, с которыми многие взрослые предпочитают разговаривать с детьми. Зато в нем чувствовался сильный иностранный акцент, а в руке девушка держала свернутую гармошкой карту.

«Туристка. Заблудилась, – решил Витька, хотя не знал поблизости ни музеев, ни каких-то других достопримечательностей. Но мало ли… – Наверное, сейчас спросит, как пройти куда-нибудь».

Вообще-то он прекрасно знал, что с незнакомыми взрослыми на улице лучше не разговаривать, но ведь не съест же она его? Опять же, день на дворе, подъезд большого дома, в котором полно жильцов…

В общем, Витька пробормотал: «Пожалуйста» и, хотя на лавочке было достаточно места, отодвинулся на самый край. «В случае чего дорогу объясню, если смогу, – решил он, – а провожать не пойду».

Незнакомка еще раз улыбнулась и, поблагодарив кивком, уселась, закинув ногу на ногу. Молча.

Когда прошло несколько минут и Витька уже слегка занервничал, раздумывая, что лучше: встать и идти к дому или сидеть до тех пор, пока туристка не уйдет сама, она тихо произнесла:

– So, what are you…

– Что? – растерялся Витька.

Девушка негромко рассмеялась:

– Oh, sorry! Извиньи. Я… задуматься? Нет, задумалась.

Витька не очень понял, но на всякий случай покивал.

– Ты живешь здесь? В этот дом?

«Наконец-то!»

– Нет, – мотнул головой он. И, сам не зная почему, быстро добавил: – Зато тут живет одна… моя знакомая.

Сказал – и тут же пожалел об этом. Ну в самом деле, какая ей разница, кто тут живет? Просто с губ девушки не сходила странная улыбка – задумчивая, мечтательная и немного грустная. Как будто она думала о чем-то приятном, но давно прошедшем. Витьке пришло на ум, что с похожей улыбкой мама смотрела на свои старые фотографии. И ему вдруг очень захотелось тоже хоть чуточку относиться к дому, который может вызвать у девушки такую вот улыбку. Тем более – у девушки-иностранки.

«Еще этаж и номер квартиры Лелькины ей скажи, дурак!» – мысленно отругал себя Витька, чувствуя, что ушам и щекам его неожиданно стало горячо. Чтобы скрыть смущение, он нахмурился и не слишком вежливо поинтересовался, стараясь придать голосу строгость:

– А вам зачем?

Все так же улыбаясь, туристка качнула головой:

– My nanny жила в этот дом… моя бабушка, – она очень забавно выговаривала непривычное русское слово. – Очьень давно. Sixty years ago.

«Сиксти… Шестьдесят? Ого!» – подумал Витька и уважительно закивал.

– Ее звали Ol’ga, – продолжала девушка. А я – Паола. Паола Уоттс. – И Витька ощутил энергичное пожатие ее приятно-теплой узкой ладони.

– Очень приятно, Виктор, – степенно, как и подобает взрослому, представился он в ответ. Но через пару секунд не выдержал и добавил: – Можно Витя.

– Нет-нет, – засмеялась Паола. – Витья – это хуже. Victor – победитель! Да, sweet! A real man’s name! My nanny быть влюбльена в один Виктор long time ago. Здесь, in Russia. His family name, – она пощелкала пальцами, вспоминая, – is… yeh, Корольев.

– Кораблев, – против воли вырвалось у Витьки. Паола прищурилась.

– Может, и так, может, – задумчиво протянула она. – Может, есть… нет – может быть, ошибка у меня. Ты знаешь этот Виктор?

– Знаю, – мотнул головой Витька. – Это я быть… есть.

Он вовсе не хотел передразнивать симпатичную иностранку, оно как-то само получилось. К счастью, Паола не обиделась, а негромко, но очень заразительно рассмеялась, запрокинув голову так, что в ее элегантных солнцезащитных очках-«хамелеонах» сверкнули яркие блики.

– Ace! – отсмеявшись, заявила она. – Как сказать на русском… yeh! Прьямо в яблочко! Sorry, тот Виктор Корольев… Корабльев… это не можешь быть ты.

Витька даже немного обиделся:

– Почему?

Паола сняла очки и повесила за дужку на горловину своей белой футболки. Глаза у нее тоже были красивые, похожи на блестящие медовые леденцы.

– Потому что тогда, my dear Victor, ты должен быть… – она вновь пощелкала пальцами, – seventy – seventy-five years old. Очьень старший, чем я.

А потом она вдруг стала рассказывать о себе, – на жуткой смеси ломаного русского и английского, путая времена и падежи, отчаянно жестикулируя и то и дело начиная щелкать пальцами, когда долго не могла подобрать нужного слова или видела, что собеседник ее не понимает.

Паоле было двадцать четыре. Она родилась и выросла в Австралии, в городе Ньюкасл («Не тот, что в Ю-Кей, и не тот, что в Ю-Эс»). Там же, в Австралии, но в другом городе, маленьком и с мудреным названием, родилась и ее мать, Кэтрин. А вот загадочная бабушка Паолы была русской!

– Моя nanny – she’s awesome! Теперь, и всегда. Очень сильная, очень… я забыть слово… steadfast… не важно, – рассказывала Паола, отчаянно жестикулируя. – В год назад у нее находить cancer… рак. «O’kay, – говорить nanny, – значит, я должна торопиться!» И в тот же день идти прыгать с парашют. Seventy-four years old, а? Потом ехать in travel вокруг мир, – the second half of the world, потому что in first part уже быть раньше, – печатать книжку своих стихов, которые перевести in English, учиться готовить много-много exotic dishes… А две недели назад a policeman останавливать nanny, когда она ехать на свой байк, очьень-очьень бистро, I swear!

Паола замолчала, переводя дыхание, а когда вновь заговорила, от радостного задора в ее голосе не осталось и следа.

– А потом она убираться в дом и упасть, и больше не вставать. Вчера, когда я ей звонить, еще оставаться жива, сегодня – кто знает? Там сейчас ночь…

Паола молчала. Витькино сердце грозило проломить грудную клетку изнутри.

– Я не хотела ехать in Russia, – наконец снова заговорила девушка. – Хотела быть с nanny, до конца. Damn conference! Damn all!

Она помолчала еще. А потом медленно произнесла, будто бы и не к Витьке обращаясь, а продолжая прерванные размышления:

– Это глупо, навьерно. Очьень глупо. Но я решить: раз я здесь, я находить дом бабушка. Дом, где пройти her youth. Где она бывать счастлива. To get a little closer to her, yeh. Ты понимать?

Да, Витька понимал. Пусть не дословно – все-таки английский он пока знал не очень, – но ведь это и не важно. Он понял главное и был очень благодарен Паоле за то, что она рассказала ему все это. Посчитала достойным и достаточно взрослым для совсем недетских вещей. Хотелось сказать ей в ответ что-то доброе, хорошее. Как-то подбодрить. Только вот нужные слова не приходили…

Они еще немного помолчали, а потом австралийка посмотрела на часы и встала:

– Well, мне пора. Надо ехать to the hotel, а потом – to airport… Hooroo, Victor! Будь побьедьитель всегда. И будь очьень счастливый!

Она протянула Витьке руку. Крепко пожала. Еще раз окинула долгим взглядом дом, словно пытаясь оставить в памяти каждое окно, каждую трещинку на отштукатуренной и окрашенной в светло-персиковый цвет стене. А потом решительно развернулась и пошла прочь, на ходу надевая очки.

– Я думаю, он тоже любил вашу бабушку! – неожиданно крикнул Витька ей в спину.

Паола медленно обернулась.

– Кто?

– Тот Виктор. И что он помнит ее.

Австралийка благодарно улыбнулась и кивнула:

– Если он еще жив – хочу верить в это. Хотья им тогда быть не очьень много лет. Как тебье сейчас, я думать.

– Одиннадцать? То есть… eleven.

– Yep. А еще толстая plait… коса, вот такая. И nanny очьень смешно называть. Не Ol’ga и даже не Ol’ya, а… – новый щелчок пальцами, прозвучавший для Витьки оглушительнее пистолетного выстрела над ухом. Потому что он вдруг понял, что знает, как звали в детстве русскую бабушку Паолы из Австралии. И еще одну вещь понял Витька Кораблев: так страшно ему не было еще ни разу за всю его не такую уже маленькую жизнь.

И все же он сорвался с места не раньше чем Паола скрылась за углом. Но уж тогда, кажется, преодолел двадцать метров, которые отделяли его от «Мерсорожца», за пару ударов сердца.

Отчаянно крутя руль, полностью отключив голову и положившись только на память тела, он бормотал запекшимися губами: «Газ до отказа и круто влево! Вправо-влево! Влево-вправо! Еще раз влево-вправо! Теперь впра… нет, влево! А вот теперь – вправо! И опять влево! Вправо! Еще вправо! Уф, кажется, так. Только бы получилось. Только бы…»

Выходить из машины отчаянно не хотелось. Пальцы на руле отказывались разжиматься, до боли сведенные судорогой. Ноги казались чужими, очень тяжелыми и тоже болели, словно Витька пробежал не два десятка метров, а две тысячи. Или даже двадцать тысяч. Холодный пот тек по спине, так что пояс шорт был уже совершенно мокрым, но Витька не чувствовал этого. Он вообще сейчас ничего не чувствовал. Не видел. Не слышал. Не понимал.

Шестьдесят лет…

Очьень старший, чем я…

Если он еще жив…

«А они – живы? Бабушка… папа… мама… Вообще все, кого знал Витька, и, что еще важнее, кто знал его?!

Вытаскивая из кармана телефон, он не удержал его и выронил прямо на асфальт. К счастью, не разбил… кажется. Но почему тогда экран по-прежнему черный, сколько ни нажимай на кнопки? Разрядилась батарейка? Или…

Что ж, теперь у Витьки оставался единственный шанс.

Обратно до подъезда он полз с черепашьей скоростью, боясь лишний раз поднять глаза. Боясь понять, что все вокруг – чужое. Не такое, как было раньше. Пусть даже и выглядит совершенно таким же.

Пальцы дрожали так, что Витька с трудом попадал по кнопкам домофона. Короткая трель. Еще одна. Еще. Ну же! Еще трель. А потом:

– Алло. Алло, говорите.

– Здравствуйте, – запинаясь, проговорил Витька. – А… Оля дома?..

– А кто это? – Голос, слегка искаженный домофонным динамиком, показался Витьке недовольным и слегка подозрительным. Он замялся, но в этот момент говорившая решила сменить гнев на милость. – Оля гуляет. Катается на велосипеде. Так кто ее спрашивает? Эээ… Виталик, да? Алло?..

Но Витька не ответил. С огромным трудом он проковылял к лавочке, на которой совсем недавно – шестьдесят лет назад! – сидел с девушкой из Австралии по имени Паола Уоттс. Не сел даже, а почти упал на нее, как мешок с тряпьем. Закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.

– Получилось! – прошептал он еле слышно. – Честное слово, получилось!..

3

Витька, как уже говорилось, был истинным сыном своего времени – весьма здравомыслящим и скептически настроенным ребенком, привыкшим (не без участия папы и мамы, разумеется) подвергать сомнению даже самые очевидные вещи. Он давно не верил ни в Деда Мороза, ни – тем более! – в Зубную Фею, равно как и в любую другую фею вообще. С вампирами и оборотнями, как и с мутантами, благодаря кинематографу и литературе, дело обстояло чуть иначе – в их существовании Кораблев сомневался, конечно, но явно все-таки его не отвергал. Бог (в основном благодаря бабушкиным усилиям) проходил примерно по тому же классу. Да и то, спроси его кто, Витька вряд ли признался бы, что верит в степенного бородатого мужчину с грустными глазами, сидящего в длинных белых одеждах где-то на небе в окружении крылатых ангелов с трубами и арфами. Скорее он готов был признать могучую силу, которую человек в принципе не способен познать и которая когда-то дала толчок для возникновения жизни на Земле. Да и то только потому, что лучшего наименования для такой силы просто не знал.

Со всем прочим было еще интереснее. Скажем, костюм Железного Человека, позволяющий ему летать и вытворять разные другие штуки, Витька признавал вполне реальным. Равно как и машину времени, жабры, вживленные в тело Ихтиандра, и прочие гаджеты, до которых человечество пока просто не додумалось. Но ведь додумается же когда-нибудь!

Итак, обдумав все произошедшее, Витька утвердился в мысли, что «Мерсорожец» – один из таких гаджетов. Зачем его создали, кто, и почему ценнейший прибор ржавеет на улице под открытым небом, даже не запертый на ключ, – это уже второй вопрос. Главное, что это типичная машина времени… ну хорошо, хорошо, не самая типичная. С другой стороны, от той, что показана в одноименных американских фильмах, она отличается только тем, что не ездит, а стоит. И что с того? Скорее всего, у нее просто несколько другие задачи. Не важно, какие именно. То есть важно, конечно, но их Витька все равно вряд ли когда-нибудь узнает. Зато он почти уверен, что, крутя руль и нажимая педали «Мерсорожца», да еще имея в голове достаточно твердую установку насчет желаемого результата, этого результата вполне можно добиться. Как и отменить его.

От открывавшихся перед Витькой перспектив перехватывало дыхание.

Увидеть прошлое и будущее.

Пообщаться с теми людьми, которых уже нет. Или еще нет.

Изменить кучу совершенных ошибок, воспользоваться всеми шансами, которые у него были и которыми он, Витька Кораблев, не воспользовался. Мог – и не воспользовался.

Например, можно опередить Шурика. Ведь Леля, если подумать, ни в чем не виновата. Пригласи ее Витька первым покататься, неужели бы она отказалась? Ха! Или итоговая контрольная по математике, к которой он плохо подготовился из-за самой обыкновенной лени. А в итоге – тройка и за контрольную, и в году. Или, в конце концов, глупое, никому не нужное вранье насчет рыбок…

Стоп!

Разумеется, Витька читал сказку «Цветик-семицветик», и даже снятый по ней мультик несколько раз видел. Он помнил, на какие глупости растранжирила девочка Женя свалившееся на нее всемогущество. А ведь столько полезного могла сделать – не для себя или для отдельно взятого мальчика, а для всех людей. Для всей планеты. Вдруг и у «Мерсорожца» тоже есть свой собственный, жестко ограниченный ресурс? И ресурса этого хватит теперь всего на одну-единственную манипуляцию со временем. А он, дурак, о каких-то контрольных, рыбках…

Чтобы хоть немного отвлечься от мыслей, вот-вот грозящих полезть из головы, как иголки из сказочного Страшилы, Витька решил посмотреть телевизор. Что там у нас? Новости?

«…заявил, что никому не позволит лезть в дела его суверенного государства. И что право это его народ будет отстаивать, если придется, с оружием в руках…»

Клик!

«…массированному ракетному удару, в результате которого, по непроверенным данным, погибли сто шестьдесят и ранено более двух тысяч мирных жителей…»

Клик!

«…не боимся войны! Скажу больше – мы готовы к войне. Армия приведена в повышенную боевую готовность, и если наши заокеанские «друзья» не прекратят снабжать оружием сепаратистски настроенных террористов…»

«Война будет. Я сердцем чую».

– А вот хренушки вам всем! – воскликнул Витька.

На лестничной клетке он столкнулся с мамой.

– Стоп! Ты куда это собрался? – нахмурилась Марина Ивановна.

– Я ненадолго. На полчасика. – Витька попытался протиснуться мимо нее в лифт, но не тут-то было.

– Во-первых, там дождь собирается. Возможно, даже с грозой. Во-вторых, я жду ответа на заданный вопрос.

– Я… я к Леле.

– К Леле?

– Ну, к Ольке Тарасовой.

Брови мамы слегка приподнялись.

– На ночь глядя? Зачем?

– Ничего не на ночь! – буркнул Витька, отводя глаза. – До ночи еще… Я ей музыки обещал принести новой.

Он похлопал себя по карману, где якобы лежала флешка.

– И до завтра это, конечно, не терпит? – В голосе мамы все еще звучал скепсис, и все же Витька чувствовал, что она улыбается. – И по Сети эту музыку тоже не переслать?

– Ну маам! – Витька постарался вложить в интонацию все свое отношение к тем, кто пересылает девочке по Сети то, что можно передать из рук в руки. Особенно если девочка – Леля Тарасова. И мама сдалась.

– Ладно, Ромео. – Она взъерошила Витькины волосы и посмотрела на часы. – Но чтоб через полчаса был дома. Слышишь?

– Ага! Буду! – донеслось до нее с этажа ниже – окрыленный сын плюнул на лифт и рванул по лестнице.

Когда Витька добежал до «штамповки», все небо уже заволокло зловещими фиолетово-черными тучами. Поднявшийся ветер закручивал в смерчики пыль и мелкий мусор, а вдалеке, где-то за неразличимой линией горизонта, приглушенно погромыхивало. Впрочем, разразись сейчас один из тех торнадо, которые, если верить телевизору, сносят целые дома в каком-нибудь Канзасе, или даже новый вселенский потоп, Витька вряд ли бы обратил на это внимание.

«Мерсорожец» исчез.

– Э, пацан, и́ди сюда!

Обернувшись, Витька обнаружил молодого парня из числа тех, кого папа скептически именовал «гегемоном». Парень лениво курил, прислонившись спиной к забору и собирая всю грязь с него на свою синюю ветровку. Судя по количеству шелухи от семечек, устилавших землю вокруг его поношенных кроссовок, парню было совершенно нечем заняться последний час или более того. Он с интересом поглядел на Витьку, который не сдвинулся с места.

– Давай, не бойся, не трону, – равнодушно сказал «гегемон» и щелчком отправил окурок в забор; вспыхнули и погасли искры. – Слышь, у тебя десять рублей есть?

Десяти рублей у Витьки не было.

– А че здесь делаешь?

– Машина тут была… – Мальчик махнул рукой в сторону выделяющегося на асфальте темного прямоугольника на том месте, где он несколько часов назад оставил «Мерсорожец».

«Гегемон» кивнул:

– Точняк. «Запор» был. Страшный, как моя судьба. На кой он тебе сдался?

Витька неопределенно пожал плечами:

– Так… Посмотреть. Ребята рассказывали…

Что именно рассказывали ребята, он не придумал. Но парню, похоже, было все равно. Вынув откуда-то из-за пазухи банку пива, он звонко чпокнул кольцом-открывалкой и сделал несколько жадных глотков.

– Поздняк метаться. Нету «запора». Увезли сегодня.

В глазах у Витьки потемнело.

– Кто увез? Куда?

– А ты че, следователь? – ощерился парень, но, поглядев на расстроенное лицо Витьки, смягчился:

– Да кто их знает… коммунальщики, наверное. На свалку.

Сам не зная зачем, Витька пробормотал «спасибо» и, опустив плечи, побрел прочь.

– Чудной какой-то, – хмыкнул парень, в два глотка приканчивая остатки пива. В другое время он бы, наверное, припомнил, что удивился, с чего это коммунальщики приезжают за уличным мусором под вечер. И почему они все, как на подбор, были крепкие спортивные мужики с аккуратными стрижками и в новенькой спецодежде, словно только что со склада. Да и со ржавым хламом, который стоял у забора бог знает сколько лет, обращались так, словно «запор» был не то золотым, не то хрустальным. Но тут на асфальт упала крупная капля, за ней вторая, третья. А потом хлынуло так, что парень, коротко выругавшись, бросил пустую банку, натянул испачканную ветровку на голову и припустил, смешно подпрыгивая, к ближайшему дому.

Мама на цыпочках вышла из Витькиной комнаты и прикрыла дверь.

– Беспокойно спит, – озабоченно сообщила она мужу. – Одеяло скинул, простыня комом. И горячий, мне кажется. Неужели все-таки заболел? Промок ведь, как мышь. Вот знала же, что не надо его было отпускать!

– Мариш, по-моему, ты чересчур драматизируешь, – мягко улыбнулся Павел, обнимая ее за плечи. – Подумаешь, вымок. Чай, не сахарный, да и лето на дворе. А насчет всего остального, – он чуть повысил голос, пресекая готовые сорваться с губ жены возражения, – духота-то какая была. От нее и сны могут неприятные сниться. Зато сейчас как дышится хорошо!

Они вместе прошли на кухню, не включая света, и Павел распахнул настежь окно. В квартиру ворвались свежесть и тот удивительный сладкий запах, какой бывает только летней ночью после дождя.

Постояли немного, все так же обнявшись, помолчали. Потом Павел тихонько кашлянул.

– М-м-м? – отозвалась Марина, хорошо знавшая мужа и потому ждавшая продолжения.

– Я вот думаю: может, нам машину купить?

– Кораблев, ты что, клад нашел? – В голосе жены звучала явная насмешка.

– Почему сразу клад?

– По кочану. На какие деньги, позволь спросить? Нам, если ты забыл, еще пять лет ипотеку выплачивать. Я как-то не готова пересесть на «Доширак», чтобы ты пересел на «Мерседес».

– Не говори глупостей. Никаких «дошираков» и прочей гадости. Я лучше тебя съем. Ам! – И муж игриво укусил ее за мочку уха.

Некоторое время Кораблевы шутливо боролись, щекотались и всячески дурачились. В итоге они оказались сидящими на стуле. Марина – на коленях у мужа, свернувшись клубочком и положив голову ему на грудь.

– Да и почему сразу «Мерседес», – продолжил развивать свою мысль Павел. – Ведь полно и других марок машин, более… э-э-э… бюджетных.

– Например, «Запорожец»! – хихикнула жена. – Эдакий, знаешь… ушастенький. У папы был такой, когда мне было меньше, чем Витьке сейчас. То и дело ломался… Но с какой гордостью он нас на дачу возил, ты бы видел!

– Вот! – Павел поднял вверх указательный палец. – Я тоже хочу иметь повод для гордости! И если для этого мне придется влезть в «Запорожец»…

– Ой, не нужно таких жертв! Мы и так тобой гордимся.

– Правда?

– Честное пионерское!

Некоторое время Кораблевым было не до разговоров.

– Паш? – протянула Марина, когда они наконец прервались.

– А?

– Давай лучше вместо машины заведем котенка?

– Ты с ума сошла, женщина? А как же твоя аллергия?

– Ну что аллергия. Попью таблеточек. И потом, говорят, иногда клин клином вышибают. Зато Витька будет счастлив. А то он сегодня какой-то задумчивый и грустный весь вечер.

– Мариш, парень просто взрослеет. Еще немного, и он этой Леле не музыку на флешках носить будет, а розы. И это правильно.

– Кстати, давненько мне никто не приносил роз…

Витька спал, и ему снился сон. В этом сне он шел по шоссе, протянувшемуся от края до края равнины, поросшей высоким серебристым ковылем. Навстречу встающему солнцу. Рядом с ним, мягко ступая по асфальту широкими лапами, вышагивал роскошный серебристо-полосатый кот.

– Э, пацан!

Витька обернулся. За рулем совершенно бесшумно подъехавшего сзади голубого автомобиля сидел «гегемон» в пыльной ветровке и лузгал семечки.

– Не слыхал, война будет?

Витька пожал плечами:

– Надеюсь, что нет. Особенно, если люди сделают для этого все, что от них зависит. Я – сделаю.

Монтгомери одобрительно мурлыкнул, словно говоря этим, что он, конечно, не человек, но тоже сделает все, что от него зависит.

Парень широко улыбнулся и показал Витьке большой палец. А потом он вдавил педаль газа, и «Мерсорожец» так же бесшумно растаял вдали, как и появился.

А мальчик и кот шли все дальше и дальше. Туда, где все выше поднимался в небо ослепительно-яркий золотой шар солнца. Туда, откуда к ним приближалась крохотная ярко-красная точка – девочка на велосипеде.

Витьке было хорошо и спокойно.

Он улыбался.

Алексей Бессонов

Хозяин старой башни

Лютый шторм, ударивший в ночь на вседержителя Мобла, оказался последним. Старый булочник Кройн, выбравшийся на холод из распаренной пекарни, чтобы оценить зарю, улыбнулся, покачал со знанием дела головой, а потом весело хлопнул по плечу зятя, что помогал ему с выпечкой:

– Золотая, парень! С золотом заря, а коль так – считай все, штормов больше не будет. Луна Тишины теперь, недели на четыре. То-то рыбакам радость!

Зять втянул носом воздух, принюхался:

– Уж как скажете, батюшка. У нас, дома вот, такие рассветы к морозу бывают – а насчет штормов не знаю, раньше-то не видывал.

Пекарь понимающе кивнул. Зятя своего, Кобуса, он уважал, да и было отчего – подумай кто, что простой пекарь, пусть и не из бедных, сможет «сторговать» своей дочке парнягу на Западе, да еще и такого, – разве поверят? Дочерей у Кройна было трое, от трех жен, но старшую, Юллу, он любил до беспамятства: то ли в память о первой своей супруге, что родами легла, то ли еще почему. И жениха ей искал серьезно, через свах столичных. Деньги он потратил и свои, и отцовские, и даже от дедовских отщипнул, зато уж потешили его свахи, нашли то, что искалось. До шестнадцати Юлла в девках ходила, а потом привезли ей Кобуса: пятый сын в известной семье, с детства, едва смог до стремени дотянуться, в Тронных Гусарах служил, и все на северных границах. Весь в шрамах, усы висячие, глаза молодые сверкают. Юлла, только жениха увидела, там же дух потеряла, еле вином осенним отпоили.

А зять, хоть Кройн и побаивался, человеком оказался уважительным. Через полгода после свадьбы завел себе шорную мастерскую, и доход имел, и клиенты даже из столицы наезжать начали – но все равно приходил иногда к тестю помочь с выпечкой. Юллу любил очень. Было дело, сидели они с Кобусом в одном заведении – так, по родственному, – и что-то завелись на старика пекаря работяги с канатной фабрики, целая компания. Присели за стол трое, скалятся, хохочут: ха, мука на ресницах!.. у тебя, поди, и мать была мышь белая? Так Кобус с ними и говорить не стал – табурет из-под себя выдернул, да и полетели те работяги с переломанными руками. Куда уж там, с Тронным Гусаром, который двадцать лет на северной границе отслужил. Пусть радуются, что живы ушли.

А трактирщица потом до полуночи им без единой монетки наливала.

– Снимать пора, – повернулся Кройн к зятю. – В храм-то пойдешь сегодня?

Кобус отрицательно мотнул головой.

– Я на берег съезжу, – ответил, – может, рыбачить пора? Там, ближе к вечеру…

– С рыбаками пойдешь? – спросил пекарь.

– Сам, если погода позволит. Но сперва посмотреть надо. Да и со стариками поговорить хочу, они ведь погоду сызмальства чуют.

Пекарь приподнял брови. У Кобуса была собственная лодка, и в море он выходил при всяком удобном случае, уж очень полюбилась ему рыбалка. Однако ж идти в море в конце зимы, да еще и в одиночку, было совсем не разумно.

– Да я так только, – словно прочитав его мысли, рассмеялся Кобус, – вдоль берега и не дальше. Вы уж не думайте, батюшка, что я дочку вашу вдовой хочу сделать. Тут и так вдов полгорода…

Кройн только вздохнул в ответ.

* * *

Жос Тролленбок спустился в лавку чуть позже, чем обычно: выпив ежеутренний отвар горных трав с коричневым сахаром, долго стоял у окна своего кабинета, глядя на небо, непривычно светлое сегодня. Зима закончилась, это он знал твердо, об этом говорил весь его многолетний морской опыт; но зима эта отчего-то показалась Жосу тяжелее и печальней предыдущих, и он смотрел сквозь стекло на редкие облака, плывущие в голубой бездне, думая о том, что до старости осталось совсем немного.

Нынешней ночью Воэн спал под грохот неистового шторма, который неожиданно стих за час до рассвета. По всем приметам пришла Луна Тишины – а раз так, многие жители городка, предвкушающие уже скорый и богатый улов, часть которого обязательно появится на городском рынке, поспешили в лавку пряностей. С самого открытия приказчики просто сбивались с ног, так что Жосу пришлось тоже встать за прилавок. Люди шли и шли, монеты звенели в кассовых ящиках, заставляя весело улыбаться молодых парней. За утро в лавке побывали почти все соседи и приятели Тролленбока, включая старого книжника Керха, вдову рыбопромышленника Тилениуса, твердой рукой управляющую немалым своим хозяйством, и отставного артиллерийского механика Бунди, что жил через три дома, зарабатывая себе прибавку к пенсиону ремонтом старых и редких хронометров.

К обеду Жос ждал лейтенанта Эстайна Велойна, недавно поселившегося в городе и удачно женившегося этой зимой – не без его, Жоса, помощи. Свадьба Велойна, закончившаяся, к полнейшей неожиданности для молодых, поимкой опасного преступника, наделала шуму не только в Воэне, но и в самой столице. К Велойну приезжали репортеры дешевых листков, жаждущие подробностей той ночи, и как-то уж так само собой оно вышло, что Адмиралтейство, задолжавшее отставнику весьма ощутимые деньги, разом выплатило весь долг до последней монетки, отчего лейтенант стал по местным меркам человеком довольно обеспеченным. С тех пор между двумя отставными флотскими офицерами установилась «соленая», как говорят в их кругу, дружба. Велойн считал себя многим обязанным Жосу и даже предлагал разделить с ним многолетний королевский долг, однако Тролленбок лишь помотал в ответ головой.

– Дети мои пристроены, – сообщил он, – а сам я, как видите, человек весьма даже состоятельный. Одна только лавка с заморским товаром дает мне доход не хуже, чем у иного рыбопромышленника, – а ведь еще я держу оружейную мастерскую, имею кое-какие бумаги Трона…

Колокольчик над дверью звякнул вновь, и Жос медленно поднял голову от ящика под прилавком, где он сортировал заранее подготовленные завертки с пряностями. В лавке не было ни единого покупателя, приказчики, пользуясь передышкой, выскочили на двор покурить, так что Тролленбок неожиданно для себя остался в полном одиночестве.

Покупатель, стоявший у дверей лавки, оказался ему незнаком. На вид ему было лет сорок, одет он был в южной манере: длинный зеленый плащ с немного вылезшим меховым воротником, высокая конусовидная шляпа.

– Доброго вам дня, хозяин, – слегка нараспев произнес незнакомец.

– И вам того же, – улыбнулся Жос, – чем могу служить? Здесь у нас, – Тролленбок повернулся и поднял руку, указывая на полки, тянущиеся до самого потолка, – товар самый разный, но по большей части первосортный. Желаете закруточку специй? Заморского вина? Красного сахару? Останетесь довольны, уверяю вас.

Покупатель ответил ему мягкой понимающей улыбкой.

– Мой господин велел мне купить немножко трав, – сказал он, подходя к прилавку. – Сейчас он чувствует себя простуженным и хочет согреться пряностями с острова Роой. В городе мне сказали, что эти травы можно найти только у вас и нигде больше.

– Ну-у, – заломил бровь Жос, – такой товар у меня просят нечасто… Однако – найдем и это. У меня есть превосходная готовая смесь. Один момент.

Тролленбок забрался по стремянке на самый верх и снял с полки стеклянный сосуд с притертой пробкой.

– Ваш господин у нас проездом? – осведомился он, взвешивая закрутку.

– Мой господин вступил во владение имуществом своего деда, – учтиво ответил покупатель. – А именно башней Лерна и землей, составляющей собственно усадьбу. Насколько мне известно, он намерен обосноваться в этих местах.

– М-м-м, – покивал Тролленбок. – Наследство, значит?

– Именно так.

– Что ж, желаю вашему господину скорее выздороветь. Уже весна, и болеть в такое время года обидно вдвойне…

Расплатившись, мужчина отвесил Жосу старомодный поклон и вышел на улицу.

– Какой неприятный тип, – произнес из-за спины Жоса старший приказчик Чикмар, тихо, как мышь, появившийся из глубины лавки.

– Почему неприятный? – нахмурился Тролленбок. – Южанин как южанин. Похоже, из каких-то мелкопоместных: они сейчас часто идут в услужение.

Чикмар упрямо мотнул головой, но не ответил ничего, всем своим видом давая понять, что его не переубедить. Тролленбоку же думать о такой ерунде было и вовсе некогда: на пороге возникла знакомая узкая фигура Эстайна Велойна.

– Ну, дружище, – заговорил он, протягивая руку, – сегодня, я думаю, торговля у тебя идет как по маслу! Рыбы завтра будет просто завались, и мало кто захочет кушать ее с одной только солью.

– Что есть, то есть, – ответил Жос. – Вот, правда, ребята мои замучились. Ну да и то ладно – звенит в кассе – зазвенит в карманах. Идем, впрочем: обед уже готов, и нам есть чем встретить сегодняшний день.

– Отца Лейфа не будет? – спросил Велойн, поднимаясь по лестнице в кабинет хозяина.

– Увы, – мотнул головой Тролленбок. – Померла в Эхве богатейшая прихожанка, и по завещанию четверть состоянию храму отходит. Тут уж хочешь не хочешь, да поедешь.

Велойн понимающе развел руками.

Фильва, старая служанка Жоса, расстаралась к обеду на славу. На первое был подан огненно-горячий жемчужный суп с маринованными улитками, за ним последовала варенная со специями курица и наконец – нежнейшие свиные рулетики под зеленым соусом из драгоценных трав, собираемых в глубине Машибута.

– Невообразимо, – произнес лейтенант Велойн, закончив с супом. – Даже не знаю, что сказать. Очень жаль, друг Жос, что ты так и не решился обзавестись новой э-э-э, женушкой, а то мне иногда грустно ходить к тебе в одиночку.

– Я вдовец с таким стажем, – вздохнул Тролленбок, – что мне, право, куда проще извиниться перед тобой за невежливость, чем…

– А меж тем хороших невест в округе хватает, – подмигнул Велойн.

– Про меня и так говорят лишнее, – засмеялся Жос.

– Ну, если ты о Вейре…

– За меня она не пойдет, да и я не позову, уж если откровенно. Испортим друг другу жизнь, вот и все. Пусть течет как течет – а что там говорят, нам плевать.

Велойн печально покачал головой.

– Знаешь, – сказал он, отхлебнув вина, – в твои дела с Вейрой и так далее я лезть не собираюсь, но в Воэне многое меняется прямо на глазах. Поговаривают, будто город становится модным для некоторых, хм-м, опальных аристократов. А я так мечтал оказаться в двух шагах от столицы, но в то же время – в тишине. Эх!

– Едут, – согласился Тролленбок. – Вон, у старой башни Лерна хозяин объявился. Вступил, как я понял, в дедово еще наследство. Сколько лет та усадьба пустой простояла – да не упомнит никто. Однако ж! Слуга сегодня пришел, травки-смеси для хозяина просил.

– Башня Лерна? – вдруг зашевелился Велойн. – А ты слышал про ее историю? Мне как-то Лейф под стакан рассказал – забавное дело.

– Что за история? – поднял брови Жос. – Мне он ни о чем таком не говорил.

– Ну, мало ли… отче наш Лейф к делам края неравнодушен, сам знаешь. А так как ему приходится ездить туда-сюда и болтать со стариками, – наслушаешься. Ну, и история у башни интересная, причем со странностями.

– Тут вокруг столицы, куда ни ткни пальцем, так одна сплошная странность, – зафыркал Жос. – Сам Воэн – кто его строил? Говорят, первые поселения тут еще десять тысяч лет назад появились. Верить, нет, а?

– Ты слушать-то будешь? – обиделся Велойн.

Тролленбок послушно закивал головой и подлил приятелю хиюсского вина.

– Башню эту подняли вскоре после окончания Династических Войн, еще в правление Дира Гнилая Доска, того самого, у которого было шесть сыновей, но трон после него ушел к родне по бабушкиной линии. Воэн тогда был базой Столичной эскадры, а мыс Майн, где стоит башня Лерна, – сигнальной точкой. Маяком южного прохода, ты понял?

– Конечно, – кивнул Жос. – Тогда так и делали. Но фарватер в те времена был более узким, и проход имел особое значение. Поэтому земли вокруг башни объявили усадьбой и отдали их какому-то третьему сынку из мелкопоместных. Так, что ли?

– А вот и нет! – захохотал лейтенант. – Отдали их, по словам Лейфа, одному из сыновей Дира, причем уже после его, Дировой, смерти. Его Величество Орфан Второй, которого звали все Рваный Рукав, наследовавший Диру по бабкиной линии, постарался всем раздать хоть что-нибудь. Очередной Династической Войны тогда никому не хотелось, еще ведь, по сути, кровь не высохла. Вот и сунули такие «земли» – петуху кукарекнуть негде – одному из сыновей. Зато дело почетное: фарватер, да для Столичной-то Эскадры, не шутка вроде как! Однако дело вышло так, что сынок Диров помер вскорости, и говорили, будто не своей смертью. Неудивительно: все его братья в том же году – того… Время такое было. Но наследника он оставил. И с тех пор башня была за родом того самого сыночка, только вот фамилия у них три раза поменялась, так что теперь хрен и разберешь…

– Во-от как, – протянул Жос. – Но на трон они, как я понимаю, претендовать более не пытались?

– Какой уж там трон! У нас тут, старина, другое интересно. Лет так сто назад мы едва с Ла-Велле воевать не начали. Помнишь? Тогда обошлось, но насчет башни слухи пошли. Жил там тогда одинокий старик, хозяин, и слуги при нем. И вот вроде бы в конце зимы рыбаки, что вдоль берега ходят, твердить начали: призрачные всадники на мысу вертятся. Ни ламп, ни факелов – а светятся. Кто поверит? Но парней из деревушек взбудоражили. Напились, как говорят, несколько идиотов да старика того и порешили. А потом все до единого сами померли, причем кто как: того жена молодая сковородкой по башке кончила, тот в море перевернулся, третий – в колодец ночью упал.

– Но, – Тролленбок нахмурился и снова потянулся за кувшином, – башня стояла пустой не так уж и долго… если задуматься.

– Да, там наследник появился. И опять не надолго. Так что, друг мой, место то воистину дурное. А если действительно появился новый бедолага, что за дедушкины руины зацепился, так лучше его переубедить. Уж как бы не вышло чего. Я, ты знаешь, в такие вот истории верю.

– Вся Пеллия – одна такая история, – рассмеялся Жос, почесывая небритый подбородок. – Коль так думать, так что, лучше бы и Пеллии до скончанья веков пустой стоять? А нас куда девать, спрашивается?

Велойн помолчал, ковырнул задумчиво в тарелке.

– Мир стал меняться, Жос, – печально произнес он, – и меняться с такой скоростью, что нам с тобой за ним не уследить. Вспомни: в нашем с тобой детстве мы начинали службу под парусом, тогда, когда первые железные корабли все считали то ли экзотикой, то ли неудачным экспериментом. Наши отцы удивлялись, когда Лоттвиц построил свой «Бринлееф», способный без дозаправки углем, на парусах и машине, пройти Восточный океан прямо через полосу Синих Ветров, не обходя ее ни югом, ни севером… А что теперь? Паровые машины уже старье, у нас нынче газовые двигатели, электричество и воздушные корабли.

– Тебе грустно? – спросил Жос. – Но мы, пеллийцы, всегда желали своим сыновьям доли лучшей, нежели та, что выпала нам. Разве я не прав?

– Ты хочешь сказать, что я уже стар. – Велойн шмыгнул носом и поднял глаза на своего собеседника. – Но это уже даже как-то… обидно.

– О вседержители! – воздел над головой руки Тролленбок. – Вот иногда я жалею, что друг наш отче Аствиц так занят служением… Сейчас он как раз счел бы нужным для себя произнести маленькую проповедь по случаю падения духа и прочего. Да что там! Видел бы ты его самого, когда он прибыл к нам в Воэн. Храм, скажу тебе, находился в полнейшем запустении, паства лишилась надежды. И что ж: прошло совсем немного времени, как храм его превратился в место паломничества для всей округи, а сам отец Лейф – в преуспевающего мудреца, с коим ты и познакомился.

– Это конец зимы, – улыбнулся Велойн, – и ты зря думаешь обо мне столь дурно. Зима замучила нас, хотя и принесла мне счастье. Собственно, я и пришел к тебе с этой вестью: как я понимаю, Юська тяжела.

– Ах-ху! – Жос вскочил и закружился по янтарно-лаковому паркету. – Вот весть так весть!

Он с легкостью запрыгнул на массивный трехногий табурет, что стоял подле стены с книжными шкафами, сунул руку в антресоль, спрятанную в угол над дверью, и вытащил два кувшина с пыльными сургучными печатями. Так же легко – мальчишка позавидует, – соскочив на пол, Тролленбок хлопнул ладонью по плечу лейтенанта и, танцуя, поставил кувшины на стол.

Велойн смотрел на него с радостным изумлением, никак не ожидая от своего громадного друга такой веселой юношеской прыти.

– То-то Лейф будет счастлив. – Жос сорвал печати с обоих кувшинов и схватился за бокалы. – Слышал бы ты, сколько раз он мне жаловался на то, что в эту зиму – одни сплошные похороны. Любому жрецу, как ты понимаешь, гораздо приятнее видеть младенца, нежели покойника, – хотя за мертвых, бывает, отпускают куда больше, чем за живых.

– Н-да, – покивал Велойн, восхищаясь тонким ароматом, что ждал его в кувшинах, – этой зимой у нас вообще как-то мало рожали. Кто ж знает, отчего это так? Быть может, холодна была весна?

Жос поднял бокал:

– За то, чтоб потомство твое было и славным, и многочисленным: Юся молода, а ты полон сил. Но, что же до Воэна, так в этом городе бывало всякое…

Велойн церемонно встал, поклонился и выпил свой бокал до дна.

– Воистину нам не хватает отца Лейфа, – сказал он. – Потому что башня эта никак не идет у меня из головы. Хорошее местечко для контрабандистов. Обнищание Юга еще ударит нам всем по голове, Жос. Тысячи старых семей потеряли всякий доход, а винят они в этом – исключительно Трон.

– И отпрыски их порой ищут заработка, не думая уже ни о чести, ни о Законе, – вздохнул Тролленбок. – Тут ты прав, ты прав…

– А ведь они, Жос, не то, что дурачье с канатной фабрики. Они все люди образованные и к оружию приучены, считай, с пеленок. Ты представляешь, что нас ждет? Конечно, молодые найдут себе место в войсках, кто-то рассядется в чиновных креслах, а что делать остальным? Учителей фехтования у нас и так полным-полно, а преподавать хорошие манеры уже да-авно не модно.

– В Пеллии невыгодно быть разбойником. – Жос задумчиво прищурился и вдруг улыбнулся: – Хотя, конечно, исторических примеров можно привести великое множество. Кое-кто из «рыцарей большой дороги» сделал даже неплохую карьеру… Мало кто знает, что знаменитый, к примеру, остроумец Шиши, прежде чем стать придворным комедиографом, целых десять лет грабил купеческие караваны на перевалах Аммано. А Кловус, непревзойденный мастер алебарды, наставник королевских сыновей, создатель собственной школы, в стенах которой писал свои книги сам Эйдер? Беглый солдат и разбойник…

– Ты это к чему? – весело удивился Велойн.

– Я это к тому, что Пеллия – удивительная страна, в которой каждый желающий может, в сущности, добиться многого. Нам с тобой повезло жить на сломе эпох – что ж, быть может, это шанс, нет? В сущности, все зависит от взгляда на события.

Лейтенант с сомнением покачал головой.

– Так-то оно так, – произнес он, – да все же многое, Жос, осталось таким же, как в старые времена. Всяк норовит урвать свое, да еще прихватив при том чужое. Уж как повезет, не так ли? Те же контрабандисты наглеют день ото дня – а отчего? А все потому, что таможенные пошлины растут и растут и с тем же Ла-Велле честно торговать уже не очень-то и выгодно. Для мелких дельцов так точно невыгодно. Тебе ли не знать.

– Цены растут, – закряхтел Тролленбок. – Но что делать? От Трона требуют все новых дорог, портов, да и военные расходы стали неподъемными. Сейчас один броненосец стоит больше, чем целая эскадра прежнего строя. Или что же, Трон заставит промышленников работать задарма? А что тогда скажут работяги, которым нужно кормить семьи? Дурные это разговоры, Эстайн. Раньше богатых было мало, а бедные о богатстве и думать не думали. Сейчас богатых полным-полно, Пеллия вроде бы процветает, как никогда, но есть одна загвоздка – все хотят большего. Никто, кажись, своим доходом не доволен, хотя деды еще соленой рыбке радовались… Фабричным – увеличивай расценки, торговцу – новое платье, да чтоб с вышивкой по кругу, а уж чиновным так вообще моторный экипаж подавай, не меньше. А где взять? Вот и получается – тот чужие векселя подделывает, а другой лодку покупает да товарец вдали от берега грузит, чтоб потом в уютной бухте передать кому надо.

– Воэн для такого дела местечко самое что ни на есть, – заметил Велойн с кривой усмешкой. – Странно даже, что не слышно еще шума на наших берегах.

– Тут все-таки была база. И все об этом помнят. Сам я с этой публикой дел не имею – товар у меня и так дорогой, да и везут мне его издалека, – но слухи мне люди приносят. Звереют контрабандисты, тут ты прав. Береговая стража зачастую даже и связываться с ними не хочет. Да и – слышал ли ты, какие лодки теперь в Ла-Велле делать стали? Обводы такие, что не догнать: как разгонится, ее из воды будто выталкивает, а дальше она на одном винте вроде как в воздухе летит.

Велойн грустно покачал головой.

– В некоторых вопросах они обогнали нас, причем уже заметно. Наверное, потому, что мы слишком долго не могли отказаться от традиций сословного уклада – а им на это наплевать. Хотя, конечно, не нам с тобой обсуждать такие вещи.

– Давай лучше выпьем за твою прелестную супругу, – предложил Тролленбок, желая увести канву разговора в другую сторону. – И чтобы все у вас с ней было хорошо…

* * *

Утром Жос решил открыть лавку чуть раньше обычного, до того еще, как придут на работу приказчики. Многие старики в городе поднимались с рассветом, завтракали и отправлялись бродить по переулкам в надежде перекинуться словом с кем-нибудь из таких же ранних пташек – глядишь, и увидят открытые двери…

Однако прежде, чем Тролленбок успел отомкнуть кассу, в зал ввалился Чикмар, растрепанный и встревоженный.

– Кройнова зятька нашли, Кобуса, – выпалил он с порога. – С час назад где-то…

– Что вдруг с ним? – поднял брови Тролленбок, решительно не понимая, о чем идет речь. Кобуса он знал достаточно хорошо и в упор не представлял, чтобы такой человек мог влипнуть в какую-нибудь историю.

– Пошел вчера на своей лодчонке, после обеда, и пропал. Искать начали уже с темнотой… Нашли, в общем, – за мысом, на отмелях. Лодка там же, в камнях, – щепки, а не лодка. Выбросило его, и головой, видать, ударился. Доктор Паллис говорит, отогреется, жить будет. Вот только бредил странно, пока ему отвар не приготовили, – ну, чтоб уснул, бедолага.

– Черную волну поймал, – нахмурился Жос. – Да, для неопытного морехода в такой вечер, как вчера, это обычное дело.

– Черная волна, – согласно закивал приказчик, – три их вроде вчера было. Тихо-тихо, а потом море переворачивается! Мы-то все с детства их знаем, а Кобус – откуда? Вот и накрыло его! Но парень он крепкий, доктор считает, что дня через два-три на ноги встанет. Вот, правда, бред его… напугал прямо всех. Все время твердил про призраков, про свет какой-то и воздушный корабль над берегом. Не замолкал прямо!

– Появись низко над берегом королевский воздушный корабль, от рева моторов проснулись бы многие, – возразил Жос.

– Вот и я про то, – подхватил Чикмар. – Боюсь, здорово парня головой о камни приложило. Хотя доктор считает иначе. Главная беда, по его словам, – замерз он сильно. Но дышит вроде как нормально.

– Супруга отогреет, – вздохнул Жос. – Давай работать, видишь, я открыться пораньше решил – сейчас покупатели пойдут. Ты помнишь, что журнал фискальных докладов за прошлый месяц у тебя не до конца заполнен? Ждешь, чтобы я этим занялся?

– Ох, нет, – приказчик замотал головой, – к завтрашнему вечеру, думаю, закончу.

– Вот и иди на склад, дел у тебя полно! Я тут сам побуду.

Как он и предполагал, первые покупатели заглянули в лавку намного раньше появления молодых приказчиков. О несчастье в семье пекаря знал уже, видимо, весь город. Кройна в окрестных кварталах любили, а про то, как он сыскал себе зятя из военных, не шутил только немой. В отличие от любопытного Чикмара, бред Кобуса никого не заинтересовал, говорили только о том, как он замерз и каково теперь бедной его женушке – впрочем, в здоровье бывалого солдата никто особо не сомневался.

Ближе к полудню, когда Жос уже собирался пойти перекусить, дверь лавки снова звякнула колокольчиком, и в зал вошел Лейф Аствиц. Жрец был одет по-дорожному, в теплый серый плащ, из-под которого виднелись отороченные мехом сапожки, на голове у него немного криво сидела большая шляпа с синей каймой, свидетельствующая о духовном сане ее обладателя.

– Никак не ждал тебя, – Жос радостно раскрыл другу объятия, – ведь ты был в Эхве?

– Сразу после похорон родня принялась грызться за наследство, – тряхнул головой Лейф, – так что я предпочел умотать оттуда еще на рассвете. Доля храма неоспорима, а остальное – да гори огнем, это меня не касается никак. В городе вот не самые веселые вести – ты слышал?

– Если ты о зяте Кройна, так за утро мне уже прожужжали мозги насквозь.

– М-мм… он очнулся, и я говорил с ним.

– Вот как?

– Снотворный отвар слишком слаб для такого парня.

– Он все еще бредит?

– Идем-ка к тебе, друг мой… нам надо поговорить.

Жос понимающе кивнул и, махнув рукой приказчикам, повел жреца наверх, в свой кабинет. Мальчишка-ученик, что помогал Чикмару на складе, утром еще разжег огонь в двух больших бронзовых жаровнях, так что там было тепло. Едва войдя, Жос взялся за ведро с углем и подбросил пару лопаток в нижнюю часть жаровен, а потом поставил кипятиться воду для отвара. Лейф снял свой плащ, под которым оказался простой шерстяной костюм, повесил на изящный медный крюк свою шляпу и наконец уселся в кресло поближе к теплу.

– Замерз? – участливо спросил Тролленбок, наливая вино в жестяной кувшинчик.

Он вставил кувшин в гнутую округлую кастрюльку, где грелась вода, потер руки и принялся доставать из шкафа сыры и свертки с дорогими копченостями. В дверь стукнули: мальчишка, посланный Чикмаром в ближайшую пекарню, принес горячую ароматную лепешку с травами. При виде его испачканной чернилами рожицы отец Лейф улыбнулся, взмахнул рукой в кратком жесте благословения. Жос едва слышно вздохнул. Простое движение кисти жреца было большой поддержкой для старательного пацана.

– Не скажу, что замерз, – медленно проговорил Лейф, глядя на огонь за бронзовой решеткой, – н-но… Видишь ли, Кобус действительно видел над берегом воздушный корабль. И этот корабль не был пеллийским.

– Он описал его тебе?

– Вполне точно, в деталях. По-видимому, это относительно небольшая машина с двигателями на жидком топливе, которые оснащены глушителями нового типа. Кобус видел, как они уходили в сторону моря, и вот что интересно: он слышал слабый шум винтов на малых оборотах, однако гула моторов почти что и не было. И запах выхлопа, по словам Кобуса, ни на что не похожий. Он парень толковый, выписывает из столицы технические журналы – так вот недавно там писали, что у лавеллеров вроде как появились двигатели совершенно нового типа, с воспламенением от сжатия. А корабль, судя по его виду, именно из Ла-Велле.

– С чего такая уверенность? – спросил Жос.

Отец Лейф молча вытащил из висевшей на спинке стула сушки блокнот с заткнутым в спираль карандашом и принялся рисовать что-то.

– Лавеллеры любят изящество линий и придают огромное значение внешнему виду любой вещи. У них есть такая профессия – «промышленный художник», и многие из этих ребят – богатые люди, ими восхищаются, их приглашают в самые лучшие дома, о них пишут в газетах. Вот… примерно такой корабль висел над нашим берегом этой ночью.

Жрец закончил рисовать и протянул блокнот Тролленбоку. Тот молча взял его в руки и не без удивления всмотрелся в вытянутый силуэт с сильно заваленными к корме килями. Корабль походил на стремительную рыбку, самой природой предназначенную для скорости в любых стихиях.

– Красивая машина, – признал он. – И похоже, что над ней действительно работал одаренный художник. Наши королевские крейсера рядом с таким аппаратом выглядят жирными неповоротливыми свиньями.

– Да, но они способны пересечь океан, – возразил Лейф, возвращая блокнот в сумку, – а этот корабль вряд ли может нести на себе столько топлива. Думаю, что путь из Ла-Велле и обратно – это почти что предел для него. Это что-то вроде яхты. Кстати, подобные обводы имеет и один пеллийский корабль, но это аппарат князя Лоттвица, а что там в голове у этого странного господина, не ведомо никому на свете.

– И где все это происходило? Или Кобус не помнит?

– Кобус был еще в море, и ничто не предвещало появление Черной волны. Впрочем, он с ней не знаком, так что винить его в самонадеянности не стоит. Корабль висел на двух якорях в той бухточке, что в глубине, к северу от мыса Майн. Собственно, мыс прямо там и берет свое начало. Там старая роща широколистной пряницы, так что зацепиться есть за что. А ветра в эту ночь не было вовсе. Лавеллеры хорошо изучили нашу карту погоды, а?

– Собственно, в этом визите нет ничего противозаконного. – Жос в задумчивости потер подбородок и бросил в рот ломтик сыра. – Наши отношения с Ла-Велле самые дружественные, и прибытие какого-нибудь, скажем, богатого предпринимателя в нашу дыру – дело совершенно нормальное. Корабль мог поломаться или еще что. Если на борту не было никакого товара, уведомлять таможенников незачем.

– Все верно, – Лейф выпил стакан подогретого вина и поднял палец, – кроме одного. На башне Лерна горел странный рассеянный свет, а возле нее стояли люди в светящихся одеждах!

– У башни теперь есть хозяин, – пожал плечами Тролленбок.

– Вот как? Я не знал об этом.

– Да, вчера у меня появился его слуга, по виду из южных аристократов, попросил кой-какие лечебные травы. Мы немного поболтали: его хозяин вступил во владение усадьбой Лерна как наследства от деда. Я еще успел немного удивиться: чтобы там жить, нужно с ходу всадить не одну тысячу. Но деньги, видно, у нового хозяина водятся.

– И конечно, новому хозяину ничто не мешает иметь богатых друзей из Ла-Велле. Вот только знаешь что, Жос? Покажи мне у нас тут хоть одного богатея, который своей волей взял да и поселился на этом продуваемом берегу.

Тролленбок крякнул и снова взялся за сыр. Лейф был прав – Воэн, несмотря на близость столицы, состоятельная публика пока что обходила стороной. Причины искать можно было долго – и вечные ветры, делающие зиму откровенно мерзкой, и несколько крупных фабрик, – впрочем, Жос этому делу даже радовался. Меньше денег – меньше шума, а ему и так всего хватало.

– Значит, принесло нам соседа со странностями, – заключил Жос.

– Говорить о странностях пока рано, – Лейф со вздохом поднялся, взял свою сумку, – но принюхаться стоит. Нет мне покоя от этого «рассеянного света», а почему – вспомнить не могу, хоть ты убейся. Да и ладно б сам я его видел, а то со слов Кобуса – пойди пойми…

* * *

Через три дня Кобус встал с постели и объявил о том, что чувствует себя лучше прежнего, но в море больше не пойдет, а про рыбалку даже думать не хочет. Двое его приятелей, мясник Дилло и отставной сержант-артиллерист Форис, задумали устроить по этому поводу пирушку: Кобус, однако, твердо заявил, что все расходы возьмет на себя, так что в большом доме пекаря с самого утра суетились у плиты женщины. За вином Кобус отправил мальчишку-ученика, а сыр и пряности решил купить сам. Таким-то образом ноги привели его в лавку Тролленбока, в которой после обеда не было ни единого посетителя, и Жосу только и оставалось, что зевать у прилавка, отпустив всех приказчиков пораньше.

– А, Кобус! – искренне обрадовался он, едва звякнул дверной колокольчик. – Ну здравствуй, парень, здравствуй! Кумушки наши уже доложили мне, что ты наконец поправился и чувствуешь себя вроде как неплохо.

– И вам здравствовать, хозяин Жос, – вежливо поклонился Кобус. – Да уж, отогрели меня: кости еще ломит немного, но то уже дело времени. Зиме конец, так что пройдет и это.

Тролленбок отсыпал гостю несколько закруток пряностей к рыбе и мясу, завернул в вощеную бумагу два изрядных куска сыра. Кобус рассчитался, но уходить не спешил, рассеянно глядя на полки с банками и деревянными лотками.

– Вот вы, дядюшка Жос, моряк и повидали на своем веку немало всякого, – заговорил он наконец.

– Ну, кое-что действительно повидать пришлось, – ухмыльнулся Тролленбок, – куда без этого? На море, парень, много чего случается. Иной раз сам поражался – как боги сохранили? Ну, а ты? Говори уж, раз начал. Стесняться нечего, я ж не болтушка старая, мне до сплетен дела нет.

– Да вот огонь тот… Видите ли, я читал, что «эльтовы светляки» иногда вспыхивают на кончиках мачт и так далее, и многие раньше этого пугались, считая дурной приметой, но на самом деле такие огни – явление электромагнитного порядка, вполне объяснимое современной наукой. А я вот что-то другое видел, совсем другое…

– Видел я и «светлячков», перед штормом пару раз такое было, – кивнул в ответ Жос. – Ничего удивительного в них нет, хотя красиво, конечно. Но что тебе там привиделось-то, Кобус? Что тебя с ума сводит?

– Свет на старой башне, дядюшка Жос. Зеленый свет в сторону моря, и какой-то он рассеянный был. Не понять даже – электрический или нет. Как будто множество лучиков сквозь туман. А когда корабль якоря поднял и сам подниматься начал – он кормой к берегу стоял, значит, над сушей разворачивался, – так свет тот моргнул дважды и погас. А через минуту буквально волной меня понесло.

– Когда-то башня была маяком. – Жос широко улыбнулся и успокаивающе поднял руку. – Скорее всего, новый хозяин установил мощный прожектор и провожал гостей.

– А люди в светящейся одежде? Как призраки, клянусь вам. Двое их было. Никогда такого странного зрелища не видел!

– Тут уж ничего не скажу тебе, парень…

– Думаете, причудилось? Э нет… Ну да ладно, хозяин Жос. Спасибо вам за сыры да за травки ваши, пойду я!

– Не забывай про вино горячее сегодня, Кобус!

– Это уж как положено. Я забуду – так друзья забыть не дадут!

Солнце скрылось за острыми крышами на западе. Жос выгреб из кассового ящика выручку, уложил купюры и монеты в плотный мешочек с завязками и запер лавку. Он уже потянулся к шнуру, опускающему тяжелые плотные шторы, как в стекло двери кто-то пару раз стукнул. Тролленбок повернул голову, ожидая увидеть припоздавшего покупателя, но на улице стоял мальчишка в плотной суконной куртке, хорошо ему знакомый, – старший сын печника, который топил печи в храме у отца Лейфа. Жос тотчас же крутнул рукоятку замка, поднимая вертикальный засов:

– Заходи скорее, Тиль. На улице еще не жарко. Что, папаша прислал за травками к рыбе? Я уж и закрыться успел, как видишь.

– Н-нет, хозяин Тролленбок, – зябко поводя плечами, ответил мальчик. – У меня записка вам от его святости. Велел поспешить.

Жос повернулся к прилавку, достал из ящика медовую конфету и протянул ее Тилю.

«Жду тебя к ужину, друг мой. Есть разговор о делах на берегу. О. Лейф».

– Возьми кусочек сыру для матушки, – приказал Жос, – и пока что подожди меня: сейчас я оденусь, и пойдем вместе. Вы ведь живете через улицу от храма? Вот и хорошо. Уже темнеет, и тебе будет со мной спокойней.

Наверху он сунул за пояс шестизарядный пистолет, проверил, на месте ли кошелек – мало ли что там взбредет в голову фантазеру Лейфу, – и, взяв в руки теплый овечий кожух, вернулся в лавку.

С юным Тилем они расстались у задней калитки храмовой ограды. Защелка оказалась задвинута назад: здесь ждали гостей. Тролленбок прошел короткой дорожкой мимо голых сейчас цветочных кустов и постучался в дверь кухни. В окнах горел яркий электрический свет. Дверь открыла Мила, симпатичная и крутобокая служанка Лейфа. Увидев Жоса, она радостно улыбнулась и посторонилась, пропуская гостя в теплый коридорчик.

– Отче велел по-простому сегодня, – шепотом сказала она. – Вот что-то вид у него уж очень серьезный, как бы не задумал опять чего.

– То уж ему решать, – хмыкнул Тролленбок.

За боковой дверью находилась небольшая столовая, где Лейф обычно обедал. Гостей он там принимал редко, и только самых близких себе. Мила потянула дверную ручку, и на Жоса дохнуло жаром камина. В освещенной двумя настенными лампами комнате за столом сидели сам настоятель и лейтенант Велойн, как всегда подтянутый и отчего-то явно мрачный.

– А, вот и ты, – Аствиц махнул рукой Миле, веля убираться восвояси, – садись. Надеюсь, ты не успел поужинать?

– Нет. – Жос пожал руку Велойна, сел на высокий старинный стул. – Что-то вы очень невеселы, друзья мои… Поделитесь со мной своей печалью. Чем я могу помочь?

– Это вопрос сложный.

Жрец придвинул к Жосу тарелку с тушеным мясом, налил в кружку подогретого вина, а потом вдруг щелкнул пальцами, указывая на отставного лейтенанта:

– Сей сын мой недостойный считает меня параноиком.

– А кем же еще? – фыркнул Велойн. – Напридумывал наш отче такого, что у меня аж волосы шевелятся!

– Погодите, друзья мои, погодите… Отец Лейф, разумеется, еще тот фантазер, но зачастую его фантазии оказываются очень даже реальными. И при чем тут паранойя?

– Ты старого Мукли помнишь? – Лейф в упор посмотрел на Жоса. – Того, что вечно по холмам прибрежным шатается, на зверушку мелкую охотится? Еще собаки у него здоровенные такие?

– Помню, – жуя, дернул плечом Тролленбок. – А что?

– Ну вот сегодня утром Мукли вокруг башни Лерна болтался. А потом прибежал ко мне, весь трясущийся. И не от холода он трясся. Собаки его в сотне локтей от башни выть начали и с поводков рваться. Да так выть, как никогда в жизни не выли. Ветер с моря был… что они там учуять могли – человеку не понять, но псов сумасшедшими обозвать трудно. Да и Мукли тоже – перепуган старик был до слез. Смерть чужую, говорит, учуяли, кровь: иначе не воют так собаки. Может, я не обратил бы внимания на все эти стариковские страхи, да вот понимаешь – вспомнил я, почему меня зеленый огонь после рассказа Кобуса тревожил, покоя не давал. Был когда-то у лавеллеров мерзейший культ, адепты которого верили, что черпают потустороннюю силу, пожирая людей.

– Как?! – едва не подавился Тролленбок. – Людей? Святители и небо, да что же это такое? И как это можно было терпеть? Пусть мне кто-нибудь еще раз скажет, что мы не любим проклятых лавеллеров без всяких на то оснований!

Аствиц сморщился и махнул рукой, веля Жосу замолчать.

– С этим культом боролись безжалостно, людоедов заживо скармливали морским змеям, но толку было мало, все равно время от времени возникали тайные общества, внутри которых ходили некие древние книги с описаниями безумных ритуалов, и разорвать этот круг никому не удавалось. Все это продолжалось довольно долго, но триста лет назад властям удалось вроде как накрыть основное гнездо культистов и казнить всех старейшин. Тогда же был разгадан и секрет «зеленого пламени», которым якобы «окутывались» старейшины при исполнении церемоний – какой-то минерал, порошок из него смешивается с насыщенной медью синей глиной южных островов, добавляется вытяжка из крови одного глубоководного моллюска, и получившаяся паста испускает яркое зеленое свечение часа два, а то и три. В темноте это выглядело особенно эффектно, легко совращая тупоголовых идиотов, способных верить в «силу с той стороны».

Жос отодвинул от себя тарелку. Годы странствий по морям и океанам научили его серьезно относиться ко многим вещам, которые на первый взгляд казались абсолютнейшей дичью. Об отвратительном культе из Ла-Велле ему слышать еще не приходилось, однако в кое-каких заморских странах Тролленбок видывал чудеса не менее гнусного свойства.

– Зеленый свет… – пробормотал он. – А не был ли этот зеленый свет общим символом секты, опознавательным ее, так сказать, знаком?

– Именно что был! – возбужденно махнул рукой отец Лейф. – Лампы заправляли маслом, в которое примешивали порошок, дающий устойчивое зеленое горение. Именно про зеленый свет – хотя тут, конечно, речь шла об электрическом прожекторе со светофильтром, – и рассказывал Кобус. Все совпадает, до мелочей!

– То есть все это нужно понимать так, что сюда летают какие-то суеверные скоты из Ла-Велле, чтобы сожрать в башне… кстати, а кого они там жрали-то? – зафыркал лейтенант Велойн. – У нас в округе, насколько я помню, давно уже никто не пропадал. Да и почему они выбрали себе такое интересное место? Кругом полно народу, хуже того, под боком – столица! Да случись что, сюда вмиг налетят тысячи парней из Стражи, а если надо, так и солдат пришлют, вон в Эфри целая тяжелая бригада стоит, гвардейцы! Хорошо, понимаешь, устроились. Ха!

– О, понятно, вы упорно продолжаете считать меня идиотом. – Лейф вздохнул и сел на стул, прикусив задумчиво палец.

– Ни в коем случае, – помотал головой Жос Тролленбок. – Но ключ к делу действительно находится в башне. Человек, вступивший в наследство, явно располагает заметными средствами, однако кто бы объяснил мне, зачем ему эта старая развалина? Там не было электричества – провели. Не знаю, что с водопроводом, но думаю, его восстановление тоже стоило ой как недешево. Зачем, господа мои? Отчаянная любовь к покойному дедушке? Хотел бы я в это поверить, да увы – ладно б у нас тут был модный курорт, тогда, конечно, все эти вложения имеют смысл. Но Воэн пока что остается дырой и пристанищем для невзыскательных парней типа нас с вами.

– И что, все дело именно в башне? – кисло рассмеялся Велойн. – Ой-ой-ой. И где же это я поселился, а?

– В очень старом городе, полном старых тайн, – без тени усмешки ответил ему Тролленбок. – И тайны эти зачастую отвратительны. Сколько историй о призраках и незавершенной мести я слышал здесь – не услышишь нигде, разве что на Севере, в крепостях среди синих лесов. Давайте-ка, друзья, будем наготове, но спешку оставим на потом. Законным способом нам в башню не проникнуть. Однако же живем мы с вами в Пеллии, а значит, без чиновных душ у нас не сделать ни шагу. На каждую блоху найдется нужная бумага. Важно только знать, где ее искать.

* * *

Следующим утром Жос оставил лавку на попечение старшего приказчика, а сам отправился к себе. Из большого резного шкафа, подпирающего потолок спальни, он вытащил дорогой костюм с золотыми пуговицами. В нижнем ящике обнаружились сверкающие лаковой кожей туфли, а из верхнего отделения появилась широкая шляпа с бархатной каймой и парой камней на узле ленты. Осмотрев себя в зеркале, Тролленбок накинул на плечи отороченный мехом плащ, взял кожаный портфель и вышел через кухню сперва в сад, а потом на заднюю улочку.

– На ратушную площадь, голубчик, – велел он ожидавшему его извозчику, – да не спеши, мне ни к чему.

Пегая лошадка неторопливо вытащила коляску на холм, взяла правее, и скоро в серой узости переулка замаячил спящий сейчас фонтан главной площади города Воэна. Полумрак закончился ярким светом, почти весеннее солнце играло на белых стенах биржи и королевского суда; рядом тянулся в небо охряный шпиль ратуши. Тролленбок выбрался из коляски, радостно вдохнул все еще холодный, но какой-то уже пьянящий воздух и стал подниматься по широкой каменной лестнице. В просторном и почти пустом зале с деревянными панелями на стенах он подошел к окошку дежурного распорядителя:

– К его милости господину Дибсу. По письму, отправленному вчера. Мое имя Тролленбок, Жос Тролленбок.

Румяный молодой служащий с уважением посмотрел на шляпу Жоса и принялся рыться в толстом журнале у себя на столе.

– Именно так, ваша милость, – закивал он. – Господин Дибс готов принять вас в любое время до обеда… Прикажете проводить? Я вызову посыльного.

Тролленбок величественно наклонил голову.

Господин Дибс, начальник отделения королевской таможни Воэна, встретил Жоса как давнего приятеля. Молодая девушка в сером мундирчике принесла поднос с кувшином горячего отвара из сушеных ягод, а сам таможенник достал из буфета несколько коробок со сластями.

– Весна не будет теплой, – заметил он, наливая Жосу полную кружку.

– Мне тоже так кажется, – согласился Тролленбок. – Морские птицы все еще сидят в скалах.

– Да-да, – Дибс вернулся за письменный стол и, пригнувшись, достал из ящика довольно объемистую папку с завязками. – Ваше письмо, которое доставили мне вечера вечером, озадачило меня до крайности, – сообщил он. – Я едва дождался утра, чтобы прийти в контору и сразу же отправить делопроизводителей рыться в архивах ратуши. Если то, о чем вы писали, подтвердится, то дело это дойдет до столицы. Обвинения могут быть чрезвычайно серьезными.

– Но, судя по вашим глазам, в этой папке содержится кое-что интересное, не так ли? – хмыкнул Жос.

– Как вам сказать… кое-что есть. У этой башни, оказывается, очень темная история, и совсем недаром древняя развалина подолгу стояла без хозяев. Что б мы делали без пеллийской привычки фиксировать любое событие и аккуратно складывать бумажки, а, Жос? Иногда мы в них просто тонем, конечно, но вот в таких случаях, как сейчас… В общем, сто с лишним лет назад во владение башней вступил некий Колло Тиссо, дворянин с Востока, точнее, с острова Роой. Известно о нем немного – служил в королевском почтовом ведомстве, по линии матери был связан со старыми столичными фамилиями, – ничего, в общем, примечательного. Но! Дед его, оказывается, был казнен храмовым судом… Вы знаете, насколько редко такое случалось, так что событие было знаменательное. Деда господина Тиссо обвинили в очень странных вещах, а именно в связях с мистиками-изуверами из Ла-Велле и чуть ли не в «пожирании человеческой плоти» – так в документе. Причем приговор вынесли очень быстро, на обжалование дали сутки, что нонсенс! – и тут же удавили в храмовом подземелье. Видимо, жреческий совет был абсолютно уверен в том, что делал, иначе они не рискнули бы убивать человека, подставляя собственные шеи под королевский меч. Господин Тиссо, прожив в усадьбе двенадцать лет, тоже кончил свои дни не самым лучшим образом: был сброшен со скалы толпой пьяных молодчиков из окрестных рыбацких селений, с которыми вроде как имел давний конфликт малопонятного свойства. Доказать, что его именно сбросили, в суде не удалось, так что записано было: упал в результате внезапного сердечного приступа. Судья, кстати, к господину Тиссо теплых чувств не испытывал, было там то еще дело, когда Тиссо привез из столицы аж два воза каких-то ящиков, потом заплатил ломовикам меньше положенного, а те пошли к приставу. А Тиссо – к судье. И потянулось «дело о трех медяках».

– Думаю, человек он был не самый порядочный, – скривился Тролленбок.

– Да просто говнюк, если называть вещи своими именами. После его смерти примерно через два года в башню въехал вдовец из столицы, связанный с Тиссо по линии бабки, только и он прожил недолго, так как всего лишь годом позже его нашли в петле. Потом, – Дибс похлопал рукой по папке, – в башне жил какой-то тихий старый пень, померший своей смертью, да и все. Стояла она пустой. И никто ее не грабил, что интересно.

– В Воэне в чужие дома лезут редко, очень редко. – Тролленбок задумчиво поскреб подбородок и посмотрел на таможенника с некоторым разочарованием во взгляде: – То есть оснований для визита к господину хозяину у нас нет? Кстати, как его зовут-то?

– Хм-м…

Дибс вынул из папки желтоватый лист гербовой бумаги с зеленой печатью и прочитал, повернув к свету:

– Господин Эйно Беррубедми, отставной финансовый советник из Лукки, остров Роой. Каков, а? Документы на наследство оформлены в столице, он был связан с прежними хозяевами башни Лерна по линии, опять-таки, матери. Есть от чего взволноваться, дружище Тролленбок!

– Слушайте, Дибс, а ведь фамилия у него наполовину лавеллерская. Кто-то из его предков явно был родом оттуда, фамилия была трехчастная типа Берр-У-Бедми или что-то в таком роде.

– Я тоже так думаю, Жос. Но увы – все это, хоть даже вместе взятое и друг на друга помноженное, не дает нам ни малейшего права на вторжение в частную жизнь этого господинчика. Вот разве что отставной гусар напишет заявление на мое имя, тогда…

– Ага, а господин пристав поверит человеку, которого несколько раз приложило о камни, и бред его обсуждал весь город. Сейчас! Единственное, что вы можете сделать, это приказать ночному патрулю держаться поближе к мысу, но так, чтобы стук двигателя не был слышен в башне. И, конечно, быть наготове, если что.

На этом Жос покинул господина начальника таможни, чтобы вернуться к себе. В лавку он не спускался до самого закрытия, а потом почти напугал старшего приказчика Чикмара своим непривычно мрачным видом. Чикмар даже подумал, не случилось ли чего, но лезть к хозяину с вопросами не решился.

Два или три дня после этого он появлялся в лавке только к обеду, остальное же время то сидел у себя в кабинете, то шатался по окрестностям без всякой явной цели. Вдова Тилениус, проезжавшая в коляске по дороге на Корви, видела его у рощи на берегу возле мыса Майн и порядком удивилась такой встрече, так как Тролленбок раньше не очень любил прогулки в холодную погоду.

Впрочем, весна уже властно вступала в свои права, солнце светило все ярче, над морем появились стаи пестрых птиц, что означало неизбежный и скорый приход лета. В один из таких солнечных дней, когда стены домов окрасились нежной предзакатной охрой, дверь лавки звякнула, пропуская статную девушку в расшитой бисером овечьей жилетке.

– А, Юлла, – заулыбался Тролленбок. – Проходи, красавица, проходи. Давненько мы с тобой не виделись. Как папаша твой, как здоровье? Кобус-то отошел уже, наверное?

– С папашей, хвала богам, все отлично, а вот Кобус… Вроде как здоров, да чует мое сердце – не то с ним что-то.

– Спит плохо?

– Да нет, спит как прежде, только вот работу забросил и каждый день в столицу ездит. А зачем – сам не говорит, а у него особо и не спросишь, он если молчит, так все тут, камень… Что он там делает? Вчера вернулся совсем задумчивый и на сегодняшний вечер друзей собрать решил. Мы с матушкой полпоросенка купили, испекли уже. Матушка говорит: такой он человек хороший, пусть выпьет с парнями как следует, глядишь, и отпустит его. А то сам не свой после той ночи.

– Может, просто на закупки ездил? – поднял брови Жос. – Ну не говорит тебе, так мало ли что, вдруг заказ крупный нашел?

– Ох, вряд ли, дядюшка. Вчера приехал – пальцы в чернилах засохших, и бумаги какие-то в сумке у него были. Может, конечно, и документ какой подписал, да только не верю я что-то. Ой, не верю!

Набрав пряностей, Юлла ушла. Тролленбок проводил ее долгим встревоженным взглядом, а потом, пожав плечами, углубился в разбор счетов от поставщиков. В ночь он спал паршиво, два раза вставал, грел вино с травами в крохотном, на два глотка, кувшинчике. Погода стояла безветренная, хорошо слышно было, как перегавкиваются собаки в верхней части города, застроенной небольшими частными домиками. Утром Жос встал с тяжелой головой, отпер лавку и сразу же уехал в банк братьев Ландри, где просидел почти до самого вечера, сводя дебет с кредитом и обжираясь медовым печеньем: Ландри знали его давно, так что без угощения оставить не могли.

К вечеру хлынул дождь, продолжавшийся до полуночи. Сильно утомившись за счетами, Жос лег почти сразу после ужина и на этот раз спал весьма крепко. Когда восток окрасился серым, на конюшне негромко заржала одна из его лошадей. Тролленбок открыл на мгновение глаза, прислушался, потом заснул снова. Часа через полтора он поднялся, умылся и пошел вниз, в кухню, где служанка Фильва уже гремела посудой. Спускаясь по боковой лестнице, Жос внезапно услышал, как кто-то стучит в двери. Он тут же развернулся, прошел коротким боковым коридором и оказался в прихожей.

– Хозяин Жос! – звал его мальчишеский голос. – Просыпайтесь, скорее! Хозяин!..

Тролленбок рывком распахнул дверь и увидел Тиля, сына печника.

– Что стряслось, парень? Что ты такой перепуганный?

– Говорят, Кобус с ребятами пропали. Вчера утром куда-то ушли и с тех пор ни слуху ни духу. Дядюшка Кройн всех соседей поднимает, а вам, вот, записка от его святости!

«Экипируйся как следует и мчись ко мне. Думаю, дело не терпит промедления!» – прочитал он неровную строчку. Отец Лейф явно был взволнован, и буквы наползали одна на другую.

– Беги в храм, скажи, я сейчас буду!

Оседлать коня было делом недолгим. Крикнув Фильве, чтобы она ждала Чикмара в лавке и не беспокоилась насчет обеда, Тролленбок быстро оделся, не забыв про стальной нагрудник и пару пистолетов с запасными обоймами, после чего вывел коня на заднюю улицу. Через пять минут он был уже возле храма. Из кухни слышался голос Велойна, о чем-то спорящего с Лейфом. Жос резко постучал; открыл ему сам жрец, одетый в плотную синюю куртку и кожаные штаны. На боку висела знакомая Жосу шпага.

– Хвала богам, – выдохнул Аствиц. – Добрые горожане уже поехали обшаривать окрестные кабаки, но мы, увы, знаем, что это ни к чему. Смотри. – Он метнулся к столу и протянул Тролленбоку лист бумаги, с обеих сторон исписанный крупным ровным почерком старательного ученика. – Наш бедолага гусар ездил в публичную библиотеку Королевского Исторического Общества и нашел там то, что искал.

Жос пробежался глазами по тексту. По всей видимости, перед ним было нечто вроде пересказа какой-то научной статьи, речь в которой шла о страшном культе «Зеленой силы» в Ла-Велле, – о тех самых людоедах, упомянутых недавно Лейфом.

– Получи парень приличное образование, мог бы далеко пойти, – вздохнул Тролленбок. – Дай теперь и мне клочок бумаги. Твоя служанка здесь? Пусть мчится в дом начальника таможни Дибса и передаст ему вот это…

– А пристав? – спросил Велойн, высовываясь из-за спины Лейфа.

– А пристава мы вряд ли растрогаем, он у нас человек без малейшей фантазии.

* * *

«Верхняя дорога» в сторону Корви, петлявшая меж прибрежных холмов, напротив мыса Майн уходила вверх, теряясь среди ухоженных общинных садов, но в северную бухточку от нее отходила тропа, которой пользовались рыбаки. Заросли пряницы у берега позволяли спрятать лошадей и добраться до башни, не особо рискуя быть замеченными. Отец Лейф пытался настаивать на том, что необходимо попытаться проникнуть в башню Лерна, не дожидаясь, пока Дибс соберет своих людей и доберется до мыса, но Жос и лейтенант Велойн только качали головами.

– Хозяин со слугами перестреляют нас и будут в своем праве, – хмурясь, заявил Велойн. – Потом они, возможно, и поверят, что перед ними жрец, да только вот нам с вами от этого легче не будет.

– Я думаю совершенно о другом! – кусая губы, возражал отец Лейф. – Совершенно не исключено, что несчастные ребята еще живы, но счет их жизням идет уже на минуты! Первые утренние часы – самое время для изуверов. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Недаром в древних культах жертвы богам всегда приносились или перед самым рассветом, или сразу после. «Зеленая сила», по сути, и есть древний, доисторический культ, возрожденный на новом уровне.

– Думать надо том, что двое из этой троицы служили королевскими солдатами, а третий – мясник и сын мясника. Однако же постоять за себя они почему-то не смогли, – морщась, скреб подбородок Тролленбок. – Мы с Эстайном – люди военные и хорошо знаем, что такое тактика и стратегия. Не думаю, что нам стоит ломиться туда, где нас могут прикончить без долгих разговоров.

Остановились в конце концов на том, что Лейф и Велойн отправятся на разведку, а Жос будет ждать в роще, приглядывая за дорогой, так как Дибса он знал лично и тот наверняка рад будет получить информацию именно от него. Жос показал друзьям, где проход в плотных зарослях кустарника, окружавших усадьбу, а где дорожка к главному входу.

– Сбоку, с южной стороны, там полуразваленная конюшня, в ней можно спрятаться, если что. Там же видны окошки каких-то подвалов, но близко я, конечно, не подходил, наблюдал с тех вон холмов, – пояснял он. – И помните, что на вас, возможно, будут смотреть сверху, а это во многом меняет дело. Сверху, Лейф!

Лейтенант сбросил с себя плащ и шляпу, оставшись в кожаной безрукавке и грубых суконных штанах, заправленных в сапоги.

– У тебя нет панциря, – сухо заметил Жос. – А мой будет болтаться…

– Да плевать, – ответил Велойн; на поясе у него висела кобура с длинноствольным морским пистолетом.

Они с Лейфом исчезли в глубине рощи, чтобы несколько минут спустя появиться на узкой тропке склона. До башни было уже совсем недалеко. Качая головой, Жос проводил их взглядом и повернулся к дороге. Как бы Дибс ни спешил, но на то, чтобы собрать хотя бы два десятка патрульных и выдвинуться из города, ему требовалось время.

Солнце пряталось в тучах, которые обещали вот-вот разродиться дождем. Жос хорошо знал эти весенние дожди – мелкая пелена, смешанная с туманом, способная скрыть человека чуть не в десяти шагах: пройдешь рядом, да и не заметишь.

Жрец и лейтенант вернулись на удивление быстро. Оба тяжело дышали после бега, а лицо отца Лейфа покрывала испарина, а глаза у него были белыми от ужаса.

– Они поют, – прохрипел он, срывая с седла своей лошади флягу, – поют какой-то гимн, на три голоса, и это не язык Ла-Велле, это что-то древнее.

– Поют в подвале, – вмешался Велойн, пока Лейф жадно глотал вино. – И клянусь, мне послышался какой-то хрип. Как бы это не Форис – я часто болтал с ним возле храма отца Лейфа.

– Форис, точно, – все еще отдуваясь, подтвердил тот. – Надо ломать заднюю дверь, она на вид не слишком крепкая. Все окна зарешечены, и решетки в два пальца толщиной… Там у конюшни стоит крытый грузовик… пока пустой. Что-то они вывозить собрались. Но сперва явно кого-то прирежут. Идем, Жос, может, еще успеем кого-нибудь спасти.

Тролленбок посмотрел на Велойна, и тот ответил ему мрачным кивком. Обсуждать было нечего. Жос вытащил из седельной кобуры тяжелый карабин, стоящий на вооружении у королевских саперов, вставил обойму на шесть патронов и рывком продернул затвор.

– Пошли, – сказал он.

Мокрая трава на склоне скользила под подошвами сапог, и все же Жос спешил изо всех сил. Башню они обошли слева, встали под черной от старости дверью, прислушались. Теперь и Тролленбок отчетливо слышал странное горловое пение, напоминающее рык.

– Там, в подвале, – указал большим пальцем Велойн.

– Ясно. В сторону!

Жос отбежал на несколько шагов и, не целясь, выстрелил с бедра. Пуля вышибла старинный замок вместе с дверной ручкой и приличным куском дерева. Пение внизу смолкло, но Велойна и Лейфа остановить было уже невозможно, они снесли искалеченную дверь ногами и влетели в затхлую тьму. По всей видимости, черный ход вел в коридор кухни – впереди было светлее, и ощущалось дымное тепло печи. Держа перед собой шпагу, жрец промчался через кухню, повернул направо, ударил легкую внутреннюю дверь ногой и едва увернулся от мелькнувшей из полутьмы табуретки. Сзади оглушительно грохнуло; открыв глаза, Лейф увидел перед собой крупного мужчину в какой-то слабо светящейся накидке, который стоял, зажимая рукой окровавленное плечо. На голове у него красовалось нечто вроде диадемы с небольшими серебряными рогами. Без всяких раздумий Лейф ударил незнакомца рукоятью шпаги в лоб, и тот рухнул, успев выкрикнуть короткое ругательство на лавеллийском языке.

Велойн змеей просочился мимо жреца и бросился к темному провалу ведущей в подвал лестницы. В руке у него был пистолет. Дверь в темном коридоре оказалась заперта изнутри, но дерево давным-давно сгнило, а отремонтировать ее, по-видимому, новый хозяин башни еще не успел: Велойн и Жос налегли как следует, раздался влажный хруст, и дверь слетела с бронзовых петель. Жос пошел первым, и не зря. В грудь ему ударил кинжал, но пробить панцирь, разумеется, не смог. Жос увидел перед собой движущееся зеленое пятно, в котором не сразу разобрал того самого худощавого южанина, что приходил к нему в лавку. Тролленбок с размаху «подмел» его прикладом карабина и успел, попав по ногам. Взвизгнув, мужчина рухнул на колени, но тут же вскочил, поднимая правую руку. Оружия у него не было, однако сдаваться он не собирался: в голову Жоса полетел какой-то странный предмет, похожий на маленький серп. Тролленбок успел заметить бросок боковым зрением и выстрелил, целясь в ногу. Пуля ударила «слугу» в левое бедро, брызнула во все стороны кровь, и тот свалился, как мешок с костями. Велойн стоял уже рядом, целясь из своего пистолета в третьего, крупного бритоголового человека с такой же, как у прочих, светящейся накидке и с диадемой на голове, только у него вместо рожек ее венчали двойные золотые кольца.

– Где Лейф? – спросил Жос, на миг обернувшись.

– Не знаю, – быстро ответил Велойн. – Где-то там…

Длинное помещение, освещаемое расставленными по полу зелеными фонарями, производило гнетущее впечатление. Фонари освещали хорошо если половину его площади, а дальше зеленый полумрак переходил в тьму, из которой явственно слышались глухие то ли хрипы, то ли стоны.

– Врежь ему по башке, – приказал Жос и двинулся вперед, нащупывая в кармане маленький фонарь на сухих батареях.

Острый луч электрического света вырвал из темноты что-то похожее на довольно высокую пирамиду, задрапированную светлой тканью, и справа от стены – черный прямоугольник дверного проема. Хрипы раздавались именно оттуда. Тролленбок поспешно шагнул в холодную сырость погреба и едва не вскрикнул: на трех металлических столах, накрепко притянутые к ним десятками тканевых ремней, лежали три мужских тела. Никаких видимых повреждений на них не было, но содрогался, издавая при этом невнятный хрип, только бывший артиллерист Форис. Жос выдернул из ножен охотничий нож, разрезал широкий ремень, что закрывал несчастному парню рот, потом посветил на свое лицо.

– Ма-амочки! – завыл Форис. – Хозяин Жос!

– Что с остальными?!

Кобус и мясник Дилло имели вполне устойчивый пульс, однако на свет и удары по щекам не реагировали никак. Жос освободил Фориса, оставил ему фонарь и свой нож, за который бывалый солдат схватился с невероятной яростью, а потом вернулся в зал с зелеными фонарями. К его изумлению, Велойна там не было, зато башня буквально содрогалась от грохота, причем грохотало с разных сторон: сверху и откуда-то сбоку, вроде как снаружи. Южанин-слуга истекал кровью на полу, а третий мирно валялся под странной пирамидой без признаков сознания. Жос наскоро перетянул раненому ногу бечевкой и выбрался наверх, пытаясь понять, что происходит. Звонкий грохот, перемежаемый неистовой руганью, все еще доносился сверху, где находились жилые комнаты, а вот снаружи все стихло. Жос облизнулся, поднимая голову к лестнице, и тут из кухни донесся топот и знакомая уже божба, после чего Тролленбок, благоразумно спрятавшийся в темном углу, увидел господина Дибса в служебном стальном шлеме и панцире с насечкой. В руках у начальника таможни был укороченный ручной пулемет с круглым барабаном, а сопровождали его несколько бойцов, одетых кто как, но вооруженных зато до зубов.

– Дибс! – во всю мочь гаркнул Тролленбок. – Не стреляйте, я тут!

– Жос! Всех святителей да в сучий день! Мы были уверены, что из вас уже готовят жаркое! Пусть расчленит меня святой Бран, если я понимаю, что происходит! Что это за грохот сверху?! Там что, бьют медную посуду?

– Это мы сейчас посмотрим. Отправьте капрала вон туда, там наши парни, живые, и двое в зеленом тряпье, этих нужно арестовать. Вы догадались захватить с собой медика?

– Да, брат Нимус где-то там, сзади. У вас тут раненые?

– У нас и раненые, и отравленные. Капрал! Будьте осторожны с незнакомыми людьми, вяжите их сразу и без разговоров! Драться эта публика умеет не хуже нас. К счастью, они никак не ожидали нашего визита. Да, Дибс! Вы видели еще одного там, на пороге кухни?

– Кого, Жос?

– Тоже раненого… понятно! Давайте наверх, Дибс, только не спешите стрелять!

– Я попытаюсь, Жос, но если вам будет угрожать опасность…

Сверху между тем ударил выстрел, потом Жос отчетливо расслышал гневный вопль Лейфа. Похоже, его святость тоже поминал известных духовных лиц, причем без всякого уважения. Толленбок бегом поднялся на три пролета: здесь было уже светло, – пробежал через узкую, когда-то лакированную дверь. По стене тянулись кое-как проложенные электрические провода: похоже, ремонтом тут особо не занимались, лишь наскоро приспособив башню Лерна для недолгого пребывания. На пороге первой комнаты Жос натолкнулся на Велойна, который сидел, привалившись к дверной раме, и зажимал шелковым платком шею.

– Царапина, – прохрипел он белыми губами. – Не повезло.

Кровь текла по его руке, и Жос с ужасом понял, что дело плохо.

– Идите туда! – Велойн схватил свободной рукой штанину Дибса. – Там Лейфа убивают!

– Нимус! – взревел таможенник. – Эй, сюда, живо! У меня два десятка человек, – сказал он Велойну. – Сейчас вас вынесут. У лекаря есть аптечка, все, что нужно… держитесь!

Где-то впереди снова раздался звон, и послышалась ругань отца Лейфа. Промчавшись через запыленную спальню с разобранной большой кроватью, Жос вбежал в отделанную деревом комнату со множеством шкафов. Аствиц, с ног до головы залитый кровью, стоял за одним из них, сжимая шпагу, поднять которую, похоже, уже не мог, а в дальнем углу сидел на корточках какой-то седовласый мужчина. Правая рука его опиралась на прямой меч огромной длины, который он держал за крестовину. Судя по тому, что крови на мужчине было еще больше, чем на его противнике, держался он из последних сил. Чуть левее седого под широким окном с разбитыми стеклами лежал тот «рогатый», которого Велойн подстрелил в самом начале. Этот уже не дышал, так как Лейф давно перерезал ему глотку.

Мужчина с мечом посмотрел на Жоса и Дибса и вдруг, издав страшный крик, встал на ноги. Клинок взлетел над его головой.

Господин начальник таможни не стал предаваться размышлениям. Пулемет в его руках заревел длинно и ужасно, после чего оказавшийся хрупким меч разлетелся в куски, а стена вокруг фехтовальщика украсилась десятками свеженьких дырок.

– Гниль подлунная, сын тухлой ослицы. – Дибс сноровисто сменил барабан на полный и дал еще одну очередь, на сей раз по потолку. – А ведь это тот самый новый хозяин, Жос. Он, он, как есть он: господин Беррубедми собственной персоной.

– Вы откуда знаете? – поднял брови Тролленбок.

– Как откуда? В документах нотариуса карточка светографическая, все как положено. Когда вы уже привыкнете, старина: мир меняется.

Снизу поднялись несколько солдат. Хозяина башни связали и потащили прочь, меж тем капрал повернулся к своему начальнику – глаза у парня были здорово удивленные:

– Не знаю, как и сказать вашей милости. Там, внизу, еще один труп. Сидит в каменном кресле под шелковым покрывалом. Свежий совсем, с ночи, я думаю. Забит гвоздем в макушку, и корона на голове какая-то.

Аствиц без всякого выражения посмотрел на Жоса, который уже убедился, что ни единой серьезной раны у жреца нет, и разлепил запекшиеся кровью губы:

– Его и привезли из Ла-Велле. Старейшина культа. Хозяин теперь занял его место… Так и должно было быть. Старейшина прибыл сам, по своей воле. Его череп должен храниться в костнице, но сперва – обряд.

– Где? – переспросил шокированный Дибс.

– Где-то здесь, дружище. Эту проклятую башню надо перерыть снизу доверху. Думаю, сундуки или что там – уже подготовлены. Этот господинчик, новый хозяин, взялся за наследство потому только, что ему нужны были древние книги и костница, хранившиеся здесь много-много лет. Ищите, а уж я сожгу все это согласно чину.

И отец Лейф, наскоро заштопанный и весь обмотанный бинтами, не успокоился до тех пор, пока не погасли в полуночном тумане последние искры огромного костра, разведенного им на берегу. Крепкая настойка помогала ему преодолевать боль, а сидящие рядом Жос, господин Дибс и пришедший в себя Кобус смотрели, как трещат в высоком пламени замшелые сундуки, заполненные человеческими черепами, а на самом верху вздымают к звездам зеленые огненные языки три ящика с проклятыми книгами, написанными много-много столетий назад.

– Историки, боюсь, вас не поймут, – пробормотал бывший гусар.

Отец Лейф молча протянул ему флягу.

– Да плевать я на них хотел, – коротко прошипел он распухшими губами.

Андрей Ангелов

Параллельный казус

Из цикла «Безумные сказки Андрея Ангелова»

Иван Матвеевич Сидоров являлся солидным и даже несколько дородным мужчиной 37 лет. Он имел высокий рост, мощную грудь и десяток лишних килограммов жира на животе. Семьи у Сидорова не было, и ему никто в этом смысле не докучал: ни жена традиционным ворчанием о «мало денег», ни теща разглагольствованиями о разной ерунде, ни детки, ежечасно требующие любви, обожания и игрушек.

Иван Матвеевич редактировал местную газету «Ударим по…» и считал, что жизнь удалась!

Жил редактор в Веселом переулке, в квартире № 13 кирпичной «хрущевки». Когда-то в данном жилище обитал знаменитый гений Подколескин. Чем именно был знаменит ученый – Сидорова никогда не интересовало, Иван Матвеевич просто знал, что в его квартире некогда жил какой-то то ли физик, то ли лирик.

У Сидорова была мания! Он любил телевизоры. Все жилище редактора было уставлено красивыми разноцветными коробочками – белые телевизоры, черные, красные и синие… Когда Иван Матвеевич не мог достать телевизор с определенным цветом корпуса, то тогда он красил корпус сам.

* * *

Смотреть ТВ Сидоров не любил в принципе. Он собирал телевизоры ради телевизоров! Однако сегодня редактор как раз включил новый ящик, – с целью проверки его на техническую годность.

– Не зря ж я отдал за тебя всю зарплату, – бормотал Иван Матвеевич, щелкая пультом. – Телевизор должен четко выполнять свои функции, независимо от моих пристрастий.

Новый телевизор был здесь самым большим, самым красивым и самым дорогим! Места сиреневый ящик занял где-то половину комнаты, оттеснив по углам другие ящики.

– Так… давай… ну же… – ворчал редактор, настраивая канал.

Экран шипел белой рябью, иногда сквозь шум прорывался мужской голос, горланящий междометия.

– Обожаю такую ерунду! – вдруг явственно раздалось из телевизора. – Нет, просто обожаю!

Сидоров несказанно удивился, услышав свой фирменный фразеологизм. Но тут ушла рябь, и экран засветился иссиня-белым светом. Вот-вот появится картинка!

– Ага! – закричал Иван Матвеевич.

На экране возникло растерянное лицо мужчины, он недоуменно моргал, глядя на Сидорова.

– Ну, чего смотришь? – подмигнул Сидоров телевизионному изображению. – Пой или пляши! Развлекай меня! Ха-ха…

Мужчина в экране вздрогнул, как-то… неловко повел шеей… ухватился за края телевизора и стал вылезать в комнату.

– Телемертвец! – огорчился Сидоров, живший представлениями конца 1980-х годов, когда Россию наводнили дешевые голливудские ужастики[11].

Мужчина вылез, зачем-то отряхнул коленки, сделал шаг к фанату телевизоров. Подал руку и вежливо сказал:

– Добрый день. Здравствуйте. Меня зовут Иван Матвеевич Сидоров. Я прибыл к вам из параллельного мира, при помощи «переместителя Подколескина».

– Обожаю такую ерунду! – прошептал теперь редактор. – Нет, просто обожаю!

Пришелец… нахмурился. Наклонил голову, внимательно разглядывая визави. Вдруг… схватил редактора за лицо… ощупал… заглянул в ухо… После отстранился.

Иван Матвеевич, находясь в столбняке, вовсю смотрел на пришельца!

Повисла пауза.

– Ты… – прищурился пришелец.

– Идем-ка! – встряхнулся редактор.

* * *

Спустя секунду оба стояли перед зеркалом в прихожей, тупо разглядывая друг друга. Одинаковые глаза, нос, щеки… двухдневная намеренная щетина и шрам на интимном месте! Только прически разные.

– Встречу себя с собой не планировал, – усмехнулся пришелец.

– Как ты сюда попал? – спросил редактор.

– Это Подколескин, он жил тут, – объяснил гость из параллельного мира. – Гений оставил после смерти прибор и инструкцию к нему. И когда я въехал в его квартиру как новый жилец, – то… атрибуты лежали на полу, пыльные и грязные, среди мусора.

– Как же так, лежали?.. Подколескин же был известным гением? – удивился редактор, оживляя в сознании скудные сведения о физике. – Другие ученые должны были просто перевернуть квартиру в поисках гениальных записей!

– Лежать на полу и лежать на столе – это разные вещи, – кратко размыслил пришелец. – Так понимаю.

Помолчали немного, молча пялясь в зеркало.

– Ты тоже гений? – спросил Сидоров.

– Я обычный работник газетного фронта, – с иронией отозвался пришелец. – Но делать изобретения и применять изобретения – это тоже разные вещи. Много лет «переместитель Подколескина» гнил у меня под диваном. А сейчас у меня… кризис среднего возраста, полагаю. Глубоко прозаичная вещь…

– Часто именно банальщина приводит к решающим поступкам в нашей жизни, – понимающе кивнул редактор.

– Что-то вроде того, – согласился пришелец. – К сорока годам мне надоело жить так, как я живу. Во время очередной уборки изобретение гения попалось мне на глаза. Я прочел инструкцию, написанную очень простым языком, без всяких выколбасов… настроил «переместитель Подколескина», и…

Раздался взрыв, прервав беседу.

* * *

Новенький телевизор уже не являлся новеньким. Треснул экран, по сиреневому корпусу прошли глубокие трещины, по комнате стелился дым.

– Что за?.. – вскричал Сидоров.

– Генератор перегорел… – скривился пришелец. – Подколескин об этом написал в инструкции… мол, что сто́ит опасаться…

– И что делать?..

– Хрен не ведаю! – зло крикнул гость из параллельного мира. – Впрочем, ведаю! Слушай!.. – Он вцепился в Сидорова и глазами и руками: – А ты… ты ничего не находил в этой квартире, когда сюда въехал двадц…

– Двадцать лет назад я въехал в эту квартиру, – перебил Сидоров. – Весь мусор после умершего гения я выкинул в мусоропровод. Даже не глядя, что за мусор. Мне очень жаль.

– Что же делать? – прошептал теперь пришелец.

– Ты можешь остаться у меня! – радушно объявил Сидоров. – Предполагаю, что ты холостяк, как и я. Ни детей, ни животных… устроим тебя на работу моим заместителем.

Пришелец сидел на полу и растерянно осматривал комнату, заставленную ТВ-коробками.

– Коллекционируешь телевизоры? – спросил он.

* * *

Всю ночь новообретенные братья-близнецы проводили эксперименты на предмет возвращения в параллельный мир!.. Один телевизор сменял другой, Сидоров по очереди включал ящики, настраивая на нужный диапазон…

– Диапазон волны 36,4. Строго! – сказал пришелец. По мере развития эксперимента он щелкал и щелкал единственной кнопкой на маленькой черной коробочке – «переместителе Подколескина», желая соединить сигнал изобретения с ТВ-волной.

Под утро осовевшие экспериментаторы сидели на полу рядком. Все телевизоры были опробованы. Безрезультатно!

– Надо точно такой же телевизор, что взорвался, – устало заметил пришелец. – Идентичной марки, серии и даты выпуска. Тогда все получится.

– Ты уверен? – спросил Сидоров.

– Подколескин жил и изобретал тогда, когда первые телевизоры только-только появились, – ответил пришелец. – Гений опередил время… Поэтому моя ремарка об идентичности «выходных данных» ящика – это мое собственное предположение, в котором (конечно) я не уверен. Но других вариантов нет. Или все же есть?..

– Где инструкция к аппарату? – спросил Иван Матвеевич. – Может, там хоть намеком…

Пришелец залез в карман, достал сложенную бумагу.

– Дай-ка? – попросил Сидоров с интересом. Гость повертел бумагу в руках и… спрятал ее назад:

– Да нет тут ничего! – молвил он раздраженно.

* * *

Наутро все силы и связи Ивана Матвеевича были брошены на выявление в его городе сиреневых телевизоров. Буквально через час выяснилось, что таких телевизоров в его городе пять.

Два ящика находились в мэрии, а еще два в городской больнице. Данное обстоятельство полностью исключало их изъятие даже на недолгий срок.

– Непременно возникнет шумиха! – с горечью сказал пришелец. – Желательно обойтись «малой кровью».

Пятый телевизор принадлежал школьному учителю Зайкину, который оказался маленьким тщедушным человеком. Парень выиграл сиреневый ящик в благотворительную лотерею, и аренда исключалась. Любой бартер тоже. Была возможность покупки. Зайкин, несмотря на принадлежность к интеллигентам, заломил двойную цену.

– Чтобы собрать такую сумму, мне надо работать два месяца, – поделился Сидоров со своей ксерокопией. – Впрочем, я могу взять в долг у знакомых.

Пришелец задумался, а потом… спросил возбужденно:

– Слушай! Ты обещал меня устроить на работу своим замом!

– Обещал, – подтвердил Иван Матвеевич.

– Энергии в «переместителе Подколескина» хватит как раз на месяц, – развил мысль гость. – Отличный шанс для меня полноценно пожить в твоем мире!

– За месяц мы вдвоем как раз и заработаем сумму, необходимую для покупки нужного телевизора! – догадался Сидоров.

* * *

– Круто! – присвистнул пришелец, осваивая персональный кабинет заместителя главного редактора.

– У тебя заместитель работает в других условиях? – удивился Иван Матвеевич.

– Да, видишь ли… – замялся гость. – У меня… вовсе нет заместителя. Дело в том, что я… обычный журналист, а главный редактор Пронькин.

– Пронькин – это же мой курьер! – воскликнул Сидоров.

– Параллельные миры хоть и похожи, но в главном, – подытожил пришелец. – Детали разнятся, и местами ощутимо.

* * *

…Через 30 дней на полученную зарплату братья-близнецы купили сиреневый ящик у Зайкина. Вечерком телевизор был установлен и настроен на волну 36,4. Пришелец осторожно щелкнул кнопкой на «переместителе Подколескина». Экран засветился иссиня-белым светом.

– Ура! – негромко воскликнули оба Сидоровых.

– Ну… давай прощаться? – предложил Иван Матвеевич.

– Пока! – Пришелец деловито пожал протянутую руку и ступил к ящику. – Обниматься не будем.

Телевизор стоял на высокой тумбе, и его экран был вровень с животом. Пришелец нагнулся, всунул в экран голову и… вдруг обернулся:

– Не хочешь глянуть, что и как там внутри? – предложил он Сидорову.

– Не хочу! – отрицательно покачал головой Иван Матвеевич.

– Как хочешь. – Гость снова всунулся в экран.

– Стой! – крикнул Иван Матвеевич.

– Что? – отозвался пришелец.

– Отойди от телевизора? Гляну все-таки…

– Пожалуйста. – Гость из параллельного мира отодвинул себя в сторону.

Сидоров ступил к сиреневому ящику, неловко наклонился, ме-едленно всунул голову в экран.

– Вижу коридор синий, – донесся приглушенный голос. – В конце его дверь… такая… какая-то ужасная дверь, обитая дерматином, и… ручка болтается на одном гвозде.

– Это дверь моей квартиры, – покривился пришелец. – Я живу довольно бедно, в отличие от тебя. На зарплату провинциального журналиста не разгуляешься. И ты знаешь… мне пришла одна идея!

Пришелец резко нагнулся, схватил Сидорова за ноги и опрокинул его тело в экран телевизора. Сам сиреневый ящик быстренько выключил. После достал из кармана «переместитель Подколескина», бросил на пол и хорошо потоптался по нему ногами. От гениального изобретения остались только обломки. Следом была разорвана и сожжена Инструкция.

– Так-то лучше! – заметил пришелец.

* * *

В девять часов следующего утра Иван Матвеевич Сидоров пришел к себе на работу.

– Ну что, Мариша? – спросил он у миловидной секретарши. – Ты все по мне сохнешь, а я все не обращаю на тебя внимания?

– А? – покраснела Марина.

– Ты хочешь за меня замуж, но я – черствый сухарь и убежденный холостяк, – продолжал Сидоров. – За месяц я узнал все тайны в этом коллективе, – добавил он вполголоса.

Мариша круглыми глазами смотрела на начальника.

– Скажу, что я не против жениться на тебе, – развивал Иван Матвеевич. – В моем прошлом мире ты всегда была моей Эротической Мечтой, которая не обращала внимания на скромного журналиста и желала главреда Пронькина. Но теперь… Эй, заноси!

Вбежал курьер Пронькин с большой корзиной роз. Он торжественно передал цветы Сидорову, подобострастно ему кивнул и выскочил вон.

– Держи! – Сидоров поставил корзину на секретарский стол. – Вечером приглашаю к себе на ужин. – Главный редактор интимно подмигнул.

– Ах, Иван Матвеевич! – томно произнесла Мариша. – Это все так неожиданно, но я… открыта для всех предложений… – Девушка дразняще облизнула свежие губки.

– Обожаю такую ерунду! – усмехнулся Сидоров. – Нет, просто обожаю!

Андрей Ангелов

Продажа души

Из цикла «Безумные сказки Андрея Ангелова»

Итак, в некотором русском царстве, в некотором российском государстве жил-был олигарх. В прошлом блестящий юрист, сделавший состояние на парочке «процессов века»! Он обитал в настоящем замке, в Рублево, и имел пагубную страстишку. Олигарх не мог ни дня прожить без игральных карт!

Его резиденция стояла невдалеке от МКАД, и к хозяину часто заезжали транзитные господа. Был разработан спецритуал привлечения гостей с помощью аппетитных девушек. Как правило, миллионер потчевал гостей водкой, а потом играл с ними в карты. Сутками напролет и всегда на интерес! Причем, когда олигарх проигрывал – он гневался, разбрасывал карты, бегал по комнате, сжимая кулаки… клял партнера по игре матерными словами, постоянно апеллируя к дьяволу.

– Дьявол тебя забери, мошенник! – страстно кричал олигарх. – Хотя, нет, сейчас мы будем играть еще, а вот когда я выиграю, пусть дьявол тебя и заберет…

Если гость отказывался играть, то игрок объявлял нечто следующее:

– Слушай сюда, сукин сын! Ты не выйдешь из замка, пока мы не сыграем 55 раз подряд. Нет, лучше 155 раз! Э-эй, Игнааат!..

Приходил Игнат – экс-боксер с косой саженью в плечах, садился прямо на порог комнаты, похрустывая дюжими кулаками. И, соответственно, не выпускал никого без хозяйского разрешения.

Слава о буйном игроке катилась по округе, и все меньше было желающих сюда заезжать. Мэр и полиция были куплены олигархом и поэтому на жалобы не реагировали, – но и помочь богачу ничем не могли. Девушки старались изо всех сил, однако индекс посещений катился вниз. И вот настал тот день, когда в рублевский замок гости перестали ездить совсем! Олигарх дико тосковал, пытался играть сам с собой, но безуспешно… Скука лишь ширилась! Тогда миллионер стал играть с челядью, однако после того, как сбежал Игнат, – сия мода была сведена на нет. Целыми днями игрок бродил по замку, беспрестанно бормоча проклятия и прикладываясь к рюмке.

* * *

Однажды в апреле олигарх был особенно не в духе. Проснувшись к пяти часам вечера, он хорошо «принял на грудь» и сидел в бабушкином кресле, хмуро тасуя и тасуя колоду. Смеркалось, грохотал гром.

– Игнааат! – позвал олигарх и вспомнил, что слуга покинул его дом. Тогда он отшвырнул карты и заплакал. Громко, как и все, что делал! Челядь жалась по углам, с дрожью слушая рыдания, разносившиеся по замку. Полил яростный дождь, крупные капли забарабанили по пластиковым окнам. Олигарх отшвырнул карты, вскочил и подбежал к окну. Вглядываясь в сумрачную тьму, проорал:

– Дьяволу заложу я душу, только бы сыграть! Нету моей мочи!

Сумрак ответил яркой молнией вкупе с громом. И тотчас же на пороге возник Степашка:

– Иван Палыч, гость приехал! – доложил он, неловко топчась.

– Ага! – расплылся в довольной улыбке олигарх. – Кто-то хочет пожрать и поваляться с девкой на халяву, дьявол его возьми. Э-эй, Степашка, впусти проезжего, его тачку припаркуй в гараже, а его самого веди поскорее ко мне, сюда!

Через некоторое время в барской комнате возник человек, внешне – обычный работяга: небритая одутловатая рожа, фингал под глазом, на теле – невнятная роба.

– Здравствуй, Палыч! – молвил мужик с ухмылкой.

– Ты кто такой? – с удивлением заметил олигарх. – Дальнобойщик?

– Я – Дьявол, – с той же ухмылкой отозвался посетитель. Он вынул из носа козюльку и растер ее об штаны. – Ты предложил мне свою душу, и вот я явился.

Миллионер молча катал желваки, пристально глядя на мужика. И не находил в нем никаких дьявольских признаков – преобычный холоп!

– Доказательства? – наконец сквозь зубы бросил олигарх. – И учти, если не докажешь – то крупно пожалеешь.

– Может, сыграем? – предложил работяга, щелкая игральной колодой, возникшей в руках. Игрок мгновенно узнал свои карты, до сего момента лежащие на полу комнаты. Он огляделся, колода по-прежнему разбросана на деревянном паркете. Изумленный олигарх вновь глянул на мужика – тот ухмылялся, согласно привычке.

– Ну?.. Или бздишь? Если так, то я пошел… – Работяга помахал ручкой: – Пока-пока!

– Стой, сволочь! – вскинулся олигарх. – У тебя деньги-то есть?

– Обижаешь. – Гость достал из кармана наполненный мешок объемом килограммов сорок. Сделал он это просто, как будто достал носовой платок. С усилием брякнул зазвеневший мешок на доски пола, развязал веревочку, достал пригоршню реальных золотых монет:

– Нормальное доказательство?

* * *

…Игра кипела шесть часов подряд! Дождь утих, небо потихоньку розовело. Олигарху необыкновенно везло – он выигрывал кон за коном. Гость с ухмылкой доставал и доставал монеты из мешка. Олигарх и не смотрел на деньги, он полностью отдался игре, что растворила в себе все другие желания!

– Теперь-то я наиграюсь всласть! – бормотал миллионер, трясущимися руками держа карты.

Гость в очередной раз стасовал колоду, плотоядно поглядывая на партнера. Дал ему две карты. Сказал невзначай:

– Так что, на душу будем играть?

– Очко! – ответил олигарх, открывая десятку и туза. Дьявол передал очередную порцию монет и повторил:

– Так что с душой?.. Предлагаю ставкой сделать душу!

Олигарх и не слышал, он кинул рубли за спину, выпил рюмку, алчущими пальцами схватил колоду, тасанул и протянул на сдвиг. Партнер по игре не сдвинул, сидел как сидел. Ухмылка впервые исчезла, выглядел строго.

– Что за дьявол?! – недоуменно вскинулся миллионер, рассерженно глядя на визави.

– Дьявол хочет получить то, за чем он пришел. – Гость покачал назидательным пальцем. – Гони душу, не будь мракобесом.

Олигарх лишь нетерпеливо поморщился:

– Ладно, ладно… Ставлю душу!

– Вот молодец! – оживился дьявол. – Только прежде надо бы подписать… контрактик! – Он мигом соорудил стопку бумаги и перо, подал игроку:

– Подпиши.

Олигарх недовольно рыгнул. Нехотя отложил колоду, встал на нетвердые ноги… постоял, пьяно качаясь… сел, взял контракт и… спросил:

– Ты ведь тоже ставишь душу на кон?

– В смысле? – в натуре охренел дьявол.

– В прямом. Все ставки в игре аналогичны!

– М-да, – озадачился гость. – Ты шутишь?

– Я буду играть только на твою душу! – уперся олигарх, бросив контракт на стол. – Иначе будет не аналог! А не нравится – убирайся!

– Да и хрен с тобой, – пожал плечами дьявол. – Ставлю свою душу! Все равно ведь я выиграю.

Потусторонний гость споро схватил бумаги, что-то там скоренько написал. Потом дунул и плюнул, после размашисто подписал.

– Готово! – подал олигарху. – Проверь дополнения в контрактике.

– Я тебе верю на слово, – заявил миллионер с пьяным глубокомыслием. Он не глядя чиркнул подпись. Торопливо схватил колоду:

– Сдвинь! Хочу играть!

Дьявол прибрал контрактик и сдвинул. Олигарх подал две карты.

– Очко! – закономерно ощерился дьявол, обнажая карты. – Конец игре, финита ля… – Он встал и подал руку на прощание: – Пока-пока, Палыч. Когда умрешь – приду за душой.

– Может, еще сыграем?.. – умоляюще протянул миллионер, машинально отвечая на рукопожатие. – Сукой буду, хочу играть! На душу мне плевать, истинный крест! Хочешь, еще раз свою поставлю, и даже без аналогов?..

Гость широко заухмылялся:

– У дьявола нет души. Совсем. А нельзя отдать то, чего нет. Без вариантов. Так-то. – Он отошел к порогу.

– Стооой! – догнал крик.

Дьявол повернулся. Олигарх с пьяным трудом встал, часто икая и зевая одновременно, проковылял к порогу. Слабыми руками взял гостя за грудки и веско прошептал:

– Контра-ик-кт недействите-ик-лен! Ты внес в него заведомо ложные сведения. Ик!.. Ложь вне юриди-ик-ческих компетэнций! Так вот.

Игрок разжал руки и повалился на паркет. Захрапев на весь замок и подпукивая во сне. Гость брезгливо повел носом, помахал кистью перед собой, разгоняя воздух… сказал в раздумье:

– Дьявол обманул сам себя… М-да!.. – Он разорвал контракт и вышел прочь. Бумажные клочки закружились, танцуя, по комнате. Слабенький солнечный луч упал на лицо спящего миллионера – в замок заглянул рассвет.

Александр Пономарев

Суд

В забитом до отказа просторном зале суда стоял невообразимый шум. Галдели репортеры и зеваки, кричали присяжные, представитель обвинения покраснел от натуги, споря с адвокатом. Сам подсудимый наблюдал за происходящим с большого экрана на стене зала заседаний. Он в это время парил в пяти сотнях километров над Землей, в заброшенной орбитальной лаборатории, под присмотром десятка полицейских роботов. Человек в напудренном парике и черной мантии судьи самозабвенно стучал молоточком по деревянной подставке на широком столе, призывая к порядку. Наконец ему это удалось, и в наступившей тишине проскрипел его неприятный голос:

– Я правильно понял, господин Соколов, – вы утверждаете, что уничтожением машины времени хотели привлечь внимание к своей новой книге?

– И да и нет, ваша честь, – улыбнулся с экрана молодой человек приятной наружности. Даже в ядовито-оранжевом комбинезоне арестанта он выглядел притягательно: мешковатая одежда нисколько не портила его атлетическую фигуру. Напротив, она придавала ему особенный шарм, заставляя сильнее биться сердца прильнувших к экранам галавизоров домохозяек.

– Тогда постарайтесь точнее объяснить ваш мотив. Суд хочет понять, что вами двигало в тот момент.

– Желание прославиться, что же еще?! – крикнул журналист с маленькими глазками и носом пуговкой. Он сидел рядом с трибуной присяжных. Сами заседатели в это время находились в разных уголках Галактической Федерации и присутствовали в зале в виде голубоватых мерцающих голограмм.

Судья Мартинес стукнул молотком по столу и указал на бузотера:

– Еще одна такая выходка, и я прикажу приставам выставить вас за дверь.

Белоснежные роботы с синими надписями «Полиция» на груди и спине дружно запиликали, помаргивая лампочками на темном табло посреди головы. Журналист приложил пальцы к губам и кивнул, дескать, он все понял и больше не будет обращать на себя внимание.

– Господин Соколов, мы ждем, – сказал судья, переведя взгляд с представителя прессы на экран.

– Как вы знаете, ваша честь, не так давно я имел удовольствие руководить Институтом Исследования Истории. Так уж вышло, что эта должность стала, по сути, наследственной. Мой дед изобрел машину времени, вместе с моим отцом основал ИИИ. Кому, как не мне, продолжать их дело?

– Вы вроде как его не продолжили, а загубили, – хмыкнул розовощекий малорослый человек за столом с табличкой «Обвинитель».

Мартинес немедленно наградил его испепеляющим взглядом.

– Совершенно верно, как и то, что я сделал это по воле почившего отца, – спокойно ответил на выпад Андрей Соколов.

В зале зашумели. Судья опять взялся за молоток и громко постучал им по круглой подставке.

– Разве вы не заметили, во что превратилось искусство, а вместе с ним наша жизнь? – продолжил бывший директор института, когда судье удалось навести порядок. – Из них ушла фантазия, исчез полет мысли. С тех пор как появилась машина времени, мы узнали много нового о своих предках, устранили исторические неточности, выявили массу ошибок в архивных документах. Мы обрели прошлое, начисто лишив себя будущего.

– Что за бред вы несете?! – воскликнул судья, тряхнув напудренными буклями. – Не ваш ли отец говорил: познавая прошлое, мы оберегаем себя от ошибок в будущем?

– Да, мой отец так говорил, как и то, что нельзя все время жить прошлым. Посмотрите, во что мы себя превратили. – По залу прошел громкий шепоток. Присутствующие заворочались в мягких креслах, оглядываясь на соседей. Судья громко кашлянул и стукнул молотком, призывая всех к порядку. Тем временем Соколов продолжал: – Скажите, ваша честь, вы хотели бы переместиться в прошлое, чтобы наглядно изучить все тонкости ведения судебных процессов?

Сотни любопытных глаз уставились на Мартинеса. Он чувствовал себя неловко в длинном парике и черной судейской мантии. Искусственные волосы щекотали шею и лицо, голова давно уже взмокла под тяжелой гривой, и пот тонкими струйками катился по вискам. А ведь кондиционеры работали на полную мощность, создавая в зале суда приятный микроклимат. Длиннополая мантия хоть и не стесняла движений, все равно доставила неудобств обилием ткани, многочисленными складками и тем, что постоянно путалась в ногах, когда он шел к троноподобному креслу судьи два часа назад.

– Разумеется, – кивнул Мартинес с важным видом. – Вы и без меня прекрасно знаете: это первый случай за последние сто семьдесят лет, когда человек судит человека. Я серьезно подошел к этому делу, проштудировал большое количество старых книг, ознакомился с древними фильмами. К сожалению, они содержат множество неточностей, я выяснил это, сопоставив полученную информацию. Мне бы очень хотелось воспользоваться услугами Института Истории и побывать в прошлом на нескольких процессах, но вы ведь лишили человечество такой возможности, – язвительно сказал он.

– Вот видите, ваша честь, что эта машина сделала с нами. Вернее, это не машина, это мы сами сотворили насилие над собой. Человеку свойственно фантазировать, придумывать, изобретать. Благодаря этому мы вышли в космос, освоили новые планеты и значительно расширили рубежи Ойкумены. И во многом добиться таких результатов помогла литература.

Соколов заметил, как округлились глаза судьи:

– Да-да, ваша честь, не удивляйтесь. Очень часто фантазии авторов становились реальностью благодаря тому, что воодушевленные их книгами читатели пытались повторить подвиги выдуманных героев. Прежде чем Гагарин три века назад впервые облетел Землю, десятки литературных персонажей уже побывали в космосе и на других планетах. До того как человек ступил на поверхность Марса, герои Рэя Брэдбери уже путешествовали там и основали новую цивилизацию. То же происходило и с книгами Жюля Верна, Роберта Хайнлайна, Айзека Азимова и других авторов. Полет мысли не остановить, думал я и, как выяснилось потом, ошибался.

– Ваша честь, разрешите задать подсудимому вопрос, – поднял руку низкорослый человек. Тот самый, что говорил о загубленном Андреем деле отца.

Судья стукнул молоточком по столу.

– Слово стороне обвинения.

Коротышка благодарно кивнул и повернулся к экрану:

– То есть, господин Соколов, вы хотите сказать, если бы Совет Цензоров не проверял новые книги на достоверность изложенных в них фактов, мы жили бы лучше?

– Совершенно верно, мистер Брэдли. И не надо морщиться, вам это не к лицу, поверьте. Мне с высоты видней, – усмехнулся Соколов. – Ваша структура начисто лишила творцов фантазии. Вы запрещали все произведения, где есть хоть маленькая толика вымысла. Современная литература превратилась в сухое изложение исторических фактов, а голографические фильмы стали, по сути, документальной хроникой прошлого. Я лично написал двадцать книг о возможном будущем и альтернативном прошлом, и ни одна из них не нашла своего читателя благодаря вашему Департаменту.

– Протестую! – воскликнул розовощекий, мелко тряся головой. – Подсудимый передергивает факты! Наш Департамент ничего не запрещает, а лишь рекомендует необходимые изменения в произведения авторов!

– Протест принят. Господин Соколов, постарайтесь воздержаться от нападок в сторону обвинения. Ваши заявления к делу не относятся. Лучше объясните: почему вы решили, что крен в сторону исторической правды лишает человечество будущего?

– Все просто, ваша честь. Вы отобрали у людей мечту и возможность побывать в самых причудливых мирах, лишили их шанса пережить незабываемые моменты вместе с героями любимых произведений, испытать на себе прелести и ужасы разных политических систем. Вы украли у них множество интересных жанров. Даже основанные на реальных событиях произведения всегда несли в себе толику вымысла. Это позволяло художникам добиваться большей выразительности и еще сильнее воздействовать на разум и чувства людей. А вы отобрали у творцов этот инструмент, подрезали крылья их фантазии и обрекли всех на прозябание. Ваша честь, могу я задать вопрос? Спасибо. Когда в последний раз Земля посылала корабли на исследование дальнего космоса?

Судья удивленно посмотрел на экран. Он думал, Соколов пошутил, но тот даже не улыбался.

– В прошлом веке. Вы сами это прекрасно знаете. К чему этот вопрос?

– А к тому, ваша честь, что это напрямую связано с искусством в целом и, в частности, с литературой. Я уже говорил и повторю еще раз: строгая приверженность канонам исторического реализма, запрет на любое проявление художественного вымысла сначала в книгах, а потом и в других произведениях искусства напрочь лишили нас духа романтики, авантюризма и страсти к приключениям. А это те самые три кита, без которых невозможно открытие новых миров и познание Вселенной.

Коротышка даже покраснел от негодования. Он едва дождался разрешения судьи, вскочил с кресла и выкрикнул в экран:

– Ложь и беспросветная чушь! Всем известно, как проходило освоение космоса и кого в первую очередь посылали колонизировать пригодные для жизни планеты. Благодаря этому Земля избавилась от криминального балласта и прочих нежелательных элементов. И я нисколько не стыжусь того, что мы взяли за основу практику далеких предков. Они таким способом освоили Австралию и обе Америки. А мы чем хуже? Разве ваши фантазии нас этому научили, господин Соколов? Нет! Мы черпали вдохновение в истории. – Обвинитель повернулся к судье: – Прошу занести это в протокол, ваша честь.

Мартинес сделал знак роботу-секретарю. Тот издал мелодичный писк и весело замигал лампочками, записывая в блок долговременной памяти речь коротышки.

– А теперь на Земле не осталось преступников, мир изменился, – продолжил розовощекий, когда стихло гудение робота. – Теперь самое серьезное правонарушение – неправильно припаркованный автолет. Наказание – лекция о правилах пилотирования. Приговоры выносят роботы Департамента Юстиции, они же и приводят их в исполнение у нарушителей на дому. Кого отправлять на покорение диких и неизведанных планет, где смертность сами знаете какая? Да и те, что уже заселены, еще осваивать и осваивать. В колониях рабочих рук не хватает, о каких новых открытиях вы говорите? Придумали какую-то ахинею, еще и литературу сюда приплели. Да вас только за это надо приговорить к пожизненной ссылке в самую дальнюю дыру Галактики, не говоря уж об уничтоженном уникальном оборудовании стоимостью в пять триллионов сантино!

Обвинитель свистяще выдохнул, достал из кармана платок, промокнул крупные капли пота на покрасневшем лице, вытер шею.

– У меня все, ваша честь. – Он сел на место, громко сморкнулся в смятый и влажный кусок ткани и сунул его обратно в карман.

– Будут еще вопросы к подсудимому? – Судья посмотрел сначала на обвинителя, потом на адвоката. Оба ответили отрицательно. – Тогда прошу присяжных удалиться для вынесения вердикта.

Синие голограммы заседателей погасли одна за другой. Избранные на эту должность представители двенадцати развитых миров Галактической Федерации переключились на выделенный канал и теперь совещались, находясь друг от друга в тысячах световых лет.

Наконец голограммы присяжных снова появились на трибуне, и выбранный ими председатель объявил вердикт:

– Виновен!

Судья Мартинес повернулся к экрану:

– Вы понимаете, мистер Соколов, что я обязан принять во внимание решение суда присяжных и вынести вам обвинительный приговор?

Андрей кивнул, глядя в объектив камеры. Все, кто смотрел в эти минуты онлайн-трансляцию уникального процесса, почувствовали себя неловко под прицелом ярких, как безоблачное небо, синих глаз. А ведь в его взгляде не было ни злости, ни осуждения. Только сожаление и глубокая любовь. Так обычно смотрят родители на провинившихся чад, когда те сознались в содеянном, но так и не поняли в полной мере, что натворили.

Судья Мартинес тоже смутился. Чтобы как-то замаскировать это, громко откашлялся и нарочито строгим голосом объявил:

– Именем Галактической Федерации осужденный Андрей Соколов лишается гражданства и приговаривается к пожизненной ссылке на пограничные рубежи. Ему запрещается появляться в пределах внутреннего кольца обитаемых планет, подавать апелляцию, просить о помиловании и досрочном освобождении. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. – Мартинес стукнул молоточком по столу: – Последнее слово приговоренного.

Соколов грустно улыбнулся с экрана.

– Я не буду долго занимать ваше время, господа. Скажу лишь, что вы совершите большую ошибку, если надумаете восстановить машину. Не делайте этого! Разрешите творцам включать фантазию, и тогда у вас будет шанс. В противном случае уже через триста лет вы рискуете деградировать настолько, что Федерация распадется на отдельные миры по причине элементарного отсутствия звездного флота. Просто у вас не станет желающих бороздить космос. У меня все, ваша честь.

Об Андрее Соколове забыли почти сразу после приговора. Даже новость о том, что его корабль бесследно исчез, никого не всколыхнула. Подумаешь, пропала «скорлупка» с арестантом. В Федерации и без того много проблем, чтобы думать о каком-то сосланном в ссылку чудаке.

Говорят, нет пророка в своем отечестве. Абсолютная правда. Людей, способных предвидеть будущее благодаря развитому уму и аналитическим способностям, редко воспринимают всерьез. Зато, когда все происходит так, как они предсказывали, становится поздно что-либо менять.

Андрей ошибся в своих прогнозах. По доброте душевной он отвел человечеству слишком много времени. На самом деле упадок наступил на сто тридцать семь лет раньше назначенного им срока. Люди перестали грезить о будущем и настолько погрузились мыслями в прошлое, что не заметили, как оно завладело настоящим.

Федерация распалась. Население ставших независимыми друг от друга миров вскоре забыло о том, что когда-то могло бороздить дальний космос. Лишь представители нескольких самых развитых планет сохранили возможность летать на космических кораблях, но только в пределах своих солнечных систем. Технологии межзвездных путешествий оказались безвозвратно утраченными.

Спустя тысячу лет после эпохального судебного процесса настал час, когда на Землю прилетели огромные межгалактические корабли. Из них вышли высокие, стройные люди с крепкими, как сталь, мышцами и красивыми одухотворенными лицами. Пришельцы учили дикарей (человечество к тому времени скатилось до уровня обитателей пещер) обрабатывать металлы, возделывать землю, строить удобные для жизни дома.

А еще они принесли с собой любовь к книгам и легенду о том, как когда-то на планету списанных в утиль роботов с небес спустился человек по имени Сокол. Он разглядел в металлических копиях людей зачатки души, писал для них и поддерживал робкие попытки отдельных уникумов сочинять что-то свое. Благодаря ему искусственный интеллект механических особей развился настолько, что начался необратимый процесс эволюционирования. Роботы самосовершенствовались и со временем превратились в уникальные синтетические самовоспроизводящиеся организмы, внешне практически не отличимые от живых людей.

Когда синтеты вышли в космос и освоили множество незаселенных миров, настал час выполнить данную Соколу клятву. Перед смертью он завещал роботам навестить Землю и помочь людям вновь подняться на вершину величия, благодаря силе и магии живого слова.

Арти Д Александер

Гастарбайтеры Галактики

Космический ассенизатор номер ХХХХХ как раз ускорялся, направляясь на вызов с планетной системы ХХХ, когда получил общеизвестный в этой части обитаемых галактик сигнал «МэйДэй». Он был едва различим, и универсальный переводчик едва справился со своей задачей, несколько минут терпеливо, но эффективно разбирая мало различимые слова и фразы.

Унг стянул с себя старый запотевший комбинезон и шумно почесал когтями, заметно отросшими за этот рейс, свою широкую грудь. Согласно инструкции, это было запрещено – не чесаться, конечно, было запрещено, а раздеваться, – сидя прямо за панелью управления. Но температурный режим в тесной кабине постоянно сбоил, и «мусорщик», как любовно называли данный раздолбанный транспорт портовые рабочие, давно было пора отправить на пенсию, а выражаясь более точно – в утиль. Он был не просто транспортом для обнаружения, перемещения или ликвидации космического мусора, он был настоящим ветераном-долгожителем. Его потертые и местами еще покрытые пятнами краски борта были многократно пробиты настоящими боевыми снарядами и пулями. Возможно, это было своеобразным знаком уважения и благодарности. Нередко над ним глумились богатенькие и скучающие в космосе «леди и джентльмены», которых не пугала ответственность за жизни каких-то жалких мусорщиков, слишком многочисленных, по их мнению, и не обремененных высоким уровнем интеллекта.

…

В кабине было то слишком холодно, то слишком жарко, и никакой романтики дальнего космоса, хотя исполняемое мусорщиками дело было так же важно, как и более почетные обязанности, принятые в процветающем цивилизованном мире. Несмотря на актуальность своевременной и нужной космическим дорогам, орбитам и планетам уборки, вслед этому транспорту обычно плевали, картинно отворачивались и демонстративно зажимали носы, завидев служебные комбинезоны «ассенизаторов», абсолютно не принимая в расчет, что употребляемое как обидное слово «ассенизация» изначально происходит от невинного французского assainissement – оздоровление. Да и никакого запаха мусора не было и в помине, не считая собственного запаха экипажа, запертого в тесном пространстве престарелого судна и механизмов. Напарник Унга, Аа, тихо и мирно посапывая, спал, удобно свернувшись на узкой постели, не пристегнув, как положено по инструкции, удерживающие ремни и не снимая обуви после своей смены.

Но в космосе, как в море. Поймал сигнал – сделай, что сможешь, а не отсиживайся. В космосе никакая «хата не с краю», а если ты, не дай бог, нажил дурную славу и прошел мимо, то и тебе никто уже не поможет. А такого даже самый последний из наемных мусорщиков себе не позволит. Этот район вообще малопосещаемый Отстойник, и повезло, что хоть одно судно оказалось поблизости, следовательно, нечего долго думать и надо действовать. Ведь завтра любой может оказаться на месте тех, с кем сегодня случилось несчастье. Оставшийся в одних трусах, вытирая пот волосатой лапой с выпуклого лба со слегка выпученными от умственного напряжения глазами, Унг с усилием перевел в активное положение давно не используемую и заклиненную еще прежним экипажем рукоять ручного управления, решительно и без колебаний снимая судно с автопилота. Вены на его сильных руках вздулись от усилия, но рукоять медленно поползла, грозя отвалиться и далее никому уже не подчиняться, но все же, жалобно скрипнув, сдалась и встала в нужное положение. Это тоже было запрещено и грозило крупными неприятностями, однако Унг прекрасно знал, что делает, хотя пилотских курсов не кончал. Наконец неповоротливая посудина сделала широкий разворот и, пролетев по кривой еще некоторое время, неуверенно, но все же взяла курс на сигнал бедствия.

…

Существу, потерпевшему бедствие, уже нельзя было ничем помочь. Слишком серьезным было его положение. Возможно, какие-то специалисты еще могли бы иметь особые медицинские средства, чтоб продлить его жизнь, но ничего подходящего для этого не было на борту старого и невзрачного мусорщика, рабочие которого обходились компании дешевле технического обслуживания. Автономный переводчик с натужным шипением транслировал слова, которые существо старалось произнести как можно яснее, несмотря на то, что его раны были несовместимы с жизнью. Из его речи следовало, что этот корабль, а точнее, теперь уже его жалкие обломки, последнее, что осталось от разгромленного посольства некогда великой и духовно развитой цивилизации, исполняющей мирную гуманитарную миссию на одной из периферийных планет. Выполнив свою высокую миссию, после завершения намеченной программы они должны были вернуться на свою далекую родину, где их с нетерпением ожидали близкие. Существо было Послом, несмотря ни на какие обстоятельства до последней минуты исполняющим свой долг перед народом. Указав на массивный странный аппарат, умирающий с надеждой обратился к Унгу и его напарнику.

– В этом хранилище Души великого поэта нашей цивилизации и нашего великого ученого и еще нескольких одаренных людей. Такая смерть не место для деятельных и нужных, как они. Призываю, спасите их…

Отдав последнюю дань уважения послу, потрясенные трагедией и собственным бессилием, Унг и Аа, не вдаваясь в технические подробности, просто перенесли на свой мусорщик все имущество, какое было возможно снять и унести с гибнущего посольского корабля. И долго не могли успокоиться. Вовсе не так они себе представляли свою встречу с представителями иных миров. Но, как выяснилось позже, это никого, кроме них, не волновало. И никто не собирался выслушивать слова каких-то гастарбайтеров, которые вообще должны работать молча и радоваться, что их вообще обеспечили такой замечательной работой, когда вокруг и без них всего хватает…

…

В моменты печали эмоциональный Унг действительно молчал. Он вспоминал отца, запечатленного на ступенях одного из самых престижных Университетов планеты. А потом все разрушилось, один за другим закрывались Университеты, специалисты и ученые оказались не нужны собственной планете. Та же участь посетила и художников, ремесленников и прочих, но уже не потому, что они не нужны, а потому, что у безработного населения кончились деньги и начались вооруженные конфликты. И все сделала не война, а посетившая их вполне с гуманными и мирными намерениями, традициями, технологиями и знаниями более развитая цивилизация. Вот тогда-то и были введены на планету Миротворцы, не допустившие самоуничтожения. И щедрое содружество рас, не имея права на вмешательство, но из сочувствия и экономических соображений, предоставило несколько одичавшим за годы Контакта аборигенам право выезда и льготы на рабочие места в обитаемой Вселенной…

Прошел год с момента происшествия, и в космопорт Федерации неожиданно прибыла инопланетная делегация из какой-то малоосвоенной дальней дали, ранее не проявляющая никакого внимания к бизнесу и сотрудничеству. Их приняли максимально торжественно и учтиво. Гостей окружили особым почетом, роскошью и вниманием, произнеся немало красивых фраз и выражая надежду на плодотворное будущее. Но, без всякого сожаления пропустив обед и громкие речи, делегаты лишь попросили представить им двух людей, простых сотрудников. Мусорщика Унга и Аа.

– Мы лишь хотим отблагодарить их за участие в судьбе нашего Посла. За последние минуты, которые они провели с ним, утешая. И за имущество, последнюю память, которую они заботливо послали родственникам погибших… Просим Унга и Аа принять скромный подарок от нас.

На новом причале для ВИП-судов гордо красовался самыми последними техническими возможностями высокоскоростной, отлично вооруженный, огромный и сияющий военный крейсер-мусорщик, абсолютно нового и пока неизвестного людям поколения.

Начальник порта вспотел от ужаса и лишь развел руками. Заглаживая неловкую паузу, он предельно вежливо пригласил высоких гостей традиционно «отдохнуть с дороги», пока спецслужбы будут разыскивать уволенных мусорщиков. Его помощник так и доложил ему по персональной связи:

– После очередного нарушения графика Аа был уволен, а Унг ушел сам. С ними из служб космопорта ушли и еще несколько рабочих. Впрочем, потеря была невелика. Сейчас через Отстойник летают технические, безэкипажные суда, это удобнее. Мусорщик, на котором они работали, был наконец списан, ведь до этого он не раз был подвергнут вандализму и был обстрелян несознательными гражданами федерации, там заплата была на заплате, и, кроме Унга, никто на нем летать не решался. Честно говоря, в своем деле они были лучшими, можно сказать, талантами. И нам неизвестно, куда Унг с напарником потом отбыли и чем сейчас занимаются…

– Так узнайте, и как можно скорее, ситуация складывается не из приятных, – резко прервал его начальник.

– Может, в каком-нибудь зоопарке? – неуверенно пошутил один из стоящих рядом с помощником, в костюме и с умным видом, но начальник имел тонкий слух и услышал.

– Может, и так, но если они не найдутся в ближайшее время, не исключено, что и ты составишь им компанию, – раздраженно ответил на несвоевременную шутку начальник. – Да хоть из-под земли достаньте, хоть в зоопарке, найдите их…

…

– …центральная часть Галактики радиусом 300 пк, где, как ожидается, велика плотность темной материи и, соответственно, должна эффективно идти аннигиляция, также не обнаружено статистически значимого превышения сигнала над фоном, что дает ограничение на сечение аннигиляции. Вблизи массы 1,5 Тэв для аннигиляции в пары W+W+ получено ⟨σannv⟩<6×10–26 см^3 с−1. Таким образом, ограничения по данным наземных измерений впервые приблизились к величине ⟨σannv⟩, соответствующей тепловому рождению вимпов в ранней Вселенной.

Едва аудитория разразилась аплодисментами, как к астрофизику, имеющему мировую славу, рванулись поклонники и журналисты. Откланявшись и прикладывая довольно сильную для его возраста ладонь к груди в знак уважения к слушателям, он скрылся за дверью. На почтительном расстоянии переговаривались люди, которые пришли поздравить профессора с очередной медалью и успешной благотворительной миссией. Всем было известно, как много он сделал в качестве ученого и Посла Доброй Воли, на благо цивилизаций и развития. Среди поздравительных сообщений он получил и весть от близкого друга, который не смог оставить свою службу и лично прибыть на церемонию награждения. Но он написал превосходные стихи, которые тут же стали очередным шедевром поэзии. А сочиненный им Гимн звучит перед каждым значимым событием и внушает настоящую гордость за свою цивилизацию. В поздравительном послании была прикреплена и его новая фотография – в парадной военной форме Академии. Профессор присел в кресло и посмотрел на рабочий стол с множеством бесценных научных работ и материалов. На самом заметном месте стола стояла в раме еще одна фотография, на ней были изображены двое мусорщиков. В дверь деликатно постучали:

– К вам посетители, разрешите войти?

Астрофизик, улыбнулся и открыл дверь.

– Всего несколько вопросов.

– Да конечно, я не возражаю.

– На прошлой конференции вы в частном интервью сказали, что «талантливый человек талантлив во многом» и что «смерти нет, но это длинная история». Не могли бы вы немного пояснить? Вы имели в виду вашего знаменитого друга Командора, получившего звание поэта трех планет?

– Пояснить могу. Но вы уже сами ответили на этот вопрос. Я лишь слышал про одного поэта, который хотел стать военным, но осуществить это удалось моему другу. Я хотел сказать, что существовать и быть деятельным человеком это разные вещи. Моя жизнь – это деятельность, а не просто биологическая жизнь.

– Спасибо, вы очень много сделали для всех нас, профессор Унг.

Алекс Громов

«Имеют право»

– А, а, а, они опять приходили! – Жена плакала взахлеб, содрогаясь каждой каплей ботокса на лице и при этом не сводя до минимума все оплаченные услуги знакомого косметолога. Юрий Фомич тихо крякнул и негромко выругался. Жизнь не налаживалась, и нужно было искать новые, пока еще не использованные варианты выживания…

К участковым парапсихологам он уже ходил, заглянул в местный колдовско-развлекательный центр, районного шамана тоже не обошел финансовым вниманием. Даже областной эзотерической лиге пожертвования сделал. Ничего не помогало.

Каждую ночь, как только на больших электронных часах раздавалась вульгарная имитация двенадцати ударов и упырчатая размалеванная кукушка высовывалась из своей материнской платы, появлялись они.

Поначалу это был всего лишь один беспокойный дух, выражавший свое унылое недовольство неустроенным загробным бытием. Обычно он пристраивался возле холодильника, и когда кто-то из живых решал ночью перекусить, то дух бубнил, что сейчас не время, и посылал кушающего в библиотеку. Не уточняя адреса. После чего надкусанный кусок колбасы порой отправлялся на свою родину в холодильник, а недожевавшее существо, бурча, уходило спать. Далее, по всей видимости, ему снился сказочный шведский стол с неограниченным числом подходов и, может, даже работающее теплое джакузи. Но доеденной вовремя колбасы все равно было жалко.

Конечно, это было неприятно, но, с другой стороны, – жрать ночью – тоже не слишком полезно для здоровья. И поэтому сам Юрий Фомич и близкие смирились с ночным духом на кухне, даже называя его между собой «Оздоровиловой». Все было почти хорошо, пока наглый полубезмозглый балбес сынуля, придя однажды домой поздним вечером со знакомой студенткой из Пищевого, возьми и представь ей дух: «А это наше Оздоровилово!»

Оздоровилово, услышав это и сразу въехав, какая от него польза, аж по видимости от возмущения резко поменяло свой цвет – из призрачно-мутного став почти алым. На следующую ночь дух уже явился не один, а с явно нехорошей компанией. Тоже духов, но уже, наверное, неадекватных и вместе с телом лишенных приличий и совестей.

Духи, несмотря на неоднократно сделанные замечания и увещевания, вели себя некультурно. Полночи они шлялись по коридору, распевая кабацкие духовые песни, а потом вломились в спальню, и началось…

Духи, совершая неприличные звуки и движения, пустились в пляс по скрипучей кровати, будучи абсолютно не подверженными ударам руками, ногами, одеялом, подушками и тапочками. Все было бесполезно – духи были злы и бесплотны и поэтому ничем (в том числе телерекламой) не поражаемы.

Потом они проникли в гостиную, и разбуженный сынуля с грохотом свалился с дивана. Диван тихо крякнул и развалился на составные части. А до этого он служил семье, дедушке и бабушке (а может, и прабабушке) не менее полувека.

Это было настоящее семейное горе, к которому в эту поистине трагическую ночь добавилась и беда поменьше – окончательно искривленный павшей на него во тьме и боевом угаре супружницей торшер.

Были беды и поменьше – левый почти новый ботинок самого вождя семьи посетил не свежевымытый кошачий горшок, разом впитав его чудный устойчивый аромат. Ходить в слегка пахучем ботинке в публичные места грозило игнорированием и даже обвинением в неуважении к обществу и потаенным недовольством существующим порядком вещей. Ну а выходить на люди (кроме как в соседний магазин и до помойки) в разных ботинках Юрий Фомич не жаждал.

В семье единогласно проголосовали за решение – настала пора, пора призвать этих к призраков к порядку! И Юрий Фомич, одевшись вроде как поприличнее, но небогато, пошел в полицию. Жаловаться.

В райотделе оккультных преступлений народу (как живого, так и призрачного) было много. Взяв в ободряюще гудящем автомате талончик с номером в очереди, Юрий Фомич уселся на диван рядом с моложавым по виду духом. Вскоре тихо разговорились о своем жилье-былье, подрастающем поколении и нарастающей дороговизне. У нематериальных существ оказались схожие с обычными житейскими проблемы. То же самое: младое и шустрое поколение духов оказалось почти совсем циничным и не бескорыстным, не склонным к романтическим ритуалам прежних столетий…

Спустя час разговор прервался – Юрия Фомича вызвали в кабинет. Молоденький веснушчатый старший лейтенант с ромбиком Зыгаревского Полиграфэзотерического универа на лацкане скучного серого маски-пиджака скороговоркой произнес:

– Присаживайтесь, расслабляйтесь и говорите мне как духу, с чем пришли жаловаться? Чего пресекать нужно? На кого будем управу искать?

Стул под присевшим Юрием Фомичем слегка напрягся и заскрипел, словно отправляя о новом седоке секретную информацию веснушчатому старлею. Или даже выше, строго по инстанциям. И не возразишь – сам уселся!

– Гмык, – вежливо откашлялся Юрий Фомич и решился: – Духи нас заели.

– Подробнее изложите, – вежливо поощрил старлей и, чтобы не смущать мнущегося посетителя служебным ястребиным взором, продолжил перебирать тонкие и увесистые папки на своем трудящемся столе.

– Живем в соответствии и по правилам. Налоги платим, совершенно ничего ничем не возмущаемся, а духи в квартире буянят! Диван вот уже умер…

– Так, так. – Старлей посмотрел на Юрия Фомича внимательно и даже требовательно. – Диван права гражданства планетарные имел или так у вас обитал?

– Он от старости скончался, гражданства по причине отсутствия разума и документов на разумное существование не имел. – Юрий Фомич на всякий случай решил объяснить про диван обстоятельно, а то мало чего оформят, и проводи потом дивановскрытие и экспертизу за свои деньги. – Дело не в нем, диван-то был хороший, а в духах этих. Буйные они. Может, их можно изгнать. Или посадить.

– Да, – тут старлей вроде как оживился. – Это мы можем. Если, конечно, они беззаконно мешают людям жить и работать. Потому как в данном случае это наша работа. – И, приговаривая эти греющие сердце Юрия Фомича слова, ответственный работник райотдела оккультных преступлений принялся за дело. Из рабочего письменного столы был вытащен лист бумаги и начато его постепенное заполнение.

– Ваше фамилия-имя-отчество, судимы, награждены, бывали под следствием или в запрещенных аномальных зонах, есть ли дети-мутанты и родственники-признаки, ссоры с соседями, побоища на дачных участках, случайные связи с отягчающими последствиями, свойственные генноносители в чужих галактиках.

На все это и многое другое Юрий Фомич бережно ответил, не обманывая в большом и пару раз соврав в малом. После заполнения листа началось собственно само следствие.

– Значит, сначала у вас в квартире был один дух, а потом уж другие?

– Да.

– А вы с ним по-хорошему пробовали? Пристыдить, дескать, у вас дети живут, некрасиво, не по-людски. Может, он – в смысле дух – чего напутал и по-хорошему уйдет, извинившись?

– Да никак он по-хорошему не хочет! – Тут Юрий Фомич позволил сделать себе непристойный жест в пространство. А может – и во время.

– Никак не хочет? – Старлей перестал писать и пристально посмотрел на Юрия Фомича. – Ни с того ни с сего? Чего ему, этому духу, делать больше нечего, как вам пакостить? С чего бы? Или вы какой особенный, поэтому вас для совершения пакостей и выбрали?

– Я-то обычный. Всяко бывает…

– Да, бывает, но у нас всегда концы с концами сходятся. Вот этого самого духа вы раньше не встречали? В его, так сказать, натуральной, не призрачной жизни? Ни разу?

– Какое это имеет значение? У меня в квартире регулярно и постоянно ночами буянят призраки. Вы сами сказали, что бороться с этим, сажать их – это ваша работа. Ну вот и поработайте, разберитесь.

– Да, наша работа и с духом буйным разобраться, и с вами. Если вам есть чего от нас и от духа скрывать. Так что, может, лучше по-хорошему, не дожидаясь плохого…

Осталось неизвестным, что могло быть в данном случае для Юрия Фомича плохим, потому как дверь кабинет-каморки отворилась и перед настороженно смотревшими друг на друга мужчинами предстала женщина.

Былая блондинистая красота со временем поблекла и покрылась легким слоем накушанного жира, который был упакован в соответствующее фирменное одеяние.

Женщина была сурова и немногословна:

– Пендюкин! Перед кабинетом очередь в тринадцать человек! С каждым должны разобраться и принять меры! А какая проблема у этого гражданина?

– Духи буянят по ночам! – радостно отозвался на зов начальства Юрий Фомич. И получил неожиданный отпор:

– У нормальных людей не буянят. Сами чего натворили? – Стул, видимо, все-таки был втайне разумный и, услышав суровый начальственный возглас, под Юрием Фомичом предательски (или обличающее – это смотря с какой точки зрения глядеть) заскрипел. Вскочивший со стула пострадавший от духов со скромной надеждой в голосе спросил начальницу:

– Так вы помогать-то будете? Этих буйных куда-то посадите?

– Да вы за них не волнуйтесь, есть у нас специальные бутыли для перевоспитания буйных духов. Но почему у вас духи буянят?

– Какое это имеет значение? Меры примите!

– Ведь у них, духов, тоже права имеются. Поэтому мы и расследуем, а вы упираетесь, не желаете правду говорить.

– Да, точно, скрывает он, по глазам вижу! – с ходу поддержал начальницу бойкий старлей. – Дескать, ни с того ни с сего дух к нему в квартиру заявился и начал буянить.

– Давайте не будем горячиться и тратить время – там еще тринадцать человек ждут приема. – И еще раз безо всякого энтузиазма оглядев Юрия Фомича, начальственная особа продолжила: – Вы идите спокойно домой, может, они и перестанут. Давайте полгодика подождем. А если уж нет, то тогда будем расследовать, выяснять. – И тут дама просто явно зевнула, продемонстрировав золотые зубы и денебские задние подсвечивающие коронки.

Юрий Фомич от огорчения сел на стул. Тот сразу возмутился и скрипнул. Но вставать и идти домой было нельзя – жена обещала заклевать. А сынуля уже третью неделю ночевал у знакомых девиц, появляясь дома только днем. Только для того, чтобы выклянчить у мамули пособие на аренду постельных принадлежностей. Поэтому идти домой и говорить, что через долгие шесть месяцев ночных кошмаров, может, только начнется следствие, которое может… затянуться, не разобраться и даже – о ужас! – оказаться неэффективным. А жить-то дома надо. Ночами. И соседи смотрят косо. Да и квартиру с такими ночными эффектами не поменяешь, на Бетельгейзе не улетишь! Там, говорят, еще дороже жилье стоит. Да и перелет недешев. Хотя, конечно, местным отечественным духам туда дороги небось нет. Так что Бетельгейзе – явно не вариант.

– Ладно, – угрюмо вымолвил Юрий Фомич, – знал я этого духа, когда он еще духом не был. Не близко, но случилось. Только однажды. Так что не будем ждать полгода.

– Так что вы ему сделали такого? – Начальница решила идти до конца. – Раз уж начали, договаривайте.

– Да ничего вредного! Просто ассистировал на операции, которую ему делали. Ну, вроде все было нормально, а он утром возьми и помри. Четвертый в том месяце. Нас даже премии квартальной лишили. Жаль, конечно. Собирался на нее орионский спортивный костюм купить.

– Да, теперь понятно, – в диалог снова вступил старлей. – Тут, гражданин, мы вмешиваться в дело с духом не будем. И по лишению премии – тоже не к нам.

– Это еще почему? – заорал Юрий Фомич. – Он же буйный, этот самый дух!

– Потому, что еще два года назад закон приняли. О том, что духи тех, кто умер в ходе лечения, – и старлей достал из стола толстую книгу с суровой на вид обложкой и прочел вслух, – «имеют право обращаться к тем, кто их неправильно лечил или вовремя недолечил».

– Зачем?

– Закон приняли в целях обеспечения качества лечения и предоставления врачебных услуг. Да вы не волнуйтесь, тоже ведь имеете право на посмертное обращение. Если вас плохо лечить будут…

Олег Быстров

Толли-Долли – «Длинная кукла»

Песчаная ящерка – существо ужасно осторожное. Иногда Юрке казалось, она видит и затылком. Малейшее движение воздуха, качнувшаяся тень – и серое тельце, перебирая лапами так быстро, что глазом не уследить, скрывается в едва заметных трещинах почвы.

Помогало терпение. В первую очередь – терпение: вот так лечь и замереть, словно камень или оплавленный кусок металла, побывавший под массированным ударом термических бомб. Лечь и лежать, чтоб ни звука, ни вздоха, будто сам неживой. Такой же неживой, как тот прах, на котором распластался. Только так можно дождаться, чтоб «чертова рептилия», как называл ящерок Славка, выползла на солнышко, чуть прикрыла перепонками свои малюсенькие, но зоркие глазки – расслабилась…

И вот тогда – во вторую очередь – требуются быстрота и сноровка. Нужно стать почти таким же юрким, как сама ящерка. Юркий Юрка, смеялся Славка, но так оно и было. Молниеносный бросок: будто распрямляется тугая пружина, скрытая в спине, ногах, может, еще где-то, и тело взлетает над землей, а рука – она словно длиннее становится! – выстреливает хлыстом, и оп-па! – цель накрыта! Крепко, но нежно. Потом оглушить ее умелым ударом – запекать дохлых ящериц нельзя. Даже детям пустыни такое блюдо может стоить жизни.

Сегодня ждать пришлось особенно долго. Солнце жарило как сумасшедшее. Это хорошо, «чертовы рептилии» любят погреться. И почему-то именно здесь, на границе Большого пятна, но и Юрке укрыться от жгучих лучей оказалось совершенно негде. Ничего ведь не растет вокруг. Это дальше к югу, у поселка корчевщиков начинается уродливый низкорослый лес. А может, высокий кустарник, кто его разберет. Здесь же только прах: серый, сыпучий, похожий на песок, только крупнее. Иногда встречаются цветные, с гладкими краями камешки, похожие на морскую гальку.

Когда-то папка возил Юрку со Славкой на море, и он помнил, как выглядит галька. Но было это очень давно, кажется, совсем в другой жизни.

Только прах никакие не камешки и не песок. Славка говорит – это дома, деревья, машины. Цветы на газоне, собака в будке, велосипед, прикованный цепью к ограде парка, чтоб не угнали. И даже люди. Все то, что было городком в момент удара с воздуха дезинтеграторов третьего поколения. Все, что стояло, ездило и росло. И те, которые прыгали, ползали, мяукали и виляли хвостом. И те, кто говорили о погоде и ценах, опаздывали на работу или вскапывали грядку под окном… Даже пролетавшие в небе птицы – все в один миг обратилось в этот серый сыпучий порошок. И вместо городка образовалось Большое пятно.

Но ящерки любили приходить именно сюда. И грелись на солнце.

Ждать пришлось долго, почти до обеда, но в итоге терпение и выдержка были вознаграждены. Две ящерицы: жирные, большие, – если поднять за голову, то хвост болтается у локтя, – повисли на поясе охотника. Тускло отсвечивала морщинистая, потрескавшаяся кожа. Теперь быстрее к берлоге. Там, в леднике, устроенном Славкой с помощью баллона жидкой углекислоты, он положит добычу, и все – ящерки никуда не денутся до вечера. И это хорошо, потому что тушенки осталось всего две банки.

Добрался без приключений. По пути не забыл заглянуть в овраг, где стояли капканы на пустынных крыс. Пусто. Жаль, лето перевалило на вторую половину. За ним короткая осень и зима, самое мерзкое в пустыне время года. Это всякий знает, даже под Куполом – лишний раз не выезжают. И потому нужны лисьи шкуры. Старые совсем истрепались…

В пищу мясо крысы непригодно – ядовитое, но вот хвост этой твари очень полезен. Юрка отрубал хвосты, высушивал и обдирал. Получалось пять продолговатых хрящиков длиной с полпальца, которые нужно растереть в порошок. Порошок растворял в воде, в ней потом вымачивал лапку ящерки. Просушивал, и готова приманка для пустынной лисицы.

Ящерицы их любимое лакомство, и пропитку они не чуют. Лапка, приправленная порошком из одного хрящика, вызывает у лисицы крепкий сон часа на четыре, а то и все шесть. А с двух хрящиков – смерть. Поэтому на ближних подступах к берлоге Юрка раскладывал отраву послабее, а на дальних – посильнее. Только так и можно добыть лисицу: ни поймать ее, ни подстрелить из духового ружья не удается.

Сейчас капканы на крыс были пусты. Правда, имелись у Юрки в запасе пять хрящиков, но это на особый случай. Планировал он охоту за поселком, на границе леса. Корчевщики говорили, лисиц там видимо-невидимо, только сыпь отравленные лапки. Вот и задумал Юрка на следующей неделе сходить в поход. Жаль, хрящиков осталось мало.

Пока добрался, пока насобирал жесткого, как проволока, вереска для костра, начало смеркаться. А там и Славка притопал: длинный, с выгоревшими растрепанными вихрами, торчащими во все стороны наподобие диковинной шапки, загорелый. Даже зимой загар этот не проходил, не исчезал насовсем. Так напитывало брата за лето горячее пустынное солнце. Притопал и с размаху опустился на самодельную лавку у входа в берлогу.

– Ну что, мало́й, добыча есть? – усмехнулся устало.

– Две ящерки, – степенно ответил Юрка.

– Нормально, – кивнул брат. – Тушенку приберечь надо. На зиму. И ящериц навялить. Ну да ты и сам все знаешь – кто у нас главный кок? Завтра «апостолы» прилетят, а я тоже с прибытком. Будет, что на мену выставить…

С этими словами он снял с плеча сумку, с которой не расставался в своих походах, и вытащил тряпицу. Развернул: орден Гордого орла Конфедерации, разлапистая шестилучевая звезда с изображением хищной птицы и скрещенными мечами. Два луча слегка погнулись, эмаль кое-где облупилась, но в целом выглядел орден вполне сносно.

«Апостолы» обожают такие штучки. Говорят, коллекционеры под Куполом дают за этот хлам хорошие деньги, детям же пустыни за Гордого орла перепадут две-три банки тушенки. Если очень поторговаться и если пограничник будет в настроении – четыре. И это неплохо, за медальки и нагрудные значки конфедератов и бойцов Независимой Армии дают по баночке, и все. Жаль только, находить даже значки Славке удается все реже…

Но оказалось, это не все. Следом за Орлом брат с довольным видом извлек из своей сумки шлем капитана Независимых. Островерхий, с жесткими прутьями, чудом сохранившимися от истлевшего плюмажа, но зато с хорошо различимой эмблемой: пылающий факел в мускулистой руке на фоне восходящего солнца. Это было действительно удачей – за шлем могли отвалить и тушенки, и консервированного молока, и даже плитку мармелада в придачу. Синтетического, конечно, но все-таки мармелада.

Помнится, Юрка как-то сказал старшому – мол, не надо брать сладости. Мол, обойдутся они без этих глупостей, лучше тушенки взять больше. Или хлеба в вакууме. Но Славка заглянул в глаза и ткнул в бок жестким пальцем: ничего, ответил, мармелад тоже нужен. Хотя сам сладкое никогда не любил. Даже когда были живы папа и мама…

Славка повертел находку в руках, дал полюбоваться Юрке. Потом установил шлем рядом с собой на лавку и принялся крутить самокрутку из того, что корчевщики называли табаком и меняли на лисьи шкуры или тушенку. Но глаза брата были устремлены на восток. Туда, где все ярче разгорался – разноцветьем огней в сгущающихся сумерках – Купол.

Вид гигантского сооружения завораживал. Он заслонял полнеба и полгоризонта. Будто сказочный волшебник надул ради потехи громадный мыльный пузырь и тот опустился посреди выжженной, мертвой и бесплодной пустыни – веселенький, радужный, с как бы чуть дрожащими, зыбкими стенками. Хрупкими и ненадежными – подойди, ткни прутиком, и он лопнет, оставив на серой, спекшейся, изувеченной войной земле влажный след…

Обманчивое впечатление, Юрке это было хорошо известно. Там, под Куполом, под защитой прочнейших материалов, названия которым он не знал, и, наверное, если б узнал, не смог бы выговорить, под охраной силового поля, мобильных пограничных патрулей, называемых «апостолами», в неприкосновенности и недосягаемости кипела другая жизнь.

Весной к берлоге выполз транспортер. Славка его первым услышал по характерному гулу, а потом и рассмотрел в перископ. Вездеход погасил у входа силовую подушку, взбив тучу пыли. Просигналил. Братья не спешили покидать нору – холодно еще было, снег едва сошел. Припасы кончались, но на охоту выходить рано. Жгли остатки брикетов, выменянных летом на цацки из пустыни. Доедали, что еще было в погребе, страшно экономя. Но транспортер просигналил повторно – настойчивее.

Поднялись наверх, конечно. Из машины выскочил человек в защите, но легкой, не такой, как у пограничников, – шлем с респиратором и прозрачный свободный комбинезон, под которым просматривался пиджак яркой расцветки. За щитком шлема – костистое серьезное лицо. Приезжий включил транслятор.

– Вы здесь одни живете, знаю, – сказал отрывисто. – И то, что трудно вам сейчас, по весне, тоже знаю. Приглашаю на экскурсию под Купол. Плюс ящик тушенки и упаковку молока. Еще брикеты. Но нам нужны подростки до пятнадцати лет. – Он оценивающе оглядел ребят, кутающихся в потертые лисьи шкуры и немыслимые обноски, бывшие когда-то куртками. Ткнул пальцем в Юрку: – Ты сгодишься. Полезай в грузовой люк, через два часа верну обратно.

– Это зачем еще?! – набычился Славка. – Что он под вашим Куполом забыл?

Человек посмотрел с некоторым удивлением:

– Я ж говорю – тушенки дам. И молока, и брикеты. Да ты не переживай, ничего с твоим братцем не станется. Вы же братья, верно? Похожи. Ну вот, ничего плохого мы ему не сделаем. Под Купол свозим – интересно же! Может, он туда больше никогда и не попадет…

Знал бы дядя, кому это говорит, наверное, промолчал бы или сказал как-нибудь иначе.

– Да пошли вы со своим Куполом! – взвился Славка. – Век бы вас не видеть!

– Ты потише, пацан, – пробубнил человек. Примирительно вроде пробубнил, но так, что стало ясно – если Юрка сам не пойдет, его в этот самый грузовой люк загонят силой. – Биологическое исследование. Возьмут у мальца несколько кубиков крови, а за это и тушенка, и молоко…

– Подавись ты своей тушенкой! – Славка был на пределе. – Кровь ему понадобилась! Брата моего кровь… Мы вам что, крысы?!

– Разговор окончен. – Человек вздернул голову, заложил руки в клапаны на комбинезоне – темные, непрозрачные. Из транспортера выглянул еще один: левой рукой ухватился за стойку, а правая оставалась в кабине, вне видимости, и держать в ней этот второй мог что угодно.

И тогда Юрка решился.

– Я съезжу, Славка, а? Ну правда, что мне сделается? Вон летом панцирник подрал, помнишь? – так крови два стакана вылилось. И ничего! Жрать-то надо. Славка, а Славка?..

Брат сузившимися глазами глядел на чужаков. Губы его подрагивали. Было бы у него оружие – Юрка не сомневался, – пустил бы в ход. Да, было бы у Славки оружие…

– Полезай в люк, малой, – напряженным голосом произнес человек в комбинезоне. Второй зорко отслеживал ситуацию.

– Ну не убьют же они меня… Сла-а-вка-а-а…

А брат как-то неожиданно сник, будто воздух выпустили. Ссутулился, в землю уставился. Буркнул:

– Ладно, езжай. И правда – не убьют же…

Никакой экскурсии, конечно, не получилось. Из грузового отсека в узкую щель едва видно было: как подъехали к шлюзу, как миновали мембрану въезда. Потом прошли санобработку: воняло страшно, Юрка кашлял, думал – задохнется. Но нет, обошлось. Зато, когда выехали за шлюз, разница почувствовалась сразу. Воздух был таким чистым и вкусным, что хотелось пить его – и пить, пить – без остановки! И Славка пил, вдыхал полной грудью, пока не закружилась голова.

Кое-что он все-таки разглядел, пока ехали к исследовательскому центру. Высокие белые дома – с большими окнами, полные света. Беззвучно скользящие мимо автомашины: маленькие, на двух седоков, но быстрые и юркие, как ящерки, только раскрашенные в яркие веселые цвета. Видел уверенных и неторопливых людей на неширокой улице, улыбавшихся дружески, без злобного оскала. Без затаенного страха получить в спину пулю или нож за банку сгущенного молока. Без ежеминутной готовности самому всадить клинок в чье-нибудь тело. Нарядных и счастливых детей – его сверстников, а когда и помладше, – смеющихся громко и заливисто. Свободно.

Вот прошла дама в удивительном блестящем платье, глянула на вездеход и приветливо помахала рукой. Наверное, ее ждут дома муж и дети. Как когда-то ждали их со Славкой мама и папа. Когда-то: когда поселок был еще населенным пунктом В-3 и они ходили в школу. И у них был дом, а не берлога.

Крови действительно взяли немного. И быстро вернули обратно.

Но вот Славка с тех пор еще больше заболел своей идеей.

Как-то в поселке, выменивая табак у недружелюбных, вечно настороженных корчевщиков, отыскал он ящик с кристаллами. Старыми инфокристаллами школьной еще библиотеки и простенький, но вполне рабочий проектор. Говорил, батарейка в нем какая-то особая, «вечная», мол, гонять на ней проектор можно еще много лет. Вот и гонял – листал страницы, читал, рассматривал рисунки и схемы.

На ящике виднелась полустершаяся надпись: «Вооружения войск Конфедерации, Конклавов и Независимой Армии. Настоящее и будущее».

Вечерами – летом у костра, а зимой у самодельного масляного светильника – брат не отрывался от своей новой игрушки и порой зачитывал вслух:

– «Блистательный воин» – тип танков повышенной термической и химической защиты второго поколения. Силовая установка… вооружение… запас хода…

И дальше – «Несокрушимая сила», «Топор палача», «Манна небесная» – танки, боевые платформы, самоходные ракетно-артиллерийские комплексы. Воздушные крейсеры с дезинтеграторами третьего поколения на борту. Летающая, ползающая, скользящая над землей смерть.

Юрка ежился. Зачем тебе это, спрашивал брата. Все эти страшные железки спят, заваленные прахом.

– А за тем, – зло отвечал Славка, – что так тоже нечестно. Они там, под Куполом, живут словно короли! Чистый воздух, жратва любая, какая захочешь. Да натуральная! Все говорят, дальше на восток еще Купола поставили. Там скотину разводят, хлеб растят настоящий. А нам что – шиш под нос?! Болезней никаких… Вон, в поселке опять хворь какая-то завелась. Трое мужчин и женщина – все слегли в один час, а к рассвету – мертвые. Думаешь, под Куполом это кому-нибудь интересно? Только о себе думают…

– Папа говорил, – несмело протестовал Юрка, – что это не навсегда. Просто кто-то когда-то подумал, что можно спрятаться и переждать, ну вот как мы зимуем в берлоге. Ошибся, конечно, но с тех пор так и пошло. Только скоро люди поймут, разберутся, что всем хочется дышать свежим воздухом и кушать настоящий хлеб. Всем. Не только под Куполом.

– Вот именно! – нетерпеливо перебивал брат. – Всем! А не кучке уродов, которым наплевать на остальных. Поэтому Купол надо разрушить. Чтоб благодать снизошла и к нам тоже. Чтоб их ученые и прочие умники, что прячутся за силовым полем, и о нас обеспокоились!..

– Я думал, нужно построить другой Купол. Один, но большой, чтоб всем места хватило. – Юрка робел во время этих споров. Чувствовал, в чем-то брат прав, а в чем-то – очень неправ. Потому продолжал упрямо: – Ну, в смысле, чтоб планета снова стала чистой, как перед войной. Как сейчас под Куполом, только вся. И для всех. Но это и вправду могут сделать только ученые. А если они умрут?.. – Он чувствовал, что начинает путаться, и хватался за соломинку: – Папа говорил…

– Папа говорил… – передразнивал Славка. – Папа-то говорил, а что получилось? Пришли каратели, и стал не населенный пункт В-3, а поселок корчевщиков! Что, забыл уже?! Как они маму…

Тут голос Славки срывался. Он отворачивался, судорожно сглатывая. Иногда начинал крутить самокрутку, иногда – сжимал кулаки. А Юрка замирал, сидел чуть дыша. Ту страшную ночь он не забудет никогда. Люди в броне, с оружием. Мертвенный свет прожекторов, разливающийся с воздушной боевой платформы. И крики соседей, бывших славных дяденек и добрых тетенек: «Это он, Мирослав! Он пропаганду разводит! Господин капитан, я вам сейчас все расскажу!..» А потом маму… И папу… А их со Славкой выгнали уже сами поселковые: «Не нужны нам такие… Чертово семя!»

Но старший брат, перетерпев спазм в горле, всегда оборачивался – с глазами сухими и полными решимости:

– Нет, дружок, дудки. Не нам всем под Купол бежать нужно, на всех там и правда места не хватит, а их из-под Купола выковыривать. Пусть придут в наш мир. Пусть хлебнут этого дерьма. Тогда, может быть, и помогут. Это тебе не безоружных резать…

А после весенней поездки Славка и вовсе больным стал, все крутил и крутил свой проектор. Блики от дисплея падали на лицо с выступающими скулами, сухие губы шептали: «Тридцать мегатонн разового залпа… Повышенная боевая устойчивость… Искажение поля с нарушением вектора…»

Сжатый кулак выстукивал по коленке такт – настойчивый, долбящий.

– Эх! – отрывался он от картинки на экране. – Нам бы с тобой, братишка, «Манну небесную»! Или на худой конец «Топор палача». Подойти и долбить прямой наводкой через шлюз – раз за разом! раз за разом! – И кулак опускался на коленку с особой силой.

– Они ж не смогут в пустыне! – поражался Юрка. – Как же они – без Купола? Там тоже есть детки, я видел…

– А вот как мы, так и они! Научатся, привыкнут. Половина сдохнет – и ладно, зато другая половина придумает: как сделать, чтоб всем хорошо стало! Кровь они у тебя взяли, защиту от наших болячек ищут… Будет вам защита.

От таких разговоров леденела Юркина душа. Или что там под сердцем у двенадцатилетнего пацана. Наверное, все-таки душа.

А недавно брат заявил:

– Нужно идти к Развалинам. Там танковое сражение было, много машин побили. Я у корчевщиков старую газету видел, пробежался по фото быстрым просмотром… Вдруг среди железного хлама целый танк найдется? Или арткомплекс?

– Ты бы пореже в поселок ходил, – озаботился младший. – Пристукнут тебя корчевщики, что я один делать буду?

– Да ладно, – отмахнулся Славка. – Скорее я кого-нибудь из них пристукну. Сволочи все. Нет, надо, надо идти к Развалинам.

– Это ж двести километров! – даже зажмурился Юрка. – И двадцать лет прошло…

– Ничего, раньше военную технику на века делали, – уверенно ответил брат. – Только вот до зимы нужно успеть. Зимой там хреново…

«Быстрей бы зима», – подумал Славка.

Наутро ждали «апостолов». Старшой начистил кислотой, которую берег как раз для таких случаев, орден и шлем. Еще имелись две бляхи войск Конклава – сержантская и рядового. Тоже начищенные, сияющие. Все эти богатства брат разложил на лавке. Завершал ряд термопатрон – заряд к ручному огнемету, негодный, но с маркировкой и устрашающего вида. А годный на сувениры и не пошел бы – того и гляди полыхнет в руках.

Солнце уже высоко взошло, когда на горизонте появились две плывущие по небу фигуры. Высоту пограничники набрали порядочную, но летели небыстро. Осторожность этим мужикам никогда не изменяет. Вроде плановый облет прилежащих территорий делают, посматривают-поглядывают, но и к мальчишкам завернуть не забывают. Все «апостолы» знают – Славка порой интересные штуки из пустыни притаскивает.

Подлетели, погасили тягу ранцевых двигателей и плавно приземлились прямо перед лавкой, громоздкие и неуклюжие в броне. Это в воздухе погранцы бойкие, а на земле не очень-то. Несколько секунд щитки шлемов еще покрывали радужные переливы светофильтров, но вот их отключили. Один, тот, что сел чуть ближе, – молодой, весело оскалился через забрало. В транслятор загудело:

– Эй, падальщики, что приуныли! Как жизнь? Железки на мену есть?

Славка сразу напрягся. Он всегда напрягается, когда слышит приветствие «апостолов», но второй специально приземлился чуть сзади – спину товарищу прикрывает, ситуацию контролирует. И оружие держит на изготовку, и щиток оставляет затемненным, чтобы не видно было, куда смотрит. Тогда каждый, кто напротив, думает, что контролируют именно его. А Славка все равно напрягается. И глаза у него нехорошо суживаются.

– Опа-на! – Тем временем первый рассмотрел разложенную на лавке выставку. – А у тебя сегодня занятные вещицы, пацан. Ну-ка, дай сюда шапку! – И протянул руку в толстой функциональной перчатке.

Славка молча подал шлем. Пока дело не дойдет до торга, он рта не раскроет, это Юрка знал. Но и сам встревать в разговор старших не спешил. Спросят – говори, а нет, так молчи в тряпочку. Этот принцип старший брат преподал ему давно.

– Глянь, Кибер, какой шлем! – крикнул первый по внешней трансляции, поленившись перейти на внутреннюю связь. – Ему плюмаж из синтетики приделать, так цены не сосчитать такому шлему!

– На хрен тебе сдался этот металлолом, Сила, не понимаю, – откликнулся второй тоже вслух. И показалось даже – сплюнул, хотя, конечно, в сфере этого делать не следует.

– Потому что дурак ты, Кибер, – хохотнул первый. И повернулся к Славке: – Сколько просишь?

Славка набрал воздуха, будто нырять собрался, и выдал:

– Пол-ящика тушенки и пять банок сгуща!

Юрка даже дышать перестал. Пол-ящика – это десять банок! И сгущенка – это ж цельное, натуральное молоко! Таких цен старшой еще не заламывал…

– Ты не наглей, падальщик. – Пограничник тоже слегка опешил. – Шапка, конечно, знатная, но не настолько же… Пять! – И показал растопыренную пятерню: – Пять банок мяса и три молока. Понял?

– Не хочешь – не бери. – Славка отвернулся. – Завтра другая смена прилетит, те сговорчивее будут.

– Ну, ты даешь! – выдохнул «апостол».

Сторговались на семи банках тушенки и трех – сгущенного молока.

– И плитку мармелада, – выпалил напоследок брат.

Погранец только головой покачал, но мармелад дал.

За орден удалось выручить еще две банки сгуща – видно, с молоком под Куполом все было в порядке. Может, прав Славка – где-то действительно выращивают коров? Но от блях «апостол» пренебрежительно отмахнулся. Таких, мол, много уже, не интересует. Патрон долго вертел в руках, видно было через щиток, как он в задумчивости вытягивает губы трубочкой. В результате добавил упаковку муки, на том и разошлись.

Неуклюжие фигуры легко взмыли в воздух. Уши заломило от высокого, на пределе слышимости, визга ранцевых двигателей, пахнуло озоном, но не свежестью, как после грозы, а остро до тошноты.

– Уроды, – сплюнул вслед Славка. – Могли взлететь и в сторонке. Пошли, малой, – повернулся к брату, – снесем хабар и айда к оврагу. Капканы посмотрим, про охоту на лис подумаем. Шкуры нужны, вдруг зима застанет нас в Развалинах?..

Теперь брат не отступится, с тоской подумал Юрка. Пока не сходит к разрушенному городу – не успокоится. Никогда раньше не призывал он приход зимы, а теперь вот желал с нетерпением холодов и вьюги. Может, они не успеют, и тогда Славка одумается?

Как Юрка сверзился, уму непостижимо! Ведь знал уже, кажется, этот овраг, как свой карман, но вот так бывает: наступил неловко, и целый отвал песка пополам с прахом поехал под ногами. А за ним и Юрка – вверх тормашками, кувырком по довольно отвесному склону. Больно ушиб коленку, и песок противно заскрипел на зубах. Хорошо хоть, ничего не вывихнул.

– Жив? – выглянул сверху Славка. – Эх ты, а еще охотник называется! Ты ж тут ходил сколько раз…

– Я случайно, – сконфузился Юрка. – Ну, бывает же со всяким!

Однако Славка не откликнулся. Он с интересом разглядывал тусклую железяку, неожиданно обнажившуюся из-под отвала. Железка больше всего походила на окончание какой-то конструкции: матовый шар размером чуть больше футбольного мяча, от шара отходила и скрывалась в песке несущая балка, а поверху был уложен стальной лист в виде узкой площадки. Все это торчало из склона оврага, словно гнилой зуб.

– Ну-ка, поднимись сюда и помоги мне, – распорядился Славка.

Юрка без слов вскарабкался по склону, принялся помогать старшему брату, разгребавшему руками песок вокруг железки. Скоро стало ясно – конструкция уходит глубоко в почву. Рыть придется долго, подумал Юрка, но Славка неожиданно прекратил работу. Он, хмуря брови и шепча, пытался прочесть выдавленную на полосе стали надпись. А когда прочел – резко разогнулся.

– Юрка! Ты понимаешь, что мы нашли, братишка!

Такого ликования Юрка не слышал в голосе брата с тех пор, когда жили они в населенном пункте В-3. Да и в те времена подобное случалось нечасто. Он оторопело смотрел на брата, пока ничего не понимая.

– Это же Толли-Долли! Представляешь! – продолжал веселиться Славка. – «Длинная кукла»! Или «бомбарда», так ее тоже называли. Или «дьяволова праща», по-всякому… А правильное название – магнитно-резонансная баллиста МБ-9! Оружие последнего военного поколения! Представь! – В голосе брата звучало неподдельное восхищение. – Направляющая плоскость с двумя мощными генераторами магнитного поля с обоих концов. Но на одном полюсе положительный заряд, на другом – отрицательный. В этом напряженном магнитном поле разгоняется снаряд и забрасывается на расстояние до ста километров. Но главное не в этом…

Славка перевел дух. Лицо его сияло, глаза блестели. Даже легкий румянец на щеках проступил сквозь вечный загар. Таким брата Юрка давно не видел.

– Главное, братишка, чем стреляет эта катапульта! Контейнером с антиматерией! Антигелий хранится в специальной магнитной ловушке, поле удерживает его молекулы, а в момент контакта с целью срабатывает взрыватель. Начинка соединяется с обычным гелием, и происходит аннигиляция – бум! Большой взрыв! Очень большой взрыв, Юрка, как раз такой, чтоб Купол развалить!

– Ты все это в кристаллах своих вычитал? – тихо спросил Юрка.

– Ага, – счастливо улыбнулся Славка. И посерьезнел: – Неси лопаты, братишка. Все остальные дела пока отменяются. Будем выкапывать «Куклу». Дай бог, чтоб генераторы не сдохли и контейнер оказался на месте…

Они откапывали баллисту три ночи: не разжигая огня, под светом луны. Днем прикрывали растущую на глазах яму маскировочной сетью, добытой Славкой в одном из походов. Хорошо хоть песок здесь был рыхлым, пополам с прахом. Из этого сыпучего грунта постепенно появлялся монстр, на первый взгляд не очень-то и страшный. Вначале долго освобождали направляющую, из зуба она на глазах превращалась в рог загадочного подземного чудовища. Потом дошли до основания, и к концу третьего дня оружие возникло перед братьями в полный рост – мощная станина, основанием своим так и оставшаяся в песке, и хобот направляющей плоскости – суживающаяся от станины к свободному краю двенадцатиметровая балка с шаром на конце и ровной полосой стали поверху.

Хобот слегка обвис под собственной тяжестью, а полоска стали смотрелась мостиком, ведущим в неизвестное, но тревожное завтра.

Потом Славка бережно очищал ветошью станину, любовно оглаживая встроенные незнакомые приборы и блоки. То и дело сверялся с проектором, ставшим инструкцией по применению Толли-Долли, и радостно вскрикивал: «Есть пуск генератора!», «А вот и блок наведения!» и еще какие-то названия. И все это время Юрка повторял как заклинание: хоть бы генераторы оказались дохлыми, а контейнера не оказалось бы вовсе, или аккумулятор, наконец, разрядился бы, что ли…

Лишь бы эта чертова кукла не смогла запустить по своей дорожке-мостику страшный гостинец Куполу.

Но все ожидания Юрки оказались напрасными, надежды – тщетными. Славка отыскал контейнер – небольшой, но тяжелый ящичек. Щелкнул каким-то переключателем, и на верхней панели загорелся зеленый огонек.

– Есть! – в восторге завопил Славка. – Есть поле, и есть начинка! Юрка, это же годный снаряженный контейнер!

По мере Славкиного копошения выяснилось, что и генераторы в рабочем состоянии, и блок наведения в порядке, и аккумуляторы сохранили необходимый заряд. А попутно брат рассказал, что во время войны из МБ-9 не сделано было ни единого выстрела. Сами создатели опасались, что сотворенное ими оружие может спалить одним залпом полпланеты.

– А если взрывом снесет поселок? Да и нам достанется… – испугался Юрка, еще более надеясь, что испугается и Славка.

Но брат лишь отмахнулся легкомысленно:

– Нам не достанется. Нырнем на дно оврага – и излучение, и ударная волна – все поверху пройдет. Радиация – что нам, детям пустыни, радиация? Тут и так фон зашкаливает. А поселок… – он на миг замолк и почужел лицом, – может, и хорошо, если сметет. Сволочи. Маму с папой карателям сдали, сами живут, как пауки в банке, – друг на дружку ножи точат. И нас прибьют при первой возможности. Да гори она огнем, такая жизнь…

Юрка был не согласен с братом. Юрка хотел возразить, искал слова, но нужные, как назло, не находились, и он опять начал было: «А вот папа говорил…», но Славка уже не слышал его. Осматривал сузившимися глазами глубокий ров, образовавшийся при раскапывании баллисты, прикидывал что-то.

– А эта готова была стрельнуть, – пояснил неожиданно. – Гляди, установили ее на окраине городишки. Названия того городка теперь и не помнит никто. Изготовились, ждали приказа. А тут сверху из дезинтеграторов – раз! От городишки одно Большое Пятно осталось, но позицию удар не затронул. Вот только с обслугой что-то случилось – то ли погибли, то ли разбежались. А «Кукла» осталась… Потом системы автоматически переключились в режим ожидания, а после и вовсе заблокировались. Но…

Тут Славка скорчил таинственную физиономию и перешел на шепот:

– Нужен ключ! Без него систему не активировать. А ключ – это плата. Вставляешь ее в пусковой блок, и готово, система оживет. Но где взять этот ключ?

У Юрки даже дыхание перехватило – неужели сейчас все закончится?! Утерян этот треклятый ключ – и все! Никакого выстрела не будет, смерти не будет, все станет как прежде!..

Но Славка рассмеялся весело и заливисто, как смеялся только в те времена, когда были живы мама с папой:

– Да ты ж сам мне его и дал! Помнишь, вчера железку хитрую откопал? Я сразу не сообразил, а сейчас посмотрел – это он и есть!

Точно, звякнула вчера лопата о металл. Вытащил Юрка из песка футляр с диковинным прямоугольником внутри: один край фигурно вырезан, а по другому – отверстия в ряд. Показал Славке, тот в руках повертел, плечами пожал. Сунул в карман – мол, сгодится на всякий случай. И вот как оказалось! Сам ключ от этой страшной штуки в руки брата отдал…

– И сейчас, братишка, мы машинку проверим, – продолжал Славка.

Подошел к станине, нагнулся и вставил ключ в гнездо. И тут «Кукла» ожила: замерцали огоньки на панелях, засветился небольшой экран. Славка уверенно, словно всю жизнь управлялся с магнитно-резонансными баллистами, тронул какие-то переключатели. Расцветка огоньков изменилась, по экрану поползли ломаные линии, и в станине возник гул – негромкий, но какой-то… тревожный. А следом обвисший хобот направляющей неожиданно распрямился и натянулся, будто тетива гигантского лука. И прозвенела она, эта тетива, коротко и звонко.

Юрке показалось, он собственными жилами и косточками почувствовал, как неодолимая, могучая сила растягивает направляющую балку, превращая ленту пусковой площадки из мостика в неизвестность, – в дорогу к кипящему пламени взрыва.

Славка тем временем еще пощелкал переключателями, тронул какие-то кнопки, и направляющая плавно задрала шар переднего генератора к небу. А следом станина легко провернулась вокруг своей оси, и пусковая площадка оказалась нацеленной точно на радужный пузырь Купола.

– А может, прямо сейчас?! – выкрикнул Славка, и в глазах его мелькнуло что-то дикое и страшное. – Может, прямо сейчас жахнуть?! Чтоб в пыль этот Купол! А, давай?!

– Нет! – взвизгнул Юрка. – Не надо, братик! – Попытался взять себя в руки, произнес тоном ниже: – Завтра… Давай лучше завтра… Подготовимся…

– Не дрейфь, малой, – уже спокойнее проговорил Славка, – все будет тип-топ. Сейчас и нельзя. Генераторы силового поля переключают раз в сутки, в шесть утра. Помнишь, мы раньше любовались? – переливается особенно красиво… Это оно и есть, переключение. Самый нестабильный момент, самый уязвимый. Вот в шесть утра и стрельнем. Чтоб наверняка.

Он вытащил ключ: мгновенно погасли огоньки, стих гул, хобот опять слегка обвис. Сейчас, когда направляющая была задрана кверху, это выглядело даже смешно. Выглядело бы смешно, если бы…

Славка отошел от заснувшей баллисты. В руках его оказался кусок шнурка от ботинка. Брат всегда любил длинные шнурки, чтобы можно было наматывать их на берцы. Но сейчас он эту веревочку продел в одно из отверстий на ключе и завязал на шее. Сунул вещицу под истрепанную рубашку и удовлетворенно похлопал по тому месту на груди, где она теперь покоилась.

– Вот так-то, братишка. Теперь эту фиговину можно забрать у меня только вместе с головой. Давай, грей чай, мне еще расчеты нужно сделать, чтоб не промахнуться…

Славка спал. Юрка сидел рядом, держал брата за руку и вслушивался в его дыхание. Порой ему казалось, что Славкина грудь перестает двигаться, а рука становится ледяной, и тогда он вскакивал, наклонялся к губам единственно близкого человека и ловил движение воздуха даже не ухом – всем существом своим. А уловив, опускался рядом и вновь вцеплялся в холодную руку…

Часа два или три Славка сидел за расчетами. Гонял свой проектор, чертил что-то прутиком на песке. Довольно хмыкал. Наверное, он чувствовал себя ужасно сильным, даже всемогущим. Представлялся сам себе сказочным богатырем, который с той же легкостью, с какой сейчас рисует непонятные знаки, ткнет своим прутиком в макушку радужного мыльного пузыря под названием «Купол», и не останется от того даже влажного следа.

Останется оплавленный котлован, еще похуже, чем Большое Пятно.

В первый день находки, под утро, Юрка растер в порошок все пять оставшихся хрящиков хвоста пустынной крысы. Аккуратно завязал порошок в мешочки: один хрящик – один мешочек. Растер безотчетно, сам пока не зная, для чего это может пригодиться, но сделал все это незаметно для брата. А вчера весь вечер мучился: сколько нужно дать Славке, чтобы он уснул? С одного хряща засыпает лисица, с двух она умирает. А Славка?

Снять ключ с шеи брата по-другому не удастся. Юрка не сомневался – сам Славка не отдаст, скорее прибьет его, Юрку. И во сне не получится: дети пустыни спят чутко. Бывало, просыпались в берлоге от шуршания крыс наверху. Так что обычный сон здесь не помощник. Только вот такой, вызванный отравой. И Юрка сомневался, трусил жутко и мучился – сколько нужно дать хрящиков?

Потом решился. Брат высчитывал траекторию полета контейнера, а Юрка подмешал в кружку порошок двух хрящей, а чтоб забить горечь, добавил в чай меду. Того самого, что берег на самый крайний, самый праздничный случай. Вот он, этот случай, и выпал, праздничнее не бывает…

– Ого! – обрадовался Славка, – с медом! Что так расщедрился, братишка? Или праздник какой?

– Ну, так, – мямлил Юрка, – событие у нас утром… Ты же столько этого ждал…

Брат пристально посмотрел в глаза:

– Это хорошо, Юрка, что для тебя утро – тоже событие. Я уж было испугался, подумал, что ты против меня. Верь, братишка, все изменится и все будет отлично!..

Юрка кивал, не в силах вымолвить ни слова.

А Славке ничего не сделалось – как считал свои формулы, так и продолжал считать. Потом попросил еще чаю, и Юрка сделал вторую порцию – равную первой. И вот тогда Славка заснул: как-то сразу – выронил прутик и ткнулся лицом в песок.

Юрка уложил брата удобнее и первым делом снял с его шеи жуткий пропуск в царство смерти. Прислушался – Славка дышал глубоко и ровно. Тогда Юрка, не теряя времени, достал кислоту для натирания орденов и блях, налил в плошку и опустил туда плату. По поверхности жидкости побежали пузырьки, будто плату возмутило такое обращение.

Убедившись окончательно, что металл реагирует с кислотой – сглаживаются фигурные вырезы по краю, а сам прямоугольник как бы съеживается, меняет правильную геометрическую форму, – Юрка вернулся к старшому. Сел рядом и взял за руку. Рука была холодной и безвольной, и мальчишка сжал ее крепче.

Только не умирай, братик, шептали детские губы, только не умирай! Как же я без тебя?! Пойми, Славка, нельзя запускать эту «Чертову куклу», пусть спит она дальше под слоем песка и праха. Ветер занесет траншею, похоронит эту клятую баллисту, и мы будем жить, как прежде. И даже лучше, потому что наступят другие времена. Люди поймут друг друга, начнут помогать и обязательно станут счастливыми. Будет планета чистой и приветливой, как один огромный Купол. И все подружатся.

Но нельзя начинать дружбу с выстрела. Нельзя начинать со смерти: тех нарядных, беззаботно смеющихся детей, той красивой дамы в удивительном блестящем платье. И с уничтожения поселка тоже начинать не следует…

Так говорил папа.

Занимался рассвет. Купол заиграл красками особенно ярко и переливчато: то ли в лучах восходящего солнца, то ли оттого, что наступило шесть часов, время переключения генераторов силового защитного поля. Задумчиво склонила хобот Толли-Долли. Двое мальчишек скорчились у станины страшного оружия. Один лежал на песке, и жизнь в нем едва теплилась. Другой держал его за руку и повторял как молитву:

– Только не умирай, братик, только не умирай! Как же я без тебя?..

Сноски

1

Архивы стран Северного полушария. Резервы Третьего ведомства. Докладные и пояснения. Тобольское хранилище. 2027.

2

Динамика атмосферных процессов. Закрытые архивы Академий Старого света. Доклады, комментарии. Берн, 2123.

3

Атлас мира. Динамические модели. Берлин, 2210.

4

Книга обо всем. Понятия вечной души, отношения семи сфер. Мехико, 2230.

5

Проповедник вечности. Гамбо. Дом будущего. Без даты.

6

Касайтесь только святого. Советы и предостережения. Арекипа, 2209.

7

Ведлийские трактаты (Корейский бум. Войны на истощение. Асимметричный баланс. Терроризм как средство ускорения прогресса. Нравственный климат как наступательное оружие. Война на море и в космосе. Опосредованные конфликты Африки и Старого Света. Средства и законность тотальных войн. Эшелонные конфликты). Извлечения из томов I–XXIII. Гамбо. Дом будущего.

8

Калькуттский ледник. Бенарес. 2279.

9

Всемирный географический архив. Отчеты, доклады, сообщения. Томское отделение. 2291.

10

Автор в курсе, что современная историография испытывает определенные сомнения по поводу того, проводился ли в Вартбурге хотя бы один турнир миннезингеров. То же относится к «рудокопам Шварцвальда» и прочим встречающимся в тексте анахронизмам, кои остаются целиком на его, автора, совести.

11

«Телемертвецы» – американский ужастик, который был очень популярен у советско-русского зрителя видеосалонов 2-й пол. 1980-х гг.

Content

Русская фантастика – 2017. Том 2 (сборник)

Геннадий Прашкевич Пенсеры и пенсы

С «тетками»

Живая вода

Алмазная незабудка

Заоблачное искусство

Череда предков

Бурят-кавалерист

Шлифовка истории

Дом будущего

Ири-неудачник

Над подземным колодцем

Снежная буря на горе Бумза

Геннадий Тищенко Зависит от каждого

Александр Миллер Станция Барлетт

Геннадий Тищенко О пользе варенья

Андрей Бочаров Старый дом на краю леса

Милослав Князев Мечта идиота, или Клоуны дизельпанка

Ольга Жакова По обоюдному согласию

Дарья Зарубина По желтому пути

Юстина Южная Корабелы полуночных морей

Марина Дробкова Письма московскому другу

Людмила Макарова Открытая вода

Александр Золотько Работа

Майк Гелприн, Александр Габриэль Со-чинители

Майк Гелприн Птиба

Евгения Крич Мишины вещи

Олег Титов Квантор всеобщности

Павел Подзоров Ответственная работа (из серии «Время – под контролем»)

Павел Подзоров Ветка сирени

Артем Белоглазов Не люди

Антон Первушин Хрен против Редьки

Дмитрий Лукин Конец великой эпохи

Игорь Прососов Zwergenlied

Сергей Удалин Игорь Евгеньевич переходит на темную сторону силы

Александра Гардт 47b, Ursa Major

Мария Гинзбург Синий губчатник

Владимир Марышев Лицо в ладонях

Вячеслав Бакулин «Мерсорожец»

Алексей Бессонов Хозяин старой башни

Андрей Ангелов Параллельный казус

Андрей Ангелов Продажа души

Александр Пономарев Суд

Арти Д Александер Гастарбайтеры Галактики

Алекс Громов «Имеют право»

Олег Быстров Толли-Долли – «Длинная кукла»

Сноски