Василий Голованов

На берегу неба (сборник)

© В. Голованов, 2017,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

* * *

Танк

Короче, про танк – это я сам все выдумал. Просто раз бродили мы с дедом по лесу, а он возьми и скажи – так мол и так, они всегда танки вперед бросали, рвали все напрочь, чтобы потом уже никто не соображал, где чужие, где свои, да-а… Будто стародавнюю мысль какую-то начал вслух и опять ушел весь в грибы. А денек был серенький такой, предосенний, березки сыпали желтой листвой, и в колеях лесной дороги, заросших болотной травою, стояла давняя вода. И вот я прищурился, гляжу вдаль, в сумрак – и не то что вижу, а слышу явственно, как взвывают моторы: они. А потом танк вижу, передовой. Т-III, как сейчас помню, классический танк с классическими фрицами на броне, в классических касках, серые такие. Они нас не замечают, потому что ему тяжело по колеям, дорога у нас в лесу раз-би-тая, танк ревет, весь сизым дымом окутан, бросает его из стороны в сторону, и там пехоте на броне – только держись! Но все равно, видок не кислый, а главное – десант, а наши не знают – ломит на станцию, на Пушкино, на шлюзы, сволочь, ломит. Ну и дед их, разумеется, не видит – ему-то что? он своего насмотрелся на войне, – идет себе, палочкой листики цепляет, ветки приподнимает, в траве пошуршит – и точно – раз! – подосиновик найдет, или белый, или подберезовик на худой конец. Крякнет так удовлетворенно и аккуратненько ножичком его подрежет, а грибницу прикроет землей. Этот ножичек бабушка мне отдала после его смерти. Но я им пользоваться не стал, он так на книжной полке и лежит – нож деда. Я у него в руках его помню. Там было одно лезвие большое, другое маленькое, пилочка для ногтей, ножницы, две костяные зубочистки под накладками черепаховой ручки, отвертка, штопор, толстое шило скорняжное и шило длинное, тонкое портняжное. По уму нож был сделан. Немецкий.

Этим шилом тонким удобно было дырочки в трубке для травы прочищать.

Но это не о том… Просто, как и все, я в детстве думал, у меня все нормально будет в жизни, потому что такая сила была за спиной, такая защита. Дед, бабушка, мать, отец. Потом дача кончилась, да и детство тоже, пошла другая жизнь, взрослая, которая завертела сначала меня, а потом вместе со мной и всех, кто оказался рядом, пока однажды в сорок лет я не снял для своих детей дачу в том же поселке, где маленьким рос когда-то, и ко мне не вернулась странная память глубокого детства…

И это оказалось… ну, спасительно. Я не знаю, что в этом было такого спасительного, но это было точно прикосновение к душе, которая, я думал, у меня уже умерла. Короче, было нас четверо – Алешка, Наташка, я и Санек, но он тогда маленький был, в событиях не участвовал. А Лизка вообще еще не родилась. Она на последнем этапе только подключилась. На самом, можно сказать, последнем, когда нас опять осталось только четверо, родных. А больше и не было: тут мы все, братья-сестры. Мы с Саньком родные, а Алешка с Наташкой – наши двоюродные. Алешка на четыре года старше, мы с Наташкой – ровня. Санек еще на четыре – минус. Их к нам привозил мамин брат, дядя Боря, то на месяц, то недели на две. И начиналось самое счастливое время: время восторженного нашего щенячьего, родственного копошения, когда лето просто кипело от наших шалостей и визга и все мы были абсолютно счастливы. Помню, как мы с Саньком бродили после дождя по лужам. И бродили, надо сказать, уныло, потому что у него сапожки были коротенькие, и настоящего соревнования, настоящей игры с ним быть не могло. И вдруг бабушка стала нас звать:

– Ребята! Алеша и Наташа приехали!

И мы от радости так и ударились по дороге, нарочно разбивая брызги и хохоча в голос от счастья, а Алешка сидел на заборе и улыбался, как кот, а Наташка из-за забора смотрела на меня и, наверно, думала: «Вот дурачок… И не вырос совсем…»

Все лето ходил, вспоминал. Про танк. Про карьеры. Как мы их искали – ведь несколько лет! А туда езды на велике чуть больше получаса. Но это сейчас, когда мы все стали взрослыми и прем себе напрямик – благо, велик у меня американский, в двадцать скоростей, на нем через лес проехать можно напролом. А поначалу-то ощупью: мир еще был бескраен, поначалу был только лес и дед – как провожатый. Мы продвигались вперед, полагаясь на его память, шли, как вчера, позавчера и раньше. У деда-то были свои причины не спешить – но кто из нас понимал его тогда? Он выгребал против течения времени, которое могло снести его в прошлое, в войну, всеми силами стремясь удержаться за сегодняшний день, за узор папоротника или блестящее, как весенняя листва, оперенье зеленого дятла, вдруг севшего на березу рядом с ним. А мы, у которых памяти не было по малолетству, радовались, что нам удается пройти вчерашний путь след в след: это значило, что миллионы шагов вслед за дедом в дремучей траве, где все отвлекало и кружило, наложились на что-то, и податливая, жидкая еще память вобрала их и окрепла, как жемчужина, слой за слоем обрастая твердым перламутром. Мы уже знали каждое дерево на своем пути, деревья стояли крепко, как вехи, но вокруг мир был еще зыбок, как сон: через слив плотины переливалось в речку небо – то ясное, то в снежных громадах облаков. Отцветали ландыши, и начинала цвести земляника, потом наступало время щавеля, и мы паслись в прохладной зеленой траве, пока не приходили мужики с косами, веселые загорелые мужики с крупными сочленениями хребта, рук и ног, и не выкашивали весь щавель вместе с прочей травой. В малиннике завязывались первые ягоды, мы пробовали и сплевывали – они были горьки и шершавы. Ящерка убегала, оставляя в ладони хвост, невыносимо бьющийся похожей на ток тонкой дрожью жизни. На поляне, над распустившимися синими головками колокольчиков и короставника начинали свой беззвучный танец бабочки-перламутровки. Черные волосатые гусеницы тяжелыми ненасытными гроздьями обвисали на крапиве. В лесных лужах, среди стеблей стрелолиста и волокон зеленых подводных волос сама собою заводилась неизвестная жизнь мелких подвижных существ. Внезапно созревала земляника, и ее тончайший запах пронизывал все от кончиков пальцев до бревен, из которых сложен был дом, и белых занавесок на терраске, куда к полднику бабушка выносила миску розовых пенок. А потом начинались грибы. И мы шли тогда через плотину в лес, в непролазную лесопосадку перед высоковольтной линией, которая сухо и нехорошо потрескивала толстенными черными проводами и в дождь, и в жару. Там, под проводами, мосластые мужики тоже сушили и копнили сено. Тогда людей на дачах было мало, и мы набирали полные корзинки белых, подберезовиков и подосиновиков прямо за плотиной. И лишь несколько раз мы с дедом переходили просеку высоковольтной линии и шли в Большой лес.

Тогда мы не заходили дальше опушки: это был настоящий лес, с огромными соснами и елями, на серых стволах которых запеклись желтые потеки смолы. Здесь царил сумрак и среди жесткой сумеречной травы синела ядовитая ягода вороний глаз. Обычно так, по опушке, доходили до ограды лесничества и поворачивали обратно.

Мы видели в лесу круглые ямы, устланные палой листвой, мы знали, что это воронки последней войны, в которых во время дождей скапливается и стоит вода, но каждая из них еще теплилась для нас огнем разрыва. Короче, тогда еще воронки не затянулись на теле земли; правда, по краям они заросли уже молодыми деревцами, и эти деревца потом выросли и всосали в себя следы разрывов, заполнили их листьями и корнями.

Но тогда война была еще близко, она еще погромыхивала где-то в недалекой запредельности истории. В каком-то смысле война еще продолжалась, тлела болью в громадной ране деда или вдруг взрывалась бессвязными, но грозными речами дяди Саши Царева, возчика конторы Мосдачтреста, который на телеге, запряженной гнедым Орликом, развозил по дачам баллоны с газом. В Москве, в школе нам говорили, что это была последняя война, буквально последняя в истории, но мы не верили этому: что-то должно было остаться и на нашу долю. К тому же за войной тянулся такой длинный шлейф памяти взрослых, что мы так и жили в этой их памяти, как во сне или в кино…

Я вспомнил, как Наташка, моя кузина, ложилась спать на кровати в соседней комнате и перед сном в раствор двери всегда говорила мне «спокойной ночи», а потом улыбалась и, от смущения, что ли, отворачивалась, и я видел узел русых волос у нее за затылке и думал только о том, как бы подбежать и поцеловать ее в волосы. Но это потом, когда нам уже лет по двенадцать, наверно, было. А поначалу-то – только про танк, про деда, про нас: как мы шуршали в траве и по чердакам, разбирали старые пыльные осиные гнезда, ловили кузнечиков, катались на великах, и кругом было солнце – в траве солнце, в воде, в облаках, в резной тени шелестящих листьев, в волосах, в пыли, во рту, и даже губы Наташкины пахли солнцем, и мне так хотелось попробовать, но я не смел. А по вечерам на терраске мы пили кефир и слушали, как дед с бабкой поют старинные жалобные песни, которых теперь никто, наверное, не знает… И только я знаю, с детских лет знаю, из песни про какого-то бродягу всю горечь мира заключенную в слишком красиво и на распев в два голоса спетых словах: «жена найдет себе друго-о-о-ва, а м-а-а-ать сыночка ни-ког-да!» Дед с бабушкой любили ее петь, они даже как будто доставляли друг другу нарочитое удовольствие этим двухголосым распевом, а для меня это была страшная песня про невозможность любви, спетая так искренне и так просто, что меня прошибало до слез. Ибо дед с бабушкой прожили всю жизнь душа в душу, и я, глядя на них, был убежден, что только так и можно, что это и есть любовь. А тут же сами они и пели: найдет, не сомневайся, такая уж любовь злая штука. Только мать останется безутешной. Только мать. Но что мне мать, не с матерью же мне жить, господи, когда я стану взрослым-то! – широко открытыми глазами вопрошал их я. А они, не замечая этих глаз, запевали новую, потом еще одну и еще… А под конец – про «Варяг», конечно[1]. Песнь леденящей гордости. Это вместо того, чтоб хоть раз по-честному рассказать про войну. Дед-то был генерал, танкист. Мы его все допытывали – что там, на войне, было-то? А он разговоров этих не любил, уходил от них, а если мы приставали – сердился, и только иногда с кем-нибудь из старых они войну вспоминали.

Спросишь его:

– Дед, а сколько ты немцев убил?

– Не знаю, – буркнет дед, и чувствуется, что продолжать ему неохота.

– Но ты стрелял?

– Стрелял.

– А они падали?

Как же он ответил? Я так и не понял, падали они или нет, или, вернее, так, что падать-то там все падали, люди, кто убитый, кто раненый, но что в гуще боя различить, кто от чего упал, нельзя, что бой – это что-то типа железного ветра, который дует со всех сторон, да еще с завихрениями, а люди, повинуясь этому ветру, смещаются по плоскости, по укрытиям, то ползком, то бегом, то в полный рост, то за кочками, то по воронкам. И каждый стреляет. А потом все заканчивается. И ты либо сразу чувствуешь, как тошноту – разбиты. Либо потом приходит приказ, где говорится, что молодцы, победили, но теперь вам по-любому надо отступать, потому что противник сломил наше сопротивление на флангах и обошел вас справа и слева. И даже пожрать перед отступлением нечего. Потому что ни каши тебе, ни супу – ни хрена. Походные кухни и штаб уже отвалили. Значит, сухарь, кипяток – и ночной марш.

Мы любили трогать рану деда: глубокий, с большой палец взрослого, «вход» над левой ключицей и длинный, похожий на расползшуюся, заросшую темной кожей «молнию», «выход» во всю длину раздробленной левой лопатки. Дед сносил эти приставания молча, а возможно, даже любил их как своеобразную ласку, и только когда мы переходили грань возможного восторга и почтения к этим ранам, дед стряхивал нас с плеча, тихонько ворча, как медведь. Лишь незадолго до смерти он мне рассказал, как всадили в него эту пулю из противотанкового ружья, когда 51-я армия попала в котел под Брянском.

Дед всю войну до последнего дня прошел, но сорок первый год его до смерти не отпускал. Когда в жизни не было ничего, кроме жути и позора, ну, может быть, несколько спокойных дней. Их ведь мало было, этих дней, там какая-то яма разверзлась, какая-то прорва несчастья, когда они и ползали, и корячились, и все вроде делали, как надо, и все равно – ветер против них дул, ни разу никому не свезло, ни одному герою силу не удалось показать, и люди горели, как солома. А люди были – первый сорт, и Хасан тебе прошли, и Халхин-Гол[2]. А немцы их палили, как тараканов паяльной лампой. И на всех окруженцев – а там бригада, наверно, целая выходила – две несчастные танкетки остались, да пушка со сбитым прицелом, из которой по немцам били прямой наводкой, глядя в ствол… Потом-то все перевернулось: и сила взялась, и танки, и штурмовики «черная смерть», а главное – удача. Дед бы войну генерал-полковником закончил, но нашелся у него в штабе чудила, который фотографии Гитлера стал собирать из любопытства. Ну этого, конечно, отправили, куда следует, как будто он не знал. А деда вызвали и сказали: у тебя в армии… Такое дело…

Короче, он в сорок пятом призового чина не получил. А если и вспоминал войну, то сорок первый. Видно, круто тот ему дался. Однажды, правда, когда я болел, дед танк мне нарисовал – «Пантера». В сорок первом году у немцев таких еще не было, они на Курской дуге в 43-м появились в первый раз. Дед был там, под Прохоровкой. Помню, как раз фильм вышел, «Огненная дуга», и все смотрели, и дед тоже пошел смотреть. Не досидел до конца, ушел. Весь вечер не разговаривал. Я его потом спросил: «Что, дед, похоже на правду?» А он сказал: «Какое – похоже? Там неба видно не было». И все. Больше ни слова. Так я про Курскую дугу – величайшее танковое сражение в истории человеческой – и не узнал от него ничего.

Тогда войну повспоминать любителей-то много было. А дед – он по грибному делу был специалист. Чуть после дождичка – он в лес налаживается, чтоб с нами дома не скучать. Ну и я вместе с ним. Особенно если ребят не выпускали гулять. Ну, он иногда расслаблялся, а если гриб хорошо шел, то песни начинал петь военные, или вот вдруг как тогда: «Знаешь, Василек, – говорит, – а вот этой дорогой шли как раз немецкие танки. Десант – мне Александр Архипыч сказал – в ноябре 41-го». Внес уточнения. Ну а у меня-пацана воображение было – пламя! И опять по-новому все озарилось: ноябрь – значит, потемнее, трава пожухла, березки облетели, снежок промелькивает, а может, и вообще валит в полный рост, и вдруг опять вдали – перегазовка и танк. И пошли они, серые, в перчатках сидят, каски на лоб, лица красные, залубенелые, вот так вот. Сколько мне было, даже не помню. Я себя хорошо помню лет с четырех. Только у меня в детстве было два времени: одно, нелюбимое – как провал. Детский сад – провал. Школа – провал. Плохо помню. А потом – лето. Однажды я после детского сада совсем слепенький на дачу приехал, нашел на подоконнике терраски обмылок хозяйственного мыла – и съел. Думал, конфета. Но за несколько часов рядом с бабушкой и дедом мир расчищался и начинал жить, качаться травами, шуметь деревьями, звучать птичьими голосами. Потом, когда я среди этой зелени приходил в себя, я уже нацеленно шел и обязательно находил ландыши и майник… и нюхал. Ландыши под дубом в дальнем конце участка росли, а майник рядом – среди берез, у самого крыльца. И от этих запахов все чувства сразу пробуждались, и начиналось лето. Радость сплошная, и не верилось, что у нее конец будет. Ну, как у всего. А потом случалось что-то – и все это солнечное кипение июля, запах раскаленных черных досок старых сараев, горячей сосновой коры и даже травы горячей, паркой в самой гуще, – вдруг начинало выстывать или просеиваться тоскливыми дождичками. И уже бабушка кричала нам с крыльца: «Ребята, свитера наденьте, вечереет, холодно!» Но лето еще долго не кончалось, все листало и листало дни, и опять возвращалось тепло, начинали летать стрекозы, и возле нашего дома расцветали такие желтые цветы, на которые всегда прилетали мухи, раскрашенные, как пчелы. А возле деревянного сортира удивительно красиво, с легкими седыми прядками расцветал иван-чай, последний цветок, напоминающий о тепле, и становилось грустно, потому что вечность лета прошла и подступало вплотную время. Там, в этом таинственном времени, развязался, кажется, еще один узелок, и вместе с дождями на землю возвращался холод. Начинались хмурые последние дни, когда бабушка топила печку и не выпускала нас даже на терраску, где, облачившись в пару толстенных свитеров, читал книгу дед, за спиною которого во все окно колыхался журчащий занавес льющейся с крыши воды. Когда дождь на время прекращался, нас выпускали на улицу, где пахло березовой сыростью, и мы бежали на дорогу мерить лужи. Асфальта на нашей улице тогда не было, луж было много, мы знали их все наперечет, и не только лужи, но и отдельные их места, которые нельзя перейти, не залив сапог. Теперь я забыл, в чем заключалась радость, а главное, цель этого хождения по водам, но ничто, решительно ничто не могло отвадить нас от него, а главное, измерение луж нельзя было считать законченным, да и попросту состоявшимся, пока каждый из нас не заливал сапоги – потому что в этом и заключался главный смысл и главный восторг всего этого дела…

Случалось, дожди обходили лето стороной, пару раз пушечно громыхнув грозами, и оно потихоньку выстывало длинными, темными августовскими ночами. Однажды, пытаясь узнать, когда заснет кузнечик, под стрекот которого я каждый день засыпал, я сел у окна и долго смотрел в ночь, на темные огромные сосны и на луну, и так с изумлением для себя узнал, что за движением луны можно уследить – она движется быстро и, крадясь от дерева к дереву, через некоторое время соскальзывает с небосклона и уходит за горизонт, – но песня кузнечика не кончается никогда.

– Танк, – осмеливаюсь произнести я. – Танк…

Я пробую слово так и этак, на звук и на вес, еще не подозревая, на что оно сгодится, но уже чувствуя в предельной тяжести одного слога необыкновенную мощь. Танк. Пустой, гулкий. Где-то там, в лесу, под луной… У меня мурашки пошли по всей коже, когда я, наконец, понял, чтó там, в лесу.

Не просто подбитый, мертвый, разбитый снарядами или гранатами танк немецких десантников 41-го года, а танк, все еще существующий, заблудившийся в пространстве/времени. Марки Т-III. Экипаж три человека…

Я верил и не верил в это свое прозрение, и даже когда дед однажды принес из леса немецкую каску – не посмел поверить до конца. Каска слишком потрясла меня своей формой, своим жестоким, вражеским контуром, своей нешуточной тяжестью, в которой ощущался весь тяжкий металл войны, выпавшей на долю дедам.

Каска была целая, не простреленная и не ржавая, и набитая изнутри сфагнумом, вполне сносно сидела на голове, в чем я не преминул убедиться, напялив ее и тут же получив палкой по башке от кого-то из приятелей. Появилась бабушка. С трудом сдерживая гнев, она потребовала каску, обнюхала мох и с омерзением выбросила его. Потом взяла каску и унесла в дом.

Вечером я подслушал ее разговор с дедом на терраске:

– Отец, зачем ты принес ее? – она всегда называла деда «отцом». – Эту каску кто-то носил.

– Мальчишки, кто же еще? – отступал дед, понимая, что с каской совершил какую-то ошибку.

Бабушка промолчала.

– А кто же еще?

– Очень грязная, – сказала бабушка. – Как бы там не было лишая или чего-нибудь похуже. С войны не припомню, чтобы так пахло… А ты никого не встречал в лесу?

– Какого-нибудь сумасшедшего?

– Ну да.

– Никого там нет, – сказал дед. – Я бы заметил. Но я посмотрю еще… Странно все-таки, что она висела на сучке.

– Была повешена на сучок?

– Да.

– Странно, – сказала бабушка. – Будь осторожен в лесу…

Потом дед разболтал бутылку кефира, и они перешли к кроссворду из «Огонька» и позвякиванию чайными ложечками, к своим разговорам и трогательным заботам друг о друге, которые, как я понимаю теперь, пришли на смену более бурным проявлениям любви, свойственным их молодости, о чем тогда я, разумеется, не думал, полагая, что бабушка всю жизнь только тем и была озабочена, тепло ли спать деду и не нужна ли ему шерстяная шапочка на холодный утренник – на что дед отвечал неизменно смехом, давая понять, что он все еще бравый солдат. От этих разговоров бабушки с дедом дома вечером воцарялся такой покой, что мы засыпали под них, как под колыбельную, и я чуть не уснул, по обыкновению, я уже скользил по ложу сна в темные пучины, как вдруг дед спросил:

– А куда ты дела ее? Ребятам не будем отдавать?

– Нет, – сказала бабушка. – Это не забава.

В то же лето Колька Пастух, сын возчика Царева, где-то далеко в лесу, «на песках», как говорили деревенские, нашел мину. Это была отливка каплеобразной формы со стабилизаторами на хвосте, без взрывателя, но с толом внутри. Мы заглядывали в дырку от вывинченного взрывателя и смотрели на тол, похожий на окаменевшую сгущенку. А вечером поджарили мину на костре. Колька был старше нас, он был уже почти такой, как отец, мосластый, бесшабашный, умелый. Засунув в рот папиросу, он одной спичкой запалил костер и, надев мину на железный штырь, сунул в самое пекло, спеленав желтыми языками огня. Было очень страшно, но все вышло, как он сказал: без взрывателя тол не взорвался, а потек, как жидкое масло, дымя хуже горелого сахара. Колькин отец спьяну рассказал ему, что это немецкая мина от штатного батальонного миномета калибра 81 мм. Мина сохранилась почти как новая, только чуть-чуть взялась ржавчиной, да и то было ощущение, что кто-то время от времени отдраивает ее суровым сукном с песочком.

Никто не знал про десант, и я решился: рассказал про ноябрь 41-го, про танки и про то, что один танк, похоже, так и не ушел отсюда. Ребята, выслушав, промолчали, потому что перед нами отверзлась бездна. Это было не кино и не сон, просто война осталась в земле, как грибница, и продолжалась неведомым и незримым образом, который нам предстояло обнаружить. Ибо деды запомнили войну другой – она обрушилась на них в виде огненного шквала и дождя из пепла, и, выстояв в нем, они начали новую жизнь, стараясь забыть былое, боясь, что поток памяти унесет их туда, в оглушительные разрывы прошлого, откуда не будет возврата. Несколько дней мы были безумны. Деревянные автоматы валялись у крыльца, пока мы спали или ели, но каждый новый день мы просыпались, чтобы победить или умереть. Однажды мы без спросу перешли речку и отправились в лес. Все было, как с дедом: через густую молодую посадку мы вышли на просеку под высоковольткой, где желтела вновь отросшая после июньского покоса поздняя трава. В траве почти сразу же наткнулись на белый лошадиный череп с огромными серыми зубами. Видимо, у всех под кожей пробежало электричество, потому что мы переглянулись и спросили друг у друга одними глазами: идем мы дальше или все же отступаем, потому что, в общем, черепа так просто не валяются на каждом шагу и если это знак, то?.. Но кто-то – именно Алешка – все же сумел пересилить страх и шагнул к лесу, и следом мы – вошли в него, как в стену, будто каждый открыл какую-то дверь между деревьями.

Странно, что на этот раз требовалось усилие, чтобы войти в лес. Он вовсе не выглядел приветливым. Напротив, сумрачно было под кронами елей, и мы бесконечно продирались сквозь какие-то кусты и ветки, которые в тот день будто нарочно наросли, чтобы мешать нам. Беспрерывно переглядываясь, мы уже готовы были повернуть назад и в ужасе бежать из этого гиблого леса, пока двери там, на входе, не захлопнулись за нами, но тут впереди просветлело, и мы вышли на луг, заросший жесткой болотной травой – борщевиком, заячьей осокой, пушицей, сытью – протоптанная тропинка вела к старому лесу, который вдавался в луг клином величественно-древних сосен. Там, на самом углу, лежало вывернутое корнями наружу дерево, обнажившее глубокую, ведущую под землю щель, забранную вуалями паутины в крошечных жемчужных капельках…

Я знал это место. Я бывал здесь раньше с дедом. Дед называл его «остров» и любил захаживать сюда: здесь черника росла и брусника, настоящие боровые ягоды, здесь и грибов было, и птиц, и белок, и упавших стволов с иероглифами древоточцев под оползшей корою. Здесь лес жил уже отдельной, лесной, самостоятельной от человека жизнью, и мы, чувствуя эту жизнь, не хотели тревожить ее, боясь даже пробудить ее внимание: обойдя выворотень, краем опушки пошагали по глубокому мху, стремясь проскочить подальше незамеченными. Несколько капель дождя сорвались с серого неба, из леса вылетел порыв ветра и тряхнул молодые березы на сухой кочке посреди болота: посыпались, кружа, как желтые бабочки, сухие листья, и вдруг Алешка, который шел впереди, присел и прошептал не своим, сдавленным голосом: «Глядите!» И мы увидели. Он стоял под березами, среди заболоченного луга, скрытый высокой травой и мелкой порослью ивы, слегка присыпанный листьями, как бугор земли. Танк T-III, с облупившейся краской и еле проступающим на ней крестом: серый, ржавый, с заваренной гусеницей и растрескавшимся, как дерево, дуплом орудия.

Солдаты говорили по-немецки, позвякивали котелками, варили грибы, коренья, желуди, штопали износившуюся до дыр униформу, ругаясь, чинили свои немецкие сапоги. Я услышал, как один из них глухо пробормотал:

– У нас совсем не осталось боеприпасов. Одна жалкая мина и один снаряд, но и он годен разве что для самоубийства. Пулемет сгодится, если стрелять из него глиняными пулями. Но сколько раз я говорил вам, чтобы мы обожгли глину, как следует? Пулемет скоро разорвет, мы не сможем охотиться…

А командир танка, с висящим на поясе штыком, сплевывал и рассерженно говорил:

– Черт тебя побери! Не всем дано попасть в такую дурацкую историю. Я имею в виду остановку времени. Не знаю, кому это было надо. Может быть, было применено какое-то секретное оружие. Я думаю, война давно закончилась. Но мы не можем вырваться из времени, когда нам заблагорассудится. Хотя когда-то, конечно же, должен прийти приказ…

Третий говорил:

– У меня изжога уже двадцать лет. Я совсем состарился. Скоро умру. Кстати, эти мальчишки-дачники нашли и украли ту мину, которую я припрятал в березовом лесу… Кроме того, я понял, что если война и закончилась, то не в нашу пользу. Московиты окружают нас со всех сторон: это их дачи вокруг, их, а не наши… Наши никогда бы такого не построили…

Танкисты сидели на броне, грустно склонив головы.

Дождик накрапывал все сильнее.

А потом лето все-таки кончалось, взрослые собирали нехитрый скарб с дач и увозили нас в город, где началась школа, продленка и прочая мура и память о танке больше была не нужна.

II

Помню, как мы узнали, что где-то за лесом существуют песчаные карьеры, которые деревенские называли «пески». И все лето, разумеется, бредили этими карьерами. Конечно, это было уже другое какое-то лето, каждое лето мы бредили чем-то другим. И даже подступили однажды к деду насчет карьеров – ведь не зря же он пропадал в лесу целыми днями, должен был знать. Но дед не знал. Кое-что он знал про болото. Большое болото в самой глуши леса. Но, хоть про болото мы тоже ничего не слыхали, это не приближало нас к карьерам.

Однажды дед позвал нас с собой в лес.

– Поглядите, – сказал он. – Может, вы ищете это?

Действительно, это было далеко, и мы долго молча шли, дошли почти до истока нашей речки, нашли родник и невдалеке обнаружили в лесу прорытый экскаватором гигантский ров, по краям которого белели свежие отвалы серой глины, едва взявшейся иван-чаем. А по дну тек ручеек темной красноватой воды.

– Не это? – спросил дед.

Мы не знали, но явно чувствовали: не то.

– Не похоже на то, – сказал Алеша.

Может быть «то» было там, откуда текла вода, но дед не знал откуда. Мы чувствовали, что подошли к важному пределу, к самому краю карты, что еще чуть-чуть – и все станет ясно, весь мир изменится в своих очертаниях и пропорциях, но пока что ничего не могли поделать и возвращались обратно. Мы только еще готовились действовать самостоятельно.

Мы видели, что дед расстроен. Его знание о лесе подходило к концу, и единственное, что он еще мог показать нам, было болото. Кстати, ров, к которому дед вывел нас, прорыли мелиораторы, чтоб осушить это болото, и если б мы пошли вдоль него, то уже через час дошли бы до места, где сливается в этот желоб красноватая торфяная вода – кровь болота… Но все это мы узнали потом, как и большинство вещей в жизни. А у деда к болоту был свой путь – не прямой и не окольный, – свой. Все у него было свое. Своим умом жил человек. И очень радовался, когда ему удавалось настоять на своем, особенно – противостоять соблазну стяжательства. При этом, чем круче был соблазн, чем фантастичнее предполагаемая от него выгода, тем с большим удовольствием дед говорил:

– Отказался! – и смеялся совершенно счастливым смехом.

В то лето жена неожиданно оставила меня на даче на целый месяц одного, уехав с детьми на юг. Поскольку за месяц до этого меня уволили с работы, я взялся было за повесть, на которую у меня все не хватало времени, но то ли пыл к писанию у меня остыл, то ли я верно угадал тревожный мотив в этой нашей первой долгой с женой добровольной разлуке, то ли, ошеломленный дачным одиночеством, чувствовал, как очнулось, пробужденное летними запахами и нахлынувшей памятью детства мое второе «я», обычно задавленное работой, но неизменно рвущееся наружу. Я всегда с ужасом ждал проявлений этого второго «я», зная уже, что примирить его со своей реальностью мне не удавалось и не удастся, и обуздать не удастся, и если ему и не вытолкнуть меня из моей «социальной жизни», то уж оно заявит о себе как-нибудь иначе – обычно пьянкой, похожей на торнадо. Все, что происходило со мной в то время, говорило только об одном: я сбился с пути и при этом так давно, что возможно навсегда. Я еще помнил дороги юности, по которым шагал с энтузиазмом, но теперь еле плелся, делая работу без всякой охоты, стараясь поскорее стряхнуть ее с себя и завернуть в первый попавшийся бар. Я с ужасом думал, что уже поздно и я никогда не вернусь на свой путь, ибо не знаю его, я слишком мало прошел по нему, да и то только в детстве и в юности, в мечтах, а потому все навсегда останется, как есть. Я смирился со своей недолей.

В один из таких дней я отправился гулять и вышел к лесничеству, где за серыми жердинами изгороди, переливаясь всеми оттенками синего, белого и розового, невообразимым маревом качались цветущие люпины, – и вдруг вспомнил, что однажды мы с бабушкой и с дедом дошли до ограды лесничества и бабушка, у которой вообще было мало времени для прогулок и отдыха, увидев все это великолепие, воскликнула: «Господи, благодать-то какая!»

Я остановился. Со мной творилось что-то неладное.

– Дорогие бабушка и дедушка, посмотрите, красота-то какая, – нежданно для себя проговорил я и разрыдался. Я понял, что то, второе, «я» овладело мной, и даже голос мой стал другой, и давно уже, видно, под воздействием солнца, и запахов смолы, и знакомых с детства силуэтов леса, рисунков травы и журчания речки, оно готовило взрыв. Стоило мне произнести «дорогие бабушка и дедушка», как я начинал безудержно рыдать. Я торопился по тропинке глубже в лес, подальше от людей, пытаясь унять слезы и понять: в чем же дело. И для меня уже не было сомнения, что все дело только в том, что я расстался со стариками, погнался за чем-то ненужным и в результате так запутался и выработался к сорока годам, что позабыл, куда мне…

– Все дело в том, что ты их предал, всех, – сказало мое второе я. – Я не могу с этим смириться. Но тебе, видно, с этим ничего не поделать.

Предал. Да, конечно. Я старался не предавать, но предавал. Мне не удалось в чистоте сохранить свою любовь… Я запятнал ее малодушием и пьянством, и вот теперь любимая уехала от меня… Я и на одну сотую не был так добр с детьми, как были добры вы с нами, дорогие бабушка и дедушка… Да, вы были идеалистами и, конечно, не поняли бы той новой действительности, которая пришла на смену вашему веку. Но, знаете, я тоже ни черта в этом не понимаю, вот в чем ужас, мои дорогие… А если так, то что мне остается – умереть? Я не знаю. Может быть. Я не знаю, почему любимая моя покинула меня так, как будто и ей замерещилось во мне что-то неладное…

Это был воистину Судный день.

Я был безработный, которому срочно надо было искать работу, но именно этого я и не делал: я не хотел быть измельченным до последней горстки опилок в станке вечно «перенастраивающихся» массмедиа. Я хотел еще пожить. В эти дни я вел странную жизнь, все делая так, как будто дети не уехали и жена по-прежнему со мной, и только так находил в себе инерцию и даже радость жизни, представляя, что дети – они совсем еще маленькие, как тогда, когда мы с ними строили шалаш и пускали по воде кораблики; и это для них я сейчас складываю поленницу дров, кошу траву, нахожу и притаскиваю откуда-то глину, чтобы замазать коптящую печь… И когда я представлял, как же я жил все эти годы, пока они росли, а я все делал какую-то «работу», которая, в конце концов, и доконала меня, то, выяснялось, что ничего такого особенного в этой работе не было, все это было говно, а были только Санька, Фроська и Глаша, моя жена… И тогда я спрашивал себя: «А чем же я жил, пока их в моей жизни не было? Вот в юности?» И выходило, что без них пустовала душа, ждала, а всякие танцульки там, девчонки, музыка, «Лед Зеппелин» и «Роллинг Стоунз», выпивка с ребятами – это все так, ерунда была, молодость…

Странный прожил тогда я месяц.

В тот месяц я вдруг понял, почему мой дед всегда выдирал старые гвозди из досок; при этом у него был вид, как у самозабвенно занятого своим делом медведя, и когда гвоздь со скрипом подавался, дед скалил свои желтые зубы и в глазах его светилось какое-то древнее торжество.

Гвозди во множестве лежали в старом, красном брезентовом чехле деда: там были и новые гвозди маслянистые и уже побывавшие в деле, повытасканные из заборов, из крыш, из сараев; дед старательно их выпрямлял, и тут я понять его не мог: старые выпрямленные – они некрепкие, и если сразу не вогнать такой гвоздь, то он обязательно загибался вновь, а я, чувствуя досаду на себя и на деда, без всякой пощады так и вминал его в доску.

И вот однажды, разбирая старый покосившийся сарай, я вдруг понял, что дело не только в результате и даже не столько в нем, но и в самом неуклонном, торжествующем и неспешном усилии, с которым раз добытое и погибшее было вещество жизни извлекается обратно из своих теснин: вот не хочет этот старый, ржавый гвоздь выходить – и ты аккуратными ударами молотка подаешь его назад, а потом прихватываешь плоскогубцами и попросту наматываешь его на щипцы, как червяка, засевшего в своей норе, а потом отстукиваешь вновь до прямолинейного состояния, испытывая необъяснимую радость.

Конечно, всем нам, ныне живущим в эпоху изобилия, трудно понять, зачем нужно было собирать все эти гвозди, бревна, оконные и дверные петли и создавать себе из этого даже нечто вроде похоти, целые чуланы и сараи забивать этим хламом. У деда ни чердака, ни чулана не было, был только красный, брезентовый мешок с выпрямленными гвоздями: но он знал время, когда добротного, оформленного вещества было очень мало, когда все было разбито, изржавлено и сожжено войной, и не то что гвоздей или пуговиц, сукна или просто одежды, а самого дрянного собачьего мыла не было. Оттого-то у людей того поколения, к которому принадлежал мой дед, к вещам было особое отношение: если уж вещь не погибла, обнаружилась-спаслась, ее обязательно нужно сохранить и пустить в дело; к вещам было отношение, как к людям, к солдатам. Если не убит – значит, годен, или хоть годен к нестроевой, или в запасе – но все равно не вычеркнут из жизни насовсем.

Дед чувствовал могучую, умелую силу своих рук и радовался ей, радовался тому всеохватному порядку, который организуется ею, когда старая гвоздоватая доска перестает быть старой гвоздоватой доской и готова опять в прямое дело – не цеплюча и не опасна.

Лишь выдирая гвозди из порушенного мною сарая, я тоже понял, что этим поддерживаю какое-то осторожное равновесие мира. Не сразу понял. Поначалу-то я этот сарай сжечь хотел, и гвозди мне были не нужны, а вот кругляк, из которого он был построен, кругляк и доски – нужны как дрова. Скоро уж должны были вернуться ко мне мои дети, и мне никак нельзя было оставить рядом с дачей груду ощетинившихся ржавыми гвоздями досок. И тут я впервые, похоже, сделал работу, как дед.

И только сделав, понял его; я понял, что таилось в его неторопливой старательности, в том, что даже раздражало меня как мальчугана, чересчур уж резвого: дед не хотел выбрасывать в мир порченое, как сейчас это принято, – он спасал вещи, спасал до конца, как людей, как раненых товарищей. Может быть, поэтому и мир тогда был чище.

В конце этого месяца моей свободы был лес. Целая эпоха моих одиноких походов туда, вслед за дедом. Не знаю, почему, но мне прежде всего вспомнилась кожа деда, когда он возвращался из леса: на ней (на шее) всегда были какие-то микроскопические черные пылинки, хвоинки. И вот, когда хвоинки и мне стали сыпаться за шиворот, я вспомнил эту его влажную, потную кожу и то, как бабушка нежно льет ему на шею из кувшина воду после леса…

В лесу я все пытаюсь понять его и понимаю все лучше. Едва ли когда-нибудь мой дед сообщил мне больше удивительных сведений о самой сущности жизни, чем в это лето… Так было в первый раз, когда я пошел в лес, так бывает каждый раз, когда я отправляюсь туда один. Я встречаюсь с ним. Я становлюсь им. Вот уж не ожидал, дед, что когда-нибудь я стану понимать тебя и быть с тобою одним существом, тобою продолжаться во времени. Не матерью, не отцом – тобою. Это лето – твое. А может быть, это нечто гораздо более важное, может быть, эта встреча на всю жизнь. А тогда, значит, и дочь моя не случайно на тебя похожа, дед?

С первого раза меня поразила спокойная доброкачественность одиночества в лесу. Из мира, как пулями, пробитого нашими криками, спокойно и с удовлетворением уходил дед в мир надежной лесной тишины, которая слаще любой музыки… Он откровенно ликовал, что остался один и может брести себе, наблюдая великолепное разнообразие жизни. Увидеть все это глазами деда – это было потрясающе. Я убежден, что дед был тонким наблюдателем, и все эти «уровни жизни», паутинки, листики, фигуры веток, узоры древоточцев, мир луж лесных, которые я открывал для себя как бы заново, мир темного лесного – он все это видел и шел за тем, чтобы взять это, напитываться этим, тем более что лес тогда был нехоженее и дичее, чем сейчас, намного. Дед потихоньку проторивал дорогу, которую и оставил мне в наследство, – ведь я до сих пор не могу заблудиться в этом лесу. Как-то я вышел на край болотца – тогда еще оставались ямы темной воды возле Острова – и загляделся на улиток-прудовиков: они ползали по пленке воды с той стороны и, неустанно работая своими терками-ртами, казалось, чистили ту сторону зеркала, в котором отражались облака, сосны, ольховая поросль – и в то же время скрывался темный, бахромистый и древний мир бурых отложений, водорослей, тритонов, казавшийся мне в детстве бездонным, как вход в иное, волшебное измерение – ибо правда нельзя было представить себе, что может быть дно у этого черного болотца, зато запросто можно было вообразить, что это окно туда, вниз, до бесконечности. Я вспомнил, как мы подходили сюда с дедом – и он тоже неизменно зачарованно глядел туда, вглубь, в зазеркалье.

Я вспомнил его взгляд, и эту его манеру бормотать что-то под нос, и вечное странное одиночество, которое охватывало его в лесу, так что его и не дозваться было… А теперь вот и я шел и сам что-то бормотал себе под нос, самопроизвольно делая какие-то пассы руками, потом заметил, что бормочу что-то по-французски, но это не показалось мне странным. Журчащий говор как бы усыплял меня, и вдруг очень ясно, ярко ощутил я запах леса и такой же мощный прилив необъяснимой бодрящей сексуальности. Жена была далеко, я скучал по ней, но дело было не в этом, черт возьми, сексуальность была повсюду вокруг, повсюду был аромат тонкой и нежной, податливой женственности, которая всегда желанна…

Неужели дед тоже чувствовал это?

Во время прошлых прогулок я уже ощущал что-то подобное и сам удивлялся, почему это вдруг я начинаю двигаться упруго и бесшумно, как волк, почуявший мускус следов своей подруги? Я вдруг ощутил большие деревья как живые существа, обладающие даже собственными голосами, а не только общим древесным терпением, которое делает плоть их благородной; существа, обладающие чем-то даже вроде собственной судьбы: у кого-то зарубок на душе побольше, у кого-то меньше и ствол глаже, а кто-то с рожденья прозябает на тощем свету и оттого неудачлив-некрасив. Я не очень следил за тем, где я, но сразу понял, что вступил с лесом в какие-то необычные отношения, раз он «говорит» со мной и испытывает то великолепными картинами жизни, то не менее великолепными видениями смерти. Но ведь смерти нет, вдруг понял я. Вот мертвое старое дерево. На нем живет теперь мох, грибы, лишайники, оно служит прибежищем мириадам насекомых и пищей для других. Со временем оно станет еще более «мертвым» и непохожим на дерево и все больше похожим на землю, на теплую, рыхлую лесную почву, которая взращивает все, что окружает меня. Я понял, что мне не надо бояться того, что мне открывается, начал постукивать палочкой о палочку и впал в какое-то смещенное состояние сознания, похожее на шаманский транс. Я, помню, обнял большую сосну, когда подумал, что заблудился. Я обнял ее как пристанище в мелколесье, я припал к ней и нежно обхватил ее – и понял, что плутать я не буду и что вообще мне здесь спокойно и хорошо. Сосна была теплая. Я еще раз обнял ее. От нее не хотелось отрываться, как от женщины. После этого все пошло само собою: я шел все осторожнее, все неслышнее, стараясь превратиться в одно из существ леса и впитаться в него, впитать его в себя. Я разговаривал с грибами, благодарил и целовал их, я обращался к лесу и пытался услышать ответ.

Потом услышал, как одно дерево трется о другое… Поначалу мне, правда, по звуку показалось, что по лесу едет телега… Нет, первая мысль была, что грузовик – какой-то чудовищный грузовик, адски гремя цепями, надетыми на колеса, и на все лады скрипя рамой прицепа, перегруженного хлыстами и вот-вот готового развалиться… Но какая машина, какая лесовозная дорога здесь может быть? А телега может быть? Наконец, я сообразил, что это скрип дерева о дерево, в котором натурально слышен был скрип телеги. Скрип сколоченной громадными деревянными гвоздями огромной дубовой клетки для Стеньки Разина, скрип всех сочленений этой клетки, да еще вопли самого этого Разина, сотрясающего прутья своей тюрьмы. Дерево стонало так надрывно, что я заговорил с ним. Чего, мол, ты хочешь? Может быть, ты меня зовешь? Причем я по-прежнему говорил по-французски, и это меня нисколько не смущало, это был другой, непрофанный язык, который к тому же оказался великолепно подходящим для общения с лесом, а главное, я не испытывал ни малейших трудностей в разговоре. Вскоре к тому же я вспомнил, что «лес» по-французски женского рода, и от этого понял, и очень остро, почти сексуально, повторюсь, пережил, что я вообще в лоне неясной мне мощнейшей всепоглощающей женственности… Не знаю почему, но я решил, что и береза – le bouleau, – ствол которой от соприкосновения с упавшей елкой и издавал этот душераздирающий скрип увозимой повозки с Разиным, беснующимся внутри, – тоже женского рода… Я пошел к ней, сознательно откликаясь на ее зов. Она позволила себя обнять, послушать. Ветер внезапно затих, ствол не издавал ни звука, когда я впервые обнял его. Потом – я даже попросил об этом у ветра – ветер качнул крону березы. И вот прозвучал в ее стволе звук… Жалобный, доверяющийся мне, полнокровный женский голос. – А-а-а! А-а-а!! – какая-то жуткая боль саднила в нем.

– Calme-toi… calme toi…[3] – проговорил я, гладя ее ствол. Она замолчала. Я понял, что мы общаемся – с существом другой жизненной природы – как мужчина с женщиной – и плевать тут на артикли французского языка… Я погладил ее гладкую кору, я прижался к ней пахом – и это доставило мне удовольствие – и даже лизнул ее ствол… Она странным образом позволяла все это проделывать с собой и однажды даже простонала в ответ, когда ветер опять качнул ее красивую крону. Что это было? Флирт? Я не знаю. Через некоторое время я ушел от березы, боясь, что наш контакт чересчур брутален. Ушел далеко, пока не оказался у мокрого луга в глубине леса. Лег на сухое место и прослушал, как кукушка откуковала мне двадцать лет. Еще двадцать. Наверху было небо и кроны деревьев. Облака. Одного этого дня было бы достаточно для счастья на всю жизнь. Потом раздался осторожный скрип, как будто приоткрылась калитка. В стволе одного из деревьев поблизости, конечно же, был домик, и там все время открывались-закрывались какие-то двери, тикали и били часы… Опасаясь меня, обитатели, тихонько топоча, перебегали туда-сюда, еле слышно переговариваясь. Тут же лежал огромный еловый выворотень – и опять для меня не было сомнения, что под каждым выворотнем есть вход в подземный мир. Светло-зеленые хвощи деликатно закрывали зияющую глубину. Словно ступеньки гнома, поросшие лишайником, туда вел узкий ход, убранный кисеей из паутины в капельках росы, и, чтобы протиснуться туда, надо было стать не больше лягушки…

Каждому здравомыслящему человеку ясно уже, что в своих прогулках по лесу я зашел чересчур далеко, и уж, во всяком случае, далековато, чтобы опыты подобного рода могли закончиться просто так. Действительно, в один прекрасный день, или, вернее, вечер, я решил отправиться в лес ночью, чтобы при помощи фонаря и видеокамеры увидеть, а по возможности и запечатлеть те одухотворенные сущности, которые приоткрывались мне днем. С нетерпением я ждал темноты и, в конце концов, поймав некую едва различимую грань между светом и тьмою, отправился, прихватив с собой камеру, мощный фонарь и туристскую «пенку», чтобы где-нибудь в укромном месте поспать часа два, потому что в мои планы совсем не входило шататься по лесу до рассвета. Нет смысла в деталях описывать этот ночной поход. Скажу только, что замысел мой стал ломаться с самого начала: ночь, даже светлая июньская ночь, набрав силу, оказалась чересчур темна. Свет фонаря, который казался настоящим прожектором на открытом пространстве, в лесу не мог высветить ничего, кроме коридора дороги, с обеих сторон окруженного совершенно глухими стенами тьмы: свет моментально «вяз» в ветвях и стволах леса и не мог пробиться вглубь. Кроме того, оказалось, что моя любительская видеокамера попросту не видит ничего, что освещается дальше четырех-пяти метров от нее. В результате, правда, при просмотре пленки я обнаружил неожиданный эффект: будто фильм снят глубоко под водой, в затопленном лесу, среди гигантских водорослей или попросту в инопланетной жизни. То и дело в объективе вспыхивали выхваченные светом фонаря травы у дороги. Все они казались другими, нежели днем, и все проявлялись в каком-то несвойственном растениям активном отношении к человеку: одни кивали мне цветущими метелками, другие щерились и запускали впереди полосы мелькающих, острых, режущих теней, третьи вдруг открывались в какой-то фантастической красоте… Помню растение конского щавеля, которое буквально заворожило меня: оно выступало из темноты подробно, выпукло, в прекрасной оголенности сочных, зеленых прожилок листа, пробитого красными оспинами какой-то щавелевой болезни и сухих, остевых жил стебля. Монисто семян, казалось, и правда собрано из мелких средневековых монет, позеленевших от времени… Растение, которому днем я по привычке не уделил бы внимания, ночью определенно красовалось передо мной. Живые духи были всюду. Вот эта ветка, покрытая мхом, словно шерстью, определенно, пряталась от меня, другая же, похожая вместе с комком прилипшей к ней земли на ежа, скорее любопытствовала. Третья – изогнувшись, как змея, старалась напугать. Так что чего-чего, а чудищ, в которые преображались ночью опавшие ветки или поверженные деревья, было вокруг меня предостаточно. Но что по-настоящему поразило меня, так это дерево дикой груши. Чтобы осветить ее, я сунул фонарь в гущу ее ветвей, а когда прильнул к глазку видеокамеры, то увидел… Нет, это было не просто светящееся дерево, а дерево, будто вырубленное из камня. В центре этой картины, посреди разбегающихся по листьям бликов света, резкими желтыми, зелеными и голубыми гранями проступало женское лицо потрясающей красоты. По счастью, кинокамера запечатлела это довольно точно, и если это была душа дерева, то она не спала, наблюдая за мной.

– Здравствуй, я вижу тебя, – произнес я.

Она не ответила.

Похоже, я слишком дерзко обошелся с ней, ворвавшись к ней среди ночи.

Очень скоро я заблудился: «коридор» тропы, на которую я свернул на очередном повороте, вдруг утратил четкость очертаний и раздробился на какие-то почти невидимые звериные лазы с провалами в черноту, и я очутился в молодом непроходимом ельнике, придавленном сверху тьмой более старого леса. Увлеченный съемками «духов» я не очень-то отслеживал направление и, естественно, сбился с пути… Я лег на землю и включил фонарь: вокруг было самое дно океана жизни. Коричневые сухие веточки молодых елок, их стволики, корни, опавшая розоватая хвоя, на которой ничего не росло, кроме белесоватых полупрозрачных грибов на тонких ножках. Я выключил фонарь и несколько минут лежал на земле, вслушиваясь в темноту. Слух не принес мне подсказки, но в то же время я вдруг совершенно отчетливо понял, что нахожусь где-то у самого рва, к которому дед привел нас когда-то, надеясь, что это поможет нам отыскать карьеры… И мне вдруг неожиданно-больно стало за болото, обескровленное этой мелиоративной канавой, болото, которое – как же я раньше-то не понимал?! – и было сердцем леса, медленно пульсирующим сердцем, оделяющим лес избытком своей влаги. Ведь недаром же дед называл остров «Островом»! Клин старых, никогда человеком не тронутых, боровых сосен был именно островом посреди длинного мокрого луга, посредством которого болото оделяло влагой весь лес, а сейчас, когда воду в мертвом искусственном желобе пустили краем, в обход леса, лес должен был сохнуть и болеть…

Я поднялся с земли и зашагал, даже не зажигая фонаря, в нужном, как мне казалось, направлении. И правда, скоро я нашел лесную дорогу, которая вела в поля за болотом и дальше, в село Степаньково. Переходя ров через бревенчатый мост, я посветил вниз фонариком: теперь из болота стекал уже не ручей, а едва заметная струйка красноватой воды. Через три минуты я вышел к полям, на опушку леса. Поля в тот год были заброшены, в них жила и колосилась разная трава, семена которой прижились на бывшей пашне. Я раскатал «пенку» и тут, на опушке, устроил себе ночлег. Над полем величественно развернулась звездная скрижаль. Я направил на звезды камеру: но она не различала звезд. Тогда, накинув на голову капюшон куртки, я приготовился спать. Не тут-то было! Почти сразу же – я еще не успел оторвать глаз от ночного неба – каким-то промельком, стоп-кадром продолжительностью в 1/30 секунды надо мной беззвучно зависла сова. И тут же как будто включили транзистор: четкий, назойливый, хрипящий звук где-то там, в стороне болота. Скорее, за болотом. Звук мотора, перегазовка и еще более низкий, надсадный гул с трудом ворочающихся шестерней и колес. Я вскочил.

Танк?!

Да нет же, не может быть, просто пьяные лесники проспались и вывозят с делянки лес. Или зацепили лишнего, воруют ночью…

Вдруг я услышал давно знакомые голоса:

– У меня опять изжога, – послышался голос механика. – И голова мерзнет. Что это там за шум? С тех пор как этот проклятый старик унес мою каску, мне не во что прятать свои мозги. Приходится обматывать их сфагнумом и соломой. Но это вредно, кожа на черепе может совсем сопреть… У меня понос и изжога вот уже 55 лет, и черт меня возьми, если нам не пора убираться отсюда… Подумайте, командир – ведь терять нам нечего. По-моему одна-единственная попытка вырваться из этого времени нам не помешала бы, хотя мы, в общем, обжились в нем, а за все попытки прорыва из своего времени люди порой платили весьма дорогую цену: развоплощение… сумасшествие… смерть…

Я схватил камеру и фонарь и побежал к болоту. В этих местах я не был очень давно и только помнил, что проклятые мелиораторы окопали болото опоясывающим рвом, свалиться в который, особенно ночью, почти наверняка означало утонуть. Но и утонуть было невозможно: фонарик уперся во влажную грязь, слишком жидкую, чтобы ходить по ней, и слишком густую, чтобы в ней плыть. Шаркнув фонариком налево-направо, я увидел березовые слеги, перекинутые через затянувшийся ров, и одним махом проскочил на болото. Вода местами еще чавкала, но почва не ходила под ногами, как тогда, в детстве. Я побежал.

Опять – близко, будто из соседней комнаты – я услышал голоса. Говорил командир. Я помнил его голос! Сейчас главное – снять их на камеру и показать Алешке, потому что, кроме него, никто даже не поймет и не поверит, что это – ну, не простое кино.

– Знаешь что я скажу тебе, друг? Когда-нибудь мы, конечно, попробуем вырваться из-под того колпака, в котором оказались. По крайней мере потому – эй, слышите? это опять их бронетехника! – по крайней мере потому, что они, в конце концов, доберутся до нас, когда сведут весь лес.

– Никакая это не бронетехника, – возразил механик с опревшей головой. – Это люди из лесничества: крадут лес и торгуют им направо и налево. Воровство всегда было бичом этой страны… Я знаю это еще из описаний академиков Екатерины Великой…

– Если это воришки, то надо их проучить, – сказал командир. – Я не люблю воровства. Я люблю Ordnung.

– У меня в распоряжении, – произнес стрелок, – всего один снаряд, которого я при всем желании не могу использовать, и несколько глиняных пуль. Хорошо, что хоть их-то мы сделали.

– Надо подойти поближе и попробовать хотя бы напугать их, – сказал командир. – Иначе нашему танку просто негде будет маневрировать. Собственно говоря, я давно сжился с этой страной, и даже сросся… Не знаю, что будет точнее, потому что, кажется, во мне все больше вещества растительной природы… Я не питаю ни к кому вражды – ни к этим дачникам, ни к этим лесникам. Но на территории, вверенной моему подразделению, порядок должен поддерживаться… Это выше меня. Пусть даже мы вынуждены будем пустить в ход оружие…

– Я всегда говорил и говорю, не надо было есть эти русские грибы, они слишком похожи на поганки и не доведут нас до добра… Мы все здесь пустим корни…

Я услышал, как во тьме тронулась машина.

– Это они, – сказал командир. – Товсь!

На повороте лесной дороги, по оси оседая в грязь, показался лесовоз с зажженными фарами. Буксуя в жидкой глине, он пер десяток стволов первосортного леса.

– Feuer! – скомандовал командир.

Раздался треск, похожий на треск лопнувшего дерева.

– Блин, Митрич, я весь в говне, твою мать! – закричал кто-то в ночи. – И стекло разбито. Что за ё…? У меня кровь на животе, что за ё…?! Двигатель лесовоза заглох.

– А! – пьяно запаляясь, прокричал бригадир. – Доставай топоры, Иван, увидишь танк – это будет серый такой танк, как будто старинной марки, – руби его к чертовой матери!!

– Какой еще танк? Дай фонарь! – завопил Иван. – Дай фонарь, а то страшно что-то!

– Воровать не страшно, а танк порубать страшно? – рассмеялся бригадир. – Ты мне это брось. Они ж призраки! – и бросился на голоса.

Я кинулся на помощь немцам, потому что они защищали лес. Не помня себя, я бежал наперерез через болото, не боясь провалиться, ибо болото и вправду почти высохло за последние тридцать лет, но в темноте все время спотыкался о кочки и падал и потом никак не мог точно понять, где они, ибо лес стоял предо мной как черная стена и я только слышал их ругань в тишине, но не видел самого боя.

– Они убили меня! – прокричал Иван.

– Руби танк, танк руби! – орал бригадир, зная, что Иван пуглив и не выпил должного.

Немцы, судя по звукам, кое-как отбивались, пока механик на чистом русском не произнес:

– Честное слово, меня измотало это их вечное воровство…

– Я бля буду, мы погорели, Митрич, это инспекция из Москвы! – завопил водила и кинулся обратно к грузовику.

Отбиваясь топором от шанцевого инструмента призрачных диверсантов, бригадир клял своего напарника на чем свет стоит: «Ты, сука, чего испугался? То ж фантомы, гадом буду, фантомы!!! А мы перед немцем никогда не отступали!!!» – его хмельной раж разметал в стороны потерявшихся во времени десантников, и бригадир что есть мочи ударил по броне древнего танка. Раздался звонкий удар металла о металл, и обломившийся топор со свистом пролетел мимо уха бригадира.

В тот момент, когда я, наконец, выполз на лесовозную дорогу, камера умерла: где-то на болоте, падая, я потерял аккумулятор. Включать фонарь было незачем. Оставалось наблюдать.

– Так он железный?! – в каком-то оторопелом недоумении прошептал бригадир. – Броня…

Немцы, глядя на эту сцену, все глубже отступали в глубь леса, пока вовсе не слились с ним.

Бригадир постоял у танка. Подумал. Потом бросился к нагруженной машине:

– Ваня, назад сдавай! А не можешь – бросай все, завтра вернемся…

– А в чем дело-то? – пытался понять Иван.

– Танк… – только и мог произнести бригадир. – Настоящий… Я про это еще мальчишкой слыхал, но чтоб правда…

Водитель не заставил себя долго ждать и, видя робость бригадира, выбросился из кабины и, хлюпая сапогами, побежал за ним по разбитой дороге, покуда оба не растаяли в темноте.

Прошли минут пять. Почти неслышно, как звери, у лесовоза завозились немцы.

– Курево… – сладостно произнес механик, нашаривая в кабине что-то.

– Наверное, есть бутерброды и колбаса?

– О, эти русские так наплевательски к себе относятся. Ищи хлеб. Хлеб еще может быть. И водка… – мечтательно произнес командир танка.

– Ничего нет, – сообщил стрелок, тщательно обследовав кабину. – Только курево. Водка выпита.

– С ними всегда так, – сказал командир. – Водки ты не найдешь у русских! А теперь нам нужно сваливать подальше. И спрятаться…

– А может, все-таки попробовать прорваться домой? – спросил механик с опревшей головой. Мы прячемся уже так долго, но что в этом толку? Даже если секретное оружие времени сработало тогда, это не значит, что оно продолжает действовать… Последнюю попытку прорыва мы делали, когда война, наверно, еще шла. А сейчас? Возможно, сама установка демонтирована. Тогда, значит, мы сами погребли себя здесь…

– Ты всегда был фрондером, Ганс, – сказал командир, – и все потому, что когда-то читал много книжек. Конечно, мы можем попробовать, но никто из нас не может быть уверен решительно ни в чем…

Утром я очнулся, сидя посреди широкой равнины, среди желтоватой болотной травы… Косо светило утреннее солнце, озаряя невысокие, но крепкие сосны, которые росли на болоте. Когда я увидел болото впервые, они тоже росли, разве что были чуть меньше – я тогда еще не знал, что это обычные для верховых болот карликовые сосны, отчего казалось, что на болоте идет какая-то своя, иная по масштабам и смыслу жизнь. Кто-то здесь таится, конечно, кто-то хозяйничает в этом мире, кто-то здесь водится такой, кого в других местах не бывает. Как росянка, которая сторожит вход в пучину. Редкое растение. Оно живет на самой кромке трясины, там, где слой корней, переплетающихся над окном воды, становится тонким, как войлок. Я встал. Прямо передо мной высилась черная, сбросившая кору сосна в форме распятия. На ней висел гриб, запасенный белкой. Желая жить, а не служить только беличьим кормом, гриб выпустил из себя длиннющую прядь похожих на мох, беловатых отростков, которые, упав на землю, должны были помочь грибу вновь возродиться в привычной форме. Я поднялся с кочки и пошел назад по своим следам, пока они еще были видны в промятом мху. Минут через десять я увидел черную коробочку – это был аккумулятор видеокамеры.

Конечно, я помню, как мы с Алешкой и Наташкой впервые дошли до болота с дедом. Мы шли не так, как я той ночью, мы шли его путем, путем его вопросов и открытий. Ибо если был Остров, со всех сторон окруженный мокрым болотистым лугом, то, значит, откуда-то здесь должна была браться в любое время лета вода? А раз откуда-то – то откуда? Вот он и шел за водой, не спеша особенно, год за годом заглубляясь все дальше в лес, где уже ни просек, ни тропинок не было, зато полно было дикой малины среди серых могучих елей. Постепенно дед нашел и старый мост через прежний сток болота, возле которого до сих пор стояла вода, в которой цвели калужницы, нашел дерево, источенное муравьями и превращенное ими в настоящий замок, весь покрасневший и позеленевший от напыленного на него лишайника, – и тут уж, конечно, не мог не найти болота.

Это был путь длинный и непростой: здесь, в сумраке вековых елей, попадались сказочные белые грибы, со шляпками величиной с чайное блюдце – но даже они не радовали нас, ибо только подтверждали, что мы вышли за пределы освоенного человеком мира. Чем ближе приближались мы к болоту, тем сильнее было именно давящее чувство заброшенной глухомани, заваленной буреломом. Повсюду ощущался запах земли – именно земли поначалу, а не воды. Вода только пробуждала запахи этой древней плоти, делала ее осязаемее. С первого взгляда на эту кочковатую равнину, заросшую желтой травой, нас поразила именно ее несомненная обитаемость. Мелкие коренастые сосны росли на ней, желтая трава перемежалась островками камыша, а над черным разрезом посредине кустилась ярко-зеленая поросль неведомой травы…

– Там – трясина, – строго сказал дед. – Нельзя даже близко. Верная смерть.

Смерть. Вот кто царил надо всем этим болотом.

Но если смерть – то какая она? И где она, где? Конечно, не без подсказки Алешки, который запомнил дорогу и уже мог позволить себе не трусить, вернулись мы все вместе на болото. Смерть? Да вот же она: черное окно воды, возле которого поверхность, по которой мы шли, начинала проваливаться, качаться волнами и, казалось, вот-вот лопнет, как матрас, слишком слабо набитый сеном… А там, под ним, что? Ледяная, никогда не знавшая света вода и толщи, толщи, толщи еще не ставших торфом гниющих кусочков растений – жуткий мир, почти преисподняя. Интересно, существует ли в ней жизнь? Хотя бы в виде простейших амеб и других неведомых представителей?

Пока я молчаливо предавался этим размышлениям, Алешка вдруг сказал:

– А! Я все понял! Я знаю, где эти карьеры!

– Где? – хором спросили мы с Наташкой.

– За лесом. А лес кончается за болотом. Значит, вот там, – махнув куда-то рукой, воскликнул он: – Эх вы, шкеты!

Он ничего не боялся. В то лето ему было шестнадцать лет. Я сфотографировал его в лесу с букетом ландышей в руке. Все девчонки в нашем классе были уверены, что это киноактер Олег Видов, и были влюблены в эту фотографию.

Алешка велел нам ждать и не соваться без него на болото, а сам умчался куда-то.

Не успел он убежать… Ну да, все произошло как-то слишком быстро.

Во рву у края болота была черная вода и белые лилии.

– Хочешь, достану тебе? – спросил я.

– Достань, – сказала Наташка таким голосом, повинуясь которому я уже готов был не просто искать палку, чтобы подтянуть к себе стебель цветка, а прыгать в эту черную воду и плыть за куском белизны, которого она ждала от меня, как вдруг среди мелких болотных сосенок заревело и, клацая металлом, двинулось что-то громадное: это был танк. В ужасе Наташка отвернулась от видения и прижалась ко мне, обхватив руками. И тут я не выдержал и поцеловал ее в губы, как всегда мечтал.

– Ты что, нам же нельзя… – прошептала она и вдруг, схватив меня за волосы, притянула к себе и с какой-то жадной, изголодавшейся нежностью тоже поцеловала.

Потом мы отпустили друг друга и разошлись на несколько шагов, глядя в разные стороны.

– Ты меня любишь? – спросила она.

– Да.

– Но нам же нельзя…

– Все равно.

– Ты псих ненормальный!

– Да.

Я чувствовал, что уберег ее от чего-то серьезного.

Болото, потревоженное нами, еще не успокоилось: его дальний конец перешел лось, и пара воронов все вилась над зелененькой травкой, окружавшей трясину. Потом я увидел, как громада танка заколыхалась и, выдравшись из оплетавшей машину травы, тронулась куда-то. Алешки с нами не было, поэтому мы с удовольствием и робостью снова обнялись, уже не целуясь, а только дрожа и дыша, как дышат только влюбленные, о чем я тогда не знал, а сейчас вот знаю, хотя как таковое это знание ни к чему. Когда мы очнулись друг от друга, танк уже исчез. Все затихло. Только зеленые глянцевые листья и одна белая лилия качались в темной воде. А потом послышались шаги бегущего, и мы заранее знали, что это Алешка и что он нашел.

– Через три дня нас увезут отсюда, – сказала Наташка и в последний раз сжала мою руку. Я в ответ пожал ее пальцы, но сказать ничего не мог, потому что мы думали, что желаем друг другу «спокойной ночи», а это была любовь, и вот она проходит, и осталось три дня, а я так и не поцеловал ее в волосы…

– Я нашел! – закричал, появляясь, Алешка. – Карьеры я нашел! Там можно купаться!

И, чтоб ничем не выдать себя, мы побрели за ним, желая только одного: продолжать и продолжать быть вместе, вдвоем. Но, как ни крути, он был старший брат, и он был с нами, и нам было надо как-то разделить радость его колоссальной победы – ведь он нашел! Он прошел насквозь и связал сквозными координатами бесформенную вселенную деда, он вышел за пределы леса, и пространство уступило ему, открыв целые километры сжатых полей и березовых перелесков. А посредине – очень живописные песчаные бугры, заросшие молодыми соснами, горячий песок – и обрыв. Внизу неподвижно блестела желтая вода. Мы с Наташкой поняли, что вот сейчас мы с радостными криками бросимся в воду, а когда вылезем на берег, то будем уже навеки разлучены. Предчувствия не обманули нас. Больше мы никогда не были так близки. Я рано и глупо в первый раз женился; она, впрочем, тоже рано, но счастливо, вышла замуж и уехала с мужем в Австралию. В тот день я напился, как собака. Потому что, когда она уезжала, я почему-то понял, что ни от нашей семьи, ни от сказок леса – ничего от этого скоро совсем не останется.

III

По счастью, я был уже пьян, когда позвонила Лизка.

– Знаешь, – сказала она, – у меня к тебе просьба, может быть, единственная просьба как к родственнику. Сегодня утонул Алеша, вместе с дочерьми… Мы узнали и сейчас с Мишей едем туда… Не мог бы ты приехать – и побыть здесь с матерью…

Я соображал медленно. Я за полтора часа до этого приехал с дачи на велике, приехал, чтобы полить цветы и дозвониться до кого-нибудь из друзей или, если повезет, до Глашки, но, так и не дозвонившись, выпил пару пива, курнул травы и сел за компьютер. При этом на даче я провел замечательные дни, катаясь на велосипеде, купаясь и время от времени спя, отдыхая ото всего, что связано с работой… Все было так ясно, так хорошо еще десять, еще пять минут назад… Я соображал слишком медленно даже для того, чтобы сказать «конечно». Единственное, что я понял, что все – правда, хотя в нее-то и невозможно поверить.

– Конечно, я сейчас приеду, – сказал я. – Лизка, только учти, я пьян. Сейчас я надену штаны, прихвачу что-нибудь с собой, возьму тачку и приеду.

– Значит, где-то через час, – отозвалась Лизка.

– Да.

Время из-за курева тянулось медленно-медленно, я ходил по дому, искал и искал штаны, потом нашел и надевал, наверно, минут сорок, хотя в результате надел даже без ремня, потом еще натянул тонкий свитер на голое тело и взял пятнадцать долларов – потому что разменянных денег у меня, как назло, не было.

Был тихий летний вечер. Суббота. Все нормально, только у меня нет больше старшего брата. Я сразу поймал тачку, договорился за пять долларов, и мы поехали. Красивый город проносился вокруг в огнях, водила вел быстро и хорошо, мы поговорили о чем-то, посмеялись даже, и больше всего мне хотелось, чтобы все отмоталось назад, чтобы ничего этого не было, или по крайней мере я не приезжал бы с дачи и ничего раньше времени не узнал бы…

– Знаешь, – сказал я мужику, – у меня двоюродный брат утонул. С дочерьми. Не могу в это поверить, вот какая история. А я его только сегодня как раз вспоминал. Как мы пацанами… Там есть одно место в лесу… Да ты не знаешь… А приехал в город – и ничего себе!..

– Да, – только и нашелся промолвить мужик и ошарашенно замолчал, но по-человечески как-то очень проникся чужим несчастьем – только не понимал, чего это я так спокойно себя веду. Знакомый подъезд бабушкиного дома, где мы все столько раз встречались. Я поднялся на второй этаж и позвонил в дверь. Дверь открыли без вопроса «кто?».

Тетя Мила, Лизкина мама, была вся размазана горем, я буквально не помню ее лица, его все скомкало и смазало слезами.

– Васенька… – бросилась она ко мне. – Алешенька!..

Я почему-то не заплакал, ничего не почувствовал. Только почувствовал, как ей тяжело.

Лизка позвонила мне, чтоб я остался на всю ночь с тетей Милой, боясь, как бы с ней чего не стряслось. Я взял с собой курева и, если бы взял еще пивка, мог бы сидеть хоть до рассвета, но тетя Мила уже прокапалась как следует валокордином и теперь сказала, что она-то переживет, а вот если бы я поехал с ребятами, то было бы хорошо.

Я понял, что Лизка и Миша, младшие, боятся того, что надвигается на них из тьмы за Рязанью, и хотят, чтобы я поехал с ними. И надо ехать.

– Я продержусь, – плача, попросила тетя Мила. – Я продержусь, просто в сравнении с тем, что вам предстоит… Ведь девочек еще не нашли…

Страшно было то, что все произошло так быстро: мы стали взрослыми, и нам неоткуда ждать помощи, не на кого надеяться – наши родители стали стариками, их удел – горевать, а наш – делать, хотя мы совсем не знаем как.

– Ладно, – сказал я, – поехали. Только сначала заедем ко мне домой и обязательно возьмем выпивки…

– Конечно, – сказал Миша, и я понял, что какая-то страшная тяжесть свалилась с его плеч. Ведь, в конце концов, Алешка был не его брат, он его и не помнил почти и ничего не знал ни про карьеры, ни про болото, ни про танк…

Лизка сунула мне в рюкзак бутылку водки: «Возьми, чтобы мама не видела».

Она тоже моя сестра, младше меня на пятнадцать. У меня вообще крыша едет от двоюродных сестер: они такие нежные, такие свои – а в то же время женственность в полный рост, и вы не ходили в один горшок в приснопамятном детстве. И тут я понял, какая у меня обалденная двоюродная сестричка подросла, а раньше я был тайно влюблен только в Наташку. С мужем ей повезло: Наташке достался Сергей, океанолог, трудяга, он и вывез ее туда, где не бывает снега. Ну а Лизке попался Миша – это такой силы, доброты и надежности парень, что я бы сам его выбрал, будь я женщиной. Короче, мы вертанулись по городу пару раз, а потом как-то сразу оказались в моей квартире, я написал записку Глашке, которая должна была назавтра к вечеру приехать с юга… Да, еще взял две банки фасоли и две лапши, понимая, что мы приедем в дом, где, может быть, шаром покати, все разорено горем.

Лизка спросила про какие-то книжки, разглядывая книжные полки.

И мы все время о чем-то забавно болтали, отгоняя от себя надвигающуюся смерть, пока не выехали из Москвы и над дорогой не сошелся мрак, в котором только краснели задние габариты идущих впереди автомобилей и изредка, как кометы, проносились слепящие фары встречных. Миша вел с удивительным, глубоким спокойствием.

– Он такой спокойный, что даже бесит меня иногда, – сказала Лизка.

– Ну ты даешь, – удивился я. – А ты хотела бы, чтоб он был такой же, как ты? Кто будет стабилизировать твой адреналин? У тебя его больше чем достаточно. Тебе просто повезло, я считаю.

После кольцевой я открыл пиво и отхлебнул из бутылки. Лизка достала водку из бардачка и тоже отпила глоток.

– Врача я тебе найду, – сказал я. – Алкоголизм не надо отпускать слишком далеко. Это должен быть прирученный зверь, хотя по-настоящему он никогда не приручается.

– Я думаю, до алкоголизма мне далеко, – ответила Лизка.

– Нужно только время, поверь мне. Только время.

– Я надеюсь, что спустя некоторое время у меня будет столько забот, что мне будет не до алкоголизма, – сказала Лизка.

Она мне нравилась беспощадностью и зрелостью своих суждений. Вот уж не ожидал, что у меня вырастет такая крутая сестренка. И вообще мне нравилось с ребятами. Мы отлично проводили время в дороге, рассказывая друг другу разные истории, и, убей бог, то была бы прекрасная ночь, если бы нам не надо было добраться до конца.

– Сколько вам лет, ребята? – спросил я.

– Мне двадцать пять, – сказала Лизка.

– А мне тридцать, – отозвался Миша.

Я сказал, что это отличный возраст, – потому что до тридцати я, считай, вообще не жил.

– И у меня что-то вроде этого получается, – согласился Миша.

Я не думал, что мне придется когда-нибудь так откровенно общаться со своей младшей сестрой. Я взял ее руку в свою, погладил, вложил ее пальцы между своими и нежно сжал ей ладонь. Она ответила с готовностью, на удивление ласковым рукопожатием.

Что мы в действительности знали друг о друге? Почему прожили, почти не общаясь, эти двадцать пять лет? На что же мы тратили себя, если не знали друг друга?

– Послушай, – сказал я. – А ты помнишь, как мы гуляли с тобой в Глебовском парке, когда ты маленькая была? Года четыре?..

Мне тогда было девятнадцать лет, и мы пошли гулять вдвоем: все вокруг думали, что это молодой папа ходит с дочерью, и я тогда впервые в жизни поймал кайф от ребенка вообще – и это был единственный за всю нашу жизнь момент общей радости, общего глубокого понимания. Я помню, мы еще в прятки играли…

– Помню, – сказала Лизка. – Это ранней осенью или весной было…

Я понял, что это она действительно помнит, и, следовательно, тот день был прожит не зря. Именно тот день. А все остальное, в общем, было необязательно. Хотя иногда и не плохо. Но вот тот день – он на всю жизнь, как и эта ночь. Если бы у дороги не было конца…

В Рязани мы остановились, взяли в ночном ларьке еще пива и сигарет и рассмотрели карту.

Мы знали, что нам нужно в Рязань, а дальше куда – не знали. Куда-то на Кораблино. Значит, трасса на Мичуринск. Кораблинский район, деревня Рог. Как ее найдешь? Еще один ориентир – речка Проня, где все это и произошло…

Темная трасса, какие-то суженные, на ремонте стоящие мосты. Рассвет забрезжил, залетающий в машину ветер становился все холоднее. За рекой не было ни села, ни поворота. Потом я увидел дом, вылез, долго дубасил в ставни кулаком и видел, как там, в доме, от ужаса все пришло в шевеление, но никто не выдал своего присутствия, они залегли и онемели перед чужим голосом, неизвестной машиной и предрассветным часом, когда ходят по земле убийцы и непохороненные утопленники. Девочек ведь еще не нашли… Что-то тетка Мила имела в виду? Они, значит, там, на дне. Алешины дочери. Кажется, что воздух вокруг сплошь проникнут ужасом и смертью. Чтобы не так колбасило, в машине я сразу забил трубку и пыхнул. Мы бросили испуганный дом и поехали дальше. Трасса всасывала нас, нас могло унести слишком далеко. К счастью, я заметил справа коровник, тлеющий огонек какой-то теплушки и выскочил в холод рассвета. Навстречу выехал мужик на велосипеде.

– Деревня Рог? – понятливо отреагировал он на вопрос. – Это вы проехали… Посадку видите? Вот за посадкой и тянется она в два конца, но один конец там нежилой. Одни дачники…

– Да нам и нужны дачники…

Мы пролетели лишнего с километр или два. Свернули с трассы влево, пошла темно-серая, изрытая колесами проселочная дорога, лесополоса тянулась, собственно, во весь видимый горизонт, и непонятно было, куда рулить, потому что ни крыш, ни огня нигде не было. Когда объезжали здоровенную лужу, я вылез, пошел по дороге и увидел еще дорожку направо, выглядела она как-то наезженно, и я стал звать Мишу, чтоб он заворачивал на эту дорогу, хотя неясно было, куда она ведет. Мы были среди бедной степи, озаренной восходящим солнцем. Посевы густо заросли бурьяном, и только два-три деревца вдали да пучки какой-то еще растительности, пробившейся выше сорной травы, указывали, возможно, на человеческое поселение.

И правда, откуда-то взялись вросшие по самые крыши в бурьян бедные кирпичные дома. Машина. Алешкина – узнал я. Какой-то подошедший, из этого вот бурьяна возникший человек.

– Это деревня Рог? – спросил я человека.

– Рог.

– А Алексей Журавлев?..

– Алексей Журавлев? – произнес, наконец, человек. – Вы, значит, приехали по адресу…

Он еще оглядел на нас, и я со стыдом подумал, что вот человек утонул, а к нему какие-то полупьяные понаехали…

А в следующий момент уже появилась женщина. Пожилая женщина, бабушка, которую я помнил еще в подвенечном платье. На свадьбе. Это, значит, такой стала Татьяна… и уже в следующий миг она обнимает меня и рыдает, и я только глажу спину и волосы, волосы и поверхность какой-то шершавой дешевой кофты, и откуда-то нахожу слова и сострадание для этого безутешного существа, и только повторяю, повторяю что-то, пока из нее весь, до конца, не выходит наружу ком безутешного воя. Все время рядом стоял похожий на Алешу мальчик лет пятнадцати, который терпеливо ждал, когда мать, которой положено плакать, отплачется, и я только тогда протянул ему руку, потому что на большее меня не хватило. Вот, протянул ему руку через годы, прошедшие между первой нашей встречей и вот этой, второй. Наверно, этих лет было тринадцать. Мы были однажды в гостях у Алеши и Татьяны, у них были дети, может быть, уже двое, и все казалось каким-то обнадеживающим – это давно было, тогда Наташка с Сергеем еще не уехали, тогда было время журнала «Химия и жизнь», где печатали хорошую фантастику, поэтому даже в той крошечной квартирке на втором этаже, где моему брату Алеше суждено было прожить жизнь, все казалось не лишенным оптимизма, и жизнь казалась вполне еще сносной, никто не чувствовал ее смертного холода, кроме, конечно, него самого, с которым случилось это. Короче, однажды он попал в больницу с начисто раздробленным лицом. Никто не знал, что это было: высказывались догадки, а я как раз накануне заехал к брату и застал его дома в жопу пьяного и, помню, подумал – не случалось бы с ним чего… А на следующий день оно уже случилось. И никто не говорил что. У каждого была своя версия, я был уверен, что его попросту отдолбили в ментовке сапогами, пьяного. Но только один человек – вот как странно все устраивается – чужой человек, медицинская сестра, сумела вдохнуть жизнь и желание жить в эти человеческие обломки, в эти несрастающиеся осколки челюстей, незаживающие свищи на шее и за ухом и в этот глаз, почти слепой, вложить все же выражение теплоты и заботы. Через несколько лет тетка Мила мне сказала, что Алешка от отчаяния стрелялся. Зарядил ружье крупной дробью и…

Медсестра, которая ухаживала за ним, Татьяна, она и стала позднее его женой. Я помню ее в белом свадебном платье. Помню, когда они впервые поцеловались как муж и жена, тетка Эмма, Алешкина мать, заплакала (деланно, чтоб было слышно, расплакалась в плечо дяде Боре) так, как будто у нее отбирали что-то самое дорогое, как будто с ним не случилось этого. Непредставимо: она не любила сына с младенчества, и как он рос, нелюбимый матерью, я не знаю, знаю только, что прикончить его у нее было немало способов. Но, когда он избрал последний, на пути встала Татьяна. Конечно, она была не очень молода и не так уж красива, но, видимо, добра, и мой старший брат, конечно, имел все основания, чтоб выбрать именно ее. Их любовь выросла из обоюдного стремления вырваться из одиночества, преодолеть кромешное отчаяние, мрак и смерть. Значит, это хорошая любовь, хотя и зиждется она на совершенно других основаниях, которые были известны мне. Ну а потом все стронулось, Наташка с Сергеем уехали, у всех пошла жизнь в полосочку – то, значит, черная полоса, то серая, – и так постепенно общая жизнь распалась. Дедушка с бабушкой умерли. Мы с Глашей затворились в дачном поселке под Москвой: она рисовала там, я писал, жили мы там очень душевно, хоть и одиноко. А Алешка терпеливо превозмогал череду невзгод, которые шли одна за одной. Не мог найти себе места, хотя закончил МАИ с отличием: самолеты, блин, делать и конструировать перестали, а на другие работы, поприличнее, за раздробленное лицо и слепой глаз, что ли, его не хотели брать. Короче, всю жизнь прогорбатился он на работах тяжелых и дешевых – то был регулировщиком СО-СН на трассах, то грузчиком в магазине. Я пытался пристроить его рабочим в издательский дом «Коммерсантъ», где мне самому выпала однажды возможность побыть членом редколлегии одного модного тогда журнала, и мы, короче, договорились там с одним начальником о собеседовании. Алешка пришел в костюме, волновался, потел, но его, может, опять из-за лица, не взяли. И мы только как следовает посидели в ирландской пивной под хорошую закуску, и я до сих пор рад, что не упустил этого шанса: попоил брата хорошим пивом и угостил ужином в приличном заведении для иностранцев – он-то такого сроду не видывал, и уж тем более не мог себе позволить. Даже зайти. Пил водяру, закусывал колбасой. В последние разы, когда мы виделись, видно было, что он как-то истрепан и истерт жизнью и постепенно теряет следы той надежды, которая оживляла его когда-то. Никогда ему с работой не везло, и то же было вот сейчас, когда какой-то старый друг пригласил его на нормальное, вроде, место, а сам забухал и целый месяц не мог пробухаться, и бедный Алешка из последних нервов ждал, что ему скажут – «да» или «нет».

Летом он всегда отправлял свою семью из Москвы сюда, под Рязань, и они жили там, в деревне, питаясь от огорода, в деревне, какой-то жизнью, бедной и простой, во всяком случае Алешка любил это место, и в его рассказах выглядело оно даже романтическим. Но никто никогда не бывал там, где переживала свое бедняцкое счастье его добрая семья. Когда они уезжали на зиму, дом грабили, а летом они возвращались и снова питались от земли, снова наполняли дом каким-то скарбом… Таким вот круговоротом все и шло, и все же это была, наверно, счастливая жизнь, потому что они все время сюда возвращались.

Я слышал, что дом стоит на окраине села, и представлял себе деревню: вполне среднерусский пейзаж и, следовательно, деревянный дом, стоящий на взгорке, лицом на улицу, с огородом и тыквами-горляночками желтыми, которые Алеша привозил из своих южных пределов. Теперь вышло, что дом кирпичный и стоит, затерявшись в бурьяне, не бог где, в самом конце села, лицом в голую степь. Только шаткий забор ограждает дом от степи. За ним – видимость палисада, рядом – из бурьяна торчала крыша другого дома, и не было ничего, кроме бурьяна, линии ЛЭП и дикой неряшной степи, вдалеке во весь горизонт перекрытой лесопосадкой.

А потом, наплакавшись, Таня пригласила нас внутрь, и мне, хоть и был я вполпьяна, это уже не помогало: там кровати были расстелены, и видно было, что день-два назад на этих кроватях еще кто-то лежал, считал их своими, и белье было смято, как будто эти люди только что были здесь, только что встали и куда-то ушли – но только все они умерли, и осталась только жуть и пустота в этом доме, зияющая пустота, которой было не заполнить нам, чужим, приехавшим на помощь волею случая, на место тех, кто умер. Они были где-то рядом, что и ощущалось, как жуть. Татьяна походила по серым неприбранным комнатам и поплакала, все повторяя: «Девочки мои, девочки мои». Но потом предложила нам чаю и поставила чайник на плиту. Всем было странно трапезничать в этот ранний час, слишком ранний, чтобы предпринимать действия и чтобы есть. Миша, выполнив свою миссию шофера, чувствовал себя совсем растерянно, да и Лизка как-то посерела и обтянулась кожей. Я был один, кто заварил себе лапши «Доширак» и съел ее, ибо понимал, что выпил и выкурил слишком много. Позади была бессонная ночь, а впереди день длиной в тысячу миль – и я понимал, что было бы просто гадством в такой день умереть на жаре с перепоя. Я съел всю лапшу, хотя ни у кого кусок не лез в горло и, выпив чаю с сахаром, даже почувствовал, что малость отпустило. На запах моей еды пришла только собака Джек – любимый семейный пес крупной дворняжечьей породы, старый и слепой к тому же на один глаз. Джек. И глядя на эту собаку Джека, ясно становилось, что жили они тут в прекрасном взаимопонимании и в терпимости к болям и слабостям ближнего своего – очень хорошие люди. Они и Джеку прощают, что он не чао-чао, и Алеше тоже прощают… Прощали… Все прощают, что умеют. Здесь и неказистость прощают, и нескладность судьбы – очень многое из того, что мы в нашем мире прощать просто не научены…

И я подумал, что, наверно, лягу не на постели мертвых, а там, где живет Джек, – там стоял маленький такой диванчик, на котором он спал. Я принял снотворное, опрокинулся на этот диванчик и уснул где-то на час.

Во всех подробностях этой истории не вспомнить, да и незачем вспоминать, уже часов пять-шесть, наверное, было, солнечная роса блестела в бурьяне, а Татьяна вдруг стала как безумная, кутаться в куртку, хорошую, хоть и перепачканную всю осеннюю куртку, и повторять: «Ну, теперь надо туда ехать… туда… девочек наших искать… ведь им холодно там… холодно…» А я вышел на улицу, сел на мусорную кучу, посмотрел на линию электропередач в замусоренной бурьяном степи и закурил сигаретку. Подумал, что если сейчас не сдохну, то не сдохну и потом. В общем, это было нелегко, но я оказался живучее, чем сам про себя думал. Потом все это началось, чего я боялся. Мы сели в Мишкину машину и мимо бурой прошлогодней скирды, похожей на горб мамонта, высокой речной террасой поехали к берегу. Река была дикая, по сторонам заросшая бурьяном, ивами, вьюнком, цеплючей травой. В одном только месте сход был приличный – это то самое место с пляжиком, где они обычно и купались, «их» место. А в тот день, как назло, здесь стояли машины и они дальше проехали.

Чувствую щемящую боль, чувствую безропотность и всеуступчивость брата. Другие бы поскандалили и прогнали чужих со своего места, скандалить бы точно начали – а он уступил. Таких людей больше нет. Они вывелись, остались одни какие-то бультерьеры.

Берегом идем. Ботинки промокают насквозь от росы. Потом останавливаемся, только Татьяна все ходит-ходит вдоль по-над берегом. Все заглядывает куда-то. Я говорю: «Это здесь, что ли, было?» «Ну, да, – она поясняет. – Здесь это было. Здесь его достали – он кинулся за девочками и первый утонул… И я все просила спасателей – вы поднимите его оттуда наверх, я сама с ним буду возиться – но они его так внизу и оставили…»

Нереально. Вот тут из воды, из омута, из осоки достали и швырнули на скользкий берег тело брата моего Алексея – не такое уж молодое и довольно тяжелое, должно быть, тело сорокачетырехлетнего мужчины… Мертвое. То есть прошедшее свой земной путь от начала и до конца. Вечером его погрузили менты на скотовозную машину и отвезли в морг в Кувшиново. А девочек так и не нашли.

Мишка и Татьяна собираются ехать в Рязань за водолазами, а нам с Лизкой предлагают вернуться домой поспать. Чтобы быть способными хоть к чему-либо в нужный момент.

Мы возвращаемся в пустой дом. Только Джек сторожит его. Я оглядел кухню, открыл холодильник. Было десятка два яиц и банка сметаны. Пожалуй, больше ничего. Потом прошел в комнату, где мы ранним утром пили чай. И вдруг увидел на одной из кроватей книгу, какую-то «свою» книгу, из тех, что сам читал когда-то в юности, и подумал, что это, наверно, Алешина кровать и он не обидится, если я на нее лягу. Я лег и почти сразу уснул. Проснулся от того, что мухи кусали мне ноги. Несколько десятков злобных юрких мух. Я понял, что надо поссать, и пошел во двор. Проходя, увидел спящую Лизку – она даже не накрылась ничем. Просто сунула руки поглубже подмышки – и все. Тут как бы отдельная комнатка была и кровать пошире. Похоже, Алеша с Татьяной, как патриархи, спали все же здесь. Так на чьем же месте я спал, прости меня, Господи?

Палисадничек поутру выглядел повеселее, нежели на рассвете. Я зашел в туалет и заглянул в сарай, где увидел некоторое количество вещей, в том числе и крестьянских, к которым имел отношение мой брат. Потом долго смотрел на каменную кладку сарая. Брат жил непонятной, давно непонятной для меня жизнью. Прокричал петух. Огород, сарай, дом этот… Я вышел за калитку и напротив увидел такой же сарай. Из мелкого белого камня-известняка, только развалившийся от времени. Солнце уже припекало над бесприютной страной. Соседи из дома рядом пока что приглядывались ко мне как к чужаку из-за бурьяна, но не показывались, и ни о чем не спрашивали, и ничего понять не могли. Тот, утренний, человек куда-то исчез. Часов в девять у Лизки зазвонил мобильник.

Лизка проснулась, ответила и стала запоминать. Так. Так. Мост через Оку на Нижний Новгород. Слева спасательная станция. Забрать Володю и вторую группу водолазов.

– Ты сможешь вести? – спросила Лизка.

– Попробовать можно, – сказал я. – Слава богу, права с собой…

Я с трудом стронул Алешкин рыдван, заезженный и обитый о дороги до какой-то последней степени, и мы поехали.

До Рязани была почти сотня верст в обратную сторону. Сотня верст, уже забитых возвращающимися дачниками и прочими машинами. Когда спешишь, трудно себе представить что-нибудь хреновее такой сотни верст.

Помню водолазную станцию, каких-то нормальных мужиков, спецснаряжение, обязательные шуточки. Ну им-то чего горевать? Это не у них брат утонул. А они утопленников вынимают по полтора десятка в день.

Загрузили баллоны с кислородом в багажник, еще какое-то барахло.

– Теперь чего торопиться, – сказал один мужик. – Когда нас вызывают, торопиться вообще не надо. Торопиться надо раньше. Шесть минут.

– Чего шесть минут? – не понял я.

– Через шесть минут откачать еще можно.

– А Татьяна говорит, что через два часа.

– А все бабы верят в какую-то чушь. Чуть не через полсуток оживить можно. А в нашем деле четко – шесть минут, а дальше – поиск тела, и все.

Мы вернулись на берег реки где-то к часу и вернулись как раз вовремя.

– У вас простыня есть? Простыня есть? – кинулась к нам Татьяна.

– Что?

– Машеньку нашли…

Миша и Лизка поехали в дом за простыней.

Я помнил дурноту, невозможность взглянуть на тело, которое водолазы привычно приткнули за кустами, накинув только кусок светлой ткани, чтоб не почернело, и несколько раз пытался спуститься и посмотреть (зачем?), но видел всегда одно и то же – высовывающийся из-под куска ткани слепок девичьей стопы.

Татьяна была рада, что нашли хоть одну девочку, но мне дела не было, и я, хоть убей, не мог понять, зачем я здесь. Только наблюдал работу водолазов. Восемнадцать килограммов груза, «иначе не потонешь» – так шутили они. Восемнадцать килограммов! Что же тут произошло? Постепенно стало все до банальности, до мельчайших деталей ясно. Они приехали купаться на реку, но обычное их место оказалось занято, проехали еще метров 200, здесь река на манер песочных часов протачивает себе в глине узкое русло меж двух глубоких омутов. Алешка с сыном и купаться-то не хотели, были на берегу. Алешка просто стоял, смотрел, Володя пошел место для рыбалки искать. А Татьяна с детьми, сидя на краю омута, от радости вместе болтали в воде ногами. Это ж первый день ее отпуска был, первый день, как они приехали! До этого девчонки целый месяц тут с Володей провели. И вот не знаю уж, кто из них первый в воду соскользнул, а кто полез вытаскивать, но в результате все они оказались там – в воде омута, слишком темной, слишком глубокой и пугающей, чтобы они могли противиться страху. Судорога ужаса повисла над рекой. Они закричали. Алешка сорвал с себя рубашку, часы и бросился за тонущими детьми. Поняв, что он упустил их или не может вытолкнуть обеих, он вдруг исчез. Сердце, наверное. Говорят, что самая младшая, Наташенька, продержалась дольше всех, все время повторяя: «Надо на спинку перевернуться, на спинку»…

Необъяснимо и чудовищно… Как будто смерть брела полями, от скуки наугад ткнула пальцем и погубила всю семью…

– Отмучался, – сказала Татьяна. – Если б не Володька, я б не задумываясь сейчас туда – вниз головой…

Хрюкающий звук воздуха, выходящий из-под шлема водолаза, будет отныне одним из самых страшных звуков для меня. Хрр-хха… Хрр-хха… Вода прозрачная. Но не морская же. Воздух быстро кончается. Водолаз вылезает на берег. Оказывается худенький парень, МЧС-овец, по контракту работающий на спасательной станции. Второй такой же, только ростом ниже.

– Воздуху больше нет.

– Сколько там до темна? Еще раз обернуться успеем?

Лизка и Миша уезжают в Рязань за вторым баллоном. Я иду в соседнюю деревню договариваться о машине, которая будет перевозить тела. Возвращаюсь. На берегу Прони остаемся мы вдвоем с Володей. Мне странно глядеть на этого мальчика, так поразительно похожего на моего брата в шестнадцать лет. Мы обмениваемся парой слов.

– Папа еще обещал, что мы на зорьку с ним сходим… – говорит он.

Я изумленно вижу, как он странно спокоен, как будто все, что произошло, нереально, и все еще вернется, и будет как надо, просто вот сейчас такой временный затык… А что будет, когда он поймет? Я не знаю. Но мне ни в коем случае нельзя упускать его из виду…

– А ты чего не плачешь? – спрашиваю я. – Ты плачь. Если подопрет. Так лучше будет.

– Я плачу, – говорит он. – Просто не верится. Что все это произошло…

Мы одни у реки. Похмелье плющит меня. Солнце безжалостно. Под кустами у берега лежит труп его сестры. Когда я сижу в траве, мне не видно. Вдруг я замечаю вдали бредущих берегом людей. Они тоже примечают нас, белое на песке, останавливаются, переговариваются о чем-то и все же продолжают двигаться в нашу сторону.

Черт возьми, этого еще не хватало. Какие-то местные мужики.

– Эй, – кричу я им, – туда нельзя!

– А че нельзя, мы с бреднем ходим…

– Там девочка лежит, утонувшая, – говорю я.

– А-а, – соглашаются они, – а мы-то глядим – то ли полотенце, то ли простыня.

Хотели прихватить, ясное дело. Теперь поднимаются наверх. Загорелые шеи и лица, руки, давно не знавшие регулярного труда. Сейчас стрельнут закурить.

– Курева, случаем, нет?

– Есть.

Они закуривают. Случившееся им, в общем, по барабану, они что-то спрашивают для вежливости, и я отбиваюсь столь же шаблонными фразами.

– А поглядеть-то можно? – вдруг с явственным интересом спрашивает один.

Володя один сидит в травах на берегу.

– Нет, нельзя. Ни в коем случае! Там же ее брат! – киваю я в сторону скрывающих Володю трав. Явно разочарованные, они пускаются в обратный путь, досасывая сигареты.

Я ложусь в траву. Просто лежу. Этот день, как смерть. Но лучше не будет. Алешенька, ты помнишь, как в тебя были влюблены все девочки в моем классе?!

Подходит Володя, говорит:

– Спасибо, дядь Вась.

– За что?

– За то, что не разрешили смотреть на нее.

Немота наступившего предвечернего часа.

Потом опять – Татьяна, водолазы. В действиях водолазов многое кажется неправильным: они слишком медленны, как будто некого больше спасать. Но ведь спасают они души тех, кто остался на берегу реки. Матери нужно тело девочки, запутавшееся в речных водорослях.

– Ну вот же она! – вдруг вскрикивает Татьяна, когда водолаз уже начал погружение и ритмично, как дюгонь, дышит над водою: Хр-рр! Хрр-рр!

Мы подбегаем туда, куда показывает Таня, и там, по виду, правда что-то светлое в воде, но так вроде бы и было весь день. Косой свет солнца делает реку совсем темной. Водолаз в надежде только на чудо («я же здесь проходил»!) проходит несколько метров в ту строну по дну и оказывается у берегового куста.

– Есть! – орет он в какую-то свою систему допотопной связи, но так, что все мы понимаем. – Есть!

Он берет это беловатое, что всплывало с утра, и за руку волочет туда, где уже лежит Маша… Спасатели вытаскивают на берег второе тело и укрывают сверх простыни каким-то покрывалом…

– Слава богу, – плачет Татьяна, – я уже не надеялась…

Водолаз выходит из реки, снимает тяжелый медный шлем. Видно, что он очень устал. С трудом стягивает с себя резиновый комбинезон, бахилы…

В это время на взгорке возле реки показывается грузовик.

– Сюда, сюда! – орем мы.

За рулем – деревенский мужик, которого тоже, видно, колбасит от всего этого. Тоже удовольствие небольшое – в воскресный день трупы в морг возить.

Но, слава Богу, вернулись Лизка и Мишка.

Откидываем борт. Кузов грузовика выстлан мятой соломой, как будто в нем недавно перевозили коров.

– Ребята, теперь помогите поднять тела в машину, – просит кто-то из водолазов.

Ну конечно. Я спускаюсь к воде, беру простыню, в которую завернута Маша. Не тяжело. Не страшно. Мы с Мишкой, сопя, поднимаем ее по обрывистому берегу и забрасываем в кузов. Легкая. Дитя.

В кузове немедленно оказывается Татьяна, откидывает край простыни, безмолвно смотрит в лицо ребенка. Зеленые сопли, как водоросли, торчат из носа. Она вытирает их, и видно, как становится чудесно хорошо лицо ее дочери.

В это время мы с Мишкой поднимаем вторую девочку. Ноша потяжелее. Мы не разглядели ее и только там, в кузове, видим белую, размягченную водой кожу и прелестное лицо, на котором запечатлелось выражение то ли испуга, то ли недоумения…

Таня безутешно плачет, сидя рядом с дочерьми на соломе.

– Пора, пора, – говорит деревенский шофер, – пока до Кувшинова, а там с бумагами возня…

Я плохо соображаю. Понимаю только, что дело, за которым мы ехали сюда, сделано.

Грузовик уходит, взвывая передачами на обрывистом склоне речной долины. Потом скрывается в полях.

– Спасибо, – говорит Татьяна, как будто мы помогли что-то исправить, – большое вам спасибо, родные мои…

Горе сделало ее очень чуткой. Господи, как же с Володькой они вернутся сейчас в этот дом?! Я не представляю, ей богу, не представляю. В лучах заходящего солнца мы уезжаем со страшного берега. С нами в машине в Рязань возвращаются водолазы.

Мы приезжаем на станцию, они сдают дежурство, сбрасывают резиновый комбинезон в кучу таких же, вместе с поясами, опоясанными свинцовыми грузами.

– В хорошее лето до двадцати человек в день, – говорит наш водолаз, приготовляясь отправляться домой на велосипеде, – тонут по-любому, на ровном месте. Вот такая беда.

Никогда не думал, что эта беда погубит моего брата. Я так и не видел его. Он лежит в морге в Кувшинове, и я увижу его только на похоронах. Наверное, он, как и все мертвецы, будет не похож на себя. Татьяна говорила, что в последнее время один глаз у него почти ослеп, а шрам на щеке скрывала борода.

Мы прощаемся со спасательной станцией, с плакатами «спасение на водах» и, наконец, устремляемся в обратный путь.

У первого же ларька останавливаемся.

– Мне шоколаду, чипсов, и еще что-нибудь пожрать, – говорит Мишка. – А тебе?

– Мне три бутылки пива и спички.

Я забиваю трубку травой и делаю глубокий затяг.

Малость легчает.

Мы измочалены до невозможности. Мишка ведет машину, так и не выпив свой кофе. Я палю шмаль и припиваю пивом. Дорога налетает красными огнями тяжеловесных фур и временами вспыхивает желтым пламенем населенных пунктов. Вернее, пивного ларька в центре каждого неизвестного городишки.

Я бы поцеловал Лизку, да Мишка будет против. Просто он не понимает, что нас осталось четверо, четверо на всей планете. Хотя Наташка в Австралии, может, и не в счет.

Мы входим в поворот и тут…

– Стой! – Едва успеваю заорать я. – Тормози!

Танк. С изржавленной броней, похожей на шелудивую шкуру, стоит он на дороге. И двое людей – третий в люке – с бельмами, вместо глаз, опаленных нашими фарами, больше всего похожие на покойников, только что восставших из могил, орут:

– Прорвались! Прорвались! Вы нам верите?!

– Прорвались! – ору и я, пытаясь выскочить из машины… – Как же вы? Хотя, конечно, я верю!

– Тогда как нам проехать на Дюссельдорф? – спрашивает командир, устало шевеля губами.

– Поверните направо, на запад, – говорю я, потому что один знаю, кто эти покойники, и не боюсь их. – Сейчас вы жмете на юг. Вам нужен компас… Утром определитесь по солнцу…

– С кем ты говоришь? – поворачивается ко мне Миша. – Там никого нет! Мы чуть не расколотили машину…

– Танк, – говорю я, потому что вижу танк впереди ясно, как свои собственные руки. – Этот танк…

– Да какой танк, к чертовой матери, тебя уже просто глючит!

– Меня глючит?

– Да.

– Ну, если ты не врежешься в него, я поверю тебе.

Миша спокойно заводит мотор и трогается. Мы проходим сквозь танк, как сквозь туман, и вновь оказываемся на темной дороге.

– Ладно, – говорю я, – я потом тебе объясню, что это было.

Но Мишка все равно не поймет.

– Ну вот что, – посерьезневшим голосом говорит Миша и прикуривает очередную сигарету. – Лучше вот что скажи: ты сегодня совсем развоплотился или все-таки думаешь поправляться?

– Я в порядке, ты видишь… Впрочем, объясни, в чем дело.

– Мне нужен помощник. Ты сможешь торговать холодильниками?

– Думаю, да.

– Это монотонная работа.

– Я думаю, мне понравится их развозить.

– А ты хоть раз видел нормальные холодильники?

– Знаешь, мне понравятся любые, кроме морозильников морга. После этого случая ты должен меня понять.

Минут десять мы едем молча.

Время чаепития

Днем к Геку пришли полицейские и сказали, что хотят забрать у него собаку. Мол, она пожила у него достаточно долго, и теперь они хотят ее обратно. Гек стоял у входа в цех, в тени. Заметив хозяина, собака, как назло, встала со своего места и уставилась на троих прибывших чужими черными глазами. Когда он впервые увидел ее в треугольнике серой тени у входа в полицейский участок, она показалась ему плоской, будто вырезанной из картона, но, скорее всего, дохлой, и он еще подумал, какого черта она валяется здесь, где и так все, кроме камней, пахнет тленом усыхающей жизни; но, когда его шаги зазвенели по ступеням участка, собака открыла живой, черный, как маслина, глаз и шевельнула ухом; причем не острым, гиеноподобным ухом, как у всех местных собак, а отвислым, в кудельках желтой шерсти благородным трансваальским ухом. Тогда никто из полицейских не спросил, зачем Геку эта умирающая собака, меж ребрами которой непонятным образом умещались желудок, легкие, кишки и сердце, бесполезно гоняющее взад-вперед пинту перегретой, загустевшей крови, но и он не сказал им, что забирает ее навсегда. Вот они и вернулись за ней. На солнце ее короткая шерсть светилась золотыми иголочками, да и вообще у нее такой был холеный и заласканный вид, что полицейские некоторое время ошарашенно молчали, пораженные лоском, который можно придать бесхозному псу. Но потом лейтенант, потоптавшись, сказал:

– На окраине городка произошло несчастье, герр Гек. Бабуины в это время года небезопасны… Знаете, они подстерегли маленькую девочку возле магазина, и, когда она захотела помочиться, два самца… – лейтенант замялся, будто сомневаясь, стоит ли сообщать белому столь ужасающие подробности, но не сумел выдержать паузы, – они изнасиловали и съели ее, герр Гек. И нам нужна собака, чтобы выследить этих обезьян.

– У кого из вас сегодня день рождения? – спросил Гек, не выходя из тени.

– У начальника участка. Откуда вы знаете, герр?

– Надо сделать ему подарок, – прочувствованно сказал Гек. Теперь он должен был отойти в глубь цеха, чтобы снять со стены одну из этих штуковин, одновременно следя, чтобы кто-нибудь из полицейских не схватил собаку. – Это позабытое оружие народа гереро, секрет изготовления которого фактически утрачен…

Лейтенант взял в руки кожаные ножны, похожие на высохший стручок гигантской акации, и с силой выдернул из них кривой серый меч убийственной остроты. Взгляд его скользнул по собаке.

– Что до собаки, лейтенант, – перехватив этот взгляд, сказал Гек, – то вопрос надо решить окончательно. Я привязался к этому псу. Кроме того, я кормил его, я вложил в него свой капитал…

– Да! Да! – восхищенно согласились полицейские, глядя на округлившееся тело собаки.

– Поэтому я не могу отдать его просто так. Но я могу выкупить его, а обезьян возьму на себя.

Лейтенант напряженно ждал, когда Гек назовет цену.

– Пять долларов.

– Десять, – с полицейской серьезностью уточнил лейтенант.

– Хорошо, десять.

Он отдал деньги, по-приятельски козырнув лейтенанту, и, глядя вслед полицейским, вдруг поймал себя на том, что даже со спины он чувствует переполняющий их ни с чем не сравнимый восторг халявы, который делал этих трех долговязых парней в выгоревших униформах неожиданно похожими на тех отбившихся от настоящего деревенского дела мужиков, которых он помнил с детства. В половодье они ловили унесенные рекой чужие лодки, а потом возвращали хозяевам за червонец или за бутылку, так же вот мелко радуясь и суетясь в предчувствии выпивки…

Вечером он выгнал из гаража машину и, пролетев не больше десяти километров по дороге, нашел обезьян. Стая, как всегда, сидела на шоссе. Она целыми днями сидела на шоссе, выклянчивая подачки у проезжающих. Обезьяны не уходили с асфальта, пока им не бросали что-нибудь: вокруг была пустыня, и это был их способ выжить в ней. Гек подъехал поближе и остановился, осветив стаю фарами. Закат еще догорал над пустыней, но свет фар уже отразился в глазах обезьян красноватым огнем. Он увидел, как от общей зеленовато-серой массы сгрудившихся тел отделились два крупных самца – вожак и шестерка. В одной пустынной гостинице ему показывали уникальный череп бабуина, который, по преданию, весил 240 килограммов. Сам череп был поменьше медвежьего, но клыки были и длиннее, и острее.

Гек поднял ружье и выстрелил. Сначала в вожака. Потом в шестерку. Стая вдалеке пришла в движение, отраженным ужасом розовых глаз гипнотизируя Гека. Он развернулся и поехал назад, с неожиданной легкостью думая, что к утру ни от вожака, ни от шестерки не останется и следа.

Негр Костя, в тельняшке и белых шортах, начальник зверинца и гаража, заметив, что хозяин приехал в неплохом настроении, сел на ящик, взял гитару и, закусив зубами трубочку, пропел по-русски, неистово свингуя, любимую песню Гека:

– Иду, па-пам, курю, па-пам…

Видимо, наведался к Крису и Анни.

– Слушай, – сказал Гек Косте, хотя тот, кроме нескольких по-птичьи заученных куплетов, знал по-русски едва ли два десятка слов, – все просто: убиваешь сначала вожака, потом шестерку. А я все сделал наоборот: попросил их отправить меня сюда… Я не боялся. Просто хотел начать новую жизнь… Верил, что можно начать сначала, не поставив точки.

Костя рассмеялся. Видно, курево крепко его зацепило, и он, подтянув струну, иным, глухим и страстным, голосом опять пропел:

– И-ду, па-пам, ку-рю, па-пам…

– Завари-ка чаю, – попросил Гек. – И то больше толку, чем от твоего пения… Зеленого. Сбегай за пивом. Сегодня должен зайти старина Рау…

Они выпьют пива и станут вспоминать… Почему-то оба привыкли рассказывать друг другу о временах, которых ни вернуть, ни описать невозможно. Наверно, так поступают все, выброшенные прибоем жизни на чуждый берег…

Теперь-то Гек понял, что в рай они вторглись, должно быть, слишком грубо – и он, и брат, и все, кто был потом, – и тем самым сгубили его. Нет, они не хотели губить, они хотели только рая. И когда он впервые высадился на подмосковной платформе «Сады» с этюдником на плече и докторским саквояжем, увидел деревянный станционный павильон, одновременно похожий на вокзал и на зал для чайных церемоний, вдохнул аромат отцветающего шиповника и смятых ветром берез, он только подумал, что если все получится, то это будет убежище что надо, наилучшее убежище от всего. Прежде всего от недавнего ужаса Петербурга, куда он приехал, чтобы стать художником, но не стал… Зато выскользнул: из сумрачной ловушки коммуналки, влажных рябых труб, щербатого паркета, перебранок соседей, пьяных наездов вечно недовольной жены и капризов ребенка – его ребенка, – рожденного для бесконечной недоли, как и все здесь, согласившиеся жить на дне этого города. Однажды он вышел из дому и понял, что не вернется. Ему сделалось легко, будто он умер и родился заново. Но, как оказалось, он готовился к новой жизни, ибо захватил и докторский саквояж, в котором лежали краски и сменная красная рубаха, и мольберт, купленный ему еще бабушкой – давно, во времена детства, когда он и получил свое прозвище – Гек.

Гек спустился с платформы и по асфальтовой тропинке пошел в глубь поселка. Первый дом он пропустил; но второй, с большим окном в сад на втором этаже, заворожил его, и он загадал, что если сдается второй этаж, то он соглашается, не торгуясь. Тогда в Подмосковье вдруг стали сдавать дачи на зиму; что-то изменилось в привычном ходе вещей; поэтому хозяева, обычно уезжающие на зиму в город, стали пускать в свои дома постояльцев – то ли как сторожей, то ли как плательщиков каких-никаких денег. Как обращаться с зимними дачниками, никто не знал, поэтому отношение к ним было избрано любезное: Гек отвык от такого, а может быть, никогда ничего подобного и не знал. На втором этаже против окна стояли кровать, стол, немецкий сундук и велосипед с мотором марки «Рига» – такие он тоже помнил неясно, но трепетно, как все из детства.

Хозяин дома был пожилой доктор, который, заметив саквояж Гека, сразу спросил: «Вы врач?» Отрицательный ответ не расстроил его, зато очень воодушевил жену – красивую, но неизбежно стареющую женщину, для которой слово «художник» почему-то звучало магически. Они проводили его наверх, извиняясь то за сундук, то за мотопед, которые, для удобства жильца, некуда было убрать. А он смотрел в окно на кроны яблонь, усыпанные яблоками, на рябину у чайной беседки, на могучую желтеющую лиственницу за соседским забором и понимал, что в этом мире он будет счастлив и краски, привезенные им с собой, наконец, воплотятся во что-то.

До середины сентября хозяева пили чай в беседке под рябиной, и на соседнем участке другие люди так же пили чай, только под сиренью; и Гек, освоившись в доме и научившись гулять в поселке, заговаривать и знакомиться с людьми, все силился понять, откуда он выпал и куда попал, пока, наконец, до него не дошло – не только день и год, но и час стал ему ясен…

«Сады» были учреждены как садоводческое товарищество в 1938-м, но до войны здесь успели выстроить только контору с магазином да несколько дач на главной улице: эти первые дачи были еще очень похожи на деревенские избы – то ли потому, что их владельцы и в самом деле были выходцами из деревень, то ли потому, что никто еще толком не знал, что такое настоящая дача. И хотя рядом был целый поселок писательских дач с верандами, мансардами, ломаными крышами и прочими излюбленными приемчиками старомосковской дачной архитектуры, до войны никто в «Садах» не мог и вообразить себя обладателем подобной роскоши. И только пройдя войну, повидав Чехию и Германию, люди вернулись сюда, четко зная, что нужно сделать, чтобы жить по-человечески. И они сделали это. Из чего они только не строили свои виллы! Кто-то раздобывал железнодорожные шпалы, кто-то бракованный пережженный кирпич, кто-то немного строевого леса или изломанный, израненный осколками снарядов лес, которым за бесценок торговали тогда лесничества. Свои дома люди строили сами, по нескольку лет ютясь в землянках, времянках и в деревянных ящиках из-под импортных станков, но они привыкли к лишениям и шли напролом к своей цели. В конце концов, каждый из них выстроил свою дачу: с терраской, мансардой и балконом, выходящим на сад с чайной беседкой возле куста сирени и подросшими уже после войны яблонями. И вот когда дело было сделано и в один прекрасный день обитатели «Садов» отложили свои молотки и пилы, и настало это время – время вечернего чаепития под сиренью после войны…

Гек почему-то особенно отчетливо запомнил ту первую осень своей свободы: она была мягкая, золотистая; он сидел у окна и пытался писать, или просто дышал красками, или гулял допоздна, глядя, как люди сгребают и жгут опавшую листву, укрывают опилками розы, осторожно, при помощи специального приспособления, похожего на сачок, снимают антоновку, варят в тазах варенье из прочих сортов или прореживают загустевшую крону постаревших яблонь садовой пилой, замазывая спилы варом, похожим на запекшийся вишневый сок…

Однажды он перешел рельсы и через лесополосу вышел в поле: за полем белыми кубиками вставал недалекий город. По желтой скошенной стерне, к темной промоине лежавшего посреди поля пруда бежал цыганенок с синим воздушным шаром. Табор стоял прямо в перелеске возле железной дороги, но и табор, вероятно, ощущал торжественный покой времени вечернего чаепития – весной в правление неизменно приходил цыганский барон и делал заявление, что никаких инцидентов не будет. Заявление принималось председателем в устной, но соответствующей торжественному случаю форме – после чего цыгане разбивали свои шатры в лесополосе и жили все лето, не причиняя никому беспокойства. Впрочем, тогда никто не знал беспокойства – тогда здесь даже заборов сплошных не было, не то что собак. То есть были всякие Дружки и Жучки, любимые детворой, но настоящих сторожевых, а тем более бойцовых собак никто не держал; и самым удалым псом в поселке был красавец Пират с шерстью цвета огня, что любил гулять ночью и, подпрыгнув, заглянуть в глаза прохожему своими прозрачными желтыми глазами.

Звук этого мира тоже был иной. Гек вслушивался, не веря, что в нем нет трещины, в которую просачивается скрежет и гвалт внешнего мира – но нет, в ту осень ничто не нарушало тишины. Больше того – тишины бесконечного полдня, затянувшейся сиесты, когда не работает ни один механизм, когда даже молоток и топор, стукнув пару раз, смущенно замолкают на целые недели. Наверно, в ту осень время здесь и вправду остановилось – это была последняя услада тех, кто построил дачи и веровал, что все здесь устроено и ныне, и присно, и во веки веков. Стройка закончилась. Они забили последний гвоздь и желали теперь просто жить, радуясь плодам рук своих, счастливому баловству маленьких внуков и бесконечному разнообразию природы… И даже любовь хозяев Гека, поздняя любовь поздно встретившихся в жизни людей принадлежала именно этому времени, ибо была нацелена на тихое счастье, а не на трудности и преодоление, которые, конечно же, были в жизни и того и другого, но, видимо, просто надоели им.

Проснувшись и укрывшись до подбородка одеялом, Гек часто лежал и слушал звуки дома и за окном: скрип половиц и более гулкие, медленные скрипы стареющего дома, хлопанье дверей; потом – резкий сигнал сойки, дробь дятла; гудок маневрового тепловозика, который ровно в полдень собирал на обед рабочих железной дороги; деликатный, вполголоса разговор хозяев, даже среди дня боящихся разбудить своего постояльца. Так он едва не проспал первый снег, лежа под своим одеялом, а когда подбежал к окну, то обомлел: невесомые снежинки парили меж деревьев медленно, будто под водой, и этот беззвучный снег уже покрывал кроны яблонь и все плотнее затушевывал узор травы, хотя голая земля еще долго дышала, не желая остывать, и в проталинах открывалась то жесткая сухая трава, то зеленый чистотел…

Такое бывало только в деревне у бабушки, куда мать отправляла их с братом на каникулы. Но тогда, в детстве, Гек не видел никакой красоты. С братом они целыми днями торчали на речке, ловили рыбу, купались, плавали на плоту или вместе с деревенскими возились с двигателем очередной заезженной «макаки», на которых деревенские мотались в рабочий поселок на танцы. Парней в деревне было всего пять-шесть, и им всегда угрожала драка, потому что на танцах полно было девчонок, причем отличных, но деревенских к ним старались не допускать. Дело тянулось уже давно и должно было чем-нибудь разрешиться. Однажды их кликнули – типа: «Эй, сказали, – как вас там – Чук и Гек – собирайтесь быстрей, авось сгодитесь на что-нибудь!» Но они не сгодились, ибо парни из рабочего поселка готовились к встрече, и, когда деревенские на своих храпящих мотоциклах подрулили к танцплощадке, их попросту окружила кодла человек в пятьдесят с палками, как будто они приехали сюда только для того, чтобы свалить назад сквозь шквал ударов. Вот когда Серега Рыжий достал из-под ватника обрез и спокойно произнес: «А ну, расступись, кому жизнь дорога!» И те расступились. Все. Растворились во тьме. Остались только брошенные ими девчонки на освещенной площадке да местный ансамбль, окаменевший в предчувствии выстрела. И Серега выстрелил. Геку показалось, что небо со звоном лопнуло у него над головой, мотоциклы зарычали, словно пантеры, а седоки не спеша удалились в свою непроглядную деревенскую ночь, плюясь папиросным огнем и обливая трусов грязной руганью…

В городе после каникул Чук и Гек одновременно записались в секцию бокса, но Гек на первой же тренировке умудрился сломать руку, а Чук через год уже выступал в областном чемпионате за город… А поскольку рука у Гека заживала медленно, бабушка на свою пенсию купила ему этюдник и краски, чтобы он не очень унывал и учился рисовать. В конце концов, Чук сел еще до армии по какому-то пустяковому делу, а Гек поступил в художественное училище. В отличие от матери и отца, он не переживал за брата, просто понимал, что теперь им по-разному придется выбираться из этой дыры – умирающего города, окруженного выработанными шахтами.

Труднее всего Геку было привыкнуть к тому, что есть жизнь, устроенная по-другому; жизнь и время, в котором единственным значимым часом остается час вечернего чаепития, когда Павел Дмитриевич стучал к нему и приглашал спуститься: «Пожалуйте, чаю с вареньицем…» Но, раз уж Гек умер, ему надо было воскреснуть и учиться жить заново, заново чувствовать и рисовать. Ведь рисовать он разучился и поначалу не мог изобразить прекрасный снежный мир, окружающий его. Он мучился с красками и с углем, покуда однажды не залил лист бумаги черной тушью, смешанной с клеем, и стальной иглой не принялся выковыривать черноту всей своей прежней жизни, которая до сих пор залегала на сердце, опутывая его мелкими, тоньше паутины, корешками. Он работал, как хирург, выскабливая волокна боли, и так на листе постепенно проступали рисунки: пестрая птица на ветке, распустившейся алым цветком, прекрасная женщина с глазами ребенка и какими-то нездешними чертами лица; лицо с двумя парами глаз, похожими на рыбок; олень. «Что это вы рисуете?» – как-то удивился Павел Дмитриевич. Гек не знал, он только хотел, чтоб ему не мешали.

– Ну, это… Африка, – сказал он.

Больше всего он боялся, что что-то произойдет, кто-то постучится, войдет и прошлое настигнет его, и он разучится делать то, чему научился. Ну конечно же – стучат! Впрочем, не к нему. Кто-то из соседей, возбужденный шепот: «Павел Дмитриевич, Павел Дмитриевич, вы слышали ужасную новость?»

Шепот затихает за дверью гостиной, но потом вновь возобновляется, когда, подустав от вскриков хозяйки, мужчины выходят на терраску в зимний сад покурить.

– Действительно, с тех пор как этот Нетопыренко обманом завладел домом Грушина, в их семье происходят одни несчастья.

– Причем с мужчинами.

– А эта Грушина, его дочь, случаем, не ведьма?

– Нет, что вы, Пал Дмитрич! А вы в такие вещи верите? Очень чистая, интеллигентная женщина, потому и не смогла сопротивляться этой мрази! Просто он поставил телефон в ванной и мокрой рукой снял трубку…

– А сам Нетопыренко тоже ведь утонул в ванне, мне рассказывали. На производстве – в ванне с кислотой. Несчастный случай…

– Да, ужасно. Сначала он, потом, вот, сын. На месте внука я продал бы дом.

– А есть еще внук?

– Непутевый, говорят, какой-то парень, пьяница…

Гек подивился, что это залегает так близко даже здесь: тьма. Он не слушал, он не хотел знать подробностей, ибо приехал сюда избавиться от прошлого, в котором тоже было довольно тьмы. И он неустанно скоблил и скоблил чернение сердца, пока однажды оно не засверкало, словно обработанное кислотой серебро. Это случилось в день, когда, выйдя на улицу, он вдруг встретил ту, о ком мечтал всю зиму. Прекрасную женщину с полинезийскими чертами лица и глазами, как у ребенка.

Когда я снял дачу в «Садах», все уже изменилось; у Гека была возлюбленная и трехмесячный малыш; Павел Дмитриевич умер; жена его продала половину участка и вложила деньги в финансовую пирамиду, которая через несколько месяцев лопнула, не оставив следа, если не считать темных мешков под глазами хозяйки. А главное, появился Чук, которого в Садах все звали «миллионер». Я видел его лишь однажды у колодца, осенью, когда переливал воду в ведро. Час был ранний, в прозрачном тумане торопились на электричку люди. Вдруг напротив остановилась машина. Я поднял голову и увидел там, за стеклом, Гека и еще кого-то, похожего на него, только гораздо массивнее. Гек улыбнулся, помахал рукой, и они поехали, оставив меня с ведром в руке и скверным чувством, что меня показали. Чук ведь не просто вернулся, отсидев очередной срок, он стал большой шишкой: не то что братва, но и большие братья двигали его, и всякий, кто хоть что-нибудь смыслил в искусстве рукопашного боя, слышал о Чуке, и он знал о каждом, кто хоть что-нибудь смыслил. Когда Гек впервые привез его в «Сады» в час вечернего чаепития, тот вдруг затих, будто силясь припомнить что-то, а уезжая, сказал: «Да, благое место». Вскоре он снял дачу на Патриаршей горке – обычную по мерке этих мест, с сортиром во дворе, а в «Садах» откупил у Воскобойниковых половину самого большого в поселке дома на главной улице. Хозяева считали, что им повезло, потому что он дал цену, в то время, когда все жались на деньги; но хорошую цену он заплатил и за соседний участок, где стоял крошечный домик пенсионера Глухова. Воскобойниковы с нетерпением ждали, когда он переедет, потому что им любопытно было узнать, как живут настоящие миллионеры. Они рассудили, что половины дома ему хватит с лихвой, а что до соседнего участка, то, наверно, миллионеры любят простор и им на пол-участке действительно как-то несподручно. Но Чук не спешил переезжать. Однажды он появился и объявил, что заасфальтирует всю главную улицу до поворота на шоссе, если каждый домовладелец внесет в это дело хотя бы символическую плату. Чук принимал и 20, и 100 рублей, и в один прекрасный день асфальт действительно был грамотно уложен на хорошенько отутюженную щебенку по всей улице, за исключением одного квартала, где владельцы домов решили не подчиняться предложению миллионера и ответили, что не заплатят ни копейки.

Тому не жаль было ни денег, ни этих людей. Потому что в один прекрасный день по улице пошли один за другим КАМАЗы с кирпичом, бетонными блоками и калиброванным брусом и разделали непокрытый участок дороги так, что ни одна машина, не протащившись как следует брюхом по этим колдобоинам, не могла добраться до своих ворот. Воскобойниковы не без удивления, но с любопытством следили за приготовлениями. И так в одно прекрасное утро они увидели, как из домика пенсионера Глухова, отданного строительным рабочим, вышли четыре мужика в оранжевых комбинезонах и исполинскими бензопилами Black & Decker к вечеру попросту отпилили половину дома, причитавшуюся миллионеру. Ничего подобного «Сады» не знали, потому что всегда были тихой идиллией коммунизма и не представляли себе преображающей мощи капитала. Через пару месяцев на месте старой половины дома выросла новая – но что это была за половина!.. Рядом с нею дача Воскобойниковых, когда-то бывшая предметом их неистощимой гордости, смотрелась, как жалкая избушка, достающая крышей едва ли до половины глухой стены высоченного трехэтажного дома с просторной галереей, глядящей на закат. Проклятый миллионер не только отгородился от них глухой стеной, не прорубив в их сторону хотя бы крошечного оконца, чтобы знать, как живут-поживают его соседи, садоводы Воскобойниковы, но и украл у них все послеобеденное солнце, целиком присвоив его себе.

Чук подарил Геку машину, покупал все, что тот просил, – бумагу, холст, любые краски… Но сближаться с ним нынешним и с его друзьями не стал. Мы ведь жили, как во сне, и Гек, и я, и все зимние дачники, внезапно оказавшиеся хранителями прекрасного наследства времени чаепития. И каждый дом, который мы снимали, был сном о счастье: оно могло быть таким или этаким, с дверью на второй этаж или без, с трюмо, в котором мир отражался до бесконечности, пока не исчезал в тусклой дымке ртутной амальгамы; с деревянными, черными, под камень, колонками под бюсты Аполлона и Афродиты или с огромным кожаным креслом, в которое следовало усаживаться надолго, может быть, на целый день, укрываться пледом и, наугад раскрыв любую из сохранившихся в этом сне книг, незаметно засыпать над первым же абзацем: «…География Каспийского моря в античности есть, в сущности, история нескольких цитат, уцелевших от неизвестного произведения неизвестного автора, которые и много веков спустя использовались для создания “историй” и “географий” из тех же самых литературных обломков…» Некоторые сны становились любимыми, и тогда человек старался обосноваться в них надолго, перетекал из зимы в лето, пока хозяева дачи не замечали, что жилец давно уже лучше их освоился в их сне о прекрасном, и, ревнуя, не прогоняли его.

В то время с Геком и случилась история: он снял запустевший после смерти хозяина дом и решил остаться в нем навсегда. Он был слишком счастлив и поверил в счастье. У него была возлюбленная и ребенок, сын. Он сам был неотразим – настолько переполняли его любовь и творчество. В то лето он рисовал по картине в день. Он был гениален. Возможно, он видел все нереально, возможно, напротив – именно тогда он и был по-настоящему зрячим. Дом был ничем не выдающийся, собственно говоря, только половина простого, деревянного, оштукатуренного и побеленного дома, когда-то выстроенного известной в «Садах» красавицей Музой Федоровной и ее братом Жоржем. Жорж был цветовод артистического склада: с ранней весны до поздней осени одна волна цветов сменяла другую в его персидском саду, окатывая каждого, кто открывал калитку, каким-то райским ароматом: нарциссы, тюльпаны, пионы, лилии в обрамлении кулис из сирени и роз… Муза Федоровна музицировала на кабинетном рояле, вывезенном ее мужем из Вены как трофей для нормальной жизни. Сам муж, дядя Сережа, отставной майор, патетически читал стихи собственного сочинения – в общем, в эпоху чаепития это был знаменитейший дом. Но потом дядя Жорж умер, и, хотя цветы по-прежнему волнами сменяли друг друга в его саду, не давая траве заглушить себя, все разладилось и стало никчемным: дядя Сережа до дыр протер на локтях рукава своего майорского френча и занимался декламацией, только крепко залив за воротник. Рояль типа «миньон» навеки замолк; в нем свили себе из соломы гнезда и довольно плодовито неслись две рыжие курочки. В общем, дом исчерпал ресурс бравурной жизни и задумчиво ветшал, когда в пустующую половину Жоржа однажды въехал Гек со своим семейством.

И тут ему совершенно сорвало крышу, хотя он был довольно крепок на голову. Он вдруг поверил в возможность быть – или даже оставаться – счастливым, купив этот дом. Конечно, этот дом с прекрасным садом, с подвалом, полным добра, с солнечной терраской и темноватыми, но уютными комнатами, был создан не просто для жилья, но для жизни, для того, чтобы выходить утром в сад, вдыхать аромат цветов, умываться под рукомойником, слушая птиц, а вечером, после работы с красками или в саду, садиться на галерее с чашкой чая, спокойно курить, наблюдая, как любимая срезает цветы для свежего букета, и слушать, как гремит кузнечик в остывающей зелени…

Однажды мы с Геком залезли в подвал дома и, шаг за шагом продвигаясь вперед, стали извлекать оттуда вещи времен вечернего чаепития: корзины, горшки, ящики для яблок и для луковиц тюльпанов, мешки с побелкой, изржавленный дамский велосипед с лопнувшей на заднем крыле сеткой, закрывающей спицы колеса от случайного попадания легкого платья; были там вилы, лопаты, грабли и прочий инструмент, который так и хотелось оживить и пустить в дело; были странные орудия, назначение которых было нам непонятно; были лисьи капканы, рамки для пчелиных сот и медогонка, фонарь путевого обходчика и вкопанные в холодную глину бутыли со старым вином. Одну такую бутыль мы выволокли на свет; но, вместо вина, из нее выплеснулся странный, белый, похожий на чайный гриб скользкий пузырь, который тут же порвался, разбрызгав вокруг темную, похожую на кровь жидкость, – и мы с изумлением смотрели, как засыхает на солнце эта живая оболочка умершего вина, а может быть, какое-то неизвестное, в темноте бутыли созревшее живое существо…

– Я понял… – прошептал вдруг Гек. – Ты только не смейся… Они нашли, эти люди… Рецепт счастья: они им владели. Они претерпели и воевали – и поэтому поняли… Самое главное… Сами они уже не могут ничего рассказать, они жалки и стары, но вещи – они много красноречивее, посмотри…

Я готов был согласиться, но вдруг – так что я даже вздрогнул от неожиданности – прямо у нас за спинами раздался хриплый каркающий голос:

– Ну, хлопцы, что будем делать: разваривать заварушку или заваривать разварушку?!

Это был дядя Сережа, черт бы его взял, уже набравшийся, в вонючей серой майке и грязном платке, завязанном четырьмя узелками и надетом на голову. Гек, видно, решил поддерживать хорошие отношения с будущим соседом, потому что, хлопнув старика по спине, весело сказал:

– А давай, дядь Сереж, заварушку заварим, а разварушку разварим!

– Во! – довольный ответом, вскричал дядя Сережа: – Будешь, значит, дом покупать?

– Есть такая мысль, – вежливо сказал Гек.

– А покойника не боишься? – вдруг серьезно спросил дядя Сережа.

– Какого покойника?

– Который здесь вот на стропилине висел, – тихо сказал дядя Сережа. – На галерее. Аккурат, где ты куришь. Я каждый вечер смотрю: и как он тебя ногами-то не задевает…

– Не задевает, – спокойно сказал Гек, хотя, признаться, рассказ о кончине дяди Жоржа после только что открытой нами истины о рецепте счастья странно впечатлил его.

– Ну, тогда, может, купишь… – странно и долго глядя на Гека, будто видя что-то или кого-то другого, произнес дядя Сережа.

Только Чук подошел к делу чисто практически.

– Ты пойми, чего хочешь, – говорил он брату. – Хочешь, возьмем этот дом. А хочешь, я тебе мастерскую на своем участке построю – вопросов нет.

– Я здесь хочу.

– Здесь плохо, братик, только одно. Через дорогу участок видишь? – уже откуплен. Там строиться будет один чеченский бугор, с которым любовь у меня может не сладиться. Вот это плохо. А все рассказы эти – ерунда.

– Я знаю, – сказал Гек. – Но я в ваши дела лезть не собираюсь.

– И это правильно: бери деньги, а в дела не лезь. Не боишься, значит, дядю Жоржика? Он с тоски повесился, не горюй. Никакой мистики. На старости лет жениться захотел, а у него еще от первой жены оставалась приемная дочь; тоже ничего себе пожилая бабушка. И она рассудила, что раз новая жена – то дом этот ей не достанется. И так заморочила беднягу старика, что тот не нашел лучшего выхода, как в петлю. А дочка сама через четыре года померла, хотя пожить могла бы еще. Но что сделала? Завещала дом трем Жоржиковым родственникам в разных городах. Чтоб никому не достался. Стервой, значит, оказалась баба. Ну что, не передумал?

– Нет, – сказал Гек. – Все это здесь ни при чем.

– Ладно, – сказал Чук. – Тогда мы эти кончики свяжем. Будешь жить.

А через несколько дней его убили на даче, которую он снимал на Патриаршей горке. Какой-то парень с автоматом ждал за сортиром, и, когда Чук с утра пошел проветриться, тот просто всадил в него полный рожок, как беспредельщик или абсолютно неопытный псих. И убил. И все, что было вчера, и вообще все, что «было» в жизни Гека, сразу ушло. И счастье – если это было оно – никогда больше не выбирало Гека своим любимчиком. Из прошлой жизни брата к нему пришли люди и объяснили, как он должен вести себя на похоронах. Должен сказать прощальное слово и подтвердить, что мстить не будет.

– Кто убил? – спросил Гек.

– Мы разберемся. Если нужна будет помощь, скажешь. Но если ты сболтнешь где-нибудь, что отомстишь, ты просто исчезнешь, пойми. В нашем мире это серьезно. Пусть лучше считают, как есть – что ты художник и лох и бояться тебя нечего.

– Ладно, – сказал Гек. – Пусть считают, как хотят.

Потом он как-то сказал, что, когда мы хотим обрести что-то, жизнь всегда испытывает нас. Особенно если это дом, на который наложено проклятье. Счастье не отворачивалось от него – просто он сам стал видеть все по-другому.

Внешне ничего страшного не произошло, тем более что немногие в «Садах» знали, что приключилось с братом Гека на Патриаршей горке. Но для Гека это было настоящее крушение. Может быть, только его жена и поняла это. Какие-то мощные тяги лопнули, какие-то долго вызревавшие, важные надежды, которые даже в самый отчаянный час, как тросы, держат человека. И он сорвался. Не знаю, что больнее ударило его – гибель брата или лопнувшая, как мыльный пузырь, здесь, в «Садах», зародившаяся у него вера, что мир все же добр, и люди добры в своей сокровенной глубине, и счастье – неподдельное, доброе счастье – существует. Гек много пил, но спиртное не приносило ему покоя; в глубине его глаз все сильней разгорался какой-то лихорадочный огонь. Он словно все время искал вокруг что-то, но скоро, убедившись, что этого нет и здесь – в этом доме, на этой терраске, в этой компании, – прощался и отправлялся дальше на тщетные поиски. Он обошел всех, кого знал, все мансарды, где художники то робко, то кощунственно экспериментировали с цветом; все снятые на лето садовые домики, где поэты мастерили клетки для птиц, пытаясь приманить слова на звуки птичьих трелей; все заставленные аппаратурой веранды, где барабанщики и бас-гитаристы никому неизвестных групп, едва проснувшись, раскуривались травой, чтобы сразу нырнуть в groove – неслышный профанному уху ритм течения нашего мира во вселенском желобе. Но нигде, решительно нигде он не мог найти того, что потерял – покоя. И тогда он садился в машину и мчался так, будто надеялся скоростью прорвать оболочку своего отчаяния или где-нибудь налететь на случайность типа стоящего за поворотом асфальтоукладчика, которая навеки избавит его от муки существования.

Однажды он обнаружил, что женщина, которую он извлек стальным резцом из изначальной тьмы, его любимая, ушла от него и у него больше нет ни жены, ни сына. Она не перестала любить его, просто поняла, что его утрата важней для него, чем счастье с нею. Поняла, что больше никогда не утолит его жажду, ибо ни она, ни он сам не знают, чего он жаждет. И если он хочет погибнуть, то она будет только мешать ему, но все равно не поможет. Уходя, она оставляла ему шанс – последний шанс, которым он пользовался всегда, когда в его жизни иссякала надежда, – бежать.

Гек проснулся в пальто на голом диване, на верхней холодной терраске незнакомого дома. Окно было распахнуто и там, за окном, мощно шумел голыми ветвями деревьев стылый ветер, комкая и унося в общем потоке шума резкие крики осенних птиц – ворон и сорок. Впрочем, этот дом не был совсем не знаком Геку. Он снял его на зиму для своей семьи. Вчера, когда он понял, что любимая им женщина ушла, а у него в сердце нет слов, чтобы вернуть ее… Он зачем-то поднялся сюда, наверх. Открыл окно… Открыл, чтоб слушать ночной ветер… Или подохнуть…

– Полина! Полина-а!

Это в соседнем доме древний старик зовет свою глухую жену. Она не слышит. Время от времени, оторвавшись от дел, она подходит к нему, видит полные мольбы глаза, его искричавшийся рот – и понимает, что он звал и зовет, ибо он зовет все время. Он лежит где-то в глубине огромного, ветшающего дома. Но орет так, что и при ветре слышно метров за сто:

– Полина-а! Полина!! Полина!!!

Какая старость и одиночество в этих нечеловеческих воплях, – думает Гек. – Какое отчаяние. Старик кричит уже с полчаса. Он знает, что жена где-то далеко, в соседней комнате или в саду, и надо усилить вибрации голоса, чтобы пробить неимоверные толщи глухоты между ними. Со стороны эти вопли так страшны, что кажется, будто старик упал с лестницы и сломал себе шею да так и лежит вниз головой. И никто не идет ему на помощь.

Гек поискал в кармане сигареты, нашел одну и закурил. Самое-то главное, что ничего страшного не произошло. Просто это одиночество. И старик хочет, чтоб его старая глухая жена подошла к нему в этот ненастный день. А она? Точно не слышит – или просто не реагирует? «Черт с ним, – думает, может быть, она, переставляя с места на место посуду на терраске. – Ничего с ним не сделается, поорет еще с полчаса, а там уж я подойду, только бы он не обделался…»

Гек стряхнул пепел на пол. В этом и есть настоящая жуть – конца жизни и конца любви. В отсутствии принципиальной иллюзии… Именно в голой правде, в окончательной выясненности самая жуть и есть…

Старик докричался все-таки: зашел кто-то из соседей. Слышен низкий женский голос и его мужской, привыкший к высокой звательной ноте:

– Я боюсь вас…

– Я просто услышала крики и зашла, но раз ничего не случилось, извините, Андрей Миронович…

– Я вас не знаю…

– Я Аннушка…

Да, старик не звал никого из чужого мира. Он звал своих из своего. Ему нужна одна Полина, его древняя спутница, чтобы разделить его отчаяние перед смертью и невероятную тяжесть прожитых лет. Кажется, он 1912 года. Невероятно… Однако он успокоился. Видимо, соседка привела-таки к нему Полину, и он затих. Что же произошло? Она пришла? И что? И ничего. А он успокоился: что это – как ни принципиальная иллюзия?!

Разогнув одубевшие руки и ноги, Гек подошел к окну чтобы закрыть его. Сверху он видел участок и дом старика. Неожиданно на участке он заметил… существо. Конечно же, это был человек и, конечно же, женщина, но, помилуй Бог, в «Садах» он не видывал ничего подобного. Она была в драном зеленом платке и в ветхом, всюду подшитом пальто, надетом прямо на голое тело. Босыми ногами она переступала по остывшей, приготовившейся к снегу земле. Медленно переступала, внимательно вглядываясь во что-то там, под ногами. Потом присела и большими руками стала гладить выцветшие пучки травы, как со звериной нежностью гладят старые бабки головы малых ребят, и вдруг низким, похожим на глухое ворчание голосом произнесла:

– Земля… – она несколько раз прикоснулась ладонью к земле. – Мать. Продают землю, – бормотала она, дотрагиваясь до хохолков травы, словно обращаясь к ним. – Мать не простит. Не простит…

Гек осторожно прикрыл окно и сквозь стекло еще поглядел на безумную. Потом дверь дома открылась, бабка Полина вынесла Аннушке половину круглого хлеба. Та взяла, поклонившись, и, перекрестив старуху, отправилась, твердо ступая босыми ногами по мерзлой дороге навстречу зиме…

Последнее, что увидел Гек, глядя ей вслед, – белую стену дома дяди Жоржа, где он мечтал осуществить свое счастье, и отрытый прямо посреди персидского сада котлован под новое строительство…

Сколько же дней он был без памяти, то работая, то пьянствуя, если не заметил, что в утраченном им раю началась уже стройка? Он не знал. Он был поражен: дом Абдуллы, «чеченского бугра», о котором предупреждал его когда-то Чук, был выстроен уже наполовину, хотя размерами напоминал скорее санаторий или резиденцию правительства в изгнании. Особо умные говорили, что строят подпольную мечеть. И правда, хозяин ни разу не появился на стройке. Были только рабочие, чеченцы – здоровые, веселые мужики. Война в Чечне уже шла вовсю, и все относились к ним настороженно, но они никогда не позволяли себе ничего такого, что могло бы вызвать неудовольствие садоводов…

Однажды Гек, как в самом начале своей жизни в «Садах», пошел прогуляться по улицам, перешел железную дорогу и оказался в пролеске, откуда издалека виден был город. Прямо перед ним, под толстой парниковой пленкой, лежали на земле люди. Из-за того, что ночью было холодно, изнутри пленка запотела и казалось, что они спят подо льдом. Раньше здесь разбивали свой лагерь цыгане. Но это были не цыгане. То были люди, еще не ведавшие холода: они спали на голой земле в полосатых ватных халатах, как стая, сгрудив в середину детей. Так впервые явились в «Сады» таджики, гонимые с юга межплеменной резней. Цыгане в ту осень тоже впервые не снялись и не уехали на юг: на юге было тепло, но безденежно и голодно, а тут под боком была Москва, исполинский котел, в котором денно и нощно варилось какое-то сучье варево, источающее приторный аромат денег. Цыгане перенесли табор в глубь леса, выстроили палатки на сваях, сперли все матрасы и все железные бочки в округе, чтоб понаделать из них печки, и стали сводить лес на дрова. А чтобы сделать свой лагерь неприступным, они вдумчиво, как шахматную доску, засрали все подступы к нему и все ведущие в лес тропинки. Таким же образом они отбили у поселка ближайший к лесу колодец, пользоваться которым продолжал лишь Леха – одинокий мужик, живущий со старым эрдельтерьером на отшибе у леса. Он не без смущения пользовался колодцем, зная брезгливые мысли, которые думают о нем соплеменники, но в глубине души думал, что и соплеменники дрянь, раз попустили такое. Он боялся, что цыгане сманят и съедят его любимого пса, но жалел и цыганок, которые влажным дыханием отогревали детей у слабого желтого огня всю долгую-долгую ночь, когда по лесу бродили черные великаны мороза, с треском рвали деревья, скрипели снегом, взвевали ледяной ветер, пронизывающий, как ножи, и дышали смертью сквозь тонкие стенки палаток…

Гек понял, что поселок полон одичавшими от нужды, несчастными, готовыми на все и ко всему людьми. Потом они все обвыкли и приспособились – молдаване вообще перебрались в город, нанятые хозяевами рынков торговать в рядах вместо русских баб, а таджики, напротив, остались, купив один большой дом, который они населили, как улей, живя в нем никому непонятной жизнью. Хохлы поначалу приезжали работать на стройках сезонно и к Рождеству все же уезжали наведывать родственников, но потом в работе не стало перерыва и по крайней мере часть из них научилась обходиться без своих жен и детей, так же как молдаванки – без своих мужиков, оставшихся на родине пить вино и курить свои длинные трубки.

Молдаван, вернее молдаванок, первым пустил к себе старик Харитон, весь дом которого, как на заказ, состоял из двадцати примерно крошечных клетушек, не считая двух более просторных, но таких же холодных домиков в саду, где прежде жили летние дачники. Молдаванки приезжали с рынка последней электричкой, пробегали залитую нестерпимым холодом и собачьим лаем улицу и, набившись в клетушки, отапливаемые слабым голубым газом, укладывались плотнее друг к другу и, отогревшись, ели. И так скоротав ночь, вновь ранней электричкой с огромными сумками уезжали в Москву, чтобы успеть занять место на рынке. За эти адские ночи, когда, прижимаясь друг к другу, они благодарили Господа только за то, что он не оставил ни одну из них умирать в одиночестве в снегу, они платили старой Харитонихе по 10 рублей с человека. И та скоро так ожаднела от этих даровых денег, что приказала мужу выгнать из закута старого немого бомжа, который жил в доме не за деньги, а за работу. Бомж был человек беспорочный, но сильно поврежденный жизнью, гонимый, как все эти люди, крахом прежней своей судьбы, но, в отличие от других, одинокий – видно, русский. Разговаривать он умел, просто не делал этого. К Харитону он прибился еще летом, вырыл ему огромную яму под гаражом и в мешках растаскал глину по всему поселку, ибо на участке ее уже некуда было сваливать. Пока он копал, пилил, таскал кирпич и воду, его без разговоров держали в закуте, скармливая остатки еды со стола; но зимой, когда работы стало мало, Харитонихе показалось, что он только зря дышит и молчит у себя в углу, и она выгнала его, пустив на одно его бесплатное место четверых молдаван. Бомж пошел таскать ящики в магазин, но ночевать в тепле его все равно не оставляли, а отправляли в сарай на сеновал, где скоро он прорыл глубокие норы в самой гуще старого, но все еще согревающего сена.

– Если бы вы знали, как это страшно, Гек… Ведь почти каждую ночь они пугают меня…

Гек по старинке зашел на чай к своей первой дачной хозяйке, а теперь сам был не рад, выслушивая выдуманные страхи овдовевшей и всеми забытой женщины.

– Ну кто станет вас пугать, Алевтина Ивановна? Кому мы нужны? – он из вежливости не повторил «вы», интонационно сделав упор на «мы» – маленькие люди.

– Я заметила: это мужчина. Всегда один и тот же.

– Мужчина… – вслух вздохнул Гек. – И что же он делает?

– Самое страшное, когда ничего не делает. Просто прижмется лицом к стеклу и ждет, когда я случайно замечу… У него омерзительная рожа. Вы видите, я теперь все окна завешиваю шторами?

– А он?

– Стучит. То в стенку постучит, то в окно…

«Во беда, – подумал Гек. – Ведь это диагноз».

– И иногда говорит, – добавила Алевтина Ивановна для убедительности.

– Что говорит?

– Продай землю, говорит.

– Продай землю?! – подскочил Гек. Вот это уже неожиданность, тут диагноз ни при чем.

– А вы что?

– Я думаю, может, продать? У меня есть квартирка в Москве. А здесь они меня замучают… Алевтина Ивановна вдруг горько разрыдалась, давая испуганной душе всласть пожаловаться сильному человеку.

– Кто это – они?

– Я не знаю, но ведь они есть: найдут какой-нибудь ослабевший дом вроде моего и клюют, клюют, пока не сживут со свету… А землю продадут. Ведь деньги огромные…

– Да-а… – сказал Гек. – А я вам и не поверил сначала.

– Да я бы вам следы показала. Под окнами все исхожено…

– Скажите, – замялся Гек. – А вы про Аннушку знаете?

– Про Аннушку? – протянула Алевтина Ивановна. – Ну конечно… Она ведь председателем правления товарищества была – Анна Петровна. При ней общественный сад сделали, где свалка раньше была, и площадку детскую, и каток заливали каждую зиму… Она сама на коньках каталась… И уличное освещение…

– А что ж у нее вид сейчас такой… – Гек поискал необидное слово, – поношенный?

– Поношенный?! – вскричала Алевтина Ивановна. – Да ее в дурдом упрятали, и если б она письмо другу покойного мужа не передала… он юрист был… Ее бы сжили со свету точно! Потом уж и провода ей рвали, и сарай поджигали, и мальчишки окна ей били, и собак натравливали…

– Кто?! – слушая весь этот перечень чудовищных подлостей, изумлялся Гек. – Кто?

– Как кто? Родственники и соседи… Хотели, чтоб она им участок отдала…

За чайным столиком воцарилась тишина. В этот момент в стену трижды громко постучали.

– Вот, – побледнела Алевтина Ивановна. – Начинается.

– Погасите свет, – сказал Гек.

Глухие удары в стену повторились, будто стучали черенком лопаты. Потом задребезжало окно. Каждый раз дребезг и постукивания совпадали с шумом проходящего мимо поезда: в доме они были отлично слышны, а снаружи заглушались лязгом колес. Поэтому, в очередной раз заслышав поезд, Гек приоткрыл дверь и выскользнул наружу. Человек обходил дом по кругу и сейчас должен был быть за ближайшим углом, слева. Шум электрички все нарастал. Гек прижался к стене. Электричка просвистнула и стала тормозить. Гек выглянул из-за угла. Правда, человек. Будто сидит у окна, дергая стекло какой-то присоской. Гек прыгнул, надеясь сбить его одним ударом ноги. Все-таки Чук не зря же учил его. Но что тот сомнется, как пустое пальто и сразу откинется на снег, Гек не ожидал. Он сгреб его и, еще не исчерпав злобы, необходимой для драки, долбанул башкой о стену. Тот ожил и стал слабо вырываться.

– Погоди-погоди, мы тебя сейчас разглядим… – сквозь зубы проговорил Гек, нашаривая в кармане зажигалку.

Поезд с лязгом тронулся от платформы под потрескивание дальнего салюта, вспышка которого, отразившись в небе, позволила Геку без зажигалки разглядеть лицо противника – это был Ванька, слабоумный рабочий Стаса, одного из садовских князьков.

– Ты что ж делаешь, сволочь?! – заорал Гек, глядя в уродливое, с вывернутыми вперед ноздрями лицо придурка. Снег, растаявший на Ванькиных щеках, все ярче отблескивал искрами неведомого праздника. – А что, если я тебя сейчас к Стасу отволоку и все расскажу, он же тебя собаке скормит, дурья твоя башка!

– Не нада-а!! – истошно заорал вдруг Ванька, глядя почему-то даже не на Гека, а как бы сквозь него, на небо, откуда стеной накатывал треск грандиозного фейерверка неизвестно какого праздника, черт бы его побрал. – Не нада-а!!! – буквально завизжал Ванька, раздувая под носом кровавые сопли. – Гори-им!!! Пожар!!!

Гек пришел в себя: вокруг было светло, как днем. Из-за магазина в полнеба вставало желтое пламя, с жутким треском разрывая пополам завесу ночного неба… Он бросил Ваньку и, как был, в одном свитере, кинулся туда, куда со всех сторон сбегались люди. Картина, которую они застали, была и величественна, и страшна: сарай, где ночевал бомж, уже догорал, но на верху его металась фигура старухи, выхватывая целые пучки пламени из клубов огня и отбрасывая их прочь.

– Слезай, Аннушка, прыгай! – закричал кто-то.

– Прыгай, прыгай! – завторили люди, как будто старухе не было семидесяти лет и она не должна была, по всей логике вещей, вслед за бомжом ухнуть в огненный колодец догоравшего сруба, чтобы исчезнуть в нем навсегда.

Но она прыгнула. И тут люди увидели ее по-прежнему босой и безумной, с распущенными сожженными волосами – и глаза их наполнились страхом. Она усмехнулась, глядя на них и пошла прочь. После того, чем отплатил ей человеческий род за ее заботы – не без колебаний, но зато бесповоротно и окончательно сдавшись неправде и стяжательству, – она имела все основания плевать на все их скрепленное порукой круговой подлости сообщество. Она выбирала свой путь. Не вспять, нет. Конечно, она не надеялась вернуть времена, когда сила бескорыстия в последний раз объединила людей на посадке деревьев общего сада. Она не могла отменить ни времени, ни нравов, восторжествовавших в нем. Ее опыт был радикальнее – она отринула время человечества и двинулась прямо к матери-природе. Очень скоро она поняла, что путь избран верный, надежный. Она отказалась от общения с людьми, и люди забыли о ней. Но птицы, звери, деревья и растения, которые окружали ее, делались все понятнее, все роднее. Она чувствовала, как приближается друг-дождь, по тому, как радуются растения, открывая навстречу влаге свои устьица. Она чувствовала под ногами воду, мощную воду, а не тот продырявленный частными скважинами водоносный пласт, который уже не мог напитать общие колодцы. Подземная река рассекала землю прямо под нею и наполняла силой. Босыми ногами она чувствовала мощь летнего солнца, запекающего голую красную глину. Но особенно она любила крупитчатый мартовский снег, еще таящий в себе холод зимы, но уже пронизанный со всех сторон лучами и заключающий в себе солнце, как твердые ядрышки…

Только поначалу, когда она еще не понимала как следует, что делает, когда ей временами казалось еще, что она просто бедна и ужасающе одета, ей было трудно. Потом она осознала подвиг, и ей сделалось легко; она не стала получать пенсию, платить за свет и газ, так что свет ей, в конце концов, отключили, и она привыкла жить в темноте, находя, что этак ничуть не хуже. Ибо только людей в темноте сверлят ерундовые тревожные мысли; у нее же мыслей давно никаких не было, были только глубокие, спокойные чувства вроде желания жить в нежной любви ко всякой твари, рождающейся под луной, будь то кошка, мышь или паук, жить беспорочно, наперекор людям, избравшим похоть наживы и сладострастия себе в поводыри. Видимо, чувства эти были настолько явными, что не только мальчишки, прежде с наслаждением травившие ее, но и другие, взрослые, насмешливые и сильные люди перестали выдерживать ее взгляд и, заметив, первыми обходили ее.

В молодости она была очень сильна, и оказалось, что сила не оставила ее: она приволокла откуда-то несколько бетонных свай, поднять которые мог только кран, и навалила их грудой посреди переулка, навсегда сделав его непроезжим для машин. Как-то один отставной военный, выстроивший рядом дом, поклялся ей размести завал бульдозером. Она ответила тем, что принесла от железной дороги несколько запасных рельсов и просто бросила поперек переулка…

Однажды вернулось лето. Гек собрал все свое художество и перетащил на заброшенную, но зато сдающуюся за какие-то смешные деньги терраску такой же заброшенной и отчасти уже разваливающейся дачи, хозяйка которой, милая старушка, жила тем, что держала кур. Теперь, вернувшись откуда-нибудь далеко за полночь, Гек просыпался под крик первого петуха, затем под крик второго, а затем уж под дружное квохтанье всего птичника. Хозяйка по-бабьи жалела Гека и, считая, что ведет он пропащую и беспутную жизнь, иногда для здоровья дарила яичко. Гек и вправду агонизировал в бурных возлияниях летней поры, был и здесь, и там – иногда даже одновременно, но все видели, что он дошел до ручки, и гадали, будет ли вообще продолжение у этого житья при курятнике или он размозжит-таки себе голову, как Женя, сын старика Харитона, всю ночь просидевший в разбитой «Волге» у дуба, куда его угораздило врезаться…

Однажды, когда Гек вполпьяна шел по улице, к нему подбежал паренек. Он не знал, как вернее обратиться к чужому человеку, но дело было, видно, нешуточное, и он просто сказал:

– Дядь, а на том участке топорами кидаются…

Если бы Гек был трезв, он бы увидел, что парень весь зацепенел от ужаса. Но он не был трезв и, подумав, что паренек просто дрейфит, потрепал его по щеке, чтоб ободрить в трудной мальчишеской доле: ведь он и сам вырос в местах, где ребята носили под ватником обрезы, а про ножи он и не стал бы говорить.

– Не дрейфь, – сказал Гек. – Они просто учатся метать томагавки…

– Да? – беспомощно спросил паренек.

– Ну да, – сказал Гек. На всякий случай он все же поглядел сквозь штакетник туда, куда с ужасом смотрел паренек. Никого там не было, мальчишки, если и были, то давно уже смылись, и Гек видел только прóклятый дом Нетопыренко, по самые окна заросший дудником и лопухами, про который ему давным-давно рассказывал Павел Дмитриевич.

Раньше чем пропел второй петух, Гека разбудил властный, дребезжащий во всех стеклах терраски стук. Он продрал глаза и увидел за дверью человека в милицейской форме и паренька.

– Этот, – сказал парнишка.

– Вы не могли бы нам помочь? – спросил тот, в форме, сквозь стекло видя, что Гек проснулся.

– Нет, – обозлился Гек.

– В общем, это не праздное предложение, и если вы пройдете со мной, то убедитесь…

– Дядь, вы меня, что, не помните? – спросил парнишка, когда Гек открыл дверь.

– Да что случилось-то? – проворчал Гек. – Скажи, индеец, испугавшийся томагавков…

– Да уж, – крякнул этот… с одной звездой, майор. – Редкий взрослый такого не напугается…

Они прошли по прекрасному в первых утренних лучах переулку, перепрыгнули канаву и по мокрой от росы, никогда не кошенной траве подошли к дому с той стороны, откуда Гек его никогда не видел. Вообще ему нравился этот дом, построенный из здоровенных бревен, которые от времени потемнели и приобрели необыкновенно глубокий, благородный коричневый цвет. Со двора дом был такой же, только здесь была дверь, а на двери – отчетливый, словно нарочно оставленный отпечаток окровавленной ладони.

– Давай-ка отсюда, – сказал майор парнишке, открывая дверь.

Гек вошел и как будто попал в какой-то очень дурной сон или фильм. Причем черно-белый сначала. Потом он увидел красное на бутылке из-под водки, следы окровавленных пальцев, стянутую на пол белую скатерть в бурых пятнах, ржавый от крови топор, комнату, забрызганную кровью до потолка, так что даже окна были рябые от крови… И наконец, парня, навзничь лежащего на залитой кровью постели с раскроенной головой, рассеченной рукой и ногой…

– Шесть ран, – задумчиво вздохнул майор. – Но главное, если б он не истек кровью, его бы спасли. Это ж он сам тут ползал, водку пил… Поэтому у меня и вопрос: когда паренек вам сказал, что в саду кидаются топорами, вы вроде посмотрели туда. И что-нибудь заметили?

– Да ничего, ровным счетом, – сказал обалдевший Гек. – В том-то все и дело.

– Да… – сказал майор. – Приятель сообразил, значит, что они доигрались, и утащил его в дом, а здесь пытался добить, чтоб никто не узнал…

– А этот, – кивнул Гек на несчастного, лежащего на койке, – он кто? Сын последнего хозяина дома?

– А это имеет значение?

– Я вам скажу, если вы мне скажете – сын он или не сын?

– Сын.

– Ну тогда все как говорил Павел Дмитриевич! – воскликнул Гек. – Это прóклятый дом, все его владельцы погибали страшной смертью, но такого ужаса я…

– Да уж, – сказал майор, – смерть ужасная. Пойдемте на воздух. Но в проклятия эти я не верю, это, как в народе говорят, «по пьяни».

Они вышли на холодок. В это время второй милиционер, капитан, привел понятых. Среди них Гек с удивлением увидел Стаса – важного, хоть и очень тихого бугорка в «Садах». Стас посмотрел на дверь, увидел след кровавой руки, театрально закатил глаза и… подмигнул Геку.

– Я с собакой гулял, когда меня завернули, – сказал Стас, когда формальности были завершены. – А потом любопытно стало…

В Стасе Гека больше всего бесила и поражала его абсолютная, дебильная бесчувственность.

– Да, кстати, – вспомнил Гек. – Я весной тут, когда сарай горел, Ваньку твоего поймал, да не успел отделать как следует: он хозяйку мою любимую пугал. Ты намекни ему, чтоб он забыл это дело.

– Да… – безразлично сказал Стас. – Он же дурачок был. Двинутый. Я его давно уже не видал, делся он куда-то…

– Как это «делся»? – раздраженно спросил Гек. – Куда это у тебя люди «деваются»?

– А откуда он взялся? Откуда пришел – я знаю? И куда ушел – не знаю и знать не хочу. Ты про себя бы сказал.

– Спать хочу, – зевнул Гек. – Разбудили ни свет ни заря. Да еще ради такого… Сроду такого ужаса не видал…

– Да, – испытующе посмотрев на него, сказал Стас и закурил. – Зато теперь за Чука мстить не надо. Само все решилось…

Гек поглядел на Стаса, пытаясь сообразить. Стас курил, ожидая, что Гек скажет что-то.

– Ты что, хочешь сказать, что этот придурок… Чука?..

Стас прикрыл глаз, чтобы дым сигареты не попал в него, и многозначительно покивал головой.

– Ты за дурачка меня держишь, что ли?! – заорал Гек. – Это ж пацан, идиот, по пьяной дури…

Стас вдруг звучно, бархатно захохотал:

– Ну и псих же ты, Гек…

– А ты списал мне брата на недоноска какого-то – и спи спокойно?! Нет уж, я не согласен! Я сам найду, я докопаюсь!

– А что ты выглядишь так неважно? – вдруг плоским голосом сказал Стас. – Может, помочь?

– Да, помощь нужна, – понимая, что залез в бутылку, и не очень-то зная, как выбираться из нее, сказал Гек. – Поговорить надо бы…

– Ладно, – сказал Стас. – Приходи часам к двенадцати. Съездим к одному человеку…

Со Стасом был брат и какой-то парень.

– Глаза ему завяжите, – сказал Стас. – И обыщите.

Они посадили его на заднее сидение, прижали с двух сторон.

– Такое правило, – сказал Стас. Гек догадался, что это ему, и ответил: «Понятно».

– Дрыгаться не будешь? – равнодушно спросил парень.

– Нет, – сказал Гек.

Впрочем, глаз они могли бы и не завязывать. Все-таки гонки на неимоверных скоростях сделали свое дело: он и не подозревал, что его тело так хорошо знает каждую дорогу, каждую выбоину, каждый крутой поворот, каждый участок, годный для разгона, каждый подъем и каждый спуск. Плохо, что у Стаса была Audi, а не обычный жигуль. Audi шла мягче, и иногда он чувствовал, что изображение на экране его внутреннего навигатора затушевывается расползающимися полосами помех, но тут возникала подсказка – мягкое лопотанье шин по резиновому покрытию железнодорожного переезда, «лежачий полицейский» или еще что-нибудь в том же роде, так что Гек опять с абсолютной точностью мог сказать, где они. Он старательно «считывал» пространство, пока у него не сложилось четкое впечатление, что его просто возят по кругу. Так. Вот знакомая череда подъемов с поворотами и таких же кайфовых горок. Железнодорожный переезд – слишком явно обнаруживающий себя звонком закрывающегося шлагбаума. Теперь они должны опять свернуть направо – если он догадался правильно. Точно: низкий гул тяжелых грузовиков и разлет скоростей. Трасса. Торможение. Еще направо? Так и есть! Теперь мягкими извивами дороги, которые он ощущал своей задницей как своего рода танец, до спуска к пруду и поворота…

Они почти уже замкнули круг, как вдруг машина замедлила ход и выпала из экрана внутреннего навигатора куда-то вправо, на одну из незнакомых ему дорог. Вправо, влево, снизила скорость почти до нуля и мягко перекатилась через три подряд лежащих на дороге «полицейских». «Три ухаба» – догадался Гек и в тот же миг горько пожалел, что догадался.

Он не знал человека, которого должен был встретить, но в этот момент ему вдруг стало страшно увидеть его. Он был художник и лох, а здесь были люди, которые были кем угодно, только не художниками. Лохами они тоже не были, и если в свое время Чук этим переступил дорогу…

Гек даже обрадовался, что ему не стали развязывать глаза, просто провели куда-то по вымощенной камнем дорожке, предупредили, где будет ступенька, потом – медленнее – ввели в дом. В какой-то момент сказали «садись». Он сел. Под ним оказалось кресло, мягкое. Вроде бы те, кто провел его сюда, никуда не уходили, но через некоторое время он почувствовал, что сидит совершенно один в большом высоком зале. На всякий случай он проверил, цокнув языком. Звук подтвердил: в высоком. Потом в пустоте появился кто-то.

Прошло с полминуты, прежде чем Гек услышал голос, сильный и властный.

– Вижу, дела у тебя идут неважно. Что думаешь делать?

– Хотелось бы убраться отсюда.

– Да, – сказал голос. – Это мудрое решение. Название «Омаруру» тебе ни о чем не говорит?

– Нет.

– Это в Африке. Там у твоего брата был заводик по огранке драгоценных камней. Возьми завод себе. Поставь пару современных станков. Поправишь материальное положение, снова сможешь заниматься творчеством… Если ты не знаешь, что сейчас ответить, подумай. Но не думай долго. О решении скажешь Стасу. Больше нам нечем тебе помочь…

– Я согласен, – сказал Гек.

Он чувствовал и слышал в этом доме все, кроме шагов. Слышал, как в пространстве с сухим шелестом откинулась легкая ткань, чуть звякнула ложечка в чашке и голос – прекрасно знакомый ему голос Ваньки-придурка – негромко и вежливо произнес:

– Хозяин, чаю?

Много позже, в одну из бессонных ночей, когда голубая луна Омаруру освещает серую искрящуюся землю, будто только что сотворенную Создателем, Гек вдруг успокоенно подумал, что все случилось именно так, как пообещал ему чей-то голос на похоронах Чука: стоит ему лишь намекнуть о мести – и он исчезнет. И он исчез. Никто, конечно, не запрещал ему вернуться – но зачем и к кому он стал бы возвращаться? Кто ждал его? С прошлым его связывали лишь несколько голосов, которых он никак не мог позабыть, но к Чуку это не имело уже отношения. С Чуком все было, видимо, проще: когда он решил купить Геку дом его мечты, он, сам того не желая, влез в аферу по перепродаже земельных участков, которой занимались в «Садах» его «друзья». И что-то узнал такое, что пришлось им… Нет, они не хотели убивать. Они хотели только рая для себя. Рая, построенного по иным законам счастья, чем час вечернего чаепития…

Белых в округе Омаруру было немного: немец Йорген Рау, художник; поляк Анджей, плотник; пара музыкантов из бывшей ГДР – Крис и Анни, которые, едва проснувшись, раскуривались злющей местной травой для того, чтобы скорее нырнуть в ритмы народа гереро, обладающие свойствами космической связи. Еще был врач местной тюрьмы Николай Антонович Вяткин, почитатель Чехова и местного пива, сваренного по португальским рецептам XVI века. Вместе они никогда не собирались, но Гек, облетев их по очереди, научился любить их и относиться к ним бережно: ибо всегда жестоки причины, изгоняющие нас с родной стороны, и горьки воды, разделяющие заснеженные сады родины и берег чужбины.

Иногда Геку являлись сны, в которых он блуждал по местам своего счастья: он старался идти тихо, почти крадучись, чтобы кто-нибудь не заметил его и не окликнул из-за забора, приглашая, как прежде, попить чаю. Он боялся убедиться в том, что все изменилось и в то же время осталось неизменным – только его здесь нет. Ведь старые яблони по-прежнему цветут, и сад – как вместилище усердия и модель мира, над которой человек господствует, как старый Бог в первые дни творенья, – сад никуда не делся; просто дома в «Садах» стали другими, и люди в них тоже.

Его горло сжималось от невозможности прикоснуться к чужой радости, он поднимал воротник и уже не шел, а почти летел над землей в этих своих снах, но неизбежно один персонаж спасал его от ужаса одиночества и непричастности: то был озорной мальчишка, то с луком, то на велосипеде, который в миг, полный самого беспросветного отчаяния, вдруг откуда-то со всех ног, отшвырнув и лук, и велосипед, бросался к нему, всегда выкрикивая одно и то же слово: «Папа!»

Ствол, подпирающий небо

Рассказать эту историю принуждают меня два чувства. Одно сродни раскаянию, ибо в свое время выказал я слишком прямолинейное недоверие человеку, который открыто и чистосердечно был настроен в отношении меня. Теперь же оправдываться мне, должно быть, не перед кем: судьба ненцев Новой Земли несчастливо сложилась после того, как архипелаг оказался в ведении Минобороны. Всех их раскидали по разным поселкам нашего севера, и, я полагаю, Архип не мог избегнуть общей участи и куда-то был увезен. Куда, я не знаю. На остров ли Колгуев, на Вайгач или в один из поселков Большеземельской тундры – а все равно, везде эти несчастные переселенцы бедствовали, в особенности те, кто, как Архип, с детства не знал иного ремесла, нежели ремесло охотника-промысловика, и не умел даже, подобно большинству ненцев, управляться как следует с оленями. И потом, Архип был все-таки здорово старше меня. Не меньше сорока ему, а мне только двадцать четыре было, когда мы с ним вместе ходили. А с тех пор еще минуло почти шестьдесят лет. Он почти наверно умер. Случается, тундровые охотники очень долго живут, от суровости своей жизни только крепчая: обычные человеческие страхи холода, голода, физической усталости как бы совсем отлетают от них, и на сторонний взгляд они кажутся выносливыми свыше всякой человеческой меры. Архип как раз был таков, и я помню, что в ту давнюю пору он не ведал ни усталости, ни печали, а физически был так крепок, что только очень большая природная сила вроде обвала камней или белого медведя, решившегося напасть на человека, могла бы принести ему вред. От прочих опасностей он казался мне заговоренным, и, находясь с ним рядом, я совершенно мог не думать о них. Может поэтому статься, что Архип прожил долгую жизнь после того, как мы расстались. Ну не век же ему? А даже случись такое чудо, и он жив – что толку? Как прочитает он написанное мной? Отродясь не читал Архип ничего, кроме надписей на коробках – с едой ли, с патронами, или даже с приборами, назначение которых не могло быть ясно ему: такие все надписи он всегда прочитывал, но никогда – ни строчки из газеты или из бесполезной книги. Вот откуда и грусть невозможного раскаяния. И кабы я мог найти его, хоть дряхлого, парализованного старика и просто сказать: «Прости меня, добрый человек, было дело, я нехорошо о тебе подумал», – то, наверно, не стал бы я и браться за перо.

Но от невозможности раскаяния взявшись, не могу тогда уж обойти, не сказав хотя бы двух слов, другое побудительное чувство, которое есть изумление. Полагаю, что каждый человек, доживший до лет, когда пора отдавать долги и разбираться с кучей мелких недоделок, оставшихся от прожитой жизни, обязательно это чувство знает. Это чувство изумления – острейшее, и с каждым годом все более явственно, все полнее охватывающее – есть, может быть, наиглавнейшее в жизни человека, подступившего к старости. И не могу его выразить иначе, как восклицанием: как же все чудно-то в жизни! Как удивительно! И, с другой стороны, как же все ясно! Как же все до последней степени ясно теперь…

Как бывает на исходе зимы: по солнцу, вдруг хлынувшему из-за комковатых туч, по провалинам на снегу, по крикам ворон на вершинах уже оттаявших к жизни берез и влажной тяге ветра вдруг совершенно неожиданно, но всегда верно, понимаешь, что настала весна – так вдруг вся прожитая жизнь озаряется каким-то внезапным светом и, кажется, сейчас поймешь… Что поймешь? Не знаю. Будто бы всё поймешь. И не только о своей жизни, но и вообще… Смысл всего. Это даже не слова будут, а, как мне кажется, свет. Или аккорд какой-то торжественной музыки… Нелепо, должно быть, все это звучит, но присутствует в этом крайнем напряжении предчувствия также и гора – та самая, на которую восходили мы с Архипом. И если кажется, что хлынет свет – то из-за горы. А если разразится музыка – то над горою. Не странно ли, а? И не странно ли, что сколь бы близко ни подступала эта последняя ясность, так никогда и не грянет окончательное слово! Так до конца ничего и не понимаешь! И больше того – чем ближе свет, чем тоньше перегородка, чем острее это похожее на приступ головокружения чувство – что вот, вот! сейчас все откроется! – тем непрогляднее потом глубина, тем темнее воды, смыкающиеся над пучиной, тем сильнее мое изумление. Отчего жизнь не желает раскрываться, а продолжается в недосказанности, во тьме незнания? Отчего только намеком звучит голос судьбы и всегда у человека больше возможностей сей намек истолковать превратно, а то и вовсе не расслышать? Была же ведь и гора намеком, который разобрал я только к старости…

Дело было в 1952 году, как я говорил уже, на Новой Земле. В тот год очень активные велись топографические и картографические работы по всему Северу, и все современные карты в основном базируются на съемке тех лет, хоть в них и внесены позже разные небольшие уточнения. Сделаны тогда были очень подробные карты, которые все потом объявлены были секретными, и даже в картографической экспедиции, где я проработал всю свою жизнь, их выдавали с требованием строгой секретности через первый отдел под суровую ответственность, вплоть до суда. Хотя, случись такая надобность, я бы большой кусок Южного острова Новой Земли вычертил во всех подробностях в любом масштабе по памяти. Эти карты, нами же вычерченные, мы обязаны были отправлять спецпочтой к месту полевых работ и потом в местном комитете партии получать под расписку, как оружие. Лишь в прошлом году я мало-мальски приличную карту Новой Земли увидел в свободной продаже в картографическом магазине в Москве. Не мог не порадоваться. Во-первых, потому что хорошая новоземельская карта сама по себе есть настоящее произведение искусства, изысканность и узор. А во-вторых, поразглядев ее, убедился, что, несмотря на новые даты и фамилии современных редакторов, карта эта, конечно, наша, старая еще работа. И было странно, вот даже до некоторого ужаса, обнаружить на ней свой след: обозначение высоты 778 метров над уровнем моря в горах на севере Южного острова. Как появилась эта отметка, теперь знаю я один, потому как она вроде выбрана произвольно: есть рядом горы и повыше, метров до девятисот – такие, с которых снег и лед уже не стаивают, и одна такая совсем недалеко, километрах от моей, может, в пятнадцати. И значится эта отметка высоты с той поры, как я ее выяснил и нанес на карту. Может статься, эта цифирка – единственный след, который оставил я в вечности. Ибо все прочие дела были насущные, по нужде наставшего дня. Много их было переделано, да ничего из них не запечатлелось.

Не знаю, было ли уже в 1952 году принято какое-либо предварительное решение о создании на Новой Земле ядерного полигона. Сам-то указ воспоследовал спустя два года, и тогда же оттуда мгновенно выселили всех местных жителей. Слышал, что решено это дело было еще по-сталински скоро, то есть дали двадцать четыре часа на сборы всем, кто был дома, без всякого предуведомления, а на следующий день согнали на военные тральщики и, не обращая внимания на вопли и стенания, отвели к устью Печоры, где уже принял этих лишенцев гражданский пароход. Новая Земля, по первости особенно, кажется очень сурова, а потому, наверно, тем, кто проводил эту операцию, – а все они баловни южного климата, – горестные восклицания эти были поразительны. Ибо южанину не ясно, как можно любить эту землю, а не ужасаться только ее холодному величию. Голая каменистая тундра, где и мох-то приживается не везде, а цветочки прячутся у самых ручьев по ложбинкам; горы, восстающие из безжизненности окаменелых глин, желтоватые, серые, но в основном угольно-черные; прозрачные, как жидкое стекло, но безжизненные реки, питающиеся талой ледниковой водою и влагой бесчисленных здесь дождей, да и собственно дожди, туманы и прочая сырость без названия, когда само небо волочится по земле, как белесая мгла, – все это сразу отпугивает пришельцев с юга. Но отрываемые от своей суровой и жестокой даже родины, жители поселков новоземельских убивались так, будто их изгоняют из рая. Помню я рассказ одного из них, как на берегу моря солдаты пристреливали собак. Их много было, упряжных, здесь, и забрать всю эту свору на тральщики невозможно оказалось никак, разрешили взять только вещи. Но вслед за хозяевами и привычным скарбом притянулись и собаки на морской берег, и били их бойцы из карабинов под общий вой и плач у самых сходен и дальше по берегу. Человек, который мне это рассказывал, сам был новоземельский ненец. Упоминаю об этом для того, чтобы сразу стало понятно, что пьян он был даже сверх того, что в обычае у русского человека, почему и трагизм всего этого повествования показался мне сначала чрезмерно преувеличенным. Но прошло время, и я понял, что неподделен был ужас в глазах его и непомерно отчаяние, ибо стрельба по собакам была для него злодеянием, выходящим за пределы собственно человечности. Начавшись с такого злодейства, как я понял из разговора, всякое последующее дело, затеваемое новыми хозяевами острова, должно было, по законам шаманской магии, приводить ко все новым и все большим злодеяниям до тех пор, пока все не обрушится, изъеденное злом, как ржавчиной. Такой порядок мыслей не каждому будет понятен, но правда: собак потом на Новой Земле полно опять развелось, но ни одной путевой среди них нет, все сплошь грязные, ленивые, ни на что не годные и ничему не обученные попрошайки, которые могут служить людям только постоянным укором. Ибо по ненецкому, опять же, пониманию, какова собака – таков и человек рядом с ней…

Ненцев на Новой Земле совсем немного жило – человек, может, пятьсот, и с государственной точки зрения во всем их переселении не было ни сложности никакой, ни драмы. Но все же эта лютая и скудная земля им матерью была. И этих нескольких сотен любящих детей – мать же всякий любит, какая б она ни случилась, – вполне хватило бы, чтобы затеплить здесь огонек человечности и содержать землю эту в подобии заботы и уж во всяком случае не уродовать зря, как потом получилось.

Так что, может, поторапливали нас и не случайно. Так, правда, было всегда на Севере с первых же послевоенных лет, когда начались здесь топографические работы. И все понятно: топография есть основа цивилизации, а топограф – первый ее посланец, производящий незримое размежевание местности, подлежащей освоению. Он же оставляет в пространстве приметы, которые были бы понятны людям: маяки или знаки на видных местах, всякому последующему человеку внушающие спокойствие и уверенность, что до него в этих местах уже прошли люди и по этим знакам он рано или поздно, а все ж, не потеряв головы, дойдет, куда нужно. Знаки разбивают бесконечность пространства, как часы – время, не дают пространству превратиться в болезнь отчаяния. Поэтому, где бы ни проводили мы топографическую съемку, всегда от местных властей получали подмогу: и людей нам давали, и оленей, чтоб хватило и ездить, и таскать грузы, и провиант, если своего недоставало, – короче, все что нужно. Так же было и на Новой Земле. Но только не заключал ли все-таки сезон 1952 года некой в себе злой иронии? Ведь если работали мы для будущего полигона, то выйдет, что в то лето многие старались себе на погибель, сами не зная того. Хотя для тех, кто понимает, не надо и объяснять, что если в те годы принималось решение, то воспрепятствовать его исполнению ничто не могло. И не только мы, рядовые исполнители грандиозного замысла покорения Севера, ни по отдельности, ни все вместе взятые, не могли бы ничего изменить, но и любой начальник – от начальника экспедиционной партии и председателя Новой Земли до московского какого-нибудь министра – значил не больше нашего, и не боюсь сказать, что никакая вообще человеческая сила в мировом масштабе ничего не могла изменить.

Кстати, председателя Новой Земли, ставшего впоследствии довольно-таки известной фигурой, я видел своими глазами: принимал он нас в совете, в избе, перестроенной, как видно, из старой церкви. И кресло под ним также было старинное, огромное, как трон, уцелевшее с дореволюционной еще поры. Его самого я почему-то почти не запомнил, а врезались в память руки: темные, сильные, очень плотные в самой ладони. На правой пальцы, желтые от табаку: курил он, как и большинство ненцев, не переставая. И все время по ходу разговора этой рукой он схватывал перочинный ножичек и им постукивал по подлокотнику кресла, отчего в дереве была выдолблена, как птичьим клювом, довольно порядочная лунка. Благодаря ему, я получил в проводники Архипа – за что вовек ему благодарен. Звали его Илья Константинович. Потом уже, когда его выселили с Новой Земли в Архангельск, вышло несколько книг, где его называли на ненецкий манер Тыко Вылкой. Из них я узнал, что он был художник и в годы своей молодости участвовал в полярных экспедициях Русанова, чего я, ей-Богу, не мог тогда предположить в этом человеке, по внешности совершенно не запоминающемся.

Архип явился на пирс, когда мы грузили на борт корабля экспедиционное имущество. Невысокого роста, крепкий, косолапый, как многие тундровики, ненец в малице с капюшоном, откинутым с головы. Почти неподвижный, внимательный взгляд в узком разрезе глаз. Некоторое время он, безучастно пережевывая что-то, смотрел, как идет погрузка. Потом подошел и спросил начальника. Тогда времени приглядываться к нему у меня не было, ибо в тот же день должны были мы отойти.

До места работ отряд наш забрасывали, как уже ясно, морем – никаких же вертолетов тогда не было. На тральщике – ибо тогда выбирали еще из Баренцева моря мины, оставшиеся со времен войны, – дошли мы до раствора Грибовой губы, внизывающейся, подобно всем новоземельским заливам, под прямым углом в берег. Став на якорь и дождавшись спокойной приливной воды, шлюпками перетаскали все наше снаряжение за скалистый мысок: там, в глубине губы, укрытые от прямых ударов моря, совсем близко к кромке воды стояли в то время две избы. На картах они до сих пор значатся, хотя их снесло взрывом еще во время испытаний водородной бомбы. Но и мы застали тесное это жилье оставленным, хотя повсеместно находили еще следы недавнего человеческого обитания: чайник, снаружи черный от копоти, а внутри от чая; множество ненабитых патронов, фарфоровую посуду, соль; лампы, одну даже с керосином; обрезанные для хождения в доме валенки, заплесневелые оленьи шкуры, обгрызенные собаками кости и среди всего этого – детские кожаные ботиночки фабричного производства. Почему-то решили их не выкидывать, а связав шнурками, повесили на гвоздик у печи. Что за ребенок бегал в них по гальке морского берега? Здесь тундра вокруг сырая, ходить можно только в сапогах, глина кругом, и чуть даже туман – все начинает сочиться водой, сбегающей с огромной наклонной плоскости, вздымающейся полого от моря к подножию гор. И, однако, взялись откуда-то эти ботиночки. Зачем? И для кого? Бесконечность вопрошания остается нам в удел, ибо нет ответа. Потому столь остро на Севере чувство мгновенности человеческого существования. Был человек – и прошел, ничего по себе не оставив: ни записки, ни дневника, ни хоть бы фамилии на гробовом камне… Ничего, кроме безгласных и смутных следов своего на земле пребывания.

Проводник наш, который на корабле только курил, или просто жевал табак, или спал, совершенно преобразился, высадившись на берег: быстро натаскал сухого плавника, развел огонь в печи и, пока мы занимались распаковыванием вещей, вышел и через короткое время вернулся с парой гусей. Ощипал их, разделал и, бросив варить, тут же разобрал бывшие в избе сети, чтоб сразу поставить. Как я потом заметил, он совсем не умел сидеть на месте без дела.

Тут уже пора бы начаться, а может, даже и закончиться рассказу моему, который все впадает в отступления, по писательскому неумению кажущиеся мне необходимыми. И вот еще одно, которое не обойдешь.

У самого входа в Грибовую губу, на крошечном, лилового камня островке стоит старый поморский крест. Странные чувства вид его вызывает, когда, поднявшись на мыс, закрывающий наше жилье, глядишь в бледную даль пустого моря, по которому иногда пробегает серебристый блеск солнца, выглянувшего в незримый издали проем между туч. Волны, одна за другой накатывая на берег, отсчитывают время вечности. И кажется – вот из далекого серебристого сверкания моря, из бледности вод, как бы из глубины, сейчас проступит невидимый флот, белея парусами. Староманерные, крутобокие лодьи и кочи, правя сначала на окутанную шапкой облаков вершину Первоусмотренной, а затем на крест, приблизятся к берегу, послышатся глухие, застывшие в море голоса, и вот уже ватага промышленников, хрустя галькой, соскочит на берег, озирая знакомое место… Глядя на крест и в даль моря, не можешь отделаться от впечатления, что прибывшие еще здесь, только отошли на промысел в соседний залив Кут Захара, а заодно и хозяина нашей избы прихватили с собой пособирать пуху на островках, где гнездится гага… И этот странный эффект, возникающий в нетронутой природе, где время ничего не меняет за десятки и сотни лет, удесятеряется по силе крестом и именем горы, осеняющей это место. «Первоусмотренная» – сколько надежды, сколько радости в этом имени! Усмотрел! Усмотрел! Вот она земля, вот Матка, дошли!

Поморских топонимов на Новой Земле много, но характерно, что все они тянутся вдоль линии морского берега, очень недалеко распространяясь в глубь острова. Заливы, мелкие в них острова, реки, близлежащие озера, издали заметные горы, могущие служить маяками, – все это было поморам известно, но дальше простиралась для них земля, чуждая и немая, ненареченная, безымянная. Когда же в конце девятнадцатого столетия стали на Новую Землю переходить ненцы – в первоначальной надежде водить здесь, как и везде, оленей, – они некоторым пространствам плоской тундры, пригодным для кочевья дали свои имена. И так появились рядом с русскими топонимами названия еще ненецкие, доставшиеся речкам, холмам, разным мелким озерцам, которых не счесть на болотистой Гусиной земле, а также некоторым второстепенным выступам морского берега, незначительным для морехода, но важным для всякого человека, держащего свой путь тундрой и ищущего, к чему бы привязать свой взгляд. Никак, плывя морем, не объедешь Савину Ковригу на входе в Костин Шар, поспешая на промысел или на отдых в глубокие, узкие, безопасные во всякие шторма фьорды Южного острова. И оттого здесь каждый камень, каждый островок, каждый мысок не обойден, поименован. Не Гусиный нос – так Гагаркин; не нос – так Клюв, какое-нибудь имя да подыщется же. А Людсаля (в переводе с ненецкого «мокрый мыс») – он для морехода не значит ничего, не суля ни укрытия, ни опасности, к нему судоводитель и приближаться-то не станет. Поэтому русского названия у него нет, только ненецкое. Тут разница. Но что интересно: все названия эти, родившиеся из естественного хода жизни, прирастают к земле так крепко, что их от нее не отдерешь, будто корни пустили. И сразу можно отличить от них топонимы, присвоенные земле экспедициями только по необходимости. Только от истощения сил сердца можно какой-нибудь прекрасной горе, которая, может, несколько миллионов лет созревала, дожидаясь своего имени, припечатать название «Безымянная», то есть имени не имеющая, и успокоиться. К чему это рассуждение, скоро станет ясно.

Работы у нас с первого дня было невпроворот, но величественная, грозная красота этих мест глубоко отпечаталась у меня в сердце. Я полюбил ходить и задумчиво курить на вершину скалы над заливом. И помню утро, когда игра преломляющегося в облаках и в морской воде солнечного света совершенно заворожила меня. В Заполярье чарующие оптические обманы вообще не редкость, но тут не о том шла речь – не об обмане, а только об особой пронизанности всего вокруг каким-то странным светом, в результате чего знакомый в деталях пейзаж предстал совершенно сказочной картиной. Над горами по ту сторону залива собирались удивительные облака. Казалось, светится только нижняя, ослепительно-белая их бахрома, в то время как выше царит мрак, и в этот мрак погружены горные вершины. И если б я не знал, что Первоусмотренная горушка-то по сути небольшая, можно было бы вообразить, что за облаками скрываются немыслимой высоты пики.

Напротив было ущелье, в глубине которого ослепительно блестел снежник. Его белизну оттеняли влажные черные осыпи, а из глубокой расщелины вниз, в море, беззвучно низвергался сбегающий по ущелью водопад. В первый раз пришла мне в голову мысль, что ежели есть на свете обиталища духов, то предо мною, конечно, одно из них. И как было не шевельнуться подобной мысли, если сам цвет морских вод изменился? Ледяной прозрачной голубизной светились воды залива, словно тончайший фарфор. В этой ледяной купели, как лодка с двумя гребцами, застыл черный камень – раньше я никогда не замечал его. Другой напоминал какую-то злую силу, стремящуюся вырваться, высвободиться из бесформенности камня и даже почти обретшую уже законченные химерические черты, но именно в этот момент – в миг окончательного преображения – внезапно скованную неподвижностью и навеки омертвело застывшую над волнами. Ничего подобного я прежде тут не замечал – только крест…

Вскрикивали чайки, сквозя вдоль берега мимо меня, налетал ветер, но я все не приходил в себя, зачарованный красотою ледяной купели. Наконец я почувствовал смутную угрозу: ибо в то самое время, как над горой Первоусмотренной, словно немая фуга, вздымался заоблачный свет и на западе открытое море вспыхивало чистейшей лазурью, все пространство с востока затянуло мраком. Прямо от подножия утеса, на котором я сидел, простиралась под мрачным небом огромная бурая равнина, не оживленная ни единым проблеском света. Я еще сидел на свету, но избы наши внизу, в полукилометре от меня, тонули в сумерках. Речка, из которой мы брали воду, тускло поблескивала, вырываясь из угрюмых теснин в подножье гор, до половины закрытых тучами. И надо же было случиться, что именно туда, под самый полог тьмы, предстояло нам с Архипом немедленно отправляться! Ибо мы закончили измерение окружающих лагерь вершин и должны были двигаться теперь на север, в сторону Маточкина Шара, где горы несколько отступают от береговой линии и образуют два крупных массива, являющихся на всей местности главными ориентирами. Выход был намечен у нас на утро, после перекура, и отступать от этого из-за ухудшения погоды мы не собирались. Ибо если на Новой Земле скверной погодой оправдывать свое безделье, то на работу времени может не набраться вовсе.

Уходя из лагеря, я обернулся: горы вокруг Первоусмотренной высились среди светящихся облаков, как бастион света, окутанный орудийными дымами, и блики солнца, пробегающие в облаках или по заснеженным склонам, казались вспышками выстрелов, будто вокруг этой твердыни шла небесная битва. Здесь, на Севере, природа не утратила еще первоначальной силы своего воздействия и красота открывающихся взору картин воспринимается остро, событийно, как драма, разыгрывающаяся на гигантской сцене.

Едва мы вышли, ударил нам прямо в лица заряд снега. И хотя снегопад в летнее время не мог продолжаться долго, как-то само собой решилось, раз уж погода не благоприятствует нам, что сначала мы дойдем до крайней точки нашего маршрута, а на возвратном пути, когда ненастье уляжется, сделаем свою работу. Так мы тронулись потихоньку, принимая в лицо все изобретения непогоды, и целый час карабкались только к подножию Снежных гор, где не было раскисшей глины и можно было идти по каменистым осыпям и гребням, не прилипая при каждом шаге к земле. При такой прыти до северной оконечности горного массива, от которой до самого Маточкина Шара тянется низкая заболоченная тундра, на которой нет уже никаких возвышенностей, дойти вряд ли можно было быстрей, чем за двадцать четыре часа. А так как без отдыха при такой погоде одолеть пятидесятикилометровый маршрут нельзя, я решил, что, идя не спеша, доберемся к вечеру второго дня.

И поначалу все складывалось: шли мы себе за шагом шаг, имея по правую руку почти отвесные склоны Снежных гор, ни о чем особенно не думая. Кто испытал, что такое тундра, живо представит, что это было за путешествие. Несведущему же скажу, что в ходьбе по тундре, несомненно, открывается одна из сторон бесконечности, ибо нет конца шагам, упорно отстригающим метр за метром у пространства, которого больше, чем возможных шагов, чем сил у человека, и человек должен со смирением это понять, иначе пространство обманет его, заманит к себе и убьет. Немота. Ни вскрика, ни голоса – только, бывает, хрустнет камень под ногой, или особенно звонко застучит по капюшону дождь, или ветер как бы рванет и сомнет над головою большое полотнище, или ноги разбрызгают воду бегущего с гор ручья… И все – ни звука, кроме так или иначе связанного с сочением воды, ни одного голоса жизни, кроме собственного сиплого дыхания. Белая полярная сова сорвется с бугра, беззвучно взмахнув крыльями, – и тут же исчезнет, свалившись в невидимую глазом ложбинку, по которой протянет, прижавшись к самой земле, метров триста, чтобы вынырнуть в пелене дождя в безопасном уже отдалении. И от этой немоты делается порой не по себе и хочется заговорить с самим собою.

Архип всегда шагал впереди меня. В тундре каждый идет, как может, в своем ритме, и всякое приноравливание друг к другу, всякое подхлестывание себя или нарочитое сдерживание шага только во вред, ибо у одного отбирает силы в ущерб другому, а это пред лицом бесконечности ничем не оправдано. Поэтому я шагал, не стараясь успеть за охотником, а он не оглядывался на меня, покуда не решался отдохнуть или перекурить. Он дожидался, когда я подойду, минут десять мы молча сидели вместе, потом он вставал и трогался в путь, а я, перекурив, отправлялся следом, иногда, бывало, и не перекинувшись с ним за весь день и дюжиной слов.

С самого начала Архип меня поражал какой-то своеобразной дикостью, которая вообще свойственна охотникам. Все ненцы, с которыми до той поры приходилось мне иметь дело, хоть и жили еще в то время по-старому, кочуя с оленями в тундре, такими не были. Оленные люди – они люди, как олени же, стадные. А там, где людей много, где собрались хотя бы несколько человек для поддержания огня в очаге и продолжения рода, там и начинается, собственно, жизнь человечества. И как бы ни разнились быт и обычаи народов, все одно: не могут не звучать среди людей смех, шутки, не теплиться песня женщины, не раздаваться повизгивание детей и глухое бормотание старости, не может ничего избегнуться из того, что сопровождает человеческую жизнь от начала ее до самого конца. А в этом смысле охотник-одиночка – он больше похож на зверя, чем на человека: на нем печать бесконечного пути наедине с самим собою, тщетной, неразделенной мысли или даже бездумья, свойственного ведь и хищнику, выслеживающему добычу. Печать бессловесности замыкает его уста, и потому не погрешу против истины, сказав, что по первому впечатлению Архипа отличала только неспособность поддерживать никакой разговор, какое-то равнодушие к разговору, словно он не понимал, зачем он ведется. За минувшую неделю вдоволь находившись с ним по горам, я убедился, что спутник он надежный и верный, и понимали мы с ним друг друга не то что с полуслова – а вообще, можно сказать, без слов, потому что, вполне освоившись в своей роли проводника и отлично ее исполняя, разговорчивее Архип так и не стал.

Больше семи часов прошло уже с начала нашего похода, и я стал подумывать о привале, потому что вдруг начал уставать и отстал от Архипа больше обычного. Но он все тянул и тянул меня за собою. Наступал вечер. Стало совсем сумрачно под пологом туч, которые ползли так низко, что цеплялись за последние холмистые отроги Снежных гор, оставшихся, наконец, позади. Судя по карте, здесь должна была открываться речная долина, но впереди я различал только скальный массив и как будто новый подъем. Поглядев в спину Архипа, уверенно шагавшего впереди, я впервые испытал желание окликнуть его, чтоб подождал. Но едва эта мысль явилась, он сам остановился. Тяжело поднимаясь вслед по каменистой гриве, я слышал все нарастающий странный шум. Оказалось, он стоит на краю обрыва: скалу рассекал глубокий каньон, по дну которого мчалась река, вспучиваясь, будто играя тугими мышцами, разбиваясь о встречные глыбы и оглашая ущелье эхом разноголосых звуков. Странное меня охватило чувство: что я не знаю, что делать дальше. Захотелось сесть. Очевидно было, что здесь не переправиться – к воде еще можно было спуститься по уступам, но течение, взбешенное приливом дождевой воды, было тяжело и грозно, как в настоящей горной реке. Выше по каньону скалы обрывались к воде совсем отвесно, и вода точно кипела, вырываясь из узких каменных щек. В глубине ущелья курились облака, но что там темнеет, за этими завесами тумана, разглядеть было нельзя. Над головой резко вскрикнула птица. Я взглянул вверх, но ничего не увидел, клочья тумана неслись прямо над нами. Опять вскрик – пронзительный, неприятный, как будто, оказавшись здесь, мы вспугнули какую-то нечисть и она силится прогнать нас своими воплями. Приглядевшись, я заметил, что скалы по обе стороны ущелья кое-где, словно кровью, обагрены красным лишайником и, как известью, заляпаны птичьим пометом. Где-то на уступе должно было быть гнездо канюка, и это он, конечно, тревожился нашей близостью. Но в тот момент – уже второй раз за один день – в голове моей опять промелькнула сказочная аллегория, и я подумал, что если у ада есть вход с севера, то, верно, так и должны выглядеть адские врата, битвой мертвого камня и ледяной воды олицетворяя ярость, не знающую исхода, стиснутую в ущелье, как крик ненависти, устремленный в небо без единого просвета, без единого прорыва наверх.

Сырой ветер пронизывал меня насквозь. Я чувствовал непомерную усталость и ломоту во всем теле. Я заболевал, но еще не понимал этого… Мы тронулись вверх по краю каньона: каждый шаг отдавался острой болью в плече, которое я потянул годом раньше, работая на острове Колгуеве, шум крови стоял в ушах. Почти уже не помню, как кончился подъем и начался спуск. Под пологом мрачных туч открылась, действительно, речная долина, уходящая далеко в глубь острова. Напротив нас под облаками темнела подошва горы. Теперь все сходилось с картой – сначала долина, за ней гора. Но откуда взялись эти адские ворота? Почему река прорубила себе дорогу в скале, а не обошла ее? Плотность пород… Какими тонкими пластинками расслаивается камень – они похожи на черную чешую. Дракона, наверное? А шаги звенят, как будто идешь по россыпям медных монет. Нет, глуше – золотых. Золотая лихорадка. Всего так и трясет… Спина впереди – Архип. Мне ни разу не удалось догнать его, ведь он – ведущий, он – ведающий, он – ведун. Но если я упаду, а он не обернется – заметит ли он мое исчезновение?

Мысли мешались, вплотную уже подступал бред. Возможно, это мне помогло – по крайней мере некоторое время еще я шагал, ничего не соображая. Позже я много думал над загадкой бреда: с одной стороны, увеличение температуры тела уже на два – два с небольшим градуса дает такие изменения в восприятии окружающего, что смысл его полностью меняется. Но, с другой стороны, мир от этого не распадается, остается связанным, хотя и иными связями, чем мир нормальный, в котором главным узлом, универсальной константой является температура тела в 36,6 градуса. Объективность, таким образом, задается специфическими для человека формулами белкового обмена, при которых клетки сгорают от повышения температуры и угасают с ее понижением. Что там, за верхним и нижним температурным порогом? Если бы мозг мог мыслить, не отключаясь, мы, конечно, увидели бы совсем иные миры, нежели тот, к которому привычны… И ведь бред раньше сознания открыл мне, что я болен и подсказал слово, в котором заключался мой страх: я боялся упасть.

Я упал, когда мы переходили реку, далеко поднявшись вверх по течению: берег там пологий и река, разделившись на несколько рукавов, бежит между галечными отмелями, ничем не напоминая тот беснующийся поток, который зажат в ущелье. Переходя главное русло, я оступился – глубина оказалась больше, чем я ожидал. Ногами почувствовал угрожающую силу течения. Дна не было видно из-за мути, нанесенной в реку дождем. Только что впереди меня прошел Архип, но я боялся сделать следующий шаг, не в силах оторвать взгляда от несущейся вокруг меня тугой воды, хотя чувствовал, что течение уже выворачивает гальку у меня из-под ног.

– Ходи! Скорей ходи! Там твердо! – звонко крикнул Архип, заметив, что река сковала меня.

Словно очнувшись, я рванулся, но тут течением меня и подсекло – сделав еще шаг, я повалился вперед, выставив перед собой руки. Смешно, должно быть, я смотрелся, стоя на четвереньках в мелкой воде, придавленный тяжелым рюкзаком, не в силах подняться.

– Больной, больной совсем, – через секунду взволнованно говорил Архип, подняв меня на ноги и заглядывая в лицо.

К счастью, палатка, которую я нес в рюкзаке, осталась сухой. Я очнулся уже под брезентовым пологом, в теплом спальном мешке Архипа, сшитом из двух оленьих шкур мехом вовнутрь. Мутный свет ночи сочился сквозь линялые покровы нашего убежища, сотрясаемого порывами ветра. Когда я проснулся снова, было двенадцать часов следующего дня. Напоминанием о том, что вчера со мною случилась какая-то неприятность, была боль в колене. Первая мысль была о еде, вторая – что мы выбились из графика и надо немедленно отправляться в дальнейший путь. Я велел Архипу собираться, но против своего обыкновения он вдруг решительно воспротивился:

– Нет, сегодня идти не будем.

«Вот тебе на, сапог-то один совсем мокрый еще», – подумал я, ощупывая свою одежду.

– Почему не будем?

– У тебя болезнь не простуда, у тебя болезнь внутри.

Я взглянул на проводника с недоумением.

– У меня не болит внутри.

– У тебя вот здесь болит, – сказал Архип и похлопал себя по пояснице.

– Да ничего у меня не болит!

Мы оба смотрели друг на друга с досадой.

Ладно – так или иначе – а мы остались. Странен вышел этот день: я его запомнил на всю жизнь. Наблюдая за ловкими движениями Архипа, который наловил в реке крупных гольцов и сейчас их разделывал, распластывая рыбу вдоль, ломтями нежного розового мяса, я вдруг вспомнил прошлогоднего своего помощника и тут только сообразил, что фамилия-то у них одна и та же. На острове Колгуеве в помощниках у меня был ненец Ардеев Никита, замечательный из всего этого народа человек, вот только почти не говорил по-русски, да и не стремился. Мы с ним нелегкую делали работу – ставили знаки, таскали бревна для них оленьими упряжками, на определенных местах связывали и воздвигали. Сколько тонн бревен и камня переворочали вдвоем за лето, даже не знаю. В помощь ко мне был отряжен Никита председателем как бы на трудовую повинность за какую-то, как я понимаю, внутреннюю гордость, которую председателю хотелось сломить. Никита был из богатого рода, и дед его владел чуть не половиной пастбищ на Колгуеве, а дядя был большой шаман. Никита это прочно держал в голове, но не роптал, смеялся над председателем и был мне помощником, лучше которого трудно себе вообразить.

Очень внимательно выслушал меня Архип. После того как я сообразил, что фамилия у них одинакова, уже не было удивительно узнать, что с Никитой они родня и тот приходится ему двоюродным, кажется, братом, о котором он ничего не знал. Ибо их отцы, родные братья, расстались еще до революции, прежде, чем Архип появился на свет. В благодарность, что ли, что я передал ему такие ценные сведения, Архип мне рассказал историю своего рода. Тут бы можно сделать пропуск, да как быть, если все, что я знаю об Архипе, известно мне из этого внезапного откровения? Может быть, в памяти своей и не считал он нужным удерживать ничего, кроме этой истории.

В 1907 году, когда отцу его Любомиру исполнилось семнадцать лет, он взял своих оленей и, чтоб с братьями не делить пастбищ на Колгуеве, на каком-то корабле перевез на Новую Землю, где, прослышал, много свободного места. Дальше вышла обычная история: Новая Земля не Колгуев же – тут горы, пространства огромные. Олени все от него ушли и помешались с дикими, и Любомир в первое же лето остался ни с чем. Делать нечего, стал он поневоле охотником, стал промышлять морского зверя. Взял его себе в помощники старый морской промышленник, который жил один со своею дочерью. Богач, дом у него был из настоящего леса, норвежские ружья, золото. Но не ружья и не золото околдовали молодого зверобоя, а красавица Маремьяна – дочь старика. Была она помолвлена с кем-то из рода Вылок, местных уроженцев, но так понравился ей и старику новый помощник, такая удача пришла с ним в первый же промысловый сезон, что он с радостью отдал свою дочь за Любомира. И жили молодые счастливо целых шесть лет.

– А на седьмой год, весной, стал отец собираться в Белушку, хоть немного патронов или чего выменять на песцовые шкурки, – Архип печально закурил бумажную трубочку. – Решил ехать через ледник, через перевал, как короче. Не понравилось это деду, но он дал ему лучшего пса передового – здоровый был рыжий пес по кличке Чурбан. «Он, – говорит, – тебя во всяком случае выручит». Отец уехал – только снежная пыль поднялась. Сказал, вернется десятого марта. Десятого нет его. Одиннадцатого, двенадцатого – все нет. Тринадцатого сильное беспокойство охватило мать. Вышла она за порог – а на дороге камень стоит. Она испугалась. А на другой день птичка ударилась в окно: недобрая примета. Ударилась – и села рядом с домом. Мать взяла мелкашку, говорит: «Вот сейчас я тебя подстрелю». Стрелять умела хорошо. Поднимает ружье, целится. Выстрел – мимо. Еще один – мимо. А птичка – раз! – впорхнула в пристройку, где оставшиеся были ездовые собаки, и оттуда раздался вдруг жуткий вой. И вот, стоим мы с матерью на дворе, не знаем, что думать. Вдруг бежит издалека огромный рыжий пес, подбегает к матери, хватает за низ малицы. Тянет куда-то. Мать обрадовалась: раз Чурбан прибежал, значит, отец будет скоро. Пошла в избу ставить самовар. Дед пришел, увидел Чурбана. «Что, – спрашивает, – Любомир приехал?» «Пока не приехал». – «А почему постромки оборваны?»

Тут только мы заметили на собаке остатки упряжи.

Еще день прождали, дед сказал: «Ну, надо искать». Стал налаживаться на поиски сам. И тут открылась дверь. Вошел Пашка, который с матерью когда-то помолвлен был:

– Что, Любомир не приехал еще?

– Нет, не приезжал…

Он посмотрел на мать, но тут из собачьего закута вылетел Чурбан, да как зарычит на него…

Пашка побледнел и матери говорит:

– Привяжи собаку, а то я ее пристрелю.

– Зачем ты собаку стрелять будешь? – мать говорит. – Она тебе ничего худого не сделала…

Тогда Пашка стал беспокоиться, где отец. Надо, сказал, искать его. А сам меня по голове гладит:

– Сирота ты, сирота…

Пошли искать: дед, Пашка, наш сосед и еще один русский, который много лет тогда на участке прожил, пока революция вся не кончилась и не стали опять приходить на Новую Землю русские корабли.

Нашли отца на перевале: пулей прострелен висок.

Отец всегда ружье возил с собой. Дед говорил: «Любомир, ты смерть с собой возишь». А вот, что получилось. Отец приехал в Белушку, встретил Пашку. Наменяли что-то, отец даже сушек достал. Пашка ему говорит: «Любомир, я с тобой обратно через ледник поеду на упряжке». «Ладно». Не замечал, что Пашка не может побороть свою ревность, ненавидит его. Поехали. Тут снег пошел. А во льду трещины, под снегом совсем не видно. Отец Пашке сказал: «Я пойду, путь просмотрю, а то спуски уже начинаются». Ушел вперед, ружье оставил. Пашка взял ружье. Когда отец подошел – выстрелил прямо в голову. Упал отец. Пашка новый патрон вставляет – начал расстреливать собак. Но он еще только отца убил, как Чурбан начал упряжь грызть. Пашка пять собак застрелил, а почему Чурбана не смог – непонятно. Видно, нервничал. Чурбан упряжь перегрыз и убежал.

И, когда снова пришли на ледник, Чурбан завидел мертвого отца, подошел к Пашке и зарычал, будто сейчас загрызет.

Дед спросил:

– Ты Любомира убил?

– Я.

– Напрасно ты старался. Не выйдет Маремьяна за тебя.

И так случилось. Моя мать отказала ему. Судить ведь его было некому, никакой власти не было на острове, и никакой корабль не заходил, и люди забыли вкус хлеба. И вот, он ушел на охоту – и налетела борá – весенний ветер, холодный и острый, как лед. Десять дней дул. И Пашки не стало. Исчез. Обычно хоть что-нибудь отыскивают: песцы тело растащат – малица остается, ремни, нож, ружье. Ружье в тундре никогда не пропадает, а тут – ничего…

С любопытством слушая этот рассказ, я поражался более всего, как мальчик, в пять лет оставшийся без отца, все же выращен был матерью охотником. Здесь – безрассудная храбрость ненцев в воспитании детей. Рассказ же мне показался настолько художественным, что я его в тот же день записал, несмотря на некоторые детали, вообще свойственные сказочному мировосприятию ненцев. Которому, кстати, скоро нашлось подтверждение. Разглядывая карты – а их у меня было две: военного времени и более старая, на которой уцелели многие исчезнувшие на современных картах детали и названия, – я вдруг заметил, что на одной, военной, ближайшая к нам гора обозначена как Безымянная, а на другой сохранилось еще прежнее ее название – Нумд-Хэня. Загвоздка сразу мне увиделась в том, что так далеко на севере Новой Земли ненецкие названия редко встречаются. От оленьих пастбищ эти места отделяют полторы сотни верст, четыре залива, четыре перевала и по числу их четыре речных долины. Никакому оленеводу в такие лабиринты соваться незачем, да и охотнику в старое время тоже не было смысла: премного дичи водилось и в местах, более доступных. И, однако, на карте обозначено было название, опровергающее всю эту логику.

Я подозвал Архипа.

– Смотри: на карте здесь обозначена эта гора. Ты знаешь, как она называется?

– Нумд-Хэня.

– А что значит – Нумд-Хэня?

– Значит «дерево, вышиною до неба».

Не надо объяснять, как я был озадачен. Однако виду не подал и некоторое время наблюдал, как Архип разглядывает карту, то ведя по ней пальцем, то оглядываясь по сторонам в поисках ориентира. Он получал большое удовольствие от того, что на карте все оказывалось так же, как на местности, ни одна деталь не упущена и записана особыми знаками. Я давно заметил, что карта – как особая запись пространства – ненцев необычайно приманивает к себе, и в их лице картограф имеет преданных и глубоких ценителей своего мастерства. Сами они до карты додуматься не смогли, но в Малоземельской тундре видел я ненца, который весь огромный путь своего кочевья – чуть ли не от Канина Носа до Тиманского кряжа – вырезал особыми значками на тонких палочках вроде карандашей. Палочки эти он складывал одну к одной и мог бы, видимо, сложив все девяносто, рассказать, какие приметы встречаются ему в каждый из дней его трехмесячного путешествия: здесь вот по правую руку остается озеро с лебедями, здесь ручей – узкий, но очень глубокий, перейти нельзя, обходить надо до самого истока… А при этом на палочках острым ножом вырезаны были, по видимости, совершенные пустяки: какие-то птички, засечки, квадратики, всякие другие значки, по которым читал он, как по буквам, и которые, кроме него, конечно, прочитать никто не мог.

Но я опять отвлекся – по несчастной способности своей отступаться от темы и разветвлять повествование на бесчисленные отростки. Изумление же мое тем легко объяснимо, что, если задуматься, то совершенно непонятно, откуда такое название, как Нумд-Хэня, может взяться здесь, где полнорослых деревьев нет совсем, и если б не береговой плавник, не обкатанные морем стволы, что несут в ледовитое море таежные реки, то человеку, родившемуся на Новой Земле, вообще невозможно было бы себе представить, что такое дерево. Откуда ж тогда название? Ведь если дерево достигает неба, то это должно быть большое дерево? А таких нет и не может быть на полторы тысячи километров в округе. Полярные деревца вроде ивы представляют из себя совершенно стелющийся по земле веер веточек, переплетенных со мхом и между собою, которые обычно произрастают из чуть видимого над поверхностью земли крепкого деревянного пупка, которым дерево, как пробкой, запечатывает вход свой в землю, где оно прячет толстый корень или ствол, ставший корнем, длиною сантиметров до сорока. Сосчитывать годовые кольца надо по срезу этого корня-ствола. Но решительно нельзя представить себе, чтобы, глядя на этот упрятанный в землю ствол, у кого-то могла родиться дерзкая мысль возвысить его до поднебесья.

Архип все еще занят был разглядыванием карты, и я, как будто невзначай, спросил его, откуда у горы такое название. Он не заметил скрытого подвоха и отвечал, что гора очень высока и потому так названа.

– А кто-нибудь поднимался наверх? – спросил я, будто бы и не удивленный нелепостью его объяснения.

– Отец, должно быть, поднялся, – последовал ответ.

Впервые я слышал от него столь нелепые речи. Местность он знал превосходно и, значит, знал, что высокой эта гора никак не может быть.

Тому, что Архип стал рассказывать сущую несуразицу, я должен был найти объяснение. К счастью, его подсказал мне простой взгляд на гору: ведь, хоть ни дождя, ни снега не было, погода по-прежнему была ненастная и гора со срезанной облаками вершиной действительно отчасти напоминала гигантский пень или нижнюю комлевую часть скрытого за облаками гигантского ствола, вонзившего свои каменные корни в тундру. Такие виды на Новой Земле не редкость, и если уж воображение выстроит образ такого древа, ствол и крона которого пропадают в заоблачной вышине, то ничто не помешает ему и дальше фантазировать на эту тему, покуда ветер не раздует облака и все заоблачные кущи не откроются во всех подробностях своего естественного геологического строения. Дельная мысль пришла мне в голову.

– Архип, – позвал я. – Тебе понравилась карта? На ней все верно показано?

Он признал, что все изображено точно: река, каньон, и выше по течению, в горах, правда, будет озеро.

– Но вот эта гора, про которую ты говоришь, будто она так высока, здесь невысокая совсем, не выше других…

По быстрому сердитому взгляду, который он метнул в мою сторону, я понял, что попал в цель и он не знает, что ответить…

– Завтра мы поднимемся на эту гору и точно измерим ее высоту.

Архип молчал.

– Под облаками гора вправду похожа на нижнюю часть огромного дерева, и я думаю, название появилось из-за этой похожести, вот в чем дело, – заключил я примирительно.

– Нет, не в чем дело! – с неожиданным упрямством сказал Архип. – Не в этом дело…

Что заставляло его упрямиться, я не в силах был понять. Он замкнулся и казался даже обиженным, хотя в моих словах не было совершенно ничего обидного. Не желая портить отношений со своим верным попутчиком, я решил больше не заговаривать на эту тему. Архип промолчал до самой ночи. Когда мы залезли в палатку на ночлег, плотные тучи по-прежнему стояли над Нумд-Хэня.

Глубоко ночью я пробудился от странных звуков: казалось, над нами, пронзительно крича, носятся тысячи птиц. Часы на руке показывали три. Я откинул полог палатки. Картина, которая открылась моим глазам, была столь ужасна, что я чуть не закричал. Небо над нашими головами было безупречно чисто. В его голубоватом сиянии еще ярче сверкали звезды и месяц, но главное – прямо на месте горы, впиваясь в землю узловатыми корневищами, вздымался в небо гигантский каменный ствол, вершина которого пропадала в вышине. Вокруг этой исполинской колонны, этого черного, как турмалин, столпа, способного, вероятно, вознести на себе целый город, парили чайки, подобно тому, как несутся они вдоль скалистых берегов, оглашая воздух криками, в которых для человеческого уха необъяснимо слышится тоска покинутости и одиночества. В вышине мириады птиц блистали своими белыми крылами, и в воздухе стоял неумолчный их жалобный гомон, словно колонна представляла собой огромный птичий базар.

Я почувствовал дурноту, холодный пот, холод, сжимающий сердце. Не в силах больше смотреть на ужасающее видение, я запахнул палатку и с головой забрался в мешок, чтобы спрятаться от наваждения. Некоторое время мне еще слышались крики птиц, но потом они смолкли. Высунуться из мешка я все же не мог себя заставить. Нащупал пульс, потрогал лоб. Нет, жара у меня не было. Осмелился произнести несколько слов шепотом. Они прозвучали без искажений:

– Господи, спаси…

Впервые в жизни взывал я к Господу. Я, как и все в моем поколении, был атеистом, но в ту ночь я боялся сойти с ума. Я знал, что в Арктике нередко у людей случаются галлюцинации, слышал рассказы товарищей о самых необыкновенных звуковых и зрительных обманах, которым они поддавались, но почему-то не допускал, что подобное может случиться со мной. В том, что привидевшееся мне – иллюзия, я не сомневался. Прежде всего, полярной ночью на небе не бывает видно звезд. Небо светлое, поэтому звезд не видно – эта мысль оказалась спасительной, и я уцепился за нее, как утопающий за спасательный круг. Звезд не может быть видно – это по крайней мере я знал наверняка. Что бы там мне ни привиделось, звезд не может быть видно – и если я понимаю это, значит, способен еще мыслить здраво, способен отличить действительность от бреда…

Наутро гора была, как всегда, до половины закрыта тучами. С севера ветер нес бус – холодную водяную пыль, пронизывающую все вокруг влагой хуже дождя. О приключившемся со мною ночью я не сказал Архипу ни слова. Погода была, конечно, и по-человечески отвратительная, и неблагоприятная для измерений: давление не стояло на месте, и высотомер, работающий, как известно, по принципу барометра, как раз в такой день мог выдать показания с наибольшей погрешностью. Но после минувшей ночи ни одного лишнего часа оставаться на этом месте я не желал. Подкрепившись, мы собрали лагерь и тронулись вверх на перевал. Часа четыре длился подъем наш по дну ущелья, откуда навстречу бежал ручей мутной воды. Нелегко это восхождение нам далось, и, прямо скажем, ничто не радовало в этот день взор: мертвый колотый камень под ногами, черный глинистый сланец, кое-где покрытый осклизлым бурым лишайником, грязные массы слежавшегося прошлогоднего снега внизу у ручья да туман наверху – вот и все, что мы видели. Но всякому подъему бывает конец. Мы вошли в туман и, ломая ноги на осыпях крупных камней, вышли наконец к седловине, откуда прямой путь был к вершине Нумд-Хэня.

Чего бы только не отдал я минувшей ночью, чтобы оказаться здесь! Здесь все было реальным – ветер, камни под ногами. Проклятые камни, острые и угрюмые, как зубья затаившегося капкана, сланцы – сдавленные колоссальным давлением глины древнего моря, не заключающие в себе ровным счетом никакой, даже геологической, поэтики, нисколько не напоминающие ночной колонны, мерцающей драгоценными искрами внутреннего света – но зато реальные. Реальные, как тяжесть рюкзака. Как пот, заливающий глаза…

Через час мы достигли вершины, выйдя на открытое, ничем не защищенное от ледяного ветра плато, и целиком оказались во власти окружающего нас со всех сторон тумана. Внизу был туман, наверху – туман, под ногами – блестящая от воды каменистая пустыня, совершенно безжизненная. Без клочочка мха даже, только покрытая удивительным узором – гигантскими каменными кольцами из глыб белого кварца, выломанных мерзлотой из недр горы. Я походил взад и вперед по этому неприветливому нагорью и убедился, что мы действительно достигли высшей точки.

– Вот мы и дошли до вершины, Архип, – сказал я.

Возможно, в словах моих прозвучало невольное торжество из-за того, что я полагал, что ставлю точку в нашем вчерашнем нелепом споре. Я торжествовал победу над своим вчерашним ночным ужасом. Но я никак не ожидал услышать от Архипа ответ:

– Никто из живых людей еще не видел вершины…

Я подумал, что спорить бесполезно: с какого-то момента мы, к несчастью, совершенно перестали понимать друг друга. Высотомер был в порядке, и я произвел измерения, которые при пересчете и дали уже упоминавшуюся мною цифру – высоту 778 метров над уровнем моря, – которая на крупномасштабных картах значится как гора Безымянная.

Вся жизнь моя прошла в работах на Севере. К только что рассказанному дальнейшее прямого касательства не имеет, хотя я не позабыл о случившемся со мною на Новой Земле. Я много перечитал, интересуясь природой арктических галлюцинаций, – но эта тема слишком обширна, чтобы походя касаться ее. Я выяснил, что Архип говорил правду, и ненцы, жившие в районе Маточкина Шара, действительно называли безымянную для нас вершину Нумд-Хэня, что в буквальном переводе означает «ствол, подпирающий небо».

Прошло много лет. Теперь мне легко опускать детали, ибо значение имеют лишь немногие из них. Однажды, прогуливаясь по балкону клиники, что, подобно грандиозной архитектурной метафоре memento mori, выстроена на берегу Москвы-реки, я услыхал крик чайки, залетевшей сюда от воды. Птица неслась вдоль стен одиноко стоящего гигантского строения, словно мимо утеса, вздымающегося над морем, оглашая воздух криками, в которых столь явны для человеческого уха одиночество и тоска. Я схватился за край балконного ограждения, ибо узнал вдруг слишком знакомую картину. Я, наконец, понял, что я видел в ту ночь, много лет назад. Растолковать это понимание другим, воспринимающим мир, возможно, еще так же, как я в ту ночь, когда мне приоткрылось запредельное, я не хочу, да и не должен. Рассказав эту историю, перед Архипом я теперь совершенно чист. Для жалоб на судьбу у меня нет ровным счетом никаких оснований: лет мне не так уж мало, и болезнь, которая в конце концов заставила меня переступить порог сего печального чертога, развивалась ведь так давно, что я, по совести, должен быть ей только благодарным за то, что она не прикончила меня раньше. Ибо для больных почек Север, конечно, не самое лучшее место. К тому же у меня не меньше, хоть и не больше шансов отыграть у курносой еще несколько лет жизни, чем у прочих невольных обитателей этой гостиницы. Но с тех пор, как чайка прокричала мне, на душе у меня воцарилось замечательное, сродное счастью спокойствие. Нумд-Хэня встает в прекрасном голубом свечении ночи в обрамлении крупных звезд: часто мне снится, что я, как птица с белым сверкающим опереньем, круг за кругом скольжу по спирали к вершине величественного каменного ствола, встречая грудью нарастающий чистый холод неба. Иногда, проснувшись, я ловлю себя на чувстве, что, достигнув вершины, я сольюсь, наконец, с той догадкой обо всем, которую я так и не догадал за всю свою жизнь. Иногда к этому примешивается какая-то необъяснимая теплота: как будто я знаю, кого встречу там, наверху.

Нерест

I

Был ему сон: большая черная птица крыльями била у открытого гроба, а гроб был пуст. А в изголовье стоял маленький человек и плакал, а вокруг другие, взрослые люди стояли, скорбно глядя в пустоту гроба, и он, Мурзилка, среди них. Потом пустой гроб закрыли, забили гвоздями, и люди ушли. А большая черная птица осталась, все ходила по песку, что-то искала-искала, пока не нашла пуговицу от Мурзилкиной старой кофты.

Мурзилку душил запой. Не досмотрев дурного сна, проснулся он пьяным и несчастным и подумал, что стар уже, немощен, а гибель стоит перед ним во всей своей чудовищной силе и даже не улыбается, а просто молчит. Дом был пуст. Снаружи посвистывал ветер и цепкими коготками пробегал по стенам песок. Глянул в окно: помнилось, будто рано. С океана наползал туман, и белесая мгла почти скрыла от глаз устья и полосу прибоя, откуда время от времени долетал до слуха Мурзилки тяжелый раскат разбившейся о берег большой волны. Далеко в тумане темнел старый вездеход. На его избитой и почти расплющенной кабине, шелушащейся скорлупками отсыхающей краски, спала чайка.

Кутаясь в ватник от похмельной дрожи, Мурзилка вышел навстречу настающему дню. Было холодно, морем пахло. Он хотел было крикнуть Пашку, чтоб разогрел ему чаю, но Пашки не было, а искать он не стал, зная, что бесполезно. Пашка мог спать в кабине вездехода или сидеть где-нибудь на берегу и смотреть. Он мог часами смотреть, как набегают одна за другой волны, как нерпа ныряет у берега, или на тучи – как они ходят у горизонта, словно большие корабли. Странный он был, совершенно дикий мальчишка.

У дома на веревке висела вяленая рыба. Мурзилка зачем-то выбрал себе подсохшего гольца и, выскоблив ножом из влажной еще брюшинки мелкие, как манная крупа, мушиные яички, стал жевать. От соли захотелось пить. Он вернулся в дом, но почему-то не воды налил себе, а снова из канистры спирту и, выпив большой глоток, не стал закусывать, а только жадно потянул носом воздух, чтоб остудить горло.

Он открыл глаза и понял, что ночь, а в доме – еще кто-то.

Потом почувствовал, что тормошат за плечо, и услышал голос близко:

– К тебе солдат там приехал…

Казалось – во сне. Но опять трясти стали. Мурзилка стал подниматься, чувствуя, что не повинуется ему слабое тело его и клонится обратно в теплый, пахнущий рыбой угол постели. С трудом разодрал гноящиеся от пьянки глаза, но на душе была тяжесть, а в глазах – тьма, будто сунули под воду и не дают вздохнуть.

– Кто? – захрипел Мурзилка. – Кто здеся?!

Пашка оказался: в драной кофте, поверх другой, такой же драной, с глазами чистыми, кошачьими и зелеными. Сын.

– Солдат там. На улице дожидается…

За окном серенько было, с океана тянуло туман.

Третье лето Пашка жил с отцом на берегу. Они приезжали в июне, когда сопки на дальнем мысу еще были в снегу, а долина у моря, вылизанная дождями и туманами, казалась пустой, необжитой, навеки оторванной от всего света землей. Пашка любил это время пустоты, когда мир как бы заново рождался и в нем не было еще ни лишнего звука, ни лишнего движения – лишь чистота изначальных красок и первозданная правильная красота. Чайки кричали, кит в дальней дали, прыгнув, разбивал сверкающую пучину моря, ныряла прямо против дома нерпа в волнах, и люди не суетились в те дни, люди были людьми.

Их дом стоял на голой, черной, песчаной косе между морем и рекою. Собственно, рек было две: одна начало свое брала из озера и унаследовав добрый нрав тихой озерной воды, текла кротко и задумчиво. В сезон нереста красная, нерка, так и перла в Озерную, но в ней ловить было запрещено – заповедная. А другая, Игристая, вырвавшись весной из-подо льда, катилась с гор бешено, унося с собою стволы бревен, пучки травы, по всему дну, как гигантские жернова, ворочая камни. Прямо против дома реки сливались и устремлялись к океану вместе, в коротком этом пути перемешивая воду с необузданной и веселой страстью. Собственно, в этой Игристой и надлежало ловить рыбу Мурзилкиной бригаде, и тут, конечно, крупная была подлянка от начальства: ставить сети шли мужики на Игристую по колено в рыбе, что перла в Озерную. Как такая дурь приключилась, никто не знал: может, сначала цех построили, а потом речку заповедали, а когда заповедали, никому и в голову не тумкнуло цех на другой берег перенести: живут там какие-то бичи, и хрен с ними. Ловят же, ухитряются – и пусть горбатятся, их дело-то.

С началом нереста берег оживал: с утра до ночи стояла в воздухе крепкая ругань, столы в цеху темнели от рыбьей крови, рыба лоснилась на солнце, гроздьями мелких ягод из пленок вытрясывалась икра, Пашкины руки грубели и трескались от соли, а одежда вбирала в себя крепкий аромат тузлука. Пашка любил и эту рабочую суматоху. Он умел ругаться не хуже взрослого, курить за сараем горькие папиросные окурки, есть распаренный черный хлеб с рыбой, пить обжигающий кислый чай.

Но в этом году, по холодам, что ли, лова все не было, и отец на остаток недели отпустил бригаду домой, чтоб не томилась бездельем. Их осталось трое на косе – отец, Пашка и Григорий – пожилой мужик, бездомный и бессемейный, давно уже прибившийся к бригаде и, однако, умудрившийся так мало рассказать о себе за эти годы, что о прошлом его никто не знал, а расспрашивать бросили. Потому что у каждого бича в жизни что-то сложилось не так. И, пряча эту свою неудачу, бич по-любому либо соврет, либо смолчит. И спрашивать бесполезно. Григория прозвали «Немой», но на эту кличку он не обиделся и разговорчивее не стал. Пашка знал, что в душе Немого есть как бы запертая дверь, за которой живет еще один человек. И он все думал, что когда-нибудь Немой не выдержит, даст на него глянуть или сболтнет чего-нибудь такое, из прежней жизни. Но Григорий никогда не отмыкал запора, и узник только стонал из-за двери, когда Григорий спал.

Однажды утром, когда все трое в сарае на берегу чинили сети, Пашке сквозь привычное течение ветра послышалось буханье мотора. Он выглянул – за Игристой, у самой воды, стояла чужая ГТСка[4]. Отец бросил сеть и тоже выглянул. Вездеход на том берегу как раз выплюнул облачко черного дыма и попер через клокочущую реку, чуть забирая против течения.

– Как ножом ее режет, – то ли с завистью, то ли восхищенно сказал отец. – Вишь? А наш, как поплавок, крутится…

Отцовский вездеход давно без дела стоял на косе – старый, списанный, сильно покусанный ржавчиной, с развороченным приборным щитком и разбитыми стеклами кабины. Пашка любил сидеть в нем, укрывшись от ветра. С каждым годом вездеход все больше напоминал кучу лома на гусеницах – тут, на берегу, и железо, и люди старели быстро, – но Пашка знал, что вездеход еще жив, только потерял часть своих сил.

Чужой тягач тем временем промял себе гусеницами дорогу через кустарник на мысу, отделяющем Игристую от Озерной, опять бухнулся тупым носом в воду и, обдав стоящих на берегу людей бензиновой гарью, с ходу взял береговой подъем, остановился у дома. Из брюха его потекла вода. Пашка бросился по рваным гусеничным следам и, прежде чем в машине угасла последняя дрожь, вскарабкался наверх и чутким ухом приник к броне, слушая глухое позвякивание замирающих внутри тягача механизмов. Но в следующий миг откинулась крышка люка и появилась голова человека в шлеме.

Человек посмотрел на Пашку. Пашка узнал его.

– Привет, – сказал приезжий.

Пашка попятился к краю машины. За лето на берегу можно было наглядеться всякого народа, но одних он не любил – дурных. Они вроде и сильные и ловкие бывают, дурные, но они жадные, и эта жадность хитра, и через них всегда почти сразу приходит в мир зло.

– Брысь, звереныш! – вдруг громко вскрикнул чужой и рассмеялся, увидев, как Пашка, испугавшись, от неожиданности соскочив на песок, едва удержался на ногах.

Подошел отец. Приезжий кивнул на Пашку:

– Ну, Мурзилка, и дикий же парень у тебя! Кошкой глядит, чисто!

Отец промолчал.

– У меня в батальоне так бы не смотрел, – сказал чужой.

– А нам и так ладно, – ответил отец. – Ты по делу приехал, майор, или как?

– Так, – засмеялся приезжий, – давно тебя не видал…

Майор достал сигареты с «горбатым» (на пачке был изображен верблюд, но люди на берегу звали его «горбатым» – и никогда иначе) и закурил, подставив гладкое, загорелое лицо ветру с океана. Отец тоже закурил, отыскав в кармане мятую папиросу. Рукава красного штопаного свитера его лоснились от грязи, волосы на голове торчали в разные стороны, руки от грубой работы стали велики и красны. Рядом с щеголеватым майором отец выглядел жалким, вернее Пашка знал, что отец кажется себе жалким и в этот миг зло проникает в мир.

Пашка не верил майору. Он знал: сюда, на берег, где все пропахло сухой чешуей и даже сено на чердаке пахнет рыбой, никто не приезжает просто так. Он оставил взрослых и пошел к своему любимому месту на косе против слияния рек. Весь берег был виден как на ладони. Справа накатывал тяжкими волнами океан. До самого горизонта океан был пуст, и только над устьем, пронзительно крича, качались на ветру чайки, высматривая рыбу в волнах. Их было особенно много в этот день, и не одна, а целых две нерпы резвились там, где, закручиваясь косматыми водоворотами, соединялись течения Игристой и Озерной. Пашка с замиранием сердца поглядел вниз: в мелкой воде под берегом одна за другой мелькнули синие быстрые тени. Рыба! Рыба шла с океана в Озерную! Теперь он отчетливо видел: рыба останавливалась в горловине реки, долго пробуя воду и вспоминая ее забытый вкус, потом начинала кружиться, как в танце, потом, оставив круженье, сильным махом хвоста, как в судьбу или в смерть, бросалась навстречу материнской воде. Изредка в глубине, как зимняя луна, мерцал чешуею бок. Пашка так засмотрелся, что не заметил, как подошел майор, только почувствовал, как чья-то рука легла на голову – так, что хрустнула шея – и чужой голос сказал насмешливо:

– А ты глазастый, звереныш, глазастый!

Пашка своенравно вывернулся из-под сильной руки, но майор будто и не заметил этого.

– Нерка в Озерную пошла, бригадир! – закричал он отцу. – Уху варить пора.

Скорым шагом подошел отец, посмотрел.

– Твоя рыба, моя водка, – настойчиво лез майор. – Кой-что деньгами можно. Поладим?

Отец молчал.

– Помощника пришлю, – не отступал майор.

Отец резко повернулся к нему:

– Ты ж знаешь, нельзя тут ловить! А у меня предупреждение последнее. Все. Лишат лицензии – и давай тогда, гуляй на все четыре стороны!

Майор не смутился и, отступив на шаг, изобразил на лице удивление:

– Ну и хитер ты, Максимыч, ну и хитер…

– Чего хитер-то? – вскинулся было отец, но слова его прозвучали просительно, почти жалобно. – Мне ж жопой отвечать!

Лицо майора потеплело:

– Да тут втроем дела на час, Максимыч! – горячо зашептал он. – Половину себе заберешь, продашь потом. Кто ее метил, из какой воды она вынута? А я тебе бойца в помощь пришлю, мигом управитесь… – он еще понизил голос и доверительно взял отца за руку: – Я ж тоже человек подневольный, пойми. Начальство ждем. А начальство, оно хоть в старое время, хоть в новое – икры да водки – другого не просит…

– Выпить-то есть? – спросил отец, глядя в реку.

– Давно бы выпили, – сказал майор. – Да ты в дом не зовешь!

– А и то, – сказал отец, – в доме потолкуем…

Они пошли к дому, оставив Пашку сидеть на песке. Он слышал, как, проходя мимо сарая, отец крикнул: «Немой, водка есть!» – и видел, как Григорий, бросив сеть, торопливо зашагал к ним.

Когда чайки садятся на воду отдыхать, тихо становится на косе: к шуму волн за месяцы ухо привыкает и кажется, что все застыло вокруг и только ветер, налетающий с той стороны, откуда осенью появляются плавучие льды, сечет холодом и поселяется в ушах тонким песчаным свистом.

Пашка замерз сидеть и пошел к тягачу. Возле широкой гусеницы на песке он увидел два окурка: «горбатый» сгорел до фильтра, но в папиросе, изжеванной отцом, еще оставался табак, и Пашка сделал две кислых затяжки, укрывшись от ветра за сараем.

Когда Пашка вошел в дом, его никто не заметил. Отец спал на полу, а майор и Григорий, без сапог, босые, красные и оглохшие от водки, сидя за столом, что-то хрипло говорили друг другу, громко, запальчиво, как всегда говорят пьяные мужики, проглатывая дым и сплевывая на пол, не слушая друг друга, да и себя не слыша. Пашка не понимал, о чем говорят, да ему и все равно было: отец, открыв рот, храпел безобразно и беспомощно. Пашка потрогал его теплую руку, думая, как бы переложить его голову так, чтоб не каталась прям по полу-то, но тут кто-то сгреб его, поднял в воздух, остановившиеся голубые глаза впились в него, и рот, огненно дышащий табаком и перегаром, со злобой выцедил:

– Гляди веселей, звереныш! Гляди веселей!

Пашка плюнул в этот рот и, вырвавшись из чужих рук, бросился вон из дому. И, когда через пару дней тягач майора вновь появился на косе, Пашка не выбежал его встречать. Он не боялся злости, просто сторонился ее…

II

Обычно, едва открыв эту дверь в дом со скрипучими полами четырех комнат и зарешеченными окнами, Шварц чувствовал странное успокоение, словно только здесь он был в безопасности и мог, наконец, позволить себе быть самим собой. Особенно острым это чувство становилось в те редкие ясные дни, когда за деревьями на краю пустыря открывалась бухта и, глядя в окно, можно было видеть пейзаж, словно написанный кистью Рокуэлла Кента: бурые суровые скалы, синие воды и отраженные в них белоснежные зубцы далеких вулканов. Тогда Шварц заваривал себе огненно-красный чай, садился на стул под плакатом «Браконьерству – бой!» и сквозь решетку окна любовался картиной, по каким-то причинам так и не написанной его любимым художником.

Сегодня был как раз такой ясный день, и бухта сияла голубой прохладой. Но Шварц не стал возиться с чайником, а, как усталая собака, прошел в дальнюю комнату, лег на снятую со старого буксира койку с рундуком, используемым в рыбинспекции для хранения бумаг, и сразу уснул. Его разбудил телефонный звонок. Звонило начальство. Пришлось рассказывать, что случилось ночью и все еще напоминало о себе тупой болью в затылке. Эта ночь закончилась для Шварца в пять утра, в отделении милиции, когда под хриплую, похожую на звериный вой ругань запертой в «обезьяннике» пьяной женщины он закончил писать протокол о задержании, зная в глубине души, что это провальный протокол и никакого дела по нему не выгорит. После этого он пошел было домой – снять мокрый комбинезон – и только хлебнул досады, заметив на кухонном столике оставленную ему женой пару сухарей и остывший чайник спитого чаю. В результате, не притронувшись даже к сухарям, переодевшись только, потащился в свое логово. И тут – на.

– Ты хочешь дело в суд передавать, а где доказательства? – равнодушно спросил голос в трубке. – Чем такие бумажки писать, сидел бы дома, смотрел футбол.

Доказательств не было, хотя Шварц сам видел, как Борька выкидывал рыбу за борт: пойманный светом фары, хладнокровно и неторопливо бросал в море хвост за хвостом, так же хладнокровно выбросил сеть и, когда уже подцепили его лодку багром, омыл от налипшей чешуи руки и тоже спросил: «Где доказательства?»

– Знаешь, – сказал Шварц в трубку, – доказательств нет, но пусть ему хоть нервы помотают, слышишь? Я его все равно возьму, со всеми потрохами, я ж его знаю как облупленного, как он в прошлом году японцам целую мэрээску рыбы сдал, а погранцы и не чухнулись…

– Вот тогда и надо было его брать. И косорылых тоже, – равнодушно сказал голос. – А так… Это все пшик. Перевод денег для собственного удовольствия. При таких результатах я тебя и всю твою контору сократить буду просто вынужден. Обязан. Ты ж не в старое время живешь…

Шварц почернел лицом и хотел было что-то сказать, но в трубке пошли короткие гудки.

Шварц судорожно зевнул. За полчаса, что он проспал, появились люди. Он слышал их голоса с улицы.

На земле у входа в дом сидел шофер Саня – в свежей рубашке и джинсах, но все такой же небритый, как и пять часов назад, когда они расстались, с неизменной сигареткой в губах, потрескавшихся от ветра и недосыпа.

Рядом с Сашкой, хромая, похаживал взад-вперед Николай. Как и Шварц, он работал когда-то в море, но года три назад ему перебило ногу лопнувшим в шторм швартовым концом. После этого он списался на берег и подался зачем-то в рыбоохрану. Зарплаты тогда платили мизерные, и Шварц, впервые встретив его, так и спросил: чего ты мол, не нашел себе дельца получше? У Николая один глаз был карий, другой желтый. Карий был добрый, желтый – насмешливый и злой. Шварц увидел, как в глубине желтого заиграли искорки:

– Правду сказать?

– Говори.

– Понимаешь, капитан: сделан я по-старому, работал по-старому, ничего не нажил. Сошел на берег, думаю: среди новых-то я не смогу. Буду искать людей, которым, как мне, в жизни хрен чё обломилось. И нашел.

– Меня, что ли? – спросил Шварц.

– Ну да, – веско подтвердил Николай. – Мне в управлении вашем так и сказали: один у нас есть псих-одиночка – Андрей Андреич Шварц. Хочешь к нему? Он тебя жить научит не по лжи, не сомневайся.

Тогда Шварц мучительно переживал эти слова, а потом полюбил Николая за эту старую, не поддающуюся перелицовке человеческую выделку: он третьим в команду отлично вписался. Теперь, однако, дело оборачивалось нехорошо.

Шварц рассказал о разговоре с начальством.

– У тебя голова как? – невпопад спросил Саня.

– Голова? – переспросил Шварц, упрямо отказываясь понимать, зачем это Сашке вспоминать о том, как ночью он, поскользнувшись, чуть не раскроил себе голову о камень. – Голова-то ничего как будто, а что?

– А у меня болит, – отозвался с земли Сашка. – Надо бы ее пивком промыть, а ребята? Не хочешь полечиться «Доктор Дизелем», а?

– Иди ты, – сказал Шварц.

– Уволят, – вслух размышлял Сашка, – я себе сразу «Тойоту» куплю во-от на таких шинах – и в тундру! Всю рыбу перепорю. Хрен меня кто поймает!

– Ты-то перепорешь, – сказал Николай и сверкнул желтым глазом.

– А что? – не смутился Сашка, – хошь, иди ко мне в напарники: мы им всю рыбу выловим, тайгу попалим, а Атласово с Ключами с двумя-то карабинами вдвоем возьмем как-нибудь. Декреты объявим. По правде будем жить, по самой сокровенной правде – тогда и поглядим, кто кого.

– А меня не возьмешь? – спросил Шварц.

– Куда ж я тебя брошу? – рассмеялся Саня. – Кашу будешь варить. Законник ты. Тебе участие в боевых операциях противопоказано.

В это время зазвонил телефон.

– Во, – отреагировал Сашка. – Видать, увольняют уже.

Шварц снял трубку и услышал незнакомый голос:

– Андрей Андреич?

– Да, кто это?

– Не узнали? Даня Мальцев, из газеты. Что новенького?

– Из какой газеты?

На том конце линии образовался какой-то провал – ни звука. За это время Шварц вроде что-то припомнил, и, когда тот же голос вновь напомнил ему о себе, он, извиняясь за свою забывчивость, произнес:

– Да, конечно, Даня Мальцев. Вместе летали в бухту Медвежку осенью…

Трубка донесла облегченный вздох.

– Я спрашиваю, как там у вас с рыбой? Нерка, говорят, пошла?

– Пошла.

– А! – воскликнул Даня Мальцев удовлетворенно: – Что-то серебрится, нерка нерестится. Работаете, значит?

– Приезжай, – подумав, сказал Шварц, – если надо.

Как и все профессионалы, которым собственно известность и слава не нужны, Шварц журналистов не любил. Но Даня, как-то раз навязавшийся к нему в вертолет на облет побережья, сумел растрогать его. Когда в Медвежке по ним выстрелили из-за камней, Мальцев упал на землю и, нацелив встречь дроби длиннющий объектив, стал, как заведенный, щелкать. Его снимки очень помогли потом Шварцу, ибо запечатлели и перестрелку, и поротую рыбу, и бутылки у костра, и лица тех пьяных придурков, когда их вели к вертолету. Но главное, Мальцев не испугался, когда начали стрелять. Поэтому Шварц повторил приглашение:

– Завтра в рейд едем. Присоединяйся, если хочешь…

Сейчас-то статья в газете не помешала бы.

– Знаешь, Андрей, – замялся Даня. – Сам я не смогу. Но корреспондента пришлю – первый сорт. Прими по-отечески…

Пришла – молоденькая, большеглазая, длинноногая – настоящая соплячка. Даже удивительно стало: зачем прислали? Что такая напишет? От разочарования Шварц не нашел ничего лучшего, как сказать:

– Вы меня извините, Лена… Минут пять придется подождать… Дело.

– Конечно, конечно…

«Улыбается», – отметил про себя Шварц. И где они только эту гладкую улыбочку берут? Вместе с дипломом получают, что ли? Он видел, как она прошла по коридору к просвету двери и остановилась в нерешительности у порога, заметив распростертое на земле мощное тело Сашки. Тот мгновенно проснулся и тут же, несмотря на красные круги под глазами и ржавую щетину, отряхнув от песка голову, заложил первый круг, яростно пыхтя сигаретой:

– Девушка, а вы про меня напишете?

Она не смутилась и сказала доброжелательно:

– Если вы поедете, напишу.

Сашка предложил ей пива. Она отхлебнула: «Слишком крепкое». Сашка пошутил. Рассмеялась. «Черт побери, она что, задницей вертеть сюда пришла? – со злостью подумал Шварц, но тут же устыдился своих мыслей: Господи, вспомни себя в ее годы, когда ты…»

– Лена! – справился с собой Шварц. – Подходите, как освободитесь!

«…когда ты глушил из кружки спирт, чтобы забыть страх и отчаяние мальчика, впервые уходящего в одиночество моря; вспомни женщину, на которую ты лез и которую пытался целовать своим мокрым ртом, чтобы показать, что тебе все нипочем…»

Девочка подошла и села рядом, глядя вопросительно. Он уловил ее беспомощность. Похоже, она не знала, о чем спрашивать. А он подумал, что не знает, как отвечать.

– Рассказать про нашу работу? – бросил он ей спасательный круг.

Она улыбнулась благодарно и включила на запись диктофон.

– Только давайте так: я расскажу правду, а вы просто послушаете. А потом вы все сами увидите и обо всем хорошо напишете. Идет?

– Идет, – она убрала диктофон и приготовилась слушать.

– Вы из Москвы?

– Да.

– Так вот, процентов 80 красной рыбы, которую вы там едите, покупаете на рынке или в магазине, так или иначе добыто с нарушениями всех норм лова или просто браконьерским путем. У браконьеров есть все: целые флотилии кораблей, лодки с такими моторами, что вам и не снилось, судьи есть, милиция прикормленная – все. Но по старой памяти существует еще инспекция рыбоохраны. Она, конечно, связана со всеми браконьерскими структурами крепкими узами традиций и родства, но все-таки в силу специфики самой службы, что ли, она обязана браконьерству мешать. Или хотя бы делать вид. Когда-то мы пытались мешать им всерьез. Но теперь у нас просто не хватает сил. Он кивнул в проем двери, где валялся на траве и курил сигаретку Саня Романов. Вот: весь наличный состав. Три человека. На сто двадцать километров океанского берега и неисчислимых берегов всех речек и ручьев в этой округе… И все наше счастье цыганское – не упустить удачи, когда случай сводит нос к носу нас троих и этих… С их лодками, автомобилями, ружьями, собаками и мобильниками. Поняла?

Она кивнула. Может быть, поняла.

«Хорошая девочка, – подумал Шварц. – Надо же, на Камчатку приехала! Юлька младше ее года на три, а уже нелюбопытна, самодовольна, беспощадна. Отличница, черт побери! Гордость школы!» – Шварцу случалось думать о дочери с раздражением. Он знал, что дочь стесняется его, приучившись, благодаря матери, считать отца недотепой.

– Лена, – спросил Шварц журналистку. – А что же Мальцев тебя послал? Поопытнее не было?

– А я сама попросилась, – не смутилась она. – Интересно.

– Интересно? – удивился Шварц. – Что интересно?

– Все: земля, рыба, какие-то битвы вокруг… Вы… Мальцев сказал, что вы – Безумный Макс.

– Кто?

– Есть такой персонаж в одном фильме: короче, один полицейский, которому все по барабану, он делает как надо – и все.

– Я не Безумный Макс…

– Откуда вы знаете?

Он посмотрел на нее: на прядку пепельно-серых волос, заправленную за ушко, на доверчиво открытую линию шеи, на маленькие руки, на каждой из которых было по плетеному серебряному колечку, – и понял вдруг, что эта девочка совсем не похожа на тех, что живут вокруг, подумал, что правильность линий ее лица и рук не может быть делом случая: такая красота может родиться только в больших городах, где осколки старинных родов могут отыскать друг друга и соединиться, чтобы произвести на свет новое изящество. И тогда он понял, что и глаза ее, вопросительно глядящие на него, прекрасны, и губы ее прекрасны, что вся она прекрасна, и что если он сейчас же не избавится от этого наваждения, то ее красота сломит его и родит нежность в его сердце…

– Андрей! – вдруг громко крикнул с улицы Сашка, и этот спасительный зов вырвал Шварца из наваждения. – Андрей, тут Николай еще пивка принес, не хошь освежиться?!

Шварц вскочил.

– Лена, знаете что…

По совести, он не знал, что ей сказать. Он вдруг почувствовал, что мог бы болтать с ней бесконечно и отвечать на все ее вопросы… Это не пугало, но как-то странно волновало его…

– Давайте лучше завтра договорим… Надо бы унять этих молодцов, а то разошлись что-то, – он улыбнулся, пытаясь сообразить, прошло ли так внезапно накатившее на него чувство или было только предупреждением ему. – Это бывает с ними… Мужики ведь…

III

Лена не могла, конечно, не заметить впечатления, которое произвела на этого странного человека, о котором за пару дней ей столько разного уже довелось услышать. Полночи перед отъездом она ворочалась, все думая, что это будет, хотя надо было спать, но потом вдруг рассудила: будь что будет – но уж во всяком случае теперь Юрочкина власть над нею кончилась, а значит, вся эта затея с практикой на Камчатке имела хотя бы этот, главный, освобождающий смысл, ибо она знала, что готова отдаться даже Сашке Романову, только бы посадить пятно на всю эту подлую беловоротничковую Юрочкину философию и навеки избавиться от него.

Про Шварца она впервые услышала в редакции, когда Мальцев, расстегнув рубаху, показал ей две темные ямочки на плече, похожие на следы от ветряной оспы.

– Видала? Со Шварцем поосторожней. С ним оглянуться не успеешь, как влипнешь в какую-нибудь историю…

Она кивала, ничего толком не понимая. След от браконьерской дроби был для нее такой же экзотикой, как снежные конусы двух вулканов над городом и крабовое мясо в магазинах, но ей хотелось одного – прочь! Подальше от города, подальше от памятника Лаперузу, подальше от братской могилы времен Крымской войны, а главное – подальше от редакции, где молодые камчатские журналисты с утра тащили ее в бар, а потом предлагали ехать в Паратунку купаться в термальных источниках, а когда она не соглашалась, потому что клеили ее слишком грубо, они просто начинали грузить по полной программе. Но в результате в голове так ничего и не осталось, кроме какого-то крошева из орланов, каланов, медведей, гейзеров, вертолетов, рыбки под названием принцесса-лосось и потрясающих фотографий, в каждую из которых хотелось войти и не возвращаться. Остались еще названия: Опала, Унана, Эссо, Тигиль, Авача, Кроноки, Кихпиныч… Но что обозначали они – реки, горы или поселки, скрытые за реками и за горами, Лена не помнила. Все, что она видела своими глазами из самолета, – это засасывающую бездну из ледяных хребтов и голубых долин меж ними, куда ей так хотелось проникнуть.

С первых слов о Шварце она поняла одно: с этим человеком возможен будет прорыв туда, в настоящее, ради чего, собственно, и затевалась вся эта игра под названием практика-на-Камчатке – в пику, кстати, Юрочкиной практике-в-Праге – игра, в которой тоже надо было зарабатывать очки, чтоб не остаться банкротом, в активе которого не будет ничего, кроме воспоминания о скрежете и вони рыбного порта, куда Мальцев сводил ее посмотреть на ржавые рыболовецкие траулеры и отслужившие свой век буксиры, вытащенные на берег. Ну или другого воспоминания – о пикнике в лесу под Авачинским вулканом, когда какой-то коряк, необычайно толстый и пластичный человек из ансамбля народного танца, ловил в речке гольца, все пили пиво, закусывая сырой, чуть присоленной рыбой, а когда полезли купаться, Мальцев, поглядев на нее, сказал: «Блин, ну и ноги!», а жена Мальцева, сидя на берегу, только смеялась, зная донжуанские слабости мужа.

А потом еще вечером сидели в баре, и Степа с Мальцевым как следует набрались, и, когда речь зашла о Шварце, Степа вдруг завелся:

– Как ты не понимаешь, что твой дорогой Шварц – это вообще анахронизм… Не хочет мол, приспосабливаться – и все тут. Торчит, как лом, в потоке времени! А на самом деле его несет, как щепку, стаскивает к самому краю и скоро выбросит вообще из современности!

– А некоторые не умеют меняться, – спокойно сказал вдруг Мальцев. – И это не значит, что они хуже или лучше других, понимаешь? И вообще я только о том, что Шварц – один из самых настоящих людей, которых я встречал в жизни. А если посчитать из всего нашего народишка, то настоящих-то сколько там наберется?

– Ну а ты-то сам настоящий? – вонзил Степа.

– Не-а, – расхохотался ему в лицо Мальцев, – я мультиплика-ци-онный персонаж масс-культа.

Лене Шварц понравился. Понравилась его нескладная длинная фигура, понравилось лицо с усталыми, близко посаженными глазами и остреньким носом, в форме которого оставалось что-то детское, понравилось крепкое сухое рукопожатие, которым он приветствовал ее, и этот ясный, беспощадный монолог, которого он попросил не записывать, и эта его братва, с которой завтра ей предстояло покинуть город на краю земли и очутиться там, за пределами вообразимого, где дикие звери пьют воду диких рек. Она вдруг почувствовала себя ужасно беспомощной перед тем, что надвигалось на нее из будущего. Настоящее. Ее отец тоже так всегда говорил – «настоящее». Он геологом был, на Камчатке работал, в Средней Азии, и настоящее – она чувствовала – для него было там, в экспедициях. А в городе для настоящего не хватало чего-то: как не было в городе чистой, нехлорированной воды, так и настоящего не было. В экспедиции отец давно уже не ездил, занимался экспертизой проектов разработки открытых месторождений совместно с иностранцами, но Лена видела, что он томится от того, что так накрепко застрял в этом чуждом мире, который поймал-таки и его. И хотя она знала, что ее век будет еще жестче, пока оставалась возможность, ей хотелось хотя бы одним глазком заглянуть туда, где бывал отец – в настоящее.

Утром на город пал туман. Лена шла на площадь почти вслепую, держа направление на глухие переборы железа в порту и пронзительные скрипы старых портовых кранов. Она обошла площадь кругом, однако грузовика не обнаружила. Но не успела она пожалеть себя, как заметила бредущую ей наперерез долговязую фигуру. Это был Шварц.

– Привет! – закричал из кабины Сашка, заметив ее. – Заблудилась? А мы видим: ходит кругами, ходит…

Она пожала плечами:

– Туман…

Сашка захохотал. Он сбрил свою жуткую щетину и выглядел чуть более цивилизованно, чем вчера, но, глядя на него, она все же не могла не вспомнить об Эрике Рыжем и его норманнах, лица которых, должно быть, тоже несли на себе печать грубого, нерассуждающего мужества, закаленного походами в бескрайних северных морях. Шварц был в заношенном черном комбинезоне, с кобурой на боку. Это произвело на нее впечатление. Из любопытства она пристально взглянула в его глаза, чтобы проверить свои вчерашние догадки. Шварц, однако, встретил ее взгляд совершенно спокойно и только, немного, может быть, удивленно.

– В кабине поедешь? – спросил он.

Она подумала, что с Сашкой ей будет проще и кивнула.

– Тогда садись, – сказал Шварц. – Только давай прежде с Николаем познакомлю…

В крытом кузове оказался невысокий, сухой, темнокожий, как индеец, мужик с дикими и бесстрастными глазами, один из которых к тому же оказался совершенно явственного желтого цвета. В ответ на ее приветствие он молча кивнул и поглядел на нее оценивающе – так, что она ощутила холодок меж лопаток и вдруг подумала, что путешествие с таким попутчиком может оказаться чем-то совсем иным, нежели то, что она представляла себе накануне. Из открытой двери кузова вдруг пахнуло на нее запахами мужского быта: какой-то кислятиной, табаком, резиной… Ей стало не по себе. Но уже в следующий миг Сашка, приоткрыв дверцу кабины, закричал:

– Чего стоим-то?

Шварц подсадил ее на подножку, Сашка радостно хохотнул, и они поехали. Повернувшись к Сашке, она спросила:

– А что это за мрачный дядя там, в кузове?

– Коля, что ли? – догадался Сашка. – Он не мрачный, просто разговаривать не любит. Что, понравился?

– Нет, – отрубила она.

Они ехали и ехали в тумане, все время вверх и вверх, как будто забирались в небо, но кругом была обычная земля и серые косматые силуэты – тайга, наверно. Раз сто они останавливались для каких-то проверок, но ничего не обнаруживали, так что ей все это стало потихоньку надоедать, как вдруг Сашка остановил грузовик.

– Что? – удивилась она.

– Вылезай, приехали.

Лена огляделась. Дорога, по которой они ехали, расползлась вширь, разлилась в стороны мелким черным песком. Слева высилась целая гора этого песка, у подножия которой в бессильной неподвижности покинутого механизма застыл экскаватор. Вокруг сквозь туман проступал лес.

– Ну что, расходится погода? – раздался голос Шварца с Сашкиной стороны кабины.

– Да, – согласился Сашка, спрыгивая на землю и закуривая. – Часам к одиннадцати совсем развиднеется.

– Давай поглядим, почем золото, – сказал Шварц.

Николай выбрался из кузова и тоже закурил. Она заметила вдруг, что он хромает, деревянно переставляя по песку правую ногу. Эта хромота, в дополнение к желтому глазу, особенно не понравилась ей – за всем этим угадывалось не просто несчастье, а неудача, неудача прожитой жизни, чего она не любила и боялась. Ее не устраивала неудача как итог. И страшил разум, исковерканный несостоявшейся судьбой. Без охоты она подошла к мужчинам, стала рядом. Шварц тронул ее за руку.

– Тут золото пробуют мыть, – пояснил он, – и сюда они каким-то пылесосом выбрасывают промытый песок. В прошлый раз они этим песком речку совсем перекрыли. Велели им прочистить. Но, думаю, ни хрена – золото-то дороже…

– Какую речку? – спросила она, чтоб избавиться от неприятных мыслей.

– А вот, за песчаной кучей.

– Там, что, тоже рыба водится? – удивилась она, не видя никакой речки.

– У нас везде рыба водится, – засмеялся Сашка и, повернувшись к Шварцу, сказал: – С тобой сходить, Андрей?

– А что ходить? И так все ясно: я одним глазом гляну только…

Шаги Шварца зашуршали далеко по песку, она осталась наедине с незнакомыми мужиками.

– Саш, дай закурить, – попросила она, чтобы выиграть время.

Сашка дал, но хромой все сверлил ее огненным оком.

– Почему людей нет? – спросила она, старательно делая вид, что не замечает его назойливости.

– Суббота, – сказал Сашка, – прииск закрыт.

– Тут прямо золото, что ли? – спросила она, чувствуя, как невероятный взгляд хромого грызет ее. Уж это было почище Юрочки.

– Да тут везде золото, – серьезно сказал Сашка. – Разве рыба – не золото? Страну могли бы поставить на рыбе на одной…

– Гляди-ка, эконом, – услышала она вдруг незнакомый хриплый голос. – Уж больно ты разговорчивым стал, Сань…

– Брось приставать, – сказал Сашка и загасил окурок. – Не трогай. Не твое.

Вот оно как, – подумала она, – меня, значит, меж собою уж поделили. Так вот оно твое настоящее, папа, или само настоящее стало другим?

– Ты че психуешь? – спросил Сашка, когда снова поехали. – Не любишь, когда на мозги капают?

– Не люблю.

– И я терпеть не могу, – сочувственно подхватил Сашка. – Как начнут мне мораль читать, я удушить готов.

Она засмеялась, выпуская из груди противную нервную дрожь.

– Слушай, – взглянула она на Сашку. – А зачем ты в рыбоохрану пошел?

– Как это зачем? – не отрывая взгляда от дороги, переспросил Сашка.

– Ну, не знаю, может, ты «зеленый», браконьеров сильно не любишь…

Сашка задумался:

– До браконьеров мне все равно, – сказал он наконец. – Просто это жизнь такая, понимаешь? Вот мы с тобой едем сейчас, как гуляем, а осенью, когда снег выпадет, от города в двадцати километрах – как на луне. Ни души нет, только река, да мороз, да рыба. Да медведи ходят, лощавую ее жрут до отвала. Красота! – Сашка завращал глазами, пытаясь выразить переполняющие его чувства. – А когда еще гаденышу какому-нибудь задницу прищемишь…

– Понимаю, – сказала она. – Сам процесс нравится, значит?

– Точно, – кивнул Сашка. – Сам процесс.

Он почему-то засмеялся и вдруг в упор посмотрел на нее:

– А у вас в Москве, что, все такие тоненькие?

– В каком смысле?

– Да в прямом… – правой рукой Сашка вдруг притянул ее к себе так, что ни пикнуть не успела, ни дернуться, только почувствовала, как его большая ладонь осторожно ищет под кофточкой грудь.

Она дала ему нащупать бугорок с круглой пуговкой соска (на тебе, Юрочка!), потом высвободила руку и, не вырываясь, не царапаясь, не крича, очень спокойно ударила по лицу. Сашка сразу отпустил ее и вцепился в руль, ибо машину бросануло-таки в сторону. А она, кажется, не рассердилась даже, поправила кофту и поглядела на своего соблазнителя.

Сашка, не глядя на нее, облизнул разбитую в кровь губу.

– Я не хотела до крови… Просто, чтоб ты не смел…

– А, черт, – захохотал Сашка. – Нашло на меня, как на пацана… А ты молодец. Не думал, что в Москве такие харáктерные есть…

– А ты, что, много москвичек напроверял?

Сашка заржал, будто от удовольствия:

– Не… Это я так, вообще – люблю девчонок!

– Это правильно: бабники – это научно доказано – и живут дольше, и пьют меньше.

– Да? – радостно удивился Сашка. – Это надо будет как-нибудь бабе моей втолковать…

– Кому? – удивилась она.

– Бабе моей, – повторил Сашка. – Че уставилась? Не похож я на женатого?

Она отрицательно покачала головой.

– Ну и отлично, – обрадовался Сашка. – А то я от них устаю, от женатых. Особенно, знаешь, бывают ручные совсем. Даже вот напьется человек, орлом глядит, песню орет, а ведет его – баба.

– Ну а ты, – полюбопытствовала она, – тоже ручной?

Сашка улыбнулся и лизнул разбитую губу:

– Откуда я знаю? Сама суди…

Она оценила Сашкину хитрость.

– А Шварц?

– Шварц? – увлекающийся Сашка не заметил поворота в разговоре. – Со Шварцем какая-то история. Ему бы развестись, а он живет. Ему ж ничего, кроме воли, не надо…

Она вспомнила растерянно-нежные глаза Шварца и подумала, что чутье все-таки не обмануло ее, и во всей этой истории Сашка не знает одного: как устал Шварц от своей свободы…

IV

За весь день они не встретили ни души. В конце концов она просто задремала под ровное гудение мотора, но тут дорога вывернула на заросшую кустарником кочковатую равнину и то, что она увидела, чуть не заставило ее вскрикнуть: во весь горизонт над вершинами деревьев вставала громада ледяной горы. На много километров вокруг вся видимая земля устремлялась к ее подножию, утонувшему в глухой тайге, издалека похожей на бурый мох. Из этого мха вырастал исполинский конус, белоснежная вершина которого сияла в холоде неба. Над вершиной, безобидное с виду, зависло облачко пара, напоминая о том, что в недрах горы глухо идет какая-то неведомая работа.

Гора так и не отпустила их от себя. И, когда вечером они сели ужинать, спрятав машину в кустах у переправы через большую реку, ее вершина по-прежнему парила над миром, как безмолвный страж. Надо было встать и уйти подальше ото всех, сесть, обернуться камушком, и просто смотреть на эту гору, и впитывать взором, впитывать… Но вперемежку шли мысли о том, какого черта она вообще оказалась здесь, в этом миксере человеческих судеб или, что однозначно, в пропыленной кабине старого грузовика и кому это было надо – столкнуть их здесь со Шварцем, потом вмешать в дело хромого, протрясти это все полторы сотни километров по бездорожью, обдать жизнерадостным Сашкиным смехом и вывалить, наконец, на этом берегу, в виду этой горы, с ощущением, что за эти сутки она прожила целую жизнь, хотя ровным счетом ничего с нею еще не случилось. Причем она понимала, хотя еще и очень слабо, что по какому-то большому человеческому счету эта жизнь – она не то, чтобы ценнее, но как-то всамделишней всего пережитого ею самостоятельно до сих пор, за исключением некоторых мгновений детства…

А Юра – тьфу.

Но, может, это и было настоящее, которого она искала?

Что-то должно было произойти. Она поняла, что в ее чувства примешивается и страх – именно теперь, когда душа полна была восторга. Хотелось костра, но Шварц, вопреки ее ожиданиям, костер разводить запретил. Поэтому они сидели вчетвером возле гудящей паяльной лампы и слушали, как раскаляемый струей голубого пламени, направляемого согнутой трубой, гулко ухает закипающий чайник.

– Тут вообще место такое… – вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Сашка.

Она поняла, что тому надоело молчать и он рвется рассказать какую-нибудь историю. Желтый глаз Николая сверкнул огнем, и глухой его голос прокашлял неодобрительно:

– Что за «такое»?

– Оживленное, – уже пустился в рассказ Сашка. – Если и возьмем кого, то тут, на этом броде. В прошлый раз майора Коблева прихватили. Вот это было дело… Голливуд!

Сашка сделал паузу и прикурил от огненной струи лампы.

– Майора этого мы давно ловим. Очень уж, сволочь, браконьерствует. И вот на этом самом месте засекаем – с той стороны реки вездеход. Все, как обычно: я за руль, если догонять придется. Двое наших по краям дороги, вперед Шварца с жезлом выпустили. Только его из воды выперло – Андрей его тормозит. Тот по газам! Чудом он Шварца тогда не зацепил. Я мотор завожу, смотрю, кто-то из наших ему на крышу запрыгнул, вцепился, как кошка, и к кабине ползет. Гоню. Но только бесполезно. Он по тундре на гусеницах быстрее меня. Гляжу – блестит в колее. Рыба, мать твою! Рыбу выбрасывают! Жму еще и вдруг – чуть в зад ему не въехал. Выскакиваю – Николай уже наверху сидит, этого гада держит.

Сашка затянулся и многозначительно сплюнул.

– Оказалось, майор люк задраил, прет себе и прет, ничего с ним не поделаешь. А Коля по морде вездехода сполз и курткой окна ему закрыл. Майор наверх – а Коля его ракетницей по башке. А я солдатика взял, который из кузова рыбкой сорил… Только все равно не засудили его, отмазали вояки. Дело даже завели, штраф хотели им впарить в триста тыщ – а как с гусей вода. Теперь опять он по этим местам шарится. Чуть к ним начальство – они майора на заготовки. А сейчас мне точно известно – они начальство ждут…

Она посмотрела на Сашку и впервые, кажется, увидела его каким-то другим взглядом; потом попыталась представить себе своих однокурсников, атакующих вездеход, и поняла, что это не смешно, а даже неприлично отчасти. Но уж они бы нашли, что сказать в свое оправдание! Чего-чего, а слов им всегда хватало!

Она впервые осмелилась обратиться к Николаю:

– А как же вы так смогли, с больной ногой-то?

– Вот так и смог, – отрубил он, не оставляя ей возможности для продолжения разговора.

Шварц встал и хлопнул себя по карманам:

– Ты бы сдерживал, Коля, себя…

Тот промолчал. Сашка достал откуда-то карты и, перетасовав, спросил, явно желая разрядить напряжение:

– Ну что, в дурачка сыграем?

Никто не ответил.

– Я по берегу пройду, – сказал Шварц. Ничуть не расстроившись, Сашка сдал на двоих и, насвистывая под нос какой-то дурацкий мотивчик, тут же выиграл у Николая первую партию.

– Подставляй нос.

Ей неприятно было, что Сашка хлещет по носу проигравшего партнера, а тот терпит, как будто они балбесы какие-то, а не герои.

Они ведь были герои?

Как аргонавты в старину. Наверняка, и аргонавты были грубым мужичьем и охальниками.

Николай тем временем снова проиграл. Воодушевленный Сашка не мог сидеть спокойно и, отсчитывая удары по носу Николая, то и дело оборачивался к ней, как бы приглашая разделить с ним радость победы. После каждого удара желтый глаз Николая прищуривался, непроизвольно наполняясь слезой.

Ей стало не по себе.

– Это он ради тебя, – с усмешкой сказал Николай. – Вишь, как расстарался…

– Знаете что…

Собрав грязные миски, оставшиеся после ужина, она спустилась к реке и тут терла их черным мелким песком, чувствуя, как на глаза навертываются слезы бессилия и обиды. Какого черта этот старый импотент приклеился к ней? Ей-то какое дело до его комплексов?! Но не успела она вымыть и пару мисок, как услышала за собой шаги. Это был Николай. Он шел прихрамывая, и, конечно же, молча, держа в руке котелок. У воды он сел – с видимым трудом – и принялся драить песком сначала внутреннее, блестящее вместилище котелка, а потом внешнюю его сторону, дочерна закопченную огнем. Она смотрела на его шею, красную и жилистую, как канат, и вид этой шеи почему-то внушал ей все большую уверенность в том, что молчит он нарочно, назло ей, и будет молчать, пока воздух не лопнет от этого молчания.

– Эй, дядя, – вдруг произнесла она. – А ты чего такой злой?

– Боишься, укушу?

– Нет.

– Тишины боишься, людей боишься, себя боишься.

– Я недобрых боюсь. Вам-то я ничего не сделала, а вы уже с меня пошли шкуру драть, как будто я вам зачет должна сдать по физкультуре.

Николай помолчал:

– Я тебя не виню ни в чем. Только, думаю, не надо тебе было с нами ехать. Очень плохая примета – баба на корабле…

– Ах, вот в чем дело! – попыталась возмутиться она.

– Да, в этом, – упрямо сказал хромой.

Ей и в самом деле надо было уйти подальше от всех, притвориться камушком и смотреть на эту гору весь вечер и всю ночь. А она осталась с этими мужиками, среди которых только Сашка, может, и был счастливым. А остальные были так переломаны настоящим, что один вид ее, нетронутый и ничем не опаленный, вид человека, не знавшего боли и к боли не привыкшего, да еще холеного по-московски и по-московски же, без сучков и задоринок выделанного природой, заставлял этих несчастных беситься. Каждого по-своему.

Один любил своей нелепой любовью.

Другой так же уродливо ненавидел…

Как же она сразу не поняла?!

Секунда длилась, как вечность.

– О, господи, – вскрикнула она и, бросив посуду, побежала вдоль реки.

V

Она шагала вдоль берега, не разбирая дороги, ослепленная болью и окончательно потерявшаяся, ибо она не помнила себя и не знала, что с нею, как вдруг тяжелый плеск и шумное мокрое дыхание какого-то крупного существа остановили ее. Волна мурашек пробежала от затылка до пяток. «Одна по лесу не…» – так говорил Мальцев. Медведь?!

Оказалось – Шварц. Совершенно голый, он почти неподвижно парил в плотной воде реки, иногда всплескивая руками и делая шумный судорожный вздох. Увидев ее, он перевернулся на живот и как-то смешно на секунду поджался в воде, как всякий человек, не ожидавший, что его застанут за купанием.

– Я отвернусь, – сказала она.

– Да, – сказал он, вылезая на берег и, судя по звукам, торопливо вытираясь. – Вода холодная, снег в горах еще. Но после нее лет на двадцать моложе себя чувствуешь, честное слово. Люблю купаться здесь.

– А сколько вам?

– Тридцать шесть, а что?

– Морщин у вас много.

– Да, – сказал Шварц. – Морщины – это ничего.

Сгущались поздние сумерки. Стремительная вода реки, прежде воздуха вобрав в себя ночные тени, казалась почти черной. Над лесом, подсвеченный розовым закатным облаком парил снежный купол горы.

– А хотите тоже искупаться, Лена? – вдруг спросил Шварц.

– Здесь?

– Конечно. Я отвернусь.

– Да, наверно…

Шварц подошел и посмотрел ей в глаза. Желая понять, чего же хочет он от нее, она вдруг опять угадала в его взгляде то самое призывное выражение, что когда-то поразило ее при первой встрече с ним. Это длилось одно мгновение, но душа опять ожила и забила крылышками – и будь, что будет: то, что происходит здесь с ней, никого не касается!

Он достал из кармана комбинезона маленькое, смятое и уже влажное махровое полотенце.

– Возьми. Окунешься – сразу растирайся…

Ступив в воду, она испытала чувство, будто попала ногой в жидкое, ледянистое стекло. Лена бросилась вперед, но холод оглушил ее, лишил дыхания, и только на какую-то долю секунды она почувствовала вокруг пульсирующе-живое: плоть реки, которая, однако, была так беспощадна и сильна, что, несомненно, скомкала и унесла бы ее, если б она не рванулась, как рыба, к какой-то мели, и, почувствовав под собою дно, попросту не заорала:

– А! – а! – а!

Шварц бросился к ней, ошеломленно глядя на ее тело своими безумными глазами:

– Лена, что с вами?

– Ничего, – сказала она. – Отвернись.

Впечатление было, будто с нее содрали кожу.

Она не спеша вытерлась и оделась, теперь действительно ощущая во всем теле счастливый холодный звон. Потом подошла к Шварцу, села рядом и улыбнулась. Шварц тоже улыбался и молчал. В улыбке его сквозила какая-то горечь, словно бы извинение за то, что он не делает того, чего она ждет от него. Она вздохнула и села на бревно у самой воды. Шварц покорно примостился рядом – так, что протянув руку, мог бы обнять ее. Но он не обнимал.

Внезапно, рассыпая золотые в последних лучах солнца брызги, на перекате ударила огромная рыба.

– Что это? – прошептала она.

– Чавыча на нерест идет, – с какой-то неясной нежностью сказал Шварц. – Вот ведь тварь: без страха и без греха.

– Без греха? – изумилась она. – А при чем здесь грех?

– До нас на этой земле жили ительмены, – с тем же странным глубоким чувством проговорил Шварц. – Иногда мне кажется, что их голосами говорит земля. Целый народ не может исчезнуть бесследно. Их завещание – природа, которую они сохранили в неприкосновенности…

– А вы философ, Андрей, – сказала она и поцеловала его первая. У него были сухие, горячие губы и такие сильные руки, что она вся хрустнула под его ладонями. Он долго и нежно пробовал ее губы на вкус, потом сказал:

– Сладкие…

И в тот же миг отпустил ее.

Она еще ждала чего-то, но он вдруг встал, почему-то усмехнулся и произнес:

– Ну ладно, хватит сидеть, пойдем в лагерь.

Она подчинилась, понимая, что Шварц уже никогда не откроется ей.

Она наскоро выпила чаю, раньше всех забралась в кузов и лежала там без сна, то ли несчастная, то ли счастливая, слушая, как снаружи разговаривают мужчины и смеются смачно и грубо.

– Я на улице посплю, – сказал потом Николай.

Дверца кузова открылась, и Сашка, чертыхаясь, полез в свой угол, за ним Шварц, двигаясь почти неслышно, шикал на него:

– Тише ты! Дай девочке поспать…

VI

Он так ничего и не сказал ей, не протянул руку, не прижал к себе, хотя знал, как она ждет его. Ему ли, рассыхающемуся без любви, как старая лодка, не желать ее нежности, чтобы хоть на время унять жар изъедающего нутро огня? Но что огонь? Вспышка, даже неспособная его как следует ослепить. Она еще узнает любовь, настоящую любовь, без него. Потому что он, видно, создан был не для любви. Его настоящим было одиночество.

Шварц расстегнул спальный мешок и сел. В кузове было темно и душно. Вслепую, натыкаясь на чье-то тряпье, кружки и хлеб, он принялся нашаривать Сашкины сигареты. Сашка встрепенулся:

– Ты чего?

– Дай сигареты, покурить хочу.

Сашка тоже пошуршал и сунул ему в ладонь коробку с прижатой к ней зажигалкой.

– Царапнуло? – сонно спросил он.

– Да, – сказал Шварц, чтоб не влезать в долгие разговоры и толкнул дверь наружу.

На воздухе сразу стало легче дышать. Под луной серебристо мерцала река, окруженная синими тенями леса. Шварц двинулся к воде. «Царапнуло…» – про себя повторил он. Откуда-то Сашка знает… Видно, с каждым это случается.

В жизни своей он старался поменьше думать о женщинах. Но этой ночью ему хотелось думать только о них. О ней, вернее. Конечно, она нравилась ему. Но есть непреодолимые обстоятельства места, образа и времени действия, которые никогда не дадут судьбам соединиться. Она уедет туда, в свой город. А он останется здесь, под вулканом. Играть в любовь он не умел. Значит, и пусть…

Он сел на камень и закурил. Река ворочалась в ночи, поблескивая лунной чешуей, как живая.

Конечно, я мог бы показать ей чудо, – глотая горький дым, думал он. – Я мог бы рассказать ей… О чем? О том, чему сам удивлялся всю жизнь. Об этой реке, от истоков до устья сильной и своенравной, как дракон… Но разве она захотела бы слушать? Глупая маленькая девочка – ей нужны слова любви, чтобы быть счастливой… А он… Он не хотел расставаться со своим одиночеством. Одиночество делало его чутким и прозорливым. И этот дар он не променял бы ни на ослепление счастливого любовника, ни на покой благополучной семейственности. Другое манило его: этот мир под пологом неба с приливающей луною и обнажившимися минералами звезд. Между тьмою нижнего мира и чернотою неба тоненькой, похожей на плесень пленочкой наросло живое, перемалываемое ненасытной драгой человечества. Он чувствовал свое ничтожество перед этой махиной, перед каждой вонючей трубой, изливающей в море помои и презервативы города. Он знал, что их ночной дозор смешон, коль уж основой нынешнего процветания человечества стало обязательное убиение живого. Но он неизбежно возвращался сюда, на берег реки под вулканом – просто потому, что здесь жизнь еще билась, бурлила, прорастала тундровым ягодником, шумела дремучей, непролазной тайгой, из глуши которой Великие Шаманы народов, когда-то населявших эту страну, оседлав небесного волка, поднимались к самым звездам, чтобы духи поведали им о том, как правильно жить, не оставляя на земле следа.

Шварц докурил сигарету. Шипел ледяной кипяток воды. Словно нож, рассекая ее, шли к верховьям реки огненные рыбы. Посвистывала трава, напившись за день солнца и влаги. На миг все стихло, и тут же у самого лица почувствовал Шварц взмах огромных крыл: это вместе с холодным ночным ветром сорвался с вершины вулкана Кутх – черный ворон, птица грома. Шварц не знал, что предвещает появление птицы. Но ему показалось, что мудрый ворон пророчит удачу.

Он вернулся к машине. Девочка спала, но ее близость больше не волновала его. Шварц лег на спину и сразу уснул.

VII

Утром опять был туман, холод, серость. Завтракали остатками вчерашнего ужина, пили чай – почему-то без сахара, – Сашка курил, пытался шутить, но шутки были глупые и от него пахло псиной. Николай, выбравшись из-под стланика, где он всю ночь хоронился от комаров, даже не умываясь, всыпал себе в кружку полпачки заварки и, выпив это зелье, тут же засверкал желтым глазом. Шварц отчужденно смотрел куда-то вдаль. Ей впервые стало почти до слез жаль себя, и она подумала, что вообще зря ввязалась в эту затею, в это безнадежное, в сущности, дело: ни один браконьер не сунется сюда, в эту комариную глушь…

Она снова мыла посуду, с ожесточением терла миски черным песком, чувствуя, как слипаются пальцы от холодного жира, и вспоминала почему-то свои прошлогодние каникулы в Крыму, жаркие горы, синее море, кофейни и музыку на берегу и дикий утес в глубине заповедной бухты, где она однажды всю ночь просидела с каким-то харьковским пареньком, которого звали Олег и который от заката до рассвета рассказывал ей про скифов и тавров, про Митридатову стену и самого Митридата – последнего грека, не пожелавшего стать римлянином, про все – про все, и про аргонавтов, разумеется, тоже, хотя они плыли в Колхиду и их «Арго» не мелькнул бы даже на горизонте, когда засиял рассвет. Наверное, это и была любовь – только тогда она не поняла этого. И так появился Юрочка и его отстойные друзья, с которыми, конечно же, теперь-то уж точно будет покончено. Почему «теперь» – она не смогла бы объяснить, но про «покончено» знала наверняка. «Потому что каждый настоящий выбор, проклятые сосунки, имеет и свою настоящую цену, будь то любовь, будь то одиночество, – так бы она сказала им. – А вы хотите ставить – и выигрывать, ничем никогда не рискуя. Вот…»

За кустами зарокотал мотор грузовика. «Слава богу, – подумала. – Уезжаем отсюда». Мучительно захотелось обратно в город, где был горячий душ и Мальцев с его наивной, но трогательной опекой.

Она собрала миски и поднялась наверх. Мужчины ждали ее у машины.

– Поехали? – спросил Сашка, взглянув на чистую посуду.

– Домой? – невольно вырвалось у нее.

– Нет, – сказал Шварц. – Сперва в устья́ спустимся, там поглядим.

Она почувствовала, что не выдерживает.

– А чего глядеть-то? – выпалила с неожиданным раздражением. – Какого черта ловить в такую погоду?

Шварц усмехнулся. Николай выругался и сплюнул через плечо:

– Так и сглазить недолго…

Она поняла, что ляпнула что-то не то. Словно порвалось что-то: Сашка дымил в кабине, молчал, как пень. От вчерашней его грубоватой игривости и следа не осталось. Она приготовилась терпеливо вытерпеть это испытание окуриванием и молчанием, но через некоторое время Сашка сам спросил – не то обиженно, не то разочарованно:

– Надоело с нами, что ли?

– Нет, – сказала она. – Просто устала. И не увидела ничего.

– Как это «ничего»? Все ты увидела.

– Что?

– Что надо.

Из леса дорога вывела на сильно заболоченную, поросшую диким шиповником равнину. Повсюду перламутром отраженного неба блестела вода. Вот-вот, казалось, пойдет дождь. Она закрыла глаза, чтобы не потеряться в этом однообразии. Сашка упорно вел буксующий и задыхающийся грузовик к краю земли – голому песчаному гребню, за которым сквозило унылой пустотой серое небо. Когда он достиг цели, ветер из-за гребня ударил по стеклам кабины мелким песком. Она открыла глаза. Перед нею был океан. С тяжелым гулом волны разбивались о черный пляж, заваленный грудами белых, как кости, веток. Над океаном низко шли тучи, добавляя мрачного торжества музыке серых волн, которые били в берег неторопливо, но с такою спокойной силой, что под ними вздрагивала земля.

– Повезло нам! – опять заорал Сашка весело. – Тихо сегодня! А то б не проехали, до самых колес волна добивает!

Страшно было спокойствие океана. Она подумала, что если бы вдруг его волны подступили к крымским берегам, то любимые ею набережные, кофейни, виноград у мансарды, резные зеленые тени, улитки и даже та одинокая скала, где мальчик Олег всю ночь по-своему признавался ей в любви, – все это в один день было бы смято, выстужено, замыто черным песком…

Они поехали по прибойке, но на этот раз недолго: пляж рассекала река.

– Ну вот, – сказал Сашка, заглушая мотор. – До устьёв добрались. Отсюда к дому двинем…

Снаружи был ветер. Там, где река вливалась в океан, на мутных волнах качались чайки. На противоположном берегу Лена заметила домик – тоже черный, почти сливающийся с бесконечными песками побережья. Рядом с домиком стояла какая-то расплющенная гусеничная машина, каких она прежде не видела. Людей не было.

Все выбрались из грузовика. Шварц достал бинокль и со своею почти комичной серьезностью принялся разглядывать другой берег в бинокль. Ей было холодно и хотелось есть.

– Э! – позвал вдруг Шварц.

– А? – отозвался Сашка.

– Приготовьтесь-ка к работе.

– А что там? – спросил Николай. – Опять в Озерной ловят?

– Двумя сетками нерку берут.

Она ничего не могла понять, и, даже когда прыгающим, выпуклым глазом бинокля поймала трех человек, копошащихся у воды под тем берегом, ей все неясно было: они кто – браконьеры, что ли?

Все совершалось непонятно и до странности медленно. Сашка сплевывал, хлопал себя по карманам, проверяя, положил ли в комбинезон сигареты и спички; Николай, надев болотные сапоги, принялся грызть сухарь. На том берегу тоже никто особенно не беспокоился. Трое долго и бестолково топтались на песке, но потом один из них, в оранжевом, с явной неохотой вошел в холодную воду реки и стал вытягивать из воды какие-то веревки.

– Снимают сетку, – отобрав у нее бинокль, сообщил Шварц.

Сашка перестал, наконец, ощупывать себя и подошел к нему ближе.

– Ты думаешь что? Лодку надувать будем? Снесет ведь в океан…

– Унесет к чертовой матери, – подтвердил Шварц. – Если на лодке, то выше соваться надо, километра на полтора.

– А ты дай ракету, – посоветовал Сашка. – Мурзилка, он пугливый, пришлет вездеход.

Шварц дал ракету.

Она неярко погорела над рекой и погасла, никем, кажется, не замеченная на том берегу. Шварц, однако, продолжал смотреть в бинокль.

– Сам поведет, – сообщил он, наконец.

– Кто?

– Мурзилка, бригадир ихний.

– А почему «Мурзилка»? – спросила она.

– Да потому что он такой… замурзанный весь, – встрял Сашка. – Драный, как старый мишка плюшевый…

Николай повел на Сашку желтым глазом.

– Ну ты даешь… Фамилия у него Мурзин. Александр Максимыч Мурзин, тебе тезка. Ты человека брать собрался, а как зовут – без понятия?

– Не боись, без фамилии разберемся, – хохотнул Сашка.

Между тем вездеход – плоская коробочка на гусеницах – задымился на том берегу и, совершив какой-то нелепый маневр, плюхнулся в реку, сразу уменьшившись наполовину. Издалека, перекрывая плеск воды, донесся натужный, почти жалобный вой его мотора.

– Плывет? – изумилась она.

– Не, по дну… – сказал Сашка. – Слышь, как воет? Течение сильное…

В движении машины была странная рваность, которая особенно стала заметна, когда вездеход выполз на берег и с нарастающим грохотом, зарываясь то вправо, то влево, помчался к ним. Все объяснилось, когда ржавая, до красноты облупившаяся и, как дуршлаг, истекающая водой громадина с лязгом остановилась возле них и в пустое окно кабины она разглядела лицо водителя: безнадежно-пьяные, бессмысленные глаза и рот, силящийся выговорить: «От уж не ждали, гражданин начальник, от уж…»

Она попятилась. Этот человек и эта груда ржавого лома на гусеницах возникли из какой-то такой жизни, о которой она прежде не знала, да не желала бы знать. А человек, как назло, именно на ней остановив взгляд своих неживых глаз, силился выбраться из кабины, но не мог, он лишь шевелился и таращил глаза, как разбуженное ночное животное.

– Здравствуй, Максимыч! – вдруг громко сказал Шварц. – Пугливый ты: попал на уду. Теперь вези нас к себе. Покажешь, какие безобразия ты творишь…

Человек в кабине перестал возиться и обмяк на сидении, разом сделавшись нестрашным и жалким.

– Садись, – прохрипел он обреченно, доставая откуда-то мятые, высыпавшиеся папиросы и выпуская своим глиняным ртом дым прямо в пустое окошко.

Все вскарабкались наверх. Николай залез к Мурзилке в кабину, где валялись окурки и смятые консервные банки, Шварц с Сашкой встали над гусеницами по бокам, а ее посадили на самый верх, заставив свесить ноги в люк кабины.

– Держись крепче, – сказал Шварц.

Все было ужасно грязное; она вымазала ржавчиной джинсы и принялась было оттирать рыжину, но прорезавшийся откуда-то из-под земли адский рев заставил ее, позабыв обо всем, вцепиться в приваренную на крыше скобу – это заработал мотор. Тут же тягач рванул и пошел, исступленно дымя, к реке, при этом болтаясь и дергаясь так, что за полминуты она совершенно обессилела у себя наверху, пытаясь удержаться на крыше. Ей стало не по себе: она представила вдруг, что за рулем пьяный, ничего не соображающий человек, которому ни до нее, ни до кого-либо вообще нет никакого дела. Подтверждая худшие ее опасения, Мурзилка направил тягач прямо в реку: грохнуло что-то, хлестнула по лицу вода, и машина села в воду по самые фары. Николай в кабине грязно выругался, мотор приглох, и только в глубине еще скрежетало и ворочалось что-то, заставляя убитый вездеход чуть-чуть продвигаться вперед. Когда она почувствовала, как течение раскачивает машину, сжалось сердце: черная вода била в левый борт, где мокрый по пояс стоял Шварц. Она вспомнила вчерашнее ледяное купание и с ужасом подумала, что до океана каких-нибудь двести метров, и если этот клацающий гусеницами ржавый гроб оторвет ото дна…

– А нас в море не может унести?! – закричала она, наклоняясь к Сашке, чтоб с ним разделить свой страх.

– Бывает! Уносило! – заорал Сашка, силясь перекричать подводные рокоты мотора. – А что, страшно?!

Она кивнула, чувствуя, что вот-вот разревется от ужаса.

– Ну вот! А ты боялась! Что приключений не будет!

VIII

Она долго не могла оправиться после переправы и пришла в себя только тогда, когда увидела этих людей под берегом – мрачного, чем-то неуловимо похожего на Николая мужика в прорезиненном оранжевом комбинезоне; молодого парня в гимнастерке и закатанных выше колен штанах, из которых торчали худые, голубые от холода ноги и мальчика в драной красной кофте, держащего в руках огромную, как ей показалось, рыбу, серебристые бока которой, как кровью, сочились чудным вишневым блеском. А потом она увидела сеть, подтянутую к берегу, внутри которой шевелились тела обессилевших рыб, которые, заражаясь какой-то стадной гибельной тоской, вдруг начинали биться, – и тогда вся сеть трепетала, как живая. Вторая сеть все еще перегораживала реку поперек, и видно было, как рыба, подходя со стороны океана, спешит миновать опасное, взбаламученное место и с разгону застревает в ее ячеях, извиваясь и обессиливая в упрямом недоумении.

– Здорово, братва! – приветствовал Сашка браконьеров.

Мужик и парень, выбиравшие рыбу из сети, оставили свою работу и что-то забурчали в ответ. Они, похоже, не очень-то понимали, как им теперь себя вести, тем более что Сашка стоял на высоком берегу и им приходилось задирать головы, чтобы увидеть его лицо. Мальчишка, напротив, оглядывал незнакомцев с диким, хотя и настороженным любопытством. Неожиданно рыба в его руках рванулась, он не удержал ее и уронил в воду. Ослепшая и задохнувшаяся, она тут же воткнулась во вторую сеть, прогнувшуюся от тяжести набившейся в нее рыбы.

– От судьбы не уйдешь, – вдруг мрачно усмехнулся Николай, заметив, что рыба попалась: – Так, Гриня?

Мужик в оранжевом комбинезоне нехотя глянул на него, но ничего не ответил.

– Что молчишь? – спросил Николай. – Не ждал, что свидимся?

– На черта ты нужен, – пробурчал мужик в сторону.

– Ладно, усмехнулся Николай, – Свиделись, так здорóво.

– Здорóво, – нехотя согласился мужик.

– И ты здравствуй, – обратился Николай к парню в гимнастерке. – Как тебя, эй?

– Меня? – задубевшими губами переспросил парень.

– Тебя, тебя…

– Из города он, это… Родственник мой… – вдруг забеспокоился Мурзилка. – Помочь, это, приехал…

– Ну а зовут-то его как? – засмеялся Шварц. – Или не знаешь?

– Серега, – вымолвил наконец парень загробным, совершенно выстуженным голосом. – Серега я…

Шварц вдруг изменился.

– А ты, Серега, в городе где живешь? – вдруг спросил он.

– Я на Морской, где универмаг, – с трудом ворочая языком, отвечал парень.

– Рядом с военкоматом, значит?

– Рядом…

– А номер дома своего помнишь? – неожиданно встрял Сашка.

– Дом… номер… пять… – сдерживая дрожь, выцедил парень.

Он казался совершенно измученным, и ей стало жалко его. Ей неприятно было смотреть на его сизые голые ноги и монотонно-дрожащую жилку на тощей шее. Она хотела было даже сказать, чтобы оставили его в покое, но, взглянув на Шварца, вдруг поняла, что перед нею совсем не тот человек, которого она привыкла видеть рядом с собой.

– Ну вот что, – скомандовал Шварц. – Хватит болтать. Я пойду с Максимычем протокольчик оформлю, а ты, – обратился он к Сашке, – подгоняй вездеход и всю рыбу – в кузов!

– Да как же это так, господин начальник? – пораженный, запричитал Мурзилка. – Может, это, сперва чайку попьем? Чайку, а?

Лицо Мурзилки, который старался и расположить к себе, и разжалобить Шварца, растягивалось в какую-то нечеловеческую гримасу. И, глядя, как в пьяных глазах бригадира закипают слезы досады и самоуничижения, она почувствовала вдруг жгучий стыд за то, что сама стоит тут, смотрит на это кривлянье и унижение человека и не смеет даже крикнуть «хватит!», потому что другие бесчувственно не замечают всей мерзости происходящего.

Постепенно до нее дошло, что это и есть то, ради чего она ехала, что ничего эффектнее, чем неприветливый черный берег и туман, висящий над океаном, уже не будет и ничего страшнее, чем посиневшие от холода губы продрогшего парня в гимнастерке и кривлянья Мурзилки, тоже не будет, потому что это и есть браконьеры и их уже поймали. Она никак не ждала, что им придется иметь дело с такими жалкими и беспомощными противниками…

Она видела, как Сашка подогнал вездеход к краю высокого берега, а парень и мужик в оранжевом вновь принялись выбирать рыбу из сети и складывать в грязные, облипшие песком мешки. Сашка эти мешки завязывал веревкой и составлял рядом, в остальное время равнодушно наблюдая, как идет у браконьеров работа.

Она взглянула на Николая. Тот сидел на краю берегового обрыва, все поглядывая на мужика в оранжевом комбинезоне. «Как надсмотрщик, – подумала она с неприязнью. – Помог бы, что ли…» Мужик работал, повернувшись к берегу спиной, будто чувствуя на себе этот тяжелый взгляд. Она не успела разобраться со своим неожиданным открытием, ибо сама почувствовала, что на нее кто-то смотрит.

Обернувшись, она увидела мальчика. Он сидел на корточках возле гусеницы вездехода и смотрел на нее. От неожиданности она улыбнулась ему и подмигнула, давая понять, что она не из тех, кто осуждает его за принадлежность к браконьерскому клану. Мальчик не отреагировал. Его большие зеленые глаза глядели на нее без неприязни, но и без тепла, с каким-то настойчивым, но осторожным кошачьим любопытством. Она решительно не знала, как вести себя с ним, и была бы рада, если б мальчишка убрался куда-нибудь, но он все смотрел и не собирался, по-видимому, прерывать это занятие.

– Послушай, – как можно ласковей сказала она. – Давай познакомимся. Тебя как зовут?

Он ничего не ответил. Но глаз от нее не отвел.

– Ну вот… – сказала она отчаянно. – Все молчишь? Ну а делаешь-то ты что? В школе учишься?

– Карл у Клары украл кораллы, – отреагировал он. – Напоил водярой и украл…

Во как… Она подумала, что надо бы погладить мальчика по головке и убираться подобру-поздорову. И даже протянула к мальчишке руку, но в эту секунду перехватила огненный взгляд Николая. Было в этом взгляде что-то такое, что заставило ее, как от оголенного провода, отдернуть ладонь от нечесаной головы парнишки и с испугом поглядеть в его зеленые глаза:

«Господи, – дошло до нее, – да ведь он ненормальный…»

Николай следил за нею глазами, словно не верил, что все обошлось; потом слабо улыбнулся и кивнул. Она и сама чувствовала, что избежала какой-то опасности…

«И Николай ненормальный, – вдруг поняла она. – И Шварц… Да здесь все какие-то чокнутые…» Она поднялась с земли и, чувствуя, как тело покалывает всепроникающий песок, пошла к дому. На стук в дверь никто не ответил. Постучав еще раз, решилась войти. Она успела разглядеть тусклое оконце, из которого сочился свет на черную кровать, заваленную, вместо белья и одеял, каким-то лоснящимся тряпьем, и такой же черный стол, за которым сидел Шварц, возле которого, причитая и дергая руками, вертелся Мурзилка:

– Где мне рыбы-то брать, начальник? Как аренды эти платить? Или в другое место пусть переведут меня! Чего, вишь, выдумали – бригаду ставить на запрещенной реке! Тут чего не пиши, а правды не напишешь!

Шварц бесчувственно кивал и писал что-то в бумагу.

Она почувствовала вдруг дурноту: запах этого жилья, пропахшего рыбой, табачищем, нечистой человеческой плотью, керосиновой копотью и спиртовым перегаром, оглушил ее и заставил опрометью броситься вон.

Шварц выскочил следом, поглядел на нее с беспокойством, но ничего не сказал.

Рыбы вышло четырнадцать мешков. Пьяненький Мурзилка, спустившись к воде, все трогал мешки руками и спрашивал: «С полтонны будет, а? С полтонны, а?»

Сашка смеялся:

– Будет, будет…

Мурзилка взялся даже загружать мешки в вездеход. Сперва Сашка с Григорием, кряхтя и вполголоса матерясь, поднимали мешок к краю обрыва, и тут Мурзилка вцеплялся в него и волок – то волоком, то на спине – до вездехода, где его перехватывали Шварц или Николай. Мешки были мокрые, в рыбьей слизи, песке и чешуе, и грязная рубаха бригадира вымаралась совсем, пошла на спине черными пузырями. Но в пьяном азарте Мурзилка уже ничего не замечал и продолжал битву с мешками, хрипло и часто дыша. Мальчишка теперь крутился у воды, возле парня, который хоть и дрожал беспрерывно, а все-таки на берег не вылезал, с жуткой покорностью собирая пустую сеть в стороне от погрузчиков. Она вдруг увидела, что у него мокрые… то есть, скорее всего, описанные, штаны. И снова показалось совершенно диким все, что происходит здесь, и непонятным…

Сашка перебил ее мысли.

– Шабаш! – закричал он, вскидывая наверх последний мешок. – Умаялись, перекур!

Все закурили, кроме Шварца да парня, возившегося с сетью.

Мурзилка поискал по карманам курево, но не нашел и, вздохнув, уселся на песок чуть в стороне от всех.

– Максимыч, – вдруг позвал Николай, протягивая сигареты, – на-ка, покури.

Мурзилка потянулся, кивая благодарно. Грубые руки его дрожали. Сашка, поглядев на него, усмехнулся. Мужик в оранжевом комбинезоне, поморщившись, отвернулся в сторону.

– Гриша, – словно только того и ожидая, вдруг спросил Николай. – А что ж не встречались мы тут с тобой прежде?

– Бог миловал, – отрезал мужик, не оборачиваясь.

Желтый глаз хромого ожил:

– Кошечку мою помнишь?

Мужик из-за плеча взглянул на Николая с опаской.

– А помнишь, как ты меня напоить велел и в трюме бросил?

– Не надо Коля, – попросил мужик в оранжевом, поднимаясь с земли. – Жизнь прошла, теперь-то что?

– Он боцманом у нас был, стучал, падла, – вдруг нехорошо стал заводиться Николай. – Котенка моего утопил – за то, что я его на чистую вывел… А меня…

Тут к месту случившийся Сашка обхватил Николая за плечи. – Ты, Коля, остынь, ладно, знаем же все…

Николай неожиданно подчинился:

– Вот, увидал его, гада…

Тишина повисла. Ей страшно было взглянуть на Николая и на Григория, и она смотрела в воду реки, понемногу просветлевшую от мути.

«О чем же я буду писать? – вдруг подумала она. – И зачем это? Зачем кому-то знать, что живут на свете эти люди? Ведь никому нет дела до них… До того, какая нечеловеческая тоска тут, на берегу, и как пахнет их дом, где спит этот мальчик в куче одеял, на которые и смотреть-то страшно, не то что… И про это Николаево несчастье, и про этого мужика, забившегося в эту беспросветную дыру подальше от чужих глаз и собственной совести…»

Она не знала, что с нею и почему ей так жалко этих людей, этих омерзительно-грязных и подлых людей, но, если бы это было в ее власти, она сделала бы так, чтобы они уехали, а Мурзилка и его люди остались на берегу и чтоб ничего не надо было писать – ни протоколов, ни статей в газету. А просто – будто они ехали мимо и ничего не заметили.

– Послушайте, – повернулась она к Шварцу. – А что дальше? Что с ними будет?

Шварц внимательно взглянул на нее:

– Рыбу конфискуем, – сказал он спокойно. – А Максимыча судить бы надо. Не первый раз он уже…

– А я бы отпустила его, – вдруг неожиданно даже для себя самой произнесла она.

Все обернулись. Николай вдруг глянул на нее с интересом, и даже Мурзилка, до этого не обращавший на нее ровным счетом никакого внимания, уставился на нее в полнейшем недоумении. Он был больше всех удивлен ее словами – и даже, собственно, не возможностью какого-то нежданного поворота своей горемычной судьбы, а именно тем, что посторонний человек, баба, стала его, Мурзилку, защищать.

– Почему отпустила бы? – вдруг спросил Шварц серьезно.

Решимость почти оставила ее, в глаза набрались слезы, и сил только хватило, чтобы кивнуть на них – на Мурзилку, на паренька этого – и прошептать:

– Да вы посмотрите на них… Вы же взрослые мужики… Что же вы, как сволочи?!

Она беззвучно разрыдалась.

IX

Николай вздрогнул. Сашка хмыкнул. Мурзилка курил, сплевывая тягучую желтую слюну. Шварц медленно перевел взгляд с ее лица на Мурзилку и только сейчас заметил, какое истертое, изможденное у него лицо, какое безразличие и тоска в глазах. Ничего не выражали они, даже жалости к себе. Паренек – Шварц разглядел паренька – с кем останется? Дурацкая история. Не протокол же переписывать? И не его это дело – грехи отпускать, что он – Иисус Христос, что ли? Шварц на миг представил себя Иисусом Христом. Ну, Мурзилку бы он, конечно, отпустил. Но из инспекции был бы уволен. И что бы делать стал?

В этот момент он разглядел на песке следы. Свежие следы широченных гусениц военного тягача. «И потом, – подумал Шварц нервно, предчувствуя новый и неожиданный поворот дела. – Этот парень в гимнастерке: откуда он здесь взялся все-таки?»

Он обошел ближайшие кусты и сразу нашел пилотку, ремень и припрятанные под кустом сапоги. Его осенило.

– Эй! – крикнул он парню, который по-прежнему стоял в реке, весь серый от холода. – Где твои сапоги-то?

– В… в доме, – еле выговорил тот.

– Чего ж не надел? – спросил Шварц и усмехнулся. – Короче: кто спирт привез?

Мурзилка понял, что пропал, и угрюмо глядел в песок.

– Кто утром на военном тягаче приезжал? Кто солдата привез? Кто нерку ловить надоумил? А?

Мурзилка молчал. Он попытался затянуться, но сигарета у него погасла. Девушка глядела то на Максимыча, то на Шварца непонимающе и тревожно. «Сейчас я тебе покажу, милая моя, кого ты отпустить собиралась», – не без удовольствия подумал Шварц. Он сделал несколько шагов и остановился у Мурзилки за спиной.

– Молчи, молчи. А я сам тебе расскажу, кто спиртом поил, кто нерку ловить надоумил… Майор ведь? Майор Коблев?

Мурзилка еще ниже склонил голову.

– Чего в рот воды набрали? – не выдержал Сашка, сообразив, в чем дело. – Кого жалеете?

Мурзилка поерзал и кашлянул, но опять ничего не сказал.

– Значит, дураки, на себя все берете? То-то он порадуется! – с издевкой произнес Шварц. – А вам за чужие грехи под суд. Что, Гриша? Неохота? Тогда говори: майор был?

– Он, – сказал Григорий.

– И не в первый раз, – подсказал Шварц.

– Каждое лето дань с нас берет.

– Сегодня вернется?

– Обещался быть.

Шварц быстро взглянул на Сашку.

– Машину заметит! – вскочил Сашка на ноги. – На самом виду оставили, дураки…

Николай выругался. Силуэт грузовика отчетливо чернел на фоне серого неба с той стороны реки.

– Когда он вернуться должен? – толкнул Шварц Григория. – Убрать успеем?

Григорий пожал плечами.

– Ну а поехал-то он куда? Откуда появится?

– Да он не докладывает ведь… Но карабин у него был, так к озеру, верно. Там в прошлом году медведя мы нашли: мясо брошено, ошкурен, а жёлчь вынута…

– Так, – нервно сказал Шварц. – Так, так, так… Это совсем другой разговор получается…

Он не успел договорить: Сашка схватил его за руку и стиснул до боли:

– Тише!

Откуда-то издалека докатился низкий звук, похожий на отдаленный гром.

– Перегазовка, – сказал Сашка. – Вот, опять…

Шварц знал, что в таких вещах Сашка не ошибается.

Он увидел, как Мурзилка повел вокруг затравленным и обреченным взглядом, как попятился к обрыву Григорий, а Пашка вскарабкался на вездеход, пылая от любопытства, и только этот парень стоял в воде, как приговоренный, этот парень…

Шварц понял вдруг, что надо – первым делом убрать вот этого из воды.

– Эй! – скомандовал он. – В кузов, быстро!

Парень подчинился без промедления. С какой-то лихорадочной поспешностью на негнущихся ногах вскарабкался он на берег, подбежал к вездеходу, но в кузов сразу не полез, а стал мочиться на гусеницу вездехода, глядя перед собой бездумными, слепыми глазами.

– Николай, Лена! – распоряжался Шварц. – Вы тоже в кузов давайте. И парня держите, чтоб дела нам не испортил… Сашка, в кабину! И чтоб видно никого не было!

Теперь уже отчетливо вдалеке слышался рев мотора.

– Максимыч! – позвал Шварц.

Мурзилка с тоской поглядел на него.

– Поможешь, от суда избавлю. Честно. Мне одно надо: чтоб он на землю спустился. Чтоб из кабины вылез, понимаешь?

X

Кузов был завален мешками с рыбой и за кабиной, где все они сидели, согнувшись в три погибели – ибо брезентовая крыша кузова давно сгнила и поверх бортов торчали лишь гнутые ржавые ребра, когда-то поддерживавшие ее, скопилась вонючая вода, розовая от рыбьей крови. К счастью, Николай оказался между нею и этим парнем, опрокинувшимся на мешок, как мертвый. Над синеватой верхней губой парня она заметила несколько волосиков, и тут только подумала, что этот солдат, скорее всего, не старше ее. Она видела белую и слабую, как у подростка, шею и еще ногу, синюю от холода, в луже розоватой воды. И почему-то мысль о том, что эта нога с желтыми ногтями и скрюченными пальцами принадлежит ее ровеснику, была ей отвратительна. Никогда за все годы жизни она не думала, что можно подвергнуться столь страшному физическому унижению. Больше она ничего не видела – только напряженно-внимательный профиль Николая и его вспыхивающий огнем ожидания желтый глаз.

Снаружи была сначала какая-то суета, но потом все стихло, и только один звук неумолимо ширился и нарастал, вытесняя из пространства меж небом и землей и шум прибоя, и шорохи ветра, и крики чаек. Теперь он слышался совсем близко: сотрясая Мурзилкин вездеход, низом стлался грозный рокот мотора и тяжелый лязг рвущих землю гусениц. В какой-то момент звук достиг такой густоты и силы, что ей показалось, будто он висит над ними, и вот-вот накроет их, и раздавит. Взглянув на Николая, она увидела его огненный глаз, неистово вращающийся от невозможности увидеть, что происходит снаружи. Это показалось ей до того смешным, что она фыркнула, а он посмотрел на нее, приложил палец к губам и прошептал доверительно:

– Мотор не глушит, собака…

И тут все стихло.

Сильно запахло гарью, потом негромко что-то звякнуло.

– Люк открыл, – пояснил Николай и подмигнул ей.

За всю поездку она никогда не переживала знака важнее, чем это подмигивание занозистого и столь поначалу неприятного ей человека.

Потом чужой голос спросил:

– Ну что, Мурзилка, готово?

Сквозь оживший шум ветра и волн донесся слабый голос Мурзилки:

– Готово.

– Давай сто штук в кузов, быстро!

Снова стало слышно, как бьют в берег волны.

– Так ведь это, – забормотал Мурзилка, – таскать, это, надо… Мы уж наш вездеход забили…

– Да вы что, вашу мать, охренели, что ли?! – заорал майор. – Какого черта?!

– Думали, до Комиссарки допрем, там и разгрузимся – чего время терять? – бултыхался во вранье Мурзилка.

– Мудачье, – безразлично сказал майор. – Все не так надо было… Где Егоров?

Николай повернулся к парню и показал сильно сжатый кулак. Тот обреченно закрыл едва приоткрытые глаза.

– Где Егоров, я спрашиваю?!

– Ушел, – выдавил из себя Мурзилка. – По берегу, наверно…

– Так, – произнес чужой со злостью. – Вы все перепились, что ли? Что за машина с той стороны?!

Мурзилка не нашелся, что ответить, и неуверенно замычал. Николай вполголоса ругнулся.

– Чья машина? – снова спросил чужой.

– Моя, – вдруг сказал Шварц.

Воцарилась глубокая тишина. Николай что-то пошептал себе под нос и перекрестился. Она не удержалась и позволила себе выглянуть: метрах в двадцати от них стояла тяжелая хищная тварь на гусеницах с приплюснутым, как у лягушки, рылом. Высунувшись по пояс из кабины, наверху сидел человек. Круглое самоуверенное лицо его растягивала принужденная улыбка.

– Что прячешься, господин начальник? – почти весело спросил человек, смерив Шварца взглядом. – Или ловишь опять кого?

– Нет, – сказал Шварц, делая шаг к тягачу. – В прятки играю.

– Это дело, – одобрил чужой, оглядываясь по сторонам. – Опять Мурзилка набедокурил?

– Да вот, – отозвался Шварц, делая еще один шаг вперед. – На полтонны рыбы взял, а речка-то запрещенная…

– А, а! – развеселился чужой. – Это бывает с ним. Ворует, грешен.

– Рыбу-то я у него конфискую, сам понимаешь, – произнес Шварц задумчиво.

Майор помолчал.

– Это решай без меня, господин начальник… И так времени нет, а я тут с тобой заболтался…

– Ладно, – сказал Шварц не слишком уверенно. – А солярки не нальешь в вездеход, а то тронуться не можем?

– Солярки? – усмехнулся майор. – Кончилась, что ли?

– Ну.

– Налить можно, – расплылся в улыбке майор. – Почему не налить?

Он скользнул в люк. Военный тягач зарычал, развернулся, работая одной гусеницей, и двинул задним ходом к вездеходу, заставив Шварца отступить в сторону. Потом остановился, вздрогнул и рванулся вперед – несмотря на обрыв – прямо к реке.

– Уйдет! – закричал обманутый Шварц, вскарабкиваясь на крышу вездехода. – Саня, гони!

Она почувствовала, как мир закачался и в следующий момент вездеход уже ломился через прибрежные заросли, подминая под себя кусты. Один мешок с рыбой сразу развязался, и скользкие тела еще живых лососей оказались повсюду. Пластаясь по ним, полз к кабине Мурзилка, неизвестно как оказавшийся в кузове. Глаза его горели мрачным спиртовым огнем. Добравшись до кабины, он вдруг заорал, выпрямившись во весь рост:

– Давай! Отрезай, мать твою в душу! К реке не пускай его!

Рядом первобытно матерился Николай. Она увидела распахнутый в проклятьях земляной Мурзилкин рот, увидела, как мальчик-солдат, вцепившись в борт голубыми руками, беззвучно плачет. Она захотела, чтоб остановились и высадили ее – с нее довольно было приключений, довольно настоящего, всего довольно! – но не успела даже пикнуть. Осыпая песок, вездеход ухнул с берега в воду, она ударилась грудью о борт и тут же опрокинулась навзничь в вонючую жижу. Песком из-под гусениц чужака обдало весь кузов. Уже не видя ничего, сквозь лязг железа и дикий рев, услышала она чей-то крик в самое ухо: «Держись!» Различила стальной блеск воды и наваливающуюся на них сбоку темную тень. Потом – грохот, ощущение ускользающей из-под ног опоры – почти невесомость! – и вдруг стиснувший ее холод стремительной воды.

Она не видела, как тягач майора ударил в борт Мурзилкин вездеход, не видела, как Шварц перепрыгнул на крышу чужой кабины и, откинув люк, бил сапогом майора в голову. Она не знала, чьи руки нащупали ее в ледяной тьме и, выдирая волосы, потянули к ускользающему свету неба. Она не знала, кто дышал ей в рот и бил по щекам, но, почувствовав на губах вкус крови, первое, что увидела она, был желтый пронзительный глаз, мигающий мокрыми ресницами.

Ее подняли и повели куда-то, и, когда ее вырвало, она заметила мальчишку, что взад-вперед бегал по песчаной косе и надтреснутым голосом, которого никто никогда не слышал от него, звал:

– Папка! Папка!

Река, гремя, неслась вперед – туда, где навстречу ей поднимались медлительные волны океана. Океан дышал шумно, но безучастно: тащил себе с берега песок, выбрасывал мусор. Из темных его глубин поднималась на нерест нежная нерка. А под водою – там, где река соединяется с морем, – широко раскинув руки и кивая головой, встречал рыбу Мурзилка, звал войти в свободное устье…

И это было настоящее, самое неподдельное настоящее, в котором ни она, и никто, даже сам Господь Бог, ровным счетом ничего не могли изменить… Пока люди Шварца возились с вездеходами, вязали майора и писали новые протоколы, она подобрала на песке черную пуговицу от старой Мурзилкиной кофты и протянула ее Пашке. Он отбежал, как дикий волчонок, и, кажется, даже не понял, что она подала ему.

Эти квартиры

В метро я сразу увидел убийц. Их было трое. Чтобы понять, что они убийцы, потребовались доли секунды. Подошел поезд. Одни люди вышли из вагона, другие стали входить. Те трое, по-прежнему стоя у открытых дверей, негромко обменялись словами на грубом, непонятном языке. Я шагнул в вагон и, обернувшись, прямо поглядел на них. У одного в руке был белый полиэтиленовый пакет. Если он бросит пакет в вагон, я выбью ногой стекло и выброшу взрывное устройство обратно. Двери закрылись. Поезд утянулся в темноту туннеля. Было ощущение, будто я ненароком попал в эпизод фильма, где вот-вот должна начаться пальба, но, к счастью для себя, не в тот момент, когда стрельба начинается, а, может, на один поезд раньше.

Была осень террора, в Москве только что был взорван первый дом.

За неделю до этого сгорела дача, которую я снимал с семьей. Вернее, снимал я полдачи. Во второй половине хозяева гнали самогон в особо крупных размерах и не уследили за маленькой струйкой спирта, которая протекла откуда-то, светясь синим пламенем. Когда пламя стало желтым, погасить его было уже нельзя. В ту ночь я ночевал в Москве. Жена схватила детей и мой ноутбук, теща почему-то выбросила в окно спальный мешок. Остальное сгорело дотла. И первое, что я купил после пожара, были зонты. Дождь шел все время, а у нас даже зонтиков не осталось. С тремя зонтами, прожженным спальником и компьютером мы въехали в мамину квартиру. А я стал подыскивать нору, где мог бы укрыться, чтобы работать. Я всегда работаю один. Так уж повелось. Вообще моя любовь к уединению недешево обошлась мне в жизни. Но тут ничего не поделаешь.

Друг дал мне ключи от своей квартиры, чтобы я мог перекантоваться тут некоторое время, пока моя жена и дети будут забывать эту страшную ночь пожара. У него маленькая уютная квартирка, вернее идеальный фотоархив с рядами книжных полок и стеллажей, кое-какими приспособлениями для студийной съемки и человеческой жизни: телевизором, диванчиком, холодильником, телефоном и застекленным балконом, где хорошо курить вечером, глядя на прожекторные мачты стадиона «Динамо». Здесь, у друга, я бывал не раз, но в одиночку, в квартиру без хозяина шел впервые. Дом незамедлительно отреагировал на это. Дверь в коридорчик, охраняющая покой трех квартир на десятом этаже, была грубо выбита, дверной косяк разбит вдребезги. Ничего хорошего это не предвещало. Не успел я подумать о неприятностях, как из-за приотворившейся бронированной двери в глубине коридора меня окатил женский голос, одновременно дрожащий и силящийся быть непреклонным:

– Это вы сломали дверь?

– Нет, – сказал я. – У меня есть ключ. Мне незачем ломать дверь.

– Это сделано специально! – набрав духу, вновь хлынул голос. – И, скорее всего, это вы…

– У меня есть ключ, – повторил я. – Дверь выбита ударом ноги снаружи. Поверьте моему опыту. Впрочем, можете не верить.

– Я вас не знаю и вызову милицию…

– Это правильно, – сказал я. – Кругом полно убийц. На вашем месте я сделал бы то же самое.

Дверь мягко щелкнула и ответила маслянистыми поворотами замков. Голос смолк, так и не став лицом. В эти дни многие представляли свои дома разрушенными до основания.

Итак, квартира – очередное пристанище мое на осень, а может, и на год. Мое убежище. Стараясь не потревожить квартиру, я несколько раз осторожно вдыхаю ее запах. Приятный, теплый, чуть пыльный. Запах дома, где не курят. Потом прохожу на кухню и осмеливаюсь включить чайник. Молча пью чай. Даю квартире привыкнуть к себе, и сам обвыкаю, прикидывая, где подключу компьютер. Пожалуй, на кухне и подключу. Мне начинает нравиться здесь.

До этого я пытался снять квартиру у хозяйки, от которой сбежала жиличка, преподавательница православного колледжа, задолжав ей за четыре месяца и за телефон. Я попросил три дня испытательного срока: объяснил, что мне нужно почувствовать, приживусь я на новом месте или нет. Я снимаю жилье с девятнадцати лет. Теперь мне сорок два. Так что кое-какой опыт у меня имеется. Кое-где лучше даже и не пытаться жить – все равно ничего не выйдет. Некоторые квартиры так переполнены чужим прошлым, что в них нет места твоему настоящему; некоторые – долго копившимся невыразимым несчастьем, которое с радостью принимает тебя в свои объятия и долго не отпускает; некоторые – каким-то ползучим безумием. В одной такой безумной квартире я однажды пытался перезимовать. Въехал с вещами, сделал уборку, заправил кровать… Поужинал перед телевизором… В первую же ночь меня беспричинно охватил леденящий ужас. Во вторую ночь повторилось то же самое. И в третью, и в четвертую… Только решившись бежать оттуда, я, вынося вещи, узнал от подвыпившего соседа, курящего на лестничной клетке, что за несколько месяцев до моего появления из окна этой квартиры выпрыгнул постоялец. С тех пор я осмотрителен в выборе мест, где придется жить. Я не желаю спать на кроватях самоубийц.

Я получил от хозяйки разрешение на «испытательный срок» за обязательство вытравить тараканов и немного прибраться. Едва я открыл дверь, как мне на грудь прыгнул рыжий котейко, оставленный сбежавшей жиличкой вместе со счетами за междугородние переговоры. Он изголодался и сошел с ума. Виною последнему обстоятельству был телефон. Это был современный аппарат с автоответчиком, записью и громкой связью. Котейко ходил по нему, наступал лапками на разные кнопки, записывал собственное мяуканье, потом, наступив на другую кнопку, воспроизводил его, орал еще громче, снова записывал, снова воспроизводил, слушал на автоответчике голос хозяйки и время от времени получал какие-то месседжи. К моменту, когда я открыл дверь, он вконец ополоумел от невозможности связаться с высшими сферами, которые даровали бы ему освобождение и хлеб насущный, а потому мое появление воспринял как явление Спасителя, в самое сердце которого он и впился всеми своими коготками. Забросив несчастного котейку на время в ванную, я разгреб мусор на полу. Нашел несколько дешевых заколок, детскую книжку, грошовые пластмассовые игрушки… Предыдущая жиличка была тут с ребенком. Мне стало жаль ее. Что это была за жизнь, исполненная страхов, бесконечно ускользающих денег и времени? Отчаяние… В отчаянии смотреть на родного ребенка, играющего копеечными игрушками в чужой квартире, пол которой качается под ногами, как плот, и вот-вот ускользнет… Гора телефонных счетов свидетельствовала о том, что несчастная пыталась взывать к кому-то, отыскивая сочувственные голоса в разных уголках планеты. Она пыталась спастись, но не успела…

Я установил стол посреди пустой комнаты, сел и попытался сосредоточиться. Тараканы шуршали в книгах, сложенных на антресолях. Скоро у меня возникло ощущение, что один таракан заполз мне в голову. Я ловил его, но не поймал. Потом я подумал про котейку. Вернее, он навел меня на печальную мысль о том, что многие наши попытки взывать к Господу напоминают действия котейки с телефоном. Собираем персты щепотью, бьем челом, пытаемся что-то промяукать… А когда Спаситель, наконец, является, то, не ведая о нашем отчаянии и любви, он просто зашвыривает нас в ванную, чтоб мы своими мольбами и надеждами не мешали ему вершить более насущные дела. На кухне не оказалось ни чайника, ни кастрюли. Я попил воды из крана и вышел из квартиры. Жить в ней, как выявил эксперимент, не стоило. Здесь тараканы никогда не выползут из моей головы. Никогда не выветрится из легких кислый запах их многотысячных испражнений. Но, как Спаситель, я напоследок должен был позаботиться о котейке. Я взял в магазине фарш, молоко и пакет «вискас». Вернувшись в квартиру, первым делом отключил телефон, а затем, выставив купленные яства на блюдечках в туалете, выпустил котейку из ванной. Он снова бросился было ко мне, но, не допрыгнув, уловил запах фарша и, в воздухе изменив траекторию прыжка, оказался перед моими дарами. Пока он ел, я осторожно закрыл дверь, по мобильнику позвонил хозяйке и договорился, что завезу ей ключи. При встрече сказал, что оставил в квартире изголодавшегося кота, которого надо спасти. Одинокие немолодые женщины обычно сердобольны к животным. Реакция хозяйки была столь бурной, что я понял – котейко будет спасен. Я бы и сам забрал его, но в тот момент у меня не было дома, где я мог бы его приютить.

Теперь дом у меня был. Квартира. К слову сказать, точная копия той, в которой я оставил котейку. «Двушка» в двенадцатиэтажном панельном доме образца 1965 года. И если бы не некоторые частности, сопутствующие артистической жизни фотографа, то квартира моего друга ничем не отличалась бы от миллионов других, откуда все мы, обитатели этого города, вышли, как из инкубатора, десять миллионов из десяти, не считая нескольких сотен тысяч, которым повезло меньше нашего, и ничтожного числа тех, кому повезло больше. О, эти квартиры! Ячейки хрущоб и прочих домов неулучшенной планировки, эти стенные шкафы бытия, где все мы как-то выросли и стали теми, кем стали – автомеханиками, поэтами, бандитами, бизнесменами, идеалистами и прагматиками, патриотами и эмигрантами, сменившими эти квартиры на съемное жилье в Америке или в Австралии или, в лучшем случае на коттеджи, стоимость которых им там придется выплачивать до пенсии… В общем, строились эти квартиры для людей единой социалистической судьбы, но в результате внеплановых исторических катаклизмов разбежались из них разные дорожки: и прямые, и кривые, и совсем гиблые – но что тут поделаешь? Хозяин «Челси» Рома Абрамович вырос в соседнем со мной подъезде, в доме № 27, по улице 2-я Ново-Останкинская, но жизнь, как говорится, поставила каждого на свою книжную полку. Хотя, с другой стороны, так ли велика разница? Он пьет чай, и я пью чай. При этом достаю со своей книжной полки томик лучшего поэта XX века – Сен-Жона Перса – и читаю стихи:

«Тому, кто не пил, восхваляя жажду, воды песков из шлема, не склонен верить я, как торговцу душой»…

Воистину, о благородный Перс! Скоро люди в больших городах забудут, что такое жажда пустынь, и тогда перестанут пускать друзей под свой кров. Это время грядет, оно близко, но пока что кров не призрак, и мы с моим другом фотографом Андреем Перье все еще способны славить жажду, сжигавшую нас изнутри средь раскаленных камней Усть-Юрта или в красных барханах Монгольской Гоби.

Портреты на стенах – их десятка два, в основном незнакомых мне людей. Честно говоря, я недолюбливаю портреты. Дело в том, что они смотрят. Когда тебя с момента пробуждения сверлят взглядами два десятка человек, это ощущеньице так себе. Добро еще, если сфотографирован какой-нибудь самовлюбленный человек, актер например, который красуется перед камерой и смотрит как бы внутрь себя. Но вот Ванька Охлобыстин – то ли поп, то ли драматург, с рюмкой водки в руке – он пытается заглянуть в твою душу. И как драматург, и тем более как поп он хочет, разумеется, знать, какими судьбами прибило тебя к берегу сему. И я говорю ему: «Не смотри на меня, Ванька, нечего тебе знать об обстоятельствах моей жизни, о рифах, на которые я посадил свой корабль, и об усилиях, принимаемых мною к его спасению. Бог с тобой, Ванька, живи по-своему, а я поживу по-своему. Выпей водки и глазенки свои не таращь».

Он слушается и отводит взгляд. И я, успокоившись наконец, думаю, что никогда еще у меня не было убежища уютнее. Первая моя квартира была настоящим однокомнатным гробом с музыкой: непрерывно скрипящей под полом дверью булочной. Тем не менее она казалась мне раем. В пустой комнате стояли кровать и шкаф. Кровать. Она-то и была центром, вокруг которого все вращалось: ремонт, предсвадебные хлопоты, предвкушение счастья и каких-то неземных восторгов сладострастья под этот неумолчный дверной скрип. В предвкушении я соскабливал старую пожелтевшую побелку и красил стены новой краской. Мне было девятнадцать лет, я чувствовал себя хозяином своей судьбы. Как только ремонт был закончен, бабуля, прописанная в квартире, умерла, так и не успев переписать ее на внучку. Свежевыкрашенный корабль любви был экспроприирован муниципалитетом, а мне выпала почетная миссия вынести из квартиры все, что в ней еще оставалось. Но там ничего не было, кроме коробки с нитками, ветхого белья и протеза ноги, принадлежавшего бабушке. Когда я нес его на помойку, это заметил какой-то старичок. Он заспешил в мою сторону и, запыхавшись, смущаясь, проговорил:

– Молодой человек… Я видел, как вы выбросили вещи… вещь… Зинаиды Ивановны… Не случилось ли что-нибудь с ней?

– Она умерла, – по-мальчишески глупо я полагал, что крушение моих любовных надежд дает мне право быть жестоким.

Что тогда заставило меня обернуться? Старик стоял возле мусорного бака и беззвучно плакал. Я почти не понял его. В моей жизни еще не настало время утрат. Но эти слезы на его лице почему-то запомнил…

– Сволочь! Сволочь! Я же сказала тебе – закрой дверь, я, б…дь, сказала тебе… – крик, похожий на вой, вдруг обрушивается на меня сверху. Да-с, этого я, честно говоря, не предвидел. Женщина. Орет на детей. И не просто женщина, а одинокая мать. Мужика в доме нет, потому что крик без тормозов, дурной, припадочный. Это крик женщины, которая однажды смертельно устала и не оправится уже никогда. Дети выжмут ее до конца. Она отдаст им все, что может: всю свою любовь, все свое отчаяние, весь свой ужас перед этой жизнью и перед этой квартирой, в которую ее жизнь оказалась заключена. И все мы заключены. Когда-то, покидая материнский дом, я был уверен, что не вернусь в него никогда. Что у меня будет собственная квартира с пентхаусом или на худой конец дом с изолированной мужской половиной, где я займусь алхимией и изучением старинных географических сочинений. И вот – всего-то лишь мгновение вечности, судьба, выстроенная анархически, без хорошего финансового директора в голове, дефолт, семь лет, потраченных на экспедиции, а не на то, чем следовало бы заниматься серьезному человеку, – и я опять курю на балконе маминой квартиры, с которого в детстве любил запускать бумажные самолетики. Приехал из своей норы навестить семью – которая трещит по швам. От этого мне страшно: будто с неизбежностью надвигается то, что случилось когда-то между отцом и матерью. Раз-вод. Одиночество. Тогда моя жена будет орать на детей, а я… что? Ну, опять буду таскаться по чужим квартирам, стану попивать, наверно, или искать близости с другой женщиной, с которой у меня не было, нет, а может, никогда и не будет ничего общего. Пока что трудно даже вообразить себе это. Делаю глубокую затяжку. «Толя-я! Толя-я!» – орут внизу. Сквозь мокрое железо голых ветвей видна автостоянка. Толя – это сторож. Пускает всех желающих припарковаться за пятнадцать рублей в ночь. Но иногда машины запирают друг друга, и их приходится катать. Вот, видимо, как раз такой случай. Надо катить. А Толя пьян. Помню, раньше на этом месте был барак, пока его не снесли. Окраина города. Яблони росли. До мелочей помню этот пейзаж.

Дети спят. «Толя-я!» – опять внизу.

Жена выходит на балкон, становится рядом, прикуривает сигарету. Я тронут. Принял это за знак близости.

– Знаешь, – говорит вдруг она. – Семейная жизнь – это так… скучно…

Я обнял ее. Надо было сказать, что ее поймало заблуждение – одно из самых чудовищных и отчаянных. Семья – это, может быть, последнее, что делает современную жизнь осмысленной. Но я не нашел в себе смелости возразить. Я чувствовал нарастающую муку наших отношений, чувствовал, как она устала. Но дело не в усталости, а в тщете. Как таковой.

Тщета тоже входит в план божественного замысла. Ее можно только перетерпеть. Быть взрослым – значит, просто терпеть. Терпеть, когда ничего поделать нельзя. Я мог бы сказать об этом жене, но вряд ли это утешило бы ее. А чем бы мог я ее утешить? Что сказать? Любимая, я давно ушел отсюда и уже никогда не вернусь. Это место не будет ни твоим, ни моим никогда. Это просто база, хорошая база для хранения одежды, картин, негативов, рукописей и прочая. Хорошая база для экспедиции. Когда-нибудь я уйду далеко-далеко, а вернувшись, подарю тебе дом. Настоящий дом, с внутренним двориком, источником и садом, в котором можно будет посадить деревья и цветы. В саду будут петь птицы, а во дворике жить ящерки и серые жабы. Это и будет наш мир. А квартиры… Они отвечают философии настоящего – быть временным пристанищем, как пиджак, вагон метро, автомобиль. Они лишь чуточку больше, обихоженнее, роднее. Но мира они не создают. Мир невообразимо шире. Это я понял еще в десятом классе. Именно тогда моя квартира стала тесна мне. Именно поэтому у жены моей навязчиво желание – «снести все перегородки». И уехать – забывает добавить она. Отдать ключ брату, пусть ночует там, заводит амуры, а нам надо лошадь купить, сделать занавес, выучить пару цирковых номеров, похерить школу и отправляться в странствия по жизни, которая так коротка, что порой становится страшно… Жаль, что я так и не сказал ей этого. Но, думаю, она не поверила бы мне. Из квартир почти невозможно вырваться, потому что это не жилплощадь – это судьба.

Однажды зимой я целый месяц работал у друга на даче и, наконец, приехал домой ночевать. И удивительное дело – напрочь не мог заснуть, потому что за городом слух у меня очень утончился, и теперь сквозь стены и полы я слышал, что везде вокруг меня и подо мною люди ругаются и кашляют. Ругаются и кашляют. И больше ни-че-го. Кашляли во сне дети. Пару раз кашлянула жена. В конце концов, я и сам раскашлялся так дико, как будто у меня внезапно открылся туберкулез. Наконец, совсем уже поздно ночью кашель и ругань раздались за соседней стеной. Какой-то старик ругался со своею старухой. И при этом называл он ее почему-то исключительно «е…на мать». И мне даже стало любопытно, окликнет ли он ее хоть раз как-нибудь иначе, чтобы хотя бы понять, как ее, эту его «е…ну мать» зовут? И вот, он ни разу не обратился к ней иначе. А на следующий день там, за стеной, начались какие-то сборы, движения мебели – и старики эти исчезли. На их место заехала молодая семья. И только тогда я подумал, что этот старик, кашель и ругань которого я слышал за стеной, это, наверное, был тот самый дядька, наш новый сосед, которого я видел лет двадцать назад, когда они с женой, имени которой я так и не узнал, въехали в эту квартиру за стеной, и он стоял на балконе, такой довольный, в синей майке, и курил «Беломорину». И, когда я высунулся, он подмигнул мне и сказал: «Ну-ка, сделай погромче» – потому что я пылесосил, и у меня на всю мощность был врублен «Revolver» «Битлз». Он мне сразу понравился, этот мужик, этот рабочий в синей майке, как я его окрестил про себя, этот сильный веселый мужик, а потом время сморгнуло двадцать лет, и он старчески кашлял и ругался за стеной, а потом исчез, не оставив по себе даже протеза…

Мы развелись с женой через год. Я собрал вещи: в конце концов детям нужно больше пространства для жизни, чем мне. Напоследок жена заварила чаю, мы поговорили о том о сем, вспомнили былое, поцеловались. «Все это форма, – сказал мой умудренный собственным разводом брат. – Отныне вы чужие люди. И в дальнейшем будете становиться все более и более чужими. Поверь моему опыту…» Мне не хотелось верить. Он взялся отвезти меня на квартиру к своему приятелю, которой сам пользовался иногда. Мы вошли в чужой дом, втащили мои сумки в обоссанный лифт. Дверь квартиры была крашена светло-коричневой краской, как дверь общежития.

– Учти, что квартира на охране, – сказал брат. – Надо открыть дверь и быстро отключить тревогу на пульте.

– Ясно, – кивнул я и взял ключ. Взял ключ и повернул его в замке. Ключ сломался в замочной скважине, как будто был сделан из воска. Видимо, я нервничал.

Брат посмотрел на меня ошеломленными глазами и вдруг воскликнул:

– Выбивай дверь!

Не знаю, почему именно это нелепое решение пришло ему в голову, но в тот момент я не раздумывал. Дал ногой по двери раз-другой, она с треском отворилась, и тут я опять увидел, как в реальность на миг всунулся кусочек déjà vu – разбитый вдребезги дверной косяк и крошечный коридорчик, в котором было серо от осыпающейся штукатурки. Так вот значит, с чего начиналась и чем кончается моя жизнь! Замок вывалился из двери вместе с обломком ключа.

Брат нажал какую-то кнопку и бросился к телефону снимать «охрану». Я занес сумки и прикрыл дверь. Как-то нескладно все выходило. Брат тем временем дозвонился, назвал пароль. Потом лицо его изменилось.

– Что? – сказал он. – Что?

И повесил трубку.

– Наряд уже выехал, – невесело произнес он.

– Надо бы тебе сматываться отсюда, – сказал я. – При чем тут ты? Скажи только фамилию своего приятеля и спускайся по лестнице, пока не поздно.

– Да, – согласился он. – Ты прав. Свешников, Глеб Свешников, запомнил?

– Конечно. Я же знаю его.

– Ну вот и отлично. Пока.

Он стал спускаться по лестнице, но через минуту появился вновь в сопровождении двух ментов с автоматами.

– Документы! – сказали они. – Что у вас в сумках?

– Мои вещи. Книги. Четыре обструганные рябиновые палочки. Шесть камней. Николай Чудотворец. В смысле, бумажный образок. Набор акварели. Старый ноутбук, – перечислил я.

Они осмотрели вещи и квартиру: не выглядит ли она ограбленной. Квартира выглядела нормально, только пыли было многовато.

– Придется вам заплатить штраф за ложный вызов наряда, – сказали двое с автоматами.

– Спасибо, – искренне возблагодарил их я. – Штраф – это гуманно. Не хотелось бы провести у вас остаток такого дня…

– А что за день? – спросили менты.

– Ничего. Просто я с женой разошелся сегодня.

– А, – сказали они. – Тогда все ясно. Смотрите, еще чего-нибудь не учудите, а то точно окажетесь у нас.

– Храни Господь, – сказал я. – Все будет тише тихого.

Когда они ушли, настроение упало. Я выбил на балконе диванные подушки и видел серую пыль, от которой у меня уже начинался кашель. Что пыль города убивает нас всех, было, в конце концов, понятно. Я не понимал, что заставляло нас с женой так настойчиво убивать друг друга. Ведь мы любили друг друга когда-то. Недавно.

Потом я спустился на улицу и в ближайшем ларьке взял выпивки. Стало легче. Позвонил домой, надеясь, что все еще развеется, как кошмарный сон.

– Зачем ты звонишь? – спросила жена. – Ведь мы тысячу раз обо всем переговорили… Я слышал, как где-то в глубине квартиры, дальше ее голоса, истошно орут дети. Мне наплевать, что она говорит, я только знаю, что двое детей остались беззащитными.

От этого – чувство соучастия в тяжком и жестоком преступлении.

Теперь я привык к одиночеству. Я уже не замечаю, как оно уродует меня. Но сегодня случилась странная вещь, которая заставила сердце заболеть с прежней силой. Несколько ночей и утр, которые я провел у своего друга-фотографа, автоответчик молчал. Сегодня, когда я вошел в начале первого ночи, телефон неожиданно зазвонил. Я выслушал автоответчик, настроенный на громкую связь, и очень хороший, нежный женский голос передал в пустоту: «Андрей. Это Люба. Я просто хотела узнать, как у тебя дела. Если сможешь, позвони мне, я сижу дома и работаю». Вот, послание дошло, но не мне. У меня ощущение, что я сижу в куче обрубленных телефонных проводов: нет связи. Ни с кем. Эта Люба несчастна. Андрей ей не позвонит. И мне никто не звонит.

Если душа не востребуется, человек умирает. Видимо, от тоски.

Я никогда не думал, что придется надеяться на Господа и вверять свою судьбу в его руки. И молить его о том, чтоб отыскал тебя и позвал за собой в этой кромешной тьме. Не по автоответчику, а так, как это бывало с раскаявшимися разбойниками. Мистика не входила в мою жизнерадостную жизненную программу. И однако…

Тот, кто знает, что Творец не допустил ошибок в Творении, избавлен от мелочных придирок.

Тот, кто знает, что у Него нет любимчиков, когда Он наделяет удачей, избавлен от зависти.

Тот, кто знает, из чего он создан, свободен от гордыни.

Дети позволяют острее чувствовать Бога. Подарки, одежки, кашки, какашки – все это Бог не случайно включил в жизненный план человека, и надо быть благодарным ему за это. В одиночестве я остро завидую многодетным семьям. В одиночестве непросто быть взрослым.

В одиночестве в сто раз труднее и в сто раз важнее терпеть. Чтоб никто вокруг не догадывался, что ты так отчаянно одинок.

А так-то бы – зачем? Видел достаточно, сделал достаточно, покуражился достаточно… Что еще? Не хватит ли? Точка? Эпитафия?

Не-е-т, – говорит жизнь. – Этак каждый могёт. А ты давай, поживи…

Я вижу, как многих именно на этом повороте истирает в порошок.

Меня самого истирает в порошок. Я не могу передать, как мне все надоело. Надоело беспокоиться, выяснять отношения. Ходить на работу, видеть их лица, пить, курить, есть, надевать свою старую куртку. Видеть, что она не хочет понимать, убеждаться, что сам не способен. Надоела трусость одних, коленца других и морды третьих, надоело звонить Н. и глупо надеяться, надоело мерзнуть, ходить в жмущем ботинке, чувствовать, как разрушаются зубы, переводить пиво в мочу, просыпаться утром и убеждаться, что ты опять вчера пил. Надоело быть вечно принимаемым не за того, надоело безденежье, надоел этот город, эта квартира и та квартира, надоела слякоть на улицах, этот подъезд, крики женщины сверху и соседей за стеной, собственная судорожность, ощущение несчастья. Надоело надменство одной компании друзей и пьяная солдатчина другой, собственное желание преуспевать, соединенное с неспособностью к преуспеванию, моя бесконечная раздвоенность. Надоело все. Я сам себе надоел. Безверие надоело. Болтовня. Нелюбовь.

Как хочется. Быть любимым – женой, детьми. Любящим. Наполненным. Трезвым. Обращенным к Господу. Сидеть на песке, лежать на песке, идти кромкой берега. Слышать стрекот кузнечиков. Колокола. Фотографировать. Встречать умных, интересных, дружных людей. Устраивать застолье. Варить холодец. Быть сильным и великодушным. Нырять с головой. Видеть пузырьки. Выныривать. Видеть ее счастливое и радостное лицо. Целовать ее. Украдкой позволять себе ласку более откровенную. Никому ничего не объяснять. Слышать, как, играя, радостно повизгивают дети. Работать. Думать. Ощущать. Смотреть и видеть. Идти вперед. Не к успеху – к просветлению. Не сомневаться в друзьях. Радостно выйти из дома, увидеть чистый белый снег. Или солнце, предвещающее весну. Слушать прекрасную музыку. Ходить с любимой на концерты и в театр. Никогда не ссориться с нею. Купить дом. Врасти в землю. Развести пчел. Потом. А пока сидеть на подоконнике в подъезде и знать, что нет более близких людей, чем она и я. Посмотреть «Не горюй». Спать 12 часов в сутки и работать 12 часов. Путешествовать, любить и работать. Сидеть рядом, мечтать, строить планы, любоваться ею и гладить ее. Слышать, как она произносит слово «любимый» голосом любимой и верит в то, что я отправляюсь в новый поход…

Слышу, как в коридоре кто-то пинком открывает дверь, бормочет что-то, после чего дверь в соседнюю квартиру сильно хлопает. Сынок моих новых соседей явился пьяный. Из-за тонкой стены-перегородки слышится короткий жестокий разговор, после чего – удар.

Ударчик не из слабых, – констатировал я.

– Я же тебе сказал, – произнес низкий от гнева голос. – Я тебя предупреждал… Я предупреждал?

Не хотел бы я испытать того удара, который последовал следом.

– Я предупреждал?

Это уже не по морде даже. Это как по мясу. Тут впервые другой голос закричал: «Не надо, больн-а!»

– Больно? – сказал голос соседа Гриши. – Ну, это только начало. Я же сказал: жалости не будет.

– Мне больна-аа!

– А я, б…дь, сказал: жалости не будет…

Я вышел на площадку и позвонил в соседнюю дверь.

Гриша почему-то почти сразу открыл.

– Слушай, ты его убьешь ведь. Сгоряча, – сказал я. – Если хочешь, пойдем ко мне, чайку-кофейку… А то не ровен час… Под горячую руку…

– Спасибо. Спасибо, – сказал Гриша. – А что, слышно? Какое там под горячую руку… Мне 52 года… А ему 27. Подонок… Телевизор из дома унес…

– Ладно, так или иначе, остановись.

– Спасибо.

Я вернулся в свое прибежище и поставил «Уленшпигеля» на видео.

Мне казалось, что фильм снят обо мне; о нас, какими мы когда-то были, когда только еще познакомились, о нашей свободной и не знающей преград любви. Только в этих квартирах с нами сделали что-то, и мы забыли про это. Заболело сердце. Я накапал корвалолу и выпил. Подумал, позвонить Вике, что ли. Я всегда ей звоню, когда на душе хреново. Помню, перед разводом мне казалось даже, что стоит ей позвонить – и все образуется. Может быть, я даже влюблюсь в нее, и вся моя жизнь чудесно изменится…

Тогда я позвонил Вике и предложил ей посидеть где-нибудь.

Мы встретились в «Китайском летчике Джао». Тогда это был модный подвал, хотя ничего специфически китайского там не было. Просто на стенах, крашенных синей краской, висели расчерченные маршруты всемирных перелетов китайского летчика Джао Да, пропеллер, и сам он – деревянная фигурка в деревянном самолетике. Ну, еще вещи. Перчатки летчика, шлем и очки летчика, ботинки летчика и кусок пропеллера его самолета. Еще там выступали всякие модные группы, играли рок, атмосфера была веселая, шумная, располагающая к непринужденной доверительности.

Я сразу заказал два пива.

– Ну, – сказала Вика. – Рассказывай. В чем дело? Ты опять поругался с женой, что ли?

Я не собирался ничего рассказывать. Больше того, я хотел, чтоб обо всем рассказала она: каким-то непостижимым образом Вика лучше меня знает, что со мной происходит.

– Какая тебе разница? – ушел я от ответа. – Я просто захотел сходить куда-нибудь вечером. С кем-нибудь.

– И поэтому ты выбрал меня? – с интонацией глубочайшего издевательства и любви спросила Вика.

– Почему нет? – сказал я, хотя знал, что издевается она надо мной как старая подруга, а любит, должно быть, как мать. – В конце концов, ты единственная, кто помнит еще Андрюху в этой стране.

– Да уж, – согласилась она с пониманием. – Такого дурака! Кого это сейчас колышет – Америка! Надо было возвращаться. А он не возвращается. Думает, что кто-то подумает, что это не круто, а про него уже все и помнить забыли.

Андрюха – это мой самый лучший друг.

– Так ты поругался с женой или нет? – наступает на меня Вика. Она тоже мать двоих детей, и у нее полно насиженного дома неутоленного любопытства.

Нет, любви у нас с ней не выйдет.

Лишь один раз у нас с Викой могло получиться это. Когда мы случайно встретились на какой-то продвинутой выставке, где ни мне, ни ей не понравилось; она тогда была одинокой пьяной сукой с крашенными чуть ли не в красное рыжими волосами. Вот тогда. Я понял это, когда она сделала вид, что оступилась, и показала ножку из туфельки.

С тех пор прошло лет шестнадцать.

Я заказал еще пива и залпом выпил.

– Ты слишком много пьешь, – сказала Вика.

Они заодно – матери двоих детей. Если бы Андрюха был здесь, я бы пошел в «Летчик» с ним. Во всяком случае, он бы не стал считать – кружкой больше, кружкой меньше.

– Знаешь, – проговорила Вика. – Я видела много мужчин, для которых выпивка стала проблемой. Все дело в том…

– Для меня выпивка не проблема…

– Проблема это для тебя или нет, выпивка – это единственное, чем ты регулярно занимаешься…

– Послушай, – говорю я. – Я не для этого пригласил тебя. Я думал, мы поговорим о чем-нибудь. Об Азии – ты же была в Азии? Мне хочется в Азию, пойми, мне хочется в Азию по цвету – но я хочу в Батхыз, в Туркмению, и не знаю ни единого хода туда. Там сейчас вообще что?

– Я познакомлю тебя кое с кем, – согласилась Вика. – А насчет цвета ты прав. Это офигительно. Такой цвет есть в одной «штерновской» съемке и у Антониони, в «Профессии – репортер»…

– А кстати, ты смотрела «Хрусталев, машину!»? – вдруг спрашиваю я и тут только понимаю, что ненарочно, исподволь пытаюсь начать с ней какую-то странную, необычную для меня игру. Я в нее никогда не играл, и даже правил ее не знаю – но просто мне надоело пить, и я бы хотел чего-то другого… Нежности. Нежности я бы хотел. Я бы никогда не решился на это, если бы мне так не хватало нежности.

– «Хрусталева» я не видела, хотя хотела бы, – сказала Вика.

– Можем посмотреть. Прямо сейчас. Хочешь?

Она поняла. Она поняла, что я ценю ее материнскую нежность и не забыл момента, когда она как бы ненароком уронила туфельку с ноги. Но все-таки шестнадцать лет прошли недаром, и возможностей для самообмана почти не осталось, и, в общем, игра в любовь – не лучшее это занятие для старых друзей, если так разбираться-то…

– Нет, – проворковала Вика голосом, радостным уже оттого, что у нее есть повод мне отказать, – я не могу задержаться надолго. Ночью они приходят ко мне, мои котики, и если меня нет…

Почему они так беспокоятся?

Я тоже помню это беспокойство. Но оно появилось только после того, как ушел отец. Правда, муж ушел от Вики уже давно. Может быть, поэтому и ребята у нее такие нервные.

– Обещай мне, что сейчас поедешь домой, – попросила Вика, – и скажешь жене, что любишь ее.

– Сейчас я выпью текилы и поеду к другу, – сказал я. – С женой все слишком плохо. Все, что можно было сказать, я сказал уже тысячу раз. Поэтому мне наплевать, что обо мне подумаешь ты, она и все остальные. Понимаешь?

– Да, – произнесла она. – Самое трудное – это поверить. Поверить, что все может быть не так. Я знаю это. И мужчины, которые пили, они просто не верили. Уже ни во что. И с каждым глотком вера уходила от них. И они забывали окончательно то, во что еще недавно верили, что еще недавно так досконально знали. Знаешь, – добавляет она, – я боюсь за тебя. Попробуй вспомнить, зачем ты говорил мне про Азию… Ну, ну, попробуй вспомнить…

– Знаешь, если бы она могла поверить в то, что однажды утром мы просто сядем в машину, оставим все лишнее и поедем туда, в самое красивое место на земле – в пустыню – это было бы настоящее чудо…

Я был в пустыне, я знаю, что говорю. Да, там нет ничего, кроме камней и соли, собирающей солнце в сгустки ослепительного света. Белые, черные, фиолетовые камни и эти пылающие метеориты на земле… Если бы нам удалось подняться туда, на плато Усть-Юрта, где древние скалы обступают тебя, как замершие тени караванов, что прошли тут за тысячелетия, и провести ночь на вершине какого-нибудь заколдованного, обращенного в камень замка, глядя, как за спиной, на западе, гаснут краски заката, а краски утра рождаются из глубин Азии – мы бы уже никогда не расстались, ибо это и значило бы, что все ненужное истлело в пути, как одежда, съеденная солью пота…

Я подумал, что сейчас больше всего на свете хотел бы очутиться в чистосердечии жены, в нежности жены, открытости жены, в разомкнутости и раздвинутости жены; я хотел бы пройти с нею все этажи сверху вниз и обратно, до того момента, когда действительно не понимаешь, сколько здесь существ и отдельное ли существо ты.

Если бы мы поехали с ней в Азию, я бросил бы там машину.

Просто она была бы больше не нужна. На самом деле машина нужна только для одного самого важного путешествия… Мы добрались бы до моря, самого нежного степного моря, цвета лазури, и смыли бы с себя соль пустыни, и сами растворились бы в его нежности, как соль…

Вика слушала меня и смеялась, как дура. Может быть, она и хотела бы поехать со мной, но, слава богу, у нас с ней разные дети.

– Текилу поджечь? – спросил официант.

– Зачем? – я опрокидываю рюмку и поджигаю себя изнутри.

Я проводил Вику до метро и долго махал ей вслед, или это она мне махала, потому что она осталась на какой-то платформе, а поезд тронулся, ну да, со мной, слегка чересчур поддатым, дальше, и я чувствовал нежность к ней, похожую на любовь, но знал, что с ней у нас больше ничего не будет.

Утром я проснулся дома у приятеля и посчитал оставшиеся деньги. Их осталось меньше, чем хотелось бы. Надо было решаться на что-то. Решаться – и все. Но денег было слишком мало на то, чтоб решиться.

Слишком мало денег, чтоб изменить жизнь.

Я вспомнил эту нашу последнюю с Викой встречу и не стал звонить.

Ничем ровным счетом не могла она мне помочь. И жизнь изменилась без денег, сама. И вот я стою, варю бульон и думаю о том, как мой очередной по жизни сосед Гриша, тихий, инженерный мужик, бил сына. Должно быть, это было непросто. А может, и страшно. И теперь ему надо как-то переварить в башке то, что он сделал, и сыну переварить эти удары отца. Причем в одной квартире, в одном котелке. Во ситуация!

Бульон у меня вышел жидкий: слишком маленькой оказалась курица. Я бросил в кастрюлю для запаха кубик «Gallina blanca».

Часов в девять раздался звонок в дверь.

Я открыл. У двери стоял мой новый сосед Гриша. Невозмутимый, как всегда. Но серьезный.

– Если можешь, помоги. Надо бы сына снести вниз. Траванулся таблетками. Шестьдесят штук. Съел. «Скорую» вызвали…

– Без проблем, – сказал я. – Только выключу суп.

Я прошел за Гришей в его квартиру. В большой их комнате сидела Гришина жена Вера и перебирала бумаги. – Полис, полис… откуда у него полис? Паспорт три раза терял, военный билет… ни одного документа. Как у бомжа…

Она разрыдалась.

– Ну ладно, – вскричала она, – ладно бы сразу – и все! Я бы отстрадала свое – и все! А то ведь жив остался…

– Так нельзя, – сказал я. – Я и сам бухал не дай бог. Нельзя сейчас его ругать. Нельзя плохо про него говорить…

– А что про него – хорошо говорить? Подонок… У брата, вон, сын его возраста – 2000 долларов зарабатывает, а этот…

Врачи «Скорой помощи» занимались парнем. Он сидел в маленькой комнате на диване и пил воду с марганцовкой.

– Пей, и если не можешь больше, то два пальца в рот – и в ведро…

– Носилки в лифт не помещаются, придется стащить его вниз на стуле… – сказал сосед.

– Покрепче стул выбирайте, чтобы ножки в руках не остались, – подсказала женщина-врач.

– А он не может ходить? – спросил я.

– Не может.

Сидел он неплохо и говорил вполне осмысленно.

Пока врачи занимались им, мы с Гришей прошли на кухню.

– Ребенка на нас бросил… – сказал Гриша. – Жил с одной, потом с другой… Куда это годится? Все деньги ему отдавали. Все, что было… Под дачу участок купили – каждый год – то дорога, то электричество… Строиться даже не начали… Все деньги на него уходят…

– Ты знаешь, – сказал я. – Ему бы остаться одному. Без родителей. Пусть поймет, что все, край – тогда, может, опомнится.

Врачи велели одеть Гришиного сына. Тот сам стал одеваться, куртку надел. Но ботинки не мог. Очень тяжело приподнимал ноги, путая при этом правый ботинок и левый. Мы помогли надеть ботинки. Когда посадили его на стул и стали выносить, опять встряла Гришина жена.

– А ведь сам «Скорую» вызвал. Значит, жить хотел? Значит, жить хотел?! – закричала она.

– Вот, правильно мать говорит, – сказала женщина-врач.

Мы подняли парня, но нести не получилось.

– Завалите спинку назад, а передние ножки поднимите, как на носилках, – посоветовала врач.

Мы понесли, как сказали.

В лифте Гришин сын произнес: «Пап, мне бы книгу какую-нибудь…»

Возле подъезда стояла «Скорая». Я чувствовал, что Гриша нервничает, не хочет, чтобы кто-нибудь из жильцов подъезда оказался в курсе их беды. Тут же появился какой-то козел и стал спрашивать, в чем дело.

Подогнали «Скорую». Парня положили на носилки.

– Завтра с одиннадцати до часу – сказал парень-врач. Хороший парень. Крепкий, бесстрастный, трезвенный.

– Я приеду, – пообещал Гриша. – Книгу тебе привезу.

Мы поднялись наверх.

– Выпить хочешь? – спросил Гриша.

– Нет, – отказался я. – Я если начинаю, трудно остановиться. Мне алкашом быть нельзя.

– Вот в том-то и дело, – сказал Гриша.

Я доварил суп, выставил его на балкон. Над стадионом «Динамо» прожекторные башни пылали белым, как фольга, светом. Видимо, шел футбольный матч.

Ночью я увидел ее во сне. Ту женщину, о которой всегда мечтал. Почему-то рыжую. Я так жестоко хотел ее, что в самой силе этого желания было что-то возвышенное. Потом я понял, что дело не в желании, а в тех словах, которые я хотел бы ей сказать. Когда я проснулся, из моих глаз к ушам текли слезы.

Как медленно созревание понимание как медленно как долог путь как мало пройдено какая бесконечная дорога впереди как далеко мы друг от друга как близко жизнь ужасна прекрасна жизнь весна, зеленый дым и месяц молодой серебряный как трудно доверять себе как страшно слышать голос судьбы, зовущей к подвигу, как страшно, не исполнив долга, стоять и знать, что время истекло и истекает каждую минуту, как тяжелы доспехи лет, как заскорузлы страхи как трудно дышит душа сквозь устья отвердевших створок как благороден бунт, как легок лёт коней, как широко полощутся знамена ах если бы! ах если бы, ах, битва с мечами наголо! и все же человеческий удел удерживать позицию незримо тысячу раз связывать то, что тысячу раз разорвано, вспоминать то, что забыто, очищать то, что испачкано, поддерживать то, что ослабло, попытаться подняться хотя бы на цыпочки выплюнуть, и снова выплюнуть, и снова, пока не очистишься, искушение быть сильным, стильным, причастным, уверенным в себе небритым за рулем хозяином черной пантеры с зелеными глазами вхожим в кабинеты имеющим отношение к преступлениям, за которые сразу платят наличными, с сердцем, не знающим сомнений, как трудно это выплюнуть и растереть, стать не от мира сего, стать идиотом, не собирать сокровищ и даже знания не множить бесполезно просить Его о легкости и только о том, чтоб научил, как совместить любовь с необходимостью прожить всю жизнь до дна, как хорошо…

Gde Dolly?

Все прошло, все развеялось, как дым, ничего не осталось, кроме этой картинки, которую жена нарисовала осенью, чтобы весь ужас случившегося, все черное осталось там, на бумаге – и беспомощность перед надвигающимся холодным мраком зимы осталась там, и вой собаки из-за стены в ту последнюю ночь лета, чтоб оставался на бумаге и ныне, и присно, и вовеки веков. На картинке была изображена собака с открытой зубастой пастью и надпись: «Gde Dolly?». В ту ночь Долли выла не переставая, как будто чувствовала. Чем они чувствуют – собаки и дети? Фроська тоже не могла уснуть, ползала по кровати и ныла, ныла, пока жена не забрала ее к себе, а потом уже сама не спала, растревоженная этим воем за стеной и странным поведением ребенка. Так что – картинка. И несколько кадров на видео. Яблоневый сад со множеством цветов. Окна терраски, набранные, по моде старой дачной архитектуры, длинными прямоугольными полосами стекла, сверху и снизу еще рассыпающиеся узором из ромбов и треугольничков. Там, на терраске, стояло огромное доисторическое кожаное кресло и буфет – не такой уж и старый даже, годов пятидесятых, но тяжелый, ореховый, с толстыми, ограненными по периметру стеклами в дверцах, отчего у него необыкновенно был значительный, архитектурный вид. В нем мы держали не еду, а почему-то книги. Все любимые книги там были, ноты, магнитофонные кассеты, словари, папки с рукописями докомпьютерной поры и сломанная пишущая машинка. И было в году несколько дней – особенно весной, – когда, усевшись в это кресло, завернувшись в плед и достав из буфета наугад любимую книгу, можно было испытать несравненное чувство глубокого покоя. Яркий, прохладный солнечный свет лежит на полу серебристыми плитками, крик ворона над лесом придает объем обступившей дом тишине, ты открываешь книгу, успеваешь прочесть полтора абзаца и вдруг… задремываешь, что ли. Ну, да. Нелепо задремываешь, нежась в этом покое, как дитя, пока стук молотка за стеной или лай собаки не возвратят тебя к действительности. Мы снимали только половину дачи, половину большого и все разрастающегося с соседской стороны дома… Этого нет на видео, конечно. Это просто память. Память о счастье. Из таких вот кусочков памяти и монтируется, как фильм, вся прожитая жизнь.

Фильм: крыльцо, открытая застекленная дверь терраски. Сначала ничего. Потом за дверь хватается детская ручка. Появляется девочка, долго стоит у порожка высотою два сантиметра, потом делает шаг… Это, значит, 5 июля, когда я приехал из города и вдруг увидел, что моя младшая дочь пошла. Вот она – ест одуванчик. Старшая прихорашивается ко дню рождения, совершенно взрослым движением откидывая волосы назад. Бабушка. Бабушка учит маленькую танцевать. Бабушка держит ее на руках. Бабушка спрашивает: «Gde Dolly?» То есть она пока еще просто спрашивает «где Долли?» – и младшая задумывается, сдвигает брови и открывает рот, куда немедленно влетает ложка супа. В воспитании я против эксплуатации детских страхов, но ни одну бабушку еще никому, кажется, не удалось ни в чем переубедить. Долли – первый Фросин страх, первое столкновение с миром, существующим вне кокона семьи. Фрося сидела на крылечке и играла, когда вдруг рядом, на балконе мансарды, появилось существо и обрушило на нее поток оглушающих, как удары молота, звуков. Вот, кстати, видео: Долли на балконе. Отрывистыми, резкими выхлопами лая прочищает себе глотку; грудная клетка судорожно сжимается, как у атлета, выполняющего дыхательные упражнения. Если собака не будет лаять в день хотя бы минут пять, у нее случится нервный срыв. Видно, что она испытывает настоящее наслаждение:

Гав! Гав! Гав!

Rewind – перемотка назад. Лает наоборот, заглатывая черной пастью шары своего железного лая; ноги широко расставлены для устойчивости; молотоподобные удары, возвращаясь назад, почти опрокидывают ее. Страшное зрелище. А ведь я помню Долли совсем еще нежным щенком.

А злая жизнь. Татьяна, наша соседка, взяла Долли в дом после того, как овдовела. И поначалу видно было, что, несмотря даже на питбультерьерство свое, Долли – натура нежная. Куколка. Не то что тевтонский наемник Казимир, что сторожил ворота, или Рона, кавказская сука, что, как медведь, сидела в железной клетке у входа в дом. Казика и Рону воспитывал еще старик Курдюмов, и видно было, что известна ему о жизни какая-то очень жестокая правда, правда глухой круговой обороны, которую и держал он, пока не помер, оберегая внутри кольца хозяйство с козами и курами, молодую жену, трех детей и двух без устали трудящихся старух. И видно было, что ничего хорошего извне, от мира, не ждет этот человек, желая сохранить только то, что внутри ограды, потому что лютее Казика и Роны собак в поселке не было. Во время весеннего гона Рона обязательно хоть раз непостижимым образом оказывалась вне своей клетки и кидалась на улицу – туда, где всякая собачья мелочь предавалась восторгам любви. На этом празднике жизни не было ни пары ей, ни места, она знала, что страшна всем: и собакам, и людям, что сейчас уже хозяева хватятся ее, будут ловить, затащат в клетку обратно – а поэтому даже не пыталась флиртовать. Просто хватала первого попавшегося – суку или кобеля – и убивала. Рвала на куски. Переживая катарсис от того лишь, как вся эта истомленная похотью собачья сволочь вытрезвляется от ужаса, завидев ее. На поиски Роны Татьяна всегда отпускала Казика. Казик был предан ей беззаветно, находил безошибочно, сам приводил домой. Рона его слушалась, хоть и не любила, и, когда он появлялся, обреченно следовала за своим рыцарем. Шествие это было ужасное. Однажды я случайно встретил их в переулке, между глухими заборами. Они бежали навстречу – она, только что отправившая на тот свет кого-то из весенних сластолюбцев, и он, переполненный давно сдерживаемым бешенством нелюбимого своей избранницей могучего самца. Не я, а каждая клеточка меня ощутила, что все – смерть. В этот момент сзади весело тявкнула собачка. Я обернулся и увидел художника Колю, выходящего за калитку со своим любимцем Филей, псом черной кудлатой дворовой породы. Словно ветер просквозил мимо, оставив на рыхлом снегу отпечатки собачьих лап, но у меня хватило духу крикнуть: «Спасай Филю!» Пес тявкнул – я крикнул: мы были квиты. Оба спаслись. С тех пор при встрече с Филей мне всегда хотелось сказать ему: «Здравствуй, братец». А Казик, вернув свою возлюбленную в неволю, чтобы быть рядом с нею, чтоб уж если не любить вместе, то хоть ненавидеть, садился на цепь у ворот и безмолвно ждал. И тот, кто не знал или не желал понять, что означают следы собачьих зубов на калитке, мог попытаться ее открыть.

Казика отравили почти сразу после того, как умер старик Курдюмов. Прав был старик! Мир сразу почувствовал, что устроенная им круговая оборона ослабла – и не остался безучастным. Свел, должно быть, старые счеты.

Сколько их было, этих неоплаченных счетов? Сколько их будет еще предъявлено в этом поселочке, который лишь в дачный сезон являет собой совершеннейшую идиллию для посторонних, а на деле-то давно уже погрузился во мрак и скрежет зубовный? На что кормить-одевать детей, на что старухам взять лекарства? Как бы ни тяжела была доля матери троих детей, при любящем муже Татьяна об этом могла не думать.

А тут пришлось ей посадить у ворот Рону в клетке и потихонечку овладевать искусством выживания. Все делала. Ночью капусту с поля воровала – глушитель оторвала, от ментов удирая, но запаслась. Сарай привела в божеский вид, летом в него пустила жить шабашников-хохлов, что приезжали строить дачи, – сначала не за деньги, за ремонт. И когда они там комнату с печкой отделали и даже терраску выгородили с окнами из полиэтилена – им же эту хату и сдала. Строительный вагон пригнала, молдаван-челноков запустила, брала с них за каждую ночь, вповалку проспатую, и деньгами, и жратвой – те платили, благо им до рынка, где они торговали, электричкой полчаса всего. Бабки коз пасли, в огороде каждый комок земли перемяли пальцами, чтобы лучше росло. Картошку ели, яблоками закусывали. Год минул полной беспросветки: будто в тридцать пять лет кончилась жизнь, и никогда больше ничего не будет, кроме кромешной пахоты, ватника, грязных сапог, огрубевших рук и отвердевшего нрава. И, разумеется, ничего такого, что приятно молодой и красивой женщине: ухаживания мало-мальски галантного, признания – если не в саду под луной, то хоть в каком-нибудь пристойном кафе со свечой на столике. В этой драме выживания, подобной тысячам таких же, разыгрывающихся в каждом дачном поселке Подмосковья, одно было светлое пятно – Долли, куколка. Поначалу ласковая псинка, нежно-бежевая, мягкая, как нубук: я к Татьяне зимой ходил из скважины воду набирать, Долли мне руки лизала, лицо, терлась о сапог. Она ее одергивала, стегала поводком:

– Нельзя, – говорила, – с чужими нежничать. В доме будет. В машине со мной. Я из нее ужас сделаю. Чтоб если кто сунулся – как в капкан попал…

Я ужаса не люблю, но не перечил. Что бы я запел, если б так жил? Дети в доме, а во дворе каждый день люди разные, пришлые, блудные, ожесточенные переездами бесконечными, вокзальной голодовкой и таможенными шмонами, ментовскими проверками и затянувшимся на полжизни бездомьем. Собакой мечтала она укрепить изнутри магический круг, очерченный еще стариком Курдюмовым, но ослабевший и сжавшийся до крошечного пятачка, внутри которого берегла детей своих от беды, что сквозила изо всех углов громыхающей плацкартными вагонами страны. Только вот долго Долли не озверевала, долго по-щенячьи доброй оставалась.

Но жизнь, хоть злая, а берет свое. Простой был хлопец, но умелый, с родины изгнанный нуждой, не пьющий сверх меры, которому это все беспорядочное, одними только бабами ведомое хозяйство приглянулось. Витей звали. Он подступился. Взялся – поправил автомобиль. В дом осторожно вошел, как работник, – кухню расширил, вагонкой обил, потом оценил критически: если крышу вскрыть, можно комнату еще прибавить, расшириться. А внизу ванную теплую построить… О Витином присутствии в доме узнавал я по масштабам разворачивающихся за стеной работ. И в какой-то момент понял, что из работника приходящего превратился он в постоянного обитателя той половины. Порадовался за Татьяну. Она посмеивалась и скашивала в сторону глаза:

– Как бульдозер пашет. Одно плохо – ребенка хочет. Можно понять. Но куда мне четвертого сейчас? Куда мне четвертого?!

Я Татьяниной битве за жизнь сопереживал. «Стерпится, – сказал, – слюбится». И не ошибся. Так у нее поперло вдруг все, наладилось, взгляд другой стал, и в речи, как радостные искорки, стало промелькивать будущее: «Вот, когда второй этаж сделаем…», «когда отдыхать поедем…».

Витя и для Долли придумал, наконец, воспитание: из духового ружья стрелял ей в бок, чтоб разозлить. Она противилась перевоплощению, долго только взвизгивала от боли, но не рычала. Тогда Витя ей несколько пулек под кожей оставил – чтоб злость завелась все-таки в ней от постоянного раздражения.

Раз недели две не приезжал я на дачу. Приехав, пошел к Татьяне за водой. Постучал, открыл дверь. Шагнул было в коридор со своим баком. И вдруг как железо грохнуло над ухом: гав! – и она бросилась. Я отскочил: «Долли, – говорю, – что с тобой? Забыла?» Она не слышит, долбит своим лаем, глаза пустые, в них одна злость и больше ничего. Хорошо, цепью к лестнице прикована. «Ладно, – думаю, – это она дом охраняет. Не стоило без хозяев входить». И тут только заметил, что с диванчика на меня смотрит десятилетняя Любка, Танина дочка. Улыбается. Понравилось ей, значит.

Весной напором Витиных трудов так расперло дом, что вправду крыша лопнула, и стала прирастать к дому еще одна мансарда окнами на восход, и Татьяна ходила, как шальная, улыбаясь своим мыслям о счастливом будущем, о том, что не кончена жизнь, а напротив, по силе ее, только начинается. Когда Витя закончил стройку и опять, видно, подступил к ней с разговорами про ребеночка, дала она ему крутой отворот. Просчитала все, решила не связываться. Что уж она ему сказала, не знаю, только он сразу убрался, в отчаянии пообещав своей несостоявшейся счастливой жизни: «Сожгу!»

С весны уже не выпускали Долли во двор, чтоб ненароком не покусала кого-нибудь. Гости захаживали, сирень цвела, Татьяна хорошела от невыносимой после двух неподъемных лет легкости бытия, нахлынувшей внезапно, ухажерам посмеивалась, отбривала одного за другим, пока не выбрала красавца в белой рубахе, виночерпия, торговца левым вином. А Долли держала взаперти, потому что та и вправду превратилась в комнатного монстра, в натуральный капкан. У собак же ум одномерный: была она ласковая, покуда могла, а потом поняла, что любить ее будут за оскаленные зубы, за разверстую черную пасть, за оглушительный, похожий на лязг, лай – и все ласковые чувства у нее обрезало. Татьяна сама ее побаивалась, во всяком случае спать не оставляла при себе, сажала на цепь, прикованную к лестнице, в оправдание себе декларируя:

– Собака не любить должна, а бояться…

Чего-чего, а уж страха, страдания, тоски непроглядной, злобы затаенной и униженного претерпевания повидал этот дом. И теперь, освобождаясь сама от страха быть раздавленной жизнью, нелюбимой, бедной, старой, как старухи, Татьяна ходила, высоко подняв голову. Долли же головы поднять не могла, у нее своя, собачья доля: она стоит на балконе и лает, пугая мою дочь, которая до тех пор ничего еще о страхе не знает…

– Gde Dolly? – спрашивает бабушка, постукивая ложкой о край Фросиной тарелки. То есть она, конечно, просто спрашивает – где Долли? – потому что собака с этим именем еще не стала рисунком, мифом, духом, с адским воем исчезнувшим в ливне огня. Еще не настал последний день нашего лета, пятое августа.

Загорелось ночью, в три часа. Накануне я уехал в Москву, а жена с детьми и с бабушкой пошли гулять на берег Клязьмы, вдоль поля, откуда Татьяна воровала капусту. А над полем было небо и закат, и от реки тянуло сыростью и скошенной травою, и что-то такое хорошее, легкое было в этом вечере, что они шагали и пели. А потом настала та бессонная ночь, когда Долли выла за стеной, и беспричинно ныла и ныла Фроська. А потом… Как оно бывает, это «потом»? Горело уже давно, когда в первый раз закричали «пожар!» Татьянины старухи, разбуженные неправдоподобным визгом Долли, решившись открыть дверь в зал, где она сидела, прикованная к лестнице цепью, были повалены на пол огненным шквалом, бушевавшим в первом этаже. Татьяна из спальни тоже не смогла спуститься – прыгнула с балкона. На ней, прямо на голое тело, была надета камуфляжная куртка и какие-то разбитые тапки. Сразу метнулась, схватила ключ, чтоб перекрыть газ, орала, чтобы звонили, чтобы тащили воды, потому что надо было спасти, надо было спасти…

Половина, которую мы снимали, долго не загоралась. Потом то ли потолок провалился, то ли стена упала, а только сразу вышибло огнем окна вместе с рамами, и дом стал скукоживаться от жара, как пластиковый пакет. Мои все это видели. Старшая дочь смотрела, как сгорает дом, где прошло ее детство, и плакала. А младшая молчала, только, как потом выяснилось, какала в подгузник крошечными, как у кролика, какашечками. Когда я приехал, от дома остались только кирпичи и кусок крыльца. Я с трудом определил место, где стояло мое любимое кресло. Пожарные ходили по саду и срывали с веток печеные яблоки. Все, что уцелело, легко поместилось в багажнике автомобиля. По счастливой случайности накануне я увез в город видеокамеру с отснятыми здесь, на даче, сюжетиками.

Gde Dolly? Вот ведь вопросик не из легких. Кем она останется в памяти моих детей, урожденная нежная куколка, ставшая комнатным монстром, железным голосом, воплощенным ужасом, сгинувшим в пламени пожара под адский вой, которым она возвещала всем спящим и невнемлющим, что беда и смерть приблизились, что они уже здесь? Мы познаем мир в притчах и символах – так уж мы устроены. Какой смысл в истории Казика и Роны? Как рассказать потом младшей, что ее спасителем был монстр, воспитанный людьми? Что думает старшая относительно вопиющей несправедливости и немилосердности всей этой истории? Осознает ли она меру человеческого участия в каждой собачьей судьбе и волю промысла Божьего в судьбе человеческой? О чем Господь предупреждал нас, изгоняя из летнего рая?

У меня нет ответа на эти вопросы.

Я знаю только, что Долли осталась в раю: там, в далеком прошлом жизни-до-пожара, где было старое кресло, волшебный покой, цветущие яблони и Фросино крылечко.

После восьми лет жизни на даче город показался мне адом. Господь вернул нас в этот ад, чтобы мы, наконец, увидели мир и свое в нем место без прикрас. Господь вернул нас сюда, чтобы Фрося забыла собаку-пугало и встретила Грея. Собаку, которая дала ей увидеть мир по-другому: в аду – увидеть мир прекрасным и добрым. Потому что собаки многое значат для детей почему-то (я уже забыл почему, хотя знал, когда был ребенком). А Грей не просто собака. У него есть душа. Вот, сейчас уже март, я отрываюсь от сочинения этого рассказа и выхожу на лестницу покурить. Грей на своем месте, на площадке восьмого этажа. Слышно его дыхание. Ровное, глубокое. Так дышат во сне спокойно и правильно живущие люди. Он может спать возле двери квартиры, откуда вышел когда-то в мир. Никто никогда не трогает его, хотя в подъезде живут очень разные люди. Но все они, даже человек, который по ночам писает на стены, чувствует, что Грей – не просто собака. Грей – святой.

Он стал святым не сразу. Поначалу он был просто собакой, жизнь которой не слишком удачно сложилась – домашним любимцем, которого в один день выставили за дверь, когда в семье появился ребенок. Колли, слишком длинная шерсть, скатывающаяся в пыльные комки. Аллергены. Я помню, как встретил его однажды на Звездном бульваре, совершенно несчастного. Он брел под мелким дождем в своей протертой до голой кожи шубе, поглядывая на собак, прогуливающихся с хозяевами по аллеям. Поглядывая, значит, на тех, кому повезло, чьи хозяева вовремя вырастили детей или даже вовсе их не имели в силу обстоятельств жизни или принципиального эгоизма, весьма снисходительного, кстати, к собакам. Видно было, что ему жаль себя и хочется заплакать. Что он и делал, кстати, в ту пору: иногда скулил жалостно, выпрашивая еду, иногда позволял себе тявкнуть, настаивая на том, что он отверженное и несчастное существо, заслуживающее внимания. То есть вел себя как большинство брошенных собак.

Но, когда мы вернулись в город, чтобы, оправившись от собственного несчастья, начать здесь новую жизнь, – Грей был уже совсем другим. Я не знаю, как в собачьем мире созревают духовные решения. Не знаю, кто наставлял и наставил его на путь истинный. Но он больше не был жалким, брошенным существом. Он стал задумчивым, безмолвным, полным внутреннего достоинства аскетом. Я знаю, что он любит далекие одинокие прогулки. Знаю, что хозяева несколько раз пытались пригласить его обратно в дом – но он не пошел, понимая, что будет мешать им. Он не держит зла на ребенка, который потеснил его в мире, и, кажется, благодарен судьбе за то, что с ним произошло и что позволило ему так далеко продвинуться в понимании сущности вещей. Мне кажется, ему надоело быть просто собакой. Возможно, он готовится стать человеком в будущей жизни. Готовится к превращению.

Возможно, все мы непрерывно готовимся к превращению: даже тот человек, который по ночам писает на стены. Он готовится стать собакой. Многие из нас, я думаю, станут собаками: бродячими или комнатными, бастардами или породистыми, злыми, добрыми, умными, верными, похотливыми. Некоторых может постичь участь Долли. А у других будет даже не то чтобы собачья, а вполне даже сносная жизнь. Но не человеческая. Потому что как люди в прошлой жизни они не удались. И Господу нет смысла с ними возиться.

Грей слышит, как я шуршу спичками, просыпается и подходит поздороваться. Тычется в руку сухим носом. Я говорю ему:

– Привет, братец.

Фрося зовет его «Греюшка» и играет ему на губной гармошке.

Вчера я спросил ее, желая проверить кое-какие свои догадки: Gde Dolly?

Она повертела головой, силясь понять, в чем смысл вопроса, а потом ушла, так ничего и не вспомнив. Тем самым давая мне понять, что глупо фиксироваться на том, чего давно нет, ибо в жизни в принципе нет ничего, кроме сплошной череды превращений…

Бульвар

Вот, значит, это случилось, когда я шел поздравить с 16-летием свою старшую дочь. Но прежде я должен объяснить, что значит «шел». Потому что это слово не столь невинно, как выглядит на бумаге. Я шел не с работы, я возвращался не из дальней командировки, я шел издалека, из далекого мира своей одинокой жизни в ее мир, теперь уже взрослый, чтобы потом надолго, до следующей нашей встречи, уйти обратно, как в параллельную штольню. Я виноват перед читателем, и чувство этой вины искренне: не так уж приятно сознаваться в том, что и моя жизнь, как жизнь других миллионов людей, прошла не без слома. Я был, но так до конца и не стал хорошим отцом, эта роль осталась недоигранной, и мне больно от этого, как было больно другим миллионам отцов и матерей, потерпевших частичное или полное крушение в своей семейной жизни. И вот я шел, слегка подобрав паруса, осторожно, еще не зная, что именно я скажу своей почти взрослой дочери, когда достану свои подарки, и как отреагирует мое сердце на тот мир, к которому я приближаюсь с каждым шагом, – ведь это был сначала мир моего детства, потом мир моего счастливого отцовства, а потом вдруг он стал чужим, и в один прекрасный день вихрем жизненных обстоятельств меня просто вынесло оттуда, может быть, даже слишком поспешно, с двумя наспех собранными сумками и ботинками, надетыми на босу ногу. Вот от этого перекрестка, где через дорогу от пожарной части начинается Звездный бульвар, в округе нет ни одного места, не связанного с какими-нибудь воспоминаниями, причем в основном счастливыми. Столько тут всего было, что, едва завидев за деревьями бульвара дом, в котором сам рос когда-то и где теперь дорастала до взрослого человека моя дочь, я сглотнул воздух и остановился. Остановился в тени могучего клена, отдышался и подивился – откуда здесь такое красивое дерево?

Я ведь прекрасно помню, что Звездный бульвар поначалу-то и бульваром назвать было нельзя, потому что ничего здесь не было – только развороченная грязь после того, как с этого места бульдозеры срыли насыпь старой железной дороги, и рабочие в грязных сапогах увели под землю, в трубы, незаметную речку Копытовку и потом прямо в этой грязи посадили несколько худосочных побегов, чтоб оправдать название бульвара. Но каковы бы ни были их замыслы, грязь продержалась на бульваре еще несколько лет, несколько лет она безраздельно господствовала здесь, и сунуться туда – во рвы и швы развороченной человеком земли, в лужи, отдающие сероводородом, и лоснящиеся глины – никто не смел. Поэтому сказать, чем были эти посаженные деревца – ясенями, кленами или березами, – тогда еще никто не мог, просто это были несчастные, корявенькие былинки, скрючившиеся и погибающие под стылым ветром осени, и чтоб они не попадали в грязь, когда здесь, на бульваре, ветер гнал ее жуткие ноябрьские волны, каждое было подвязано к палке, и в том месте, где палка соприкасалась с тощим стволиком, его тоненькая кора была обернута мешковиной.

Через несколько лет бульвар немного высох, и тогда нам, доросшим до мальчишеской резвости, явилась новая его геология: запекшаяся грязь превратилась в острые скалистые отроги, меж которыми простирались дюны желтого песка. И еще там было подземелье. Трубы для новой трассы водоснабжения, огроменные трубы, еще пустые. Без воды. И мы, мальчишки, носились внутри этих труб, как в пещерах, замирая от страха, темноты и гулкого звука собственных шагов, перебегающих по железу. А потом мы сидели на кучах песка и взирали на окружающую пустыню и тонкие деревца. Да. Мы не знали, что в будущем появятся маньяки, которые будут просто так убивать детей или одиноких женщин, а если бы знали, ни за что бы не полезли под землю. Но тогда таких людей еще не было, и мы просто боялись, что какой-нибудь рабочий в грязных сапогах заметит наши забавы и грозно закричит на нас. Первый маньяк, который убил детей в их собственной квартире, был знаменитый «Мосгаз», и это имя леденило нашу кровь и кровь наших родителей, потому что сделать такое мог только одержимый злом, безумный человек, а мы еще не привыкли к безумию. Зимой бульвар был затянут звездной тьмой, и я совершенно не помню его, как будто над бульваром стояла вечная ночь, в которой ничего не было видно. Впрочем, одно воспоминание уцелело: как раз возле казарм пожарной части нередко можно было видеть извозчика, который на телеге возил с хлебозавода хлеб в булочную. Потом возить хлеб стали машины, а извозчик еще несколько лет ездил вокруг бульвара порожний, а потом то ли конь его умер, то ли он сам, короче, он незаметно и постепенно исчез, и все, связанное с ним, исчезло: телега, рогожа, конские кучи на проезжей части и радостно чирикающие вокруг них воробьи. Вот почему-то и воробьи потом совсем исчезли, остались только голуби и вороны, но мы поначалу не заметили этого: наступала весна, а весной любимым нашим занятием было играть на песках в ножички. Именно играя в ножички, мы увидели в первый раз, как человека сбила машина: он один бежал через дорогу, и машина была одна, и все-таки он как завороженный, все сближался, сближался с ней, и она его ударила, тоже как завороженная, он упал ей на капот и громко закричал, а потом с капота свалился на землю. Это был парень из соседнего двора, и ему машина сломала ногу. И мы все переживали эту историю целую вечность, потому что не знали еще, что очень скоро настанут времена, когда на дорогах каждый год машины будут убивать столько же людей, как на небольшой современной войне. Да.

А потом прошло много времени, и на бульваре в школьные годы у нас была физкультура. Мы учились тут бегать на лыжах, и уже ни скалистых выступов, ни песчаных дюн не было – все это необъяснимым образом сровнялось. И от речки Копытовки ни малейшего следа не осталось, и деревья, посаженные когда-то, прижились. Правда, это были еще какие-то редкие, худосочные деревья, тонкие, слабые, зимний ветер гнул их, как травы в степи, и тогда казалось, что всегда так будет и им не преодолеть голой беды своих первых лет, когда они прозябали тут во мраке и даже одинокий пьянчуга не проходил мимо и не держался за их стволы. Но был снег, и была лыжня – вот лыжи я запомнил, потому что однажды все-таки обогнал Олега Невицкого. Он бегал на лыжах лучше всех, а я – после него, но никогда-никогда, целые годы мне не удавалось обогнать его. А тут что-то случилось, я гнал его, гнал и вдруг понял, что происходит что-то невероятное – он стал сдавать, а потом пропустил меня вперед, хотя я и сам уже не мог бежать быстрее и в горле у меня пахло кровью. И так я шел минут, наверное, десять, наслаждаясь своим торжеством, пока он отдыхал позади меня, чтобы в последний момент вырваться вперед и обогнать уже перед самым финишем. Кто-то научил его этому приемчику – сначала поддаться, чтобы потом победить, – а я вложился в гонку слишком прямолинейно и потому проиграл… Но те десять минут! Те десять минут!

А потом прошло еще время, и накануне восьмого класса, я помню, за несколько дней до школы мы с Юркой Громовым лежали на бульваре в тени под деревом на отличной зеленой траве, которая выросла там, где раньше была сплошная глина, и разговаривали о девчонках из нашего класса. То есть уже было дерево, и от него тень, и под ним трава, только мы всего этого еще не замечали – нам было по 14 лет, и деревьям, наверно, столько же. Они уже окрепли и вместе составляли какое-то единство, так что по дорожкам бульвара каждый день прогуливались уже взад-вперед мамы с колясками, младенцы учились ходить, и на скамейке возле магазина «Продукты» распивали портвейн алкаши. Но мы не замечали всего этого, обсуждая девчонок, в которых нам только еще предстояло влюбиться. Да. Однажды – мне было как раз лет шестнадцать – я шел по бульвару на свидание. Но здесь опять запись «шел» никак не передает того состояния, в котором я перемещался по бульвару: я летел, едва касаясь земли, в распахнутой куртке, с развевающимися волосами и сверкающими, почти слепыми от счастья глазами. И все же я увидел ее. Женщину. Это была моя мама. Она прошла мимо, не замечая меня, глубоко погруженная в какие-то свои мысли, заботы (о которых я не имел не малейшего понятия) и боли, возможно. Она шла с работы и несла тяжелую сумку, из которой торчала желтая куриная нога с острыми когтями, и я понял, что мама устала, и мне вдруг стало почти до слез жалко ее, жалко, как она идет, невидящими от усталости глазами глядя в землю, но мне так надо было на свидание, что я не окликнул ее…

А потом прошло еще время, натоптанные дорожки через бульвар заасфальтировали, и все там стали ходить, кататься на велосипедах, потом на скейтах, а потом на роликах. Минули целые эпохи. Мы, разумеется, все успели влюбиться, и даже не один раз… Вообще после школы жизнь пошла с неизвестным прежде ускорением, и мой друг Юрка Громов вдруг как-то взял да умер, лет в двадцать пять резко рванув к финишному рубежу. Он решил не работать, как отец и мать, до пенсии на заводе «Калибр», а избрать какой-то другой, денежный путь в жизни и устроился проводником в поезд «Москва – Пекин». Торговал, как водится, водкой для пассажиров. И так незаметно спился сам и умер с перепоя. А потом прошла еще эпоха, меня плющило и мотало по жизни, и я совсем забыл про бульвар. Но потом родилась моя младшая дочь, на время все остановилось, и стало хорошо, я полюбил ходить с нею гулять сюда – и так вдруг увидел, что бульвар сложился, и даже красив. Здесь – группа крепких деревьев с тенистыми, оформившимися кронами, здесь – жасмин, а здесь – кусты, на которых осенью появляются белые шарики, которые очень любят «лопать», притоптывая ногой, дети. Я тогда садился с ноутбуком в тень клена на дерево, поваленное ураганом, и переводил что-то с французского, ногой покачивая коляску. Вокруг по бульвару ходили рабочие треста «Мосзеленстрой» и распиливали на куски порушенные ураганом деревья, и, только когда взвывы бензопилы раздались у меня под самой задницей и рабочие без лишних извинений распилили дерево, на котором я сидел, я вдруг подумал, что дерево-то было толстое, и мне так удобно сиделось на нем, и, выходит, оно вот такое выросло из тех самых едва-едва держащихся на ветру былиночек, которые я помнил с детства. А потом я развелся и вот – иду на шестнадцатилетие старшей дочери… И от волнения, что ли, мое сердце, без перебоя бившееся сорок пять лет, что-то затрепыхалось в груди, потому что все это было нереально – ведь только вчера мы лежали здесь в зеленой траве с Юркой Громовым, и никаких детей у меня, разумеется, не было – я сам был младше, чем моя дочь, к которой я шел, – и мы лежали в траве и обсуждали девчонок, в которых нам только еще предстояло влюбиться. А бульвар был еще совсем так себе, ну, едва-едва оперившийся, а сейчас – красавец, в самой поре, и деревья, как на подбор – такие крепкие, красивые деревья, мои, можно сказать, ровесники, да и выглядели они как молодые здоровые парни, которые только налились силой и красотой и начинают, что называется, жить… А я шел в резной тени деревьев и ощущал, что сердце трепыхается в груди, и половина головы у меня седая, и, как ни крути, сорок пять – не двадцать пять. Вот. А деревьям по фигу такой возраст, он им легок и приятен. И тогда я подумал, что еще пройдет время, и моя дочь, как я когда-то, выйдет на бульвар с коляской, в которой будет лежать ее младенец – и мой, значит, внук, – а деревья будут стоять, как стояли, еще красивее, еще крепче. А потом и меня не станет, а деревья так и будут жить, прекрасные, могучие, и кроны их будет видно уже издалека, и это будут прекрасные кроны, особенно осенью, когда весь бульвар, на котором раньше ничего не было, кроме мокрой глины, будет по зеленой траве засыпан пятнами желтых и красных листьев. И мамы будут все так же выгуливать младенцев в колясках, и лист будет косо слетать, порхая, и малыши – может быть, даже мои правнуки – будут «лопать» на асфальтовых дорожках белые шарики с тех самых кустов. Где-нибудь в чаще этого бульвара, который со временем превратится в дремучий лес, вырастет необыкновенное дерево, соединяющее небо с землею, – громадное, как священный ясень Иггдрасиль, к которому древние боги викингов пригвоздили могучего Одина, чтобы сделать его шаманом. А я, невидимый, буду иногда садиться на ветку этого дерева, гладить по голове ястреба, полинявшего от непогоды, и смотреть вниз, на город и на мальчишек, которые будут играть в непонятные мне игры там, где мы когда-то играли в ножички.

Лето бабочек

Мы с женой собрались в Москву и даже вышли уже из дому к ближайшей электричке, но по пути я случайно увидел их. На лиловых цветках розового осота сидели бабочки «Павлиний глаз». Вот. Цветы и бабочки. Иногда по три-четыре на одном растении. И ощущение было такое, что ты шел-шел куда-то и вдруг просто вышел на другую сторону ленты Мёбиуса, на другую сторону мира, может быть, даже в рай, где нет ни проблем, ни представителей низшего разума, ни безработицы, ни связанных с нею напастей, ничего такого. Просто цветы и бабочки. И колышется вокруг лиловое марево, и бабочки то раскроют крылышки – и глаза заливают какие-то радужные переливы, то сложат – и тогда делаются черными. Может быть, они специально созданы для того, чтобы пить мед этого осота и опылять его, а взамен, исполнив в воздухе любовный танец, тоже получать возможность продолжиться во времени…

Мы машинально все шагали и шагали в строну платформы, как вдруг меня просто пригвоздило к земле внезапной мыслью, и я сказал жене: «Послушай, давай никуда не поедем, а я сбегаю за фотоаппаратом, и мы пофотографируем их хоть часок, потому что завтра – завтра будет другой день, и мы их не увидим. А потом – будет вообще потом, и их, может быть, не будет уже никогда. Ведь я такого ни разу еще не видел…»

Я сбегал за фотоаппаратом: они не исчезли, только гуще клубился запах горячей травы и зрелого лета. И я снял все так, как придумал – «лето бабочек», потому что я знаю – еще день, два, и оно пройдет. Пойдут грибы, полетит желтый лист с березы, станет холодать по ночам, лисички пойдут, подосиновики, белые – а бабочек не будет. Так бывает всегда, ибо свойство жизни – ее быстротечность: вот лежат нерушимые снега, а потом на два дня встают белые туманы, и свет из дачных окон похож на свет иллюминаторов подводной лодки, а потом – все!.. Туманы пролизали снег до земли, и наступает время воды, и в полях за железной дорогой вспухают зеленоватые реки, и кажется, конца не будет этим талым водам… А вскоре на проталинах зацветает мать-и-мачеха, потом уж и с одуванчиков пух летит, вскипает жара, весь поселок блестит молодою жестью, стучат молотки, пахнет стружками и краской, потому что рабочие – они лучше всех знают, что все быстротечно. А потом приходят июльские ливни, и роют, роют землю и мозг, и вот будто конца им не будет – а оказывается, что все уложилось от вчерашней заутрени до послезавтрашней вечерни, колокола отзвенели, грянула жара, наступило лето бабочек. А что будет завтра, я не знаю, любовь моя…

Вот. И в результате мы два часа провозились с этими бабочками, обливаясь потом и отбивая атаки слепней, и это был уже не рай, но та добротная половина ленты Мёбиуса, где владычествует вдохновенный труд. А когда все было кончено, солнце уже клонилось к закату, орал кот, прося причитающихся ему «Бычков в томате», и мы, абсолютно счастливые, сидели под яблоней и курили, потому что все быстротечно и такого дня, как этот, точно не будет, а мы прожили его отлично. Поэтому кури, а потом целуй меня, целуй, ночь коротка, и только беспощадно-назойливо, как деревянная трещотка, кричит, распиливая время лета, птица-коростель…

Шиповник

Я давно хотел посадить рядом с домом цветы. Один куст жасмина, растущий у крыльца, – слабый аргумент в оформлении такой декорации, как старинная писательская дача в Переделкине. Цветов нужно больше, много больше. Разумеется, клумбу мне вряд ли удастся создать под пологом широколистных кленов. Но могу посадить какой-нибудь цветущий кустарник – жимолость или шиповник. Я вспомнил, что много шиповника растет в заброшенных огородах по ту сторону железной дороги. Недолго думая, я взял брезентовые рукавицы, рюкзак, лопату и отправился на поиски.

Там, за железной дорогой, когда-то было село Федосьино. Теперь от него осталась только церковь на окраине Новопеределкина и дико смотрящаяся в голых полях аллея лиственниц, когда-то обрамлявших улицу. Дома же федосьинские все до единого снесли, то есть пожгли, жителей расселили тут же, в новостройках, но деревня еще долго не хотела умирать, и очень скоро она в очередной раз реинкарнировалась в каких-нибудь двухстах-трехстах метрах от последних домов города, но уже не в виде поселения, а в виде чудовищных огородов, обнесенных заборами из обожженного железа крыш, для верности перевитого колючей проволокой. С внешней стороны владельцы обсадили свои огороды зверским, непролазным шиповником и колючей малиной. Ничего с этим поделать было нельзя, деревенские привыкли к земле и должны были ее обрабатывать, чтобы не умереть от тоски, и вот за этими адскими заборами они устроили свой маленький рай: грядки с морковкой, укропом, клубникой и картофелем. Они сделали себе навесы от солнца, чтоб в летний полдень, присев в тени, отереть с лица соль пота своего, чтобы весною слушать соловьев, щелкающих в кронах уцелевших яблонь, а осенью пережидать дождь, омывающий выкопанные из земли плоды нового урожая. И ничего нельзя было поделать с ними, как нельзя было взять приступом их огороды, хотя снаружи они походили на какие-то чудовищные застенки, а осенью под крики ворон железные заборы скрипели и стонали так, что у проходящего мимо от ужаса волосы шевелились на голове. Казалось, так будет всегда, но прошло лет пятнадцать, и те люди, что привыкли работать на земле, состарились и умерли, а их дети уже не хотели копать землю и сажать картошку. Они накупили машин и превратились в обыкновенных бомбил или даже в представителей разнообразных нужных городу профессий. А брошенные огороды, которые поначалу облюбовали для своих игр мальчишки, медленно, но верно стали исчезать: колючая проволока сделалась ломкой, железо проела ржа, скрепы распались, все рухнуло, и только могучая крапива – верная спутница запустения – все еще бушует над огородами федосьинцев, как океан забвения.

Я перешел железную дорогу и почти сразу же обнаружил прекрасную заросль розового шиповника у покосившегося ржавого забора. Кузнечик кипятился в знойной высокой траве. Я подрубил крапиву вокруг шиповника и вонзил лопату в землю. Если кто-то не в курсе, скажу, что шиповник размножается в основном вегетативно, пуская под землей длинные корни, на которых вырастают потом все новые и новые кусты, которые в свою очередь тоже пускают корни, – и так до бесконечности, так что в идеале получается непролазная, великолепно цветущая и благоухающая глущоба, достойная партизан Корсики. И главное в деле выкапывания шиповника – найти корень или два, на которых держится куст, и обрубить их. В общем, дело спорилось, я довольно скоро нашел корни, которые нужно было рубануть, но в то же время жара и колючки делали свое дело, и я, наверное, довольно попыхтел, копая. Чтобы облегчить себе дело и обнажить корни получше, я надел рукавицы и потянул куст из земли. Но брезент не помог, и пара шипов до крови впилась мне в ладонь.

– Черт! – сказал я.

– Что вы тут делаете? – в тот же миг в каком-нибудь полуметре от меня прозвучал женский голос.

Хуже всего, что раздался он из-за забора, прямо из-за ржавых листов железа: этот огород, значит, не был заброшен, кто-то еще доживал свое счастье на нем, а это не входило в мои планы. Но, с другой стороны, облюбованный мною куст был хорош, да и я изрядно потрудился над ним, так что отступать мне не хотелось.

Поэтому я сказал возможно более грубым голосом:

– Ничего.

– Как это ничего, когда я слышу, что вы тут копаете?

– Нет, – сказал я и рубанул по корню лопатой. Лопата была острая, но корень не поддался.

Я опять рубанул.

– И вам не стыдно?

Я подумал, что стыдно, и еще раз ударил по корню лопатой. Пожалуй, еще разок, и он обрубится.

Но в это время на дорожке появился мужик.

– Вы это что? – возмущенно сказал он.

– А вы не видите? – мрачно спросил я. Мне что-то стала не нравиться вся эта история.

– Зачем вы выкапываете шиповник? Не вы же сажали! – возмущенно вскричал мужик. Подходить близко он побаивался: я был сильнее и моложе его, к тому же он впопыхах забыл захватить какое-нибудь смертоносное орудие, а у меня в руках была лопата.

Я за доли секунды просчитал все это и подумал, что происходящее не в мою пользу. Во-первых, невинное выкапывание куста шиповника теперь смахивало на воровство. Во-вторых, своими действиями я явно обижал и тревожил людей, которые не причинили мне никакого зла. При таком раскладе мой дом получит не подарок, а украденный куст шиповника, который, в чем я теперь не сомневался, не приживется, я возьму еще один грех на свою грешную душу, а ей и без того нелегко. Надо было срочно разрулить ситуацию в благоприятном смысле.

– Послушайте, – сказал я мужику. – Я уже почти выкопал этот куст. Подарите мне его. Один. Что вам, жалко, что ли?

– Я вам его не дарил.

– Ну вы и жук, – сказал я. – А что теперь с ним делать прикажете?

– Вы идите, я его обратно закопаю.

– Ладно, – согласился я. – Я не знал, что этот куст вам так дорог. Извините.

Мужик, похоже, не верил, что ему удалось уговорить меня.

– Там на поле, за лесополосой, много шиповника растет, – помягчевшим голосом, словно бы уговаривая меня, сказал он. – Мы в свое время там и брали…

– Спасибо, – как можно дружелюбнее произнес я. – Я просто не знал. Сейчас схожу туда, и там выкопаю…

– Тут вот дорожка, тропинка тут… – предупредительно указал мне верный путь мужик.

Я пошел по тропинке. Калитка в огород была открыта, там, внутри, на лавочке под навесом, сидела испуганная женщина. У калитки стояла «Волга» старой модели. Прогрохотала электричка. Я прикинул, сколько им лет. По шестьдесят, наверное. Значит, когда сносили деревню, им было по сорок – сорок пять. Они привыкли работать на земле и отвыкнуть уже не могут. И, как все крестьяне, они очень ревностно относятся к плодам рук своих. Что ж – винить их за это?

Я вышел в поле и там действительно быстро нашел несколько кустов шиповника. Не таких правда красивых – но какая, в сущности, разница? Я быстро справился с двумя кустами, загрузил их в рюкзак и пошел обратно.

Огородники теперь вдвоем стояли у открытой калитки.

– Спасибо, нашел, – сказал я.

– Пожалуйста, пожалуйста… – с облегчением закивали они, убеждаясь, что хрупкая гармония их жизни восстановлена, что я не тать и не злой человек, и ничто не пострадало, и вечер замечательно золотой, и кузнечик звонко славит тепло в разогретых за день травах.

А я шел и радовался, что добыл для дома подарок, и эти кусты – они обязательно приживутся, и вечер золотой, и кузнечик…

Птица-тюльпан

Рузанне Абгарян

Откуда бы ни возвращаться и что бы ни случилось, дома твоего не минуешь. Тут траектория всегда касательна, но неизменна: из какой бы передряги не вывернулся, из какого бы пейзажа ни выпал, некий неявный, но упрямый принцип, лежащий, видимо, в основе мирозданья моего и твоего, – путь обязательно скривит и заведет меня к тебе. И, следовательно, придется продолжить – о проделанном пути, соответственно, о подвигах, сокровищах, поверженных великанах или просто об очередной придури, сообразно которой я пережил очередное приключение в своей жизни. Это неизменно, хотя меняемся и мы, и мир: и песочницы против твоего подъезда уже нет, и качелей, и кустов жасмина – теперь здесь просто паркинг. Тополя. Иные из них возросли, а иные, увы, засохли, черна плоть их в прорехах иссохшей коры. Пустыня силится, утоптанная земля тверда, как кирпич, засушливый ветер сонмища мелких, как труха соломы, бабочек несет над землей. Где были прежде сырые канавы, мостки деревянные, крапива, чертополох, черный и серый котенок – там за забором из редкого штакетника стоял дом, наполовину вросший в травы, в нем жили две бабки, два неуклюжие ангела. Как быстро время сменило картинку…

На уцелевших тополях обвисают пылящие колокольцы сложенных крыльев насекомых, и в шелесте листьев прячется шорох их трапезы. Бабочки тоже устали: они достигли оазиса средь динамита домов, среди дымящихся автомобильных рек, неподвижно рокочущих донными камнями своих поршней. Серый дым бабочек, сносимых ветром на раскаленные стены домов, на задернутые от солнца шторы, на белые скатерти; упрямство их подвижной жизни, сухость их смерти.

Теперь отсчитай десять, десять и еще десять назад. Тогда еще сирень весной цвела у каждого подъезда. Но было лето. Я приехал к себе в пустой дом с вокзала из первой попытки бродяжничества – к сожаленью, удачной. Пахло горячей пылью. Я открыл балкон, включил было магнитофон, но разве с ним разделишь радость, которую я привез с плоских холмов Латвии – радость, тяжкую, словно камни, выбранные из земли, которые мы складывали на бровке поля, легкую радость, как пережитая мимолетная влюбленность без единого слова, без объяснений, без прикосновенья, радость, чистую и холодную, как утреннее купанье в прозрачной речке, на поверхности которой выдавливали свой узор упругие родники? Я тогда впервые скривил маршрут, отправился к тебе, чтоб подкрепиться кофе и лавашом, чтоб рассказать о своем счастье. Я говорил. Ты слушала. Велико ли дело? Невелико. Но кто из нас мог бы предположить тогда, что несколько жизней прогорят дотла, что женщина, с которой я собирался прожить вечно, исчезнет – а этот зигзаг в конце пути останется? Этот путь – от подъезда к подъезду, сквозь пустыню, сверкающую разбитыми остовами брошенных автомобилей, обременен лишь воспоминаниями. Но мало ли коротких путей время сделало невозможными? Мало ли дверей захлопнуло за нами навсегда?

Я даже боюсь того, что пишу, боюсь сглазить и поэтому написанное прячу в картинку «птица-тюльпан». В рамочку, под стекло. На стену или на полку. Когда-нибудь она упадет со стены, как падают все вещи, или твой сын разобьет стекло, ты бросишься к нему посмотреть, не порезал ли он пальцы, и тогда найдешь. Ты найдешь и поймешь меня правильно: мир не знает констант, но какие-то вешки на пути все же необходимы, чтобы путь не замело песком, чтобы пустыня не осилила нас. Одиночество в мертвом оазисе, где тополиная моль съела все, даже эхо. Тогда начинаешь кликать, звать, находишь позицию за барханом, откуда вроде бы в ответ на крики слышны голоса памяти. Находишь ствол, горячее мертвое дерево с черными листьями ворочаешь, вспугивая тучи бабочек, тяжко, солоно дыша, выдергиваешь шнурок из ботинка… А впрочем, длина окружности, она не шнурком измеряется, а при помощи числа π, одной из, следовательно, констант, – и ошибки не может быть, здесь, здесь, значит, был оазис, здесь должен сыскаться и колодец, старый, но вода в нем все равно должна быть непременно, как число π в окружности ствола.

Вот, вот она: кран. Жаровня. Чашка кофе. Все то же за тем же столом. Ты слушаешь, я говорю. Саранча прилетает в голову, ненасытными жвалами скоблит память. Но кофе. Но лаваш. Но этот вечный разговор. Нас осталось немного, знающих, что такое константы. Всего несколько человек на весь город, всего несколько кухонь в разных домах. Приблизительно 3,14.

Сочинение

Сначала был вечер встречи выпускников. А ночью сон. Будто я разговариваю по телефону со своей классной руководительницей Инной Иосифовной, и она вдруг говорит – тихим таким голосом, без всякой укоризны: «Ты, Вася, сочинение тогда прогулял, а надо бы тебе теперь пойти написать его…»

Я проснулся с ощущением странной жути. Я никогда не испытывал ностальгии по школьным годам. Я стал совсем другим человеком. Всяко видывал. Какого черта этот сон? Видимо, вечер встречи выпускников, встречи с прошлым, оказался слишком серьезным испытанием для меня. Так, в общем, и было. Я никого не узнавал на этом вечере. С трудом, сквозь страшные оптические искажения и наплывы времени в одной группе людей я угадал бывших одноклассников. Решил подойти. Но по их взглядам, которые скользили по моему лицу, даже не замедляясь, я понял, что меня тоже не узнают. А ведь я-то вроде не изменился…

Только когда я ушел с этого злополучного вечера, я додумался посчитать, сколько же лет прошло. Вышло восемнадцать. Я пересчитал еще раз. Восемнадцать.

Я стал вдвое старше. И зачем-то, не подумав, забрел в этот темный угол памяти, в это давно прошедшее время, где сразу вновь ожило то давнее одиночество мое в классе, и та давняя любовь, которая была самой счастливой любовью на свете, пока не была смертельно ранена предательством. Необъяснимым. Невозможным. Я сразу ощутил в этих стенах свою затянувшуюся, как казалось, рану, словно она вдруг открылась – и вот я опять не могу дышать, не могу жить и, как раненный в грудь навылет, умоляю только об одном – чтобы у этой глупой игры с прошлым не было продолжения, чтобы мы случайно не столкнулись с той, которой, как я думал, в моей душе принадлежит лишь равнодушие. А оказалось – боль. И в школе это чувство многократно усиливалось ощущением хрупкой недвижности времени здесь, в этих стенах… На своем месте была мраморная доска с фамилиями мальчишек первых двух выпусков, убитых на войне, пожелтевшие номера школьной стенгазеты, которую когда-то мы вместе с ней делали, литературные стенды и театральные афиши спектаклей, в которых вместе играли…

Я еще не очухался от смешанных и тревожных чувств, которые породил этот вечер и этот сон, как зазвонил телефон. Это была Инна Иосифовна. Я едва выдавил из себя:

– Доброе утро.

– Куда ты исчез вчера? Я хотела поговорить с тобой.

– Я ушел. Мне хватило пяти минут, чтобы понять, что мне не по нраву все эти встречи с прошлым…

– Вот как? – голос у моей бывшей учительницы изменился. Он стал чуть надтреснутым, и сквозь эту трещинку пробивались интонации старости. – Может быть, ты испугался? Но она не пришла.

– И правильно сделала, – отрезал я. – Нет смысла возвращаться назад…

Инна Иосифовна помолчала.

– А как же сочинение?

Я почувствовал безотчетный страх. Прошлое не отпускало, стоило мне вчера сделать один неверный шаг.

– Что – сочинение?

– Ты же писатель. Значит, знаешь, когда в жизни требуется поставить точку.

– Я не прогуливал…

– Прогулял. Просто вытеснил из памяти. А я не захотела портить тебе оценку за полугодие. Но мне интересно было бы знать, что ты, ты теперь, думаешь по этому поводу.

– Какому поводу?

– Темой сочинения был Блок.

Вот как. Удивительно, что я решил прогулять именно Блока – потому что именно с ним жизнь потом сводила меня не раз. Это были всегда короткие встречи, но очень важные. И последнее, чему я удивлялся совсем недавно, – почему, когда мы учились в университете, никто ни разу не упомянул хотя бы название его работы «Крушение гуманизма» – по ней можно было бы читать студентам отдельный курс, ибо в ней сказано не меньше, чем в знаменитом «Закате Европы» Шпенглера… Блок… Не хотелось оставаться у него в долгу.

– Что ты молчишь?

– Я думаю.

– Сочинение можно писать с 11 «Б» на пятом и шестом уроках в среду. Ты придешь?

– Не уверен.

– Знаешь, чтобы до конца рассчитаться с прошлым, нужна удача. Можешь считать, что я дарю тебе шанс…

И – короткие гудки.

Я принял контрастный душ, сварил кофе и, выпив большую чашку, поехал в редакцию. Настоящее моей жизни уверенно вело меня за руку несколько дней. Ни в какую школу я решил не ходить. И тем более не писать сочинение вместе со школьниками. С Блоком я как-нибудь рассчитаюсь. Напишу, например, эссе о нем… Ну а с Инной…

В среду я проснулся чересчур рано. В душе, как предчувствие тошноты, стоял категорический императив: «Надо идти». Идти туда, в школу. Идиотство какое-то. Мозг проделал огромную работу: он все решил за меня. Сознание ли сплело хитроумную последовательность доводов, или подсознание вынесло окончательный вердикт, ничего не объясняя, но этому следовало подчиниться. Просто подчиниться, и все.

Почему-то я нервничал… О чем я нервничал? Я съел яичницу, проглотил кофе… Наверное, мне было не по себе потому, что никак не мог, даже мысленно, вписаться в неизвестную мне атмосферу современного класса. Впрочем, они вряд ли обратят на меня внимание. Ведь не за новенького же меня примут? Скорее примут за какого-нибудь проверяющего из РОНО, или как оно теперь называется… Так что без разницы…

Чтобы успокоиться, по дороге в школу я решил сфотографироваться: все равно, после Нового года кучу документов придется менять. Зашел в студию. Там топтались два араба. На столе под стеклом лежали фотографии москвичей – негр, азербайджанец. Я сказал, что лучше получаюсь на черно-белых фотографиях. Фотограф заметил, что цветное фото всего на двадцать рублей дороже. Возразить было нечего. Сделав снимок, он с грустью посмотрел на него: «Глаза выпучены. Хотите, переделаем?» «И лицо белое, – сказал я. – Страшное». «Я учту», – ответил мастер и покрутил колесико выдержки. На втором снимке я выглядел так, как будто только что вылетел из парной.

– Я правда лучше получаюсь на черно-белых фото…

– Ладно, давайте черно-белое…

Получилось неплохо. Только голова как-то настороженно втянута в плечи после двух неудачных попыток. Нельзя сказать, чтобы все это сильно ободрило меня. Но самое важное в жизни – всякую ситуацию довести до той черты, за которой отступление невозможно…

Я зря волновался. На мое присутствие в классе никто не обратил никакого внимания. А мне со стороны так интересно было наблюдать, как они входят, рассаживаются, раскладывают книжки на столах… Страннейший возраст, страннейший… В семнадцать лет я был абсолютно убежден, что я взрослый. Но ведь не может быть, чтобы я был не такой, как они? А передо мной были дети. Дети большого роста. Эта походка… Манера говорить… Смех… Нарочитость во всем… Потрясающе!

Десять мальчиков, семь девочек. Все расселись по принципу строгого разделения полов: класс без явных влюбленностей. Я вспомнил, как мы с ней целовались на уроке литературы и Инна это заметила. Я вспомнил это прежде, чем запретил себе вспоминать.

Я поглядел на Инну Иосифовну. Она писала на доске темы, тональность которых задавалась блоковскими строками. Потом повернулась к классу:

– Последняя тема касается поэмы Блока «Двенадцать». Сформулируйте ее сами…

Ее голос звучал очень тихо. Раньше она говорила так, когда заболевала. А сейчас, должно быть… Просто и она стала старше на восемнадцать лет…

Я ощутил непонятную нежность. Она ожила в сердце тихо журчащим ключом. И тогда понял. Понял, откуда пришло решение. И почему я здесь.

Нет-нет, речь шла совсем не о том, чтобы отдать долг Блоку. Речь шла о признании в любви. Любви, которую в возрасте этих детей мы не умели еще даже чувствовать, не то что облекать в какую-то подобающую форму выражения вроде этого запоздалого сочинения…

Ее возраст всегда был тайной для меня. Тогда ей было лет пятьдесят с чем-нибудь. Шестьдесят? Она всегда казалась мне красивой. Необыкновенной. И выглядела моложе своих лет. Тонкая, чуть нервная, сотни стихов наизусть… Но замужем никогда не была. Говорили, что в юности у нее был возлюбленный, чья фамилия выбита на мраморной доске. Мы не знали какая. Он погиб осенью сорок первого, мальчишка…

Иногда она с глубоким чувством читала нам стихи поэтов-фронтовиков. Значит, хранила память о нем.

Мне виделась несправедливость в ее одинокой судьбе, но я не решался спросить, почему она не полюбила вновь. И если тот человек был так необыкновенен, что равного ему не встретилось за всю жизнь, – то что же это был за человек? Мне казалось тогда, что счастье может (и должно) быть всеохватным; я не мог представить себе, что ее одиночество – это залог осуществления ее Судьбы, судьбы учителя. Да и как можно было тогда – с юношеской убежденностью в том, что каждому человеку обязательно уготовано счастье, – понять, что жизнь творится из совсем другого материала, что талант чаще всего растет из боли…

Протекли за годами года,

И, слепому и глупому, мне

Лишь сегодня открылось во сне,

Что она не любила меня никогда…

Это, может быть, самые отчаянные строки Блока. Так понятна казалась эта невозможность отрешиться от собственной привязанности. Уже ни для кого не дорогой, никому уже не нужной. Невозможно, хотя она давно уже не та, и не с тобой, и всякое воспоминание о любви приносит лишь муку… Потому что есть древние вещи, тяготеющие над человеком, – рок, судьба. Приговоренность к любви… Или к одиночеству в любви, к какой-то ее отрешенной, недосягаемой полноте, в которой и являет себя настоящий Учитель…

Я прекрасно помню, как Инна Иосифовна в первый раз стала рассказывать нам о символистах, о Блоке, о Соловьеве, о Вечной Женственности, о традиции трубадуров и культе Прекрасной Дамы. Мне казалось, я хорошо понимаю. Культ Дамы Сердца – экстатическая возгонка сентиментальных чувств и – соловьиное щелканье на самозабвенном языке поэзии… Она прочла «Семь изгибов сокровенных». Сказала: вот стихотворение, написанное на языке символов, вы могли бы сказать, о чем в нем идет речь?

Те, кто мог бы сказать, только залыбились: гы-ы-ы…

Семь изгибов… Ясное дело…

Мы знали, о чем говорил Блок. Но не могли сказать об этом вслух.

Потом оказалось, что семь изгибов – это семь поворотов петербургских улиц, которыми она (Л.Д., Любаша) от своего дома ходила на какие-то курсы, семь раз поворачивая.

Я был такой тупой, что тогда так и не поверил…

Но спроси меня – между тем уроком и этим: что было?

Между ними пролегла вся моя жизнь.

И самое смешное, что невозможно об этом рассказать.

Меня понесло.

Вот сейчас, допустим, Инна Иосифовна укажет на меня: «Вот, посмотрите, этот человек на последней парте, он… ну, отстающий ученик. Очень отстал. На восемнадцать лет. И вот пришел к необходимости наверстать упущенное. Знаете, – скажет, – такое случается нечасто. Чтобы человек вообще пробовал что-то исправить там, в своем прошлом. Что-то переделать, досказать. Если хотите узнать что – спросите его о чем-нибудь…»

Конечно им, одетым в ослепительные доспехи будущего, наплевать на меня.

А если бы все же спросили?

Кто ты? Почему сейчас тут? Что хочешь досказать? Что прожил? Что видел? Был ли счастлив? Что там, впереди?

– Ребята, перед вами большая жизнь. Очень короткая. И прожить ее надо так…

У меня половина головы седая. Дочь третий год ходит в школу. Но они не поймут. Поэтому коротенько.

Счастье, счастье…

Самое страшное, что я испытывал в жизни – это желание убить человека. Это даже хуже, чем тонуть. Не буду рассказывать.

Счастье.

Зима, вьюга. Съемная квартира. И вдруг ты по сумме неизвестных, по тревожному биению крови в горле осознаешь, что к тебе неудержимо подступает любовь. Большая любовь, которая подобна отдаленному грозному рокоту, даже если он совсем-совсем еще далеко, как нарождающийся шторм.

Она уехала в другой город. Я надел белую рубашку, пиджак, взял с собой пряник, банку растворимого кофе и поехал на вокзал. Решил, что, если нам суждена любовь, билеты будут. Билеты были.

Наверное, я много успел в жизни. Организовал экспедицию. Написал книгу. Но разве дело в этом? Разве я был счастлив, закончив книгу? Нет. Я просто лежал, как рыба, отметавшая икру – обессиленная, умирающая. Я еще не знал тогда, закончив книгу, что не все наши отношения с нею исчерпаны, что они надолго, на всю жизнь, как с собственными детьми. Но все-таки счастье – это всегда какие-то мгновения. Купание после велосипедной прогулки. Солнце в осенней листве. Первое сваленное тобой дерево – и внезапное ощущение собственной мужской, настоящей силы. Или – сидишь у моря, перебираешь камешки… а время останавливается. Стихотворения похожи на счастье: в них слово, время, сгущаются до предела, не могут течь, переливаются в замкнутой форме… Может быть, хорошее стихотворение – это высшая из доступных нам, пишущим, форм счастья.

Отчаяние. Точно знаю, что это такое. Это когда мороз двадцать пять, болеет ребенок и на даче, которую мы снимаем, вдруг ломается система отопления и дом начинает выстывать, как гроб.

Еще у меня был друг, который уехал в Америку. Это была трагедия, когда он уехал. Мне было плохо оттого, что его нет. Он не прислал адреса. Может быть, захотел забыть всю прошлую жизнь и меня вместе с нею. Такое бывает… А потом он вернулся – совершенно другим человеком. Чужим. Даже смех стал другой. Не то чтобы неприятный, а просто – не его. И мы не общаемся больше. Даже не звоним друг другу, не поздравляем с днем рождения. Так что не знаю, что хуже – когда лучший друг уезжает или когда он умирает в тебе. И ты в нем умираешь… Да – друзья забывают, любимые женщины предают. В это невозможно поверить, когда тебе семнадцать, когда и дружба, и любовь – все в первый раз. Много позже понимаешь, что в жизни всегда есть друг, который никогда не предаст, и женщина, которая всегда будет любить тебя любого. При одном условии – что ты сам этого хочешь.

В общем, мне нечего было бы сказать этим детям. Если бы я говорил, я бы врал. Однажды, в середине 90-х, после долгого безденежья и – как бы это сказать? – полуголодного существования (голод – это родители наши знали, что такое; мы нет) я устроился на работу и не успел подписать документы в отделе кадров, как мне выдали три тысячи долларов. Одним куском. Сразу. Я положил их в нагрудный карман. В метро мне стало плохо. Я не хотел умирать. Не хотел, чтобы мои деньги достались работникам морга. Я достал валокордин, как чеку, выдернул зубами затычку-капельницу и отпил прямо из пузырька.

Почему-то такие моменты запоминаются.

В школе я верил, что очень многое успею, узнаю, смогу, стану богатым. Главное, было чувство принципиальной безопасности жизни. Я сделал гораздо больше, чем мог себе представить в семнадцать лет, но и жизнь оказалась игривой кобылкой…

Ладно, все это слишком нравоучительно. Лучше я расскажу историю. Последнюю. Как я закончил недельную школу моряков рыболовецкого флота и пришел наниматься на траулер. Судно загружалось у пирса. Людей не хватало, работала неполная вахта, поэтому сразу по предъявлении бумаг боцман сказал:

– Давай. Смайнай-ка вниз эту бочку.

Я встал возле квадратного люка. Подо мной была бездна трюма, надо мной на тросе портового крана зависла одинокая бочка. Я стал делать крановщику знаки руками, которые (на мой взгляд) выражали следующее: «Друг, опускай ее вниз». Крановщик, видимо, ждал более точных указаний, но он постарался, прицелился – и долбанул бочкой о борт открытого квадратного люка. Но внутрь не попал. Я опять стал махать руками. Бочка болталась надо мной. Я уповал на опыт крановщика и старался не делать лишних движений, чтоб не мешать ему. Видимо, он даже понял, что перед ним совсем зеленый матрос. И он постарался. Прицелился. Но опять не попал. Заметив, что я не силен в управлении, боцман выругался и сказал:

– Тогда прими эту бочку в трюме.

– А где трюм? – простодушно спросил я.

Вопрос этот застал врасплох морского волка.

– Ни х…я себе… – вымолвил он равнодушно. – Спустись через цех.

Большой морской рыболовный траулер представляет из себя махину в девяносто метров длиной. Я не находился на нем и десяти минут. Поэтому мне ничего не оставалось, как спросить:

– А где цех?

– Ох, и ни х…я себе!!! – вскричал боцман с дьявольской радостью, громом своего крика приглашая и других подивиться на затесавшегося в экипаж придурка.

Некоторое время они сверху смотрели, как я один ворочаюсь в трюме с двухсотлитровой бочкой, пытаясь перекантовать ее и поставить в один ряд с другими такими же. Мне это удалось. Полный гордости, я вылез из трюма в цех, а оттуда, подтянувшись на руках, – обратно на палубу, в последний момент вляпавшись ладонью в какое-то липкое и вонючее вещество, которым была обмазана горловина трюма. Понимая, что мой статус висит на волоске, я вытер руку о штаны и спросил развязно:

– Что это за говно?

– Сам ты говно, – сказал боцман. – Это солидол!

К чему я это вспомнил? К тому, что в жизни очень много разных несовпадений. Потом к этому привыкаешь. А поначалу каждая такая штука бьет прямо по самооценке.

Ужина не было.

Спал я в пустой каюте, накрывшись грязной сменкой.

Утром, проснувшись, я понял, что не хочу играть в эту игру, собрал вещи и вразвалочку сошел на берег. Вышел за ворота порта, зашел в кафе. Заказал чашку кофе. И вот, когда я только пригубил… Я понял, что обратно не вернусь никогда.

В своей жизни я несколько раз уходил.

Случалось, и от меня уходили.

И все равно, каждый раз это было освобождение от каких-то ложных обязательств, от нелепых ролей…

Вопрос: для чего я пишу эту исповедь? Для кого? Что я еще должен написать, чтобы…

«…Блок любил Россию такой, как она есть, без прикрас…»

Это самая распространенная фраза школьных сочинений. Убежден, что писали ее и мы. Что мы имели в виду, я не помню. Интересно, что имеют в виду они. Что такое для них Родина? Когда я был в их возрасте, Родина еще была для меня огромной, полной, неисчерпаемой, как для младенца материнское лоно. Потом я стал ездить, смотреть, думать – и понял, что «как есть, без прикрас» – это бедная и, увы, несчастливая страна. Уже сто лет правят ею жестокие временщики, терзают народ, природу, рвут на куски, так что нет уже ни сил у матери моей, ни красоты былой и, главное, мудрости, которая во времена Блока еще тлела, слагалась из огоньков тысяч деревень, чьи безымянные жители, которых время истории унесло, как палую листву, еще могли, не колеблясь, сказать, кто мы и откуда. А сейчас: «Кто мы»? – молчание. Ни деревень тех нет. Ни народа того нет. Ни тех стихов, ни тех песен. «Откуда мы?» – а Родина-мать только пугливо озирается вокруг да смотрит дико: помутилось в голове у ней, не может сказать.

Блок был из тех поэтов, которые застали Россию на самом переломе, в самом начале страшных перемен. Он понимает, что перемены эти неизбежны, что нельзя уклониться от них, спрятаться, забыться – и очнуться уже там, по другую сторону беды. И он отважно выходит, романтик, в вихри вселенской вьюги вместе со своими «Двенадцатью». Но эта ночь, когда кружит жемчужная метель и в голове не то хмель, не то бред – мировой пожар – она одна. А дальше – ночь за ночью, год за годом – тьма, холод, дичь. Ему предлагают уехать – он отказывается. Он остается с нею, с Родиной. Терпит, сколько может. Потом умирает. Отчего?

Ведь не кто-нибудь – он первый призывал: «Всем сердцем слушайте революцию…» Вот он и слушал. И услышал: такие голоса, такие звуки, которые для него, как человека с душою и сердцем, оказались смертельны. Время революции невозможно понять, не объяснив, в частности, неумолимого молчания Блока.

После «Двенадцати» – ни одной поэтической строчки за три года.

Потрясающ случай, когда он, прервав выступление в зале Политехнического музея в Москве, вдруг начал читать по-латыни стихи Полициана. Он не желал больше принадлежать современности…

Главное произведение поэта – его образ – слепок жизни и судьбы. Блок остался в нашей культуре трагическим и благородным ликом – таким же, как Пушкин.

Он про XX век очень хорошо все понял, уловил его железную хватку, машинный ритм, мертвечину порожних слов века, которые убили его поэзию, а спустя еще сто лет превратились в язык масс-культа. Он только надеялся, что революция все это уничтожит. Испепелит. Готов был пожертвовать ради этого всем, даже любимым Шахматовым. Только бы открылся вольный простор, грянул ветер – и полетела по нему Степная Кобылица…

Он не хотел верить звукам, возвещавшим, что там, в новом времени, не будет места ни вольным степным табунам, ни вольным людям. Уже Есенин все это понял.

Кстати, у Махно одну лошадь звали «Воля».

Они все шуршали бумажками, листали стихи, перешептывались, как вдруг зазвенел звонок: я даже испугался, потому что никто из них, по-моему, всерьез и не начинал писать. Да и я… Что-то я растерялся. Не сдавать же только эту заготовку? Впереди еще целый шестой урок. Я тоже принялся перебирать бумажки…

В это время парень с последней парты в правом ряду повернулся ко мне:

– А вы, что, тоже сочинение пишете?

Честное слово, спасибо, парень! Если бы ты еще знал, что сидишь на моем месте! Почему-то меня так и тянуло сказать ему: ты сидишь на моем месте, старик! А вот то, впереди, пустое, – там сидел Серега Хорунжевский, единственный человек, с которым я дружил в классе. Он разбился на машине восемь лет назад. Отец спился. Брат стал бандитом. Мать сошла с ума…

Один Господь свидетель, как мне захотелось вдруг поговорить с ними. Я бы сказал: «Не спите. Пока вы спите, проходит ваша жизнь». Если бы я мог прожить жизнь заново…

К счастью, у меня не было времени для этой пламенной проповеди, ибо что-то я все-таки должен был написать. У меня оставалась в запасе одна история о встрече с Блоком. Таких в жизни обычного человека, не связанного с литературой, бывает в жизни… ну, две. Или три. Иногда это стихотворение, которое вдруг пробирает до глубины души, – и оказывается, это Блок. Иногда – всего несколько строк:

…Сквозь кровь и пыль

Летит, летит степная кобылица

и мнет ковыль…

А у меня была история о книге, толстенной, восьмисотстраничной книге статей из двухтомника Блока, которую таежный охотник Сашка Устинов взял с собой в зимовье, откуда у него ее и украл заезжий бич и прострелил из ТОЗовки[5]. В тайге, где ни один предмет не появляется сам собой, как-то не принято по книгам стрелять. Поэтому и осталось ощущение, что с этим бичом творилось что-то неладное, ощущение проникшего с ним сюда, в Лес, безумия Больших Городов…

Разворачиваясь в массе плотной бумаги, пуля вырывала из Блока целые абзацы, по-своему «прочитывая» его. В свое время Хайдеггер взял на себя смелость по одному (и не полностью сохранившемуся) изречению Анаксимандра, древнейшего из греческих философов, реконструировать основные понятия и антитезы западной философской мысли. Сидя с простреленным Блоком в каюте теплохода, медленно тащившегося вверх по Енисею, я сначала прочитал целиком «Крушение гуманизма» – ту самую статью, которая философски весит не меньше, чем «Закат Европы». Потом, следуя провокации Хайдеггера (то есть, что было бы, если бы от всего, написанного Блоком, не осталось ничего, кроме нескольких отрывков?), стал выписывать в тетрадь строки, «прочитанные» пулей, и с каждой новой выпиской понимал, что эти абзацы, попавшие в один ряд волею случая, обрывочные, не связанные между собой, есть определенное и точное свидетельство о человеческом Гении и о человеческой мысли в той степени совершенства, независимости и глубины, которая оплачивается всей прожитой жизнью, качеством совести, бытием-в-совести…

Прозвенел второй звонок. В конце моего сочинения оказалась не точка, а многоточие.

Двусмысленный знак – то ли недоговоренности, то ли обещания продолжения, которого не будет.

Сдавая свое сочинение, я заметил, что у Инны Иосифовны руки постарели. Не лицо, а именно руки.

– Ты оставишь это мне? – спросила она.

– Да, – сказал я и поглядел ей в глаза.

Для любви это признание было только символом, но я понял: она его ждала. Она не забыла того поцелуя на уроке литературы – жгучего, неутоленного, рассеченного надвое ее взглядом. После этого случая она долго присматривалась ко мне. Для нее не осталось тайной ни мое одиночество в классе, ни мое, тщательно скрываемое, восхищение ею, которого я тогда не смел и не умел выразить. Годы одиночества и безответности в любви научили ее ценить и распознавать драгоценные крупицы чувства. Она прождала восемнадцать лет, она дала мне повзрослеть и научиться воспринимать мир во всей его многомерности, прежде чем убедилась в том, что я смогу выразить чувство, достойное созревшего мужчины. Она не боялась, что я отступлю. Она знала. Она верила в свою любовь.

Портрет Салли Сиддонс

Отец исчез в понедельник. Восстанавливая цепочку событий, предшествующих этому обстоятельству, я впоследствии установил следующее. В субботу он был в гостях: его видели. В воскресенье разговаривал по телефону с лучшим другом Чудецким – и, значит, его слышали. С утра в понедельник связь оборвалась. Поначалу это и не беспокоило меня – я звонил по делу. Раз, другой, третий. И только когда не дозвонился ночью, стал грешить на обрыв телефонной линии, соединяющей писательский городок Переделкино с окружающим миром. Во вторник с утра, после очередного неудачного звонка я почему-то вспомнил, что в последний год он несколько раз говорил о непривычных приступах головокружения, а летом упал с лестницы. Зуммер беспокойства в душе быстро заглушили какие-то дела, но он пробился-таки сквозь их толщу шепотом голоса, навсегда сделавшим родными для меня сказки Киплинга, которые отец читал мне в детстве. «Инсульт, – прошептал этот голос откуда-то из глубины моей памяти. – Вот чего я боюсь больше всего». Время как раз перевели на зиму, день гас уже в четыре, и на мокрой переделкинской платформе на меня сразу навалилась глубокая тьма подступающей зимы, до которой оставался один порыв, одно мощное дуновение Севера.

Темный – ни одного огонька – дом, мокрая листва под ногами, чирканье зажигалкой, ковыряние ключом в замке, похожий на причитание разговор с самим собой: «Черт, а? Почему дверь не открывается?» Сигарета, мерцание красного глазка телевизора в черноте пустой кухни. «Папа! Папа!» – крик, поглощенный тьмой обступившего дом заглохлого леса, опять замок, ключ, подозрение, что не тот, малодушие: «Он уехал в город, просто не вернулся еще, слишком рано…»

Да, я позволил себе успокоить себя вопреки совершеннейшей очевидности: ключ он дал мне из рук в руки, и я знал это так же верно, как то, что дверь нельзя им отпереть только тогда, когда она замкнута изнутри. Потом я вспомнил, как в мозгу моем мелькнула мысль высадить окно, но я испугался: дребезг разбитого стекла был бы для меня равнозначен признанию, что это произошло.

Доверие иллюзиям принадлежит, несомненно, к числу наиболее выдающихся человеческих способностей. Лишь в половине десятого вечера третьего дня для меня стало все окончательно, безоговорочно ясно. Темный, глухой и немой дом, запертый изнутри. Он там.

Смерть.

Машина, как лодка, ныряющая в ухабах раздолбанных улиц, нелепая случайность предметов, выхваченных вспышками фар из тьмы: забор, грузовик, бетонные плиты… Я распахиваю ворота, свет фар упирается в стену дома, такого же темного, как вчера: высвечивает нетронутую, слежавшуюся листву у крыльца… Я надеваю варежки, чтоб не порвать руки об осколки, хватаю какое-то полено… В это время мой друг, одну за другой пробуя форточки с чувствительностью, которой позавидовал бы профессиональный взломщик, негромко вскрикивает. Одна поддалась! Раздевшись до рубашки, проскальзываю внутрь, падаю на стол, нащупывая выключатель настольной лампы. Свет. Коридор. Его ботинки. Куртка. Замок… Я отпираю дверь, впуская друга и сырую ночную сырость, потому что… Да, с каждым шагом наверх все явственнее делается тяжкая спертость воздуха… Мертвая тишина… В окно видна машина, с открытыми дверцами и зажженными фарами так и стоящая под дождем…

Потом вдруг я услышал вздох. Распахнул дверь кабинета. Он лежал на диване с запрокинутой головой.

– Пап, ты что?!

Он пошевелился:

– Это ты?!

Ночью я все думал, что было такое в его голосе, что он до сих пор звучит у меня в ушах. Интонация сбывшейся, хотя почти уже утраченной, надежды…

В воскресенье, ложась спать, он нагнулся, чтобы подстричь ноготь на ноге. В этот миг небывалая кинжальная боль пронзила грудь. Он завалился на бок и дотянулся до упаковки валидола. Попробовал распрямиться. Когда это удалось, он отключил телефон. Думаю, в тот момент он решил умереть – просто решил, что так лучше будет и ему, и другим. Наверно, подумал, что если он умрет так, как умер его отец и мой дед – ночью, во сне, – то это подходящий случай. А на следующий день его уже душил грипп – тот самый, что приходить к человеку может только раз в жизни, чтобы прикончить его, как удар копытом. Галлюцинируя наяву, он слышал и мой голос, да не знал или не хотел знать, зачем я пытаюсь вернуть его оттуда, куда он уходил. Об этом очень тяжко говорить, но иначе никак не поймешь этой истории.

Помню, как он, приподнявшись на подушке и посмотрев на меня черными, ввалившимися глазами, вдруг произнес:

– Две вещи доконали меня. Одиночество. И книга. Книгу я написал слишком рано. Пусто стало жить…

Я думал об этом той ночью. О его одиночестве. И о книге. Это замечательная книга, но почему-то я не сказал ему: «Знаешь, па, я никогда бы не смог создать ничего подобного». Правда. Он начал работать, когда мы еще жили вместе, мне было лет восемь. А закончил, когда мне исполнилось тридцать. У других его детей, возможно, и найдутся поводы упрекать его в чем-то, как находились они в свое время и у меня, но в ту ночь я скорее чувствовал что-то вроде вины, глубокого и смущенного изумления нашим, близких людей, незнанием друг друга, мимолетностью встреч, упорством непонимания…

Я ведь почти не знаю своего отца…

Когда-то я записал несколько его историй времен войны: про эвакуационный поезд и какого-то матроса, который поразил отца тем, что пил водку стаканом; про москвичей и ленинградцев, которых приютил Омск; про жмых, перловый кисель, печку, у приоткрытой дверцы которой он девятилетним мальчиком читал «Аэлиту» – книжку, подвернувшуюся случайно, но странным образом определившую всю его жизнь… Однажды он рассказал о своей юношеской влюбленности; в этот рассказ каким-то удивительным образом вплеталась картина из Музея изобразительных искусств, но что это за картина, я не запомнил, а историю позабыл…

В ту ночь я думал о том, что отец оставляет сыну и что способен взять сын из этого наследства. Не так просто ответить. Случайно и глупо вырвалось у него: «Умру – оставлю тебе машину». Зачем она мне? Я пешеход… И по смерти, случись она, мне ничего от отца не надо. Ведь я так мало взял и так мало отдал при жизни…

В свое время Павел Михайлович Третьяков, показывая моему прадеду свою галерею, остановился возле недавно приобретенной у Виктора Михайловича Васнецова картины «После побоища Игоря Святославовича с половцами» и сказал: «Знаете, в чем ее секрет? Где бы вы ни находились в этом зале, поверженный воевода всею своею фигурой будет разворачиваться вслед за вами, следить за вами мучительным взором». Мой прадед, Николай Николаевич Голованов, издатель и переводчик, рассказал об этом моему деду, дед – отцу, отец – мне. Этот маленький секрет составил родовое наследство: недавно я передал его дочери – точно так же, как и отец, проведя ее мимо картины туда и сюда, чтоб и она удостоверилась, что умирающий странно разворачивается в пространстве картины и глаза его по-прежнему преследуют нас невысказанным вопросом: во имя чего пал он в зелену траву вместе с дружиной и юным княжичем, пронзенным стрелой в самое сердце?

Причастность к этой картине и через нее к этой галерее – это, пожалуй, дорогого стоит. Писательство: его рай и ад, его эйфорическая и депрессивная фазы – вот это наследство, я понимаю. Пьянство. Серьезная вещь, не машина какая-нибудь. Абстинентный синдром в сколько-нибудь развитой стадии – это ад здесь-и-теперь; с таким наследством начинаешь раньше размышлять о Боге. Ленинград. Мне было четырнадцать лет, брату – десять. Стояли белые ночи, и мы, москвичи, не привыкшие к ночному свету, завешивали окна в гостинице красным одеялом… Благодаря отцу на всю жизнь я запомнил Ленинград как волшебный город, он был волшебнее Парижа, который отец подарил мне потом, он был настолько прекрасен, что, вернувшись в Москву переполненный его сокровищами, я сделал первое в своей жизни признание в любви…

Север, Соловки, пустынный берег моря. Я подумал вдруг, что отец, видно, осознавал, что делает, открывая перед нами, своими детьми, сокровища своей земли. Мать дарит любовь, нежность, тепло; отец – смыслы, которые, разворачиваясь во времени, становятся годами твоей будущей жизни. И я все еще болен пустынным берегом холодного моря, по которому мы бродили когда-то. Потом я нашел моря холоднее и берега пустыннее, чем берег острова Анзерского. Я добрался до 72 градуса с. ш. и как-то раз там, поднявшись на плато, выдранное ветрами до голого черного камня, чуть не заплакал от усталости и отчаяния: несколько мигов казалось, что мне не перешагнуть вечности, отделяющей меня от перламутрового залива за перевалом. А вечером того же дня я, онемев от восторга, смотрел, как играют краски в ледяной воде фьорда и грозные тучи сталкиваются друг с другом в небесной битве, как окутанные пороховым дымом корабли…

И это тоже было наследство отца…

И в этом наследстве, уже ставшем моим, не хватало только одного: чувства сыновней благодарности, ответного дарения. Должно быть, в этом наша семья походила на множество других рассыпавшихся и остывших семей, где ничто уже не согревает людей, так или иначе распростившихся друг с другом. Но в ту ночь мне захотелось… Да, доказать отцу, что он не одинок. И я готов следовать за ним туда, в прошлое, где ждала его женщина, прекрасная, как утренняя греза, единственная возлюбленная, оставшаяся верной ему после всех его жизненных взлетов и катастроф…

Утром отец съел яичницу.

– Я похудел на шестнадцать килограммов, – вдруг зачем-то сказал он.

– Да, ты отлично выглядишь.

Он помолчал.

– Как бы не рачковский…

Я тоже помолчал. У него куча знакомых врачей. Но не в этом дело…

– Пап, – решился я. – Расскажи мне про портрет.

Он поднял на меня глаза:

– Откуда ты знаешь?

– Ты сам рассказывал. Но я все забыл.

– А что рассказывать? Картина. Английского художника Лоуренса. Висит в Пушкинском музее, в каком-то закутке у лестницы, там рядом французы – Пуссен, Лоррен. «Портрет Салли Сиддонс». Небольшая. Бесполезно рассказывать, надо видеть… У нее совершенно невероятно красивое лицо. Взгляд: смелый, дерзкий. И невероятно призывный. Понимаешь? Зовущий… Я ничего толком не смог про нее узнать. Только то, что она была дочкой Сары Сиддонс, знаменитой актрисы XVIII–XIX веков. Я набрел на нее случайно. И очень долго разглядывал. Понимаешь, если обещание счастья может быть выражено, то оно выражено в ее лице…

Ему было восемнадцать лет. Он только что стал студентом и бродил по музеям, пораженный какой-то странной меланхолией, тщетной и трогательной любовью к девушке, с которой, собственно, не был даже знаком – только видел. Это платоническое чувство, которое сделало его созерцательным и нелюдимым, призвано было, должно быть, заполнить пустоту, которая пролегла между первой вспышкой школьной любви и (что выяснилось, разумеется, потом) его встречей с моею мамой. Эта платоническая возлюбленная отца была очаровательно рыжей. Прозвище «рыжий валет» совсем не вязалось ни с ее характером, ни со своеобразной чопорностью единственной дочери чинных и, очевидно, высокопоставленных родителей, проживающих в отдельном особнячке в центре Москвы, в Дегтярном переулке. Он выследил, где она живет, разузнал ее телефон и имя – Лера; засылал к ней друзей с билетами в Большой, но встретиться так и не мог: она выходила иногда в кино, но всегда с родителями. Наверно, он мог бы действовать решительнее, но все очарование этой любви было в недосказанности. Он словно бродил в предрассветном тумане жизни, исполненный только надежд – еще не написавший ни строки, и никак не знаменитый, знать не знающий, что в его жизни случится книга, которая измотает и выпотрошит его, – этот человек, совершенно незнакомый мне, мой отец до моего рождения.

Так продолжалось, может быть, год. А потом…

– Мы встретились случайно. Буквально столкнулись в том самом закутке, где висит портрет Салли Сиддонс. Я был один. И она одна – тут деваться было некуда ни ей, ни мне, и мы пошли по музею… Беседовали. И я убедился вдруг – в течение какого-нибудь часа, – что мы совершенно никак не подходящие друг другу люди. Так мы познакомились, чтобы расстаться навсегда безо всякого сожаления…

По мере того как он говорил, голос его креп, и под конец он даже рассмеялся:

– Лишь однажды в Крыму, когда мы с Чудецким, решив срезать дорогу, стали спускаться к морю возле Кореиза, я со склона горы свалился… ну, буквально, ей на голову… И если это была вторая попытка судьбы свести нас, то она была совершенно комична и закончилась так же неудачно, как и первая…

По правде говоря, эта история меня уже не интересовала, потому что, если появился Чудецкий – значит, началась уже эта его, знакомая мне, жизнь, в которой рыжей девочке, я знал, не нашлось места.

Но Салли Сиддонс заинтриговала меня не на шутку.

– Послушай, пап, – сказал я. – У меня скоро день рождения. Сделай мне подарок: покажи ее.

День рождения выпал на понедельник, музей по понедельникам закрыт, дело отложилось сначала до среды, потом до Нового года, потом до Рождества… Жизнь зажевывала план, чувствуя слабину нашей воли и не желая так запросто отдавать сюжет, достойный неожиданной фигуры финала, который предстояло сыграть нам самим. Только через месяц, наконец, мы собрались и оказались в великолепных декорациях Музея изобразительных искусств, где эта история родилась и где ей надлежало окончиться.

Я люблю московский Пушкинский музей. Он небольшой, комнатный, в нем нет грабительского размаха великих сокровищниц богатых колониальных империй. Прекрасный плод просветительства и меценатства – Пушкинский музей! Драгоценные оригиналы, способные украсить любой музей мира, по крупицам собранные молодым, алчущим гением России, и величественные копии, «слепки» в натуральную величину, выполненные по всему миру сподвижниками Ивана Владимировича Цветаева, который желал, чтобы и здесь, в снегах на краю Европы, любой москвич мог увидеть в натуральную величину и огромного Давида Микеланджело, на самом деле стоящего во Флорентийской академии, и маленького Давида Андреа Верроккьо, который кажется бронзовым, хотя и это – «слепок», искусно тонированный гипс. Все фигуры здесь гипсовые, даже те, что от времени словно подернулись ярь-медянкой: и кондотьер Коллеоне (с площади Сан Джованни и Паоло в Венеции), и кондотьер Гаттамелата (без шлема, падуанец); из гипса – каменный портал собора «Золотые врата», из гипса – резное готическое епископское место из собора в Ульме, из гипса быки Месопотамии и испещренные вавилонской клинописью каменные плиты…

Мы проследовали мимо Итальянского дворика, через готическую галерею с распятием и, поворачивая все время направо, один за другим прошли залы первого этажа, где должна была быть картина. Отец уверенно предводительствовал, но мы ничего не нашли. Пуссен, Лоррен, французы были на месте, а англичан не было.

– Видишь ли, – задумчиво произнес отец, – англичан было очень мало…

Мы повторили попытку. Первый после галереи зал – № 11. Посвящен искусству Фландрии и Испании XVII века. Салли Сиддонс не было.

– Может, ты спутал что-нибудь?

– Нет, все точно. Здесь, на первом этаже, висели тогда импрессионисты, – я даже помню, где какая картина… А Салли была в зальчике, где лестница…

– Лестниц у нас здесь нет, – дежурная по залу безжалостно констатировала то, что и так, впрочем, было очевидно.

– В зале была лестница, – упрямо повторял отец, ни с кем, впрочем, не споря. – Маленькая, узенькая, ведущая куда-то… Вернее, в проход между залами…

Вдруг все стало до смешного ясно: этот коридорчик перед французским залом… Дверь, «служебное помещение»… Раньше этой двери, должно быть, не было, а за нею вполне могла скрываться лестница.

– Пойдем, – сказал я отцу. – Я покажу тебе, где она висела.

Мы потратили еще некоторое время, чтобы проследить путь картины по залам музея, и в результате оказались на втором этаже, в зале № 23.

– Она была здесь, – подтвердила дежурная. – Совсем недавно. Висела вот на той стене…

Восемь лет в этом гигантском конденсаторе времени: сидеть, наблюдать течение людей мимо – ноги, ноги, иногда лица… Конечно, любопытство дежурной было разбужено нашей пылкостью.

– Вот здесь она была, на этом месте, до самых выставок…

Ну конечно! Именно в залах второго этажа проходили выставки, сами ставшие грандиозными шедеврами 90-х: последняя из них была «Москва – Берлин», перед нею – «Дважды спасенные». Похоже, что выставки этих картин, бывших трофеев мировой войны, и сыграли роковую роль в судьбе портрета Салли Сиддонс. Теперь на его месте висел другой (тоже прекрасный) портрет Лолы Хименес кисти Франсиско де Гойя, аннотация к которому гласила: «Включен в экспозицию после выставки произведений искусства, перевезенных в Россию из Германии в 1995 году…»

Да, с тех пор как отец впервые увидел Салли Сиддонс, прошло порядочно времени: история торопливо перелистнула несколько страниц, заскучав над приевшейся формулой миропорядка. Рухнула Берлинская стена, вспыхнули мятежи и войны, случилось торопливое размежевание территорий, стирание одних границ и нарезка других. В искусстве появились свои репатрианты, и одна из них, Лола Хименес, затмила собою возлюбленную отца и отодвинула ее в тень музейных запасников…

– Ну вот, мы все и выяснили, – сказал отец. В голосе его прозвучало то особое равнодушие, которое выдает досаду: конечно, он ждал встречи со своей Салли. Ждал, как ждут от возлюбленных постоянства, позволяющего дерзко верить, что, даже если ты уедешь, исчезнешь на двадцать, на сорок лет, ничего не изменится – она будет ждать тебя в том же закутке у лестницы, такая же прекрасная, такая же зовущая, как прежде.

Мы тронулись к выходу. Возле «Красных рыб» Матисса отец остановился и тронул меня за рукав.

– Не знаю почему, но именно эта картина вселяет в меня какой-то невероятный оптимизм. Казалось бы? Банка. Золотые рыбки. Несколько зеленых листьев. А я смотрю и чувствую: все уладится. Все образуется. Все будет в порядке. И вообще – жизнь прекрасна и удивительна! Разве не странно? Какие-то плененные рыбы. И этот красный отблеск на поверхности воды – нелепый… Но если бы я решился собирать галерею, эту картину я бы, конечно, приобрел…

Я вспомнил, как он зашивал перчатки, купленные из жалости по дешевке у какой-то старушки, и подумал, что человек – воистину любопытнейшее существо.

– Ты был у врача?

– Был.

– И что?

– Говорит, чисто…

В Пушкинский музей я тоже впервые попал вместе с отцом. Это было тридцать лет назад. И я запомнил именно «Красных рыб» Матисса и Египетский зал, темный, где была мумия. Только рыбы тогда висели на противоположной стене. А на их месте была «Девочка на шаре» Пикассо. Пожалуй, в этом медлительном движении картин в музее, исчезновении одних и появлении других, которых я прежде не видел, была заключена неожиданная метафора старой темы о быстротечности жизни. Когда-нибудь я расскажу дочери, что рядом с «Красными рыбами» стояла декоративная ваза Вламинка, и почувствую себя стариком…

Мы распрощались с отцом у выхода. Неудача не расхолодила меня. Напротив, теперь я более, чем когда-либо, был убежден в необходимости увидеть Салли Сиддонс. Трудности на пути к этому не казались столь уж непреодолимыми, тем более что в музее работала Аня Чудецкая, дочь лучшего друга отца и моя подруга. Я позвонил ей. Дальнейшее слегка напоминало кино. В середине февраля мне была назначена встреча. В условленный час я спустился в Античный дворик музея и сел на лавочку среди колонн, в точности имитирующих колонны Парфенона, и обломков фигур, украшавших его фасад. В верхнем ярусе дворика двое парней запечатывали коробки плотного картона, в которых вскоре должна была отправиться в Японию большая выставка итальянской живописи из собрания музея. Некоторое время я ждал под сенью Александрийского портика, поддерживаемого женскими фигурами, потом набрался смелости и позвонил. «Подождите, – сказал суховатый голос. – Сейчас ее принесут».

Свидание мое с Салли Сиддонс, таким образом, должно было произойти при обстоятельствах тайных и даже преступных. Через три или четыре минуты какая-то девушка вынесла картину во дворик, и я, заслоняемый со всех сторон величественными античными обломками, смог, наконец-то, разглядеть ее… Шатенка, зеленоватые глаза, черты лица тонкие; тонкие влажные губы, волосы подвязаны лентой… Она была мила, но ничего, ровным счетом ничего особенного, о чем говорил мне отец, я в ней не находил. Я был бы, конечно, разочарован, если бы не был так поражен… Дело в том, что Салли Сиддонс больше всего походила… да, на Лельку – дочь отца от последнего брака. И возвращая этим рассказом отцу то, что принадлежит ему по праву любви, я испытываю трепет перед той неведомой силой, которую древние греки называли Судьбой. Ибо в конце жизни он физически породил то, о чем грезил в юности.

Древние Мойры все еще прядут нити наших судеб, и я благоговею перед великолепием узора, который они связали на этот раз…

Последнее слово

Случайный взгляд, брошенный на картину художника Геннадия Ежкова, привел к тому, что наш разговор затянулся на всю ночь. Картина изображает островок исполинских деревьев среди то ли осенней дождевой, то ли весенней талой воды, возвышающихся над водянистой чистотой мира, словно самые первые деревья самого первого леса. Когда-то эти же самые деревья – десятка три которых еще уцелело неподалеку от Ораниенбаума – написал художник Шишкин. У него это – залитая солнцем девственная дубрава, которую сейчас трудно даже вообразить в окрестностях Петербурга. Действительно, сто лет спустя «Дубовая роща» Шишкина превратилась в крошечный островок уцелевшей жизни на картине Ежкова.

Геннадий Ежков – художник очень редкой одаренности, художник кропотливого и одинокого старания, художник конкретной красоты природы. И островок исполинских деревьев – знак малости того мира, в котором еще возможно существовать ему. Но если я вспомнил о художнике Ежкове, то не потому, что меня поразила какая-то особая манера его письма, а потому, что поражен был даром его смотреть и видеть. Ибо действительно странно было, как могли два талантливых художника, рисуя один и тот же пейзаж, создать столь разные картины.

Магия искусства начинается там, где в фокусе зеркальной поверхности вдруг возникает не то, что видно каждому досужему взору, а нечто совершенно особенное – когда реальный Петербург в работах Геннадия Ежкова по каким-то непонятным причинам преобразуется в мир ветшающих пригородных дач, открытых ветрам и непогоде осени, населенных непонятным народцем, не имеющим уже касательства к мировой истории.

Кому случалось накануне зимы попасть в старый дачный поселок, затерявшийся меж веток железной дороги, просто будет понять меня. Холодно. На кленах и дубах последние листья. Дачники давно съехали, а те несколько жителей, что остались зимовать, ничем не напоминают легкомысленный и праздный люд лета. Поначалу никого и не видать. Но вот в переулке, затопленном туманом, показывается женщина. С козой на поводке, в огромном грубошерстном свитере напоминающая Иоанна Предтечу. Стороной бредет согбенный древностью старичок, держа в одной руке кирпич, в другой – березовое полено. Они встречаются, смотрят друг на друга. Кричит ворона. Вдруг откуда-то доносится голос. Женский голос, далеко в тумане поющий песню без слов.

– Бабка поет, – говорит старичок. Потом, подумав, еще: – Я с ней не разговариваю ведь. Вообще. Ссоримся за разговорами. Не получается за разговорами жить…

Слушает голос, звучащий вдали. Опускает голову:

– Скучно ей молчать, вот и поет.

С веток срываются капли ночного дождя, шуршат в палой листве. Где-то очень далеко слышен похожий на звук трубы гудок тепловоза.

Если представить себе такой поселок, который когда-то исчез, выпал накануне зимы из почтовых реестров и прочих описей нашей цивилизации, чтобы отныне и навсегда зажить своей собственной жизнью, то мы легче вообразим себе мир художника Геннадия Ежкова. Он очень не похож на наш, но в то же время потрясающе правдоподобен. Он сотворен из тех же материалов, что и наш мир, только иначе как-то скомпонованных. Погода там, как правило, серенькая, неяркая – обычная погода петербургских широт. Дома – одиноко стоящие в пространстве холмистой равнины особняки – это ведь реально существующие особняки где-нибудь в Озерках или в Парголове: к ним можно сходить, увидеть их, потрогать. Так же реальны предметы, которыми иногда избыточно захламлены интерьеры этих построек, но в еще большей степени собственная квартира художника: связки писем, перья птиц, сухие цветы, камешки, старинные аптечные пузырьки и бутылки, ножницы, непонятные механизмы, лампы, ключи, замки, ракушки, пожелтевшие фотографии, инструменты. В том, что мы называем современностью, все это существует в разрозненности. Но, когда художник предъявляет нам свои работы, мы убеждаемся: да, мир мог бы быть и таким. Того, что нам предъявлено, достаточно для творения.

Географически следует искать его где-то в плоских холмах Калгалловской гряды, что тянется от Петербурга к финской границе. На севере там запретная зона, но в зону нет необходимости вторгаться. Все ближе, все досягаемее – и недоступнее. Надо знать время, когда открывается ход: осень. Листья еще не облетели, но снег уже выпал. Холодно, ясно. Пучки сухой травы, куст шиповника. Фрагмент потрескавшейся кирпичной ограды, за которой открывается волнистая даль… Если обнаружилась стена, особенно стена с растущим подле нее цветком красной мальвы, то, значит, совсем уже близко дом и его обитатели. Как ближе прикоснуться к ним, как увидеть воочию, я не знаю. Здесь принципиально важно состояние души. В душе должно быть какое-то высокое простодушие, как я понимаю. И добросердечие. Потому что мир Геннадия Ежкова отличается от нашего, возможно, только немного повышенной степенью простодушия и добросердечия. Поэтому он и ускользает и прячется от нас: ибо миры, которые можно назвать необычными, чтобы не называть более претенциозно, взаправду существуют. Мы можем не верить этому, но в конечном счете нам ничего не поделать с поразительной ясностью свидетельств о них.

Доводя эту мысль до той степени ясности, которая, как правило, и не нужна в повседневном опыте, мы вправе предположить, что наша действительность складывается из множества вмонтированных друг в друга миров, которые странным образом сосуществуют в одном пространстве-времени – как, например, мир людей и мир муравьев, – но в то же время пребывают в своих пространствах со своими автономными времяисчислениями.

Вероятно, существуют миры, «проявленные» в обыденной действительности совсем слабо. Наверняка, есть такие, где в самой гуще современной сутолоки в прекрасном покое пребывают всего несколько человек, уловивших какое-то очень редкое созвучие мира. Во всяком случае, чтобы проникнуть туда, нужны специальные умения какого-то необъяснимого душевного свойства. Но мир Затерявшегося Пригорода выявляет себя достаточно подробно.

Однако, если ничего не выдумано, но в то же время сокрыто от праздных глаз – то где же оно? Где эти люди, которыми художник населил свои картины? Например, эта толстая, как подушка, бабка, примеривающаяся поймать сачком опустившуюся на цветок бабочку? Или эта девочка, бережно, словно долгожданное письмо, держащая в руках выбившуюся из сил и замерзшую птицу? Этот художник, напряженно всматривающийся в нас с выражением стареющего ребенка на лице, в одежде, которая тоже как будто была детской, а потом состарилась, так и не побывав взрослой, так и не узнав фасонистости и щегольства, а осталась такой, словно только вчера мама достала ее из комода 1963 или даже 1953 года, заштопала и не успела только погладить. И кто, наконец, эти музыканты, возвышающие до неистовости свой многотрубный глас в немоте облетевшего парка, где разве что скакнет птица да зашуршит палая листва под тяжестью ползущей улитки?

Да, вероятно, люди эти есть, они столь же реальны, как старые предметы вроде большого жестяного будильника, допотопного утюга с вывернутой вбок латунной трубой или керосиновой лампы, которые художник вынул, выудил из тысячи тысяч вещей современного мира, чтобы сложить из них свой мир. Люди эти так же редки в современности, как устаревшие вещи, и точно так же полны своего смысла: ибо в допотопном утюге заключена реальная тяжесть сизого чугуна, блеск латуни и гладкость деревянной ручки, отполированной руками прачки или домохозяйки. В нем есть какая-то наивная надежность, которой он не утратил, несмотря на время: как и прежде, готов он рассекать клубящиеся паром волны белья, подобно грузному пароходу, и хотя более современные, более изящные вещи давно вытеснили утюг из обихода, он не утратил ни грана своего тяжеловесного достоинства и крепости. Его надежностью невозможно не восхищаться, философски осмысливая проблему утюга и возникающих вместе с нею из забвения образов минувшего: запахов угля, который засыпали в утюг, прачек с закатанными на сильных руках рукавами; крепкого, горячего льняного полотна и белоснежных кип белья, переложенных в шкафу мешочками с душистой полынью…

Будучи людьми, вытесненными из современности, персонажи Геннадия Ежкова точно так же являются хранителями уникальных и устарелых достоинств и потому, должно быть, кажутся какими-то чересчур наивными в своем полудетском простодушии людьми – до тех пор пока мы не сталкиваемся с ними лицом к лицу и не открываем в них свежесть подлинности, как в белье, пахнущем степными травами.

Очевидно, просить художника поведать словами о том, о чем он рассказывает на своем языке, не вполне честно. Но за разговором он все же сказал, что такие люди есть, хотя их мало. Это люди странные, по словам художника, как бы «ущербные», «не вписавшиеся в жизнь». Их, в общем-то, не сложно увидеть, если, конечно, заметить. Но более точных указаний о том, как следует искать их, не дал.

Вероятно, мы многое могли бы понять о мире Затерявшегося Пригорода, если бы услышали звучащую в нем музыку. Конечно, рисунки немы. Но в то же время музыка звучит: настолько явственны усилия музыкантов, застигнутых нами в какой-то простодушной старательности игры. Через пульс этой музыки мы могли бы составить себе представление о ритме времени, в которое погружен этот мир. В нем появились бы звуки, эхо – что сразу сделало бы его ощутительнее и понятнее.

Отсюда такое желание эту музыку угадать. Проявлена, слышна ли музыка Затерявшегося Пригорода здесь, в нашем мире, а если слышна – то что это? Несколько тактов граммофонно-похрустывающей оперной арии, или популярная пьеса послевоенного кино, звучащая в шорохе состарившихся звуковых дорожек, или нигде никогда не записанная, исчезающая, уже исчезнувшая в своей мгновенной сердечности песня, которую люди поют просто для того, чтобы петь?

Возможно, так. Но, с другой стороны, прямые цитирования музыки, звучавшей когда-то из радиорепродукторов, вряд ли уместны в том простодушном мире. Конечно, каким-то образом Затерявшийся Пригород связан с прошлым – ведь он отстал от Города и потерялся во времени. Но ведь не для того, чтобы превратиться в музей? Ведь он не прошел, не кончился, он продолжал жить параллельно настоящему и где-то в этой параллели пребывает до сих пор. В этом смысле его музыка не более связана с прошлым, чем наша. Она есть, она современна, просто звучит неслышно для нас, оглушенных беспощадной музыкой наших дней.

Поэтому мы и обречены лишь догадываться о ней так же, как обречены догадываться о музыке древних греков по сохранившимся от них стихам и драмам, форме амфор, пропорциям кораблей, обломкам музыкальных инструментов – ибо ничего иного, что помогло бы нам войти в их музыку, не сохранилось. Ни одной записанной ноты, ни одной партитуры. Музыку Затерявшегося Пригорода мы можем надеяться услышать, лишь вглядываясь и странным образом вслушиваясь в картины художника Геннадия Ежкова, – ибо они вообще единственное свидетельство о ней.

Представим себе: человек, сидящий с басовой трубой-геликоном на холме перед бескрайней равниной. Сидит, отвернувшись от нас. Чурбан. Спина. Затылок. В спине, в затылке есть что-то жалобное, трогательное несовершенством человеческого усердия. И в то же время в них есть солдатское упрямство, и рука сжимает медь трубы, как ствол винтовки.

Огромная труба. Звуки огромной трубы над пустынной землей. Природа только-только оттаяла, едва проснулась к жизни. Холодные веточки колючих кустов, остатки нерастаявшего снега. Но день ясный: человек вышел в одной гимнастерке, собака сладко задремала на солнце. Ранней весной бывают подобные дни – тихие, солнечные, с бездонным небом, когда на землю нисходит почти полное безмолвие. Ни комара, ни мухи, даже листья не шелестят. Никого. И труба.

Пум-ба-па-па – несколько глубоких вздохов, может быть. Как будто воспоминание старика о каком-то вальсе молодости, о пустой танцевальной веранде в облетевшем осеннем парке… Да-да, вальс-то, похоже, звучал, но танца так и не было – во всяком случае в этих вздохах достоверно переживание о чем-то несбывшемся…

Или этот звук, похожий на скрип ржавых ворот, – звук, в котором исторгнуто в небо все отчаяние минувшей зимы: – Уу-ааа-а…

Собака спит. Отчаянье человека ей привычно, как бездонное небо и расстилающаяся под ним сырая земля весны. Тоска человека обусловлена природой, как собачья чуткость к запахам и звукам. Собака спокойна. Она знает, что хозяин ее – человек – снова затосковал, терзая себя рыданиями трубы и тщетными взглядами вдаль, за горизонт…

А может быть, труба молчит. Может быть, человек, чей взъерошенный затылок мы видим, еще не выдохнул. Все еще немо. Он глядит из-за трубы на край земли, на дымку пара над холмами вдали, хочет дунуть в трубу, да не смеет нарушить покой. Обрывки военных маршей, которые он помнит, кажутся неподходящими для того, чтобы восславить эту чудесную неподвижность весеннего воздуха, эти переливы небесного света. Он набирается решимости, чтобы всей грудью выдохнуть звук подходящей тональности, – а меж тем солнце совершает по небу полный круг от восхода до заката, и равнина перед ним скрадывается сумеречной тенью. Собака спит.

Определенная робость, осторожная душевная чуткость, безусловно, присущи этому человеку – ведь это человек из мира, очень ранимого.

Глядя из-за спины музыканта на бескрайний простор, мы, собственно, устремляемся взглядом к его границам: зрение не обманывает нас, дальше ничего нет, во всяком случае на многие километры, пустота которых и предохраняет этот хрупкий мир от неосторожного чужого вторжения. Возможно, где-то за холмами, вдали еще остались поселения людей, столь же непоправимо больных нежностью и печалью, но только старики помнят те времена, когда собратья по мягкосердечию ходили друг к другу в гости.

Конечно, толстяк, взобравшийся с трубой на пень, вправе посылать в пространство свои зовы и просить оркестр вторить ему… Но разве хоть кто-нибудь отозвался им?

Иногда, правда, из дальних земель прилетают птицы. Иногда осенью, по первому снегу, из-за холмов приходят коты. Тогда оркестр снова рассаживается, снова трубит и зовет. Ведь кот – это животное, сопутствующее человеку, и раз появились коты, то и люди должны быть поблизости. Но, нет, никто не заглянет в этот беззлобный мир, укрытый от чужих глаз, как колодец в глубине старого сада.

Сад. Или даже заброшенный парк: пни, распиленные стволы могучих дубов, поверженных на землю. Сухие листья, улитки, осколки камня, выкрошившиеся из растрескавшихся ступеней или плит галереи, меж которых пробивается упрямый подорожник. Смерть. Дом старый, и, конечно, смерть время от времени должна напоминать здесь о себе какой-нибудь не слишком нарочитой деталью. Нет-нет, ничего ужасающего. Коричневая фотография, выпавшая из альбома, на которой изображен мужчина – но только уже никто не помнит кто. В ящике старого буфета на чердаке – щипчики для сахара и коробочка с похожими на гвоздики граммофонными иглами; сургуч, флакон с притертой пробкой, картонный фотоэкспонометр и пачка просроченных фотопластинок. Продавленное кресло, на ножке которого остались следы зубов собаки. Пыль – особенно на зеркале или на оконном стекле, через которое весеннее солнце косо падает на пол. Пыль на огромных бутылях толстого желтого или зеленого стекла, в которых когда-то поднималось холодное кипение темных, как кровь, плодовых соков. Получалось вино, испив которого человек засыпал сном невинности и покоя. На терраске. Укрывшись старым шотландским пледом. Когда за окном чертят сумерки первые снежинки…

Дом, не переживший смерти, еще не созрел, не прожил полного круга жизни. В нем еще нельзя почувствовать той странной тишины, которая, возможно, и есть догадка о неясной утрате – когда вдруг в старой книге обнаруживаешь между страниц высушенный цветок или еще что-нибудь, столь же безоговорочно личное – записку, письмо. Или осторожный след карандаша, которым подчеркнута строчка: «Моя любовь срослась с душой моей: она потемнела, но не угасла…»

Никогда, кажется, утрата не переживается так остро, как в тот миг, когда мы обнаруживаем свидетельство чужой глубокой любви, сила и безоглядность которой, мы понимаем, превышает все наши возможности. Что делать? Для созревания таких чувств потребно медлительное и спокойное время. Они просто не успевают развиться и созреть сейчас…

На чердаке, где свалены забытые вещи, оса тихо скоблит раму окна, отщипывая для гнезда крошечные волокна дерева. Тихо. Вдалеке слышен крик петуха – потом, ближе, негромкие голоса, в которых слышится сдерживаемое волнение.

Неужели опять рассаживаются играть? После того, что случилось накануне? Только вчера решились играть оркестром. И дело пошло. «На свете смерти нет» звучало так, как будто и вправду… Но едва только Геликон вступил, медленно и мучительно вздыхая, Бубен не выдержал и разрыдался… Такое бывает: человек может стойко держаться и глубоко хоронить свое горе, но что-то такое случается, когда звучит музыка, – горе может выскочить наружу и открыться людям во всей своей несуразной, пугающей безутешности.

Они знали, о чем он плачет, о чем может плакать человек, – и потому продолжали играть. Специально для него. Попросили только трубу Геликона не вздыхать так печально.

– Нет, пусть труба звучит, – твердо сказал Бубен.

И они начали сначала, и глаза его высохли, и в сердце вернулась решимость, и он отбивал ритм, ритм силы и торжества. И музыка звучала так, что даже старики, которые перестали надеяться, повысовывались из окон и слушали, затаив дыхание. Потом они сказали, что с таким чувством музыку умели исполнять только в старые времена и, когда они услышали вновь, как звучит она и трепещет, им показалось, на какой-то миг показалось, что кто-то действительно должен откликнуться. Если б еще оставалась хоть одна живая душа меж пустынных холмов, она бы пришла, отозвалась бы на этот зов. И они осмелились ждать. Но никто не пришел. И вот – опять…

Шаги, шорох листьев, голоса. Мужской:

– Пожалуй, я все-таки потрублю…

– Ну что ж, потруби, – это голос женский, очень нежный: девочка. – Только не надо долго. В той стороне все равно никого нет…

А! Это толстяк-трубач разговаривает с дочерью. Десять лет назад его старший сын пошел к горизонту издалека посмотреть на Город – и не вернулся. С тех пор как Город стал разрастаться вдали, он поглотил очень и очень многих. Те, кто добровольно уходили в него, никогда уже не возвращались. И те, кто, зная об опасности Города, отваживались лишь издалека посмотреть на него, чаще всего не возвращались тоже. Почти все население холмистой пустоши поглотил он и подступил совсем близко – до горизонта были холмы, а за ними – Город, повсюду вокруг, и все ждали, когда он перешагнет дальнюю гряду холмов и сомкнется над ними, как небо.

В старинных книгах было написано, что однажды Город поглотил все. Он сомкнулся над пустошью и вонзил свои каменные корни в древние холмы. Ослепительным казалось его великолепие, незыблемым могущество. Но однажды он схлынул, как море. В старинных книгах по этому поводу было замечено, что, как только город победит холмистую пустошь, он обречен погибнуть сам. Жаль, не осталось уже мудрецов, способных растолковать эти слова. Что заключено в них – предсказание погибели или надежда?

Один только единственный человек из тех, кто отправился посмотреть на город, вернулся оттуда, да и то осунувшимся и очень несчастным. Это художник. Он не разговаривал много дней, а когда смог говорить, люди спросили, видел ли он тех, кто отправился в город раньше.

Он ответил что, да, он их видел.

– Они вернутся к нам?

Он подумал:

– Нет.

– Почему?

– Там они научились хотеть того, чего мы не умеем. И не могут уже разучиться…

Люди знали, что художник жестоко поплатился за свое своеволие, ибо снедаем каким-то крошечным, может быть, желанием, которое все-таки пристало к нему и неотступно терзает, затуманивая его проницательный и прежде всегда жизнерадостный взор. Однажды, желая облегчить его страдания, люди подступили к нему и попросили рассказать, что же он видел такого, что заставляет его так глубоко терзаться. Художник долго рассказывал. Люди так и не взяли в толк, о чем он говорит, но согласились, что он очень несчастный человек. Они попросили Девочку каждое утро приносить ему свежие цветы, чтобы он мог рисовать их и за этим занятием постепенно забыл тот ужас, который запустил свой холод ему в сердце.

– Так я потрублю…

У девочки нет сил спорить с отцом. Она идет, садится на чурбан, обнимая коленки и подтягивая их к самому подбородку. Вдали над землей клубятся облачка тумана. «Что толку трубить? – думает она. – Все просто боятся пойти туда, чтобы вызволить своих. Боятся, что их сердце не выдержит и сдастся желаниям. Но ведь мое выдержит? – думает она. – И в следующем году я пойду туда и вызволю брата, если отец боится».

Толстяк меж тем прислоняет к исполинскому пню лесенку и, пыхтя, вскарабкивается на него.

– Есть только явь и свет, – бормочет он. – Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете… Мы все уже на берегу морском…

Делает несколько глубоких вдохов на плоском срезе пня, чтобы перевести дыхание. Подносит трубу к губам. Высокий, необычайно длинный звук простирается над туманной равниной, отдаваясь многократным эхом во всех закоулках парка в той стороне, куда ушел его сын.

В той стороне когда-то был дом. И когда люди начали исчезать, поначалу все думали… Все хотели верить, что не Город поглотил их, а они остались погостить в том доме или даже поселились там. Там, в парке, дом был прекрасный, старики отлично помнили его, и если старые хозяева его умерли, то почему бы детям не поселиться там? Так говорил Бубен, когда его сын не вернулся однажды домой. И Геликон говорил то же самое. И Кларнет.

И все-таки там никого нет. Город наступает, и там, куда протягиваются его вулканические отроги, никого не остается. Вообще никого. Толстяк набирает полную грудь воздуху и вновь выдыхает высокий, протяжный, трепещущий звук. «Ишь, как раскатывается туда-сюда, – думает он, – как в пустоте. И десять лет уже никакого ответа…»

Да… Он никому не рассказывал о том, что, когда исчез его сын, он ходил к тому брошенному дому. Тогда, лет десять назад. Он шел к нему не без слабой надежды, но едва заметил дом из-за деревьев, как сразу был поражен неопровержимой мертвенностью этого места. Никто здесь не жил уже очень давно. Из людей, конечно. Вокруг дома в человеческий рост разрослась трава. Над раскрытыми зонтиками борщевика гудели мухи, мошкара, пчелы. Летали бабочки. По скрипучим ступеням толстяк поднялся на крыльцо и увидел, что дверь на террасу не закрыта. В дверном проеме различил стол, на нем высохшее черное яблоко. Бархатистый, будто живой, налет пыли на полу. Преодолев робость, он заставил себя войти. Огляделся. Увидел связку ключей на гвоздике возле двери и зачем-то взял ее. Еще взял, отерев от шершавой спекшейся пыли, ветхую книгу, раскрытую посредине.

Старый дом был вовлечен в круговорот жизни, в которой уже не нужен был человек. Каменные плиты у крыльца затянулись мхом и травой, ласточки прилепили гнездо над изголовьем дивана на терраске, муравьи цепочкой тянулись по стене из трещины в трещину. Из полумрака дальних комнат выпархивали крошечные белые комочки – моль. Скоро, скоро габардин портьер, драп пальто и войлок старых валенок будут изъедены, гниль превратит стены в труху, жестокий порыв зимнего ветра выставит стекло из рассохшейся рамы, вода хлынет в окно, как в пробоину, – и дом окончательно сдастся разрушению. Еще через десяток лет он станет одним из тех странных островков жизни, которые то тут, то там попадаются в парке и на пустоши и которые так любят маленькие зверьки и насекомые – заросшим травой холмиком, рядом с которым у каменной ограды вечным напоминанием о человеке будут цвести мальва и шиповник…

Он не выдержал острой печали, пронзившей его, и бросился прочь от онемевшего дома. Ветки хлестали его по лицу, ноги путались в траве. Сырые стволы деревьев, словно колонны огромного, погруженного в туман храма, темнели по сторонам. Он заблудился.

Вечером он вышел к берегу моря. Когда он отдышался, его внимание привлекла роща прекрасных исполинских деревьев, возвышающихся средь кочковатого болота. Огромные дубы стояли средь дождевой воды, вздымаясь из материнских вод, как самые первые растения самого первого леса.

Он вспомнил, что знал: когда-то роща была огромной, исполинские деревья росли повсюду, и даже на пустоши легко было найти их распиленные стволы. Такой красотой славилась роща, что однажды один человек из Города пришел, чтобы посмотреть на нее. Тогда Город был еще совсем далеко. Он был крошечным, этот город, и не представлял никакой опасности. И этот человек показался им очень милым, хотя после того, как он ушел, у них и начали пропадать люди. Человек восхищался исполинскими деревьями и рисовал. И оставил им этюд: залитые солнцем прекрасные дубы.

Толстяк раскрыл книгу, которую взял в доме и, разгладив ломкие страницы, прочитал: «Покуда деревья стоят – ничего не случится. Но, когда последнее умрет, – время иссякнет». Он как будто и раньше слышал об этом, да и все, кажется, слышали. Но никогда не придавали значения этому, потому что деревьев было много, очень много. И вот он своими глазами видел, сколько их уцелело – то ли тридцать, то ли сорок исполинов. Они отражались в воде, как утесы.

Он догадался, что должен что-то понять, подать сигнал и дождаться ответа. Если ежедневно играть «На свете смерти нет» – кто-то должен откликнуться. Теперь, когда прошло десять лет и его перестало терзать малодушие и неверие, он чувствовал: ответ близко. Иногда так близко, как вчера.

Дочь не понимала его, но он знал, что в ней говорит обычное нетерпение молодости. Десять лет для нее – непомерно долгий срок. И потом, она ведь уверена, что он, как Бубен, зовет назад сына, хочет вернуть его. Нет-нет! Он знал: вернуть ничего невозможно. Он ждет отклика совсем другого – ведь кто-то должен знать, что нужно делать, когда круг времен движется к завершению…

Толстяк трогает пальцами желудь в кармане куртки: желудь гигантского дуба, который он подобрал среди могучих деревьев на морском берегу. Он давно уже решил, где его посадить. Он оставляет за собой последнее слово:

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете…

Труба примкнута к губам.

На берегу неба

Еще в июне я сказал: Все. Я больше не могу. Я издерган и измочален работой. И поэтому больше ничего не делаю. Точка. Но вышла запятая. И только числа десятого августа я уже по-настоящему не выдержал, бросив недоделанными все дела, сорвался – и уехал куда глаза глядят. А глаза мои глядели в единственное место, где всегда мне было хорошо: в полосу бывшей запретной зоны возле водохранилища, в земляничные поляны детства.

Дул ветер с воды, я уселся под кустом акации, некоторое время ловил кожей свет, тепло солнца, потом, помимо стрекота кузнечиков, услыхал вокруг сухой треск и такое же сухое ссыпание – это было похоже на работу какого-то сложного часового механизма природы. Треск – и сухой шорох осыпающихся застывших крупинок времени; снова треск – и снова сыплются семена времени, а иногда даже несколько сухих, лопающихся звуков одновременно и, соответственно, гуще и плотнее шорох падений… Оказалось, это лопаются стручки акаций, когда-то, во времена ГУЛАГа, высаженных здесь, на берегу водохранилища, возле конторы какого-нибудь лагпункта. Я разделся догола – людей было мало, и они были далеко – и ступил в воду. Под ногами был крупный желтый песок. Вода была живая, как и всё здесь: запах смолы, зверобоя, горячий стрекот кузнечиков и вот эти акации. Стручки были небольшие, красно-коричневые, уже скрученные жаром лета; и вот – в этот день было жарко, сухо, налетал ветер с чистой желтоватой воды, разгоняясь и пробуя силу на просторе. Мне повезло, я, значит, попал в тот час лета, когда лопаются стручки, и он, как все в природе, короток и прекрасен, этот час, когда в звуковую палитру мира добавляется тихое, сухое потрескивание и такое же тихое рас-сыпание. Я вошел в этот час мира в три пополудни, а в полшестого уже уехал из него на попутной машине, и удивительно, что никогда прежде я не попадал в него, и не знаю, попаду ли когда-нибудь снова.

А на следующий день мы с женой Олей уехали на Куликово поле, в Куркино – в мир ее детства, в котором уже не было тех акаций и тихого шороха времени, но ветер остался и даже окреп – весь видимый мир, все кроны деревьев, все травы и даже сухая пыль дорог устремлялись ветром с запада на восток в бесконечно-изменчивых формах этого порыва, течения, струения по земле и в вышине. Весь мир был как бы развернут ветром в одну сторону: и шумящий могучей кроной тополь, и сухо-блестящие, отжившие травы, и ива, раскосые листы которой вместе с ветвями ветер вывернул белым исподом, и дерево так и застыло белым и серебристым в шумном течении ветра в полях.

Только на Бугре, вмещающем в себя дом, сад и детство моей жены, ветра не чувствовалось. Там был совсем другой мир: мир созревшего, переполненного плодами сада. И хотя над ним тоже вовсю несся ветер, сотрясая вершины кленов, лип и других укрывающих хутор деревьев, здесь, на дне сада, было тихо, и я тоже притих. То была чудная пора покоя на дне мира, на перепутье времени, и я шел по саду аккуратно, по кромке времени, как по кромке воды, стараясь не наступить на упавшее яблоко.

В прежние года мы приезжали обычно в июле, когда сад еще кустился зеленью да тянул соки для нового урожая. А теперь поспели к Медовому Спасу, к мёдосвятию, в самую гущу плодоносного времени. Уж в основном все плоды созрели или, перезрев, осыпались на землю, как осыпались уже малина, смородина, вишня, розовые сливы, «мирончики» и другие скороспелые яблоки, лишь малая часть которых успела стать вареньем или сушеными рыжими дольками для компота, отчего вся земля сада благоухала, сладкий запах тления и несколько более терпкий – созревшего на семена укропа, вянущего листа и горячей земли – пьянил и кружил голову… И тишина, безбрежная тишина, солнечная, сонная, несмотря на буйство прибоя в кронах деревьев, просвист какой-нибудь птички, волшебный механизм кузнечика, запущенный на вершине августа, и глухой звук: «тук!» – с которым, оторвавшись от отяжелевшей ветки, ударялось о землю очередное яблоко…

Лишь на второй день по приезде мы очнулись от этих чар и отправились в степь, где бушевал ветер, играя желтыми хлебами и клубами пыли, в которых появлялись груженные хлебом машины откуда-то из-за дальнего горизонта, где молотили желтое море полей три или четыре старых комбайна, вздымая тучи пыли, соломы, обитых чешуек зерна… А еще дальше бушевал огонь на убранных полях, космато треща и с разгону вцепляясь жадным, растрепанным ртом в заросли не поддающегося огню жестокого, непролазного татарника и колючего бодяка, отчего вдруг алое пламя вскипало тучей сизого дыма и опадало, оставляя, на сколько хватает глаз, выжженные поля, полосы желтого и черного, что тоже было подобно какой-то великолепной картине, которую через день-другой смажут, перепишут, перепашут могучие трактора, методично наполняющие пространство до горизонта насыщенной чернотой…

В тот день Ольга, отпуская струны души, натянутые в городе, все глубже погружаясь-отступая в мир покоя-детства и всего-из-детства-любимого, нажарила семечек и, как это принято на хуторе, заела зубчиком чеснока. Я помню, как в полях поцеловал ее в губы – и пахло почему-то не семечками и не чесноком, а упоительно пахло хлебом, всей этой мощью стихии созревших полей. И наслаждением было целовать ее и вдыхать с ее губ запах свежего хлеба…

Ну а на следующий день опять был сад. Я ушел туда из-за стола, за которым собралась родня – много давным-давно не видевшихся, разбросанных по свету людей, – в дальний конец сада пошел и лег на загодя, надо сказать, присмотренное место: под яблоню, среди опавших «мирончиков», так, чтоб яблоком не ударило меня в голову. Мне сразу, с самого первого круга по саду, захотелось пасть здесь, головою в яблоки, и лежать, почти как неживое существо, вдыхая их единственный в мире аромат. Ибо, кто знает, что такое эти «мирончики»? И где они еще существуют в мире, помимо этого сада? И существуют ли они вообще в каком-то ином качестве, помимо этих яблочек-паданцев, кажется, и вызревающих лишь для того, чтобы опадать пестрым ковром под материнскую яблоню, служа утехой детворе… И вот: ложе мое на земле, муравьишка, щекоткой пробежавший по руке, и, наконец, вдох, наполненный невыразимым ароматом яблок, рассыпавшихся вокруг. Я вдохнул глубже, и аромат вошел в меня полнее, заклубился в ноздрях оттенками запахов подвядшей кожуры, опавших листьев, сладковатой гнильцы, привлекающей ос, и добротным, дубовым каким-то запахом горячей земли. Голубое небо было надо мною. Там, в небе, играя с ветром, носились ласточки. Потом на миг возник в этом невидимом потоке дрозд, с усилием, как пловец руками, сделал пару взмахов крыльями, но не удержался против течения ветра, и его унесло из поля зрения, как река уносит незадачливого купальщика. В вышине были кроны больших деревьев, растрепываемые ветром, ниже – чуть покачивающиеся кроны яблонь, еще ниже – неподвижные прохладные яблоки, висящие на ветвях… А всего в каком-нибудь метре надо мной – невысоко, но все-таки над – затеяли игру мотыльки, исполняя любовный танец позднего лета, никогда-никогда прежде мною не виданный. И сладостно было лежать так на берегу неба и смотреть на облака, как мы смотрим на воду или на огонь. Когда я так в последний раз лежал на земле и смотрел в небо? Не помню, забыл. В детстве, наверно. Но почему же, почему только в детстве? О, суетный век! Я подумал, что Ньютон, когда открыл закон всемирного тяготения, он ведь лежал под яблоней, раз именно яблоко упало на него. Ньютон, выходит, знал толк не только в физике, но и в том, как полежать на берегу неба после лекций в Кембриджском университете, отдыхая душой в яблоневом саду…

Я захотел поделиться своим открытием с Ольгой и даже привел ее под яблоню, роняющую «мирончики», но в тот день жену больше занимал разговор с мамой. Разговор по душам, который они могут позволить себе лишь раз в году, когда гости расходятся, а ветер все бушует в кронах высоких тополей, а мужики один за другим исчезают в зарослях этого вселенского сада – кто ради партии в домино, кто ради холодно кипящих бокалов смородиновой или рябиновой наливки…

Калитка скрипнула внезапно в глухом конце сада, и надо мной склонилось лицо пожилой женщины в белом платке, под которым спрятан был лист лопуха… Тетя Аня. Загорелые руки в следах пчелиных укусов протягивали мне полную горсть золотистых, почти прозрачных, как мед, яблочек.

– Вот, попробуйте, – ласково сказала она. – Это золотая китайка…

Вечерело. Бесконечный вкусовой и обонятельный восторг все ширился; долетающий из-за плетня запах коровьих лепешек, полыни и кизяка сменялся тончайшими августовскими воскурениями сада. Желтизна хлебов имела свой запах. Пыль на дороге имела свой запах. Дым сжигаемой на полях соломы имел свой запах…

Как странно.

Как суетна и бедна красками, запахами, тонкими чувствами наша жизнь…

Как далека от неба…

Сноски

1

Патриотическая песня о гибели русского крейсера «Варяг» в бою с японской эскадрой в 1904 году.

2

Операции на Дальнем Востоке в 1937–1938 годах против японской Квантунской армии.

3

Успокойся, успокойся (фр.).

4

ГТС – гусеничное транспортное средство – обычное название для вездехода на севере.

5

ТОЗ – мелкокалиберная винтовка Тульского оружейного завода.

Content

Василий Голованов
На берегу неба (сборник)

Танк

Время чаепития

Ствол, подпирающий небо

Нерест

Эти квартиры

Gde Dolly?

Бульвар

Лето бабочек

Шиповник

Птица-тюльпан

Сочинение

Портрет Салли Сиддонс

Последнее слово

На берегу неба

Сноски