Евгения Перова

Омуты и отмели

Сказать: я тебя люблю – это значит сказать: ты никогда не умрешь.

Габриэль Марсель

Оформление серии – Е. Гузнякова

Оформление переплета – С. Власов

Фото автора на переплете – С. Курбатов

В оформлении переплета использована репродукция картины художника Висенте Ромеро Редондо

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения считать случайными.

Часть 1

Деревенские страсти

Марина с Алексеем сидели на крыльце, где чувствовался хоть какой-то ветерок. Только что отобедали, и все разбрелись кто куда: к полудню жара делалась совсем невыносимой и даже взрослые, выбрав местечко попрохладней, заваливались спать. «Кто-то едет к нам», – сказала Марина, не открывая глаз. Да ей и не надо было: Марина видела внутренним зрением, но всматриваться совсем не хотелось, так разморило после обеда.

– Анатолий, наверное. – Леший говорил медленно, лениво.

Он приехал полторы недели назад и все никак не мог отойти от московского чудовищного смога: горели торфяники, и город накрыло дымным облаком. Ползал, как вялая муха – все ему было жарко и душно, все мерещился запах гари. Марина тоже принюхивалась и присматривалась – она давно ощущала разлитую в воздухе тревогу, у которой и правда был привкус дыма. А вчера она сама видела, как к реке пробежала лиса – худая, перепуганная, с опаленным хвостом. Марина сидела на берегу после купания, и лиса, увидев ее, замерла в сухой траве, тяжело поводя впалыми боками. «Беги, беги, не бойся!» – сказала тихо Марина, и лиса молнией метнулась вниз к воде, там она долго пила, а потом поплыла на другой берег.

Вечером туда же, за реку, пролетела большая стая каких-то птиц. Может, надо уезжать? – подумала Марина, не зная, на что решиться. Лёшка говорил, в Москве ужасно. Дома, конечно, был кондиционер – но не держать же детей остаток лета в четырех стенах?

Они жили здесь первое лето – по-настоящему, «всем колхозом». А «колхоз» был большой. Во-первых, сами Злотниковы – Марина с Алексеем. И дети: подростки Муся и Ваня, малыши Сонечка и Санечка, прозванные Совятами. Бабушка Лариса, свекровь Марины, умерла полгода назад, именно поэтому они наконец и смогли приехать в деревню. Хотя Лариса Львовна в последнее время совсем сдала и почти никого не узнавала, после ее ухода образовалась такая страшная пустота, что Марине пришлось приложить много сил, утешая и Лёшку, и детей, и Ксению. Она сама порой ловила себя на мысли: «Надо зайти, посмотреть, как там бабушка». Бабушка все сидела, бывало, у окошка – Лёшка повесил кормушку, дети сыпали семечки, а Лариса Львовна любовалась прилетавшими синицами и воробьями. Она сильно похудела и поседела, Марина сама стригла ее машинкой: «Покороче, дочка, покороче, – просила бабушка. – Надоели эти космы-то, страсть». Домработница Ксения Викентьевна, прозванная Скороговоркой из-за сложного имени-отчества и давно уже ставшая членом семьи, связала Ларисе Львовне разных шапочек, и Марина, заглядывая в комнату и видя бабушку в очередном кружевном чепчике, умилялась и целовала ее морщинистую щеку. Лёшка тяжело переживал смерть матери:

– Марин, а ведь я ее за всю жизнь ни разу не написал. Все думал – успеется. А теперь только по памяти…

Марина тоже чувствовала себя сиротой: после ухода Ларисы Львовны они с Лешим сразу стали самыми старшими в семье – не считая Скороговорки.

– Правда, странно, Марин? Вроде и так взрослые, уже и немолодые, а все словно дети, пока мама была жива.

– Да, не зря говорят: не то страшно, что мы взрослые, а то, что взрослые – это мы…

Входила в семью Злотниковых и Рита – дочь Лешего от первого брака. Он женился по залету, и ничего хорошего из этого союза не получилось. Когда Рите было три года, Алексей со Стеллой, первой женой, развелись. Случилось это после ее измены и чудовищного скандала, во время которого Лёшка узнал, что Рита ему не родная. Однажды маленькая Рита пару месяцев прожила у Злотниковых, пока ее мать налаживала отношения с биологическим отцом дочери, уехавшим в Америку. Расстались они со слезами: Марина переживала, предчувствуя, что девочке будет несладко в Америке с такой непутевой матерью, а Леший даже запил.

А шесть лет назад беременная Рита, которой не было еще и восемнадцати, неожиданно свалилась им на голову, наотрез отказавшись возвращаться к матери. Что им оставалось делать? Конечно, пригрели и Риту. Ее Лёсик родился через несколько месяцев после Совят, и Марина стала малышу молочной матерью – да и не только молочной, потому что Рита избегала ребенка, рожденного ею неизвестно от кого. Взбалмошная, неорганизованная, самолюбивая, с кучей всевозможных комплексов, одинокая и несчастная Рита никак не могла найти общего языка ни с кем из семьи, а Муся с Ванькой ее откровенно невзлюбили. А ведь Рита была одаренной девушкой: глубоко чувствовала музыку, много читала и даже написала скандальный роман о собственной жизни, выставив в нем Марину главной злодейкой, разбившей их семью.

Лёсик в отличие от боевых Совят рос тихим и покладистым: никогда не плакал, покорно шел ко всем на руки и любил играть, обожая строить невероятные башни из кубиков. Он был необычным ребенком, и это отмечали все: маленький не по возрасту, очень серьезный, он так смотрел на всех своими удивительными светлыми глазами, что становилось не по себе, как будто этот младенец знал что-то такое, что было недоступно взрослым.

Вторым «кланом», жившим в деревне Екимово, были Свешниковы: бизнесмен Анатолий, его вторая жена – француженка Франсуаза, которую нежный муж любовно звал Фросей, и их маленький Савушка, почти ровесник Совятам и Лёсику. Когда-то Анатолий был женат на Валерии, необыкновенно красивой и загадочной женщине, наделенной удивительными способностями, которые унаследовала лишь Кира – старшая из их дочерей-близнецов. Она редко появлялась в семейном кругу, чему отец только радовался, устав разгребать последствия Кириных авантюр, иной раз почти криминальных. Младшая Мила неожиданно для всех стала католичкой и приняла постриг, так что теперь пребывала в одном из итальянских монастырей под именем сестры Людовики.

Кроме родных дочерей у Анатолия была еще одна головная боль – Аркаша, сын второго мужа Валерии. Он тоже жил «отрезанным ломтем» – несколько лет назад он начал изменять Юлечке, беззаветно любящей жене, и чуть не свел ее в могилу. Почти одновременно в двух его семьях родились дети – сын любовницы и Юлечкин Илюша. Своевременная помощь Марины все расставила по своим местам, и теперь вполне оправившаяся после болезни и операции Юля стала лучшей подругой Марине, которую раньше недолюбливала – уж очень та была дружна с Валерией. А Валерию Юля всегда опасалась.

Марина же относилась к Валерии как к матери – ведь именно Валерия помогла ей справиться с внезапно открывшимся даром ясновидения: наладила «машинку», и колесики завертелись. Даже узнав горькую правду, Марина не изменила своего отношения: оказалось, что Валерия, галерейщица и меценатка, пригрела художника Злотникова и его жену, чтобы заряжаться от них энергией, которой ей самой не хватало. Алексей, вдохновленный своей Музой – Мариной, – написал необычайно сильную картину «Ангел Надежды», которая и была источником энергии для Валерии, выкупившей ее за огромные деньги на аукционе. Но потом случилось так, что энергетическая связь между Валерией и Алексеем оборвалась. Валерия умерла, и последствия ее ухода были катастрофическими для обоих семейств. Но постепенно все уравновесилось, и никакие тени прошлого не помешали Злотниковым и Свешниковым поселиться вместе в этой затерянной среди лесов деревушке.

Марина вместе с Совятами, Лёсиком и Скороговоркой жила здесь с начала мая, так же как Фрося с Савушкой и Юля с Илюшей, а мужчины курсировали между деревней и Москвой – у обоих там были дела. Рита в деревню страшно не хотела, но одну ее Лёшка категорически не оставлял в городе, поэтому она приехала вместе со всей остальной компанией – Митей, Мусей и Ванькой.

Единственным, кого еще ни разу не удалось заманить в деревню, был Стивен – Стёпик, Стёпочка, обожаемый обоими семействами. Валерия взяла Стёпика из дома малютки, а Марина, как только увидела, сразу и полюбила трогательного чернокожего малыша – между ними с самой первой встречи образовалась удивительная душевная связь. Марина никогда не забывала, как крошечный Стёпик обнял ее за шею и громко прошептал на ухо: «Я тебя люблю!» Марина иной раз недоумевала: зачем Валерия взяла Стёпика в дом? Она и дочерьми-то не сильно занималась, отдав их в руки гувернанток и домашних учителей, а уж мальчиком и подавно – ну, поиграет с ним немножко, и все. Как с экзотической зверушкой! Но потом Марина поняла, что в Стёпочке тоже есть доля той силы, которой одарены они с Валерией: он не умел читать мысли или воздействовать на людей, но был так чуток и доброжелателен, что любой, кто с ним общался, сразу попадал под его обаяние и заряжался позитивной энергией. «Неужели Валерия этим пользовалась?» – ужасалась Марина. После смерти Валерии Стёпик оказался никому не нужен, и Марина забрала его к себе в дом. Сейчас Стёпик, давно превратившийся в Стивена, стал превосходным джазовым пианистом – он жил отдельно и часто уезжал на гастроли.

Про деревню Екимово Алексею Злотникову рассказал отец Арсений, давний друг семьи – деревня находилась в его приходе. Когда-то он служил в Кологриве, там Злотниковы с ним и познакомились. Именно отец Арсений помог Марине окончательно разобраться в собственных мыслях, научил нести в мир любовь. Потом Марина помогла Арсению и его жене Наталье пережить глубокое личное горе, а Анатолий устроил перевод священника в Костромскую епархию. Теперь они и вовсе стали соседями – Арсений жил всего в каких-то семнадцати километрах от Екимова.

А Леший, лишь только увидев необыкновенный дом, украшенный деревянной резьбой, загорелся так, что и Анатолия втравил. Свешников тут же скупил все, что там продавалось, и затеялся, как выражался Лёшка, строить социализм в одной отдельно взятой деревне – благо денег у него было немерено, на любой «социализм» хватит. Первые два года Анатолий с Лешим, наняв бригаду таджиков, азартно ломали, строили и перестраивали. Пробурили артезианскую скважину, поставили водонапорную башню – огромный металлический бак привез заказанный Анатолием вертолет. Лёшка устроил себе столярку и самозабвенно возился там целыми днями, вырезая недостающие наличники и балясинки к своему терему. В придачу к русской бане завели сауну, мечтали еще отремонтировать дорогу и наладить электролинию, так что местные только дивовались.

Впрочем, местных было раз, два и обчелся, и всё старики: голубоглазый Семен Семеныч, матерщинник и выдумщик, бабка Марфа, сестры Маша-Клаша, а еще бывшая учительница местной школы, одинокая старая дева с диковинным именем Иллария – Иллария Кирилловна! «Как раз в пару вашей Ксении Викентьевне, – посмеиваясь, говорил Анатолий. – Еще одна Скороговорка!» И точно – они даже похожи были, как настоящие сестры, в отличие от Маши-Клаши: Маша маленькая и чернявая, а Клаша – высокая и громогласная. «Ну, гренадер!» – смеялся Семеныч, а та обижалась. Маша-Клаша быстренько продали Анатолию свой дом и уехали к Клашиной дочери в Ярославль, а остальные остались. Илларию Толя тут же приспособил в помощницы к Фросе, Семеныч стал чем-то вроде сторожа, а почти девяностолетняя бабка Марфа – она уже не вставала, и за ней ухаживала та же Иллария, – была просто кладезем всех местных преданий и легенд, большинство из которых, как считал скептически настроенный Семеныч, сама же и сочинила.

Место было действительно замечательное – за спиной у деревни сосновый бор, впереди река. Рыбалка, грибы-ягоды, воздух, парное молоко – Семеныч держал коз. «Рай, ну чисто рай!» – вздыхал Лёшка. А Толя никак не мог угомониться и все этот рай совершенствовал: то затеется пристраивать к своему дому террасу, то купит трактор, то придумает какие-то невиданные парники, то загорится идеей завести солнечные батареи на крыше. А в это невыносимо жаркое лето он поставил два бассейна – большой и маленький лягушатник, благо воды хватало. Но за день вода в бассейнах нагревалась чуть не до кипятка, поэтому бегали на речку, где било много ключей.

Жили они действительно каким-то колхозом. Сначала еще пытались каждый вести свое отдельное хозяйство, но это оказалось утомительно, и скоро сообразили сделать летнюю кухню и поставить под навесом длинный стол с лавками. Готовили по очереди, и дети чуть не дрались за право ударить в большой медный гонг, привезенный Толей из Африки, – чтобы созвать народ к обеду или ужину. Потом образовалось что-то вроде детского сада для самых мелких, за которыми тоже присматривали по очереди.

Свешниковы поселились в своем еще не совсем отделанном доме, а в купленной у Маши-Клаши избе устроилась Юлечка с мальчишками. В резном тереме жили Злотниковы, Ксения Викентьевна и Рита с Лёсиком – комнат хватало, и Лёшка то и дело распевал, увидев Мусю, выглядывающую из верхней башенки: «Живет моя отрада в высоком терему!» А Марина просто не знала, что делать с Лёшкиной «отрадой» – с Мусей. Они с Ванькой поменялись местами: бывший «вождь краснокожих» стал спокойным и рассудительным подростком – к Мусе он относился слегка снисходительно, словно она была его младшей, а не старшей сестрой. Совершенно неожиданно Ванька вдруг подружился с Анатолием и ходил за ним хвостом.

– Вань, о чем вы с дядей Толей разговариваете? – не выдержав, спросила раз Марина.

– О бизнесе, – ответил Ванька, глядя на нее ясным взором. Он смачно хрумкал огурцом и подкидывал мяч, собираясь бежать к ребятам на волейбольную площадку.

– О чем?!

– Ну, финансы, экономика всякая.

– И тебе это интересно?

– Ага. Мам, ты что, это ж круто! – И убежал, подпрыгивая.

И Муся, и Ваня учились ровно по всем предметам – Муся на пятерки, Ванька похуже, иной раз схватывая и тройки. Никаких особенных талантов у них не было: точно так же, как Муся перепробовала все на свете, от скрипки до бальных танцев, Ванька перезанимался всеми видами спорта, от карате до хоккея, и остановился в конце концов на плавании – драться ему не нравилось, а играть в команде он не любил. Марина просто не представляла, куда его пристраивать после школы. И вот, пожалуйста, – Ванька заинтересовался финансами! Проходя как-то мимо столярки, Марина увидела копошившегося там Анатолия и подошла:

– Толь, что ты мучаешься. Дай Лёшке, он тебе моментом сделает.

– Лёшка-то сделает. Самому интересно. А, черт! – он прищемил палец.

– На-ка лучше, похрусти, отдохни. – В подоле фартука Марина несла собранные огурцы.

Они сели на лавку и взяли оба по пупырчатому огурцу. В столярке вкусно пахло нагретым на солнце деревом, теми же огурцами и близкой рекой.

– Ой, хорошо как…

– И не говори.

– Толь, а что такое Ванька сказал: ты с ним про финансы беседуешь?

– Ну да. Слушай, у тебя толковый парень.

– Это ты про Ваньку говоришь? – уточнила Марина. – Про моего Ваньку?

– А что, еще один есть? Чему ты удивляешься? Толковый паренек. В город вернемся, пусть приезжает ко мне, позанимаюсь с ним. У него понимание есть и чутье. Подожди, начнет на бирже играть, миллионером станет. Жалко, молод еще. Ему сколько, четырнадцать?

– Весной было.

– Да, это лет двадцать надо ждать. Не доживу. А то я бы ему дело передал. Надо будет его в Лондон послать учиться, пусть там из него джентльмена сделают.

– Вот в Лондоне ему самое место, Ваньке! А тебе что, больше и передать некому?

– А кому, Марин? Савушка еще под стол пешком ходит, девкам не надо ничего, не дождусь от них ни зятьев, ни внуков…

– Аркадий что же? Не годится?

– Не годится. Марин, он пустое место, и все это знают, и сам он знает, потому так перед бабьем своим и выпендривался. Тяну его из последних сил, все-таки сын, хоть и приемный. Его, конечно, пожалеть можно: вырос, как трава при дороге – все детство по интернатам. Да и наследственность плохая по линии родной матери. Не знаю я, что с ним делать. Другого давно бы уволил. Он ведь запил после развода-то, представляешь? Всю жизнь мы ему, оказывается, поломали.

– Да ты что!

– Вытащил его, закодировал. Теперь он играет!

– Во что играет?

– Да не во что, а на деньги. В казино. Рулетка, покер. Скоро до игровых автоматов скатится. Два раза уже за него такие суммы платил! Горе одно.

– Да-а, ничего себе, Аркаша. И правда, смотри: ты император, а наследника нет. Империю некому оставить.

– Да какой я император, Марин. Какая империя, о чем ты говоришь. У меня ж нет ничего.

– Ага, гол, как сокол!

– Вот ты смеешься, а правда: у меня одна основная фирма, и все. С филиалами. Ну, дом в Москве, деревня. Вот в Костроме еще дом, никак не продам. И еще кое-что, по мелочи. Деньги есть, это да. Я ж не идиот, чтобы футбольные команды скупать! Я лучше на сирот денег дам. Только воруют много, которые на сирот-то собирают, жалко на эту прорву. Кстати, а что у тебя с деньгами, которые Валерия оставила?

– Ничего, лежат в банке.

– В банке они у нее лежат! В стеклянной или какой? Деньги работать должны, а не лежать! Надо заняться вами, а то что это – в банке лежат!

– Вот и займись, а то ворчишь только. А что у тебя за фирма? Давно хотела спросить.

– Фирма? Да мы технику выпускаем, приборы всякие. Очень тонкие и точные. И дорогие. Спрос небольшой, но постоянный – для медицины, космоса, для оборонки. Мой бизнес не на крови, Марин. Мне «крыша» никогда не была нужна – я всю дорогу под оборонкой хожу. У меня еще с армии друзья остались, они потом в большие люди вышли, в отличие от меня.

– Как же! А то ты маленький!

– Я маленький. Мелочь пузатая. Мы в кильватере шли за ледоколом. Атомным. Вот он гений, мужик этот. А мы так, погулять вышли. Валерия его сразу вычислила. Я даже боялся, что… Но она сказала, он и без нее далеко пойдет. С компьютеров начинали – из загранки везли, тут собирали, продавали. Я-то сначала вообще на подхвате был – ни образования, ни понимания. Потом Валерия меня натаскала, учиться заставила. Да и я сам тянулся за «ледоколом». А потом он дальше двинулся лед крушить, а мы причалили к берегу. Валерия сказала: «Хватит. Дальше опасно». Несколько миллионов сделали, а дальше только пасли их, как овец, чтобы шерсть да жирок нагуливали. Деньги – они сами делают деньги, понимаешь? Надо только не зарываться. Меру знать. Я знаю, слава богу.

– А что с ним стало? С «ледоколом»?

– Сидит, что с ним стало. На второй срок пошел.

– Так это он?

– Ну да. Так что Валерия правильно все увидела. А нынешняя фирма, она случайно, в общем-то, образовалась. Представляешь, в бане!

– Что – в бане?

– Да придумали мы это в бане! Познакомился там с мужиком, а он чуть ли не академик. И рассказал мне про своего ученика, который одну необыкновенную штуку изобрел, страшно важную, а толку никого, потому что у нас не продвинешь никак. А на Запад продавать не хочется, но придется, наверное. Ну, я и встрял. Их наука, мои деньги. Вот и жалко, понимаешь? Производство уникальное, специалисты – один другого лучше, по зернышку собирали. И что – теперь все чужой курочке отдать? Американцы прямо сейчас купили бы, не говоря о китайцах. Жалко. И некем меня заменить, некем. У нас народу немного, каждый на своем месте. Один вот Аркаша балластом.

– Толя, а ты присмотрелся бы к Мите. Ты знаешь, я плохо в этом понимаю, но ребята мои говорят – он компьютерный гений.

– Хакер, что ли?

– Да я не разбираюсь. Но Митя уже с седьмого класса деньги зарабатывает, и неплохие. Программы какие-то делает, что-то такое. Он матери на сороковник машину хочет подарить, копит. Они же Аркашины деньги по минимуму тратят, а так Митя зарабатывает.

– Ты подумай! Молодец какой. Да я не знаю, Марин, как к ним и подойти – Юля меня не любит, Митя волчонком смотрит, того гляди, укусит.

– Я поговорю с ними, хочешь?

– Поговори. Может, хоть из этих толк будет. Да, вспомнил! Давно спросить собирался: вы с Лёшкой не хотели бы галерею Милкину взять? Киркин магазин уже прогорел, а галерея еще дышит. Миле-то теперь ни к чему. Можно продать, конечно, бешеных денег сейчас стоит – самый центр. А то взяли бы, а? Лёшке надо мастерскую, выставки можно делать. Подумай!

– Толь, спасибо. Но куда нам. Мы еще быстрее прогорим – Леший не по этой части, а мне некогда, дети совсем еще маленькие. А ты Юле отдай.

– Юле?..

– Вот ты зря так скептически. Я раньше тоже думала, что она цветочек нежный. А сейчас мы подружились, я ее лучше знаю. Толя, она цветочек стальной. Юля очень умная, сильная. Ее просто Аркадий довел до ручки. Сидела одна, как в клетке, нам никому не доверяла.

– А как она сейчас себя чувствует?

– Все хорошо, я слежу.

– Да и видно – расцвела. Значит, говоришь, стальной цветочек?..

И Анатолий задумался.

– Ты знаешь, Марин, вот я сейчас оглядываюсь, как жил, и мне страшно становится. Мы же с Валерией оба злые были, как волки. Я свою войну прошел, она – свою. Мы жизнь в клочья зубами рвали, так хотели подняться. Я удачливый очень, не знаю уж, сам по себе или Валерия меня так… настроила. Ко мне деньги сами текут. На бирже и вообще. Как царь Мидас – все в золото обращаю. А золото – оно мертвое. Так бы и загнулся среди золотых слитков, если бы не ты. Да, да, ты к нам жизнь принесла, ты и Леший. Как я удивился, когда тебя первый раз увидел. Помнишь?

– Конечно. Только не помню, чтобы ты особенно удивился.

– Еще как! Вхожу, смотрю: вы как в аквариуме, все рыбки пластмассовые, игрушечные, только одна живая – чешуей сверкает, хвостиком трепещет.

– Ой, выдумал!

– Чистая правда. Ты же знаешь, я Лешему всегда завидовал.

– Толь, ну чего тебя в эту сторону понесло? У тебя Фрося есть, все хорошо.

– Фрося! Фрося – мое счастье. Но без тебя, – Анатолий обнял Марину за плечо и поцеловал в висок, – без тебя и Фроси бы не было. Для Фроси ты тропинку протоптала.

– Вот Лёшка увидит, он тебе покажет тропинку.

– А то он не знает, как я тебя люблю. Представляешь, сейчас я так рад, что не переспал с тобой. Не было бы такой чистоты между нами.

– А раньше что? Жалел об этом?

– Ну а как же? Такая баба – и не попробовал. Хоть бы разок поцеловала, а?

– Толь, ты неисправим. Я Фросе пожалуюсь. Вот будет у тебя юбилей – поцелую, если муж разрешит.

– Так был только что! Что ж ты?

– А ты не просил. Жди теперь следующего.

– Ну-у, мне тогда уже ничего не надо будет, никаких поцелуев.

– Это тебе-то?

Анатолий засмеялся, Марина за ним.

– А что это вы тут делаете, а? – В дверях стоял изумленный Леший. – Ты посмотри, пригрелись тут, в темноте, и хихикают.

– А мы, Лёш, о любви и дружбе рассуждаем. Возможна ли дружба между мужчиной и женщиной, если они ни разу не переспали? Ты как думаешь, а? – серьезным тоном сказал Анатолий.

– Лёша, не слушай ты его, он шутит! – Марина пихнула Толю в бок, и он засмеялся. – Мы про Ваньку разговаривали. Толя считает, что он у нас будущий воротила бизнеса. Как этот… Кто там главный воротила, Толь?

– Вы мне зубы не заговаривайте, – сурово отрезал Леший. – Ты чего тут расселась с огурцами? Тебя Юлька уже сто лет ищет.

– Ой-ой-ой, как мы тебя забоялись. – Марина звонко чмокнула Лёшку в щеку, а он хотел было шлепнуть ее по заду, но Марина увернулась.

– Иди давай! Про дружбу они тут разговаривают. Знаю я вашу дружбу. А ты чего сидишь? Давай вали отсюда. Мне работать надо.

– Лёш, ну ты ж знаешь: я перед твоей женой просто преклоняюсь. – Анатолий поднялся, незаметно подмигнув Марине, которая махнула на него рукой и пошла к летней кухне, посмеиваясь.

– У тебя своя жена есть, вот перед ней и преклоняйся, – взвился Леший.

И вечером, когда спать ложились, Лешка все ворчал:

– Ты подумай, сидят, разговаривают. Уединились. Это что такое? И часто вы так разговариваете? Пусть он со своей женщиной разговаривает.

– Лёш, хватит. Вот завелся. Иди уже, покажи мне наконец, чья я женщина.

Леший оглянулся – Марина, совершенно обнаженная, лежала, закинув руки за голову, и смеялась. Уже засыпая, Лёшка вспомнил:

– Так что там про Ваньку-то? Чем он ворочать будет?

– Бизнесом. Спи, балабон.

Так что судьба Ивана Злотникова определилась. Но что делать с «княгиней Марьей Алексевной», Марина так и не представляла. «Княгиня» упорно поступала поперек: если Марина просила надеть в лес длинные брюки, шла в шортах и тут же цепляла клеща. Она одна ухитрилась поймать пиявку в реке, а не кусали ее только самые ленивые пчелы. Марина устала считать все ее царапины и синяки, а ведь старшие дети приехали только в середине июня. За месяц Муся успела довести Марину просто до белого каления, но это были только цветочки.

Муся неслась по жизни сломя голову, лезла везде напролом, дерзила – но хороша была, как куколка, и прекрасно это знала. Она давно догнала по росту Марину, и от ее детской трогательной хрупкости не осталось и следа: очень складная, стройная, с заметной уже грудью, она так сверкала своими карими – отцовскими – глазами, так умела приподнять бровь, улыбнуться, что просто ослепляла, словно поверхность воды под яркими лучами солнца. Только у нее одной из всей семьи вились волосы – крупными кольцами, и бабушка Лариса, бывало, говорила, вздыхая: «Не иначе в прадеда пошла, в итальянца. И темперамент итальянский».

Митя, старший сын Юли, был с самого младенчества влюблен в Мусю, а та вертела им, как хотела, заставляя мальчишку страдать. Но неожиданно их роли переменились – не без помощи Марины, которая много работала с Митей, внушая ему уверенность в собственных силах. И не без помощи Стивена, но это оказалась помощь совсем иного рода. Когда старшие дети приехали в деревню, Марина внимательно пригляделась к своим влюбленным: Мите явно приходилось трудно, так вилась вокруг него Муся, так ластилась и заглядывала в глаза, норовя дотронуться, а то и прижаться. А жара стояла страшная, так что девчонка щеголяла полуголой – бедный, бедный Митя! Кроме Муси, соблазнявшей его с той же страстью, с какой прежде третировала, с ним заигрывала и Рита, тоже весьма настойчиво, так что Митя был вынужден грубо ее отшить:

– Что ты лезешь? Ты же знаешь: я с Мусей.

– Ну и что? Я согласна третьей быть. Ты не пробовал с двумя девочками? Тебе понравится.

Митя не выдержал и послал Риту куда подальше. Она только фыркнула: подумаешь! Муся прекрасно видела Ритино кокетство и старалась из всех сил, только что не дымилась. К счастью, им не так просто было уединиться: днем все на виду, а ночью… Мите было легче – он мог просто вылезти в окно, а Муся жила в светелке на втором этаже, ей там вообще-то нравилось, но спуститься оттуда потихоньку не было никакой возможности: деревянная лестница немилосердно скрипела. Но они находили возможность ускользнуть от внимания взрослых, постепенно разжигая тлеющий внутри огонь до настоящего пожара. А когда Митя, не в силах больше терпеть, попытался склонить Мусю к более изощренным действиям, вдруг выяснилось, что «княгиня Марья Алексевна» вовсе не так опытна, как хотела казаться.

– Ты что, никогда такого не делала?

– Конечно, нет! Ты что? Как ты мог подумать. Я же… ни с кем… ничего себе не позволяла, – Муся смотрела на Митю большими глазами, в которых закипали слезы: она вдруг осознала, что именно думал про нее Митя все это время. – Ты что, ты считал, что я… как Рита, что ли? Митя! Я не такая. Это что, так выглядело? Какой ужас. Я же просто… играла…

– Играла? Ничего себе игрушки!

– Митя, правда! Ну, я обнималась, да. Целовалась. Но не так! Так – только с тобой! Или ты что? Ты думал, со мной все можно, да? Что я… доступная? Ты поэтому со мной? А я-то думала… ты меня… люби-ишь.

И она заревела.

– Конечно, я тебя люблю, ну что ты.

Мите было жалко бедную заигравшуюся дурочку, но в то же время сам процесс утешения доставлял ему такое острое наслаждение, что скоро оба забыли о возможных последствиях – да и вообще обо всем. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не Марина. В этот вечер ей не спалось – Леший уехал в Москву, а она не любила оставаться одна. Да еще эта жара. Марина решила искупаться. Речка обмелела, но окунуться было можно. Возвращаясь обратно, она подумала, а не зайти ли к Юле: у той горел свет – тоже, видно, не спалось. Шла и «приглядывалась»: спит – не спит? И вдруг «увидела», да такое, что просто припустила бегом к сеновалу Семеныча – мальчишки там иногда ночевали, когда совсем изнывали от жары. Но сейчас там были не мальчишки. То есть один-то мальчишка имелся: Митя, а вторая – Муся! Марина вошла, нарочно громко стукнув дверцей. На сеновале настала такая глубокая тишина – можно было подумать, нет никого.

– Я знаю, что вы здесь. Муся, Митя! Ну-ка – быстро по домам. Кому я сказала?

Раздался приглушенный шепот, шуршание, и появился смущенный Митя – весь в соломе, потом Муся.

– Митя, не ожидала такого от тебя. Иди, а с Мусей мы поговорим.

Он вышел, но встал за дверью. Ишь, рыцарь!

– Митя, иди домой. Я тебя вижу.

Она проследила, как Митя поплелся к дому, и повернулась к дочери. Та совсем не выглядела смущенной.

– Муся! У тебя есть голова на плечах, а? Ты что делаешь?

– А что такого?

– Чем вы тут занимались?

– Ну, ма-ам, подумаешь, целовались!

Не только целовались, Марина прекрасно это «видела».

– Не ври мне! Ты что, не понимаешь, к чему это все может привести? Ты забеременеть хочешь в шестнадцать лет?

– И что, ты меня тогда из дому выгонишь, да? Как в прежнее время было?

– Не выгоню! Но если ты стремишься ребенка родить мне назло – флаг тебе в руки! Вперед! – И Марина, кипя от ярости, повернулась к выходу.

– Ну, мам, прости. Я не знаю, что со мной делается.

– Что с тобой делается? Переходный возраст слишком затянулся, вот что делается! Ты что всем нам хочешь доказать, что ты взрослая? Так веди себя как взрослая. Ты думаешь: «Ах, мне в детстве мороженое запрещали – вот вырасту, каждый день буду есть!» – так, что ли? Взрослый человек отвечает за свои слова и поступки! Ты это понимаешь?

– Да-а, а чего ты тогда меня ругаешь, а Митю отпустила? Я что, одна виновата?

– У Мити своя мать есть, еще поругает. А ты на Митю не сваливай. Он мальчик благоразумный и тебя на самом деле любит.

– А я что? И я его люблю!

– Я не уверена. Пока ты себя только любишь. У тебя ветер в голове. Это ж надо, понесло их на сеновал!

– Мам, ну что такого-то? Поцеловались немножко.

– Вы не только целовались! Муся, ты что, в самом деле не понимаешь? Если ты Митю заведешь, он не устоит, а потом раскаиваться будет. Есть моменты, когда мужчина просто не может сдержаться. А у вас сейчас гормоны бушуют. О чем ты думала? Ты знаешь, как предохраняться?

– Ну, ма-ам! Что ты, в самом деле. Необязательно же сразу… прямо так, чтобы предохраняться! Есть разные способы…

– Она мне будет рассказывать про разные способы! Я получше тебя знаю. Слава богу, чуть не двадцать лет замужем! А вот откуда ты знаешь про разные способы? Я в твоем возрасте только книжками интересовалась, а не разными способами!

– Мам, ну что ты так сердишься. Сейчас время другое. Раньше вы книжки читали, а мы теперь…

– Что вы теперь? По сеновалам трахаетесь?

– Мама! – закричала Муся. – Как ты можешь так про меня говорить?

– А как мне говорить? Чем ты тут занималась? Именно этим. Если б я не пришла…

Муся заплакала навзрыд:

– Ты совсем меня не любишь, если так говоришь.

– Ну вот, здрасьте. Приехали. Я виновата. Ой, горе… – Марина обняла и поцеловала всхлипывающую Мусю. – Как же я тебя не люблю, что ты! Я же о тебе беспокоюсь! Ну? Кто моя любимая маленькая девочка? Обидели маленькую де-евочку. Отняли конфе-етку… А сладенького хо-очется…

Муся не выдержала и рассмеялась:

– Мам, ладно тебе. Я поняла. Я постараюсь.

– Вот и постарайся. Муся, я же все понимаю: я сама женщина… темпераментная. И папа у нас – огонь. Так что ты уж просто гремучая смесь получилась. Научись себя контролировать, я серьезно говорю. Ты ведь как привыкла: что захотела – тут же и получила. А всему свое время и место. Не торопись, у тебя вся жизнь впереди. Тебе шестнадцать лет.

– С половиной!

– Ну конечно, это все решает. Муся, если ты не хочешь, чтобы я глаз с тебя не спускала, тогда веди себя прилично. Как я могу тебе доверять, а? Да ты с твоим везеньем тут же забеременеешь – от одних поцелуев.

– Так не бывает!

– Не бывает. Все-то она знает… Скажи спасибо, отца нет, а то бы я под горячую руку ему нажаловалась. Вот он бы порадовался, что его ненаглядная дочка в сене обжимается. Пожалуй, и выпорол бы.

– Не говори папе, пожалуйста, не говори! Мамочка! Пожалуйста! Я больше не буду, честное слово! Только папе не говори!

– Да будешь, будешь! Разве тебя что удержит? Только я прошу – береги себя. Применяй лучше… разные способы. Головой-то думай! Или что? У тебя теперь не голова, а другое место думает?

– Ну мам! Ты вообще! Такие вещи говоришь, ужас просто!

Марина так и не рассказала Лёшке, но с Юлей поговорила сразу после сеновала – та только ахнула:

– Ты подумай! Сеновал – просто классика. А ты им всю романтику поломала.

– Юль, я тебя умоляю, какая романтика. Это твой мальчик романтичный, а моя засранка только что из кожи не выпрыгивает, как у нее горит. Я боюсь, как бы нам с тобой скоропостижно бабушками не стать.

– Ладно, я поговорю с Митей. Только ему против твоей красотки долго не продержаться.

– Да я понимаю, что мы их не удержим. Если связать только. Так пусть бы предохранялись, что ли. Митя-то хоть знает, что и как? Может, Анатолий с ним поговорил бы? А то Лёшка не сможет, он стесняется.

– Ну да, Анатолий поговорит, как же. Он такого ему нарасскажет! Я сама, ничего. Я могу. Потом, ты знаешь, я подозреваю, что они больше нас с тобой знают. Как твоя-то: разные способы!

– И не говори. Я в ее возрасте вообще ни о каком способе представления не имела.

Марина думала, что Митя будет теперь обходить ее за версту, но на следующее утро он сам к ней подошел – Марина в тенечке чистила картошку к обеду.

Он взял второй нож, сел рядом и стал аккуратно срезать кожуру. Молодец, умеет, подумала Марина.

– Тетя Марина, я хотел попросить у вас прощения… за вчерашнее.

– Мама с тобой поговорила?

– Мама? Да, но я и сам хотел, еще вчера. Это я во всем виноват. Да еще сбежал, как последний трус.

– Ты не сбежал, это я тебя выставила. И не рассказывай мне, что ты виноват, – все равно не поверю.

– Нет, правда! Это я ее к сеновалу привел. Так просто: посидеть, поговорить. Вы же знаете, я к Мусе очень серьезно отношусь. А оно как-то… само… получилось.

– Милый мой, оно всегда только так и получается. Само собой. А потом расхлебывать. Ты помнишь, что Мусе только шестнадцать?

– Да помню. Я понимаю, что нам еще рано…

– Физически-то ей, может, и все восемнадцать, но душа – недоросла. Двенадцать, не больше. А ты взрослый. Не иди ты у нее на поводу, я тебя умоляю. Подождите хоть до ее настоящих восемнадцати. Ты же знаешь, что я могла бы насильно вас развести, но мне не хочется этого делать: вы не марионетки, да и смешно вас от жизни прятать под крылом. А чем больше запрещать вам, тем больше будет хотеться. Поэтому я ничего не говорю, думайте сами. Как будет, так будет. Я все приму, и Юля тоже. Алексей, конечно… ему будет трудней.

– Я постараюсь…

– Митя, я понимаю, как тебе трудно. Я тебя очень люблю, и всегда была на твоей стороне, ты знаешь. Да любая мать будет счастлива, что ее дочь любит такой мужчина, как ты.

Митя страшно покраснел и смутился, но Марина видела – ему приятно. Он очень возмужал за последнее время, накачал мускулы и еще вырос, почти догнав Анатолия. Не такой красивый, как Ванька, Митя выглядел очень мужественно и привлекательно, так что Марина понимала, почему дочку так разобрало.

– Я ведь из-за тебя тоже беспокоюсь, понимаешь?

Марина протянула руку и погладила Митю по голове, потом положила ладонь ему на лоб и слегка «причесала» его.

– Ну, иди! Все уже, картошка кончилась, спасибо! Ты мне хорошо помог.

– Это вы мне помогли. Спасибо, что говорили со мной… как со взрослым.

– Ты взрослый и есть.

Мите еще попало и от матери, которая разговаривала с ним гораздо жестче, чем Марина.

– Мам, да я все понял.

– Надеюсь. А если не уверен, лучше уезжай в Москву. Я смотрю, вам тут заняться нечем, слоняетесь без толку, один секс в голове. Помог бы дяде Толе или Алексею. Или Семенычу. Работы в деревне полно. Поливать вон надо! А Мусю с Ритой тоже надо к делу подключить, а то ходят, телесами сверкают, дурью маются.

И Юля железной рукой направила обеих девчонок на кухню и заставила приодеться, как они ни ныли, что жа-арко. Митя тоже сделал соответствующие выводы: старался поменьше уединяться с Мусей, и они снова приняли в компанию Ваньку, который в последнее время слонялся одинокий и потерянный. Через день после сеновала приехал Лёшка – с его помощью мальчишки затеялись строить домик на дереве, так что занятие нашлось. А Муся при отце вела себя уж так примерно, что Марина только головой качала, и, чтобы дочь не расслаблялась, время от времени напоминала ей, с серьезным видом вставляя в какой-нибудь невинный разговор о варенье или о погоде фразу: «А вот есть разные способы!» Муся краснела и бросала на мать яростные взоры, испуганно оглядываясь на отца.

А потом произошло такое событие, которое затмило собой все волнения и переживания, связанные с разгоревшимся между Мусей и Митей пожаром. Ни Марина, ни Алексей, сидевшие на крыльце в этот невыносимо жаркий августовский полдень, не могли даже подозревать, что готовит им будущее, вестником которого был большой черный джип Анатолия, показавшийся наконец из лесу.

– Да Толя не один, – сказала с удивлением Марина.

– Кто с ним?

– Это Аркаша.

– Аркаша? Что это его принесло?

Никто из них не видел Аркашу с тех самых пор, как Марина выставила его из Юлиного дома и из Юлиной жизни. Машины подъехали, затормозили. Выскочила из дома Фрося и кинулась Анатолию на шею, постепенно подтянулись и прочие обитатели «колхоза». Митя, увидев отца, резко остановился и ушел к матери на крыльцо, а Илюша, которого невозможно было уложить спать днем, как прочую мелкоту, побежал к машинам: «Папа приехал!» Юля с Митей ушли в дом.

– Фрось, ты давай нам поесть сообрази. И квасу, квасу не забудь. – Анатолий шлепнул ее по заду, туго обтянутому короткими шортами, а увидев, что Марина смеется, подмигнул ей. – Лёш, подойди-ка, поможешь.

Марина с крыльца смотрела, как трое мужчин стоят за машинами и тихо разговаривают о чем-то очень серьезно, и тревога подступила к самому сердцу. Они разговаривали довольно долго, а потом все трое посмотрели на нее. Марина подошла.

– Что, все плохо?

– Да, не слишком хорошо.

– Подожди, я сама посмотрю…

Марина положила руки на плечи Анатолию и «вгляделась»: черный джип мчался на страшной скорости по дороге, окруженной горящим лесом – дым, пламя, падающие деревья…

– Совсем уже близко! – сказала она с ужасом.

– Да, рядом. Ивановское сгорело, все, целиком! Двое погибли, говорят. МЧС не поспевает тушить. Да вы же новости слушаете!

– Что ж делать-то? Уезжать?

– Срочно уезжать! – неожиданно высоким голосом произнес вдруг Аркадий, и все на него посмотрели. – Срочно!

Марина взглянула на Анатолия, на Лешего – они колебались.

– Не знаю, – Лёшка почесал затылок. – Просто не знаю! Ладно, мы уедем, а местные? С собой забирать?

– Местные пусть сами думают. – Аркаша нервничал, но на него никто уже не обращал особого внимания.

– И что? Бросить тут все? – Леший огляделся по сторонам, Марина с Анатолием тоже посмотрели. – Столько труда, столько сил. Терем жалко! Вдруг сгорит красота такая.

– Да все жалко! – согласился Анатолий. – Я вот тоже думаю: может… того? Попробовать устоять, а? Все-таки у нас положение хорошее – до леса далеко, река рядом, пусть мелкая, воды у нас много. В крайнем случае уйдем за реку. Детей вывезти! И женщины уедут. А мы…

Леший молчал, и Марина знала, о чем он думает.

– Если вы останетесь, я тоже. Вы же понимаете – я вам нужна.

Алексей выдохнул:

– А, твою мать! Тогда все уезжаем. Или что? Попробовать?

– Что тут пробовать! – закричал Аркаша. – Надо немедленно всем уезжать!

Марина видела, что его просто трясет от страха. Леший посмотрел на Аркашу, потом – со страданием в лице – на Марину, она не дрогнула.

– Ну, хорошо, остаемся. Только все дети уедут, – сказал он, резко повернулся и ушел в дом.

– Марин? – Анатолий, нахмурив брови, кивнул в сторону уходящего Лёшки.

– Ничего, Толь, все нормально. Ты сам-то что решил?

– Да что я могу решить! Один же я не останусь.

– Ты думаешь, шансы есть у нас?

– Мне кажется, есть. Народу, конечно, маловато! Нас трое, Семеныч… Парням бы хорошо остаться. Но это вам решать. Лес мы, конечно, не спасем, но деревню – можем.

Парни – Ванька с Митей – стояли чуть вдалеке и с тревогой смотрели на взрослых. Марина взглянула на них, как впервые – один выше другого, крепкие, плечистые…

– Марин, да я все понимаю. На месте Лёшки я бы тоже переживал. Я Фроську не оставлю, пусть хоть застрелится. Была б ты моя жена! Но ты не моя.

– Это точно, – подтвердила Марина, и они переглянулись, усмехнувшись.

Все давным-давно было решено между ними, и Анатолий без ума любил свою Фросю, а Марину искренне называл сестрой, да и Марина не променяла бы ни на кого своего Лёшку, но все равно в воздухе между ними всегда что-то витало: неосуществленные намерения, несбывшиеся желания, тайные мечты. Словно где-то в ином, неведомом параллельном мире, где карты легли по-другому, Анатолий и Марина были вместе…

– Но и ты ведь не Фрося. Ты особенная. Так что решайте.

– Но ты сам остался бы?

– Да! Марин, ты только не думай, что я из-за барахла этого. Вложено сюда немало, ну и черт бы с ним! У меня бабла до хрена, запросто можно все заново отстроить. Терем Лёшкин только вряд ли. Понимаешь, это как… как война. Враг наступает – а мы что, бежим? Я ж воевал, ты знаешь. Я только ругаю себя, что не догадался кого-нибудь из Москвы нам в помощь привезти. А местных теперь не найдешь – все сами спасаются. Не думал, если честно, что тут так быстро все завертится. Вот дурак! Да что теперь делать…

– Ладно, идите поешьте. А я с Лешим поговорю.

Леший лежал на диване лицом к стене. Марина легла рядом и обняла его. Они долго молчали: каждый знал мысли другого. Потом Леший вздохнул и повернулся к ней. Глядя в глаза друг другу, они разговаривали без слов. Марина погладила его по щеке, потом взяла и поцеловала несколько раз Лёшкину руку, а он сильно прижал ее к себе, потом отпустил.

– Лёш, если ты скажешь – я уеду.

– Уедешь?

– Да. Ты мой муж, ты решаешь. Если тебе будет легче, я уеду.

– А тебе?

– Ты знаешь.

– Марин, ты же понимаешь… Эта деревня… Я тут счастлив. А дом – это ж не просто бревна! Он… сердце деревни!

– Лёшечка, я все понимаю. Если дом пропадет, ты всю жизнь потом будешь казниться!

– А если с тобой что случится, я вообще жить не смогу.

– Лёша, а если с тобой? Без меня? И я буду знать, что могла бы спасти! А меня рядом не было!

– Хорошо, хорошо. Ладно. Только я тебя умоляю – береги себя.

– Перестань, Лёша, перестань. Со мной ничего не случится.

– Что ж, придется и это пережить. Марин, а ты не видишь? Что там, впереди?

– Не вижу. Будущего пока нет – мы же ничего не решили.

– Я решил.

– Спасибо. Но знаешь, Лёш, это еще не самое страшное. Старшие дети… Они тоже… захотят остаться. Ваня, Митя.

– Нет. За Митю Юля отвечает, а Ванька… Нет.

– Это будет трудно. Подумай сам: Ваньке четырнадцать, он здоровый парень. Ты вспомни себя. Разве ты в его возрасте не рвался бы в бой, а? Ты думаешь, я сама за Ваньку не боюсь? Еще как! Но лишние руки не помешают, а то сколько нас – трое! И Семеныч, если не струсит. Да и вы с Толей не мальчики – ему вон шестьдесят уже, тебе полтинник.

– А, провались оно все! Но чтоб ты с Ваньки глаз не спускала!

– Лёш, муха не сядет!

– Муха! Господи! Смерти вы моей хотите! Нет, уезжаем все. К черту!

Но Марина видела, что он действительно решился.

– А Муська – чтобы уехала! И без разговоров.

Муся! Боже! Марина про нее и не подумала, а ведь девчонка тоже захочет остаться. Будут разговоры, да еще какие, «видела» Марина, но промолчала. Может, еще обойдется? Раздался звучный удар гонга – всех созывали на собрание. Марина с Лёшкой было пошли, но в дверях Марина его задержала и всерьез поцеловала – для бодрости духа.

– Иди, поцелуйщица. Веревки из меня вьешь…

Марина знала, что, приняв решение, он больше не будет думать об этом, а просто начнет действовать: надо это пережить – переживем. Лёшка действительно был здесь счастлив и мечтал, уйдя от дел, поселиться насовсем в этой деревне посреди соснового бора. Он разговаривал с домом, как с живым существом, а дом, кряхтя и поскрипывая, отвечал ему.

– А ты домового-то приманил? – посмеиваясь, спросила у него Марина, приехав весной с младшими детьми.

– А как?

И в тот же день, когда впервые обедали в тереме, Марина взяла первый отрезанный ломоть хлеба и закопала в правом углу под домом: «Батюшка-домовой, приходи к нам домой!» Всю ночь что-то шуршало в разных углах – «Домовой место выбирает!» – шептала Лёшке Марина, а утром они нашли на столе старинную серебряную монету, неизвестно откуда взявшуюся. Марина и сама чувствовала себя здесь так вольно и спокойно, как никогда в городе. И вот теперь – что же, бежать, как говорил Анатолий?

За столом сидел уже весь «колхоз», кроме Скороговорки, присматривающей за младшими детьми. Марина видела, что Анатолий приуныл и заколебался – уж больно хлипко выглядела их армия, если вычесть женщин и детей.

– Ну что, граждане-товарищи! Положение у нас серьезное, про пожары вы всё знаете, новости слушаете. Горит уже совсем близко от нас. Помощи особенной нам ждать неоткуда. Так что предложение такое: срочно собраться и уехать. Всем.

Леший покосился на Анатолия. После недолгого молчания Семеныч сказал:

– Ты, Анатолий, не нагнетай. А то прям запугал. Срочно, быстро. Это ж подумать надо.

– Семеныч, некогда думать!

– Некогда! Ну, допустим, я к племяннику могу поехать, в Кострому. А хозяйство? Куры, козы. Поросенок. Их-то куда девать, а?

– Мне некуда ехать, – робко произнесла перепуганная Иллария, но Анатолий махнул на нее рукой:

– Мы вас с собой возьмем.

– А бабка Марфа? С ней что будешь делать? Тоже с собой возьмешь?

Про Марфу все забыли.

– Нет, Анатолий, я не согласен уезжать. – Семеныч разволновался. – Что такое? Сколько раз пожары были, и ничего. Стоит деревня!

– Ты, друг мой Семен Семеныч, такого пожара в жизни еще не видывал. Не хочу вас пугать, но…

– Да ты посмотри! Дома от леса далеко, трактор есть у нас, опашем – никакой огонь не пройдет!

– А верховой? Семеныч, мы ехали, видели. Там такой ветер поднимается.

– Так смотреть будем, чтобы на крыши не перекинулся. Вода-то есть у нас. Напор такой, что вертолет собьет. Нет, вы как хотите, а я… Я бы остался.

Анатолий с Лёшкой переглянулись.

– Ну ладно. Мы с Алексеем тоже вообще-то думали остаться. И Марина.

– Марина Сергевна. – Семеныч даже привстал и поклонился ей: он Марину чрезвычайно уважал и слегка побаивался, после того, как она в две минуты вытащила его из недельного запоя. – Ну, ежели и Марина Сергевна. Она одна пятерых мужиков стоит.

– Если Марина остается, то я тоже, – Юля сказала это так твердо, что никто не посмел ей возразить, только Аркаша открыл было рот, да так и закрыл, не сказав ни слова.

– Если мама остается, то я тоже, – Митя так точно повторил материнскую интонацию, что Юля улыбнулась.

– Ну вот, нас уже шестеро.

Рита испуганно смотрела на всех по очереди, Иллария задумалась, а Фрося робко подергала Анатолия за рукав.

– А ты даже не затевайся! – Он с тоской посмотрел в ее глаза, быстро наполняющиеся слезами, и погрозил пальцем: – Ты уедешь с Савушкой, и не спорь.

Он обнял Фросю, а она уткнулась ему в грудь и заплакала. Анатолий горько вздохнул:

– Значит, так. Уезжают Фрося с Савиком, Рита с малышом, Илюша, Совята, Ксения Викентьевна и…

– Я остаюсь, – сказала Иллария Кирилловна. – Я подумала, и остаюсь. Вам будет помощь нужна, я пригожусь.

– Ага. И Ксения Викентьевна. Значит, четверо маленьких и трое взрослых. Да, а ваши, Марина? Ваши старшие?

– Да, а мы?! Папа? Мама? Как же мы? Мы не поедем! Мы тоже хотим остаться! – вразнобой закричали Муся с Ваней, которые все это время сидели затаив дыхание, а Леший нахмурился:

– Иван, ты останешься. Но слушаться взрослых.

– А я? – Муся даже встала.

– Ты – нет.

– Папа! Мама! Это нечестно! Почему Ваньке можно, а мне нельзя? Он младше меня.

– Ваня – мужчина, – мягко сказала ей Марина. – Ты – женщина. Девочка.

– Какой он мужчина? Он… он мальчишка! Отстань! – Муся оттолкнула Ваньку, который дергал ее за руку.

– Муся, послушай! Муся! – Митя тоже попытался привести Мусю в чувство, но она не слушала никого и ничего.

– Папа! Папа, ты должен мне разрешить!

– Нет.

– Папа! – Муся закричала. – Если ты мне не разрешишь, я… Я до конца дней тебя не прощу! Я… разговаривать с тобой никогда больше не буду!

– Муся, опомнись.

Марина увидела, как больно ударили Лешего слова дочери – он побледнел и закрыл на секунду глаза. Все замерли, не зная, что делать.

– Если даже папа разрешит, то я – не разрешаю. – Марина произнесла это таким голосом, что в другое время Мусю бы проняло, но не сейчас.

– Нет. Она уедет с Совятами. – Отец и дочь напряженно смотрели друг на друга одинаковыми черными глазами. Муся не знала, что делать – впервые отец не уступал ей.

– Ненавижу тебя! – крикнула она и вылезла из-за стола, явно собираясь сбежать.

– Муся, вернись немедленно! – Марина тоже поднялась, но тут вмешалась Рита.

– Как ты можешь такое говорить, дрянь! Как ты смеешь папе перечить!

Муся вспыхнула и, обернувшись, зло взглянула на Риту:

– А ты вообще кто такая, чтобы мне замечания делать? Какой он тебе папа?

Рита ахнула и заплакала, все закричали что-то, а Муся помчалась в сторону леса, Митя рванул было за ней, но Юля его не пустила: не встревай.

– Она не поедет, – сказала Марина, с состраданием глядя на Лешего. – Я знаю, куда она побежала, но мы ее оттуда целый день будем доставать, а тащить придется силой. Время потеряем. Вам ехать надо прямо сейчас. Ветер меняется. У нас всего пара дней, чтобы подготовиться.

– А ты не можешь заставить ее по-своему? – спросила Юля.

– Могу, но мне тогда придется с нею уезжать. Я не умею на расстоянии держать, а что она выкинет, когда опомнится, мне даже представить страшно.

– Может, мне с ней поговорить? – спросил Митя и покраснел.

– Не поможет.

– Ну ладно, ехать так ехать, – мрачно сказал Анатолий, подумав, что эта Лёшкина Муся будет почище его собственной Киры. И вот ты подумай: Кирку любили мало, эта же вся залюбленная и забалованная, а результат – один. Черт знает, что такое! Как этих детей воспитывать? Но раздумывать особенно было некогда.

– Лёш, тебе придется с нами поехать, потому что Аркаша дальше этот колхоз повезет. Я думаю, влезем в две машины. Берите с собой только самое необходимое, все купите там, я Фросе карту дам. А мы с тобой еще кое-что закупим и вернемся. Поедем мы до железки, посадим всех в поезд на Питер…

– Почему в Петербург? – удивилась Марина.

– Марин, в Москве – ад, а в Питере жить можно. Я договорился, в Петергофе поселятся, там Финский залив, вообще хорошо. Давайте, собирайте детей. Так, что еще? Черт, мы же машину так и не разгрузили. Ребята, пошли, поможете.

Все разошлись в разные стороны, стараясь не смотреть на Лешего, который сидел с закрытыми глазами. Марина подошла, обняла его сзади, помассировала ему грудь, плечи и спину, поводила пальцами по голове – постепенно он отошел и вздохнул.

– Пойдем со мной!

– Надо… надо ехать.

– Время есть, пойдем.

Юля смотрела на нее просительным взглядом, и Марина кивнула ей на ходу:

– Юлечка, я поработаю с Илюшей. Сейчас, подожди немножко, ладно?

Юля кивнула. Илюша всегда очень тяжело переносил разлуку с матерью, пугался и нервничал, но Марина умела его «настроить». К Юле подошел бледный и потерянный Аркаша, совершенно непохожий на себя:

– Юля! Вы должны уехать, вы все. Я за вами и приехал. Юля, пожалуйста, умоляю тебя!

– Нам уже места не хватит в машине, – сказала Юля, с холодным интересом рассматривая Аркашу.

– Я останусь! Потом уеду!

Митя встал перед матерью, заслонив ее от отца. Они некоторое время смотрели друг на друга, такие похожие – и такие разные! Одного роста и склада, оба рыжие, носатые и слегка лопоухие, только у Аркаши глаза карие, а у Мити – медовые, цвета темного золота.

– Пойдем, мам! О чем нам с ним разговаривать? – Митя увел Юлю, обняв ее за плечи, а Аркаша с отчаяньем смотрел им вслед. Юля вдруг остановилась и оглянулась на Аркашу, сузив глаза:

– Подожди-ка, Митя! Я сейчас!

Она пошла обратно мимо Аркадия, решившего было, что она передумала, и обратилась к Анатолию, который что-то налаживал в кабине:

– Анатолий Владимирович, я могу вам доверять? Вам и Аркадию? Он не заберет ребенка? Илюшу?

Анатолий медленно выпрямился и тяжело взглянул на Юлю:

– Не любишь ты меня. А я – на твоей стороне. Не бойся, не заберет. Ему не жить тогда, он знает.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – Анатолий усмехнулся и опять полез в кабину.

Марина привела Лешего в дом и уложила на диван. Она чувствовала: в нем что-то разладилось, даже видела, где именно. Попыталась поправить, вернув нарушенную гармонию и цельность, и сосредоточилась, не сразу заметив, что по щекам у Лешего текли слезы.

– Кого мы вырастили, а? – горько сказал он. – Это я виноват, избаловал.

– Лёшечка, не надо. Не надо, милый. Что делать, мы оба виноваты. Придется и это пережить. Я клянусь тебе, я следить за ней буду – волос не упадет.

– Марина! – И он не смог сдержать рыдания.

Она обняла Лешего, словно крылами: и телом обняла, и душой, и сердцем. Обняла – и всю силу, всю любовь выплеснула в него, успокаивая нервы, расслабляя мускулы, прогоняя тоску, усмиряя боль, вселяя мужество, пытаясь залечить ту рану, что нанесла ему любимая дочь. Марина строила Лёшке защиту из собственной любви, нежности и страсти, и когда закончила, сил у нее почти не осталось.

Наконец все вещи уложили и всех разместили, Марина на последнем дыхании разобралась с Илюшей и наспех поцеловала Совят, у которых горели глаза в предвкушении приключений: они оба обожали машины и радовались этой неожиданной поездке, да еще с папой! Джипы уехали, и стало непривычно тихо.

– Ну что, пацаны, – сказал Семеныч, – пошли, что ли, трактор с плугом наладим. Чего ждать-то, работать надо.

– Марина, а как вы думаете, – начала было Иллария, но Марина ее перебила:

– Простите меня, мне надо… отдохнуть. Немножко. Вы пока… без меня.

И она, пошатнувшись, поплелась к дому, а Юля с Илларией с тревогой посмотрели ей вслед и переглянулись. Марина с трудом добрела до дома, долго взбиралась на крыльцо и упала сразу за дверью. Так плохо не бывало еще никогда. Она ощущала себя совершенно пустой, и в эту пустоту уже начинал просачиваться черными вязкими каплями страх – безумный страх за Лёшку. То, что Марина увидела сегодня у Лешего, пугало ее, хотя она пыталась уговорить себя: я же поправила это, поправила! Не помогало. Омут оживал в ее душе и грозил затянуть на дно. Мысль о том, что Леший вдруг может… умереть! – эта мысль сводила ее с ума, потому что она не могла понять: это ее собственный навязчивый страх или предвидение? А вдруг она этими мыслями и правда притянет беду?

На Марину сыпались все новые и новые ужасы – про детей, про Юлю, Анатолия, про всех! «Зачем, зачем, – терзалась она, – зачем я не настояла, чтобы мы уехали? Надо было заставить их силой! А теперь… Это я буду виновата, если что-нибудь случится, я! И с Мусей тоже я виновата. Давно надо было заняться девочкой…» Марина так боялась повторить ошибки собственной властной и суровой матери, опомнившейся слишком поздно, что ударилась в другую крайность, и сейчас это хорошо понимала, хотя всю жизнь ей казалось, что она тоже излишне сдержанна с детьми – особенно на фоне сентиментального Лёшки, который моментально рассиропливался, стоило только Мусе улыбнуться. К тому же, как ни горько было это признавать, Марина узнавала в Мусе собственные черты: упрямство, эгоизм, женскую стервозность – все это когда-то бушевало и в ней самой, а чувственность… Да что говорить, она до сих пор млела от одного Лёшкиного прикосновения!

Страх разъедал ей душу и мешал восстановиться, а времени не оставалось совсем. Марина забыла все, что она должна и могла сделать с собой, и просто пропадала – замерзала насмерть посреди сумасшедшей жары. Еще немного, она вся превратится в лед и рассыплется на тысячи осколков!

Марина подтянула колени к груди, обхватила себя руками и замерла, пытаясь удержаться на кружащемся и качающемся, словно палуба корабля в жесточайший шторм, деревянном полу.

– Марин? Марина! Ты где? О господи!

Юля подбежала к ней и села рядом, тормоша. Сначала она даже отдернула руку, обжегшись о лед Марининого тела.

– Марина, ты жива? Боже, какая холодная! Что с тобой? Помочь тебе? Давай встанем, а?

– Я… не смогу… надо согреться.

– Сейчас!

Юля принесла какие-то одеяла, накрыла Марину, потом сама прижалась к ней, невольно вздрогнув от холода.

– Чем, чем тебе помочь?

– Ты уже… помогаешь.

И действительно, Юля помогала: от нее шло ровное мягкое тепло, прогонявшее Маринины страхи.

– Я… так боюсь… – прошептала Марина.

– Мне тоже страшно. Это нормально. Странно было бы, если б мы не боялись.

– Я за Лешу… боюсь. Если вдруг… что… с ним. Я не переживу.

– Переживешь, – неожиданно жестко сказала Юля. – Переживешь. Куда ты денешься. У тебя дети.

– А если с детьми что? Как тогда жить? – И Марина вдруг завыла в голос – на одной ноте, тоскливо. Юля не утешала ее, просто сидела рядом. Потом вздохнула:

– Ты знаешь, я много думала в последнее время. Было о чем – ты знаешь. И я одну вещь поняла: каждый имеет право на смерть. Даже наши дети. Не в том смысле, что может сам руки на себя наложить, нет. Просто мы в смерти – не властны. У каждого свой срок. И когда он придет… А пока живем, надо жить. Ты вот меня от смерти спасла, спасибо тебе. Не мое время было. Если сумеешь, и Лёшку спасешь, и детей. Значит, еще им не время. Детей страшно терять. Но мы их не для себя рожаем, понимаешь? Для мира, для их собственной жизни. Не для себя. Надо отпускать когда-то. Надо. А уж что будет… Марин, ты не вини себя. Это я про Мусю. Ты сделала что могла. Теперь она сама должна справляться.

– Мне все кажется, мало сделала…

Марина села. Голова уже почти не кружилась, и тело слегка согрелось. Она обняла Юлю:

– Спасибо тебе.

Юля кивнула:

– Не за что. Всегда зови, как замерзнешь.

– Юль, почему? Почему мы с тобой раньше не дружили? Ведь всю жизнь рядом.

– Не знаю. Может, потому что Валерия тебя забрала себе? Целиком?

– Скажешь тоже…

– Ну что, встанешь?

Марина встала – ее слегка шатало, но с этим уже можно было справиться.

– Я пойду к реке спущусь, полежу там на траве. Надо сил набраться.

– Пойти с тобой?

– Нет, спасибо, родная. Теперь я справлюсь.

Марина легла навзничь на землю – трава вся высохла и пахла сеном. Небо затянуло белесой дымкой, солнце казалось воспаленным красным глазом, грозно смотрящим сверху. Жара чуть спа€ла, но духота, настоянная на дыме и гари, давила на грудь. Марина закрыла глаза. Теплый бок земли покачивался под ней, как будто баюкал. Снизу, из глубины, шло ровное сильное тепло, которое пронизывало все тело Марины, наполняя его силой и энергией. Марине казалось, что она сама стала травой и пустила корни. Зияющая пустота в душе наполнялась светом и любовью, и зарастала черная трещина в сердце, разбитом злыми словами дочери. Марина знала: Муся кричала это все в запальчивости, сама себя не слыша, но легче от этого не было. И она боялась, что Леший так и не сможет простить дочь.

Марина слегка задремала, и ей привиделось, что она – такая маленькая! – лежит в огромной ладони земли, согнутой ковшиком. Ладонь проросла травами и корешками, а на пригорке у основания большого пальца даже цвели какие-то ромашки и васильки. Посмотрев вверх, она увидела вторую руку, прикрывавшую ее сверху: голубая ладонь неба с редкими белыми облачками и пробивающимися сквозь сомкнутые пальцы лучами солнца. Ее насквозь пронзило этими лучами, которые были – счастье! «Надо Лёшке рассказать, – подумала она, просыпаясь. – Только он такое написать может». И услышала звук моторов возвращавшихся джипов.

Муся тоже слышала этот звук. Все это время она просидела в домике, устроенном мальчишками на разлапистой сосне, росшей на опушке неподалеку от дома. Сначала она всласть порыдала, прислушиваясь, не прибежал ли кто за ней – она надеялась на Митю. Но Митя не пришел, и тогда она заплакала уже по-другому, ужасаясь тому, что наделала. Ей уже даже хотелось, чтобы ее нашел отец – пусть бы поругал, она бы покаялась, и все! А как самой выходить из этой ситуации, она не понимала. Но отец тоже не пришел. В пожар Муся не очень верила: а, эти взрослые! Вечно пугают всякими ужасами и перестраховываются! Она слышала, как уехали машины, и еще поплакала, жалея себя: ее почему-то совсем не радовало, что она сумела настоять на своем. Потом она заснула, а когда проснулась, настали странные сумерки, наполненные призрачным ржаво-розовым светом. Муся не знала, что делать, и решила было остаться на ночь в домике. Но ей ужасно хотелось есть, да и в лесу везде что-то шуршало, скрипело и потрескивало, так что Муся, вспомнив надвигающийся пожар, в который вдруг сразу поверила, быстренько слезла по веревочной лестнице и понеслась в сторону деревни, не разбирая дороги – внизу под деревьями было уже совсем темно. Она обошла деревню по кругу – где-то тарахтел трактор, кто-то суетился около машин, еще что-то происходило недалеко от дома Семеныча, и Муся пошла туда: а вдруг там Митя? Но Митя как раз и работал на тракторе, а здесь копошились Семеныч с Ванькой – они забрасывали землей развалины старого сарая, стоявшего слишком близко к лесу.

– Ты смотри, кто к нам пришел! Никак помочь хочешь? – довольно язвительно сказал Семеныч и сплюнул, а Ванька посмотрел на Мусю исподлобья:

– Вали отсюда! Так бы и врезал тебе, дура!

Муся фыркнула и пошла от них. Семеныч проворчал ей в спину:

– Да-а, выпороть не помешало бы.

Муся вдруг осознала, что разбираться ей придется не только со своими родителями, но и со всей деревней – все слышали ее истерические вопли: и Семеныч, и Иллария, и дядя Толя. Анатолия она, как и все, побаивалась. Потом Муся вспомнила про Риту, и ей совсем стало плохо. Они с Ритой всегда немножко… не то чтобы враждовали, нет. Всегда не могли поделить между собой отцовскую любовь и ревновали. Рите было всего семь с небольшим, когда родилась Муся, но узнали они друг друга только через десять лет, и для Муси внезапно обретенная сестра стала большим потрясением. Муся не помнила, когда и от кого узнала о том, что Рита совсем не родная папина дочь: то ли подслушала нечаянно разговор бабушки с Ксенией, то ли проговорилась сама Рита, но с тех пор Муся стала относиться к ней примерно так, как старшая дочь короля могла бы относиться к взятой из милости побирушке. А уж когда Муся увидела, как Рита кокетничает с Митей, она впала в ярость! Но теперь ей вдруг стало ужасно стыдно за свои чудовищные слова, сказанные при всех Рите.

В летней кухне кто-то возился: Иллария, разглядела Муся и пошла к ней, но та посмотрела довольно холодно, так что Муся не решилась попросить чего-нибудь пожевать, хотя в животе бурчало. Тогда она отправилась к тете Юле, но и там ее не пустили дальше порога:

– Ты дома была?

– Не-ет…

– Вот и иди домой. Расскажи папе еще раз, как ты его ненавидишь.

Муся ужаснулась. Она действительно не помнила выскочившей из нее в запале страшной фразы – вернее, помнила, как не помнить! Но ей казалось, что все это происходило не с ней, а с совсем другой Мусей. «Это не я кричала, – думала она в полном отчаянии, – не я!» Идти домой было страшно, и Муся направилась к речке – села на бережок и пригорюнилась. Там ее и обнаружил Анатолий, который в одних трусах с полотенцем на плечах спускался, чтобы искупаться.

– Ах, вот ты где! – сказал он.

Муся вскочила, но Анатолий очень быстро и ловко ухватил ее за ухо:

– Стоять!

– Пустите! Мне больно!

– А ты не дергайся, вот и больно не будет. Сейчас я тебя повоспитываю малость, а потом отпущу. Мать с отцом тебе такого не скажут, а я скажу.

– Пустите меня! Вы не имеете никакого права меня воспитывать. У вас свои дети есть, вот и воспитывайте.

– Да что ты? – Анатолий нагнулся и посмотрел ей прямо в лицо злыми зелеными глазами. – Так уж и не имею? Твоя мама мне сестра, пусть не родная, названая – так что я тебе, хочешь ты или нет, а дядя. А по возрасту так и вовсе в дедушки гожусь! Моих детей уже воспитывать поздно. Кроме Савушки, конечно. А тебя еще вполне можно и повоспитывать. Ты что это устроила? Ты как могла отца так перед всеми опозорить? Он на тебя не надышится, дрянь ты этакая!

– Да-а, а что он?..

– Что – он? Он тебе остаться не разрешил, и правильно сделал. Вон моя Фрося – уехала. Слезами обливалась, а уехала. И Рита. Потому что понимают – женщинам здесь не место. Мужчины воюют, женщины и дети дома сидят. А здесь будет война.

– А почему тогда мама? И тетя Юля?

– Ты еще спроси, почему бабка Марфа осталась! Маме отец разрешил, и то только потому, что она особенная женщина – пятерых мужиков стоит, Семеныч правильно сказал. А Юля – взрослая, разумная, у нее двое детей, она собой рисковать не станет, а ты, дура безмозглая, на рожон вечно лезешь! Мужчины воевать должны, а не отвлекаться на жен и дочерей – как бы они сдуру в огонь не попали!

Муся заплакала.

– Плачь-плачь, глядишь, поумнеешь! Меня не разжалобишь. Ты подумала, каково отцу твоему, а? Марина его полчаса в чувство приводила. Ведь если с тобой, козой, хоть что-нибудь тут случится – а про самое плохое я даже и думать не хочу! – отец не переживет. Как ты посмела отцу сказать, что ненавидишь?

– Я так не думаю! Это про… просто выра… выраже-ение… Фигура ре… речи-и…

– Фигура речи, твою мать! А я тебе буквально говорю, безо всяких фигур: не пе-ре-жи-вет. И что тогда с матерью будет?

Муся уже рыдала в голос.

– Вот чтобы от матери – ни на шаг! Скажет тебе: «Беги!» – побежишь, скажет: «Прыгай!» – прыгнешь, поняла? Поняла, я спрашиваю?

– Поняла-а-а…

– Все, свободна. Давай, иди отсюда. Мне искупаться надо, – и Анатолий, повернувшись к ней задом, стал стягивать трусы. Муся, задыхаясь от рыданий, понеслась наверх, где ее поймал Митя, уже некоторое время стоявший неподалеку – он застал конец воспитательного процесса, но не вмешался, хотя и страдал, слушая жестокие слова Анатолия. Муся уцепилась за Митю, как за спасательный круг, – обняла и заплакала, уткнувшись прямо ему в грудь, где под пропотевшей майкой тяжело бухало сердце.

– Ну ладно, ладно. Не плачь ты так. Все поправимо.

– Ты тоже?.. Ты тоже ду… думаешь, я зря… зря не уехала?

– Да.

– Я плохо поступила, да?

– Просто ужасно.

– Ты меня теперь ненавидишь? – Муся подняла залитое слезами лицо.

Митя кивнул:

– Обязательно.

– Нет, ну правда?

Митя улыбнулся, и вдруг Муся, которая всю жизнь вертела им как хотела, окончательно поняла: он – главный. И все теперь зависит от того, что сейчас скажет Митя. Она вся обратилась в слух, а Митя внимательно рассмотрел ее, покачал головой и сказал:

– Ты поступила чудовищно, и вообще ты самая вредная и противная девчонка из всех, кого я знаю, но я почему-то все равно тебя люблю. И когда ты станешь моей женой – а ты обязательно ею станешь! – я не позволю тебе выкидывать подобные фортели. Поняла?

– Поняла, – радостно сказала Муся и кивнула несколько раз, чтобы показать ему, как хорошо она поняла. – Как ты скажешь, так и будет. Я буду слушаться тебя, правда.

Муся поднялась на цыпочки, Митя наклонился, и они поцеловались – совсем не так, как на сеновале. Не чувственное влечение двигало обоими, а некое странное, изредка вспыхивавшее между ними сияние, попадая в которое и Муся, и Митя ощущали удивительную близость, словно открывалась таинственная дверь, до того не пускавшая их друг к другу. Вот и сейчас – дверь открылась, и свет наполнил их обоих, как вода наполняет один двойной сосуд, и потрясенная Муся произнесла, глядя снизу вверх в невозможные – медовые! – глаза Мити:

– Я люблю тебя!

Марина давно знала, что Муся в деревне, но Лёшке не говорила, а он не спрашивал. До самой темноты они все что-то делали по хозяйству, светя фонарями, и на ночь решили оставить дежурного – первым вызвался Семеныч. Дома Марина опять уложила Лешего «на поправку», как он ни сопротивлялся. Посреди процесса она вдруг остановилась и «прислушалась», потом покачала головой и усмехнулась:

– Анатолий Мусю воспитывает! У реки.

– Ты ее уже видела?

– Нет. Сейчас придет. С Митей еще поговорит и придет. Лёш, ты как? Она переживает очень сильно.

– Переживает она… Не знаю. Видеть ее не могу!

– Лёшечка, она осознала, я «вижу». Ты сам больше страдать будешь, если не простишь.

– Не знаю. Посмотрим.

В дверь постучали, Марина вышла – на крыльце стоял Митя. Марина вопросительно на него посмотрела, он кивнул и отступил в сторону. Зареванная Муся жалобно смотрела на мать.

– Ну что, горе мое? Стыдно тебе?

– Да-а… Мамочка, прости меня!

– Мамочка! Мамочка-то простит, а вот папочка – не знаю. Пошли попробуем.

– Может, мне тоже пойти? Тетя Марина? – спросил Митя.

– Нет-нет, не надо. – Муся страшно взволновалась. – Я сама. Не обижайся. Ты не обиделся?

И столько было в ее голосе нежного трепета, что Митя весь расплылся в улыбке и прямо на глазах у Марины поцеловал Мусю и прижал к себе, над ее головой выразительно пожав плечами и подняв брови – что я могу поделать! Марина только вздохнула: действительно, что тут поделаешь? Митя ушел. Муся стояла перед дверью и тряслась:

– Мам, а вдруг папа… не простит?

– Ну, значит, не простит. До конца своих дней не будет с тобой разговаривать.

Но Муся даже не поняла, что Марина ее же саму и цитирует. Она вздохнула и решительно распахнула дверь, Марина осталась на крыльце. Муся вошла, отец взглянул и отвернулся.

– Папа, – сказала она шепотом. – Папа, прости меня, пожалуйста.

Алексей молчал.

– Папа? Папа, пожалуйста, посмотри на меня! Я раскаиваюсь! Папа! Если бы я могла все вернуть назад, но я не могу! Что мне сделать, что? Скажи, я все сделаю! Только прости! – Она кинулась на пол и обняла отцовские ноги, положив голову ему на колени. – Папа! Дорогой, любимый, прости меня!

Потом схватила его руки и стала целовать, как всегда целовала Марина, и Лёшка не выдержал – поднял ее и посадил рядом на диван. Муся стала на коленки, обняла отца за шею и заплакала:

– Я виновата, я знаю, но я люблю тебя! Я больше никогда… никогда… все, что ты скажешь… пожалуйста! Папочка…

И Лёшка, и Марина одновременно вспомнили, как Леший утешал Марину в начале их совместной жизни, и оба улыбнулись. Марина вошла.

– Ну, сейчас утопишь отца в слезах. Лёш, скажи ей что-нибудь, а то это никогда не кончится.

– Эх ты, зверушка глупая, – сказал Леший и поцеловал дочь.

Спать толком никто не мог – душно, тревожно. Посреди ночи вдруг заплакала наверху Муся.

– Опять! Откуда у нее только слезы берутся? Может, мы перестарались? – спросил Алексей.

– Да ничего, пусть поплачет. Ей полезно, не переживай. Я схожу к ней.

Марина поднялась по деревянной лестничке к Мусе в светелку.

– Ну, теперь-то по какому вопросу плачем?

– Мама, я не могу! Я не понимаю, почему я такая! Я не хочу больше! Я боюсь, вдруг опять что-нибудь выкину! Оно там сидит внутри меня, а потом вылезает, само! А я не хочу! Я не хочу быть этой противной Мусей!

– Ой, горе! Хочешь, я тебе помогу?

Марина еще ни разу не работала с детьми – разные мелочи, вроде залечивания ссадин и утихомиривания капризов, не считались: это была просто легкая настройка. А то, что Марина делала с Лёшкой или Юлей, требовало более глубокого проникновения и было сравнимо с перезагрузкой. Марине казалось неправильным встревать в растущий детский организм, который развивался по собственному плану. Но Муся была почти взрослая, да и сама хотела перемен…

– Ну, давай рискнем. Расслабься. Может быть немного больно.

И Марина осторожно начала «поправлять» хрупкий внутренний мир дочери, словно садовница, выкорчевывающая сорняки и подвязывающая слабые ветки. Когда она закончила, Мусин «сад» выглядел совсем по-другому, более гармоничным и упорядоченным.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо… Мам, хорошо! Мне нравится!

– Только дальше ты сама должна работать, понимаешь? «Само» только что-нибудь плохое получается, а над хорошим трудиться надо.

– Я знаю: душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь! Мам, а папа меня правда простил?

– Конечно! Он же тебя любит.

– Мне так стыдно, ты не представляешь! Как я буду завтра всем в глаза смотреть…

– А ты у всех тоже прощения попроси.

– Ой, правда! Спасибо! Я так и сделаю, точно!

– Ты справишься?

– Я постараюсь. А то как же мне дальше-то жить? Ма-ам, а знаешь?..

– Ну, что такое? – Марина догадывалась, о чем пойдет речь.

– Мы с Митей… Мы любим друг друга. Правда! Я так счастлива!

– Конечно, любите. Я всегда это знала.

– Мама, ты знала и мне не сказала?

Марина захохотала, Муся растерянно моргала, потом тоже засмеялась:

– Ты знаешь, это такое чувство волшебное, правда! Я совсем пропадала, а пришел Митя – и счастье! И мне совсем необязательно с ним целоваться. То есть… Мне, конечно, хочется. – Она смущенно взглянула на Марину, но та улыбалась. – Но необязательно! Я смотрю ему в глаза, и все! Правда, у него удивительные глаза? Медовые! Ни у кого таких больше нет! И вообще он очень красивый! Волосы совсем золотые! Ты замечала?

Тут Марина просто сгребла ее в охапку и расцеловала в горящие огнем щеки:

– Девочка моя маленькая! Влюбилась!

А Муся смотрела на мать сияющими глазами:

– Ты знаешь, мне кажется, это как у вас с папой! Правда! Как ты думаешь?

– Мне тоже так кажется.

Они еще долго смеялись и шептались, обнявшись, пока к ним, кряхтя, не поднялся отец и не разогнал. Остаток ночи Марина шепотом рассказывала ему про Мусину любовь, чтобы подготовить, а то как бы опять не разошелся. Наутро Муся набралась храбрости и встала из-за стола, где все на скорую руку завтракали. Марина позвенела ложкой о чашку:

– Внимание! Муся хочет произнести речь!

– Мы одну вчера уже слышали, – тихо проворчал Семеныч. Но Муся отозвалась:

– Да, я, конечно, вчера неудачно выступила.

– Это точно! – сказал Ванька.

– Вань, ты потом можешь мне врезать, если хочешь, а сейчас дай сказать.

– Это что такое – врезать? – возмутился Леший.

– Да замолчите вы все! Говори, Муся.

– Я прошу у вас всех прощения за свое вчерашнее поведение. Вот. Мне стыдно. Я больше не буду. Постараюсь. И еще… Я хочу сказать вам всем спасибо за то, что вы меня вчера… воспитывали. Особенно дяде Толе. Можно, я вас поцелую?

Раздалось дружное: «О-о!» – и Анатолий, в жизни не красневший, весь залился румянцем. Муся подошла и поцеловала его в щеку, растроганный Анатолий приобнял ее и тоже поцеловал в висок.

– Муся! – Леший нахмурился, а Марина, улыбаясь одними глазами, строго сказала:

– Толя! Ты там не увлекайся!

– Марин, обижаешь! Я как дедушка, ты что!

– Знаем мы этих дедушек, – проворчал Лёшка, провожая глазами розовую от смущения Мусю, которая на обратном пути ухитрилась еще и Митю поцеловать: быстренько, в макушку.

– Это что ж такое? – сердито спросил Леший. – У нас сегодня что – день поцелуев?

– Конечно! – ответила Марина и поцеловала его. – А ты не знал?

Митя встал.

– Еще одна речь, что ли? Работать пора!

– Подожди, это интересно.

Митя тоже смущался, но держался твердо.

– Уважаемые Марина Сергеевна и Алексей Михайлович!

Анатолий присвистнул:

– Да тут все серьезно.

– Я хочу сказать, что мы с вашей дочерью Мусей, – тут он несколько сбился. – Правда, ей это имя больше не нравится, но мы пока не придумали другое, поэтому пусть так…

– Митя! Говори уже! – зашипела на него Муся.

– Да! Мы с Мусей любим друг друга и хотим пожениться. Не сейчас, конечно! Когда Мусе будет восемнадцать. И я прошу у вас руки вашей дочери.

Он сел и вытер пот со лба.

– Ты ж понимаешь! – растерянно сказал Семеныч. – Нашли время!

А Иллария Кирилловна, утирая платочком слезу, ответила ему:

– Для любви всегда есть время!

«Вот кто бы говорил!» – подумал Семеныч, но вслух произнести не решился.

Часть 2

Пожар

День клонился к вечеру, скоро должно было совсем стемнеть, но небо светилось тусклым оранжевым отблеском приближающихся пожаров. А в воздухе висела мелкая, нагоняемая ветром копоть. Под навес потихоньку сползались «колхозники» – усталые, грязные и мокрые от пота. Они сделали уже очень много: опахали деревню и, насколько смогли, расчистили часть леса вокруг: вырубили подлесок, выжгли хвойную подстилку; подготовили помпы, убрали подальше все огнеопасное, устроили около реки загон для скотины – куры, поросенок и козы были в безопасности. Правда, поросенку пришлось надеть шлейку, и Муся следила, чтобы он не запутался в поводке, потому что шустрый Кузя всё норовил подрыться под ограду и сбежать на волю. Загон сначала хотели устроить на том берегу, и даже соорудили на скорую руку земляную лестницу, а то уж больно крутой подъем, но потом передумали, представив, каково это будет – тащить туда коз и поросенка. А лестница – ничего, потом пригодится. Шарик же пока так и бегал за Семенычем по деревне. «Потом ужо привяжу, не до тебя», – ворчал хозяин. На кошек пришлось махнуть рукой: пусть сами думают, не привязывать же всех. Да поди отлови их для начала! Но самой большой проблемой оказалась бабка Марфа – ее дом ближе всех стоял к лесу. Долго ломали голову, куда ее переправить, потом решили – к Анатолию. Там безопасней всего, и к реке ближе. Марфу посадили на стул, и Леший с Анатолием отнесли причитающую старуху на новое место – под истерический лай Шарика.

– Да привяжи ты его к чертовой матери! А то пристрелю на хрен! – заорал красный от жары и натуги Анатолий, а Семеныч насупился:

– Пристрелю… Не твоя животная. Шарик, пойдем, милай, пойдем. А то ишь – пристрелю…

Отдышавшись, Анатолий спросил, глядя на крышу своего дома:

– А что с солнечными батареями-то делать? Снимать, что ли, а? Мить, ты как думаешь?

– Я бы убрал, дядя Толя. Мало ли что. Мы снимем с Ванькой!

– Вы только поосторожней, не свалитесь. Лестница там, за домом.

Анатолий переглянулся с Мариной: вроде бы помягчел паренек-то. Собравшись за ужином – впрочем, от жары и усталости и есть-то особенно не хотелось, – в который раз обсуждали порядок действий: кто за что отвечает, кто куда бежит и кто кого слушается. Диспозицию распланировал Анатолий – он был главным, и все это понимали. Потом Марина, оглядев всех «бойцов», сказала:

– Я хотела присматривать за всеми. Но боюсь, не получится. Поэтому я сразу предупреждаю: я смотрю только за Алексеем и детьми. Если моя помощь будет нужна кому из взрослых – зовите. Не обязательно подходить ко мне или кричать, просто мысленно позовите, хорошо? Лёш, а ты смотри тоже, если что увидишь, сразу мне сообщай, ладно? И вы, дети! Так будет… будет проще… и… и надежней…

Марина вдруг нахмурилась и прислушалась.

– Что? Что ты видишь? Огонь?

– Да нет. Едет кто-то.

– Едет?

Мысленным взором Марина видела приближающийся внедорожник – кто же это? По такой дороге. Горело уже совсем на подступах к деревне, она знала.

– Боже мой, – медленно произнесла Марина и посмотрела сначала на Толю, потом на Юлю с Митей: – Это Кира и Аркаша!

Взрослые переглянулись, и Марина подумала, что паникер Аркаша тут совсем лишний. Да и Кира… Что это вдруг? Странно. Марина не видела Киру уже лет пять, а то и больше, но часто о ней думала. Марина знала, что в душе Киры зло постоянно борется с добром, и чаще всего побеждает именно зло. Несколько раз Марина пыталась как-то помочь, настроить на другой лад душевный мир Киры, но получалось плохо. Может быть, потому, что Марина так и не простила Киру, когда-то соблазнившую ее мужа. И себя простить не могла – за то, что однажды чуть не убила Киру под влиянием ревности, в аффекте. Вот и сейчас Марина невольно насторожилась и покосилась на Лёшку, который мрачно нахмурился, услышав имя Киры. Подъехавший минут через двадцать джип встречали только Марина с Анатолием – машина резко затормозила, и Кира, которая была за рулем, выскочила первой:

– А вот и мы! Не ждали?

Машина была вся в копоти, даже слегка дымилась, заднее стекло треснуло, а на крыше виднелась большая вмятина.

– Что с машиной? – мрачно спросил Анатолий, который не ждал ничего хорошего от приезда блудной дочери.

– А, это на нас дерево упало. Ерунда.

Глаза у Киры сияли, и хотя Марина по-прежнему не могла преодолеть ее защитный барьер, она все же чувствовала какую-то теплую волну. Тут из машины выпал Аркаша. И так и остался лежать рядом совершенно белый. Марина подошла.

– Да все с ним нормально. Обделался со страху, только и всего. Сейчас.

Кира схватила ведро, стоявшее под навесом, зачерпнула воды в бочке и вылила на Аркашу. Тот очнулся, сел, и стал таращить на всех испуганные глаза.

– Ну вот. Вставай, козлик. Шевелись. Не на курорт приехал.

Анатолий помог Аркаше подняться, а Марина положила руку ему на лоб – он было дернулся, но потом вздохнул глубоко и слегка порозовел.

– Иди, Аркадий, под навес, кваску выпей, полегчает, – Анатолий проводил его сумрачным взглядом и обратился к дочери:

– Зачем ты приехала?

– А ты не рад?

– Не особенно. Тут тебе не Монте-Карло.

– Я в курсе.

Марина молча смотрела на Киру, а та старательно делала вид, что не замечает ее взгляда. Но когда Анатолий, махнув рукой, ушел, повернулась к Марине:

– Ты тоже мне не рада?

Марина пожала плечами:

– Смотря зачем ты приехала.

– Не волнуйся, я не собираюсь приставать к Алексею.

– Я надеюсь. Я тебя ни о чем не прошу, но просто хочу, чтобы ты знала: у Лёши недавно был сердечный приступ. И если… из-за тебя… это повторится…

От жесткого взгляда Марины Кира поежилась и отступила на шаг:

– Нет. Из-за меня – нет.

– Здесь будет очень жарко, понимаешь? Во всех смыслах. Это не игра. И я не хочу тратить все свои силы на тебя, вместо того чтобы…

– Марина, я… Я понимаю. Я…

Они смотрели друг другу в глаза.

Марина знала, что Кира читает ее мысли – да она и не скрывала. Ей вдруг показалось, что и Кира готова открыться. Но та опустила голову, повернулась и пошла прочь.

– Кира, если тебе нужна моя помощь…

Та замерла.

– Ты же знаешь, я всегда готова…

Кира обернулась и еще раз взглянула Марине в глаза – этот взгляд Марина долго вспоминала, столько было в нем безнадежной тоски и отчаяния. Однако Кира усмехнулась довольно ядовито и насмешливо произнесла:

– Что, ты никогда не сдаешься?

– Кира, послушай. Давай поговорим.

– Времени нет. Ты разве не чувствуешь – время кончилось?! А, гори оно все огнем! – и Кира побежала к машине. – Митя! Митя, помоги машину разгрузить! Я там привезла кое-что!

Митя свернул к машине, и в ту же секунду истошно закричал Семеныч, который дежурил на краю деревни:

– Горит! Горит!

Кто-то с силой заколотил в гонг, и Марина, забыв о Кире, лихорадочно заметалась внутренним взором по деревне: «Где Леший? Муся? Ванька? Где все?!» Все были на местах – не зря же их натаскивал Анатолий. И Марина, стараясь не упускать из виду никого, тоже пошла на свое место – рядом с Лёшкой. Вроде бы он был в норме, но Марина на всякий случай немножко поддерживала его. Она чувствовала необыкновенный подъем сил и видела всю картину сразу, причем как бы слегка забегая вперед – на минуту или две; кожей ощущала направление ветра и понимала, куда движется огонь, постепенно окружавший их полукольцом – сосны казались совершенно черными на фоне зарева. «Так вот зачем! – подумала Марина. – Вот зачем дана мне сила!» Все ее страхи и неуверенность исчезли – сама стихия огня питала ее энергией, и Марина поняла, что сможет выдержать все – что бы оно ни было. Совсем стемнело, все заволокло дымом, а пожар только ослеплял, не прибавляя света. Мимо еле успевшей отскочить Марины с ревом промчался внедорожник Киры – она отгоняла машину поближе к реке. Марина крикнула Анатолию:

– Толя, сейчас дом Марфы загорится!

Анатолий развернул шланг и закричал Мите:

– Давай включай!

Сильный порыв ветра как раз принес на кровлю дома какие-то горящие клочья, и сильная струя воды тут же их сбила, но зато загорелся забор у дома Илларии, потом вспыхнула крыша сарая Семеныча…

Потом, когда все закончилось, никто из них не смог восстановить в памяти полную картину происходящего – всё распадалось на множество фрагментов, разрозненных кусочков, не совпадающих пазлов: Анатолий и Лёшка со шлангами, из которых хлещут тугие струи воды; Семеныч и Митя, растаскивающие головешки сгоревшего сарая; Кира, плещущая из ведра на Ваньку, у которого задымились вдруг джинсы; испуганная Иллария на крыльце дома Анатолия; мокрый с ног до головы Аркаша, с трудом удерживающий шланг; Муся, бегающая по берегу за Кузей, который все-таки вырвался на свободу, истеричное блеяние перепуганных коз и лай охрипшего Шарика…

Марина напряженно следила за происходящим и особенно пристально за Алексеем: она словно все время держала его за руку, проверяя пульс. И за Кирой, но та держала слово и не приближалась к Лёшке, даже не попадала в поле его зрения, зато все время лезла в самые опасные места, словно нарочно. А может, и правда – нарочно? Один раз Марина даже придержала ее силой и уловила вспышку ярости: «Оставь меня!»

Сколько это длилось? Несколько часов? Несколько суток? Время словно остановилось – оно не имело значения, важен был только огонь, который постепенно стал уставать. Только тогда и люди почувствовали, что смертельно устали. Они замерли, боясь поверить, что все самое страшное позади – неужели выстояли?! В лесу еще что-то вспыхивало, взметая снопы искр, что-то рушилось с грохотом, но главный огонь иссяк, задохнувшись. Черные от копоти, потные, все в ожогах и ссадинах, они тяжело дышали и сами постепенно остывали, как облитые водой головешки. Марина огляделась – ну что ж, все могло быть и хуже. Сгорела пара сараев, верхняя башенка на тереме – туда не доставала вода из шланга. И часть дома Марфы, как ни старались мужики, спасти не удалось.

– Да-а, – сказал Семен Семеныч, хлопая себя по карманам – во рту у него торчала неведомо откуда взявшаяся сигаретка. – Да-а… Мужики, огоньку нету ни у кого?

– Чего тебе? – спросил Толя и захохотал. – Огоньку?!

– Ну, прикурить… Огоньку бы…

– Тебе огня мало было? – Леший тоже засмеялся, за ним и остальные. А Семен Семеныч все не понимал и только моргал обожженно – глаза на закопченной физиономии светились, как два голубых окошка. Мужики же хохотали до слез, не в силах остановиться, наконец засмеялся и сам Семеныч, да так, что сел на землю и замахал руками: «Огоньку… мало… ах-ха-ха-ха!»

– Лёшка-а! – вдруг страшно закричала Марина.

Обернувшись на ее крик, все увидели, как медленно-медленно стал клониться набок Алексей. Марина побежала к нему со всех ног. Алексей упал ей на руки, но улыбка еще жила на его мертвом лице…

Рванув рубашку, Марина опустила обе руки ему на грудь и ударила всей своей силой, запуская остановившееся сердце. Леший дернулся, как от удара током, и сердце пошло – нехотя, запинаясь, то торопясь, то замедляя ход. Марина села рядом, держа одну руку у него на груди, а другой прижимая к своему сердцу руку Алексея.

– Лёша! Лёша! Лёша! – кричала она сорванным, хриплым голосом. – Не уходи! Лёша, не уходи, Лёша, Лёша…

Потом подняла голову:

– Толя? Ты где? Толя!

– Я здесь. – Анатолий встал так, чтобы Марина его увидела. – Я вот он.

– Толя. – Марина глядела на него сухими, черными от горя глазами. – Толя, у Лёшки инфаркт. Я его держу, больше ничего не могу. Я не знаю, насколько меня хватит. Срочно нужна реанимация, срочно! Я не знаю, что делать, Толя, я не знаю, сами мы его не довезем, он не перенесет, да и куда везти. А дорога какая! Толя, ты все можешь, я знаю, сделай что-нибудь, Толя.

Он смотрел на Марину и понимал – когда у нее кончатся силы, она просто ляжет рядом со своим Лёшкой и умрет. И все. Вынув из кармана телефон, Анатолий побежал к реке – там сигнал был лучше.

– Дети! Муся, Ваня, говорите с отцом!

Первой поняла Муся – встала рядом на колени и так же, как мать, прижала руку Лешего к своему сердцу:

– Папа, папочка! Папа, прости меня! Папа, не умирай!

Ваня обнял сестру, уткнулся ей в плечо и тоже шептал потрескавшимися губами:

– Папа… папа…

«На одну секунду! – думала Марина. – На одну секунду я расслабилась, отпустила его, и вот!» Марина видела Лёшку, зависшего в пульсирующем светом пространстве – она держала его всей силой своей любви, и Муся держала, и Ваня, и Иллария Кирилловна, которая часто крестилась и шептала молитву, и Семеныч, тихо матерившийся со слезами на глазах, и Юля, и Митя, и Анатолий, и даже Аркаша.

– Марина, чем помочь? – спросила Юля.

– Под голову ему что-нибудь положите, невысокое. Воды дайте! Мне попить и лицо обтереть…

– Я принесу! – Митя помчался за водой.

– Мама, мамочка! Может, тебе лучше лечь рядом, а то ноги затекут!

– Муся, я усну тогда. Мне спать нельзя. Следи, чтобы я не заснула.

– Может, кофе? Там оставался! Я принесу. – И Аркаша ушел за термосом.

Кира поднималась от реки, где умывалась, и столкнулась с отцом, орущим что-то по телефону, он махнул ей рукой в направлении деревни, тут она наконец увидела людей, окружавших лежащего на земле Лешего, и побежала. Немного не добежав, она споткнулась, упала и проползла уже на коленях. Когда доползла, обняла Марину за плечи, и та вдруг почувствовала такую волну любви и сострадания, что сила ее удвоилась: теперь они справятся, продержатся!

Вернулся Анатолий:

– Марин, я дозвонился, тут рядом вертолет МЧС, они будут минут через пятнадцать.

– Ты сказал, что инфаркт?

– Сказал.

– Хорошо. Пятнадцать минут я продержусь. Даже полчаса. Дети, сейчас прилетит вертолет, я уеду с отцом. Теперь все будет хорошо, слышите? Поняли? Я на вас надеюсь. Юля, ты…

– Марин, мы справимся.

Марина закрыла глаза и сосредоточилась на Лёшке. Вспомнила, как во время их страшного разлада твердила про себя строчки песни Максима Леонидова: «Если он уйдет, это навсегда! Только не дай ему уйти!» – «Не дам! – подумала она. – Ни за что!»

– Мама! – вдруг воскликнула Муся. – Мама, смотри!

Лёшка приоткрыл глаза – мутные, красные – и тихо произнес, еле шевеля губами:

– Что ты… кричишь так…

Господи, очнулся!

– Как ты, милый?

– Боль… Больно…

– Сейчас. Потерпи немножко, сейчас. Не уходи. Любимый мой, желанный, счастье мое, свет мой, радость моя, единственный мой! Лёша…

Прилетел вертолет, молодой врач, пригибаясь под метущими ветром лопастями, побежал к ним. Марина вздохнула с облегчением.

– Теперь отойдите все немножко. Кира, вставай! Спасибо тебе, детка.

Анатолий поднял Киру – ноги ее плохо слушались – и поцеловал: «Доченька моя». Кира заплакала навзрыд, уткнувшись ему в грудь. Врач с удивлением посмотрел на Марину, потом осторожно сказал:

– Вы руку уберите, я его послушаю.

– У него инфаркт. Сколько времени прошло, как упал?

– Полчаса где-то, – ответил Анатолий. – Максимум, минут сорок.

– Инфаркт на фоне гипертонического криза. Давление очень высокое было, за двести, я думаю. Сейчас я снизила. Делайте что нужно! – сказала Марина.

– Послушайте… – начал было врач. Но Марина его перебила:

– Некогда мне вам объяснять, боже ж ты мой! Саша, да? Саша, я знаю – вы с утра не ели, разбили коленку, мама вам звонила уже пятнадцать раз, вашу девушку зовут Ксюша, что еще вам сказать, чтобы вы мне поверили? Вы боитесь летать на вертолете, но вы хороший врач!

– Вы что… вы экстрасенс?

– Да, да! Я веду его. Теперь вы. Давайте! Ну!

Врач раскрыл чемоданчик, достал шприцы, ампулы, стал колоть – сначала внутривенно, потом в живот, объясняя Марине:

– Это гепарин и плавикс – антикоагулянт.

– Больно, – сказал Леший, снова открыв глаза.

– Сейчас, – и врач всадил еще кубик морфия.

До вертолета Леший дошел на своих ногах, хотя и с трудом – преодолевая слабость и жгучую боль за грудиной. Анатолий помогал, а Марина держала мужа за руку. Она влезла на борт, оглянулась:

– Мы полетели. Держитесь тут. Дети, все будет хорошо, не бойтесь.

– Мама, возьми меня! – закричала Муся. – Возьми, пожалуйста!

– Нет. Тебе с нами не надо! Слушайтесь Анатолия и Юлю, вы поняли?

И вертолет взлетел.

Областная больница надолго запомнила явление в ее стенах Злотниковых – а потом и Свешникова. Это была самая обычная больница, каких много в России, и в ней всего хватало: и хороших врачей, и злобных медсестер, замученных непрерывным потоком больных, постоянным безденежьем и текучкой кадров. Кардиологическое отделение там было одно из лучших в области, это и решило дело. Марина никогда еще не чувствовала себя такой сосредоточенной и сильной – словно стальной клинок, она разила прямо в цель. Их приняли без звука, хотя документов не было никаких – Лешего, опять потерявшего сознание, положили в отдельную палату, а сестры и врачи сразу забегали вокруг него: тут же сделали кардиограмму, взяли анализы и поставили капельницы. Марина убедилась, что Лёшка стабилен, и отправилась к главврачу, который слегка удивился, увидев входящую в кабинет растрепанную и перемазанную сажей женщину в грязной майке и рваных, а местами даже обгорелых джинсах. Марина села, мгновенно «просканировала» сидящего напротив человека – он держал в руке кружку с кофе – и сказала:

– Здравствуйте, Виталий Петрович! Надеюсь, мы с вами найдем взаимопонимание. Только что к вам поступил с инфарктом мой муж. Документов у нас нет никаких, мы прямо с пожара – вы видите. Я буду с мужем и днем, и ночью. Можно поставить в палату какую-нибудь раскладушку, если есть. Если нет, я куплю. Мне хотелось бы срочный консилиум, чтобы я знала, как обстоят дела и что нужно: операция, лекарства, медоборудование. Завтра приедет мой брат, он за все заплатит. Сегодня просто не успеет. Я прошу вас разрешить мне все это и довести ваше разрешение до сведения персонала, чтобы мне не чинили препятствий. Мне некогда отвлекаться еще и на всякие бесконечные урегулирования. Я могла бы заставить вас, но не хочется зря тратить силы, когда можно договориться. И я бы тоже выпила кофе.

– Послушайте! Вы что себе позволяете?! Вы кто такая?!

– Я Марина Сергеевна Злотникова. Поставьте, пожалуйста, чашку на стол. Нет, допейте сначала. И на самый край. Спасибо.

Чашка взорвалась и рассыпалась осколками.

– Ну вот, сразу легче стало. Я ведьма. Экстрасенс, если вам так понятнее. Ну, например: у вас вырезан аппендицит и вы хуже слышите левым ухом. Еще могу рассказать все о вашей сексуальной жизни, начиная с потери невинности в пятнадцать лет и до вашей последней любовницы, которую зовут Валечка. А вот и кофе, очень кстати!

Вошла секретарша с подносиком – чашка кофе и тарелочка с печеньем.

– Спасибо, Валечка! Вы не могли бы найти для меня еще комплект одежды? Халат или что-нибудь с брюками?

– Конечно, Марина Сергеевна! – И Валечка упорхнула.

Марина пила кофе, Виталий Петрович еще какое-то время недоуменно таращился на нее, потом откашлялся и наконец выдавил:

– Э-э-э-э…

– Да не волнуйтесь вы так. Ваша жена ничего не узнает, мне, в общем-то, наплевать. Меня волнует только мой муж. Конечно, мы поможем вам по мере сил и деньгами, и оборудованием. И я, чем могу. А я умею не только чашки бить.

Вошла Валечка и, мило улыбнувшись, положила на стул целлофановую упаковку с бледно-зеленым медицинским комплектом: брюки, блуза и шапочка, а на пол поставила белые шлепанцы.

– Вот.

– Спасибо, деточка. Потом покажете, где можно принять душ, хорошо? Ну что, Виталий Петрович, мы с вами договорились?

Леший очнулся и не сразу понял, где он, потом сообразил, что в больнице. Он лежал как-то очень высоко, с толстым катетером в вене, к которому был прикреплен пластиковый резервуар с воткнутыми иглами от капельниц и шприцев. Марина сидела рядом и держала Лешего за руку, посматривая время от времени на монитор в головах кровати, на котором чередовались зеленые цифры и волны.

– Как ты себя чувствуешь, милый?

– Странно. Инфаркт, что ли?

– Ну да. Тебе провели тромболизинг, но не очень помогло. Нужна операция. Все обойдется, я с тобой. Все будет хорошо!

Марина не стала ему говорить, что нужна не просто операция, но и неимоверно дорогущие стенты. Она позвонила Анатолию, тот крякнул:

– Ничего себе! Да, дешевле быть здоровым, точно!

– Толь, ты сможешь оплатить? Мы потом…

– Марин, не вопрос. И ни о каких «потом» я слышать не хочу, поняла? Я просто подумал, а как же те люди, у которых таких деньжищ нет? Им что – помирать?

– Да есть какая-то квота, но мы же не местные! В Москве ему бы, наверное, и бесплатно сделали бы, не знаю. Но до Москвы мы не доедем.

– Понятно.

Анатолий приехал на следующий день, привез документы, деньги и Мусю, жалобно глядевшую на мать.

– Толя, зачем ты ее-то взял?

– Мамочка, можно я с тобой буду? Я хочу помогать.

– Марин, да пусть поможет. А то только переживает зря. Я ей номер снял в гостинице, а днем будет приходить, ничего. Она справится.

– Справится, – Марина была настроена сурово. – Муся, если ты собираешься сидеть тут и слезы лить, лучше уезжай. А нет – так будешь все делать, что скажу.

– Я буду! Все-все! Можно мне к папе?

– Иди, только не смей реветь! Не волнуй отца. Я сейчас приду.

– Ну что, вроде бы все? – сказал, поднимаясь, Анатолий. – Я распоряжусь, деньги сегодня же перечислят. Так, это я сказал, об этом предупредил…

– Ты сейчас куда? В деревню?

– В гостиницу. Завтра поеду. Передохну, да и звонков еще много. Я думаю всех под Кострому переправить. Хорошо, хоть тот дом не успел продать. Семеныч с Илларией, конечно, не поедут, да и Марфа – куда ее! А наши пусть в себя приходят. Потом в Москву смотаюсь, привезу работяг каких-нибудь в помощь. Дорогу надо разгрести в первую очередь, а то далеко в объезд.

– А как ты сейчас ехал?

– Через реку. Там подальше брод есть и берег пониже, но все равно машину лебедкой вытягивали. Марин, ты поговори с Муськой, а то совсем девка извелась. У нее такая истерика была, успокоить не могли: «Я виновата, папа из-за меня чуть не умер!» Я уж раскаялся – слишком жестко тогда ее воспитывал, помягче надо было.

– Да, я «вижу». Поговорю. Как все-то?

– Нормально. Переживают, конечно.

– Скажи: Лёшка поправится, все будет хорошо. А Кира – ничего? Я ей так благодарна!

– Да ничего. Так, кое-что. Все под контролем, не беспокойся.

– А то пусть приедет, я помогу. Только чуть попозже, ладно? После операции.

– Посмотрим. Ну что, пошел я? Давай, будем на связи! Держись тут! – Анатолий обнял ее и поцеловал в висок, а Марина вдруг приподнялась на цыпочки и заглянула ему в лицо:

– Толя, спасибо тебе. Спасибо, милый. За все. Если бы не ты! – И сама его поцеловала в губы, да так, как до сих пор только мужа целовала. И ушла, мгновенно выбросив из головы этот поцелуй, а Толя долго смотрел ей вслед: «Дождался наконец! Эх, раньше бы полжизни отдал, а сейчас… Но чертовски приятно, что скрывать».

Хотя Виталий Петрович во всем шел Марине навстречу, присутствовать при операции он поначалу ей категорически запретил:

– Зачем это вам?

– Затем, что я должна знать, что и как будет делаться. Мне надо понимать! Чтобы и дальше держать его сердце под контролем. И потом – если что пойдет не так, я сразу замечу, раньше ваших приборов, и скажу. Хотите, пройду с вами по палатам? Вы увидите, что я могу.

Во время врачебного обхода Марина обнаружила два неправильных диагноза и залечила плохо заживавший операционный шов у пожилого мужчины-диабетика. Так что на операцию ее пустили, и Марина действительно заметила, что у Лешего падает давление, раньше, чем это отразилось на мониторах. Она осталась с ним и в реанимации, сама удивляясь тому, что не спит уже вторую ночь, а хоть бы что! Марина осознала, что она гораздо сильнее, чем это ей представлялось раньше, и не ощущала ни слабости, ни усталости, ни страха – только уверенность и решимость.

Продержали Лешего там сутки, и Марина все время была рядом, стараясь облегчить его мучительное положение: лежать на спине, не шевелясь и не разгибая колено – в бедренной артерии находилась капсула, через которую вводили кардиоэндоскоп. Заодно помогала и другим – в реанимации было еще двое, а сестра не горела энтузиазмом, так что Марине пришлось и самой кое-что предпринять, и сестру «построить». Леший встал уже на второй день, а потом стал гулять по коридору, пошатываясь и цепляясь то за Марину, то за Мусю. Он чувствовал какую-то удивительную легкость и слабость, словно все силы вытекли. Ему казалось, стоит отпустить руку Марины, и он взлетит, как воздушный шарик. Марине хотелось подержать его в больнице подольше – на всякий случай, но сам Лёшка рвался домой и считал оставшиеся до выписки дни: «Марин, дома и стены помогают!»

Муся тоже удивляла Марину – девочка не плакала, не ныла, послушно и терпеливо делала все, что говорила Марина, а когда отцу стало полегче, сама начала помогать сестрам. Она мыла полы, выносила судна, раздавала лекарства и обеды, а старшая сестра, особенно благоволившая к Мусе и даже учившая ее делать уколы и ставить капельницы, сказала Марине:

– Легкая рука у вашей девочки.

В больнице у Муси тут же завелся «дружок»: маленький вихрастый мальчик Егорка: лет трех, не больше – живой, смышленый на вид, с ямочками на щеках. Марина видела его пару раз то в ординаторской, то в столовой и решила, что сын кого-то из сестер. Муся привела Егорку «в гости» к отцу – малыш держался за ее руку и с любопытством осматривался.

– Мама, папа, это – Егорка!

– Егорка? Где ж ты взяла такое чудо?

Мальчик доверчиво пошел к Марине на руки, и она посадила его на край Лёшкиной кровати.

– Это тети Люси внук! Она уборщица в общей терапии.

И Муся шепотом рассказала матери на ухо, что Егорка – сирота: папы и вовсе не было, мама прошлым летом умерла, отравившись грибами, да она и выпивала к тому же. У бабушки здоровье совсем плохое, еле ходит, но приходится работать – пенсия маленькая, а Егорку девать некуда, вот он и пасется в больнице.

– Ты представляешь, он всех тётенек мамами зовет!

– И тебя?

– Нет, я ж не тётенька!

Егорка стал приходить к ним в палату – Лёшка с удовольствием возился с малышом, когда были силы: рассказывал сказки, даже нарисовал пару картинок. А потом случилось несчастье: Егоркина бабушка оступилась на лестнице и сломала шейку бедра. Тогда Муся стала забирать мальчика на ночь к себе в гостиницу, а потом спросила:

– Мам, а как ты думаешь, может, нам Егорку себе взять?

– Муся! Как ты это представляешь? У него бабушка есть. Или что, вместе с бабушкой?

– Да я понимаю, только как же они будут, когда мы уедем? Он еще маленький, а бабушка – вон, совсем теперь плохая. Его же не заберут у нее, нет?

Марина сама переживала, понимая, что и деньги ничего не решат, если дать. Мальчик был такой забавный, трогательный. Но – своих трое маленьких, куда еще? Может, Толя с Фросей взяли бы? Ну да – вместе с бабушкой… Если бы не пожар, можно было бы забрать в деревню…

Через неделю к ним началось паломничество: по дороге из костромского дома в Москву Толя завез весь «колхоз» повидаться – Ваню, Юлю и Митю. Аркадий с Кирой уже уехали, как сказал Анатолий. Муся сразу повисла на Мите, но никто уже не обращал на это особого внимания. Марина хотела, чтобы Муся уехала со всеми домой, но девочка категорически отказалась: «Ни за что! Я не оставлю вас с папой. И Егорка? Как же он?» А Марина вдруг догадалась, что делать с Егоркой. Через день после отъезда «колхоза» приехал отец Арсений – он долго уговаривал Лёшку отправиться после больницы к ним:

– Это ж поближе, чем Москва-то! У нас не горело, воздух чистый, поправитесь, в себя придете, а потом и домой.

Но Лёшка отнекивался. В разгар беседы вошли Муся с Егоркой – мальчик сначала забоялся чернобородого Арсения, потом осмелел:

– А почему ты в платье?

– Это не платье, дитя, а ряса. Я священник, это у меня форма такая.

– А я подумал – с бородой и в платье! Почему? Раз форма, тогда ладно. Мама, а ты почему плачешь? – Егорка увидел матушку Наталью, которая и правда заливалась слезами, вспомнив погибшего сыночка, подошел к ней и сам полез на колени. – Не плачь. Смотри, чего есть. Это мне мама Света из хирургии дала.

Егорка показал Наташе блестящий металлический шпатель.

– Знаешь, он зачем? Открой рот и скажи: «А-а!» Ну что ты, не умеешь? Надо язык высунуть!

Егорка говорил очень чисто и бойко, только смешивал звуки «р» и «л», поэтому у него получалось: «борлода», «хирлурлгия», «форлма». Все смотрели на Наташу, обнявшую мальчика, а она – на мужа. Наталья с трудом справилась с горем от потери семилетнего сына, утонувшего в реке. С тех пор прошло уже десять лет, но рана все еще болела – Наталья не могла больше иметь детей. Раньше она избегала общения с маленькими детьми, но Егорка сумел как-то растопить лед.

– У мальчика нет никого, только бабушка, – сказала Марина, сморгнув подступившие слезы. – Если захотите, можно опекунство сделать.

– Бабушка ногу сломала! – серьезно объяснил Егорка. – Упала и сломала! Надо тихо ходить, тогда не сломаешь. А я бегаю, мне можно. Я маленький. Упаду – не высоко, не сломаю ничего. А ты, дядя, длинный, да еще в платье, ты тихо ходи!

Все засмеялись, только Муся – сквозь слезы: уж очень ей хотелось забрать Егорку себе, но было понятно, что Наталье он нужней. Да и куда – себе? Не котенок же, живой мальчик. У Натальи с отцом Арсением нет никого, а их самих много, Злотниковых. Но радовалась, что Егорка теперь не пропадет. Алексей же так и не согласился отправиться на поправку к Арсению:

– Марин, как ты не понимаешь – мне тут тошно. Дома сразу лучше станет, ей-богу! А то сколько мы тут? Месяц? Надоело. – Их продержали всего три недели, но Лешему день за два казался.

– Лёшечка, не хочешь к Арсению, давай к Толе под Кострому – там хорошо! И все ближе.

Марина боялась, что Леший плохо перенесет долгую дорогу до Москвы. Но он ни в какую не соглашался, и пришлось ехать. Анатолий прислал им машину, доехали быстро и без происшествий, но Лёшка, как ни крепился, к концу поездки устал и еле добрел до квартиры, где на него тут же набросилась толпа домочадцев. Он стойко пережил первый натиск, но потом страдальчески покосился на Марину, и она тут же разогнала всех: «Отец устал». Из душа он уже на последнем дыхании дотащился до постели и рухнул, даже поесть не захотел, только попросил соку. Но когда Марина принесла ему клюквенный морс, Леший уже спал. Она сама наскоро вымылась, стараясь избавиться от въевшегося больничного запаха, и с тоской покосилась на себя в зеркало: ужас!

В кухне ее ждали Совята, которые тут же полезли обниматься – они так выросли за то недолгое время, что Марина их не видела, что она даже пошатнулась под их напором. А Лёсик почти не подрос. Ванька стойко выдержал материнские объятия и даже быстренько чмокнул ее в щеку. Марина сидела, улыбалась, отвечала на вопросы, расспрашивала сама, что-то ела и пила, не чувствуя вкуса, а в какой-то момент просто отключилась с открытыми глазами. Очнулась от того, что Муся легонько трясла ее за плечо. Все молчали и смотрели на Марину с тревогой.

– Мамочка, иди, отдохни. Ты устала. Иди к папе.

– Да, правда, – Марина тяжело поднялась с места. – Пойду полежу немножко. Ты бы, детка, тоже отдохнула, а то замучилась, помощница моя.

– Мам, сейчас же Митя придет. Я потом отдохну.

Ну конечно, как она забыла – Митя придет! Марина вышла в коридор и задумалась: «Может, пойти в детскую, чтобы не мешать Лёшке?» Она чудовищно устала и чувствовала, как закипают внутри слезы и вот-вот прорвутся рыданиями. Но плакать было никак нельзя. И заснуть Марина тоже боялась – не дай бог, опять она, как когда-то, провалится в спячку на неделю. Как жаль, что нет Стивена – он всегда умел ее утешить и поддержать, заражая своей неуемной энергией. Но Стивен еще не вернулся из гастрольного тура по Франции, хотя звонил ей почти каждый день – и на том спасибо. Марина направилась было в сторону детской, но тут Лёшка сказал ей:

– Иди ко мне. Что ты там топчешься? – Марина даже оглянулась, хотя сказал он не голосом, а мысленно. Не веря себе, она вошла в спальню:

– Я думала, ты спишь.

– Подремал немножко. Иди сюда, я соскучился.

Марина легла к нему под бок, Леший обнял ее – все как всегда, как будто не было ни пожара, ни больницы, ни операции, ничего.

– Лёш, а ты правда меня сейчас позвал?

– Ну да.

– А как это ты?

– Марин, да что с тобой? Ты разве не поняла, что я тебя слышу? Все это время. И говорим с тобой только так, а словами почти и не общаемся, даже Муся заметила. Как отключился тогда на пожаре, так это и началось.

– Я не поняла! Да я вообще почти ничего вокруг себя не понимала, только…

– Ну да, только меня вытаскивала.

– А ты что, всех слышишь или только меня?

– Только тебя. Вот еще, не хватало всякую мелочь пузатую, вроде Муськи, слушать! Да и тебя совсем уже плохо, только самые сильные эмоции. Наверное, скоро совсем прекратится. Зато в твоей шкуре побывал – бедная, и как ты справляешься! В самый первый день я вообще все слышал и видел, кошмар!

– И как я не заметила! Обидно…

– Зато я теперь все про тебя знаю.

– А то ты не знал. То есть как? Подожди! Что значит – все?

– Марин, то и значит. Но я же не специально, не сам. Ну, в общем, я гораздо дальше крылечка, как ты говоришь, зашел. От чердака до подвала.

– Ничего себе…

– Марин, да ведь и правда, что я все про тебя знаю! Ничего нового не увидел. Зато теперь я понял, как ты меня любишь, а это дорогого стоит. Ну что ты, маленький мой? Давай, поплачь! Уже можно!

И Марина заплакала навзрыд, по-детски, всхлипывая и подвывая, а Лёшка гладил ее по голове:

– Бедная моя! Как же тебе страшно было, как трудно. Я видел, а помочь ничем не мог. Но я старался, правда. Ты же вытащила меня, с того света вытащила! Я знал, что ты сильная, всегда знал: случись что, ты справишься. Ты справилась, все хорошо! Ангел ты мой…

Марина глубоко вздохнула, успокаиваясь – выплакалась, и стало легче.

– Леший, давай ты больше не станешь помирать, а? Мне это совсем не понравилось.

Он засмеялся:

– А мне-то как не понравилось!

– Вот и не надо больше.

– Ладно, я постараюсь. А ты знаешь, я ведь не только тебя слышал. Я еще и видел! Картину видел. Господи, руки прямо чешутся, как писать хочется! Завтра же попробую.

– Лёш, только ты потихоньку, а то я тебя знаю – сейчас увлечешься и пропадешь на сутки, а тебе нельзя так. А что за картина?

– Нет, не скажу. Напишу – увидишь.

Лёшка повернулся к ней, обнял покрепче и поцеловал: сначала глаза с мокрыми ресницами, потом за ушком, потом – в губы, довольно настойчиво.

– Лёш, что ты делаешь! – пискнула Марина. – Тебе же нельзя этого!

– Ну вот еще, нельзя! Если очень хочется, то можно. Я соскучился! И врач сказал: потихоньку можно.

– Ты у врача спрашивал про это?

– А что ж не спросить? Ну, давай, Марин!

– Вот верно говорят: горбатого могила исправит. А тебя вообще ничто.

– Да что ж ты все ерепенишься-то? Ну-ка…

И он решительно полез к ней под халат.

– Подожди. Подожди, я говорю! Дай я сама все сделаю.

– Вот это благородно. Это ты настоящий ангел…

Марина только вздохнула: она почему-то не чувствовала ничего – никакой искорки не вспыхнуло, как Лёшка ни целовал ее. А ведь раньше… Ну ладно, что ж делать. «Чувство глубокого морального удовлетворения» от честно выполненного супружеского долга, конечно, плохой заменитель прежней страсти, но – увы! Может, потом наладится?

Шло время, которое, как известно, лучший лекарь. Алексей совершенно оправился и даже съездил в деревню – Марина с ним не поехала. При слове «деревня» ей сразу представлялась стена огня: если все, пережившие пожар, постепенно пришли в себя – не без помощи Марины, то она сама просто загнала свои страхи и переживания в глубь сознания, и ее опять начали одолевать ночные кошмары, которые она успешно скрывала от Лешего. Они теперь спали отдельно – так повелось с его болезни, так продолжалось и дальше: «Ой, ты так храпишь! Я не высыпаюсь», – говорила Марина, а Лёшка верил. На самом деле Марина боялась за Лешего, и ей казалось, что даже лишний секс может повредить его сердцу. Она недалеко ушла от Муси, которая тоже пугалась, стоило отцу ненароком чихнуть или вздохнуть. Марине с огромным трудом удалось избавить Мусю от чувства вины – девочка упорно считала себя главной виновницей отцовского инфаркта и все время смотрела на родителей глазами «перепуганной лани», как выражался Лёшка, которого уже слегка раздражала забота его женщин: чувствовал он себя прекрасно.

Муся, придя в себя, потребовала, чтобы отныне все называли ее Марусей. «Новую жизнь начала, ишь ты!» – качал головой отец. Но это было еще не все: привереда, брезгливая чистюля и капризуля Муся заявила, что собирается стать врачом, изумив всех. Но Марина, видевшая, как дочь безропотно мыла полы в больнице и выносила «утки», не удивилась. Муся начала готовиться к поступлению в институт, налегая на химию и биологию – и таки поступила, блестяще сдав экзамены. Весь стол у нее был завален специальными книжками, а на экране компьютера вечно красовались какие-то детали человеческого организма. «Опять у Муськи расчлененка на экране!» – вопил Ванька. У него самого на мониторе висели какие-то таблицы, биржевые сводки и цифры, так что Марина с Лешим только диву давались: кто подменил им детей?

Марина справилась и с Лёшкиным инфарктом, и с Мусиными комплексами, и с Ванькиными страхами – он все переживал молча, но кошмары и его мучили. Она разобралась и с внезапной болезнью Ксении Викентьевны, у которой вдруг разыгрался артрит в коленках, так что она уже не могла отдавать детям и хозяйству столько сил, как раньше, и страшно из-за этого расстраивалась. Марину удивляло и беспокоило, что совершенно пропала из виду Кира – после того, как она так героически повела себя во время пожара, Марина стала надеяться, что, возможно, ей удастся помочь девочке, но… Кира больше так и не объявилась. Что-то не то было и с Анатолием: он редко звонил и заезжал. Фрося уверяла, что Толя просто сильно занят делами и восстановлением деревни после пожара, но Марина чувствовала: все не так просто.

Летом, возвращаясь из деревни вместе с Лёшкой, Толя остался пообедать у Злотниковых. Марина слушала их рассказы и понимала, что у самого Лёшки так и чешутся руки, чтобы встрять в это дело. Анатолий перевез Илларию Кирилловну к Фросе – помощницей по хозяйству, так что в деревне оставался один Семен Семеныч: бабка Марфа умерла через два месяца после пожара. После того как на Семеныча напали какие-то лихие люди, пытавшиеся ограбить дом Свешниковых, Анатолий озверел и нанял настоящую охрану, обнеся «периметр» мощным забором – «периметр» включал не только саму деревню, но и приличный кусок леса, который расчищала бригада таджиков. На опушке он затеялся возводить часовню – маленькую, деревянную, но в стиле Лёшкиного дома, и Злотников рисовал для него эскизы. Анатолий вовсю крыл местные власти, которые сами ни хрена не делали, и людям не давали:

– Денег уходит прорва, а толку – чуть!

– Марин, он хочет в главы районной администрации податься, представляешь?! – сказал Леший, с улыбкой глядя на Толю.

– А что? И подамся! Иначе их не прободать ни за что. Вот ты подумай, что делается: больница местная. Одна на сотню деревень в округе. Единственный доктор тянет на себе чуть не три тыщи больных. Такой мужик – просто герой. И хотят закрыть, сволочи, а? Неэффективно, ты ж понимаешь. Теперь людям придется в районный центр таскаться, а это чуть не восемьдесят километров! И автобус раз в неделю ходит, да и тот, того гляди, отменят.

– Толь, успокойся, ну что ты так болезненно реагируешь.

– Да как не реагировать, когда… За державу обидно, понимаешь?

– Так, может, сразу в губернаторы?

– Да их назначают, а то бы за мной не заржавело.

– Ну, тогда в президенты.

– И больше толку было бы, чем от нынешнего. Только не дадут.

Марина удивлялась Анатолию, который никогда раньше, как он сам говорил, не высовывался и не лез ни в какую политику:

– Но приперло, Марин! Никакого терпения на них не хватает!

Выглядел Анатолий плохо: серый, обрюзгший, угрюмый. После обеда Марина его не отпустила: «Пойдем-ка, поговорить надо». А Леший кивнул: правильно, мол, займись им.

– Марин, ну какие еще разговоры, мне домой надо, там Фрося ждет, – вяло отбивался Толя, но Марина ничего не хотела слышать, взяла его за руку и увела в Лёшкину комнату:

– Подождет твоя Фрося. Ложись-ка. Давай-давай!

– Ну, дождался наконец! В постель укладывает. Что, так соскучилась?

– Спокойно! Ты на приеме у психотерапевта. На что жалуетесь, больной?

– Марин, да ладно тебе! Что ты пристала?..

– Толя, я же вижу, ты еле живой. Я помогу немножко, и все.

– Не надо мне помогать, – испугался Анатолий. – У меня все в порядке!

– Не бойся ты, я к тебе в голову не полезу. Просто поправлю слегка, тебе легче станет справляться – не знаю и знать не хочу, с чем или с кем. Толь, я чужих мыслей без спросу не читаю. Даже у мужа. Так что не волнуйся, все твое при тебе останется.

Марина уже устала всем объяснять, что посторонние мысли для нее вовсе не открытая книга: каждый раз необходимо было некоторое усилие, чтобы «войти» в чужой внутренний мир. Иногда она «слышала» что-то ненароком, как случайный попутчик слышит разговор других пассажиров у себя за спиной, иногда у нее бывали неконтролируемые вспышки ясновидения, а порой Марина знала что-то, сама не понимая, откуда. Например, она была уверена, что Муся до сих пор не переспала с Митей, хотя ни дочь, ни будущий зять не говорили ей об этом ни слова.

Анатолий серьезно посмотрел на Марину, сдвинув брови, потом недоверчиво спросил:

– Ты что, правда Лёшку не контролируешь?

– Правда. Зачем мне это? Я ему доверяю, он мне. Мне своих мыслей хватает, еще чужими заниматься!

– Ну ладно…

Работать с ним было тяжело: он словно сопротивлялся, до конца не доверяя Марине, но потом наконец расслабился и даже задремал. Уезжая, Анатолий прямо на глазах у Лешего обнял Марину и поцеловал:

– Спасибо, сестра. Лёш, не сердись – я из благодарности! Действительно легче стало.

Леший вовсе не рассердился, а тоже Марину поцеловал:

– Ты у меня просто созидательница всеобщего счастья! А то что-то Анатолий смурноват был.

– Ну да, – печально согласилась Марина: «созидательница всеобщего счастья» никак не могла справиться и разобраться сама с собой. Ей казалось, что тот страшный день, начавшийся с приезда Анатолия и Аркаши в деревню, все длится и длится – заботам не было видно конца, напряжение не спадало, а ей так нужна была передышка!

Она теперь все время держала Лешего в своем «луче фонарика», как раньше держала каждого из детей. Марина понимала, что это бесполезно: если что случится, она все равно не поможет, когда он будет далеко. Понимала, но ничего не могла поделать, хотя это отнимало очень много сил, а почерпнуть их было негде: раньше она могла восстановиться, просто прижавшись к Лёшке – его мощная энергия быстро ее «подзаряжала». Теперь Марина боялась, что Лешему от этого станет хуже, а Стивен, который тоже умел ее успокоить и как-то «перезарядить», появлялся редко, занятый своей жизнью. Марина знала, что ей помог бы длительный сон, но боялась «залечь в спячку» и оставить всех без присмотра.

После того как Лёшка оправился от инфаркта, нормальной близости у них так и не было: Марина никак не могла расслабиться, потому что все время прислушивалась к тому, как себя чувствует Леший, и не получала никакого удовольствия вообще, хотя старалась не показывать этого мужу. Но он чувствовал и не понимал, в чем дело. «А ведь сотни женщин так и живут всю жизнь!» – с тоской думала Марина.

Старшие дети выросли, у них была собственная жизнь, и они мало вникали в проблемы матери, хотя, конечно, беспокоились о здоровье отца. Марине казалось: никто не понял, каких усилий ей стоило вытащить Лешего из инфаркта, никто не посочувствовал и не оценил. Да и вообще, никто ее не ценит, все ее заботы воспринимаются как должное.

Вот так, потихоньку растравляя себе душу, она дожила до Мусиного совершеннолетия, и как начала плакать на празднике, так никак и не могла остановиться. Тоска одолевала ее все больше и больше – тоска и страх. Не тот черный ужас, что наваливался на нее в молодости, нет: уже привычная ежедневная серенькая тревога, навязчивая и неотступная, как зубная боль. Как вылечить этот зуб, Марина не понимала.

Конечно, она тщательно скрывала свое состояние от мужа и детей. Совята уже доросли до школы, и Марина, отведя малышей на занятия, возвращалась домой, где оставались только Скороговорка с Лёсиком, уходила к себе и плакала там часами на Лёшкиной кровати, которая была дальше всего от остальных комнат. После того как Стивен съехал от них, на его место перебралась Рита, а в ее бывшей комнате образовалась детская для Совят и Лёсика, так что Марина и Леший остались вдвоем в бывшей Лёшкиной мастерской с раздвижной перегородкой посредине – получились две отдельные спальни.

Наплакавшись, Марина наскоро приводила себя в порядок, шла за Совятами, а вечером встречала мужа и старших детей с улыбкой на лице. Но Лёсик, который был очень чувствителен, заметил и сказал Мусе, что мама почему-то все время плачет, Муся испугалась и пожаловалась Юле, а Юля тут же решительно в это дело встряла. Она позвонила Марине и позвала ее смотреть макет альбома Лёшкиной живописи, который готовила сюрпризом к его юбилею – в августе Злотникову исполнялось пятьдесят пять. И хотя он не хотел признавать эту дату юбилеем – не кругло! – они все уперлись и решили сделать праздник в деревне, а Муся с Митей тут же примазались со своей свадьбой, и Лёшке ничего не оставалось, как согласиться.

Юля уже отметила сороковой день рождения, на который Митя, как и обещал, подарил ей машину – маленький «Шевроле» ярко-зеленого цвета. Юля тут же влюбилась в этого «кузнечика» и водила очень лихо, так что Марина даже боялась с ней ездить и всегда умоляла: «Потише, потише, не увлекайся», – особенно когда Юля ехала с Лёшкой, что бывало довольно часто, потому что Леший сам уже не водил, Марина ему запретила. А возить Лешего, который ворчал, что ему некуда девать ноги в этой кастрюльке, Юле приходилось чуть не каждый день: «Галерея Алексея Злотникова» теперь принадлежала ей. Анатолий сделал этот подарок от имени Милы. Юля удивилась, но приняла дар и включилась в работу с такой страстью, какой и сама от себя не ожидала. Издание альбома тоже было ее идеей, и хотя Марине не хотелось никуда идти и ни с кем общаться, даже с Юлей, та настояла на своем:

– Марин, я не понимаю, кто из нас редактор – ты или я?

– Да какой я редактор! Когда это было?.. Я не помню ничего.

– Давай, у меня тортик есть.

Посмотрев на Марину, Юля ахнула:

– Что это с тобой такое?! Марин? Что случилось?

И Марина тут же зарыдала. Она вывалила на Юлю все свои страхи и печали, а та обняла ее и начала гладить по голове, как маленькую:

– Милая моя, да ты просто устала, родная. Тебе надо отдохнуть, а то они тебя совсем заездили. Привыкли – мать везет и везет. Вот я Мусе скажу!

– Не на-а-адо…

– Надо!

– Юль, а вдруг… вдруг у меня… климакс! – И Марина зарыдала с удвоенной силой.

– А если и так? Что теперь, удавиться? А ты думала, ты такая особенная? И у тебя этого не будет? Подумаешь, климакс! Ну, рожать больше не сможешь – тебе детей мало? Вон, только своих четверо! Или ты что? Боишься, что перестанешь женщиной быть? Да ты своего Лёшку и на смертном одре хотеть будешь… Да что ж такое-то?

Марина, было притихшая, опять заревела в голос:

– Я уже-е… его не хочу-у…

Наконец Юля во всем разобралась:

– Марин, а ты с Лёшкой об этом говорила?

– Нет. Мы вообще с ним ни разу толком не поговорили – ни про пожар, ни про инфаркт. Я боюсь, а он, мне кажется, тоже…

– Да-а, горе с вами. А он ведь переживает.

– Он что? Говорил с тобой? Об этом?

– Марин, ну, говорил, говорил. Что такого-то. Я ж как сестра. Он понимает, что ты его бережешь, но надо ж и меру знать. Он мужчина в самом соку…

– Что ты про него прямо как… как про Карлсона какого-то!

– А чем он тебе не Карлсон? Такой же пропеллер в заднице!

И Марина, не выдержав, засмеялась.

– Слава богу! Ну что, будешь тортик?

– Буду!

– А коньячку?

– Давай! Вот напьюсь, и черт с ним со всем. Господи, Юлька! Как ты умеешь мозги мне прочистить!

– Тебе надо чаще ко мне приходить. А то заросла там мхом по самое не балуйся.

– Знаешь, Юль, так странно: ты мне раньше казалась совершенно другим человеком. Я, конечно, тебя и не знала совсем, ты так ловко пряталась…

– Да я и была другая. Я ж к Свешниковым попала чуть не из пеленок. Как я их боялась, ты не представляешь! Аркаша и сам боялся. Только когда Валерии не стало, я как-то ожила. Ну, и ты помогла.

– Анатолий все волновался, что ты его подарок не примешь.

– Ну да, я поразилась! Не ожидала.

– Юль, он к тебе очень хорошо относится, правда. И переживает, что ты его не любишь.

– Да я его тоже совсем не знала, понимаешь? Он меня раньше и не замечал, такую козявку. Он ведь сильно изменился без Валерии, правда?

– Да. Мы все изменились.

– Марин, а почему ты юбилей свой не хочешь отмечать?

– Юль, что отмечать-то? Старость? Шестой десяток пойдет! Я как подумаю, мне дурно делается. Еще и бабушкой скоро стану, вообще тогда…

– Так и я стану, а мне всего сорок. Не-ет, ты это дело брось! Время есть, возьмись-ка за себя, чтобы все ахнули! Хочется праздника. Вон как у меня хорошо погуляли! Только ты ревела всю дорогу.

– Вот-вот. Ладно, я подумаю.

Они съели тортик, выпили коньячку, посплетничали о детях – Юля удивлялась им так же, как и Марина:

– Нет, ты представляешь? Наши-то! Держатся! Я думала: тут же, как твоей Муське восемнадцать стукнет, и сорвутся – ан нет!

– Сама удивляюсь! Муся мне, знаешь, что сказала? Ей нравится ожидание! Предвкушение, говорит, сильнее осуществления.

– Вот! А ты думала, девочка у тебя не романтичная! Ты знаешь, я вообще Мусю не узнаю. Ты с ней поработала, что ли? Такая была роза-мимоза, а сейчас… Просто удивительно! Я думала, с ней в хосписе истерика будет, а она справилась и теперь так хорошо работает, и своих привела – будущих медиков, молодцы!

– В хосписе? – медленно произнесла Марина и побледнела. – Муся работает в хосписе? Волонтером?

Юля про себя чертыхнулась и опустила голову – она проговорилась!

– Юля?

– Ну да, да. Я не должна была тебе говорить.

– Я правильно понимаю, что и ты – тоже?

– Да. Марин, послушай…

– Чего я еще не знаю?

Юля вздохнула:

– Да, не вышло из меня Зои Космодемьянской! Еще Лёшка…

– Лёшка? Волонтером?

– Нет, Марин, ну что ты! Он написал для них несколько картинок: большие гуаши со сказочными сюжетами, очень красивые! А то там тоскливо было. А ребята решили по его эскизам стены расписать. Марин, ты прости, но…

Марина встала и вышла. Юля посидела, повздыхала, потом отправилась за ней. Марина стояла у окна, прислонившись лбом к стеклу. Юля обняла ее за плечи:

– Ну, перестань, не надо. Нам Анна запретила тебе говорить, чтобы ты не расстраивалась. А я вот проболталась, дура!

– А ты знаешь, почему? Она тебе рассказала?

– Без особых подробностей. Марин, я знаю, не все это могут. Это нормально: у всех разный порог боли. Не каждый может отстраниться, а надо, потому что иначе ты будешь умирать с ними вместе. Не всех же подряд берут в волонтеры! Тех, у кого недавно кто-то из близких умер, не берут – потому что человек не помогать идет, а свою вину избывать. А так нельзя. Меня тоже не очень хотели принимать, но… Марин, ну что ты? Перестань…

Время от времени Марина помогала Анне Красильниковой, занимающейся благотворительностью: привозила необходимые вещи, давала деньги, ходила вместе с Анной по чиновникам, которые в присутствии Марины делались чрезвычайно сговорчивыми и без звука подписывали нужные бумаги. Потом, когда Марина родила Совят, времени уже не стало хватать, но она все равно собирала посылки с одеждой, продуктами и лекарствами, которые отвозили на Добрынинскую то Юля, то старшие мальчики. Марина втянула и Анатолия – он несколько раз давал деньги на операции и какие-то неимоверно дорогие приборы, которые требовались больным детям. «Боже мой, – думала Марина, – это же было всегда! Просто мы жили и не видели, не знали, не задумывались. Сколько горя вокруг, сколько боли…»

Она давно собиралась с силами, чтобы пойти с волонтерами в больницу или хоспис, но до пожара так и не собралась, а когда Леший совсем оправился от инфаркта, решилась. В больнице, где лежал Леший, она помогала, как могла, – и была уверена, что справится и в хосписе. И не справилась. То ли сказалась усталость – слишком много сил отнял у нее пожар и спасение мужа, то ли слишком низок был порог боли, как сказала Юля, то ли не сумела отстраниться, но Марина продержалась двадцать минут, после чего потеряла сознание. И как можно было отстраниться при виде обреченных на смерть детей! Как? Марину положили тут же, в хосписе, под капельницу – давление упало ниже некуда, а потом Анна долго разговаривала с ней и категорически запретила приходить:

– Это не твое.

– Ну как же не мое, когда я могу помочь? Реально помочь!

– Марин, ты не можешь помочь всем сразу! Видишь, что получилось? В следующий раз ты просто умрешь, понимаешь? И кому это нужно?

– Но я же могу…

– Ты можешь помочь только кому-то одному. Всем – не можешь. С этим придется смириться. Давай ты будешь делать то, что для тебя не смертельно? Ты прекрасно помогаешь мне с чиновниками, замечательно возвращаешь людям память, ты можешь определить неверный диагноз – давай на этом остановимся, хорошо? А если будет нужна специальная помощь, я тебе скажу. Дай мне слово, что ты больше не станешь сама приходить в такие места!

– Но как же?..

– Так же. У тебя семья, дети. Ты им тоже нужна. От тебя больше пользы, когда ты жива и здорова. Невозможно помочь сразу всем и везде. Мы все делаем, что можем. Смирись.

И Марина смирилась. Сердце у нее рвалось, но она сознавала, что Анна права: так близко смерть к ней еще не подступала – если бы не врачи, которые мгновенно приняли меры, то… Марина просила, чтобы Анна никому не рассказывала: не дай бог, узнает Лёшка – сам ее прибьет!

– Марин, Леший не знает ничего, ты что! Это как в деревне перед пожаром? Так же было? Бедная! – Юля с жалостью глядела на печальную Марину.

– Это было хуже, чем в деревне. Совсем плохо. Меня почти совсем не осталось. Юль, ну почему так, а? Это несправедливо! Я могу больше всех вас – и ничего не могу…

– Ты знаешь, – задумчиво произнесла Юля. – Мне кажется, твоя роль другая. Не роль, а предназначение, так правильнее. Ты… Как это сказать… Ты меняешь мир вокруг себя.

– Скажешь тоже.

– Подумай сама. Ты спасла меня, и я изменилась. Я вышла другой из этого испытания. А Муся? Какой она стала? И Митя? Анатолий? Леший? Я не думаю, что он стал тем, кто он есть, – без тебя. И смотри, что получается: допустим, ты не можешь помогать в хосписе, но вместо тебя помогаем мы. И нас много: я, Муся, ее однокурсники, Митя, его друзья, каждый из которых втягивает еще кого-то! И это сделала ты.

– Ты думаешь?

– Да! Ты как камень, брошенный в пруд, – от него расходятся круги по воде. Понимаешь? И Анна такая. Вокруг вас мощное поле, и вы притягиваете к себе. Притягиваете и меняете мир. И людей. Не огорчайся попусту, хорошо? Ну что, посмотрим макет Лёшкиного альбома?

Часть 3

Ванька влюбился!

Марина вернулась домой совсем в другом настроении, чем уходила: она еще прогулялась немножко, посидела в скверике на скамеечке и обдумала то, что сказала ей Юля. Теперь Марине стало ясно, что депрессия началась у нее именно после посещения хосписа – такое сильное чувство вины, стыда и беспомощности она тогда испытала. И чем больше Марина размышляла, тем яснее понимала свое, как сказала Юля, предназначение. «Круги по воде!» – Марина вспомнила свои попытки увидеть будущее после ссоры с Лешим: тогда ей пришло в голову то же сравнение. Ну что ж, будем делать то, что получается.

Она еще долго сидела, рассеянно улыбаясь и чувствуя, что опять вернулась к себе прежней. Дома она внимательно и довольно скептически рассмотрела себя в зеркале: пятьдесят лет, какой кошмар! Морщины на лбу, щеки как-то обвисли, и веки отекли… «Ага, ты бы еще больше плакала!» – сказала она сама себе. А волосы? Совершенно седые, теперь это ясно видно. Марина не стриглась со времени последней беременности, и волосы отросли уже почти до пояса, чему был рад Леший. Вдруг она заметила в зеркале Мусю, которая заглянула к ней в открытую дверь ванной:

– Маруня! Ну-ка иди сюда! Это ты меня Юле заложила?

– Мамочка, как мне нравится, когда ты меня Маруней называешь. Сразу мурлыкать хочется.

– Ты мне зубы не заговаривай. Ты Юле пожаловалась?

– Ну, ма-ам! А что ты все плачешь? – У Муси задрожали губы и глаза наполнились слезами. – Я испугалась. Вдруг что плохое, а ты не говоришь.

– Девочка моя маленькая… Все хорошо, просто я устала немножко. Я уже старенькая.

– Мам, да ты что? – возмутилась Муся. – Какая ты старая? Вон, никто из друзей не поверил, что ты моя мама. Все говорили – не может быть, это сестра твоя.

– Правда?!

– Правда!

– А как ты думаешь, может, мне опять коротко постричься?

– Папа огорчится, ему так нравится. И мне!

– Ну да, папа всю жизнь об этом мечтал. Когда мы с ним первый раз встретились, у меня, знаешь, какие волосы были? Я вся могла ими закрыться.

– До пят?!

– Ниже колен – точно. А может, мне покраситься?

– Покраситься? Не знаю… Я помню, ты как-то красилась, мелирование делала! Красиво было, конечно, но мне этот цвет очень нравится, так необычно! Ни у кого больше нет.

– Муся, какой же это цвет? Это седина. Я вся седая, в тридцать лет поседела.

– Седая? Мам, мне это даже в голову не приходило, правда! Я думала, это такой цвет необыкновенный! Как лунный свет! А какая ты была, пока не поседела?

– Да тоже светлая. Маленькая – так вообще вроде Лёсика, а девушкой – светло-русая, как Ванька в детстве, помнишь? Но что-то мне с головой все-таки надо сделать. Я больше не могу с этим унылым хвостом ходить, а косу заплетать – не по возрасту…

– Ой, а давай я тебе сейчас попробую косу заплести? Вокруг головы? Я умею, это очень красиво!

– Вокруг головы? Короной, что ли?

– Не-ет. Увидишь. Садись.

И Муся усадила Марину на табуреточку, вооружилась щеткой и серьезно, как настоящий парикмахер, принялась расчесывать матери волосы:

– Ах, какие мягкие, густые! Мама, да ты просто русалка! – И прижалась щекой к волосам.

Марина сидела улыбаясь – давно ей не было так хорошо. Теплые руки дочери проворно заплетали прядь за прядью, и Марина, окончательно расчувствовавшись, перехватила и прижала к щекам Марины, а потом поцеловала – одну и другую.

– Мамочка, ну что ты…

– Ты совсем взрослая. Я так горжусь тобой, девочка. Юля мне рассказала про хоспис.

Они смотрели друг другу в глаза – в зеркале, и вдруг обе почувствовали, что между ними образовалась новая, удивительная душевная близость, какая до сих пор была у Марины только с Лёшкой и Стёпиком. Муся смущенно улыбнулась, быстро поцеловала Марину в висок и опять принялась переплетать пряди.

– Мам, а ты заметила? У нас Ванька влюбился!

– Да что ты! И в кого же?

– Ты ее видела у меня на дне рождения.

Муся пригласила институтских друзей, которых Марина не очень запомнила, потому что слишком сильно переживала.

– Ирочка Лемехова, маленькая такая.

– Ирочка? Ах, маленькая! С глазами!

Ирочку Марина действительно заметила, как и Леший, который, собственно, и обратил внимание Марины на эту крошечную девочку: «Марин, посмотри, какая прелесть!» И правда, прелесть. И Марина, и Муся, и Юля – все небольшого роста, но эта – совсем миниатюрная, с копной темно-рыжих, в красноту, волос и удивительно белой кожей.

– А глаза-то, глаза! – шептал Лёшка.

Глаза огромные, с длиннейшими – на полщеки! – черными ресницами.

– Не пойму, какого цвета…

– Спелая слива! Фиолетовый кобальт. Я бы ее написал!

– Лёш, а она – кто, по-твоему? Ну, помнишь, ты определял: масло, акварель?

– Масло, конечно! Кто-нибудь из прерафаэлитов – их персонаж. Они любили натурщиц с такими волосами: Фанни Корнфот, Элизабет Сиддал – все рыжие, белокожие. Но глаза – это Восток! Просто Египет какой-то – помнишь фаюмские портреты?

И вот оказывается, что в эту крошечную «египтянку» и влюбился их акварельный Ванечка!

– Мусь, да она же ему до пояса!

– Да нет, по грудь.

– Кого же она лечить-то будет, такая маленькая? Если только младенцев! Ее ж никто всерьез воспринимать не сможет. А сколько же ей лет? Если она с тобой учится?

– Мам, в этом-то и дело! Ей двадцать!

– На четыре года старше Вани… Ну и ничего! Она такая маленькая, что все равно моложе выглядит. Она хорошая девочка?

– Мне нравится. Мы с ней подружились.

– Как ее фамилия? Лемехова? А глаза восточные, папа сказал!

– У нее мама наполовину армянка. А что, Ирка папе понравилась?

– Понравилась, да. Написать захотел. И что, у них все серьезно? То-то, я смотрю, Ваня какой-то странный, просто тихая грусть!

– Мам, я не знаю. Мне ни Ваня, ни Ирочка ничего вообще-то не говорили, я сама догадалась. У Ирки телефон зазвонил, а я смотрю – Ванькин номер высветился.

– Да ты просто Шерлок Холмс!

– Ага! Ну вот. Смотри, как красиво! Только хвост остался, заколоть нечем, а можно вот так свернуть, ракушкой.

– Правда, красиво. Необычно. Дай-ка, вон папины кисточки торчат, вечно он их везде оставляет!

И Марина ловко закрепила свернутый в ракушку хвост Лёшкиными кисточками.

– Ой, здорово! Ты как японка! Мам, ты только про Ваньку пока папе не говори, а то кто его знает, как он отреагирует.

– На что папа должен реагировать? – неожиданно спросил Леший, открывая дверь у них за спиной. – Чем это вы тут занимаетесь?

– Господи, как ты нас напугал! Подкрался!

– Напугал я их! Это я чуть с ума не сошел: слышу, разговаривают где-то, а где – не пойму. Всю квартиру обошел два раза, пока догадался! Так на что я должен реагировать?

– На новую мамину прическу! Посмотри, нравится тебе?

– Так вот где мои кисточки! А я-то обыскался! – Леший смотрел в зеркало, прямо Марине в глаза, и она вдруг вся залилась краской, даже шея стала розовой.

– Ну, пап! Я серьезно!

– Очень красивая прическа. Мне нравится. Давай-ка иди отсюда. Я рассмотрю получше.

И Леший ловко выпроводил дочь за дверь, Муся захихикала и убежала. Он положил Марине руки на плечи, и она вдруг коротко вздохнула, прикрыв глаза. Леший нагнулся и поцеловал ее шею под волосами, потом ниже, отогнув воротник – и опять взглянул на нее в зеркало: Марина сидела вся розовая, опустив глаза и прикусив нижнюю губу. Леший улыбнулся и опустил руки ей на грудь, забравшись в вырез блузки – ласкал и смотрел, как расцветает ее лицо, вздрагивают губы и дрожат опущенные ресницы, а потом поднял и посадил на стиральную машину.

Они целовались, как в молодости – жадно и нетерпеливо, измучившись друг без друга, без того огня, что согревал и обжигал их все эти годы – и который неведомо почему вдруг погас, а сейчас неведомо почему вдруг вспыхнул вновь. Марина забыла обо всех своих страхах и отдавалась мужу с прежней пылкостью. Что-то упало, зазвенев, потом еще что-то покатилось по полу, они не замечали. Им было неудобно, Марина хваталась за Лёшкины плечи, он с трудом держался на ногах, упираясь одной рукой о стену, а другой – держа Марину за спину, но они сделали это! И в последний момент Марина даже успела схватить полотенце и вцепиться в него зубами, чтобы не закричать в полный голос.

– Какой кошмар! – сказал Леший и засмеялся. – Мы с тобой просто как безумные подростки.

Марина тоже рассмеялась, представив, как они выглядят со стороны: Лёшка со спущенными штанами и она – с задранной до пояса юбкой и разорванной блузкой: расстегивать пуговицы было некогда. Она так и сидела на стиральной машине, обнимая Лешего скрещенными ногами. Они хохотали до слез и никак не могли остановиться.

– Ты… хоть штаны-то… надень! А то вдруг… кто заглянет. Нет бы дверь сначала запер!

И в этот самый момент кто-то действительно заглянул, испуганно ойкнул и захлопнул дверь. – Лёшка с Мариной снова захохотали.

– Кто это был-то? – спросил Леший, застегивая наконец брюки.

– Кто-кто! Ванька, кто ж еще!

– А, наш вечный истязатель! – Лёшка поцеловал Марину. – Спать-то ко мне приходи. А то совсем от рук отбилась!

И ушел, а Марина, улыбаясь, посмотрела на себя в зеркало: прическа вся развалилась, но распущенные волосы сияли лунным светом, а кожа светилась, как розовый жемчуг. Она подобрала волосы вверх, надела шапочку и включила душ.

А «вечный истязатель» Ванька в это время сидел вытянув ноги, в комнате у Муси, которая не обращала на него никакого внимания, погрузившись в изучение очередной «расчлененки» на мониторе.

– Мусь, и как ты можешь эту гадость рассматривать, – не выдержал Ваня.

– Какую гадость? – рассеянно спросила Муся. – Не называй меня Мусей. Я – Маруся.

– Маруся-сеструся слопала гуся!

– Вань, тебе чего надо? Я занимаюсь.

– Слушай, я сейчас в детскую ванную нечаянно вперся, а там…

– Кран течет?

– Да нет, там предки были…

– И чего? Пошел бы в другую.

– Чего-чего! Того самого! Они, знаешь, чем там занимались?

– Целовались, что ли?

– Если бы!

– Да ты что? – Тут Муся окончательно отвлеклась от компьютера. – И что, они потрясли своим безнравственным поведением твою невинную детскую душу?

Ванька кинулся в нее подушкой, но Муся ловко увернулась:

– Или ты думал, они этим вообще не занимаются, а мы появились почкованием?

– Да знаю я, как мы появились, но чего они в ванной-то? Другого места, что ли, нет? Тесно там и вообще… неудобно.

– Ну, приспичило, наверно.

– Приспичило! В их-то возрасте!

– Ой, ты еще скажи – в их дряхлом возрасте! Они молодые совсем, ты что!

Ванька не посмел возразить, хотя как-то сомневался, что родители такие уж молодые.

– Слушай, а вы с Митькой пробовали в ванной?

– Вань, мы с Митькой ни в ванной, ни в постели, нигде.

– Да ладно!

– Ничего не ладно. Мы решили подождать до свадьбы. Чтобы все было по-настоящему, и первая ночь, и все.

– Круто. И как вы только терпите!

– Да нам и некогда особенно страдать по этому поводу. Я учусь, Митя работает.

Муся, отвернувшаяся было к компьютеру, взглянула на Ваню, и он вдруг страшно покраснел, тогда Муся вгляделась в него внимательнее:

– Ванька! Да ты что! Вы с Иркой – не утерпели?

Ванька смутился еще больше и кивнул:

– Ну да.

– Да вы только на Рождество познакомились! Когда же успели-то? Ничего себе.

На Рождество Марина с Лёшкой впервые сбежали к Свешниковым, оставив квартиру молодежи на растерзание – правда, потом и Муся, и Ванька жаловались, что без родителей было скучно. Марина всегда готовилась к празднику заранее, писала сценарий, все вместе делали декорации, репетировали, отец обязательно устраивал какой-нибудь сюрприз – а тут пришлось развлекаться самим!

– Ну, мы это… в феврале. После твоего дня рождения.

– И где? У Ирки?

– У нас.

– У нас? Ну, ты совсем обнаглел!

– Да это случайно получилось! Как-то так вышло.

– Ва-анька! Так ты теперь настоящий мужчина! С ума сойти! – Но вдруг нахмурилась: – А вы хоть предохранялись?

– Да в том-то и дело, что нет. Мы же не собирались. А оно само получилось. Мы не подготовились.

– И что? Ирка беременна?

– Да нет вроде бы. Пронесло.

– Пронесло! Боже, какие идиоты! О чем ты думал? Хотя понятно, вообще не думал. Но Ирка-то!

– Марусь, ты не ругайся. Мы знаешь как переживали! Две недели как на иголках.

– Переживали они! Не-ет, я с Иркой поговорю.

Муся вдруг подумала: так вот что чувствовала мама, когда застала нас с Митей на сеновале!

– Ладно ты, но Ирка-то взрослая.

– Да какая она взрослая! Она еще хуже меня, – Ванька хотел было что-то сказать, но опять покраснел.

– Ну, скажи! Что?

– Ты понимаешь, Ирка… Ну, в общем… Я так ей нравлюсь, что она устоять не может, вспыхивает сразу. Это она сама говорит. Знаешь, как чайник электрический – кнопку нажал, а он и того… забулькал.

– Выходит, ты у нас мастер кнопки нажимать? Ишь ты!

А сама невольно любовалась братом: высоченный, стройный и мускулистый, с золотистым пушком на щеках и с заметными усиками, он казался гораздо старше своих шестнадцати. И как Ирке было в него не влюбиться, в такого роскошного? Муся не выдержала: залезла на диван и обняла брата, который сначала отпихивался – «Ну ладно, ну что ты!» – а потом тоже обнял сестру.

– Ванька! – Муся поцеловала его в щеку. – Совсем взрослый, надо же…

– Мусь, ты поговори с ней, правда. А то Ирка очень сильно расстраивается. Только как бы сама от себя, ладно? Вроде как ты не знаешь ничего, сама догадалась.

– А чего же она расстраивается, если пронесло?

– Да от чего она не расстраивается, ты спроси! Во-первых, от того, что она так быстро сдалась – типа, я ее теперь уважать не буду. Потом, что я у нее не первый. Ну, не двадцатый же! У нее до меня всего один парень и был. Мне все равно, а она вся исстрадалась. Еще – я несовершеннолетний…

– Ну, это действительно. Хотя – никто ж на нее в суд не подаст за совращение.

– И я ей об этом! Еще что? Вот – у нас такая семья.

– Какая?

– Ну, отец известный художник и всякое такое.

– А, в этом смысле.

– Остальное я позабыл. И как вы, девчонки, можете столько всего сразу переживать, не понимаю. Поговори ты с ней по-своему, по-женски! Еще вспомнил: она меня старше, какой кошмар!

– Да-а, Ванька, ты попал…

– И еще, – Ваня вдруг весь расплылся в умильной улыбке. – Она лопоухая.

– Лопоухая?!

– Ну! Почему она все время волосы так носит? Уши прикрывает! Переживает страшно, дурочка! А мне так нравится.

– Лопоухая, надо же… Никогда не замечала.

– Марусь, я тебя умоляю – предкам не говори ничего!

– Вань, я же не сумасшедшая. Но знаешь что? Мне кажется… Ты только сразу не ори. Надо маме рассказать.

– Ты совсем обалдела? Забыла, как она тебя гоняла?

– Подожди ты, не кричи. Послушай. Во-первых, я уже ей сказала…

– Что ты сказала?

– Ну что я могла сказать, если я ничего не знала, Вань? Что ты влюбился, и все. Да мама и сама заметила. Я боюсь, она и другое заметит, ты ж знаешь, какая она. Лучше самим признаться, а папу она подготовит. И тогда вы с Иркой сможете не бояться. Мама же всегда поможет!

– И что она сказала?

– Ой, она вся прямо рассиропилась! Ах-ах, ее маленький Ванечка влюбился!

– Врешь ты все.

– Вань, правда. Ирка ей нравится. Я тебе больше скажу – Ирка и папе нравится.

– Правда?

– Ага! Мама говорит, он ее отметил! Написать захотел!

– Слушай, может, и правда не убьют?

– Вань, ты знаешь, что я думаю? Они, может, и поругают для виду, но… Понимаешь, я сама так чувствую: мне тебя и прибить хочется, и я как-то… не знаю… горжусь, что ли, тобой? Честное слово. Мой брат – настоящий мужчина! Это здо€рово! Мне кажется, и мама так же воспримет, а папа – уж точно.

– Ты думаешь?

– Ну да! Вань, только вы старайтесь теперь, чтобы Ирка не залетела. Вот тогда точно убьют.

– Мусь, ты что! Мы теперь как эти… космонавты. Чуть не в скафандрах… это самое.

– Вот-вот! И необязательно же…

Муся вдруг рассмеялась, вспомнив, как объясняла матери про «разные способы». Ванька удивился: «Ты чего?!» – а потом и сам засмеялся, заразившись от сестры. Они долго прыгали по дивану, кидались подушками, вопили и хохотали, как маленькие, пока к ним не заглянула Марина: «Что это тут у вас? Смехунчик напал?» Они захохотали еще пуще, и Марина, махнув на них рукой, ушла, но сама тоже потихоньку посмеивалась, потому что уже знала, что произошло с Ванькой, но не собиралась это показывать – еще чего, пусть помучается! Она на самом деле не стремилась знать все мысли старших детей, но по привычке еще немножко держала их в поле внутреннего зрения, а сейчас взрыв детских эмоций просто оглушил Марину, и она невольно узнала то, о чем они еще только собирались ей рассказать. Муся точно предсказала ее реакцию. Марина шла и думала: «Надо же, что для девочки выглядело бы падением, для мальчика просто первая ступенька во взрослый мир. Неужели они врожденные, эти двойные стандарты?» И хотя ей было жаль девочку, Ванькой она и вправду гордилась.

А Муся только потом сообразила: а где же Ваня с Ирой встречаются?! То, что они спят вместе, было понятно – Ванька сам сказал, что они теперь предохраняются, как космонавты! Но где? Почти засыпая, Муся вдруг поняла, где. Существовал только один человек, который мог помочь Ваньке в этом случае! Помочь – и никому ничего не рассказать: Стивен.

Ирочка Лемехова была поздним ребенком, случайным и нежданным. Ее старшие сестры, пошедшие, как и мама, в армянскую родню – пышные, высокие и громогласные, уже повыходили замуж, когда последыш и заморыш Ирочка вошла в более-менее сознательный возраст. Родители, оба медики, много работали, Ирочка часто болела, так что в сад почти не ходила и выросла как-то сама по себе – бабушек не было, и ребенок часто оставался дома один. Ирочка тихо играла в куклы или читала все подряд, от детских книжек до медицинской энциклопедии: она рано начала читать. Родители нисколько не сомневались, что «ребенок» тоже пойдет по медицинской части, тем более что папа очень удачно преподавал в мединституте и даже был деканом. Сразу после выпускного Ирочка опять заболела, так что поступила только на следующий год, но не доучилась даже до конца первого семестра – у нее случился бурный роман с однокурсником Борей, решительным молодым человеком из Самары. Роман был действительно бурный, хотя Ирочка толком не поняла, влюблена ли на самом деле в этого Борю.

Боре Ира нравилась, но еще больше нравился ее папа-декан и московская прописка, так что окучивал он бедную Ирочку весьма активно – она не успела оглянуться, как оказалась в его постели. Вернее, наоборот – он в ее постели, а еще точнее – на диване в Ирочкиной комнате. Борис, разведавший обстановку заранее, подгадал к возвращению с работы папы-декана, чтобы быть уличенным на месте и обязанным жениться. Папа-декан совсем не был дураком, поэтому не спешил со свадьбой, хотя и поорал в свое удовольствие, поскольку как раз и обладал настоящим кавказским темпераментом в отличие от кроткой мамы. Он провел свое собственное расследование, и в один прекрасный вечер пришедший к Ирочке Борис застал у Лемеховых свою самарскую жену с ребенком, которых вызвал Ирочкин папа. Боря пытался было отбиться тем, что он с самаркой не расписан, но это не помогло, и после страшного скандала он был изгнан навсегда из дома Лемеховых, а из института перевелся сам, сообразив, что ему вряд ли удастся его закончить.

Ирочка, конечно, опять заболела и взяла академку. Через год она вернулась на первый курс, попав в одну группу с Марией Злотниковой, которая сразу взяла ее под свое крыло. Ирочка тут же в Марусю влюбилась – девочки часто так влюбляются в старших подруг или учительниц. Рядом с младшей по возрасту Марусей Ирочка ощущала себя в безопасности, такое тепло шло от этой яркой, уверенной в себе черноволосой насмешницы и кокетки. Муся прозвала нежную и хрупкую Ирочку Переживалкиным – та действительно чуть что, начинала переживать и «трепетать крылышками». Несмотря на обилие поклонников, Маруся никем не интересовалась, и Ира однажды робко спросила:

– Марусь, а тебе что, никто не нравится?

– Ир, мне этого не надо! Я же помолвлена.

– Как это?!

– У меня есть жених, летом у нас свадьба, – И Муся рассказала потрясенной Ирочке всю историю своих взаимоотношений с Митей. Ирочка слушала открыв рот:

– Помолвка, как в девятнадцатом веке! – И загрустила, вспомнив свой роман с самарцем.

Каким-то образом в рассказе Муси возник брат Ваня, и Ирочка вдруг так размечталась – неизвестно о чем, что Маруся рассмеялась:

– Ирка! Не мечтай зря, он маленький! Ему всего шестнадцать. У меня еще брат есть, старший, но о Стёпке вообще мечтать не стоит. Надо тебя в гости как-нибудь пригласить, увидишь всех. Нас много!

У Ирочки родни тоже хватало, но они редко собирались вместе: в Москве жила только одна сестра, которая давно развелась и воспитывала уже внучек своей старшей дочери – почему-то у Лемеховых рождались одни девочки.

Ирочка пришла к Злотниковым на Рождество, и сначала увидела Марусиного Митю – тоже рыжий, надо же! Больше никого, кроме Мусиных-Митиных друзей и Ваньки, дома не было – все остальные гуляли у Свешниковых. Ира поразилась огромной квартире, где в каждом простенке висела какая-нибудь картина. Она увлеклась, рассматривая, и тут же заблудилась. Открыв наудачу первую попавшуюся дверь, она уткнулась прямо в чью-то крепкую грудь – это и был Ваня, как раз выходивший из своей комнаты. Он обнял ее за плечи, Ирочка подняла глаза, потом еще выше, потом запрокинула голову – Ванька улыбался ей откуда-то сверху. Ирочкины ладони так и лежали у него на груди, и она слышала, как стучит Ванькино сердце, все убыстряя свой ритм. Наконец они встретились взглядами и замерли. У Ирочки было странное ощущение, что взгляд Ивана упал в ее душу, как звезда падает в глубокий колодец, наполненный прозрачной, темной водой. Звезда упала и сияла теперь на дне…

– Это что ж такое! – откуда-то из иного мира донесся до них Мусин голос. – Только встретились, а уже обнимаются! Ванька, отпусти Ирочку, что ты вцепился!

Ваня послушно отступил на шаг.

– Это Ваня? – ахнула Ира.

– Ага, – подтвердил тот. – А это, стало быть, Ира? Круто!

И исчез. Муся заглянула Ирочке в лицо:

– Эй, ты что? Ирка! Опомнись, ему всего шестнадцать! Он мальчишка совсем.

– Ну да, я помню…

Ирочка растерянно моргала. Потом целый вечер она старательно пряталась и даже пыталась, хотя это ей удавалось плохо, на Ивана не смотреть, потому что его вид причинял ей боль почти физическую. Но Ванька все-таки нашел ее и сел рядом, положив руку на спинку дивана, – Ирочка обмерла.

– На. А то ты не ешь совсем ничего. – Ваня принес ей пирожок на тарелочке, Ира послушно стала жевать – оказался с капустой. «Надо же, заметил, что я не ем, пирожок принес! – думала Ирочка. – А может, ему не нравится, что я худая?»

– Какие у тебя ресницы! Как бабочкины крылья…

– Я их не крашу! Они сами такие. – Ресницы и у Ваньки были хороши, Ирочка покосилась и покраснела.

– А глаза! Никогда такого цвета не видел…

– Это не линзы, правда.

– Я понял, что ты настоящая, – Ванька улыбался. – Только все равно этого не может быть. Я знаю, ты – fairy![1]

Тут его издали позвал Митя, Ирочка смотрела, как Ванька уходит, и думала: бежать, немедленно! И убежала, совсем как Золушка, только туфельку не обронила. Всю дорогу, пока ехала домой, она с трудом сдерживала слезы, а в пустой маршрутке не выдержала и расплакалась. Немолодой водила долго косился на нее в зеркало, потом спросил:

– Ты чего ревешь-то, дочка? Обидел кто?

– Не-ет… Я влюбила-ась…

– Ну, тогда и правда горе! – И все качал головой: надо же, такая мелочь, а влюбилась.

Ира не спала всю ночь, а наутро пришла эсэмэска от Ваньки:

– Фейри, привет! Встретимся? – Ванька потихоньку влез в мобильник сестры и списал Иркин телефон.

Они стали встречаться. Впрочем, встречаться им было особенно некогда: каникулы кончились, начался очередной семестр, у Ваньки, кроме школы, оказался дополнительный английский и занятия с Анатолием, так что они виделись в основном по выходным, но ухитрялись иной раз и по будням урвать пару часов – Ира училась на Пироговке, в двух шагах от Плющихи, где жили Злотниковы. Погода прогулкам не сильно способствовала: конец января – начало февраля, ветер, снег, неожиданная слякоть. Они «повышали культурный уровень» – ходили по музеям и выставкам, сидели в кафешках, пару раз побывали в кино, где наконец и поцеловались первый раз – классически, сидя в последнем ряду полутемного кинозала.

И хотя у них, даже у Ваньки, уже был некоторый опыт, этот поцелуй потряс обоих – Ирочка чуть было не заплакала, а Ванька подумал: «Это было круто!» Это было настолько круто, что на обратной дороге они даже избегали прикасаться друг к другу и виновато отводили глаза. «Черт, надо бы притормозить». – Словно услышав Ванькины мысли, Ирочка вздохнула. «Притормозить» получалось плохо – единственный поцелуй разжег в обоих такую нестерпимую жажду близости, что оба промучились всю ночь и, не сговариваясь, решили некоторое время не видеться. За неделю их жар поостыл, и на дне рождения Муси они встретились как ни в чем не бывало. Праздновали в ресторане, народу было много, Ванька наспех объяснял Ирочке, кто есть кто, но она тут же запуталась – так и не поняла, кто такой Анатолий, который наткнулся на нее в дверях:

– О! А это что такое? Фрося, ты посмотри, какая прелесть! – Он даже нагнулся, чтобы рассмотреть Иру получше, а Фрося, смеясь, тянула его за рукав:

– Толя! Ты пугаешь девочку!

Анатолий отошел, посмеиваясь, а у Ирочки осталось странное впечатление, что он с трудом удержался, чтобы не взять ее на руки. Ира увидела наконец Ванькиных родителей – если бы она не знала, что Алексей Злотников художник, непременно приняла бы его за артиста, так вальяжен и хорош он был, а когда взглянул на нее смеющимися черными глазами, чуть приподняв бровь, Ирочка залилась краской. Мама Вани поразила ее сиянием волос странного «лунного» цвета и вообще была необыкновенно молода и женственна, хотя почему-то все время норовила всплакнуть. И еще Ирочка поняла, что та ласковая теплота, что шла волной от Муси и Ваньки, – свойство всех Злотниковых, даже Стивена, который уж никак не мог быть их родным сыном. Постепенно Ирочка успокоилась – они с Ваней сидели рядом, держались под столом за руки, потихоньку переглядывались и улыбались друг другу, не замечая, что на них внимательно смотрит элегантная дама, сидящая напротив. Это была Юля. Она довольно долго присматривалась к влюбленной парочке, потом, улучив момент, что-то сказала Мите, кивнув на Ваньку.

Торжественное застолье уже перешло в вольное гулянье: гости разбились на группки, кто-то танцевал, в соседнем зале Леший устроил хоровод с младшими детьми. Потом Стивен сел за фортепьяно, но Ирочка этого уже не видела: возвращаясь из туалета, она наткнулась на старших Злотниковых – они стояли обнявшись у окна, Марина плакала, а Леший ее утешал. Ира обошла их стороной, потом оглянулась: те целовались. Надо же – Ира была поражена, – как любовники целуются! Она вспомнила свой поцелуй и глубоко вздохнула, но тут Ваня, выглянув из-за двери, схватил ее за рукав:

– Ирка! Давай сбежим!

И они сбежали. На улице шел противный мокрый снег, идти никуда не хотелось, но Ваньку вдруг осенило, что дома никого нет – вообще никого!

– А пошли к нам?

Ирочка обрадовалась – она была в тонких колготках и уже замерзла. Ни Ира, ни Ваня ни о чем «таком» даже не помышляли – просто посидим в тепле, поговорим, и никаких поцелуев. Слишком взрывоопасно. Посидели, поговорили, даже чаю попили. Ванька рассказал, кто такой Стивен, кто дядя Толя – Ира слушала, приоткрыв рот: ей казалось, она попала в сказку. Или в бразильский сериал, которые обожала смотреть мама. Ванька увлекся, включил компьютер, стал объяснять Ирочке про акции, дивиденды и фондовую биржу. Ира не понимала ни слова. Честно говоря, она почти не слушала: просто любовалась и улыбалась, глядя на то, как он хмурит брови, моргает, что-то говорит, кивает… Она готова была просидеть так всю жизнь.

Волосы на макушке у Ваньки были темно-русые, а пушок на щеках и над верхней губой – золотистый; кожа чистая, тоже золотисто-смуглая; твердые скулы и крепкая шея. Сильные, совершенно мужские руки, длинные пальцы быстро бегали по клавишам, а «мышка» просто тонула в его ладони. Ирочка попыталась представить, каков он без одежды, и тут же себя одернула, покраснев.

– Вань, а маленьким ты, наверное, совсем светлый был, да?

– Ага!

– Вань, а что ты будешь делать после школы? Тебе еще год остался?

– После школы? Дядя Толя меня в Лондон посылает учиться, я десятый экстерном окончу. Почему я занимаюсь-то столько! И еще английский.

– Так ты что, уже в этом году уедешь?

– Ну да, осенью, – совершенно спокойно ответил Иван.

На Иру обрушилась, как снег с крыши, такая чудовищная тоска, что она даже прикусила себе палец, чтобы не застонать. Осенью! Она опомнилась: «О чем я размечталась, о чем я вообще думаю – Ванька еще мальчик, Муся права! Ему надо учиться, у него своя распланированная жизнь, и я тут совершенно ни при чем…» Ира сидела, печально глядя на увлеченного Ваньку, и одновременно видела все это как бы со стороны – словно она сама, совсем взрослая, смотрела из далекого будущего на этих детей и говорила юной влюбленной Ирочке: «Беги! Спасайся! Ты осознала: он тебя вовсе не любит! Ваня влюблен, он хочет тебя, он сходит с ума от желания прикоснуться к твоим губам, он выпьет тебя до дна – и остынет. Займется своими делами, своим компьютером, своей фондовой биржей. А ты – любишь и будешь гореть всю жизнь. Ты – только маленькая глава в книге его жизни. Твоя книга – вся о нем. Беги, пока не поздно. Пока эта глава еще не дописана, а пару черновых листочков вполне можно скомкать и выбросить в корзину. Беги!»

«Все безнадежно…» – подумала Ира и попыталась вычесть Ваню из своей жизни: они встречались всего месяц, виделись только раз шесть или семь – правда, часами говорили по телефону. Без Ваньки ее жизнь сразу превращалась в ледяную пустыню. А если вычитать Ваню – тогда и Мусю, без которой Ирочка тоже не представляла своего существования: это будет уже просто полюс холода. Тогда надо переводиться в другой институт или вообще переехать в другой город и остаться совершенно одной на всю жизнь в этом царстве стужи.

«Я не хочу бежать!» – решила она. Пусть! Что будет, то будет. Лучше так, чем потом всю жизнь жалеть. «Я постараюсь, – думала Ирочка. – Я не буду на нем виснуть, подстроюсь к нему, стану необходима, как воздух, и он полюбит меня по-настоящему, он просто не сможет не полюбить! Подумаешь, Лондон. Есть телефоны, скайпы и самолеты, в конце концов. Надо только продержаться. Не торопиться, подождать, хотя бы до его восемнадцати, поэтому – больше никаких поцелуев. Мы будем просто… просто дружить…»

Тут Ванька повернулся, увидел ее волшебные глаза, глядящие на него с тоской и любовью, хотел было что-то сказать, но не смог – нагнулся к Ирочке и поцеловал ее маленький рот, доверчиво приоткрывшийся ему навстречу. Ванька совсем не был сентиментален и романтичен – по крайней мере, так про себя думал, но после того поцелуя в кино он всю ночь вспоминал Иркины губы, такие нежные, что сравнить их можно было только с лепестками цветка. Утром он, сам себе поражаясь, прикоснулся губами к лепестку – большой букет желтых роз стоял в комнате родителей: ощущение было абсолютно одинаковое. Точно, она – Фейри!

Вот и сейчас – вся кровь бросилась ему в голову. «Короткое замыкание! – успел подумать Ванька. – Это как короткое замыкание!» Разряд тока, удар молнии – и они уже летели обнявшись вверх по вертикальной темной шахте, вроде лифтовой, в окружении разлетающейся от них одежды: упорхнуло Ирочкино платье, Ванькина рубашка унеслась, размахивая рукавами, как белая чайка, тяжело ухнули вниз джинсы – вместе с трусами; рассеялись колготки, трусики и лифчик…

Очнувшись, Ванька увидел прямо под собой обнаженную Ирочку: маленькая грудь с нежно-розовыми сосками, белое горло, запрокинутая голова в ореоле спутанных темно-рыжих волос – Ирочка дышала приоткрытым ртом и не отпускала Ваньку, вздрагивая от малейшего его движения. Опираясь на руки, Ванька опять задвигался внутри ее, и Фейри, выгнувшись, беззвучно закричала.

Они долго лежали, не говоря ни слова. Потом, когда раздался звук открываемой входной двери и гомон детских голосов – это вернулась Скороговорка с Совятами, – они вскочили и лихорадочно привели себя в порядок. Ванька разведал обстановку, и они сбежали из квартиры, так и не попавшись никому на глаза. Оба молчали всю дорогу, но, выйдя из метро, Ванька взял Ирочку за плечи и заглянул ей в глаза. «Если он сейчас скажет что-нибудь вроде: «Прости!» – я застрелюсь», – подумала Ирочка и опередила Ваньку:

– Не переживай! Оно того стоило!

А когда через две недели у нее-таки начались месячные, с Ирочкой случилась небольшая истерика: она вдруг осознала, что хотела ребенка! От Ваньки, который сам еще ребенок! Иван смотрел на рыдающую Ирочку и не знал, что делать. Рыдала она в пустой аудитории мединститута, куда он проник через никем не охраняемый черный ход. Сам он испытал огромное облегчение от того, что все обошлось – две недели ему мерещились всяческие ужасы и семейные разборки. Честно говоря, Ванька не ожидал, что Ирочка воспринимает его настолько всерьез, и даже слегка испугался.

Все вокруг Ваньки с младенчества причитали: «Ах, какой красивый мальчик!» Он это просто ненавидел, и, став подростком, чего только не делал, чтобы как-то спрятаться: его любимой одеждой были куртки с капюшонами; он чуть не налысо состригал свои густые волосы, оставляя какие-то дурацкие косые челки. Однажды Марина застала его в ванной с ножницами: он размышлял, не обрезать ли слишком длинные – девчачьи! – ресницы, и Марина с трудом его отговорила. Потом нашел старую отцовскую шляпу и не расставался с ней. Когда Марина видела сына в этой шляпе, в невероятных ботинках с заклепками и с «фенечками» на руках чуть не до локтя, она тихо страдала. Наконец она взяла с Ваньки страшную клятву, что тот не станет делать ни татуировок, ни пирсинга. Господи, когда ж он повзрослеет!

Ваня давно привык к тому, что девчонки не дают ему прохода, и научился обходиться с ними сдержанно и слегка иронично, ускользая и не даваясь в руки: ни одна ему до сих пор особенно не нравилась, хотя кое с кем он слегка пообжимался в полутьме школьной раздевалки. Марина даже одно время сильно волновалась по этому поводу: «Почему он совсем не встречается с девочками? Вот отец в его годы!» Но Муся развеяла материнские сомнения:

– Мам, перестань. Все с Ванькой в порядке. Ему просто еще никто не нравится. Эти девчонки так за ним гоняются, ты не представляешь! Что ему остается – только от них бегать! Ничего, вот встретит кого-нибудь…

И Марина впервые задумалась о том, что красивому мужчине, наверное, гораздо тяжелее жить, чем красивой женщине – если он не бабник, конечно, а Ванька бабником как раз и не был. Когда женщина отбивается от нежелательных поклонников, это в порядке вещей, а когда мужчина вынужден бегать от назойливо пристающих женщин, это выглядит странно и даже смешно. Она помнила, как иной раз ярился Лёшка, не в силах избавиться от какой-нибудь навязчивой дамочки, так что Марине приходилось ему помогать.

И вот Ваня наконец встретил свою Фейри. Ирочка была такая кроткая, нежная, беззащитная и хрупкая, что Ванька то и дело на нее умилялся, особенно на забавные ушки! Он готов был носить Фейри на руках и любить до умопомрачения. Но стать отцом он решительно не был готов и клял себя за то, что не подумал о возможных последствиях. Но честно же – и не собирался! Правда, выплакавшись, Ирочка просила прощения и умоляла забыть все, что успела наговорить:

– Я просто перенервничала.

Но Ванька задумался и решил поговорить со Стивеном. Митя пытался ему что-то такое внушить по поводу Иры, но Митю Ванька не воспринимал в качестве советчика – выросли вместе, почти ровесники, а Стивен был старше и опытнее по женской части – с его-то обаянием! Они встретились в кафе. Выслушав путаный Ванькин рассказ, Стёпик только покачал головой:

– Ну, Ванька! Господи, и когда ж ты вырос?

– Что нам делать, Стёп? Я не могу, я все время только о ней и думаю. И она…

– Да это ясно.

– Ты не сомневайся, я все понял. Про ответственность и всякое такое! Я не знаю, как так вышло – вроде и не хотели.

– Не хотели! – Стивен засмеялся. – Вань, да вы сейчас только об этом и можете думать. А ответственность – она разная бывает. Ответственность за ребенка – это одно. Обеспечить, воспитать, это все понятно. Ну, случайно получилось, всякое бывает, да? Но ты понимаешь, что ребенок связывает мужчину и женщину навсегда? И ты, допустим, эту женщину не любил по-настоящему, или уже не любишь, или даже ненавидишь, но ты с ней связан. Она – мать твоего ребенка. И ничего с этим не поделаешь. Ты посмотри на папу и Риту!

– Стёп, а что тогда у папы произошло? Почему так все?

– Это тебе только папа может рассказать, я не стану. И еще есть ответственность за человека, за женщину, которая тебя любит, понимаешь? Бывают отношения, которые лучше не начинать, если ты не можешь ответить таким же чувством. Полно женщин, которым ничего особенного не надо, просто развлечься, легко и без сильных чувств. Ирочка твоя, боюсь, не такая. Это серьезно, понимаешь? Слишком серьезно для твоего юного возраста. Взрослей, пора уже.

Ванька вздохнул.

– А ты что думал? Ладно, я дам тебе ключи от квартиры. Только звони сначала – я там все-таки иногда появляюсь, и чаще всего не один. И предохраняйтесь! Ты знаешь как? Еще я советовал бы рассказать маме. Она поможет, и тебе, и твоей – как ты ее называешь – Фейри?

Но Ванька решил начать с Муси, это было проще. Пока он придумывал, как преподнести это все маме, а Муся размышляла, где же встречаются Ваня с Ирой, Марина опять улеглась, как всегда, под бочок к мужу и, положив руку на его теплый живот, слушала, как Лёшка дышит. Она была счастлива. Леший действительно храпел, но Марина легко заснула и спала так сладко и крепко, как ей ни разу не удавалось за последние полтора года – так сладко, что утром ей не захотелось вставать:

– Леш… можно… я еще… а-аа! Посплю…

– Можно! Спи сколько влезет.

– Ты там… поруководи… хорошо?

– Хорофо! – передразнил он Марину и поцеловал в нос. – Спи, маленький. Приходи в себя.

– Я долго буду спать! Как тогда, помнишь?

– Давай, сколько надо, столько и спи. Я присмотрю за хозяйством.

Вечером Леший пришел, поглядел и почесал затылок: то ли ложиться, то ли пойти на другую кровать, чтобы не тревожить? Марина, не открывая глаз, сонно произнесла:

– Ну что ты стоишь? Иди ко мне…

И вздохнула. Она была такая томная, расслабленная, жаркая и мягкая, что Леший упал в нее, как в облако. Они любили друг друга медленно, нежно и самозабвенно, сливаясь, как сливаются две реки, смешивая свои воды в единый поток. Леший потом сразу заснул, а Марина так толком и не просыпалась. Утром Алексей заставил ее встать и позавтракать. Марина выползла в халате, что-то пожевала, все время зевая до слез, и заразила всех остальных, так что на следующий день Лёшка принес ей завтрак в постель. Марина спала еще четыре дня, и Ванька, который больше не мог мучиться, решился рассказать все отцу – тот сначала отвесил ему подзатыльник, а потом долго воспитывал, хотя украдкой от сына и улыбался.

Марине же снились светлые и яркие сны, похожие на лоскутное одеяло. То одна, то рука об руку с Лешим, то в окружении детей она гуляла по каким-то райским садам, где на ветках цвели белые и розовые цветы, осыпая лепестки под порывами ветра, и одновременно зрели красные плоды; или брела по цветущему лугу среди порхающих бабочек и птиц. Вместе с Лешим плыли они в узкой долбленой лодочке по медленной осенней реке: Лёшка греб одним веслом, а Марина сидела напротив, и ее длинные волосы струились по воде бледным золотом. Снова она видела себя в теплой ладони земли и во сне думала: «Надо Лёшке рассказать, пусть напишет…» Потом в светлой и радостной картинке сна стала появляться какая-то тень: что-то маленькое и черное быстро пробегало, не давая себя рассмотреть, и Марина никак не могла понять: кошка это, собака или крыса? Вдруг она заметила это черное существо в правом верхнем углу картинки сна и осторожно пошла туда – наискосок по осеннему парку, где с деревьев опадали разноцветные листья немыслимой яркости: красные, желтые, оранжевые, даже синие! Приблизившись, Марина увидела большую черную ворону, которая деловито ворошила клювом кучку опавших листьев. Марина хлопнула в ладоши:

– Кыш!

Ворона подскочила, взмахнув крыльями, и закричала на Марину:

– Карр! Карр!

– Кыш! Пошла прочь!

Ворона опять взмахнула крыльями, но не полетела, а побежала, по-мультяшному быстро-быстро перебирая лапами и вытянув вперед голову. Марина поняла, что пора просыпаться: что-то тревожное было в этой нелепой вороне. Она навела красоту и выплыла на кухню, где взрослые пили чай. Было четыре часа дня – это Марина поняла сразу, время она всегда знала и без часов, но что за день, не понимала. Оказалось – суббота.

– Ой, как есть-то хочется!

Муся с Ванькой сразу забегали вокруг Марины, доставая что-то из холодильника, разогревая, подавая матери тарелки и ложки-вилки. Марина чуть усмехнулась – раньше она суетилась сама, а детям и в голову не приходило за ней поухаживать. Леший кивнул в сторону Вани и подмигнул Марине: «Все знает» – поняла она. Прибежала малышня, которая сразу полезла к Марине обниматься и тут же захотела и чаю, и супа, как у мамы, и котлету дай, и вот это, и пирожок, и это тоже хочу!

– Да вы только что полдничали! – заворчала Скороговорка. – Ну что за дети! Дайте маме поесть спокойно!

Поцеловав Совят в тугие щечки, Марина сунула всем по пирожку, а Лёсика посадила на колени:

– Кушай, детка! – Накормить Лёсика всегда было проблемой, а сейчас он вдруг запросил пирожок. – Знаете, что я придумала? Я хочу бал! На свой день рождения. Настоящий бал, с танцами! Как вы думаете? Нарядимся! Толя давно пристает, что мне подарить на юбилей, вот пусть и подарит нам бал. Что-то мне праздника захотелось.

– Ура! Бал! Мама, здо€рово! – Муся захлопала в ладоши.

– Это что, нам тоже придется наряжаться? – спросил Леший и потянулся за пирогом.

– Конечно! Ты мне так нравишься в смокинге! – Марина выразительно подняла бровь, а Леший усмехнулся.

– И мне, что ли, смокинг надевать? – с ужасом воскликнул Ванька.

– Обязательно! – Муся показала ему язык.

– Марин, а давай мы репетицию устроим? Давно мы что-то не пели.

И правда, после пожара еще ни разу не пели, не устраивали посиделок, а раньше очень любили: вдруг Леший ни с того ни с сего доставал гитару, дети кричали: «Ура, папа петь будет!» – и рассаживались прямо на полу, глядя на него с обожанием.

– А давайте. Завтра можно и сделать. Еще пирогов напечем, а то эти уже почти подъели. Как, Ксения Викентьевна? Муся поможет!

– И я помогу! – закричали в один голос Совята, которые обожали всякую праздничную суету.

– Ну вы-то наши главные помощники!

– И я, – тихо сказал Лёсик, глядя на Марину серыми печальными глазищами, и у Марины ёкнуло сердце: та тревожная тень из сна была связана именно с Лёсиком.

– Тетю Юлю с Митей позовем, да? – спросила Муся. – А дядю Толю?

– Да нет, Анатолия с Фросей пока не будем. Вань, а ты свою девочку пригласи, познакомимся поближе.

Ванька покраснел и опустил голову, а отец, выходя, взъерошил ему волосы.

– Мам, – Ванька жалобно посмотрел на Марину, – давай ты меня уже поругаешь, и все.

– А за что тебя ругать?

– Ну ты же знаешь!

– Да ладно, неохота мне. Тебя папа сильно ругал? Или в меру?

– В меру. Он… Мам, он мне про свой первый брак рассказал.

– Ах, вот оно что… Ты все понял?

– Понял. Папа сказал, что Рита теперь его крест на всю жизнь. Но мам, она же ему неродная.

– Не любишь Риту, да?

– А кто ее любит?

– Понимаешь, папа долго не знал, что Рита не его ребенок. Он очень сильно ее любил, очень. В детстве она такая милая была.

– Милая, как же. Меня от нее тошнит прямо. Она…

– Что? А-а! Неужели и с тобой заигрывала?

– Вроде этого. Дура!

– Ну ладно, Вань, бог с ней! А Иру пригласи на завтра обязательно, ладно?

– Мам, она застесняется. Она вас боится. Но я попробую уговорить. Я не сказал ей, что проболтался. А сейчас думаю: наверно, я нехорошо поступил? Не надо было вам рассказывать? Как-то… не по-мужски получилось.

– Молодец, что понимаешь. Есть такие вещи, которые касаются только двоих, это верно. Но у вас случай… неординарный. Да и потом – я же сама все узнала, без тебя. Так что ты не так уж и виноват перед Ирой. Ничего, разберемся. Не переживай.

Крест на всю жизнь… После пожара у Марины совсем не было времени на Риту, и она не сразу заметила, что та стала пропадать из дому – то на выходные, а то и на целую неделю. Она все так же мало занималась сыном, и все так же Марине казалось, что Рита Лёсика побаивается. Ему уже исполнилось семь, но по сравнению с крепенькими Совятами он казался чуть ли не четырехлетним. Заговорил поздно, зато сразу длинными правильными предложениями, напоминая этим маленькую Мусю, которая тоже вела серьезные разговоры, умиляя взрослых. Лёсик рано начал читать, и Марина только качала головой, глядя, как Совята, разинув рты, слушают крошечного Лёсика, читающего им «Чудо-дерево» Чуковского.

Лёсик рос с обостренным чувством справедливости и удивительной внутренней силой. С ним можно было разговаривать чуть не с самого младенчества: Лёсик внимательно слушал и говорил либо «да», либо «нет», и сдвинуть его с этого «нет» уже не удавалось. И это не выглядело простым упрямством. Лёсик был сложившейся личностью, и Марина видела его душу как нечто светлое и сияющее – странное живое существо, похожее на Винни-Пуха с крылышками, в отличие от Совят, души которых представлялись ей чем-то вроде детских резиновых мячиков – ярких, веселых, звонких, но пустых. Пока еще. Она даже жаловалась Юле, что Совята какие-то странные, хотя ничего особенно странного и неправильного Марина в них не видела.

– Да брось ты, – говорила ей Юля. – Они самые обычные дети, вот тебе и странно. Это все остальные у тебя неординарные. Особенно ваш Лёсик. А эти – обычные. Просто они близнецы, у них связь друг с другом сильней, чем с тобой. Такие уж самодостаточные дети получились.

Наконец проговорилась Ксения Викентьевна: оказывается, Рита в Петергофе завела роман с каким-то иностранцем, кажется англичанином, и даже исчезала на несколько дней, бросив Лёсика на Фросю. Марина стала выяснять: оказалось, действительно роман, но не с англичанином, а с голландцем, живущим в Германии, у которого бизнес в Петербурге, и он часто туда приезжает. Пользуясь тем, что Марине не до нее, а отцу тем более, Рита с головой погрузилась в личную жизнь. Так прошел год, и в августе, сразу после дня рождения отца, она запросилась в Петербург надолго – ее голландец приехал на полгода.

– Лёш, да пусть едет. Все равно от нее толку никакого, – сказала Марина. – Может, устроится как-нибудь.

И Рита умчалась, пообещав приезжать почаще – дорогу оплачивал Лёшка, хотя средства у Риты были: деньги за сдаваемую квартиру. Каждый раз, поскандалив, она уходила туда, забирая Лёсика, но не выдерживала и пяти дней, так что в конце концов возвратилась к Злотниковым. А квартиру стала сдавать. Сначала Рита честно приезжала из Питера раз в две недели, потом – раз в месяц: тискала Лёсика, задаривала его подарками, вываливала кучу своих новостей, без конца звонила по мобильнику и тут же уматывала обратно. Целовала на прощание сына и бежала по длинному коридору к входной двери, стуча каблучками. Лёсик спешил за ней, дверь захлопывалась у него перед носом, и он стоял, беспомощно опустив ручки. Марина подходила, сердце у нее просто разрывалось, а Лёсик поднимал на нее грустные глаза и спрашивал, показывая на дверь: «Мама?»

Марина брала его на руки и начинала рассказывать сказки про добрую и хорошую мамочку, которая очень-очень занята, но очень-очень любит своего маленького сыночка и скоро опять обязательно приедет. Лесик слушал, положив голову Марине на плечо, и вздыхал. Но добрая и хорошая мамочка «скоро» не приехала: ни в октябре, ни на Новый год, ни на Рождество. Сначала она еще звонила – Лёсик срывался с места при каждом телефонном или дверном звонке. Потом Марина попыталась сама поймать Риту, но та быстро бросала трубку или кричала, что ничего не слышит – связь плохая. Рита не появилась даже на день рождения сына, и, когда Марина завела привычную песню про хорошую и добрую маму, Лёсик закрыл ей рот своей маленькой ладошкой и серьезно сказал:

– Не надо. Она не приедет.

На воскресные посиделки Ирочка все-таки пришла – Муся уговорила, а Ванька съездил за ней и привез. Ира ужасно волновалась, но первым ее встретил Лёсик, который прибежал бегом, услышав, как хлопнула входная дверь, и с разбегу обнял Ваньку за ноги. Тот поднял малыша:

– Посмотри-ка, кто к нам пришел.

Лёсик серьезно разглядывал Иру, а она так и расплылась в улыбке:

– Ой, какой! Вань, это что – тоже твой братик?

– Ну, это сложно объяснить. Если коротко – да. Правда, братан?

– А ты, наверно, фея? – тихо спросил Лёсик, таращась на покрасневшую Иру.

– Не знаю… Вряд ли.

– Фея-фея! – подтвердил довольный Ванька и спустил Лёсика на пол. – Пойдем знакомиться, Фейри.

– Мама! – закричал Лёсик, уносясь по коридору, – мамой он называл теперь Марину. – Мама! Там Ваня фею привел! Только она без крылышков!

– Где твои крылышки, а? – серьезно спросил Ванька, быстро чмокнув Иру в макушку, но тут из кухни вышла Марина, вытирая руки о фартук:

– И что ж тут у нас за фея такая? Здравствуйте, Ирочка. Проходите. Хорошо, что решились прийти в наш сумасшедший дом. Вы не бойтесь, мы безобидные, хотя и шумные.

Марина с улыбкой смотрела на Ирочку, и та вдруг совершенно успокоилась и словно согрелась.

– Мама, правда ведь она – фея? – Лёсик с восторгом смотрел на Ирочку.

– Конечно. Настоящая фея. И крылышки есть, только они невидимые.

В кухне, куда вошла Ира, оказалось полно народу: Ксения Викентьевна, которая вытирала только что вымытые яблоки и мандарины; Муся, помахавшая Ире рукой, – она выкладывала на блюдо пироги с противня; а в стройной элегантной даме, грызущей морковку, Ира признала мать Мити, Мусиного жениха. Сам Митя, вооружившись штопором, открывал бутылку красного вина. Илюша понес было к выходу керамическую вазу с конфетами, но загляделся на Иру. Совята тоже ее откровенно изучали, даже подошли поближе, а Сонечка осторожно потрогала прядь Ириных распущенных волос и спросила:

– Мама, она девочка или тетенька?

– Сонечка, ну что ты такое говоришь! – заволновалась Скороговорка, но тут встрял Санька:

– Девочка, не видишь, что ли! Давай, ты будешь моя девочка? – Он протянул ей большое красное яблоко, чуть надкушенное. – Вот, возьми! Оно вкусное!

Все засмеялись, Ира опять покраснела, а Ванька, который стоял у Иры за спиной, погрозил Сане пальцем и грозно сказал:

– Но-но, это моя девочка. Ишь ты, от горшка два вершка, а туда же.

И тут наконец появился Леший. Он оглядел всех, подмигнул обернувшемуся на него Ваньке и сказал таким бархатным голосом так, что Марина закатила глаза:

– Ирочка, здравствуйте, деточка.

Он нагнулся и галантно поцеловал ее маленькую ручку. Потом выпрямился и спросил у Марины, но ладошку так и не выпустил:

– Дадут мне сегодня пирогов или нет?

Ира жалобно покосилась на Ваньку.

– Папа! – строго сказал он отцу.

А Марина ласково, но с легкой угрозой в голосе добавила:

– Лёша, не смущай девочку.

Леший засмеялся и отпустил Ирочку, которую тут же подхватил Ванька:

– Пойдем, сейчас у нас пикник будет.

– Пикник?

– Ага, на ковре. Увидишь.

В самой большой комнате – в спальне Марины и Алексея – раздвинули перегородку и устроили множество уютных мест для посиделок: на обеих кроватях, на креслах и прямо на полу, натащив подушек и мягких пуфов из детской. Кругом стояли блюда с пирогами, печеньями и бутербродами, вазочки с конфетами и фруктами, разные соки и несколько бутылок красного вина, а в конце комнаты торжественно сиял начищенными боками большой самовар с трубой, выведенной в оставшуюся от мастерской вытяжку – Леший привез для него два мешка сосновых шишек из деревни, еще до пожара.

Пока все суетились, заканчивая приготовления, Лёшка с Мариной, оставшись вдвоем на кухне, шептались, обсуждая гостью, и Леший, откусив сразу полпирога, сказал с набитым ртом:

– Шлушай, она такая маленькая!

– И не говори. Ну, что ты на ходу! Сейчас уже начнем.

– И как наш здоровяк с ней справился? У нее ведь и… и все, наверно, маленькое?

Марина треснула мужа полотенцем:

– Лёш, как тебе не стыдно, а? Девушка твоего сына, а ты о чем думаешь?

– Марин, да я ж чисто теоретически! Я ж ничего такого!

– Иди уже, теоретик! На, неси пироги. Да не съешь все по дороге! – ругая мужа, она сама как раз думала о том же: и как это у Ирочки с Ванькой все получилось – при такой разнице в росте?

Наконец расселись кто куда, а дети бегали на посылках, разнося взрослым пироги и прочие закуски. Ваня с Ирой сидели рядом, с другого бока к Ире пристроился Лёсик, Ирочка обняла его и поцеловала: до чего же трогательный мальчик, просто чудо! Ксения разливала чай для желающих, а Юля с Мариной пили красное вино.

– Марин, я выпью глоточек, а? Для куража?

– Ну ладно, только не увлекайся. – И Марина сама налила ему полбокала. Он скроил жалобную физиономию – обижают, мол! – выпил и взял гитару:

– Ну что? Концерт по заявкам? Марин, или, может, мы с тобой начнем?

– Лёш, да ты что, я еще мало выпила. Потом, попозже.

– У папы слух абсолютный, а мама не фальшивит, только когда выпьет немножко, – сказал Ванька на ухо Ирочке и наскоро поцеловал ее, пока никто не видел. Ирочка взглянула на него с обожанием. Но Марина видела, хотя и не смотрела. Видела – и сердце ее болезненно сжималось: она узнавала в Ирочке себя, свою безумную зацикленность на Лёшке, свою зависимость от него. Марина видела, что Ваня совсем не так трепетно относится к девушке, как в свое время его отец относился к ней – влюблен, да. Но и только. «Слишком молод, – думала Марина, Душа еще не созрела. Да, не так просто все будет…» Тут Леший ударил по струнам и так лихо раскатился голосом: «Живет моя отрада в высоком терему! А в терем тот высокий…»

Марина, смеясь, сказала, Юле:

– Ты посмотри, как хвост распустил. Это он перед Ванькиной девочкой выпендривается.

– Прелестная девочка. Только, боюсь, будут сложности.

– Да я уж вижу.

– Митя мой с Ванькой говорил, предупреждал, просил быть поосторожней. Очень влюблена, страшно прямо. Как бы они…

– Юль, уже.

– Да ты что? Не беременна, нет?

– Говорят, нет. Ладно, будем как-то разруливать. Что ж теперь делать.

А Ванька в это время объяснял Ирочке, что это Мусина песня. Папа всегда поет для каждого свою. А отец как раз завел новую:

– Ксения Викентьевна, ваша любимая! Муся, давай!

Маруся подсела к отцу, и они запели на два голоса:

«Глядя на луч пурпурного заката, стояли мы на берегу Невы, вы руку жали мне, промчался без возврата тот сладкий миг, его забыли вы…»

У Маруси был грудной теплый голос, как бы женский вариант отцовского, и пели они слаженно, очень красиво, одинаково поводя бровями и глядя друг на друга одинаковыми черными глазами.

– Какой у тебя отец! Влюбиться можно. – Ирочка смотрела на Алексея с восторгом.

– Да, орел! Это он сейчас немножко сдал, после инфаркта…

– Ты так на него похож! Хотя он черный, а ты светлый, но похож! А ты не поешь?

– Нет. У меня ни голоса, ни слуха. Вон, Муся поет, хватит с нас.

Но пела, как оказалось, не только Муся.

– А сейчас – сюрприз! Вернее, два. Сначала – Юля. Давай!

Юля легко поднялась с диванчика и села рядом с Лёшкой. Марина изумилась: Юля еще никогда не пела одна, всегда только подпевала. Леший сыграл вступление, кивнул – Юля, прикрыв глаза, начала:

«Он говорил мне, будь ты моею, и стану жить я, страстью сгорая…»

Марина одобрительно покивала головой, догадавшись, что Юля с Лёшкой спелись в мастерской при галерее – Леший всегда пел, работая. Голос у Юли был не сильный, но красивый – она скорее выговаривала, чем пела, но очень чисто попадала в мелодию. Леший вторил ей. Они закончили под аплодисменты, а Митя громко и заливисто свистнул. Юля шутливо раскланялась и уселась рядом с Мариной, которая ее расцеловала.

– Подожди, что сейчас будет.

К отцу вышла Сонечка. Отец кивнул ей, заиграл, и Сонечка так широко и раздольно разлилась своим еще детским, но очень сильным и звучным голосом, что все просто ахнули:

«На Муромской дорожке стояли три сосны. Я с миленьким прощалась до будущей весны!»

Сонечка пела очень серьезно. Маленькая, крепенькая, с двумя торчащими косичками, она стояла, расставив ножки и выпятив животик – взрослые вытирали слезы от смеха, но поражались:

– Голос-то какой, голос!

– Прямо Русланова!

– Ну, девка! Молодец!

Леший сиял – это он подготовил с Сонечкой сюрприз для мамы.

– Песню она сама выбрала, – шепнул он смеющейся Марине, пока Сонечка, переходя от одного слушателя к другому, получала заслуженные похвалы и поцелуи. Подошла и к Ирочке, та тоже ее расцеловала в жаркие щечки. Тут же прилез и Саня: «А меня? И я хочу!» Пришлось целовать и Саньку.

– Тсс! Тихо!

Леший заиграл проигрыш, и Ваня прошептал Ирочке:

– Сейчас мама петь будет. Это их с папой песня, особенная. Еще одна есть, папа поет для мамы, но редко. Не знаю, будет ли сегодня…

Марина повернулась, чтобы видеть Лешего. Она улыбалась и качала головой: «Ой, не вытяну!» Они пели, глядя в глаза друг другу, свое коронное «Утро туманное», вспоминая, как всегда, тот день, когда впервые осознали, как сильно любят друг друга. Ирочка смотрела, замерев: что-то происходило между ними, непонятное, но ощутимое всеми присутствующими – словно возникло и тихо разгорелось слабое сияние. И вдруг Ирочка догадалась: «Они же разговаривают! Глазами! Без слов».

– Ну да, разговаривают, – подтвердил Ванька: оказывается, Ирочка произнесла это вслух. – Они такие, особенно мама. Умеет без слов. И всегда все знает. Она у нас особенная.

– Как это?

– Трудно объяснить. Ты сама поймешь, потом.

– Вань, а сколько лет они вместе? Лет двадцать? Если Мусе восемнадцать?

– Ну да, наверно. А что?

– Двадцать лет, а как молодожены. Ты посмотри!

Романс закончился, но Леший с Мариной еще смотрели друг на друга, потом Марина взяла его руку и поднесла к губам, а Леший обнял ее и поцеловал.

– Руку ему целует! – Ира была потрясена: впервые в жизни она ощущала чужую любовь как какое-то физическое явление, как жар от костра или солнца.

– Ой, слушай! Папа все-таки будет это петь!

Леший закрыл глаза, а Марина села так, чтобы никто не видел ее лица:

«Ландыш, ландыш белоснежный, розан аленький… Каждый говорил ей нежно: «Моя маленькая!»

Марина замерла, улыбаясь сквозь слезы: это была их с Лешкой песня – именно так он признался ей в любви! Первую Лёшкину выставку праздновали… Когда ж это было? Двадцать три года назад! Марина вспомнила, как сидела за столом рядом со своим тогдашним любовником, Вадимом Дымариком, а Леший пел, глядя ей в глаза: «Каждый говорил ей нежно: «Моя маленькая! Ликом – чистая иконка, пеньем – пеночка… И качал ее тихонько на коленочках…» Алексей пел, а Марина обмирала от любви, так неожиданно обрушившейся на них. Пять лет! Пять долгих лет пришлось им идти к общему счастью! И сколько всего уместилось в эти страшные пять лет: смерть матери Марины и смерть Вадима, в которой она считала себя виноватой. Развод Лешего и добровольный отказ от ребенка, который оказался чужим, а ведь Лёшка безумно любил Риту… Лешкино пьянство и ее попытка самоубийства. Они спасли друг друга, вытащили из черного омута, построили свой дом, такой надежный и уютный! Дом, который чуть было не рухнул из-за измены Лешего. Пока Алексей пел, вся жизнь пробежала перед глазами Марины. Наконец затих последний звук гитары. Все молчали. Леший тихо сказал:

– Концерт окончен, артисты устали! – И притянул к себе Марину, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Ксения Викентьевна засуетилась, руководя Совятами, собирающими остатки «пикника», Муся с Митей помогали. Юля подошла к Злотниковым и обняла сразу обоих, прощаясь. Ванька увел Иру к себе. Она задумчиво на него смотрела, потом вдруг сказала:

– Вань, я подумала: давай расскажем все твоей маме. А то как-то… нечестно.

Ванька вздохнул:

– Фейри, ты только не сердись, но она уже знает.

– Знает? – ахнула Ирочка и прижала ладони к щекам. – Знает! Ты все растрепал. Какой ужас!

– Ну подожди, подожди! Нет никакого ужаса! Ты же видишь, как они тебя приняли, и мама, и папа. Ты им нравишься.

– И папа знает? Боже, что они обо мне думают! Какой позор… Зачем ты?..

Глаза ее налились слезами, и Ванька не выдержал – обнял и посадил на колени:

– Ну не надо, не плачь. Послушай. Мама сама узнала, она умеет. Я же говорил, она особенная. Она мысли читает. Не все время, но может. А папе я сказал, потому что мама все равно бы ему рассказала, а так я сам. Ну, что я бы за маму прятался, это не по-мужски.

– Мысли читает? – с ужасом переспросила Ирочка. – Все мысли? И мои?

– Да нет, не все. Ну, в общем, я переживал слишком сильно, она и услышала. Нечаянно получилось. Ир, оно и к лучшему! А то я так замучился! Ты не бойся, мама все понимает.

Незамеченная ими мама, которая все понимала, стояла в дверях и смотрела с улыбкой на то, как Ванька утешает Ирочку:

– Ну что, дети? Поговорим?

Ирочка ойкнула и быстро слезла с Ванькиных колен.

– Ирочка, не ругайте Ваню, я и правда сама все узнала. Давайте-ка мы с вами немножко побеседуем – по-своему, по-девичьи, а Ваня пока погуляет, ладно? Иди, Вань, не волнуйся, все будет хорошо.

Ваня ушел. Ирочка испуганно моргала, глядя на Марину, а та внимательно ее разглядывала, потом протянула руку и положила ладонь ей на лоб:

– Не бойся! Можно на «ты»? Я посмотрю немного, хорошо? Ты разрешишь? Я не пойду глубоко.

Ира не очень поняла, что собирается делать Марина, но кивнула. От лежащей на голове ладони шло ровное тепло, обволакивая мягким облаком измученную душу Ирочки – девочка успокоилась и расслабилась, а когда Марина отняла ладонь, невольно потянулась следом. Они смотрели друг на друга – Марина задумчиво, а Ира с ожиданием. Марина зашла гораздо дальше, чем обещала, и увидела очень много. И там, в самой глубине Ирочкиной души, где пряталась ее любовь к Ване, Марина спросила:

– Ты сильно его любишь?

– Да!

– Так сильно, что готова умереть за него?

– Да.

– Так сильно, что готова отказаться от него – ради него?

– Да.

И Ира тут же забыла об этих страшных вопросах. Марина отдавала себе отчет, что действует в духе Валерии, что сейчас собирается принять решение за Ваню и определить его будущее, но ничего не могла с этим поделать – она была матерью и, как всякая мать, считала: «Я лучше знаю, что нужно моему сыну». Эта девочка Ване подходит. Она окружит его такой же любовью, в какой он вырос. Она будет ему всем: любовницей, женой, другом и матерью его детям – да и ему самому, потому что Ванька из тех мужчин, которым всегда нужна мать.

– Ну что ж, я вижу, ты все правильно понимаешь про себя и Ваню. Не ожидала.

– Я знаю, Ваня меня не любит. То есть, любит, конечно, но…

– По-своему, – усмехнулась Марина. – Да, ты права. Но это сейчас. Он просто очень молод, понимаешь? Физически развит, а душа совсем мальчишеская, глупая. Инфантильный очень. Не знаю, почему. Может, я слишком опекала их с Мусей…

– Но Муся такая взрослая!

– Мусе эта взрослость очень тяжело далась, не дай бог тебе такое испытать. Ты не переживай – у вас с Ваней все еще может получиться.

– Правда?

– Но много труда. Для тебя. Да и для Ваньки, конечно. Я помогу: ты мне нравишься, у вас с ним хорошее сочетание. Давай прямо сейчас я немного с тобой поработаю? Ничего особенного: надо тебя как-то поддержать, укрепить. А то ты очень слабенькая. Болеешь часто, да? И приходи к нам почаще, мы с тобой будем заниматься потихоньку. До Лондона время есть. Ну ладно, ладно! К тому времени ты уже не так болезненно будешь это переживать. А летом мы тебя в деревню заберем, там хорошо, поправишься немного. Ты родителям не рассказывала? Надо рассказать. Мы встретимся с ними, поговорим. Я вижу, ты папу больше боишься? Ничего, обойдется. Ты пока не говори, сколько Ване лет. Скажи, мы их в гости приглашаем. Устроим вам с Ванькой помолвку.

Марина с улыбкой смотрела на Ирочку, которая просто расцветала на глазах, а потом кинулась Марине на шею.

Часть 4

Страсти по Рите

В середине марта неожиданно приехала Рита. Марина привела Совят с занятий и услышала Ритин голос, доносящийся с кухни, – вошла, села рядом с мрачной Скороговоркой и насупившимся Лёсиком. Рита трещала без умолку, перепрыгивая по своей всегдашней привычке с одного на другое – хорошенькая, длинноногая, шикарно одетая, возбужденная. Марина никак не могла понять, что Рита пытается им сказать, а Лёсик сразу догадался.

– Я никуда с тобой не поеду! – произнес он звонким голоском, прервав мать на полуслове.

Тут и Марина наконец сообразила: Рита собирается забрать Лёсика и уехать с этим своим голландцем в Германию на целый год. Рита махнула на Лёсика рукой:

– Да кто тебя будет спрашивать.

– А не мешало бы спросить, – сурово сказал Леший, уже некоторое время стоявший в дверях и слушавший разговор.

– Папочка! – Рита сунулась было к отцу с поцелуями, но Алексей отстранил ее и сел к столу, по пути погладив Лёсика по голове:

– Я говорю, не мешало бы спросить у сына, хочет ли он ехать с тобой.

– Папа, да он маленький. Что он понимает?

– Он прекрасно все понимает. Алёша, мальчик, скажи: ты хочешь поехать с ней?

– Нет, папа, – твердо выговорил Лёсик и взял его за руку. – Я не хочу никуда ехать с Ритой. Я хочу остаться с тобой и мамой Мариной. Я тут живу.

В наступившей после этих слов страшной тишине было слышно только, как шумно дышит, хватая ртом воздух, потрясенная Рита. Она вскочила и завизжала:

– Это ты! Это ты, ведьма проклятая, настроила сына против меня! Ты отняла у меня папу, а теперь хочешь и ребенка отнять! Я этого так не оставлю!

Тут одновременно произошло сразу несколько событий: Марина сунула Лёсика Скороговорке: «Уведите его, быстрей». И Скороговорка, зажав мальчику уши, побежала с ним к выходу, а Марина кинулась к мужу. Но не успела – Леший вскочил, развернул к себе Риту и отвесил ей такую мощную пощечину, что у той носом пошла кровь.

– Вон! Вон из моего дома! – произнес он таким страшным голосом, что даже у Марины побежали по спине мурашки, а потом заорал: – Как ты смеешь, дрянь, своим грязным языком святое поганить! Да ты Марине ноги целовать не достойна! Шлюха! Сначала мать твоя из меня кровь пила, теперь ты.

В дверях толкались Муся, Ванька и Юля, прибежавшие на Ритин визг. Ванька с Мусей изумленно переглянулись: Леший ужасно матерился, а они за всю свою сознательную жизнь ни разу не слышали от отца ни одного «черного» слова, и самым страшным его ругательством было загадочное: «Ёж твою медь!» Сейчас же он так ругался, что Ванька, слегка все-таки продвинутый в этом вопросе, замер с открытым ртом. Юля, которая привезла Лешего из галереи и зашла поговорить с Мариной и Мусей, быстрей всех сообразила, что надо делать: она подхватила Совят, тоже примчавшихся на крик, и увела их в детскую, где уже сидела полуобморочная Ксения с бледным, но на удивление спокойным Лёсиком. Марина силой повела Лешего к выходу:

– Муся, быстро – отцовское лекарство. И влажные полотенца, холодные, давай! Вань, держи Риту! Только не выпускай ее из квартиры! Сможешь?

– Да легко! – сказал Ванька, толкнул рыдающую в голос Риту на стул и придвинул стул вплотную к столу, а руки свои положил Рите на плечи. Рита, плотно прижатая к столу, дернулась, но Ванька держал крепко. Марина притащила рычащего и упирающегося Лешего в спальню, усадила на кровать. Муся подала чашку с лекарством, Лёшка оттолкнул Маринину руку, и чашка покатилась по полу.

– Муся, накапай еще! – Марина схватила с прикроватной тумбочки лампу-ночник, выдернув ее из розетки, и сунула Лешему в руки:

– На, разбей!

– Что ты из меня дурака делаешь, мать твою! – он шваркнул лампу в угол, только осколки брызнули, а Муся испуганно присела.

– Не матерись, тебя дочь слушает, – Марина взяла его за голову и посмотрела прямо в глаза: – Я тебя не затем с того света вытащила, чтобы ты сейчас у меня на руках помер. Быстро выпил лекарство! Ну!

Голос у нее был пострашнее Лёшкиного. Он свирепо глядел на жену налитыми кровью глазами, но лекарство выпил. Марина и Муся засуетились вокруг Лешего, раздевая и укладывая:

– Мусь, подушку ему повыше. Ноги совсем ледяные! Там носки в ящике достань. И грелка где-то была. Так, спокойно. Куда ты собрался?

– Пусти ты меня! Что вы меня как сумасшедшего держите! Надо мне, пусти…

Марина пошла с ним – Лёшку вырвало, но зато сразу стало легче, и он покорно позволил себя уложить. Марина размяла ему затылок, шею и плечи, Муся растерла ноги.

– Мам, может, папе укол сделать?

– Да не надо мне никаких уколов…

– А ты вообще молчи. Я думаю, не стоит. Я «посмотрела» – предынфарктного состояния нет, просто у него давление подскочило до потолка, сейчас я потихоньку снижу, а то резко нельзя.

Теперь Марина четко представляла, что именно происходит с мужем и что надо делать – не зря же три недели болталась с ним в больнице, да и Муся уже подначиталась медицинской литературы. Через пятнадцать минут Леший уже дремал. Марина поцеловала его в лоб и встала:

– Ну вот, получше. Давление еще немного сползет. Муся, ты посиди с папой, ладно? А мне надо Ритой заняться, не может же Ваня вечно ее держать.

– Мам, а вдруг?

– Детка, все обошлось, я же вижу. Не бойся. Когда проснется, померяй все-таки давление. И отвлеки его. Поговори о чем-нибудь радостном, хорошо?

Марина заглянула в детскую, где приободрила Ксению Викентьевну и пообнималась с Совятами, а Лёсика взяла на руки и поцеловала:

– Не бойся, никуда ты не поедешь. Все будет хорошо.

Юлю она увела с собой: «Поможешь мне, ладно?» – отправив ей на смену Ваньку. Рита попыталась было встать, но не получилось: теперь ее держала сила Марины. Выглядела Рита устрашающе: нос и щека распухли, под глазом наливался синяк. Вся в крови и слезах, она глядела на Марину волчонком. А когда Марина подошла к ней с мокрым полотенцем, испуганно задергалась.

– Да сиди ты спокойно. Я тебе помочь хочу.

Она осторожно повела рукой над Ритиным лицом, остановила кровь, убрала опухоль и синяк, потом потрогала нос – да нет, не сломан, слава богу! Один зуб шатался, но ничего, поправимо. И вытерла ей лицо. Теперь ничего, кроме закапанной кровью блузки, не напоминало о пощечине.

– Юль, ты посмотри только, как она недовольна, что нос не сломан и зубы не выбиты. А знаешь, почему?

– Почему?

– А потому что больше нет никаких следов побоев.

– Каких еще побоев? Эта затрещина – побои?

– Ну да! Она же на нас в суд подавать собралась.

– Иди ты! – удивилась Юля. – А на что именно?

– Как на что? Мы же у нее ребенка украли! Еще избили заодно.

– Марин, она что, совсем дура? Слушай, я что-то на нервной почве проголодалась. Можно, съем чего-нибудь?

– Да что хочешь. Посмотри там. А Рита – дура, конечно. Но хитрая. Ты только представь, какие заголовки будут в желтой прессе: «Известный художник»… Нет – «Знаменитый художник и его жена-экстрасенс украли ребенка у приемной дочери, многообещающей молодой писательницы». Она уже видит себя в передаче у Малахова.

– Ишь ты. Сообразила. А что, она и правда писательница? – спросила Юля, вгрызаясь в кусок тушеного мяса, выловленный из кастрюльки. – Как вкусно, Марин! Не хочешь?

– Нет, я лучше тортик доем.

Марина достала из холодильника остатки шоколадного торта на блюдечке. Они с Юлей разговаривали так, как будто никакой Риты на кухне вообще не было, а та испуганно переводила взгляд с Юли на Марину и обратно.

– Конечно, писательница! Ты не знала? Практически Франсуаза Саган!

– А что она написала?

– Порнографический роман.

– Сильна!

– Представляешь, что придумала? – Марина облизала ложечку. – А то, что у отца от первого же заголовка инфаркт будет, ей наплевать. Всего два человека во всем мире ее любили – отец и сын, а она сумела обоих против себя восстановить.

– А ты?

– Я-то? Я никто и ничто. Проклятая ведьма, вот я кто. А то, что ее сына выкормила и вырастила, что от папочки ее прикрывала, это так и надо. Лёшка и половины не знает, что она вытворяла.

– Марин, да какой суд, ты что. Ее же любой суд в два счета материнских прав лишит: полгода собственного ребенка не видела. Адвоката наймем, Свешниковы нас поддержат – куда ей против нас! А зачем ей, кстати, вдруг ребенок понадобился?

– А она хочет на Лёсика своего голландца поймать! Он на ней жениться что-то не собирается, да и зачем? Спать с ней и так можно, еще и переводчица бесплатная. Он же видит, что она за штучка. У него пару лет назад ребенок умер – какое-то редкое генетическое заболевание, а он детей очень любит. С женой он расстался, вот Рита и придумала план. Кто ж против нашего Лёсика-то устоит!

– Надо же. Откуда ты знаешь про голландца-то – «видишь»?

– Ну да. Она знает, а я «вижу» это. И никакие адвокаты и суды, Юль, нам не понадобятся, никакие Свешниковы. Она забыла, с кем дело имеет, хотя сама меня ведьмой обозвала. Вот и буду действовать как ведьма. Смотри, она думает, я ее сейчас в жабу превращу. Перестань трястись, противно.

Рита, которая действительно тряслась крупной дрожью, так что лязгали зубы, замерла.

– Послушай меня, девочка, – Марина говорила спокойно, почти ласково. – Если ты хочешь войны, ты ее получишь. Я за свою семью любому горло перегрызу, а ты больше не член нашей семьи. Это случилось, когда твой сын от тебя отказался. А война будет такая. Я сейчас скажу тебе: «Встань, Рита!» – и ты встанешь…

Рита на самом деле вскочила со стула и вытянулась по стойке «смирно».

– Да сядь ты!

Рита села.

– Еще команды не было. Это я тебе просто план боевых действий объясняю. Так вот, ты встанешь, переоденешься, подкрасишься, и мы с тобой поедем к нотариусу, там ты добровольно подпишешь все бумаги, какие нужно, чтобы оформить отказ от ребенка. В ясном уме и твердой памяти, как говорится. И еще радоваться будешь, что легко отделалась. А когда выйдешь от нотариуса, тут же забудешь, что у тебя вообще был сын. Нас тоже всех позабудешь – и кто мы такие, и где живем, поняла? Это если ты себя хорошо вести будешь. А если плохо…

Рита опять затряслась, и даже Юля выглядела изумленной.

– А если плохо, ты забудешь, кто ты сама такая. Будешь стоять посреди Тверской – без памяти, без денег, без документов. Как думаешь, долго ли ты, такая сладенькая, там простоишь? А когда ты очнешься в каком-нибудь борделе в Турции, поздно будет думать о судах. Поняла?

Рита взвыла и задергала ногами, пытаясь сбежать, но не получалось. Марина с интересом ее рассматривала:

– Так что? Будем воевать? Нет? Я так и думала. Тогда сейчас на счет «три» ты встанешь, пойдешь в ванную, примешь душ, потом ляжешь спать и проспишь до утра. А там посмотрим, раскаялась ты или нет. Раз, два, три!

Рита встала и вышла из кухни. Юля уважительно покачала головой – надо же. И взяла себе еще кусок мяса. А Марина с сожалением посмотрела на пустое блюдечко – больше тортика не было.

– Марин, а ты и правда могла бы такое сделать?

– Да ты что! Я и не собиралась. Это так, попугать. А то она уж слишком зашлась.

– Да я поняла, что не собиралась. Но вообще – могла бы?

– Не знаю. И не пробовала никогда.

– Я все хотела спросить: а что ты тогда сделала? Ну, с Аркашей? Тоже попугала?

– Ну да. Вроде того.

Марина невольно поежилась: она не любила вспоминать ту давнюю историю, но сейчас у нее перед глазами так и встал трясущийся Аркаша с безумными глазами. Еще бы ему не трястись после жуткой картинки, которую показала ему Марина: Юля лежит в ванне, запрокинув голову и свесив через бортик мраморно-белую руку со вскрытыми венами. На самом деле Юля находилась в больнице и приходила в себя после операции: ей удалили небольшую опухоль. Марина прислушалась к себе: сейчас не было ничего похожего на то состояние, в котором она пребывала после истории с Аркашей. «Конечно, во мне же ненависти сейчас не было, – подумала она, – я жалела Риту, эту дурочку. Ярость была из-за Лёшки, а ненависти не было».

– Юль, а ты ведь поговорить хотела? – спросила Марина.

Юля отмахнулась:

– Да ладно. Тебе не до меня.

– Мне всегда до тебя, ты знаешь. Что случилось?

– А я все думаю: когда ж ты заметишь?

– Да я давно заметила. Завела тайного возлюбленного? Кто он?

– Ну, он вполне симпатичный. Мы уже год встречаемся.

– И молчит ведь, как партизанка!

– Марин, так нечего особенно рассказывать. Встречаемся у него раз в неделю – мне нравится, что без особенных сложностей. Романтики никакой нет. Хороший секс, и все. Так что он не возлюбленный, а любовник.

– И что, тебе этого достаточно?

– Да, достаточно. Марин, обожглась я на любви, не хочу больше. Меня все устраивает, правда.

– А его?

– А что? Чем ему плохо? Нормально все, не переживай.

– Юль, приведи его. Я посмотрю.

– Не знаю. Я подумаю.

– Подумай. Но я вижу – ты его любишь.

– Марин, я прошу тебя! Не надо об этом.

– Хорошо, не буду.

Марина увидела в Юлиной душе и любовь, и страх перед любовью, и смятение, и жалость, и тоску… Ладно, потом! Сейчас действительно не до Юли с ее таинственным любовником. Позже, когда Марина вспоминала этот безумный день, он казался ей чем-то похожим на день пожара, когда она так же металась, пытаясь успеть везде и помочь всем одновременно. Только не было прежнего страха и неуверенности – сейчас Марина твердо знала, что справится.

Сначала Марина вернулась к мужу. Лёшка не спал – разговаривал с Мусей. Выглядел он получше, и Марина отправила Мусю к Совятам:

– Отпустите Скороговорку отдыхать, ладно? А то она сегодня замучилась. А вы с Ваней младших уложите через полчасика. Справитесь? Искупать надо. Ты молодец, детка! Очень хорошо помогала.

– Настоящий врач, – улыбаясь, сказал Лёшка. – Давление мне меряла, пульс проверяла, «мышите – не мышите» говорила! Как большая!

– Ну, папа! Я уже и так большая.

Марина прилегла рядом с мужем:

– Как ты?

– Ничего. Прости, что…

– Лёш, перестань. Сейчас опять начнешь про свой крест. У нас все общее. Зря я столько времени в стороне стояла – давно надо было ею заняться.

– Марин, скажи, почему? Почему из милых девочек такие вот стервы вырастают? Вылитая мать!

– Лёшечка, в ней есть кое-что материнское, но она другая. Все можно поправить, еще не поздно. Я займусь.

– А где она?

– Спит у себя в комнате. Ты что, думал, я и правда ее выгоню?

– Не знаю, что я думал. Марин, я видеть ее не могу.

– И не надо. Оставь все мне, я разберусь. Лёшечка, а что я хотела тебе сказать… Только сейчас осознала: а ведь это Рита нас с тобой свела. Тогда, на выставке.

Леший повернулся, чтобы видеть лицо Марины:

– Помню. Да, верно! Но мы бы с тобой все равно встретились, и без Риты.

– Конечно! Но знаешь, что произошло? Я сначала раскрылась для Риты, потом для тебя. Я всегда очень замкнутая была – девочка в футляре, помнишь? Мне самой с незнакомым человеком заговорить? Да никогда. А с тобой сразу на «ты». Я ведь тогда мечтала о ребенке. Думала: ладно, пусть Дымарик не женится, но хоть ребенок будет. Так же, как ты верил, что Рита – оправдание твоей жизни, так и я оправдание себе искала. И как раз накануне узнала, что от Вадима ребенка быть не может. А на выставке – твоя девочка! Когда она меня ручонками обняла, я вся ей распахнулась. Просто изошла любовью. И тут ты, как ее продолжение. Вернее, наоборот, но не важно.

– Я понял.

– И когда эта молния между нами проскочила, я смогла ее воспринять. А так – тебя бы одного шарахнуло, и все, а я бы не почувствовала. Ты эмоциональный, открытый, восприимчивый, а я всегда была как в камень одета. Помнишь, в деревне перед омутом? Примерно так.

Леший задумался.

– Лёш, она не злая. Она просто глупая. Это не Кира, Рита попроще устроена. Ей мать мозги замусорила, конечно. Но все поправимо, поверь мне.

– Марин, я не могу ее простить так сразу. Не могу.

– И не надо. И хорошо, что не простишь. Ты просто… отмякни слегка. Ладно? А поесть не хочешь, а то не ужинал.

– Да нет, неохота. Ладно, ангел ты мой, я постараюсь… отмокнуть.

– Отмякнуть, дурачок! Значит, стать мягче.

– Мягче! Я твердый, как сталь. Это ты у нас… мягонькая такая…

– Так, смотрю, ты совсем в себя пришел. Ну Лёш, перестань. Даже и не думай! Ты лучше скажи, где у нас может быть Риткина книжка? Помнишь, мы с ней вместе делали перед Америкой? Она мне нужна. Ты тут все переставлял без меня.

– Риткины сказки? Где ж они, подожди…

– А, вижу! – Марина встала и открыла один из ящиков в Лёшкином комоде с рисунками. – Вот она.

В то время, когда Рита недолго жила у Злотниковых, Марина как-то услышала, что шестилетняя Рита, играя, сочиняет сказочные истории, и решила сделать книжку. Текст она напечатала сама, а Рита нарисовала картинки. Марина на работе сшила листы специальной машинкой, и Рита, высунув от усердия язык, под руководством Марины написала кривоватыми печатными буквами, фломастером на первом развороте: «Для папы», а на обложке: «Риткины сказки», «Москва» и год издания, все по-настоящему. На заднюю обложку Марина приклеила Ритину фотографию, под которой были «сведения об авторе». Лёшка, когда увидел, чуть не заплакал от умиления, а сейчас перелистал найденную книжку с непроницаемым видом, хотя его губы невольно дрогнули в улыбке. Марина усмехнулась, забрала у мужа книжку и пошла к Рите. По дороге она заглянула к Совятам: Сонечка уже лежала в постели, и Муся читала ей сказку про Дюймовочку. Ванька еще возился в ванной с мальчишками:

– Давай, тащи Санечку, а я Лёсика возьму.

Алёша уже тянул к ней руки из ванны, где вместе с ним купались желтый утенок и сиреневый ёж. Пока Марина вытирала его, теплого и розового после купания, Лёсик спросил, тревожно заглянув ей в глаза:

– Я же не должен был ехать, правда?

– Не должен.

– Если бы ты велела, я бы поехал.

– Я бы не велела. Маленький мой, не переживай, все наладится. Мамка тебе досталась, конечно, непутевая. Понимаешь, она еще молодая и глупая, но если мы с тобой постараемся, из Риты вполне может получиться очень даже неплохая мама.

– Ты так думаешь?

– Я так думаю.

– А ты и тогда будешь мне мамой?

– Всегда! Я буду старшая мама, а Рита – младшая.

Лёсик вдруг засмеялся:

– Младшая мама!

Наконец, перецеловав всех малышей, Марина вместе с Ваней вышли из детской, оставив Мусю дочитывать им очередную сказку.

– Как ты, Вань? Справился?

– Да ничего, нормально.

– Молодец! Привыкай, а то скоро понадобится.

– Ну, ма-ам! Ты так и будешь теперь меня дразнить?

– А как же!

– Мам, а к папе можно зайти? Или он спит?

– Зайди обязательно. Отвлеки его, чтобы не задумывал лишнего.

Так и не дойдя до Риты, Марина присела на кухне – надо было собраться, прийти в себя. Но тут к ней вышла Ксения, которая никак не могла успокоиться:

– Ах, Мариночка, как мне Лёшеньку жалко!

– Которого?

– Обоих, Мариночка, обоих!

И Мариночка еще минут двадцать приводила Скороговорку в порядок. А только та ушла – появился Ванька с известием, что отец захотел есть, а следом пришел и сам Леший в халате; и Марина стала разогревать ему тушеное мясо, к счастью, не до конца съеденное Юлей; на запах опять пришел Ванька, который тоже запросил мяса; а тут подоспела и Муся, вдруг вспомнившая об остатках тортика. Но тортик успела доесть мама, поэтому все долго пили чай с мармеладом, и Марина окончательно поняла, что ей не удастся сегодня выполнить свой план: придется на завтра отложить, поздно уже! Но кое-что все-таки нужно сделать сегодня.

В комнату Риты Марина вошла уже глубокой ночью. Присела на край постели, взяла Риту за руку. Рита вздрогнула: наведенный сон всегда бывал не таким глубоким, как обычный.

– Не бойся, – очень тихо произнесла Марина. – Не бойся, девочка. Я пришла помочь. Прости, что так напугала тебя сегодня, но иначе тебя бы не проняло.

Марина говорила с ней и словами, и мысленно – постепенно Рита, свернувшаяся клубочком, расслабилась и успокоилась. Марина положила ей руку на лоб и стала нанизывать цепочку ярких снов, похожую на длинный состав из маленьких разноцветных вагончиков с паровозиком, пускающим веселые клубы белого дыма. В каждом из вагончиков «ехало» какое-нибудь Ритино воспоминание, связанное с отцом или сыном. Марина выбрала самые радостные, добрые и светлые картинки из памяти Риты и Алексея – не зря же она беседовала с ним про дочь! Тяжко вздохнув, Марина прицепила к составу последний вагончик – черный, ржавый и мрачный: прости, девочка, но иначе нельзя. Надо до тебя достучаться. И, слегка подтолкнув, отправила поезд снова в путь по Ритиному сознанию.

Марина проснулась рано утром и некоторое время лежала, прислушиваясь: как там Рита? Потом тихо встала, оделась и пришла к ней под дверь – уходил последний яркий «вагончик» из наведенных Мариной снов, и, прицепленный к нему, надвигался страшный сон, где Леший падал замертво на пожаре, а Рита пыталась его спасти, как когда-то спасала Марина.

– Папа! – Рита резко проснулась и села, задыхаясь от пережитого ужаса.

Марина вошла. Бледная Рита смотрела на нее широко открытыми глазами:

– Папа? Как папа? С ним все в порядке?

– С папой все в порядке, обошлось. Не волнуйся. Как ты?

Марина видела, что Рита вспомнила вчерашний день: лицо ее болезненно сморщилось от стыда, Рита закрыла его руками.

– Ну ладно, ладно. Ничего, все поправимо. – Марина обняла девочку, давая ей выплакаться. – Ничего. Вот, возьми.

Марина предусмотрительно запаслась бумажными салфетками. Рита слегка успокоилась – бледная, с темными кругами под глазами, она совсем не выглядела сейчас хорошенькой. Несчастный перепуганный ребенок с взлохмаченными волосами, и даже хохолок на макушке торчал как у Лёсика! У Марины защемило сердце – она знала, что виновата: давно надо было обратить внимание на Риту.

– Ты знаешь, – сказала Рита, еще всхлипывая. – А ведь я тебя помню! Правда! Сейчас уже не помню, но знаю, что помнила. Долго. Это странно, я же совсем маленькая была. Сколько мне тогда было? Год, полтора?

– На выставке? Годика два, наверно. Неужели помнишь?

– Да! Смутно: картины, а потом тебя. Волосы твои! Они меня поразили: так сияли, словно луна! И ты вся светилась. У меня это как-то соединилось в голове: картины и ты, тоже как произведение искусства, наверное. Потом, когда папа меня на какую-нибудь выставку приводил, я всегда спрашивала: «А где тетя? Красивая?» Папа все не понимал, что за тетя. А может, и понимал. И бусы помню. Я их как увидела, сразу узнала. Только ты уже совсем другая была.

– Да, волос таких больше не было.

– Нет, я не про волосы. Там, на выставке… Это я больше всего и запомнила. Ты меня любила, я чувствовала. Меня этой любовью, как водой из ведра, окатило! Такое я только от папы ощущала. И вот – от тебя. На руки меня взяла… Я помню! А потом… Уже не любила так. И папа… Ты знаешь, когда папа ушел, мне так холодно стало. На самом деле холодно: я мерзла все время. Я думала, что плохая, раз папа ушел. Мама же ничего не объяснила. А потом я сама как-то решила, что он к тебе от нас ушел. А когда я у вас жила… Тоже такое счастье было! Хотя ты и отстранялась как-то, я чувствовала. Зачем, зачем вы меня тогда отпустили? Да ладно, я понимаю, что не могли не отпустить. Теперь понимаю. Но тогда…

– Прости меня, девочка. Прости! Я виновата перед тобой.

– Мариночка, миленькая, ты что? Это я виновата, а ты прощения просишь?! Я умру сейчас, не надо!

Они опять обнялись, и Марина наконец впустила и этого ребенка в свое сердце.

– Марин, папа сказал, чтобы я ушла. Куда я пойду?! Пожалуйста, Мариночка, можно я останусь! У меня никого больше нет, только вы.

– Да конечно, останешься! Папа погорячился.

– Он никогда меня не простит.

– Простит. Но не сразу.

– Марин, почему это все, а? Ведь я вчера точно так же себя вела, как мама. Я Лёсику сказала: «Да кто тебя спрашивать будет?» Это мама мне всегда говорила! Марин, я не хочу такой быть, не хочу. Ты поможешь? А то я не могу больше…

– Хорошо, – сказала Марина, серьезно глядя на зареванную Риту. – Я помогу. Но за один раз невозможно все изменить, ты это понимаешь?

– Понимаю!

– Придется много работать – и мне с тобой, и тебе самой, а то скатишься обратно. Сейчас я тебя настрою, ты потом еще поспишь, проснешься уже немножко другая. Но тебе придется самой разбираться со всем вчерашним – и с папой, и с Лёсиком, со всеми. Ты знаешь, что надо делать?

Рита кивнула. Второй раз она проснулась в середине дня. Встала, сбегала в ванную, пугливо озираясь по сторонам, чтобы никого не встретить, оделась, прибралась в комнате и села на постель, опустив голову: надо было выходить, но – страшно! Чем дольше она так сидела, тем страшней ей становилось. Она словно окаменела и не могла даже пошевелиться, так велик был груз стыда и раскаяния. Потом вдруг заметила, что на полу валяется что-то яркое – это были «Риткины сказки», которые она свалила, не заметив, когда убирала постель.

Рита подняла, полистала и невольно улыбнулась, вспомнив, как они с Мариной делали эту книжку. Сейчас она понимала, что «Риткины сказки» на самом деле были в большей степени Мариниными, но тогда ей казалось, что она сама сочинила все эти забавные истории. Рисунки-то уж точно ее! Такие корявые, а тогда казались прекрасными… А отец как обрадовался, даже прослезился! Рита помнила, как мучительно ей хотелось остаться с отцом и Мариной, как долго казалось, что они ее предали. И Рита тяжко вздохнула: «Как дальше жить? Как?»

На кухне сидели одни взрослые, которым Марина уже объяснила, что происходит с Ритой. Леший был мрачен и раздраженно барабанил пальцами по столу. Марина накрыла его руку ладонью.

– Нет, похоже, сама она не выйдет! – сказала Марина. – Придется идти за ней.

– Мам, давай я схожу? – Муся встала из-за стола. – Поговорю с ней. Папа?

Муся посмотрела отцу прямо в глаза. Он молчал, потом махнул рукой: «А, делайте, что хотите!» Встал и ушел к себе. Марина кивнула Мусе: «Иди!» Увидев Мусю, Рита еще ниже опустила голову. Муся села рядом и легонько толкнула ее плечом:

– Да ладно, не переживай. Все образуется.

– Папа меня никогда не простит…

– Ну, не сразу. Мама его постепенно смягчит. Меня-то простил. Помнишь, как я выступила в деревне? Перед пожаром? И тебя еще заодно обидела. Ты уж прости, ладно?

– А, правда…

– Тоже тяжело было. Тебе еще повезло. Тебя одна мама воспитывает, а по мне тогда все прошлись, кто в деревне был. Дядя Толя чуть ухо мне не оторвал.

– Дядя Толя?!

– Ну да. И Митя дал по мозгам. Но это все цветочки были. Папа-то простил! – Муся вздохнула. – А потом у него инфаркт случился. Ну, я и решила – из-за меня…

Рита напряженно вглядывалась в Мусино лицо – у той были слезы на глазах.

– Так что, видишь, – я тоже совсем не идеальная дочь.

– Да разве он мог тебя не простить? Он тебя любит, ты родная, а я… Думаешь, не понимаю? Живу у вас, как… как собачка приблудная. Из жалости. Я оттого и выпендривалась так.

– Ритка, ну что ты за дура такая! – Муся сказала это как-то совсем не обидно. – Да папа тебя, может, больше нас любит! Я потому и ревновала. Ты же первый его ребенок! Он знать не знал, что ты неродная! Потом узнал, и что? Ты думаешь, так просто можно ребенка из сердца выкинуть? Он очень переживал, мама рассказывала.

– Ты думаешь, правда любит?

– Да тут и думать нечего. Мы с тобой, конечно, никогда не дружили, но… Давай все-таки попробуем быть настоящими сестрами? Мы же взрослые, а не маленькие противные девчонки, которые отца поделить не могут. Ну вот, опять она плачет! Хватит реветь! Пойдем, поешь хоть немножко.

– А там кто?

– Мама и Скороговорка. Может, Ванька. Да ты хоть причешись! И паста у тебя на щеке, да не там, справа! Ты в зеркало-то смотрелась сегодня?

– Не могу я на себя смотреть.

Марина покачала головой: и это Рита, которая часами сидела перед зеркалом, наводя красоту!

– Давай я тебя причешу. Где щетка? А фен?

– Мусь, да ладно! Нормально все, – Рита руками расчесала волосы и улыбнулась Мусе. – Спасибо тебе… сестра.

Еще много оставалось запертых дверей между душами этих девочек, но первую, самую тяжелую, они открыли сегодня. Рита и дальше справилась: Ксения довольно милостиво приняла ее извинения и даже погладила по голове, а Ванька – после того, что случилось у него с Ирочкой, и после всех разговоров с отцом и Стивеном – относился к Рите совсем по-другому и посмотрел на нее с такой жалостью, что Рита опять было заревела.

– Да не расстраивайся ты так! Ничего, обойдется. Зря ты, конечно, маму обругала. Отец поэтому так озверел: он за маму убить готов.

– Марина меня простила. А папа что? Не простит никогда? – Рите было страшно даже подумать об этом.

– Да ладно, простит. Мама его уговорит. Слушай, ты просила ноутбук посмотреть, так приноси, я сделаю.

– Спасибо.

Оставалось самое страшное – Лёсик. К отцу Марина не велела ей пока даже близко подходить. Рита заглянула в детскую: Лёсик, сидя на ковре, строил из кубиков высокую башню. Он был один – Совят Марина отвела к отцу. Рита долго смотрела на сына. «Он похож на Кая! – думала она. – Кай в царстве Снежной Королевы! Что он там выкладывал из льдинок? Слово «Вечность»?» Тут «Кай» заметил Риту, и она села с ним рядом, стараясь не задеть башню:

– Какая красивая у тебя башня. И высокая.

Лёсик взглянул Рите в глаза и одним движением руки развалил всю свою постройку. Рита ахнула.

– Я долго ее строил. – Он все так же смотрел прямо в глаза, и Рита вдруг поняла, что сын хочет сказать: строить долго, разрушить – легко.

– Давай… давай мы вместе с тобой построим новую? Еще лучше. Давай? Посмотри, что я тебе принесла. Это мы с Мариной сделали, для папы. Я маленькая была, как ты сейчас. Это я рисовала и сочиняла, а Марина книжечку сделала. Пусть она у тебя будет, ладно? Если я вдруг куда-нибудь уеду, с тобой книжечка останется. Смотри: это я! Видишь, на задней обложке? Правда, смешная?

Лёсик встал, подошел к Рите и обнял ее за шею – такой маленький, такой родной, что Рита, обливаясь слезами, стала его целовать:

– Мальчик мой! Прости меня, прости! Я исправлюсь, правда! Ты же мне поможешь? Ты мой любимый сыночек, мой мальчик!

Лёсик кивал, прижимаясь к ней, а потом сунул что-то в руку, Рита взглянула: это был маленький треугольный кубик, красный, гладкий и блестящий. Этот яркий треугольник, лежащий на бледной ладони, что-то вдруг ей напомнил – промелькнуло в сознании и пропало: алое на белом!

– Это мне?

– Он один такой, – сказал Лёсик. – Больше нету. Он самый важный. Пусть у тебя будет. Ты тогда не забудешь про меня, правда?

– Я и так не забуду! Я всегда помню, что ты!

– Ничего, если я с тобой не поеду? Мне очень не хочется.

– Ничего. Да я и сама… наверное… никуда не поеду.

– Правда? – И он так крепко ее обнял, что Рита даже запищала:

– Ой-ой-ой! Какой у меня сильный сыночек!

Вдруг Лёсик вывернулся из ее объятий и ушел куда-то – Рита оглянулась: в дверях возвышался отец. Он поднял Лёсика на руки, а тот что-то зашептал ему на ухо.

– Ну ладно, я постараюсь, – Алексей спустил Лёсика на пол, тот убежал. Рита так и стояла на коленях, глядя на отца снизу вверх несчастными глазами. Алексей вздохнул и протянул ей руку – вставай. Рита поднялась.

– Только ради Лёсика, – мрачно произнес Леший.

– Я понимаю. Посмотри, что он мне дал.

– Кубик?

– Красный кубик! Сказал, он самый важный! Папа, это же сердце! – И опять что-то ей примерещилось на секунду, вспышкой: алое на белом.

Леший хмыкнул.

– Папа, я раскаялась. Правда. Ты не представляешь, как мне стыдно. Папа, я думала, ты не любишь меня больше, я думала, ты из жалости со мной возишься. Я знаю, я скверная, но я буду стараться, честное слово. Марина меня простила, она мне поможет, я исправлюсь, папа. Пожалуйста…

Леший прикрыл лицо рукой.

– Папа! Тебе плохо? Марина, папе плохо!

– Иди сюда, дурочка. – Алексей обнял Риту, и она заплакала. – Ох, горе мне с вами…

Рита старалась изо всех сил: она никуда не уехала, все время проводила с сыном, за Мариной ходила хвостом, трепетала перед отцом и, сама того не замечая, постоянно заглядывала всем в глаза с тревожным вопросом: «Я правильно делаю?» Ванька скоро стал жаловаться, что еще немного, и он начнет принимать Риту за собачку – давать косточку и гладить по голове: «Хор-рошая девочка, хор-рошая!» Лёшка держал ее в строгости и однажды устроил было разнос, увидев, что Рита сидит за компьютером:

– Опять?

Рита попыталась ему объяснить, что она просто удаляет себя из всех социальных сетей, потому что не хочет больше там ни с кем общаться. Леший ничего этого не понял и разбушевался, но Ванька Риту спас и долго объяснял пыхтящему отцу, чем занимается Рита и почему это хорошо. Отец так толком и не разобрался, но решил поверить Ваньке на слово. Однажды Марина услышала, что Рита плачет – было часов пять утра. Марина пришла к ней: что случилось?

– Я устала. Я не могу, больше не могу. Сделай что-нибудь, пожалуйста.

– Рита, детка, я же предупреждала: будет трудно.

– Я знаю. Но меня мысли замучили, достали просто. Я которую ночь не сплю – одно и то же, одно и то же, по кругу. Про папу, про Лёсика, про свою прежнюю жизнь. Опять старые обиды всплывают, всякое такое. Никак не могу избавиться.

– Ах, вот что! Ладно, я помогу. Сейчас все пройдет, и на пару дней тебе хватит. А дальше я тебя научу, как справляться.

– Как?

– Вот смотри: эти навязчивые мысли замкнуты в кольцо, так? Надо кольцо усилием воли разомкнуть. Это можно сделать, пока не пошло на пятый круг. Ты же можешь отследить, с чего начинается цепочка, с какой мысли? Следишь, считаешь круги и пытаешься подумать о чем-нибудь другом. Лучше всего о чем-нибудь очень приятном. Выбери воспоминание и заставляй себя думать об этом. Сначала будет не очень хорошо получаться, это долгий процесс. Потом ты научишься переключаться после пятого круга, после третьего, а потом – сразу: как только неприятная мысль появится в голове, ты тут же сможешь ее прогнать. Хорошо бы придумать какое-нибудь кодовое слово или выражение, чтобы переключаться!

– Похоже на перезагрузку, да? В компьютере?

– Вот-вот! Правильно. Там же есть набор клавиш для перезагрузки?

– Control, alt, delete!

– И это выражение, которое ты придумаешь, будет тебя перезагружать. Но этим надо долго заниматься, понимаешь? Зато потом тебе будет легче жить.

– Ой, спасибо! Как интересно! Мозг тоже похож на компьютер, правда?

– Наверное, это компьютер похож на мозг, нет?

– А какое должно быть выражение?

– Да любое! Главное, чтобы твое. Вот Скарлетт всегда говорила: «Я подумаю об этом завтра». Ей помогало. Ты что, не знаешь, кто такая Скарлетт? Ты «Унесенные ветром» не читала? И фильм не видела? С Вивьен Ли? Господи, и у кого я спрашиваю!

– А у тебя какое выражение?

– Я даже не знаю, стоит ли говорить…

– Почему?

– Да как-то непедагогично. Столько вас всех воспитываю, чтобы не ругались…

– Ты ругаешься?

– Ну, не матом, конечно. Когда меня что-то сильно достает, я говорю: «А пошло оно все в задницу!» И помогает.

– Ты так говоришь? Ну, ничего себе!

Они сидели с ногами на Ритиной кровати, обе в ночных рубашках, и шептались. Марина вдруг вспомнила, как Анатолий говорил: вы просто разговариваете, а между вами любовь течет, как теплое молоко. Сейчас было именно так. Рита прижалась к Марининому плечу, и та поцеловала ее в висок:

– А скажи мне, детка, ты что, правда, не знаешь, кто отец Лёсика? Я все думаю об этом, уж больно мальчик у нас необычный.

– Я тоже думаю. Все эти годы думала. Но я правда не знаю! Это так странно. Ты знаешь, я Лёсика очень люблю, но мне с ним иногда страшно. Он как взрослый. Это с самого его рождения было – он ко мне тянется, а я… А мне убежать хочется. Я сама не понимаю, в чем дело. Так же не должно быть?

– Не должно. А ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

– Марина, так в том и дело, что я ничего не помню!

– Вот что помнишь, то и расскажи.

Помнила Рита действительно мало: она решила поехать в Питер, увидев в ленте френдов своего ЖЖ сообщения о двух тусовках. И поехала. Рита помнила, как вышла из поезда, гуляла по Петербургу, ела мороженое на Невском, потом отправилась куда-то на окраину в клуб. Последнее, что она могла вспомнить: она сидит на полу, прямо перед музыкантами – сцены нет, и музыканты играют в зале. Что это был за концерт, она не знала, и все попытки найти сообщение о нем в ЖЖ не привели ни к чему. Очнулась она – тут Рита покосилась на Марину и опустила голову, – очнулась совершенно в другом месте, на каком-то диване, где она спала в обнимку с двумя незнакомыми парнями.

– Мариночка, ничего у меня с ними не было, я уверена! Мы просто спали! Наверное, напились. Если б что было, мы бы раздетые проснулись!

Марина только вздохнула.

– Давай-ка я сама посмотрю, можно?

Все было то же самое. Туманное серое пятно – совершенно очевидный провал в памяти на целые сутки. Интересно! Похоже, вытесненное воспоминание. Что же с ней случилось?

– Рита, а ты ничего не принимала? Не кололась?

– Ну что ты! Я этого знаешь как боюсь!

– А ты не думаешь, что тебя могли изнасиловать?

– Марина! – Рита закрыла лицо руками. – Ты слишком хорошо обо мне думаешь! Разве такую, как я, можно изнасиловать? Разве шлюх насилуют?

– Рита, ну что ты говоришь!

– Мариночка, ты же святая! Вы все! Вы живете, как… как в парнике за стеклом. Вы даже не знаете, какая мерзость вокруг. И я тоже… мерзкая. Зачем меня насиловать, когда я и так всем давала, кто хотел. Лишь бы пару ласковых слов сказал, а мне и довольно. Ты разве не поняла, что там, в этой книжке моей, все правда?

– Перестань. Там вовсе не всё правда. Вернее, там одна сторона правды. Твоей матери.

– Тебя это обидело, да? Я для того и писала, чтобы тебе больно сделать, потому что тогда уже знала, как оно у вас было на самом деле! Знала, понимала, но ничего не могла с собой поделать: мне всему миру отомстить хотелось! За то, что мне так больно и одиноко. А ты меня простила.

– Ну ладно, ладно. Вот опять твои мысли навязчивые, да? Как я тебя учила?

– А пошло оно все в задницу!

Марина засмеялась:

– Ну вот, научила на свою голову! Послушай, я могу попытаться вытащить это воспоминание. Оно очень глубоко, но я попробую. Если ты хочешь этого.

– Хочу! Пожалуйста! А то оно затаилось там и пугает. А так я буду знать. А ты как думаешь, надо?

– Мне кажется, надо.

…Рита сидела на полу скрестив ноги среди таких же, как она, фанаток. Она первый раз оказалась на живом концерте этой группы, да еще так близко к музыкантам, и волновалась. И музыканты, и инструменты были какие-то странные: Рита никогда не видела таких барабанов и флейт. Наконец из правой двери вышел высокий светловолосый парень с гитарой, и зал завопил.

Серебристые волосы, удлиненное лицо с крупным носом – некрасивое, но благородное, насмешливые светлые глаза с морщинками у век, большой улыбчивый рот. В нем было что-то от клоуна – белый клоун, грустный и смешной одновременно. Да и одет во все белое – штаны, необыкновенная рубаха с вышивкой и бахромой. И босиком. На шее и запястьях – кожаные тесемки с амулетами.

Концерт начался. Рита слушала, совершенно очарованная и музыкой, и этим белым клоуном, который виртуозно играл на гитаре, а потом, увлекшись – а Рита тоже слишком выдвинулась вперед, – наткнулся на нее и чуть не упал, но выправился и засмеялся над ее испуганным видом. И потом все время смотрел на нее и улыбался, а Риткино сердце каждый раз ухало куда-то вниз.

Когда все закончилось, Рита никак не могла встать и уйти – так и сидела на полу, переживая, пока две сильных руки вдруг не подняли ее с пола. Она медленно поднималась вверх, словно всплывая из толщи воды к солнцу – серебряному Солнцу со светлыми насмешливыми глазами и клоунской улыбкой.

– Зеленоглазка, – спросило Солнце, – поедешь со мной?

Она могла только кивнуть. Они куда-то ехали в машине, поднимались на лифте, а потом любили друг друга на широкой белой кровати в комнате с белыми стенами – кажется, это была гостиница. Или нет? Рита так и не произнесла ни одного слова, просто смотрела на него во все глаза, околдованная и потрясенная происходящим до глубины души. Только ответила, когда он спросил, как ее зовут:

– Рита…

– Маргарита, значит? А где же твои желтые цветы?

Рита не поняла, о чем он говорит. И все смотрела и смотрела на него, как на солнце, растворялась в его сиянии, пропадала, таяла, исчезала…

– Где ты, детка? – спросил он нежно. – Эй, на корабле! Человек за бортом!

Рита только моргала.

– Ты есть не хочешь? Пойдем, а то я голодный, как волк.

Они что-то ели, пили красное вино, и это было так красиво – красное вино посреди снежной белизны, что Рита задумчиво наклонила бокал и разлила вино на белую скатерть – получилось сердечко…

Там что, была белая скатерть, в гостинице? Или на простыню разлила?

– Эй, эй! Ты что делаешь! Детка, да ты совсем сrazy! Ну, иди ко мне…

Он целовал Риту и все время улыбался, просто не мог остановиться: с таким обожанием смотрела на него эта зеленоглазая девочка! Как на Бога.

– Маргарита. – Он провел пальцем по ее бровям, потом по губам. – Жемчужина, значит? Pearl! Разве ты жемчужина? Ты мой Pearl Harbor…

И Рита опять не поняла, о чем он говорит.

Она проснулась утром и долго лежала, разглядывая свое спящее Солнце. Потом поцеловала его в лоб, встала, оделась, нашла на столике пачку желтых стикеров и ручку, написала: «Я люблю тебя!», и, вынув из уха, вколола в бумажку одну из своих жемчужных сережек-гвоздиков, подаренных отцом. Приклеила стикер с сережкой на его ноутбук и ушла…

Марина все поняла. Дальше уже можно было не смотреть. Господи, бедная девочка! Рита влюбилась с такой сокрушительной силой – как ей казалось, совершенно безнадежно, потому что разве могла она, такая мерзкая и никчемная, быть достойной своего Солнца! – что ее сознание заблокировало все воспоминания. Серое пятно, провал в памяти. Обнаружив, что беременна, Рита никак не могла понять, откуда оно взялось, это дитя под сердцем! И думала: наверное, все-таки что-то было, на той последней питерской вечеринке. Марина посмотрела – нет, ничего не было, Рита действительно только напилась. Да можно было и не смотреть, потому что Лёсик – просто копия этого странного музыканта.

– Я знаю, кто он! Это Страйдер!

– Кто?

– Страйдер! Сейчас…

И Рита кинулась к ноутбуку, бормоча:

– Господи, неужели это и правда было? Неужели мы с ним? И Лёсик! Боже мой!

Она лихорадочно щелкала клавишами, открывая какие-то окна, потом закричала:

– Вот он, смотри!

Марина посмотрела: это был сайт музыканта по имени Strider. С фотографии на нее смотрел тот самый белый клоун – «серебряное Солнце» Риты. И правда, вылитый Лёсик, только с гитарой. Марина прочла: «…гитарист, композитор, лидер группы «vagrant birds», успешно гастролирующей по России и зарубежью. Играет в музыкальном стиле, объединяющем фолк и фьюжн. Настоящее имя – Геннадий Легода. Родился в Воронеже…»

Но Рита читала быстрее ее и вдруг закричала, ткнув пальцем в экран:

– Мама, ты посмотри только! – И окаменела, потом с жалобным видом медленно повернулась к Марине. Марина обняла ее и поцеловала:

– Если тебе хочется, можешь называть меня мамой. Я не против. Ну ладно, ладно! Что ты там увидела, детка?

– Вот!

В списке музыкальных композиций Страйдера: «Песчаный город», «Забытые сны», «Черные берега» была «Потерянная жемчужина», около которой дрожал палец Риты.

– Посмотри, и год тот же самый! И даже дата стоит! Только здесь дата! Как ты думаешь, что это значит, а? Может…

– Детка, давай мы не будем так волноваться. Все может быть. Ты сумеешь как-то с ним связаться?

– Конечно, тут почта указана! Но сам ли он письма читает, кто его знает. Я посмотрю, где у него концерты.

– Да, сегодня ты уже больше не заснешь, пожалуй. Господи, всего полседьмого…

– Ну, мамочка! Ты же понимаешь, как это важно.

– Горе ты мое луковое.

Вдруг Рита снова ахнула и схватила Марину за руку:

– Мама! Видишь! Это моя сережка!

Страйдер, увеличенный Ритой во весь экран, смотрел на Марину, и в левом ухе у него действительно была жемчужная сережка-гвоздик!

– Что ж это такое? – Они обе подпрыгнули и испуганно обернулись: в дверях маячил рассерженный Леший. – То одна помешалась на Интернете, теперь и вторая туда же! Что вы тут в такую рань делаете?

– Лёшечка, не сердись. Ты посмотри сюда.

– Ну? – Леший наклонился к экрану, и Марина увидела, как его брови поднялись вверх. – Кто это? Это что же, отец нашего Лёсика?

– Папочка, я все вспомнила! У меня провал в памяти был. Мама помогла, я и вспомнила, правда! Ты представляешь?

Леший выпрямился и почесал затылок. «В такую рань» он не был готов к столь судьбоносным новостям. Он взглянул на Марину, которая кивнула ему, потом на Риту – та смотрела с тревогой, не зная, как он отреагирует.

– И кто он такой?

– Лёш, – сказала Марина. – Ты тут поговори с дочерью, она тебе все расскажет, кто и что, а я пойду, ладно? А то мы уже полтора часа с Ритой беседуем, устала я что-то.

– Мамочка, спасибо тебе!

Леший нахмурился.

– И кстати: ты не против, что Рита меня мамой будет называть?

Он покачал головой:

– Да, обошли вы меня со всех сторон. Я-то не против, если только она не забудет, что у нее и родная мать есть, какая б она ни была.

– Ура! Спасибо, папочка! – Рита кинулась его целовать, за ней и Марина поцеловала и повторила, улыбаясь:

– Спасибо, папочка!

– Веревки вы из меня вьете…

Днем, когда Рита отсыпалась после бессонной ночи, Марина не выдержала и рассказала все старшим детям. Она зашла зачем-то к Мусе, там был и Ванька. Марина спросила:

– Марунь, ты знаешь музыканта по имени Страйдер?

– Я знаю, – сказал Ванька. – Прикольный такой. А что?

– А ты можешь найти его в Сети?

– Да это и я могу, – Муся быстро набрала в поисковике. – Как ты говоришь, Страйдер? Ой!

– Ни фига себе! – возопил Ванька.

– Мам, он же вылитый Лёсик! Он что, отец?! – изумилась Муся.

– Зашибись! Ну, дела! – бормотал потрясенный Иван.

– Вань, у тебя человеческие слова есть? – возмутилась Марина.

– Мам, да тут иначе и не скажешь! Правда, что ли – отец Лёсика?! Круто! Ай да Ритка! Слушай, он такой классный! Хотя и странный. Музыка у него… такая… как это? Экологическая? Или нет! Психоделическая.

– Психоделическая?

– Нет, нет! Этническая, вот! Он все объединяет: и африканские мелодии, и фламенко. Как-то так.

– Вань, ты посмотри мне потом по Интернету всякие подробности про него, ладно? А ты не слышал, как он к наркотикам относится? Не расширяет сознание? Раз такой странный.

– Не, мам, точно нет! Он наоборот. Даже вроде бы вегетарианец, что ли.

– Ну да, марихуана как раз трава. И опиум.

– Да ну тебя, мам! Он не такой, точно. Я посмотрю. Слушай, но Ритка-то, а? Такая шолопендра, а парень у нее прямо вудиален!

– Ваня!

– Мам, спокойно! Я тебе переведу, – засмеялась Муся. – Ванька говорит, что Рита – такая заноза в одном месте, а парня себе нашла прямо идеального. Так понятно?

– Да при чем тут Вуди Ален-то?

– Мам, да это просто созвучно: в идеале – вудиален!

– Ну, вот что, Вуди Ален! Давай учись говорить нормально, а то кошмар какой-то. Того гляди, сам детей понаделаешь, с ними тоже так будешь изъясняться?! Сын тебе первое слово скажет, а ты ему: «Зашибись»? Да еще неизвестно, что это будет за первое слово!

– «Круто» – скажет, – засмеялась Муся.

– Вот-вот. На Ирочку вся надежда. Ты с ней тоже так разговариваешь?

– Ну что вот напали прямо на меня. И говорю не так, и то не так. Один раз дурака свалял, теперь всю жизнь меня доставать будешь?

– А то! – сказала Марина. – Это ж так прикольно.

Ванька не выдержал и сбежал. Марина с Мусей посмеялись, и Марина вспомнила, зачем пришла:

– Марунь, я что спросить-то хотела. Вдруг в голову пришло: а вы где с Митей жить собираетесь? У нас или у Юли? А то свадьба скоро, надо же подумать, как вам обустроиться.

– Мамулечка, – Муся скроила жалобную мордочку. – Ты только не обижайся, но нам хочется отдельно.

– Да чего ж обижаться, это понятно. Зачем мы вам нужны, мешать только будем. Снимать хотите? Митя потянет?

– Мам, вот ты наверняка уже все знаешь, а притворяешься. А это был сюрприз, между прочим.

– Не знаю, правда. Что за сюрприз?

– Нас Стивен к себе пускает жить! Все равно, говорит, я там только ночую. Вот!

– Смотри-ка, и правда – сюрприз. А где ж он сам будет? Или что, нашел себе кого-нибудь? Он-то жениться не собирается?

– Мама, да что с тобой сегодня? То все насквозь видишь, а то… Тут он будет жить. В моей комнате. Тогда и расспросишь, собирается он жениться или нет. Мне кажется, что он вообще никогда не женится – зачем ему? Вольная птица. У него этих девушек столько, солить можно.

– Ой, вот это радость! – Марина вся расцвела: Стивен опять будет дома!

– Я так и знала, что ты обрадуешься. Коне-ечно, рада от меня избавиться, лишь бы обожаемый Стёпик с тобою был!

Муся расцеловала мать, а Марина только смущенно моргала.

– Я же шучу, что ты! Мамочка, ты такая смешная!

– Ну вот, дожила. Уже дети надо мной смеются.

Но и сама засмеялась, а потом озабоченно спросила:

– А как же он тогда с девушками будет встречаться? Мне-то все равно, а вот отцу, боюсь, не понравится, если сюда девушки ломиться начнут…

– Мама, ну тебя! Иди уже. А то я сейчас умру от умиления.

– Вот заведешь своих детей и будешь умиляться. А над матерью нечего. Умиляется она, ты подумай…

– Ой, да мы не скоро заведем.

– Как это – не скоро?

– Ну, мам, мне же выучиться надо сначала.

– Так это же долго. Сколько учиться – лет шесть? Да еще – как это называется, ординатура, интернатура?!

– Ну да, еще два года.

– Восемь лет!

– Мам, да мне ж всего двадцать шесть тогда будет, ничего страшного.

– Муся, ты подумай! Ты выучишься, и сразу рожать? И на три года засесть с ребенком? Да ты забудешь все, что учила! Какой из тебя врач будет?

– Думаешь? Вообще-то верно. А что ты предлагаешь?

– Я предлагаю! Вы подумайте с Митей как следует, может, наоборот, сразу и рожать? Возьмешь академку, потом вернешься опять на второй курс, не страшно, нагонишь, пока специализации еще нет. А то и без академки обойдемся, мы с Юлей поможем.

– Господи, мама! Я так чувствую, тебе внуков хочется!

– И хочется.

– Тебе детей мало? Совята только в школу пошли, Лёсик совсем маленький.

В один из выходных дней прибыло семейство Лемеховых, которых привезла трепещущая Ирочка – знакомиться. Папа, Владислав Николаевич, был невысокого роста, но смотрел орлом, шевеля могучими бровями. Увидев Татьяну Аргамовну, которую муж ласково звал на армянский лад Туши€к, Марина поняла, на кого похожа Ирочка: глаза у мамы и дочки были одинаковые, только у мамы просто карие. Глядя на очень красивую, но полненькую Тушик, Марина думала: «Ой, растолстеет наша Фейри, будет колобочек с глазками!»

Владислав Николаевич был совершенно покорен Мариной, Алексей галантно поцеловал ручку Татьяне Аргамовне, заставив ее покраснеть, Ванька пленил обоих так, что, узнав, сколько ему лет, Лемеховы только переглянулись, но ничего не сказали. Они вообще несколько притихли, пораженные и размерами квартиры, и висящими повсюду картинами, и количеством домочадцев, и обхождением с ними Злотниковых, и маленьким Лёсиком, который сразу залез на колени к Тушик и сказал:

– Я знаю, ты мама феи!

Но кроткая Тушик оказалась совсем не так проста. После торжественного обеда, пока мужчины беседовали о своем, потягивая коньячок, а дети шушукались в Ванькиной комнате, Марина развлекала Татьяну Аргамовну, показывая ей Лёшкины картины. Она чувствовала, что Тушик ее внимательно разглядывает, да та и не скрывала, а потом спросила (Татьяна выросла в Москве, но в ее речи был небольшой намек на акцент):

– Марина, я правильно поняла, вы – как это сказать? Экстрасенс?

– Правильно, только я это слово не люблю.

– Ясновидящая?

– Вроде того. А как вы поняли?

– Почувствовала. У нас прабабушка Татевик такая была – кахард, ведьма! Я немного ее помню, она сто семь лет прожила. Я боялась ее в детстве. Мы все в нее пошли, женщины. Мама говорила, что Ирочка больше всех на Татевик похожа: глаза необычные, волосы рыжие. И маленькая. Это я как раз помню – маленькая сгорбленная старушка, слепенькая. Руку мне на голову положила, послушала и говорит: «Тебя Бог отметил, к тебе Хумаюн прилетит!» На всю жизнь запомнила. Никто объяснить не мог, что за Хумаюн…

– Хумаюн? Птица Гамаюн. Надо же, как интересно.

Марина сразу вспомнила то странное видение, которое явилось им с Лёшкой на реке Кенже – в тот день, когда они последний раз приезжали в Афанасьево, чтобы проститься с деревней и с омутом, отпустившим их навсегда. Именно в тот день душа Марины наполнилась любовью и светом. А когда плыли на катере, обоим примерещилось, что высоко в небе летят три огромные птицы, три сестры: Сирин, Алконост, Гамаюн – Радость, Печаль и Мудрость. С тех пор Марина много думала об этом и невольно отождествляла себя с птицей Сирин, а Валерию – с Алконостом. Неужели Гамаюн – это Ирочка? Маленькая, кроткая Ирочка? Марина не увидела в ней ничего необычного – может, пока не проявилось? Наследственность-то подходящая.

Владислав Николаевич, который к концу вечера превратился во Владика, и Тушик отправились домой, совершенно очарованные, но озадаченные: Марина пригласила их на свой юбилей и предложила помощь в подготовке – услышав слово «смокинг», Лемеховы изумленно переглянулись. Прибираясь на кухне, Марина спросила у Лёшки:

– Ты не знаешь, что у Юли случилось? А то ты с ней теперь больше времени проводишь, чем со мной.

Лёшка покосился на жену, но Марина засмеялась:

– Да не ревную я тебя! Еще не хватало, к Юльке. Почему она со своим разбежалась?

– Да кто вас, баб, разберет! Он ей предложение сделал. А она – в кусты. Теперь страдает.

– Плакалась тебе?

– Советовалась. Марин, что я посоветую-то? Любишь его – выходи, говорю. Не любишь – не выходи. О чем тут думать, не понимаю?

– А ты его видел?

– Пару раз. Нормальный мужик. Чуть пониже меня, худощавый. Лысый, правда.

– Как, совсем?

– Да нет, просто с залысинами.

– Ну конечно, по сравнению с тобой – все лысые!

И Марина с удовольствием запустила руку в богатую Лёшкину шевелюру, уже заметно седую.

– Не из-за того же она не хочет, что он лысый?

– Черт ее знает. Вы все такие сложные, прямо готические. Я сказал ей: «Ой, пробросаешься!» Правда, он мне понравился. Приличный, семейный, порядочный – сразу видно. Два раза женат был, сын есть.

– Два раза женат! А ты говоришь – семейный!

– Марин, так это и показатель! Если он серьезно Юльке предлагает, значит – любит.

– Ты думаешь? Что ж с ней делать-то?..

Часть 5

Умягчение злых сердец

Таинственного Юлиного любовника звали Кириллом. Познакомились они совершенно случайно. Кирилл застрял в пробке на Тверской, опоздал на все свои совещания и, вконец разозлившись, бросил машину с шофером около памятника Юрию Долгорукому и решил прогуляться по центру, как любил это делать когда-то в юности. В галерею, спрятавшуюся в одном из переулков, он забрел совершенно случайно, просто устал пробираться через лужи и остатки смерзшегося снега. Центр Москвы, а не пройти, не проехать. Художник, чье имя красовалось на афише, был ему известен: большой календарь с изображениями сказочных персонажей Алексея Злотникова висел у его секретарши в приемной.

Кирилл побродил по галерее, а потом ненадолго завис около эротических рисунков: «Лучше бы такой календарь сделали, – подумал он. – Я бы купил. А может, сами рисунки продаются?» Он представления не имел, сколько это может стоить, и завертел головой, разыскивая кого-нибудь из обслуживающего персонала. Прямо посредине галереи имелась винтовая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, – сверху кто-то спускался. Сначала Кирилл увидел ножки – и едва присвистнул: ножки-то хороши! Их обладательница оказалась ничуть не хуже – темноволосая молодая женщина с короткой стильной стрижкой и слегка насмешливым взглядом серо-зеленых глаз.

Эротические рисунки не продавались, и красотка провела Кирилла по другим залам, показав картины, предназначенные для продажи. Но Кирилл больше смотрел на нее саму, чем на картины – маленькая, но складная: все при ней – и грудь, и попка. Просто Дженнифер Лопес! Но тут «Дженнифер Лопес» обернулась, взглянула ему прямо в глаза и слегка улыбнулась – Кирилл покраснел, как будто она могла прочесть его мысли. Так ничего и не купив, он покинул галерею, постоял на пороге, рассеянно глядя по сторонам – начало марта, солнце в глаза, капель с крыш, на карнизе чирикает какой-то обезумевший воробей, и пахнет вовсе не выхлопными газами, а чем-то свежим, весенним, будоражащим кровь… Или это ее духи так пахли? Вот черт! Кирилл вернулся – в зале была уже совершенно другая девушка: блондинка с ногами от ушей. Она радостно кинулась ему навстречу, но Кирилл ее игнорировал и решительно поднялся по винтовой деревянной лестничке. Наверху оказался небольшой кабинет, на низком столике напротив диванчика стояли две чашки тонкого фарфора и открытая коробка конфет, а «Дженнифер Лопес» разливала чай. Она коротко взглянула на него, и опять тень улыбки мелькнула на ее губах:

– Присаживайся. Чай я заварила черный.

Он снял пальто и сел, несколько растерявшись:

– А вы что… ты знала, что я вернусь?

– Конечно. Ты пьешь без сахара? Меня зовут Юлия.

– Кирилл.

– Ты женат, Кирилл?

– Нет, – тут он совсем изумился. – Не женат.

– Я тоже не замужем. Встречаешься с кем-нибудь? Постоянно.

– Нет…

– Как много у нас общего!

Она глянула на него смеющимися глазами, которые сейчас Кириллу казались совсем зелеными, потом протянула тонкую руку – пальцы сверкнули каким-то затейливым маникюром, – взяла шоколадную конфету и поднесла ко рту. Кирилл завороженно смотрел.

– Ты мне нравишься. Ты хорош. Очень.

Кирилл опять покраснел: «Да что ж это такое? Что он все время краснеет как школьник!»

– Ну что, Кирилл? Мы с тобой будем… пить чай?

– Чай? Ах, чай! Ну да…

Юлия засмеялась, встала, легко скинула туфельки и забралась с ногами на диван, прислонившись к Кириллу, так что ему пришлось обнять ее за плечи – невозможные зеленые глаза оказались совсем рядом.

– Ты испачкала губы… шоколадом… – В горле у него пересохло.

– Только у меня есть одно условие.

– Любое! – тут же согласился Кирилл, скажи она сейчас, что ему придется остаток жизни передвигаться на четвереньках, он бы не раздумывал.

– Пока мы с тобой… вместе… пьем чай… Никакого кофе на стороне! Только ты и я. Насколько хватит заварки. А если кому-то вдруг захочется… кока-колы или какао с молоком, честно признаемся и расходимся в разные стороны. Никакой лжи! Согласен?

– Согласен.

– Хорошо. Смотри – ты обещал.

И она сама поцеловала его, да так, что довольно скоро Кирилл спросил, задыхаясь:

– А ты не хочешь… запереть дверь? – Такой стремительной победы он не ожидал и еще не догадывался, что это совсем не победа, а поражение по всем фронтам. К своим сорока годам Кирилл успел дважды развестись и теперь жил вольным стрелком. Длинноногими блондинками он был сыт по горло, так что миниатюрная брюнетка, пусть и не такая юная, показалась ему приятным разнообразием. Юлия была умна, насмешлива, горяча в постели, элегантно одевалась, лихо водила маленькую зеленую машинку, ненавидела любую ложь, но прекрасно владела искусством умолчания – то есть была загадочна настолько, что через некоторое время Кирилл всерьез задумался, не нанять ли частного детектива.

Она ничего не рассказывала о себе, ловко уходила от вопросов, не приглашала домой, никогда не оставалась на ночь и не принимала никаких подарков, кроме цветов – ну, еще позволяла заплатить за себя в ресторане: «Настолько далеко мой феминизм не распространяется». Правда, в ресторанах они бывали редко. Юля никуда с ним не выходила, хотя он и звал ее на какие-то светские тусовки: «Эскорт-услуги я не оказываю, извини». Про подарки он выяснил довольно быстро, купив ей через пару месяцев золотой браслет. Юля повертела браслет и подняла с недоумением брови: красивая штучка, конечно…

– Ты знаешь, я принимаю подарки только в день рождения и на Рождество. Рождество давно прошло, день рождения еще не скоро. Я не могу это взять.

Кирилл было обиделся, но Юля не обратила на это никакого внимания.

– И что мне с ним теперь делать?! Выбросить?

– Ну ладно, ты же не знал. Хорошо. Я возьму, но отдарю.

На следующее свидание она пришла в его браслете, но Кириллу на руку надела роскошные часы, примерно равные по стоимости браслету. Больше он подарков не делал. Не сразу Кирилл осознал, что Юля ведет себя с ним так же, как он вел себя с прежними блондинками: это была чисто мужская модель поведения. Сначала они встречались раз в месяц, потом стали каждую неделю, а то и чаще. Так прошел почти год, а Кирилл знал о Юле столько же, сколько при первой встрече, то есть – ничего. Она ускользала, как вода между пальцами. Юля тоже не стремилась ничего о нем узнать, а если он рассказывал, слушала, как ему казалось, без особого внимания.

Но потом простые и вовсе не романтические, как Юле казалось, отношения с Кириллом неожиданно осложнились. Неожиданно для нее – но не для Кирилла, который давно уже понял, что попался, влип, вляпался «по самое не балуйся», как говаривал его отец. Когда Юля покидала его, Кирилл долго не мог прийти в себя: скучал, волновался – она никогда не звонила, чтобы сообщить, как добралась, а мало ли что! Его собственная жизнь вдруг оказалась какой-то никчемной без Юли, и все дела и проекты, столь важные и нужные раньше, теперь совсем перестали его занимать. Он жил от звонка до звонка, от встречи до встречи: каждое свидание было как… трещина в скале, в том горном монолите, в который превратилась его жизнь. Кирилл вбивал в эту трещину крюк и подтягивался, зависая – и так до следующего подъема по скале вверх. Однажды он поднимался в настоящие горы, но неудачно упал, сломал ногу и бросил это дело. Хромота была почти незаметна, но к непогоде нога напоминала о себе – а без Юли хромала его душа.

Вот и сейчас Кирилл смотрел на Юлю с тоской:

– Ты самая таинственная женщина из всех, кого я знаю…

– Ты знаешь обо мне все, что нужно. Вот я – вся перед тобой!

Обнаженная Юлия лежала рядом с ним на темно-синих шелковых простынях. Над этими простынями она долго потешалась: «О, да ты пижон!» – но заменить не разрешила: «Мне нравится ощущение гладкости, так приятно скользят…»

– Я с тобой здесь и сейчас. Тебе этого мало?

– Мало. Я хочу, чтобы ты была всегда.

– Я и есть всегда. Или ты думаешь, я исчезаю, выйдя за дверь?

– Для меня – да. Ты не хочешь пустить меня в свою жизнь.

– Кирилл, ну зачем тебе это надо? Нам и так хорошо, разве нет? Зачем лишние сложности.

– Нет, – упрямо сказал он. – Не хорошо. Я хочу знать, кто ты.

Кирилл видел, что Юлия начинает сердиться, но не отступал.

– Ладно. Мне сорок лет… А ты думал, сколько?

Кирилл удивился: он и правда считал, что ей тридцать с небольшим.

– Я была замужем и развелась. У меня двое детей. Достаточно?

– Я почему-то так и думал, что ты была несчастлива в браке, – задумчиво сказал Кирилл, а Юля нахмурилась:

– Ты доволен?

– Не совсем. Выходи за меня замуж.

– Замуж? Ты с ума сошел! Не выдумывай.

– А если я поставлю условие? Или мы женимся, – голос у него дрогнул, – или расстаемся.

– Значит, расстаемся.

Юля встала и ушла в душ, а Кирилл остался лежать в полном отчаянии. Он вдруг понял, кто такая Юля – Немезида! Немезида, богиня возмездия. За всех его жен и блондинок. Потом поднялся и как был, голый, поплелся в коридор – Юля стояла перед зеркалом, повязывая шарфик, спокойная и элегантная. Кирилл схватил ее за плечи, она вырвалась:

– Перестань. Я тебе нужна только потому, что не даюсь. А как только…

– Всю душу ты мне вынула!

– У тебя есть душа?

– Почему же нет? Я человек. А не просто член с чековой книжкой.

– Если ты заметил, твоя чековая книжка меня мало интересовала.

– Значит, ты меня просто использовала, да?

– Ну ты же меня тоже… использовал. Хотя это слово мне не очень нравится.

– Тебе был нужен только секс, а я-то вообразил.

– А тебе? Не секс? Да ты первое, что подумал, увидев меня: как бы ее трахнуть. Скажешь, нет?

– Ну да, да! Сначала – да! А теперь – нет! Теперь я… жить без тебя не могу…

– Да ладно. Ты прекрасно живешь.

– Или ты что? – догадался Кирилл. – Ты мстишь мне, да? За то, что какой-то мудак разбил тебе сердце? Или не только мне? И многим ты отомстила? А-а, провались оно все пропадом!

Он ушел обратно в спальню, лег, накрылся одеялом и даже подушку на голову положил, лишь бы не слышать, как хлопнет входная дверь. Но входная дверь не хлопнула. Юля постояла, с ненавистью глядя на себя в зеркало, сорвала шарфик, сбросила пальто прямо на пол и пошла к Кириллу. Села рядом и сняла с него подушку:

– Кирилл. Я не собиралась тебе мстить. Ни тебе, ни кому другому. Я действительно считала, что у нас с тобой все просто и хорошо, без лишних сложностей.

– Да не бывает такого! Не бывает все просто и хорошо, никогда. Это жизнь. От нее никуда не денешься, как ни старайся.

– Прости меня. Я не думала, что ты так сильно все чувствуешь.

– Ну конечно! Раз я мужчина, значит, одноклеточный.

– Ты самый многоклеточный из всех многоклеточных.

– Знаешь, мои родители… Они прожили вместе тридцать девять лет. Последние десять лет мама не могла двигаться. Отец возил ее в коляске, мыл, причесывал. Мама умерла, когда мне было двадцать три. Папа пережил ее на полгода. Я поздний ребенок.

– А еще кто-то есть? Брат, сестра?

– Нет. Уже нет.

– Значит, ты совсем один…

– Я давно один. Привык. Я и женился первый раз от одиночества. Второй раз… сам не знаю. Вроде надо было жениться. Оба раза какая-то чушь получилась. Сын вот растет без отца. Нет, я вижусь с ним, помогаю и вообще. Но я всегда хотел…

– Я поняла.

– Ты знаешь, я никогда так остро не чувствовал одиночество, как сейчас. Пока ты не появилась. Когда ты уходишь… Я просто один во вселенной.

– Боже мой! – с тоской сказала Юля. – Как я хотела, чтобы все было просто. Я вообще не знаю, гожусь ли для брака – мне казалось, я была хорошей женой, а чем все кончилось? Мы с тобой ровесники, я состарюсь быстрее тебя…

– Ну что за глупости ты говоришь? Разве это главное – ровесники, не ровесники?

– И я не смогу родить тебе ребенка. У меня была операция… В общем, не смогу.

– И что мы будем делать?

– Твое условие… Ты не передумал?

Кирилл долго на нее смотрел, потом сказал:

– Нет. Если не хочешь, то уходи. Я так больше не могу. Лучше совсем не видеться. Мне казалось, что… Значит, я ошибся. Прости.

И Юля ушла. Ушла и маялась уже третью неделю, не зная, что делать: «Нет, не хочу, не хочу никакой любви. Не хочу замуж. Хватит с меня. Слишком сильно я обожглась, не хочу». Но почему-то Кирилл снился ей и мерещился на улицах, а рука сама тянулась к телефону. И в душе поселилась тревога: «Как он там? Переживает, наверное, бедный. Что же делать, что же делать?..»

А Кирилл продолжал как-то жить: ходил на работу, что-то такое там делал, нужное и полезное, что-то такое ел, тоже нужное и полезное, а по вечерам тупо лежал перед телевизором, машинально переключая каналы, пока не засыпал под бормотание каких-то говорящих голов, чтобы резко проснуться под музыкальные вопли рекламы. Часов в пять утра он просыпался окончательно и лежал, тоскуя о Юле, – на белых льняных простынях. Синие он запихнул подальше. Потом Кирилл случайно нашел ее шарфик, завалившийся за вешалку в коридоре, – шарфик еще хранил аромат Юлиных духов. Он вдохнул аромат, открыл окно и выпустил шарфик на свободу с семнадцатого этажа. Шарфик долго порхал на ветру, пока не исчез совсем из виду. А Кирилл взял и напился.

В середине апреля вечером Юля неожиданно позвонила ему. Он был дома – только что проснулся и решил наконец поесть: придя с работы, просто свалился замертво, так устал. Он разогревал в микроволновке какую-то непонятную еду и жевал кусок черного хлеба. Его даже мутило от голода – днем забыл пообедать. Увидев Юлин номер, высветившийся на экране, Кирилл так разволновался, что выронил телефон, который быстро заскользил по гладкому полу под стол. Кирилл ринулся за телефоном и испуганно заорал в него, сидя под столом:

– Алло, алло! Юля! Я здесь!

– Что ж ты так кричишь-то?

– Я телефон уронил.

– Нам нужно поговорить.

– Хорошо. Ты приедешь? Когда? Сегодня?

– Завтра. Давай сходим куда-нибудь. Только без машин. Напьемся…

Они договорились встретиться прямо у ресторана, и, когда Кирилл увидел Юлю, вылезающую из такси, и заметил у нее на руке свой браслет, он так обрадовался, что забыл все установки: весь день он старательно внушал себе, что должен быть холоден и сдержан. Какое там! Он просто сгреб ее в охапку и начал целовать на глазах у прохожих и швейцара, который не сильно удивился – видывал и не такое.

– Ну что ты делаешь! С ума сошел? Люди кругом…

– Наплевать. – Кирилл с жадностью ее рассматривал. – Я так соскучился. Просто безумно.

Юля улыбалась:

– Я-то думаю, что ж так удобно целоваться! А мы на ступеньках стоим…

– Хочешь, я куплю тебе лесенку? Для поцелуев? Знаешь, такую… в книжных магазинах бывают, в две ступеньки. Юль, может, черт с ним, с рестораном, а? Поедем ко мне?

И они поехали. Кирилл ничего не спрашивал – боялся. Но потом, когда они, устав от любви, тихо лежали на синих простынях, извлеченных из заточения, не выдержал:

– Ты… ты не передумала?

– Я скучала. – Юля вздохнула. – Я тоже сильно скучала. Даже не ожидала. Кирилл, ты не торопи меня, ладно? Дай мне время. Я… не готова пока.

– Но ты будешь работать в этом направлении?

– Я уже работаю. И вот тебе первый результат: я приглашаю тебя к нам в гости. На восьмое мая. Будет праздник – юбилей моей сестры, семья соберется. И ты наконец все обо мне узнаешь.

– Смотрины хочешь устроить? – спросил он мрачно. – Ладно.

– Кирилл, я же тебе говорила – много сложностей. Наши должны тебя принять. И ты должен узнать, с кем имеешь дело.

– Ты так это говоришь, словно вы – клан вампиров, ей-богу.

– Наконец догадался! – Юля засмеялась. – Да нет, какие мы вампиры. Хотя… Кто знает. Аррррр!

И она оскалила зубы, пугая Кирилла.

– Да ладно, тоже мне вампирша. Юль, а если… они не примут?

– Посмотрим. Чего раньше времени волноваться? Да, и форма одежды – парадная. Смокинг у тебя наверняка есть?

– Смокинг? Так это что, светский раут будет?

– Это будет бал! С танцами.

Если бы Юля только могла предположить, какие «танцы» их там ожидают, она ни за что не повезла бы Кирилла в особняк Свешниковых в Брюсовом переулке, где должен был состояться Маринин бал. К балу готовились серьезно: Анатолий дал свою платиновую карту Марине – только совсем-то не разори! А Фрося свозила их с Мусей в Париж за нарядами: Марина купила и Ирочке с мамой, и Татьяне Кондратьевой, и Юле. Мужчин одевали в Москве – увидев Ваньку в смокинге, Марина заплакала. И еще пуще заплакала, увидев подарок мужа – небольшую картину. Это был ее деревенский сон, воплощенный Лешим на холсте, – сон, про который Марина так ему и не рассказала. Но преображенный – на ладони Земли лежали они оба, глядя друг на друга…

– Как ты узнал? Ах, ну да! Это та картина, что тебе привиделась?

– Не совсем. А эта – нравится?

– Очень! Так лучше, чем мне приснилось! Спасибо!

– Ну что ж ты все плачешь-то, ангел?

– Что-то я сентиментальна стала к старости.

– Какой еще старости? С ума сошла? Ты посмотри на себя. Нашла старушку. Вся цветет.

Наконец настал торжественный день, и гости стали съезжаться в дом Свешниковых. Юля вышла встретить Кирилла, и он вздохнул с облегчением: почему-то не сильно верил в бал, опасаясь, что Юля его разыграла и он один припрется в смокинге, как дурак. Юля повертелась перед ним, показываясь, и он просто остолбенел – такой вырез был у нее на спине – просто вся спина голая! С ума сойти…

– Ну, пойдем знакомиться. Не бойся, сразу не съедят.

– Не утешай меня.

Увидев именинницу, Кирилл совсем потерял дар речи: Марина просто ослепляла своей красотой. Подробностей он не разглядел, успев только удивиться волосам необыкновенного лунного цвета, уложенным в высокую затейливую прическу, но, целуя руку, так и провалился взглядом ей в декольте – рядом кто-то выразительно кашлянул: это был Алексей, гневно глядевший на него черными глазами.

– Лёш, да ладно! – сказала Марина, когда Юля с Кириллом отошли.

– А чего он?

– Ты сам настоял на этом платье, теперь терпи. И я успела «заглянуть», пока он… отвлекался.

– Ну и как он тебе показался, этот Юлькин мужик?

– Ты знаешь, совсем неплох. Но я еще присмотрюсь.

А «Юлькин мужик» все никак не мог опомниться:

– Сколько, ты сказала, ей лет? Пятьдесят? Быть этого не может!

– Еще как может!

– Да-а, у вас тут такой цветник! Одна лучше другой!

– Я бы только не советовала даже нюхать эти цветочки, а то садовники очень ревнивые.

– Слушай, а эта красавица кто? Только не говори, что ей тоже пятьдесят!

Юля засмеялась:

– Это Маруся, дочка Марины! Ей всего восемнадцать. А вот рядом с ней, видишь, рыжий такой? Это мой старший сын Митя. У них летом свадьба.

– Когда ж ты его родила, в пятнадцать? Подожди! Как – свадьба? Марина же твоя сестра, они – двоюродные!

– Марина мне не сестра на самом деле. Я так сказала, чтобы понятней было. Мы как бы сестры.

– И что, все эти люди, они кто – родственники или тоже как бы?

– Более-менее. Я же тебе говорила: у нас все сложно. Поймешь со временем. Вон, видишь, высокий красивый мальчик? Ваня, сын Марины. А рядом – его девочка, правда, прелестная?

– Боже, глаза-то какие! С ума сойти…

– Пойдем теперь к Анатолию.

Кирилл считал себя сильной личностью – он сам сделал карьеру, начав с нуля, и поднялся до высокой должности в очень хорошей фирме; в делах был жёсток, а с людьми строг, но справедлив; упорен в достижении поставленной цели, словом, характер нордический, в порочащих связях не замечен. Но когда Анатолий медленно повернулся и окинул его внимательным взглядом, Кирилл тут же осел на задние лапы, поджал хвост и с трудом удержался, чтобы не заскулить.

– А, так это и есть твой ухажер? – Голос у Анатолия был тяжелым и густым, как расплавленный металл. – Добро пожаловать в семью. Чем заниматься изволите?

Кирилл рассказал, чем изволит заниматься.

– Знаю вашу фирму, неплохая. Как здоровье Семенычева? У него вроде бы инфаркт недавно случился?

Семенычев был генеральным директором. Кирилл отчитался и за Семенычева.

– Ну, идите, дети, развлекайтесь.

– Пойдем выпьем. А то ты аж позеленел! – засмеялась Юля.

– Позеленеешь тут… Он кто?

– Анатолий-то? Мой свекор. Я была замужем за его приемным сыном.

– Он тоже здесь? Твой бывший?

– Нет, что ты! Его не зовут. Он у нас… как это…

– Заблудшая овца?

– Вот-вот. Отрезанный ломоть. Я тебя оставлю на минуточку, ладно? Мне надо к Анатолию подойти.

Кирилл отхлебнул что-то из бокала и закашлялся – оказалось, виски.

– Ну, что? – усмехнулся Анатолий. – Пришла про своего спрашивать?

– Как он вам? Ничего? Марина одобрила по первому впечатлению.

– Ну, если Марина одобрила! Да нет, парень неплох. Я наведу справки по своим каналам.

– Спасибо, папа Толя!

– Вполне даже неплох. В коленках слегка слабоват, но это наживное. Подожди! Ты как меня назвала?

– Папа Толя. – Юля улыбалась.

– Ну, наконец. Признала. – Анатолий обнял Юлю и поцеловал в висок, но не удержался и погладил по открытой спине. – Иди, не доводи до греха! Ишь, кожа какая, атлас! Иди, дочка.

И шлепнул по попке. Фрося издали погрозила ему пальцем.

– Ну ладно, что ты? Я ж по-отечески.

Кирилл пил виски и медленно приходил в себя. Да, на светский раут было мало похоже, несмотря на смокинги и вечерние платья: мужчины громко хохотали и хлопали друг друга по плечам, девушки перебегали, подобрав длинные подолы, от одной группы гостей к другой, чернокудрая Маруся, пока никто не видел, потихоньку целовалась с рыжим Митей… Тут к нему подошла еще одна красавица. Говорила она с заметным акцентом, мило грассируя:

– Я Франсуаза. Но все зовут меня Фросей. Это мой муж придумал, Толя. Не переживайте, вы ему понравились.

– Он тут главный, да?

– Он и Марина. Она особенная, вы потом поймете. Вы, наверное, думаете, что это немножко похоже на маскарад?

– Да, верно. А я-то думал, как все странно…

– Мы просто развлекаемся. Марине захотелось бала, обычно мы попроще одеваемся. Но разве женщины когда-нибудь откажутся от лишней возможности нарядиться, верно?

– Вы все просто блистательны! Никогда не видел столько красавиц сразу!

– Вот приезжайте летом к нам в деревню, там такое гулянье будет! Свадьба и еще юбилей: Алексею пятьдесят пять.

– В деревню?

– Да, у нас своя деревня. Какой дом у Алексея, просто сказочный терем! У нас тоже ничего, но современный. В позапрошлом году пожар пережили! Помните, как горело все? Ужас!

От обилия впечатлений у Кирилла уже кружилась голова, но тут вдруг раздался такой взрыв голосов и смеха, что он чуть не выронил бокал.

– О, Стивен приехал! – И Фрося-Франсуаза исчезла.

Кирилл оглянулся: высокий чернокожий молодой человек раскинул руки для объятий, и у него на шее повисла, визжа, Маруся. Рядом прыгала и верещала прочая молодежь, издали подходили Марина с Алексеем – все пришли в движение и стягивались к Стивену.

– К столу, к столу! – откуда-то издали закричала Фрося. – Стивен с Ритой приехали, все – больше некого ждать!

Накрыто было в соседнем зале. Марина с Лёшкой сели посередине, отчего все тут же стало напоминать свадебное застолье. Да и закуска соответствовала: настоящий русский стол с пирогами, холодцом, солеными грибами, рассыпчатой картошкой и селедкой, украшенной луковыми кольцами – хотя были и осетрина с черной икрой, и ананасы с шампанским, что, впрочем, отнюдь не нарушало общего стиля. Смокинги и наряды от «Кардена» и «Версаче» забавно смотрелись на фоне соленых огурцов и капусты провансаль, отчего все действо стало еще больше напоминать маскарад.

– А что, танцы и правда будут? – спросил Кирилл у Юли, накладывая себе вторую порцию холодца и щедро намазывая его хреном.

– Конечно. Зря, что ли, мы так наряжались. Еще и петь будем. Алексей знаешь как поет под гитару.

– Алексей?

– Алексей, муж Марины. Алексей Злотников.

До Кирилла наконец дошло:

– Злотников! Так это же он, да? Художник! А я-то думаю, откуда мне его лицо знакомо! Так вот почему ты при галерее!

– Как это – при галерее? Галерея – моя… Ой, подожди! Стивен встал, сейчас что-то скажет!

Кирилл только что узнал, кто такой Стивен – пили за детей, которых заставили подняться: Маруся, Ванька и Стёпик шуточно раскланялись, потом, чуть помедлив, поднялась и Рита. Юля быстрым шепотом объяснила Кириллу, при чем тут Рита и Стивен – он, впрочем, уже и не удивился бы, если б оказалось, что Стивен на самом деле Маринин сын. И еще у Марины близняшки, которые где-то там, на детской половине – там же и младший сын Юли, и другие дети, про которых Юля уже не стала ему говорить, видя, что Кирилл и так слегка напуган обилием родственников. Стивен встал и, улыбаясь, пошел в обход стола к Марине и Алексею, сидевшим как раз напротив Юли и Кирилла.

– Мама Марина! И папа Лёша! Уже столько добрых слов было сказано, что я просто присоединяюсь ко всем поздравлениям! Я вас люблю! И хочу вам кое-что подарить…

– Стёпик, я же просила: никаких подарков.

– Мама, это подарок вам обоим. Вы знаете, я долго приставал к родителям, пытаясь понять, почему они никогда не празднуют семейные даты: ситцевая свадьба, жемчужная, серебряная – какие они еще бывают? Или дату первого свидания, например! Они как-то путались в показаниях. Поэтому я хочу подарить им кое-что сейчас, раз уж не удалось определить точную дату начала их совместной жизни! И это логично, потому что, если бы мама не родилась в этот день, то и нас бы не было! Ну, я, допустим, еще был бы, но… Вряд ли стал бы тем, кто я есть. Итак…

Марина с Алексеем встали, остальные вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что такое достал из кармана Стивен, потом дружно ахнули: это были золотые обручальные кольца в красной бархатной коробочке!

– Что можно подарить людям, у которых есть главное – взаимная любовь? Только символ этой любви! Ну, молодые! Обменяйтесь кольцами!

Лёшка, покачав головой, надел Марине на палец кольцо, она – Лешему, все захлопали, а Анатолий с другого конца стола сказал:

– Это что, вы думаете так отделаться? Горько!

– Горько! – заорали все, и «молодые», засмеявшись, поцеловались. Кирилл смотрел во все глаза, а Юля потянулась за бокалом: «Ну-у, это надолго!» Поцелуй все длился и длился, пока наконец под дружный свист и аплодисменты, не закончился – и то Алексей еще раз быстренько поцеловал Марину вдогонку.

– Потрясающе, – задумчиво сказал Кирилл.

– Чему ты так удивляешься? Они же любят друг друга всю жизнь.

Кирилл посмотрел на нее, и Юля тут же отвела глаза, а щека и даже шея стали ярко-розовыми. Он вдруг подумал: а что, если?.. Но тут встал Алексей:

– Я хочу произнести тост! Вот тут предыдущий оратор, – все засмеялись, – упрекал родителей, что они расходятся в показаниях и пудрят детям мозги по поводу своего темного прошлого. Действительно, нам с Мариной очень трудно найти точку отсчета, потому что… Да потому что мы были всегда! Но сегодня особенный день. Это не просто день рождения Марины. Именно сегодня, двадцать пять лет назад, мы должны были с ней встретиться – и не встретились. И наша жизнь сложилась… ну, как сложилась. А могла бы – совсем по-другому. Судьба была к нам милостива и давала нам шанс за шансом, а мы с Мариной боялись, не верили и упирались. И вот, пройдя через… через такое, про что и рассказывать не хочется, мы наконец соединили наши жизни…

Кирилл опять покосился на Юлю – она слушала, опустив глаза, и нервно перебирала пальцами край скатерти. Так, может, и правда, сделать это сегодня? Сейчас? «Да, сейчас!» – прозвучал у него в голове голос Марины, и Кирилл с изумлением на нее уставился, а Марина ему кивнула, чуть улыбнувшись.

– И вот я хочу поднять свой бокал за то, чтобы каждый из нас верил в свою судьбу и не упускал предоставленный ему шанс!

«Не упусти свой шанс, давай!» – Марина пила шампанское, глядя в глаза Кириллу, а в голове у него продолжал звучать ее голос: «Юля тебя любит, но боится этого. Решайся! Сейчас хороший момент».

Кирилл поднялся, откашлялся и постучал вилкой по бокалу:

– Леди и джентльмены!

– Кирилл, ты что! – зашипела на него Юля, но он положил руку ей на спину, и она замолчала.

– Я хочу кое-что сказать.

Постепенно все замолчали, только Татьяна Кондратьева что-то еще говорила сидевшей рядом с ней матушке Наталье (отец Арсений приехать не смог), но Серёга ткнул жену в бок, и она тоже примолкла. Кирилл еще раз откашлялся.

– Прежде всего я хочу еще раз поздравить Марину. Я совершенно не верю в эту дату, которую мне тут назвала Юля. По-моему, она меня разыгрывает – этого просто не может быть. Во-вторых, я хочу поблагодарить за предоставленную мне честь быть среди вас. Сказать, что я потрясен, значит – ничего не сказать.

Алексей выразительно поднял брови – ишь, как излагает!

– Вы все, конечно, видите меня первый раз в жизни. Но мы с Юлей встречаемся уже год, и я несколько раз делал ей предложение. Она не решается его принять без вашего одобрения. Я, правда, вспомнил, что так и не объяснился ей в любви – может, в этом все дело? И я говорю сейчас: Юля, я люблю тебя!

Юля закрыла лицо руками.

– И я прошу, – Кирилл замялся, не зная, у кого же просить Юлиной руки, но Марина тут же беззвучно подсказала ему: «Проси у Анатолия!» – Анатолий… Владимирович! Я прошу у вас руки Юли.

– Молодец, – кивнул Анатолий. – Ну что, Марина? Митя? Доверим мы нашу Юлю Кириллу?

– Можно доверить, – сказала Марина.

А Митя пожал плечами:

– Наверное, стоит спросить у мамы, хочет ли она этого?

– Юля? Что ты скажешь?

Юля вскочила, вся красная, и хотела убежать, но Кирилл поймал ее и держал.

– Ну, Марина! Это твоих рук дело, я знаю! Вы все сговорились!

– Юлечка, это ваше с Кириллом дело…

– Юля, давай, не мучай парня. Скажи что-нибудь.

– Юля, пожалуйста!

– Юля, любишь ты его или нет?

– Да! – закричала Юля, а потом заплакала и спрятала лицо у Кирилла на груди. – Ну ла-адно-о… Я согла-асна-а…

– Я что-то не понимаю, почему никто не кричит нам «горько»? – воскликнул Кирилл.

– Горько! – закричала с восторгом Маруся и захлопала в ладоши. – Горько!

– Ну, давай! – прошептал Кирилл Юле на ухо. – Давай, покажем им, как надо целоваться!

– Ой, от скромности ты точно не умрешь!

Юля наконец засмеялась. И они показали им, как надо целоваться. После этого застолье как-то само развалилось, и решили устроить перерыв для танцев – перед десертом. Кирилл увидел, что ему не удастся вытащить Юлю из кружка щебечущих женщин, вздохнул и подошел к Мите:

– Митя, я хочу попросить прощения, что так получилось. Но я совсем недавно узнал о твоем существовании – твоем и твоего брата. Я должен был заранее с тобой поговорить…

– Ничего. Я знал про вас, мама рассказала. Я только хочу предупредить. Хорошо, что мама вас любит. Но важнее, чтобы вы ее любили. Потому что… мой отец…

– Митя, иди, Муся тебя ждет! – подошедшая незаметно Марина мягко подтолкнула Митю в сторону Муси. – Я сама поговорю с Кириллом.

Кирилл еще раз поцеловал Марине руку:

– Спасибо! Это же были вы? Как вы это делаете?

– Это легко. Я договорю за Митю: его отец оказался последней сволочью, и Юля еле выжила. Берегите ее!

– Я люблю Юлю!

– Да, я вижу: вы любите друг друга. Потому и помогла. Надеюсь, мы подружимся. И приезжайте как-нибудь, я поправлю вам ногу. Не будет больше болеть.

«С ума сойти! Куда я попал?» – Кирилл покачал головой.

Все разбрелись по разным углам, пока официанты готовили десертный фуршет. Но вот маленький оркестрик настроился и заиграл какое-то знойное танго, Кирилл подошел поближе: в кругу зрителей танцевали Маруся со Стивеном. В детстве они оба занимались танцами, и коронным их номером был вообще-то лихой рок-н-ролл, но Мусино платье не позволяло так скакать, поэтому они развлекались, разыгрывая страстное танго: с пламенными взглядами и крутыми поворотами – Стивен резко опрокидывал Мусю, а она задирала ножку. Замерев под аплодисменты на секунду в эффектной позе, они раскланялись, а Стивен поднял Марусю на руки и передал смеющемуся Мите.

Кирилл вздохнул: ему тоже хотелось потанцевать, но Юля куда-то пропала. Он отправился исследовать окрестности. Зашел не в тот коридор, потом свернул не в ту сторону, открыл одну дверь, другую – и к нему повернулась девушка, курившая в глубине комнаты у окна. Одета она была вовсе не в «Версаче» – странные новомодные штаны с низкой мотней и многочисленными карманами, черная майка, туго обтягивающая грудь, кроссовки… Татуировка на предплечье – что-то вроде черепа, как показалось Кириллу, и несколько колечек в правом ухе. Подстрижена очень коротко – надо же, почти лысая, подумал Кирилл. Неприятная какая-то. И смотрит… нагло. Девушка откровенно его разглядывала, усмехаясь и выпуская дым прямо в лицо – каким-то неведомым образом оказалось, что Кирилл стоял к ней почти вплотную.

– Ты кто такой? А, Юлькин хахаль!

– Что значит – хахаль? – возмутился Кирилл. – Я – муж. Почти.

– Муж? Ишь ты! Сейчас посмотрим, какой ты муж…

Кирилл отступил на пару шагов, но дальше не смог: его словно что-то держало. Девушка, усмехаясь, смотрела ему в лицо своими голубыми глазами, прозрачными и холодными, как лед.

– Я тебе нравлюсь?

– Нет.

– Да ладно! Посмотри, какая я! – Она повернулась перед ним, демонстрируя крепкие бедра, потом взяла его руку и сунула в вырез майки, заставив пощупать свою грудь. Кирилл сразу взмок. Он пытался отнять у нее руку, отойти подальше, уйти вообще – и не смог сделать ничего. Что за черт!

– А ты что за шлюха такая?

– Я-то? А я та самая ложка дегтя, что есть в любой бочке меда. Хочешь меня?

– Нет, – сказал Кирилл, а перед глазами у него тут же замелькали дикие в своей непристойности картинки того, что он сейчас сделал бы с этой стервой.

– Хо-очешь. Еще как хочешь.

Вдруг она резко дернулась, как от пощечины, и отступила, отпустив его. Кирилл выдохнул.

– Ладно, иду я. Уже иду! – сказала она куда-то в пространство, а потом еще раз взглянула на Кирилла. – А ты живи дальше, козлик.

Жить дальше не было никакой возможности – Кирилла тошнило, голова кружилась, а главное, никак не проходило чудовищное возбуждение, и он не знал, что делать. За спиной хлопнула дверь, и Кирилл ужаснулся – это была Юля.

– Что с тобой?

– Юля, пожалуйста. – Он даже говорил с трудом. – Я сейчас приду. Иди, все хорошо…

– Как же, хорошо? – Она подошла и обняла его со спины, опустив руку вниз. Кирилл дернулся и закричал:

– Юля! Я прошу тебя!

– Я так и знала! Вот сука! Какого черта ее принесло? Кирилл, не стой. Снимай быстрей брюки! Ну, давай!

Кирилл осторожно оглянулся и обомлел: Юля лихорадочно раздевалась: она уже скинула платье, теперь стягивала колготки вместе с трусиками, бормоча: только бы не порвать…

– Что ты делаешь?

– Кирилл, давай! Дверь я заперла! Где ты хочешь, как? Лежа, сидя? Сзади? Как хочешь, только быстрей! Это само не пройдет, я знаю! Просто возьми меня, давай же! Чем дольше мы тянем, тем хуже… Ну, что ж ты заснул-то?

Она сама стала расстегивать ему брюки.

– Я ничего не понимаю! – закричал Кирилл.

– Нет времени. Я потом объясню. Просто возьми меня, и все. Представь, что я – это она! Что ты хотел с ней сделать, ну? Сделай это! Давай же!

И он сделал это.

Марина и Кира сидели напротив друг друга – Марина в кресле, а Кира прямо на полу, поджав скрещенные ноги.

– Тебя не узнать, – печально произнесла Марина.

Кира пожала плечами.

– Зачем ты пришла?

– Хотела поздравить.

– Тебе это удалось на славу. – Марина прищурилась, сдвинув брови.

– Не надо! – Кира выставила вперед руки, как бы удерживая что-то ладонями. – Не пытайся, я сейчас сильнее тебя.

– Хорошо, тогда позволь мне помочь.

– Марина! – Кира впервые посмотрела ей прямо в лицо. – Мне никто не может помочь. Особенно – ты.

– Я в это не верю. Я же видела тогда, в саду – в тебе много светлого. Ты просто сама не борешься за себя.

– Ты никогда не сдаешься, да? Зря ты меня тогда не убила. Зря.

– Кира! Что ты такое говоришь!

– Расскажу-ка я тебе сказочку. Может, поймешь наконец. Жила-была девочка. Самая обычная. Мама-папа, сестренка-близнец, ничего особенного. Правда, мама у нее была какая-то странная: все мысли знала своих детей, все их поступки. Сестренке было все равно, а вот девочке это очень не нравилось. И вот, когда ей исполнилось тринадцать лет…

Когда Кире исполнилось тринадцать лет, она вдруг поняла, что может очень ловко подсовывать маме всякую лабуду вместо собственных мыслей, а всевидящая мама этого не чувствует. Потом Кира заметила, что способна манипулировать людьми не хуже мамы – сначала она тренировалась на Миле, Аркаше и Стёпике, на то и дело меняющихся нянях, на одноклассниках, а потом и на взрослых мужчинах. Ей все время чего-то страшно, нестерпимо и мучительно не хватало – может, любви, о которой талдычила сестренка Мила?

И Кира искала эту любовь везде, где могла, принимая за нее вожделение и страсть – ей так легко было пробудить похоть в мужчинах. Не сразу Кира поняла, что вовсе не любовь ей нужна – ее возбуждало чужое страдание и душевная боль. Возбуждало и питало энергией, а любовь и жалость причиняли боль ей самой, отнимая и здоровье, и силы. После того как Марина окатила ее целым водопадом любви, пытаясь помочь, Кира болела целый месяц, пока не устроила маленькую интрижку с водителем отца, доведя того чуть не до инфаркта. Ей сразу стало легче…

– Марина, я выродок. Дьяволово отродье, как Юля говорит. Теперь понимаешь, почему ты не можешь мне помочь?

– Боже мой…

– Вот именно. Я – твоя полярность. Ты плюс, я минус.

– Но Кира! А как же… на пожаре? Ты приехала к нам, помогать приехала.

– Приехала, – Кира усмехнулась. – Дура была, вот и приехала. Мне тогда вдруг одна мысль в голову пришла. Ты знаешь, как вампиром становятся? Ну, наверняка в кино видела?

– А это ты к чему приплела?

– Вампир должен укусить человека. Такая инъекция зла. Инициация. Потом человек умирает в мучениях и обращается в вампира. И я подумала, может, и я так смогу? Только наоборот.

– Инъекция добра?..

– Да. Умру и обращусь. Стану человеком. Пока еще есть хоть что-то человеческое. И когда Аркашка мне позвонил в истерике: «Пожар, все погибнут!» – я и рванула. Подумала: «Вдруг… совершу что-нибудь… героическое».

– Кира, но ты же именно это и сделала! Ты спасла Лёше жизнь!

– Это ты спасла. А я рядом постояла. Десять минут, не больше. И ты знаешь, что со мной было после этих десяти минут чистого альтруизма? Я велела, чтобы папа не рассказывал никому. Марина, у меня ноги отнялись! Я же полгода по больницам валялась, врачи понять не могли, что со мной! Папа меня на руках носил, только что не облизывал, а мне все хуже и хуже!

– Но почему ты ко мне?..

– Папа тоже чуть не плакал: «Давай к Марине, она поможет!» И я сбежала из последней больницы. Письмо ему написала и сбежала. И вот когда он над моим письмом страдал, мне сразу полегчало. Потом я еще кое-что предприняла, чтобы выжить, только не расскажу. Тебе это не понравится. Так что теперь он сильно подрос, мой внутренний зверь. Я уже с трудом его контролирую. Марина, он крови хочет.

Кира смотрела Марине прямо в глаза, и та наконец с ужасом поняла, что именно та пытается ей сказать.

– Я просто зашла тебя поздравить, а видишь, что получилось. Остались от козлика рожки да ножки. А я даже не осознавала, что делаю, пока ты меня… по мозгам не треснула.

– Кира…

– Вот тебе и Кира.

Марина все яснее видела за спиной Киры растущую черную тень.

– Послушай, а если все-таки нам с тобой попробовать? Вдруг получится? С инъекцией добра?

– Да, ты никогда не сдаешься. А не боишься, что мой зверь тебя погубит? Или я умру у тебя на руках? Брось. Надо смириться. Ничего не выйдет.

Кира поднялась, потянулась, а ее уже совершенно четко различимая тень расправила крылья.

– Не говори никому, что я приходила. А Юльке скажи – он сопротивлялся, ее козлик. Сильно сопротивлялся. Пусть утешится. Прощай. Прости, что испортила праздник, – взглянула в глаза Марине, повернулась и ушла. Марина смотрела ей вслед и думала: «Так вот оно что! Прощаться Кира приходила, а не поздравлять. Прощаться». А перед глазами у нее все стояла страшная черная тень: фигура крылатой химеры с оскаленной пастью и змеей вместо хвоста – внутренний зверь Киры… Марина безнадежно вздохнула, встала и отправилась спасать Юлю с Кириллом. Они и правда были еле живы:

– Меня сейчас вырвет. – Кирилл распахнул окно и высунулся наружу.

– Не упади только. – Юля говорила с трудом.

– Господи… Я не могу смотреть тебе в глаза!

– Перестань… Ты тут… ни при чем. Это все она. Она навела. Как ты попал сюда?

– Я заблудился!

– Это я во всем виновата. Зачем привела тебя! Она наш лучший день испортила. Стерва.

Юля заплакала. Кирилл боялся к ней подойти – он чувствовал себя таким мерзким и грязным, словно только что вылез из зловонной лужи. В дверь тихонько стукнули:

– Юля, это я! Открой, она уехала.

– Не открывай!

– Надень штаны, надо открыть. Марина нам поможет.

Марина вошла, посмотрела на Юлю, которая так и не оделась, потом на Кирилла – он сидел, опустив голову, и вздохнула:

– Горе. Ну ладно, все поправимо. Юль, вы останетесь на ночь здесь, у Фроси. Пойдемте, я вас отведу. Кирилл, не бойся, никто вас не увидит. Ты не виноват, Кирилл. Юля тебе объяснит. Юля, я еще подойду потом, попозже, когда вы поговорите, поправлю кое-что, да?

– Спасибо.

Они вышли в пустой коридор: Марина, за ней обнаженная Юля с платьем в руках, потом растерзанный Кирилл. Ему казалось, что все это происходит во сне. «Клан вампиров!» – вспомнил он и поежился. Марина привела их в спальню на втором этаже, и Кирилл сразу ушел в душ, а Марина быстро залечила Юлины синяки и царапины, оставленные впавшим в помрачение рассудка Кириллом.

– Марин, еще у меня там, внутри…

– Сейчас, потерпи! Бедная моя!

– А что было делать! Марин, я убью ее, просто убью!

– Ты ее больше не увидишь. Прости, родная, прости! Это я виновата. Не надо было ее вообще впускать, но я и помыслить не могла – после того, как она вела себя на пожаре. Ну что? Все, мне кажется. Я зайду попозже, да? Ты ведь не винишь Кирилла?

– Нет, что ты! Мне его жалко. Попал в семейку…

Кирилл, судя по всему, решил навсегда остаться в душе, и Юля пошла его выручать. Он сидел скорчившись под ледяной водой и трясся – от холода и рыданий. Юля наладила теплую воду и влезла к нему:

– Давай, поднимайся. Ты с ума сошел! Заработаешь воспаление легких!

– Как ты можешь… Как ты можешь прикасаться ко мне после всего… Неужели тебе не противно?

– Ничего, все пройдет. Все пройдет… Давай, милый, помоемся и ляжем, я тебе все объясню, а утром мы ничего и помнить не будем – забудем, как не было. Марина нам поможет.

– Разве можно это забыть?..

– Можно.

– Ты еще хочешь быть со мной?

– Да. Я люблю тебя. А ты? Кирилл?

– Юль, мне жить не хочется…

С трудом успокоив Кирилла, Юля заставила его вымыться, потом уложила в постель, легла рядом и обняла. Она долго шептала ему, целуя, всякие милые глупости, пока он наконец не улыбнулся:

– Даже не думал, что ты можешь быть такой нежной. Правда, про себя тоже не думал, что на такое способен. – И он снова помрачнел.

– Кирилл, это был не ты.

– Ну как же не я? Желания-то мои были! Значит, во мне это все сидело!

– А раньше тебе чего-нибудь подобного хотелось?

– Да нет вроде бы…

– Вот видишь! Я же знаю тебя. Послушай…

И Юля рассказала Кириллу, кто такая Кира и на что она способна.

– Ты думаешь, откуда я знала, что нам делать надо? Я уже прошла через такое, с мужем. Ей всего-то лет четырнадцать было, Аркадий ее как ребенка воспринимал и страшно возмутился, хотел все Валерии рассказать. Это родная мать Киры и его приемная. Ну, Кира ему и навела такое, что я испугалась. Молодая была. И оно не проходило, никак! Не идти же к матери с этим, стыдно…

– Почему к матери?

– Она такая же была, как Кира. Ведьма. Пришлось мне у Киры спрашивать, что нам делать, Аркадий боялся. Господи, такое унижение было! Мне двадцать с лишним лет, ребенка родила, а у девчонки спрашиваю, что делать – у мужа эрекция не проходит второй день!

– Ничего себе…

– Ну, она и объяснила популярно, что и как нам делать. Еще и смеялась надо мной: «Как это вы ребенка состряпали, если не знаете, что куда вставлять!» Как я ее ненавидела! Мы времени много потеряли, а надо было сразу, ну и… В общем, это было долго. И мучительно. Нет, я даже вспоминать не хочу. Не знаю, «увидела» Валерия правду или подумала, что это мы с Аркадием сами так… увлеклись. В общем, ей потом лечить меня пришлось. Я еще кормила, молоко пропало.

– Боже… Какой кошмар…

– Так что мы с тобой легко отделались.

– Да уж! Вот ты говоришь, мы забудем – но ты же помнишь?

– Я Марине не рассказывала, а то бы она помогла. Мы с ней тогда еще не дружили. Это давно было. После этого столько всего произошло!

– А Марина что? Тоже ведьма?

– Нет, ты что! Ну… вообще-то да. Но она другая! Она светлая, добрая, любит всех, помогает…

– А ты? Ты-то хоть обычная женщина, я надеюсь? Не ведьма?

– Я-то? Да как тебе сказать… Да шучу я, шучу! Конечно, обычная!

Полночи они шептались, потом заснули. Тогда пришла Марина и осторожно убрала у них из памяти самые болезненные, постыдные и омерзительные подробности происшедшего, заменив их совсем другой историей. Потом оба помнили только, что Кирилл от волнения напился до полного беспамятства, и Фросе пришлось оставить их с Юлей на ночь. Правда, Кирилл еще некоторое время болезненно реагировал на имя «Кира» и вздрагивал при виде коротко стриженных девушек – сам не зная почему.

Марина никому не рассказала о визите Киры и своих мрачных предчувствиях, но каждый день ждала от нее известия. Последнего. И дождалась. Марина с Лёшкой и младшими детьми пили на кухне чай. В разгар чаепития Марина вдруг замерла и побледнела, прижав руку к груди, Лёшка с тревогой на нее посмотрел. Марина вышла, а через минуту Леший услышал, как зазвонил ее мобильник: это была Мила, которая за сотни километров почувствовала неладное – близнец.

– Что-то случилось? – спросил он, выйдя к Марине.

– Да. Кира погибла. Только что. Это Мила звонила, она уже знает.

– Авария? Или что?

– Авария, да. Но не совсем. Смотри!

Алексей «увидел» длинный проспект где-то на окраине Москвы, мокрый от дождя. Большой черный джип с пьяным отморозком за рулем несся на огромной скорости, теряя управление, прямо на троллейбусную остановку, где толпились ничего не подозревающие люди. Еще чуть-чуть – и катастрофа неминуема. Из-за джипа вынырнул красный «Бугатти» – Кира надбавила ходу и крутанула руль, бросив свою машину прямо под колеса джипу. Грохот, скрежет, гудки, крики, сирены. Кира и водитель джипа погибли мгновенно. Больше никто не пострадал. Алексей закрыл глаза: «Боже мой, она сделала это специально! Бедная девочка!»

– Ты видела? Она улыбалась!

– Да. Она долго за ним ехала, ждала момента. Я знала, что она так поступит. Необязательно так, но…

– Ты знала? И ничего не сделала? Ты?

И Марина рассказала ему все. Леший долго молчал, потом сказал:

– Ты знаешь, это странно, но первое, что пришло мне в голову, – отмучилась!

– Лёш, так и есть. Надо Толе сказать. Поедем? Не по телефону же.

– Да, конечно, поедем…

Уже собравшись, он вдруг куда-то ушел: «Я сейчас». Марина подождала, потом пошла разыскивать: он стоял в спальне у окна и плакал.

– Лёшенька!

– Марин, ты прости меня за то, что я сейчас скажу, но я должен! Теперь уже все равно, ее больше нет. Марин, я любил ее. Это был не просто секс, не просто… магия или что там. Я любил ее. И тебя. То есть – тебя и ее тоже, так правильно. Это как-то параллельно было. Помнишь, ты говорила, что с каждым новым ребенком рождается и новая любовь? Вот и у меня так получилось…

– Я знаю. Я все время знала. Ты же не можешь не любя. Я знаю тебя.

– Любил и ненавидел – за то, что любил. Мне казалось, я нужен ей. А она… просто развлекалась.

– Она мне сказала, что ты… Ей нравилось с тобой больше, чем с другими, потому что ты… страдал сильнее всех.

– Любимая игрушка, значит. Видишь, как оно бывает! Прости.

– Лёша, я давно все простила. Все бывает. Бывает, что и любовь убивает.

Анатолий мрачно выслушал страшное известие и закрыл глаза рукой. Потом встал, достал бутылку коньяка, бокалы, разлил, подвинул Марине и Лёшке, те взяли, молча выпили.

– Я давно ждал, что этим кончится, – горько вздохнул Анатолий. – Вот, посмотри, так и ношу с собой все время. Как оно во мне еще дыру не прожгло, не знаю.

Анатолий достал из внутреннего кармана сложенный в несколько раз листочек бумаги, подал Марине.

– Письмо мне написала, единственное за всю жизнь. Последний раз тогда ее видел. Я читал, она смотрела и… смеялась. Прочти вслух, Марин! Не все, самый конец! Там объяснение всему.

Марина с жалостью посмотрела на Толю, опустившего голову, и развернула листочек – письмо было написано шатким, совершенно детским почерком. Марина успела заметить обрывок фразы: «…бесчувственная ведьма и папочка, который трахал все, что движется…» – и быстро перевернула страницу:

– «Есть такая притча. В душе у каждого человека живут два волка, черный и белый. Белый питается любовью, добром и светом, черный – злобой, завистью и ненавистью. Они все время грызутся друг с другом, эти волки. И победит тот, которого человек лучше кормит. Так вот, папочка, белый волк достался Милке. У меня – только черный…» Толя, это неправда! У нее и светлое было! Но тьма пересилила…

– Ну что, сами похороним? – спросил Анатолий, складывая и убирая письмо. – Не будем народ собирать? Ее мало кто любил, а молодые и не знали толком…

– Тебе решать, Толя.

– Нет, – вдруг сказал Алексей. – Нет. Пусть она жила во тьме. Но все-таки выбрала свет. Умерла человеком. Надо проститься по-людски.

Киру положили рядом с матерью. Прощальное слово сказал только Анатолий, все молча бросали по горсти земли, но каждый про себя произносил одно и то же: «Прощаю тебя… Не любила тебя, но прощаю… Боялся тебя, прости… Мало тебя знала… Прощаю тебя… Прости нас». И только четверо сказали о любви: Анатолий, Марина, Стивен и Алексей. Мила не смогла приехать и молилась за Киру в своем монастыре. Помянуть Киру тоже пришли все, к удивлению Анатолия. Поминки были сумрачными: никто не знал, что сказать – молча, не чокаясь, пили и закусывали.

– Тяжко, – произнес наконец Анатолий. – Тяжко мне, горько. Леший, давай споем, что ли? Не поют, я знаю. Не положено. Но у нас все не как у людей. Душа просит!

И начал сам, нахмурившись:

– «Что ты вьешься… черный ворон… над моею головой…»

– «Ты добычи не дождешься… Черный ворон, я не твой», – вступил Алексей, и они спели на два голоса эту мужскую, воинскую, мрачную – цвета воронова крыла – песню, как нельзя лучше подходившую и к горькой торжественности события, и к их низким суровым голосам. Допев, оба выпили.

– Хорошо. Легче стало. – И все почувствовали: и правда легче. – Спой еще про шапку.

– Про шапку? А, понял…

– Сам спой. Я не вытяну, сложно мне. Фрось, пошли-ка Савушку, пусть гитару принесет. Еще что-нибудь споем. Давай, Леш!

Алексей закрыл глаза:

– «Ой, да не вечер, да не вечер… Мне малым-мало спалось… Ой, да во сне привиделось…»

Первой заплакала Фрося, за ней – Юля, и скоро уже плакали все женщины, столько печальной красоты было в этой сложной мелодии, которую безошибочно выводил Алексей:

– «Налетели ветры злые… Ой, да с восточной стороны… И сорвали черну шапку… С моей буйной головы… – Голос его стал прерываться. – А есаул догадлив был… Он сумел… сон мой… разгадать…»

Алексей махнул рукой и замолчал.

– Ладно. Помянем рабу Божью Киру, пусть земля ей будет пухом…

Опять выпили, и вдруг Кирилл поднял руку, как на уроке, и спросил:

– А можно мне? – все удивились, даже Юля, которая понятия не имела, что Кирилл поет, а он взял принесенную Савушкой гитару, настроил и, виновато улыбнувшись, запел негромким приятным голосом:

– «Виноградную косточку в теплую землю зарою…»

– О! Молодец какой, – сказал Анатолий. – Вот это правильная песня!

– «И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву», – уже смелее пел Кирилл.

Алексей, покачал головой – смотри-ка, Окуджаву знает! – и присоединился к нему:

– «И друзей созову, на любовь свое сердце настрою, а иначе зачем на земле этой вечной живу?..»

А дальше и остальные стали вступать один за другим, даже Маруся с Ванькой:

– «Собирайтесь-ка, гости мои, на мое угощенье, говорите мне прямо в глаза, кем пред вами слыву! Царь небесный пошлет мне прощение за прегрешенья, а иначе зачем на земле этой вечной живу… В темно-красном своем будет петь для меня моя Дали…»

Кирилл взглянул на Юлю, которая тоже пела, и она улыбнулась ему.

– «В черно-белом своем преклоню перед нею главу, и заслушаюсь я и умру от любви и печали, а иначе зачем, на земле этой вечной живу…»

Весь вечер они пели – то вместе, то по очереди, и расходились потом размякшие, умиленные, с душами, полными любви. Анатолий, совершенно пьяный и не страшный, целовал и обнимал всех подряд, а Фрося его придерживала, чтобы не пошел по второму разу. Сразу стали заметны его годы, и морщины вылезли, и мешки набухли под глазами, полными слез, – он смаргивал, вытирал глаза пальцем, не понимая, что же мешает ему смотреть, и бормотал:

– Вот оно, что песня-то делает! Умягчение злых сердец! Ах ты, моя радость! Дай я тебя поцелую!

Наконец Фросе удалось его увести, и все разъехались по домам.

Часть 6

Возвращение к истокам

Чем старше становился Совёнок Саня, тем яснее становилось, что он не похож ни на кого из Злотниковых. С Мариной тоже сходства было мало, хотя и глаза серые, и волосы светлые – пышные, чуть вьющиеся, но весь его склад, все черты лица – совсем другие. Сама Марина очень походила на мать и бабушку – Лёшка всегда поражался, разглядывая фотографии:

– Надо же, какие вы одинаковые! Как в одну форму отлиты! Только мама очень суровая. Мне кажется, в тебе больше бабушкиного – она поженственней.

Марина и Ксения Викентьевна любили рассматривать семейные альбомы, сличая Санечку с многочисленной родней Злотниковых. У Марины родни никакой не осталось, зато сохранилось много старинных, слегка выцветших фотографий предков:

– Какие лица, Мариночка! Вы только посмотрите, какие лица! Разве сейчас такие встретишь? И ведь кто они – простые учителя, инженеры, военные. А смотрятся, как аристократия.

Лица и правда были хороши: тонкие, интеллигентные, выразительные. И ни на одно из этих лиц не был похож Саня.

– Мариночка, вы простите меня за нескромный вопрос, а вы что-нибудь знаете о своем папе? Я поняла, что мама вас растила одна?

– Нет, ничего не знаю. Смирнов Сергей Валентинович, и все. Я даже в фамилии не уверена, потому что вообще-то мы все Смирновы – и мама, и дедушка, и бабушка. Наверно, мама просто свою фамилию мне дала.

– Она никогда вам не рассказывала?

– Да что вы! У нас с мамой не такие отношения были, чтобы она мне про себя что-то рассказывала или я спрашивала.

А сама задумалась, а может, и правда Санечка пошел в деда – в неизвестного Марине отца? Она вспомнила, как на вступительных экзаменах на филфак преподаватель сказал ей: «Вы же дочь Сергея Валентиновича? Я учился у него». Марина удивилась. Но мама в ответ на ее расспросы равнодушно ответила: «Да, твой отец некоторое время преподавал на филфаке». И спросила, как фамилия преподавателя – не Колыванов?

И хотя потом этот Колыванов что-то читал им на третьем курсе, он уже не обращал на Марину особенного внимания. Как же его звали? Виктор? Валерий? Вениамин! Точно, Вениамин Павлович Колыванов. Сколько ему может быть сейчас лет? Семьдесят? Попробовать разыскать? Марина сама не понимала, почему вдруг поиски отца стали для нее такой насущной необходимостью: всю жизнь ее это не особенно волновало, а сейчас… Сейчас она даже во сне искала отца – совсем маленькая, она ковыляла по каким-то коридорам и заглядывала в двери. В одной из комнат за столом, покрытым белой кружевной скатертью, сидел человек, лица которого Марина так ни разу и не увидела: он поворачивался – и она просыпалась.

Марина до сих пор не разобрала бумаги, оставшиеся от матери, и даже плохо представляла, где они: вроде были две серые папки? Сосредоточившись, Марина папки разыскала, но ничего путного в них не обнаружила: старые счета за квартиру, несколько праздничных открыток без обратных адресов, ее собственные детские рисунки, школьные дневники, тетради и грамоты. Мама не вела дневников и ни с кем не переписывалась. Марина внимательно пересмотрела открытки, но от кого они, было совершенно непонятно: от какой-то «Тарасевич» и не то «Люды», не то «Лиды» – уж больно почерк неразборчивый! Кто эти люди?

Марина никак не могла успокоиться, ее преследовало ощущение: что-то – или кто-то – подталкивает ее к розыскам, зовет через годы и пространство. «Он хочет, чтобы я его нашла, – думала Марина. – Но как? Как мне это сделать?»

Она навела справки на филфаке: Колыванов уже лет пять не преподавал, и адреса его на кафедре не знали, о Сергее Валентиновиче Смирнове и не слышали, зато прекрасно знали Смирнова Николая Аристарховича, Марининого деда – по его учебникам до сих пор учились студенты.

В сотый раз просматривая альбомы, Марина вдруг нахмурилась и внимательнее вгляделась в одну из фотографий: это было какое-то праздничное застолье, происходившее, похоже, на кафедре. Еще совсем нестарый дед смотрел прямо в камеру, подняв бокал. Наверное, отмечали дедову докторскую. Но Марину заинтересовал человек, сидящий чуть сбоку. Здесь фотография больше всего выцвела, но все-таки можно было кое-что разглядеть. Мужчина был виден в профиль: решительный подбородок, крупный нос, пышная шевелюра над высоким лбом. Человек был красив какой-то аристократической, барской красотой – князь, граф, ваше сиятельство. Ну почему эта фотография не могла ожить! Вот бы сейчас этот князь повернулся и посмотрел на нее, а еще лучше – сказал бы: «Я твой отец». Потому что Марина что-то такое чувствовала – она погладила его изображение, и пальцы тут же закололо, как иголками. Марина еще раз перелистала все альбомы и нашла еще одну фотографию: заседание какого-то президиума, в центре дед, а этот человек совсем с краю. Он опустил голову, и лица было толком не разобрать, но это был тот же мужчина. И у Марины так же кололо пальцы. Она показала фотографии Лёшке, он долго разглядывал, посматривая на Марину, потом покачал головой:

– Нет, непонятно. А почему ты думаешь, что это он?

– Сама не знаю. Съезжу-ка я, пожалуй, к маме. На Ваганьково.

На Ваганьково были похоронены все Смирновы, начиная с родителей деда, и даже мамин брат Георгий, о существовании которого Марина и не подозревала до похорон Виктории Николаевны, никогда не возившей дочь на кладбище, – он умер давно и совсем маленьким. Марина прибралась в ограде, посидела на скамеечке, глядя на родные лица: помогите мне, пожалуйста! Потом закрыла глаза и вытянула руки ладонями вперед: от надгробия деда и бабушки веяло холодом, от материнской могилы шло ровное тепло.

– Спасибо, мамочка! Прости, что не стала тебя слушать, когда ты мне хотела все рассказать. Теперь вот сама пытаюсь…

Марина встала и пошла по кладбищу, особенно не задумываясь, куда: знала – ноги сами вынесут. Ноги вынесли к неухоженной могиле: запыленная плита черного мрамора и золотые потертые буквы: «Смирнов Сергей Валентинович, 1915–1963». Рядом еще две могилы – наверное, родители, подумала Марина. Фотографии не было, но Марина знала – это он: «Надо же, отец был еще жив, когда я родилась, а мама говорила, что он умер до моего рождения…»

Марина долго смотрела на даты и считала: отец был на год моложе ее деда, на два года старше бабушки и на целых двадцать пять лет старше матери! Так вот оно что. Теперь Марина понимала, что, встречаясь с Вадимом Дымариком, который тоже был намного ее старше, в чем-то повторяла материнский путь, поэтому мама так и волновалась. «Неужели отец тоже был несвободен?» – Она произнесла это вслух.

– Нет, ваш отец не был женат, когда встретился с вашей матерью. Вы ведь Марина? Дочь Виктории? Я помню вас по университету.

Марина обернулась. Перед ней, тяжело опираясь на палку, стоял Колыванов. Вениамин Павлович. Постаревший, но узнаваемый.

– Как странно, что мы с вами тут встретились, – сказал он. – Я редко выбираюсь на Ваганьково, а тут вдруг потянуло. Мои все на Донском. Хотя, может быть, и вовсе и не странно. Наверное, она этого захотела.

– Она?

– Да, она. Ольга Валентиновна. Сестра вашего отца. Вы о ней слышали?

– Нет. Я ни о ком ничего не знаю, даже об отце. Тоже случайно тут оказалась. А может, и не случайно, как вы говорите.

– Ах, как же вы похожи на Витошу!

– На Витошу?

– На Викторию Николаевну!

– Маму называли Витошей? Надо же. Я и не знала.

– Да, называли. В юности. Вита, Витоша. Я любил вашу мать. Сильно и безнадежно. Все эти годы. А она любила только Сергея Валентиновича.

– А почему у нас фамилии одинаковые? Он что, родственник?

– Нет, просто однофамильцы. Распространенная фамилия. Мы с вашей мамой оба у него учились, недолго. Я мало знаю о том, что произошло. Я думаю, Ольга вам расскажет. Захотела же она, чтобы мы с вами встретились. Ей девяносто семь лет, но она в полном рассудке. Хотя, конечно, не без странностей. Она очень необычная, предупреждаю.

– Эта Ольга, сестра отца – они близнецы?

– Да, а как вы узнали? Ах, по дате рождения, я не сообразил! Ну что, поедем? Это на Сивцевом Вражке.

И они поехали. Не без трепета вошла Марина в квартиру Ольги Валентиновны. Сухощавая пожилая дама в длинной юбке и блузке с камеей у ворота провела их в комнату, и Марина сразу узнала и коридоры, и даже кружевную скатерть из мучившего ее сна. Комнат было две, обе небольшие, но потолки очень высокие. Сухощавая дама, очевидно, и была та компаньонка, о которой говорил Колыванов: пока ехали в такси, он успел немного рассказать Марине об Ольге и Сергее Смирновых, но знал он действительно мало.

– Я просто навещал Ольгу Валентиновну вместе с вашей мамой, а когда Виты не стало, приходил уже один.

Ольга сидела в инвалидном кресле – высокая величественная старуха с царственной осанкой и серебряной головой: волосы у нее были точь-в-точь как у Марины. Такое же породистое лицо, как у мужчины на снимках, но уже обрюзгшее; очень светлые глаза – один с катарактой. Если б Марина не знала, что ей почти сто лет, никогда бы не поверила – только слегка трясущаяся голова да скрюченные артритом пальцы напоминали о возрасте. Они молча смотрели друг на друга – слов было и не нужно: Марина уже давно поняла, что Ольга такая же, как она сама. Ясновидящая.

– Почему вы позвали меня только сейчас?

– Потому что помру скоро.

Голос у Ольги был низкий, глубокий – настоящее контральто.

– Совсем ты на Сережу не похожа, жалко.

– Мой сын похож.

– Вон что? Ну, подойди, покажи мне всех своих.

Марина села рядом в кресло и подала старухе руку, та взяла ее в свои холодные ладони и «вгляделась» – долго смотрела, кивая, потом погладила Марину по щеке:

– Справляешься, молодец. Мальчик и правда на Сережу похож. Ох, наплачешься с ним! Охоч будет до девок. Дед его такой шармёр был, никто устоять не мог. И мать твоя не устояла. Даже двадцать пять лет разницы не остановили. Ну что ж, давайте, дети, чаю попьем! Елизавета Петровна, голубушка! Чайку!

Пока пили чай, Марина все потихоньку осматривалась, потому что не могла понять, как они живут, Ольга с компаньонкой, которой тоже было, поди, все семьдесят! Может, забрать Ольгу к себе?

– И не думай даже! Никуда я не поеду.

Марина усмехнулась: «Забыла, с кем имею дело, она же все мысли мои читает».

– А что ж не читать-то! – тут же откликнулась старуха. – Чай, своя, не чужая. Не поеду, тут помру. Скоро уже. Вон, Веня все уговаривает до ста дотянуть. Нет, не удастся. Сейчас что у нас?

– Июнь, Ольга Валентиновна, – откликнулся Вениамин. – Десятое число.

– Ну вот, на Троицу и помру. Поможешь, племянница, тетку похоронить?

– Конечно, тетушка!

– Ты уж не оставь тогда мою Елизавету Петровну!

– Не оставлю.

– Ну, видишь, Лиза? А ты все переживала. Я ж говорила тебе, наша девочка, Апраксинская. Ты ведь не знаешь, что мы из рода Апраксиных? Графский род, старинный. А по отцовской линии мы Голутвины. Смирнов был нашим с Сережей отчимом. Да по тем временам предпочтительней было Смирновыми называться, чем Апраксиными или Голутвиными. Лиза сестра моя троюродная, так что и тебе тоже родственница. Больше никого не осталось. Только ты.

Марина просидела у Ольги до позднего вечера, а потом чуть не целую ночь рассказывала мужу о своих впечатлениях. Марина привезла с собой целую сумку с письмами, дневниками, фотографиями. Ольга отдала весь небольшой архив: «Да кому это надо, кроме тебя?» И теперь Марина не могла насмотреться на фотографии:

– Какие же они красивые! Правда?

– Правда, – кивнул Леший, разглядывая пожелтевшее фото, на котором смеялись удивительно похожие друг на друга брат с сестрой. Следующая фотография была свадебной: Сергей в элегантном темном костюме и юная Вита в кружевном белом платьице по моде и с «бабеттой» на голове.

– О, а это же ты, да? – восхитился Алексей, взяв в руки следующую карточку: Сергей с младенцем на руках.

– Ну да, я.

– Смешная какая, глазастая! Как он тебя любит! Это видно.

Марина вдруг всхлипнула, и Леший, отложив фотографии, обнял ее:

– Ну что ты, маленький! Не плачь, не надо.

– Жа-алко! Так жалко, что я его не знала…

– А это что за коробочка? – спросил Алексей, пытаясь отвлечь Марину.

– О! Это нам с тобой подарок!

Марина открыла маленький футляр и показала: два кольца – одно с небольшим сапфиром и двумя бриллиантиками, другое – золотая печатка с короной.

– Печатку тебе прислала фамильную! Видишь, корона графская.

– Так это что ж выходит, ты у нас графиня? А я-то к тебе без почтения! Придется теперь… как это? Сиятельство? Или превосходительство?

– Лёш, да ладно тебе! Какие там графья! Погорелые. Боковая ветвь Апраксиных. Ничего почти не осталось, кольца да портфель с архивом, и все.

– На что ж она живет? У нее пенсия-то есть? Хотя какая сейчас пенсия? Не проживешь…

– Вот как ты думаешь, Лёш, на что она живет, если она – ясновидящая! Этим и живет. Сейчас оно модно и востребовано. Как мне жаль, что я поздно с ней познакомилась! Знаешь, я сейчас так уверенно себя чувствую, ты не представляешь. Как будто всю жизнь по фальшивым документам прожила, и вдруг мне сказали, что они – настоящие. Понимаешь? Я теперь знаю, кто я! Откуда мои корни, откуда способности. Я, пока домой ехала, все вспоминала детство, всякие мелочи, которые очень важны оказались. Там такая трагедия! И всех жалко. Всех! Я еще не совсем разобралась, правда. Много всего. Как разберусь – расскажу.

– Да, хочется мне ее увидеть, Ольгу твою! Живописная, наверное.

– Завтра и увидишь. Она велела мне «всех своих» привезти. Арапчонка, говорит, не надо, и козу зеленоглазую, а своих вези.

– Арапчонка! А коза – это Ритка? – усмехнулся Леший. – Похожа.

– Но я решила и Лёсика взять. Скажу: не поняла.

– А то она тебя не раскусит!

– Ну и пусть.

Вениамин Павлович тоже не спал почти всю ночь – вспоминал Витошу, свою безнадежную любовь, юность… Он прекрасно помнил тот день, когда они впервые встретили Сергея Валентиновича – это был последний день их романтической дружбы с Витой, только-только начавшей перерастать в нечто большее: Веня был робок и лишь накануне осмелился поцеловать Виту после двух с лишним лет знакомства. Все развалилось мгновенно, не успев толком начаться, и Веня отступил без боя – достаточно было увидеть Виту и Сергея Валентиновича вместе, чтобы понять раз и навсегда: это та самая Великая Любовь, о которой пишут стихи и поют песни!

Когда Витоша осталась совсем одна, потеряв и мужа, и родителей, Веня совершил еще одну попытку. Это было мучительное, даже постыдное воспоминание – Веня постарался забыть тот несчастный день навсегда, но сейчас он опять вылез из тайников памяти. А ведь ничто, казалось бы, не предвещало такого ужасного поворота: Вита неожиданно легко согласилась встретиться с Веней, и они несколько раз прогулялись по городу, сходили на пару выставок и в театр, посидели в кафе, а потом Веня осмелел настолько, что пригласил ее к себе домой – мама как раз уехала в санаторий, очень кстати. Веня чудовищно волновался и много суетился, а Вита казалась на удивление спокойной. Она сильно изменилась – стала очень сдержанной, даже замкнутой, и больше молчала, скупо улыбаясь, а в глазах словно застыла сумрачная тоска. К тому же теперь она коротко стриглась и красила волосы в каштановый цвет, что совсем ей не шло. На робкий Венин вопрос ответила, что много седины, приходится закрашивать.

Они поужинали, выпили вина, а потом… Веня поцеловал ее. Десять лет прошло с их первого поцелуя, целых десять лет! Вита попросила выключить свет… Он узнавал ее, обмирая от восторга и сладкого ужаса, вдыхал запах волос, гладил нежную прохладную кожу, шептал какие-то безумные слова и целовал покорные губы, не понимая, не чувствуя, не осознавая, что она ему не отвечает. А когда осознал… В общем, ничего не получилось. Полежав некоторое время, Вита встала и вышла. Веня накрыл голову подушкой и застонал, но потом тоже поднялся – Вита сидела на кухне, совершенно одетая, и сказала, посмотрев на подошедшего Веню пустым взглядом:

– Прости меня, Венечка. Мой дорогой, прекрасный Венечка, прости меня. Я не смогу. Не получится у нас ничего. Я думала, что смогу, но… Нет. Прости! Не ищи меня больше, ладно?

Он и не искал. А потом увидел на вступительных экзаменах Марину, и что-то оборвалось в сердце: «Боже, как похожа на мать!» Вита позвонила ему в тот же вечер с просьбой не заводить с Мариной никаких личных разговоров:

– Девочка ничего про отца не знает.

– Но почему ты ей не расскажешь? – изумился Веня.

– Есть много причин. Потом как-нибудь. А как ты живешь? Как твоя мама? Ты не женился?

Вита сама предложила встретиться, и Веня согласился. Она тоже была одна, но Веня даже не пытался выйти за рамки чисто дружеских отношений, понимая: все, поезд ушел! Да и поезд-то был совсем не его. Но все же встречались время от времени, разговаривали по телефону, а потом Вита вдруг пригласила его к Смирновым, он пошел, познакомился с Ольгой Валентиновной и Лизой, далеко не сразу разобравшись, что именно из-за Лизы Вита и привела его в этот дом. Впрочем, он так и не сообразил бы, если бы случайно не подслушал их разговор на кухне:

– Напрасно ты это затеяла, – сказала Лиза, звеня чашками, которые она доставала из буфета. – У нас с ним ничего не получится. Он же весь на тебя настроен. Только тебя и видит. Да и мне никто не нужен – живу и живу одна. Привыкла.

– Прости, – помолчав, ответила Вита. – Мне так его жалко. И тебя. Мне показалось, вы чем-то похожи. Могли бы попытаться… Прости.

Веня тихо отступил в прихожую, постоял, мрачно глядя на висевшую на вешалке кроличью шубку Виты, погладил ее рукав и вздохнул. А потом Вита умерла, и Вене стало казаться, что его жизнь тоже кончена.

На следующий день Злотниковы приехали на Сивцев Вражек всей толпой. Леший слегка волновался, но Ольга при виде его так и расцвела:

– Ах, хорош, ах, пригож! И талант, и ум, все при нем! И в постели горяч!

Лёшка залился краской, но старуха крепко держала его за руку.

– Как, сладко тебе с ним?

– Сладко, – усмехнулась Марина. – Лучше не бывает!

– Напроказил, вижу. Но простила?

– Простила.

– И правильно! Молодцы, со всем справились. Ну-ка, дай руку, – Ольга заставила их переплести пальцы и держала теперь обоих. – Ты посмотри! Двойное сердце, надо же. Сильная связь, очень сильная. Только раз в жизни такое видела…

Марина с Лёшкой переглянулись – о чем это она?

– Да, много пришлось вам пережить. И каждому, и вместе. И уйдете вместе – в один день. Не скоро еще, не скоро! Вам долгий век отпущен, правнуков успеете понянчить. Давайте теперь близняшек.

Леший, все еще красный от смущения, привел малышей. На Сонечку Ольга не обратила особого внимания, только по головке погладила:

– В чужой род пошла, не в наш. Певунья, артистка! Хорошая девочка!

А Сашеньку рассматривала пристально и вздыхала:

– Да, Сережа. Ишь, и чуб такой же. Веди себя хорошо. Слушайся маму с папой. На-ка вот. Надевать тебе не буду, мал еще, мать потом наденет, как подрастешь. А то потеряешь еще. Это Сережин образок – Сергий Радонежский. Пусть у Сашеньки будет. Некрещеный, как вы все, ну и ничего.

И нагнулась к Марине:

– Я, хоть и крещеная, не очень-то в этого Бога верю! Меня Елизавета Петровна все воспитывает, боится, что в геенну огненную попаду. Придется собороваться, а то не переживет. Я лет шестьдесят не исповедовалась, уж и не знаю, как поп выдержит про мои грехи слушать. Ну-ка, ну-ка, а это кто? – вошли Муся с Митей. – Ой-ой-ой, куколка моя! Красава! Есть, есть наша кровь! Ишь, какая, кипит вся!

Ольга вдруг замолчала, внимательно вглядываясь в Мусю, потом тихо попросила:

– Скажи-ка мне что-нибудь, деточка. Как, нравится тебе твоя медицина?

– Нравится! Это очень интересно. Я хочу сосудистой хирургией заниматься. – Муся нисколько не смущалась и с интересом разглядывала величественную старуху, которая вдруг поманила ее к себе. Муся подошла, Ольга взяла ее за руку, потом притянула к себе и поцеловала в розовую щеку. Потом вздохнула и вытерла набежавшие слезы:

– Мастью-то в отца, а характер и повадки все бабушкины. Надо же, как карта легла. Скажи, Лиза?

– Да, очень похожа, – тихо ответила Елизавета Петровна.

Марина удивилась: хотя и Муся, и Леший действительно очень походили внешне на Ларису Львовну, ей совсем не казалось, что в характере дочери есть что-то общее с бабушкиным.

– Да я не про ту бабушку говорю! – тут же отозвалась Ольга. – Я твою маму имела в виду.

– Маму? – совсем изумилась Марина. – Разве есть что-то общее с мамой?!

– Есть. Просто ты ее такой не знала. Я потом тебе расскажу. Ну-ка, а это кто? А рыжий-то какой! Посмотри, Елизавета Петровна, никого тебе не напоминает? Да не видишь, что ли? Вылитый!

– Не разберу я, Ольга Валентиновна…

– Не разберет она! На Ива Монтана похож. Моя Лиза уже лет пятьдесят по Иву Монтану сохнет. У нее и портрет в спаленке висит.

– Да ну вас, Ольга Валентиновна! Вечно вы меня дразните!

– Посмотрим, посмотрим, что за Ив Монтан. А! Древняя кровь, библейская!

– У Мити дед еврей, отец Аркаши, – шепотом объяснила Марина Лёшке, который не понял, при чем тут Библия.

– Хороший любовник-то? Должен быть хороший.

Муся даже лицо руками закрыла, а Митя вспыхнул.

– Тетушка! Не смущайте вы их, не женаты еще!

– Да шучу я, шучу.

И так же, как у Марины и Алексея, взяла сплетенные пальцами руки Мити и Маруси.

– Хорошая парочка! Видишь, Марина? Да что ж ты! Ну, смотри!

И Марина вдруг увидела то, чего никогда раньше не видела, и даже не предполагала, что это можно увидеть: общую ауру влюбленных. У каждого была своя, но когда они соединили руки, соединились и ауры, образовав что-то вроде двух крыльев, которые соприкасались своими кончиками, изгибаясь к головам Муси и Мити, так что получилась общая светящаяся разноцветная аура в форме сердца. Так вот что за сердце!

– Тетушка, а как это, когда двойное? Вы сказали, у нас такое?

– Так и двойное. Четыре крыла, а не два. У каждого – по два. Редко бывает.

Ваню Ольга встретила с восторгом:

– Ах ты мой мальчик! Как хорош! Кавалергард, одно слово!

Ванька смутился, а Марина с Алексеем переглянулись: сейчас, когда их сын стоял рядом с Ольгой, вдруг стало заметно его неоспоримое с ней сходство! Увидев Ирочку, старуха покачала головой:

– Птица моя райская! Откуда ж ты такая маленькая? Тоже Восток, смотри-ка. И кровь древнее нашей. Вещая птица, нашего полета! Ну-ка! – Ольга взяла их соединенные руки и вдруг нахмурилась в сторону Марины. – Много ты на себя взяла! Тебе ли это решать?

Марина опустила голову: она знала, о чем говорит тетка, и видела, что гармонии в общей ауре Вани и Ирочки нет – Ирино «крыло» было явно больше, а Ванькино смотрело вверх, так что никакого «сердца» не получалось.

– Ладно, не мне судить. Своих детей бог не дал. Может, ты и права, кто знает. Давай-ка, помоги мне, а то сил уже мало…

Марина встала у Ольги за спиной и положила руки ей на плечи. Светящиеся «крылья» вдруг замерцали, стали переливаться и меняться, постепенно сравнявшись в размере и соединившись верхушками – получилось слегка кривоватое, но все-таки «сердце».

– Ну вот! Так уже лучше. Одна птица бы не вытянула, слабенькая. Всегда двое должны крылами-то махать, на одном не улетишь!

Ирочка, как показалось Марине, поняла, что произошло, потому что вдруг кинулась к Ольге и обняла ее.

– Ладно тебе, ладно! Ах ты, птица! Марина, достань-ка вон в том ящике коробочку. Носишь серьги? Ну, вот тебе от бабки подарок.

Ольга вынула пару старинных серег с аметистами глубокого фиолетового цвета, точно как глаза Ирочки. Марина помогла Ире надеть.

– Как, не тянет ушки?

– Нет! Я их и не чувствую! Спасибо!

– Значит, твои. Ну все, дети. Устала я, идите! – А Марину поманила пальцем: – Налей мне винца, племянница. Там вон, в графинчике. А то Елизавета моя не дает – вредно, говорит. Мне жить с неделю осталось, а ей все вредно.

Марина подала тетке бокал, понюхав по дороге вино:

– Тетушка, что вы пьете! Хотите, завтра хорошего привезу? Вам теперь все можно, любые безумства.

– Привези, радость моя, винца, и правда. Красного какого-нибудь, получше. Мерло или Пино Нуар. А это нам Веня приносит. Что он может, при его-то пенсии. Ты, племянница, помоги Вениамину-то! Он расскажет. Я уже не в силах, а ты сможешь.

– Хорошо, тетушка, поговорю с ним. Сделаю, что смогу. О, знаю, что привезу – у меня еще пара бутылок есть. Винелло ди Монтальчино, урожай две тысячи четвертого года. Самое лучшее красное вино в мире. Вам понравится!

– Потешишь старуху. Давай, ладно уж, веди своего светленького. Думаешь, не поняла, для чего ты меня обхаживаешь?

Лёсик подошел без страха, влез на стул, но не сел, а встал, чтобы быть вровень с Ольгиным лицом. Она погладила его по голове, по спинке, потом сама протянула ему руку – Лёсик взял ее в ладошки и улыбнулся. Марина смотрела с удивлением.

– Ну что, глазастый? Что видишь? Долго ли еще?

– Через четыре дня, – звонко сказал Лёсик. – На пятый.

– В воскресенье, что ль? Так и знала, на Троицу!

– Ты же не боишься?

– Нет.

«Неужели он видит?» – изумилась Марина, а потом вспомнила, как совсем крошечный Лёсик беспокоился, когда умирала бабушка Лариса: все время лез к ней в комнату, всех туда тянул, а в последнюю ночь плакал. Оставшись вдвоем с Мариной, тетка делала вид, что не замечает ее вопросительного взгляда, и потягивала вино, причмокивая.

– Не смотри, не скажу.

– Но почему, тетушка?

– Не хочу. Не наша кровь.

– Да какая разница – наша, не наша! Он мой сыночек, я его выкормила! Мое сердечное дитя!

– Сердечное! Добрая ты, смотрю. Прямо как матушка наша, та тоже всех под крыло собирала, вот и бабку твою, Верочку, приголубила. И что вышло потом? У матушки-то не было ясновидения. Дар чаще всего через поколение передается, а то и через два. Напрямую – редко. Вот прабабка наша могуча была, боялись ее. Мы с Сережей попроще, да он весь свой дар на баб потратил. А ты особенная – я не умею так чашки-то бить, а ведь пригодилось бы.

– Через поколение? Значит, у Муси?

– Нет, у Вани. Его райская птица райского птенца и родит. А девка твоя – земная. Обычные внуки будут.

– Тетушка, так что про мальчика-то скажете?

– Да, не отвяжешься от тебя! Мало хорошего скажу. Не жилец.

– Как?! – ахнула Марина. – Почему?! Что вы видели? Болезнь, несчастье? В чем опасность?

– Опасность в нем самом.

– В нем самом!

– Да ты же видишь – он иной. Особенный. И смотрит глубже нас с тобой, и понимает лучше, и может больше.

– А почему ж я не поняла?! Необычный, странный – да, но способностей таких, как у нас, не замечала!

– Потому и не замечала. Он другими путями ходит. Ты даже мыслей его прочесть не можешь. А я одной ногой в могиле, вот и заметила.

– И что же делать?! Как его спасти?

– А надо ли? Он чужой, не наш.

– Тетушка, а кто ж мне говорил совсем недавно, что все не зря, все не случайно?! Может, он для того у меня и оказался, чтобы спасенным быть?!

– Эк ты меня обвела! Молодец! Ладно, что это я, в самом деле, кочевряжусь. Ты теперь главная, тебе и решать. Хорошо, скажу. Самый опасный – седьмой год…

– Ему уже семь!

– В школу не отдавай.

– Да я и не собиралась! Слабенький!

– И правильно. Ему школу бы надо подобрать специальную. Если этот год продержитесь, потом легче будет. Не опускай от себя, береги, может, и обойдется. Отца-то еще не нашли?

– Нашли, но никак не приедет!

– Надо, чтобы общался с сыном, это поможет. Ну ладно, что с тобой делать – привези завтра его мамку, козу эту. Ну, и арапчонка, что ли. Потом остальные пусть покажутся, только не все сразу. Тяжело мне, устаю. Раз, говоришь, это твоя семья – так тому и быть. Три дня вам отдам, потом Елизавета попа позовет, а в воскресенье приходи, глаза мне закроешь. Не испугаешься? Мужа возьми, поддержит. И если твой светленький тоже с тобой захочет… не препятствуй. Это уже я тебя прошу. Он мне поможет.

«Арапчонок» старуху покорил – и за руку его держала, и за щеку потрепала, и коленку ему погладила:

– Каков! Черный, бархатный! И талант, и красота, и все девки его. И слава впереди. Все у тебя будет. Поцелуешь старуху-то, не побрезгуешь? – и подставила ему щеку. Но Стивен, ухмыльнувшись, поцеловал Ольгу в губы, так, что она даже порозовела и замахала на него руками: – Кыш, кыш! Проказник! Смутил совсем!

Марина с Лёшкой смеялись – Марина успела прошептать ему на ухо, о чем подумала тетка: «А с черным-то я, пожалуй, и не спала! С китайцем – успела. Или это японец был?»

Стивен ушел, улыбаясь, зато Рита начала плакать, как только вошла.

– Ой, да перестань, не люблю! Трясется, как овечий хвост! – Ольга вгляделась и покачала головой. – А любви-то сколько! Везувий!

И правда, вспомнив про своего Страйдера, Рита просто сияла от любви и изливала ее на всех подряд, так что Ванька уже стал от нее прятаться, но Муся пока еще покорно терпела Ритины сумасшедшие объятия и поцелуи. Марина несколько раз заставала Риту, когда та танцевала посреди комнаты, размахивая руками, в другой раз – в ванной: Рита держалась руками за щеки и смотрела безумными глазами в зеркало: «Боже мой, боже мой, боже мой!» Эмоции били из Риты фонтаном, и только Лёсик мог ее утихомирить: проходя как-то мимо детской, Марина увидела, что Рита спит на ковре, а Лёсик гладит ее по голове.

– Успокойся, детка. – Марина тоже погладила ее по голове.

– Ну, где ж твой-то? Кто он, музыкант?

– Да! – Рита тут же забыла плакать и вся расцвела. – Музыкант! Он гитарист и аранжировщик, и…

Марина испугалась, что Рита сейчас завалит тетку подробностями, но Ольга, видно, ее одернула, и Рита уже тише произнесла:

– Он в Нью-Йорке.

– Далеко. За океаном? Ну да. Подожди-ка, а это что еще за самоуничижение? Марина, так не получится!

Марина знала, в чем дело: Рита вбила себе в голову, что она не будет навязываться Страйдеру: «Я счастлива уже тем, что было; у меня есть от него ребенок, и больше мне ничего не надо!» За всем этим, конечно, крылась ее неуверенность в себе. «Почему это навязываться? – убеждала ее Марина. – Лёсик такой же его ребенок, как и твой. А ребенку нужен отец».

– Правильно, – поддержала Ольга. – А потом, почём ты знаешь, может, ты ему нужна? Бродяге-то твоему.

– Вы правда так думаете?

– Тут и думать нечего. Ну, попробуем. Далеко, но что делать! Давай, позови его. Помогай, племянница.

Рита непонимающе оглянулась на Марину.

– Позови его мысленно, – объяснила та. – Внутри себя крикни изо всей силы!

– А что крикнуть?

– Ну крикни: «Я люблю тебя!» Или: «Ты мне нужен! Мне и моему сыну!» Он же знает про сына? Знает. Ну вот. Давай!

И Рита крикнула. Да так, что у тетки с племянницей зазвенело в головах.

– Ах ты господи! Ну ладно, теперь точно услышит.

И он услышал! В Нью-Йорке как раз было два часа ночи, Страйдер только-только заснул. Во сне к нему пришла зеленоглазая девочка, смотревшая на него, как на бога. Присела на край постели и сказала: «Прилетай скорей. Ты нам так нужен». Потом положила ему на ладонь маленький треугольный кубик – красный и блестящий: «Он один такой. Самый важный. Пусть будет у тебя. Ты тогда нас не забудешь, правда?»

Больше никто из «семьи» Ольгу не поразил: ей понравилась Фрося: ишь, журчит, как ручеек. Про Юлю тетка сказала: «Гордая!» – но союз с Кириллом одобрила. Илюшу рассматривала, поджав губы, а когда мальчик вышел, произнесла:

– Ну и чего ждете? Марина? Мальца спасать надо. Как от чего? Азартен слишком, заигрывается. Отец-то у него – игрок?

– Аркадий в казино играет, – объяснила Марина потрясенной Юле, которая ничего не знала.

– А Илюша? Он-то где играть может?!

– Да в Интернете! – с досадой сказал Кирилл, который уже догадался, в чем дело. – Я тебе потом объясню. Там есть игры онлайн, за деньги. То-то он все зависает.

– А ты что ж? Ты теперь отец, следи. Марина, займись мальчиком. Плохо смотришь.

– Виновата.

Илюша почему-то все время выпадал из ее поля зрения – тихий застенчивый мальчик, по возрасту он занимал среднее положение между старшими и младшими и чаще играл один. И вот, пожалуйста!

Анатолий принес старухе огромный букет роз: опоздал и долго извинялся, даже руку ей поцеловал. Ольга вгляделась в него и нахмурилась:

– Справился с горем, молодец. Ты не жалей дочь, ей там лучше. А ту-то свою, красу ледяную, не проклинаешь?

– Нет. Вспоминаю с благодарностью.

– И правильно. Добро надо помнить. Она была несчастное создание, изломанное. Птица, да бескрылая.

– Я знаю.

– Ну ладно, господь с тобой! Эту-то береги, ручеек свой!

Марина поразилась, что у тетки возникают точно такие же образы, что и у самой Марины: Фрося – ручеек, Ирочка – птица. Саму Ольгу Марина видела как живое существо, похожее на огромное старое дуплистое дерево – плакучую иву, в которую били молнии, буря ломала ветви и ствол, но та все прорастала и прорастала зелеными листочками.

– Тетушка, а как вы меня видите? Кто я?

– Ты-то? Крылатая, конечно. Как и муж твой. Потому и сердце у вас двойное.

– Тоже птица, как Ирочка? Нет? Ангел?

– У тебя крылья ангельские, а лапы птичьи. И лик женский.

«От главы до пояса состав и образ женский, от пояса же птица», – вспомнила Марина:

– Птица Сирин?

– Вот-вот. Вроде того. Птица радости. Ирочка такая же, но другая.

Марина задумалась, вспомнив Валерию, которая перед самой смертью убрала свою ослепляющую защиту и предстала тем «монстром», которого чуть раньше сумел увидеть Леший: не то птица, не то химера с переломанными крыльями и лицом, искаженным от боли и скорби. Тогда – как и сейчас! – возникло у Марины в памяти странное виденье, которое посетило их с Лёшкой при прощании с деревней: высоко в небе летят, провожая катер, три огромные птицы, три сестры – Радость, Печаль и Мудрость. Сирин, Алконост, Гамаюн…

На самом деле образы, что возникали у Марины при первом взгляде на человека, не были такими конкретными и определенными: птица, дерево или ручеек. На краткие доли секунды вспыхивал яркий, но не выразимый словами символ, который потом встраивался в привычную систему знакомых понятий – так в пятнах Роршаха каждый из смотрящих узнает что-то свое. Но по тесту Роршаха то, с чем испытуемый ассоциирует кляксу, определяется особенностями его собственной личности, а образы, рождавшиеся в сознании Марины, строились в соответствии с особенностями личности другого человека. Похоже, что точно так же «видела» и Ольга. Что-то же стояло за этими «символами», вызывая в сознании именно образы райских птиц!

Тетушка умерла, как и предсказывала, на Троицу. Марина провела с ней последние часы: Ольга взяла ее за руку и не отпускала, хотя Марина и пыталась разжать холодеющие пальцы, потому что чувствовала, как переливается в ее тело угасающая постепенно сила Ольги.

– Не противься, – медленно произнесла тетка. – Так положено. Передать надо.

Похоронили, помянули – пришли все, с кем Ольга общалась в последние дни. Елизавету Петровну все дружно уговаривали перебраться к Злотниковым, она смущалась, но потом согласилась: Марина знала, что ее совершенно покорил Лёсик. Правда, ломала голову, куда же поселить Елизавету, но проблему моментально решила Рита:

– Да чего тут думать-то! Смотри: вы с папой возвращаетесь в свою бывшую спальню, я с детьми – на ваше место, а Елизавета Петровна – в мою комнату! Или лучше – в Мусину, а то Муся с Митей, как поженятся, к Стивену переедут, а он сюда, а ему же лучше будет в его прежней комнате, он там играть сможет.

У Марины закружилась голова – Рита тарахтела очень быстро, но постепенно она разобралась, кто куда переезжает:

– То есть ты будешь с детьми?

– Ну и что? Вы же с папой так жили, и я смогу! Там перегородка, две спальни.

– Спасибо, Маргоша!

Рита расцвела – Маргошей ее случайно назвала Маруся, и это вдруг понравилось всем, и самой Маргоше в первую очередь:

– Надо имя тоже поменять, раз сама поменялась, правда? Как Муся!

Марина только покачала головой: Рита во всем следовала Мусиному примеру и даже решила было тоже стать врачом, но все так дружно взялись ее отговаривать, что она чуть было не обиделась. Но потом признала: «Ну да, куда мне. Я же сразу в обморок завалюсь, чуть что…»

Но Елизавета Петровна, с некоторым недоумением выслушав Маринин рассказ о «великом переселении народов», спросила:

– Мариночка, зачем же так сложно? Почему бы Марусе с Митей не пожить на Сивцевом Вражке? А я – на Мусино место.

И Марина разинула рот: эта простая мысль даже не пришла ей в голову, хотя она знала, что по теткиному завещанию квартира оставлена ей с условием заботиться о Елизавете Петровне. Но вдруг оказалось, что у Маруси с Митей образовалась еще возможность: Кирилл решил переехать к Юле и предлагал «молодым» свою квартиру!

– Ты подумай! – сказал Леший. – Вон как жизнь начинают: и то им, и это. А мы с тобой?

– Да ладно! Пусть живут в свое удовольствие.

В результате все получилось по третьему варианту: Кирилл продал свою квартиру и купил другую, в Юлином доме – для «молодых», чему все страшно радовались, потому что привыкли жить «кучкой», как смеялась Марина. А на Сивцевом Вражке поселился Вениамин Павлович. Потому что жить ему, как выяснилось, было совершенно негде. Когда Марина узнала его историю, у нее волосы стали дыбом: боже ж ты мой, как так можно!

– Я, конечно, сам виноват, – говорил Колыванов, уныло опустив голову. – Но Мариночка, я даже не предполагал, что бывают такие люди. До седых волос дожил, а ума не нажил…

Вениамин Павлович так и не женился. Всю жизнь прожил вместе с мамой, занимался наукой. Книжный червь, одним словом. Потом мамы не стало, и он затосковал. Вениамин Павлович понимал, что давно упустил свое время – кому он нужен, инвалид с нищенской пенсией! И от полного одиночества решился сдать комнату в своей двухкомнатной квартире. Деньги тоже не помешали бы: он еще преподавал – почасовиком, читая лекции пару раз в неделю. Больше не позволяло здоровье. Нашлась через дальних знакомых девочка-студентка, пришла вместе с мамой. Посмотрели комнату, разглядели Вениамина Павловича и согласились, тем более что плату он запросил мизерную. Потребности у него были скромные, но отказать себе в покупке книг он никак не мог.

– И куда вам столько? – удивлялись мама с девочкой. – И так одни книги кругом!

Так девочка Людочка поселилась у него в квартире. И у него в сердце. Бездетный и одинокий Вениамин привязался к Людочке совершенно по-отечески, и как-то так получилось, что он решил подарить ей свою квартиру. Сейчас Колыванов уже не помнил, как возникло это решение, которое казалось вполне разумным и справедливым: он один, как перст, а у девочки вся жизнь впереди, к тому же отца нет, и мать бьется, сама поднимая детей – кроме Людочки были еще Славочка и Катенька. Правда, сначала Колыванов хотел квартиру завещать, но Людочкина мама быстро убедила его, что проще подарить, иначе хлопот потом не оберешься, да и налог сдерут. Вениамин Павлович согласился. Через месяц после того, как все документы окончательно оформились, он, вернувшись с лекции, не смог попасть домой – Людочка поменяла замок.

– А вы тут больше не живете! Вы забыли? Это теперь моя квартира.

Людочка смотрела ему в лицо ясным взором, а за спиной у нее грохотала музыка и слышались пьяные голоса: отмечали «новоселье». Колыванов попытался было бороться, но ничего не вышло: сам все подписал, все бумаги, сам – в здравом уме и твердой памяти!

– Послушайте, я совсем не это имел в виду, – говорил он Людочкиной маме. – Мы же с вами договорились, что квартира отойдет вам после моей смерти. Куда мне деваться? На улицу?

– Это ваши проблемы, – ответила мама, глядя на него таким же ясным взором. – А если станете возникать, мы в суд подадим.

– В суд? – удивился Вениамин Павлович. – Зачем в суд?

– Затем, что вы, старый развратник, мою девочку изнасиловали! А квартирой решили откупиться.

– Послушайте, что вы такое говорите! Как вы можете!

– И свидетели найдутся, не думайте.

У Вениамина Павловича случился инфаркт, когда он представил себе тот позор, что обрушится на его седины. Он так бы и помер в больнице от стыда и горя, если бы не его бывшая ученица Лариса Великоцкая, у которой там же в реанимации лежал дедушка. Дедушка был старше Вениамина Павловича лет на пятнадцать и, когда он таки скончался, Лариса забрала Вениамина Павловича к себе: «Будете вместо дедушки».

Последние три года Вениамин так и жил в семье Великоцких на положении приживала, стараясь занимать как можно меньше места и по мере сил «причинять пользу». Больше всего он сокрушался о потере библиотеки, которую начал собирать еще его дед – Людочка продала все книги оптом.

– Спасибо, что не убили, – мрачно сказал Анатолий, узнав историю Вениамина. Так что квартира на Сивцевом Вражке пришлась как нельзя кстати, и Великоцкие вздохнули с облегчением, поскольку к тому времени у них образовался второй ребенок, и стало тесновато.

Знакомство с новоявленной тетушкой произвело сильное впечатление на все семейство, а на Мусю в особенности, как оказалось. Она не сразу решилась рассказать матери о своих впечатлениях, но потом все-таки проговорилась:

– Ты знаешь, мне так странно, что я на твою маму похожа! Но ужасно приятно! Я потом еще Елизавету Петровну расспросила. Она говорит, что жесты, манеры, интонации, даже смех – вылитая Вита! А я всегда как-то переживала, что вся в папу пошла, как будто он сам меня сделал, потому что мне очень хотелось на тебя быть похожей!

– Правда? – растроганно спросила Марина.

– Ну да! А теперь я все время невольно к себе приглядываюсь и прислушиваюсь, ловлю бабушкины черты. Ты никогда про нее не рассказывала. Почему?

– У нас с мамой сложные отношения были. И я никак не могу вас с ней сопоставить – просто ничего общего. Наверное, она сильно изменилась после смерти Сергея Валентиновича. Я маму помню очень сдержанной, даже замкнутой. Она и не смеялась никогда! Мы с ней как-то отдельно друг от друга жили. Такого тепла, как у нас в семье, совсем не было. А когда я повзрослела, мы еще больше отдалились. Мама стала очень раздражительной, а мне хотелось свою самостоятельность отстоять. Она на меня сильно давила, все пыталась в какие-то рамочки вписать, я сопротивлялась. Конечно, глупостей натворила немало. С женатым человеком связалась…

– Ты? Ничего себе!

– Ты уже взрослая, сама того гляди замуж выйдешь, надеюсь, поймешь. Да, влюбилась, а он мне голову морочил. А потом… Потом я папу твоего встретила. И все. А он… Тот человек… В общем, мы с ним как бы местами поменялись: я его уже не хотела, а он пытался меня удержать.

Муся слушала с широко раскрытыми глазами: впервые Марина была с ней так откровенна. Муся уже знала историю отца, но, как оказалось, у мамы не меньше тайн в прошлом.

Марина вздохнула, но продолжила:

– Он умер, тот человек. Сначала мама – от рака, потом он – от инфаркта. А я… Я чувствовала себя виноватой: и перед ним, и перед мамой. Мы с ней сблизились под конец, она даже пыталась мне рассказать что-то о своем прошлом, а я не смогла это слушать. Вот такая печальная история. Твой отец меня спас. Вытащил из этого мрака.

– Мамочка! – воскликнула Муся, обнимая Марину. – Не плачь! Я так тебя люблю! Ты же знаешь! Мы все тебя любим! Не надо, а то я тоже заплачу.

– Ну ладно, ладно, ничего! Это я так. Просто вспомнилось разное. Давай-ка мы лучше обсудим, как вы с Митей будете обустраиваться на новой квартире.

Но Марина еще долго потом обращалась мыслями к прошлому, вспоминала, размышляла, сопоставляла факты: теперь она совсем по-другому видела свою мать. Много думала она и о том, что сказала тетушка Ольга про Лёсика. И однажды, когда она, присев на диван, задумчиво смотрела, как он строит очередную невероятную пирамиду, Алёша обернулся к ней:

– Мама, ты неправильно думаешь. Спроси меня.

И залез к ней на диван. Мамой он называл Марину теперь только наедине, а при Рите – «мама Марина», и Алексея стал звать «папа Лёша».

– Алешенька, ты что, знаешь, о чем я думаю?

– Знаю.

– Все мои мысли знаешь?

– Нет, только верхние! Там же много. Один слой, другой. Много.

– А мог бы все узнать?

– Наверное. Но зачем?

– А ты у всех мысли слышишь или у меня только?

– У всех. Но не всегда. Я вспомню про папу Лёшу или про маму и услышу. А все время не слышу. Это лишнее все.

– Алешенька, а ты знаешь, что бабушка Ольга про тебя сказала?

– Знаю. Только она ошибается.

– Ошибается? – ахнула Марина, почувствовав огромное облегчение: она мгновенно поверила Лёсику.

– Да. Она много видит, но не все. Я дальше вижу. У меня только слов нету, чтобы объяснить.

Марина смотрела на Алешу: маленький мальчик семи лет отроду, самый обычный с виду, светленький, с ясным доверчивым взглядом… Он был для нее совершенно непроницаем. Не так, как когда-то Валерия или Анатолий, по-другому. Марина не видела мальчика так же, как любой человек не видит другого такого же. И понимала, что ее собственные способности – явление обычное, человеческое, ничего в нем особенного нет. В далекой древности, поди, у всех это было, а потом пропало за ненадобностью. А Лёсик… Он иной. Потусторонний.

– Ты опять неправильно думаешь, – произнес «потусторонний мальчик». – Если две стороны, между ними должна быть грань. А ее нет.

– Нет?

– И «того света» нет, куда бабушка Оля собиралась. Свет один. Это все одно. Просто мы видим мало. Недалеко.

Марина нахмурилась: на одну короткую долю секунды она вдруг поняла, что хочет ей сказать Алёша, но тут же это понимание ушло – осталось только воспоминание о том, что ей приоткрылась тайна бытия.

– Вот мы с тобой тут, да? Я встану и уйду на кухню. Откуда ты будешь знать, что я там? А может, я вышел за дверь – и меня больше нет? Ты же меня не видишь?

– Я поняла…

– Нет, я плохо объяснил! Тут стены, двери… А если нет ничего, ни стен, ни дверей, и мы с тобой в чистом поле? И я от тебя побегу! Ты сначала меня будешь видеть, а потом – нет. Не хватит зрения. Там же тоже есть грань – как она называется, я забыл? Между небом и землей?

– Горизонт.

– Его же на самом деле нет! До него дойти нельзя. Это все воображаемое, все эти грани и стороны. Нет ничего, все одно…

Марина ушла от Алеши успокоенная: Ольга ошиблась! Конечно, ошиблась. Это было главным для Марины. А то, что Лёсик говорил про грани и стороны, про единый свет – это все надо было еще обдумать.

Ночью ей приснился сон: вместе с Лёсиком они стояли в чистом поле – ни холмика, ни деревца, ни кустика, только невысокая трава. И Алёша побежал от нее вдаль, к горизонту. Марина засмеялась и замахала ему рукой, и он на бегу ей помахал. Лёсик становился все меньше и меньше, а потом совсем исчез из виду, и тогда Марина побежала за ним вслед, испугавшись. Но сколько ни бежала, так его и не видела. Она упала на траву, задыхаясь, и поняла, что никогда Алёшу не догонит! Никогда. Потому что он тоже бежит вперед, а ее зрения недостаточно, чтобы его увидеть, такого маленького…

Марина проснулась и резко села, прижав руки к груди: так вот оно что! Алёша просто ловко отвлек ее от главного вопроса! Заморочил ей голову своими гранями и сторонами! Да, она поняла, что он пытался ей объяснить: если Лёсик уйдет, он уйдет за горизонт. И все. Но от этого не легче! Он нужен ей здесь, рядом, каждый день! Слезы подступили к глазам. Марина осторожно встала и ушла на кухню. Попила воды, вытерла слезы, умылась. Потом заглянула к детям: Лёсик не спал – Марина присела к нему на постель, и он тут же обнял ее за шею. Маленький, теплый, родной. Непостижимый.

– Мама, не плачь! Может, еще ничего и не будет такого, правда! Ты же меня держишь. И папа Лёша, и мама Рита, и Маруся, и все-все! Бабушка этого не видела, мы с тобой вдвоем перед ней были, она и не знала. А теперь еще папа! Он очень нужен. Я знаю, он приедет. Я его тоже звал.

– Мальчик мой!

– Не бойся, я буду внимательнее. Я же вижу, где опасно. Ты просто меня спрашивай, я скажу. Я тебя очень люблю! Не плачь, пожалуйста, ладно?

– Ладно! Хорошо. Я не буду. Давай-ка мы будем спать, да? А то поздно уже.

Марина прилегла рядом с Лёсиком, обнимая его и защищая неведомо от чего. «Я не дам ему уйти, не дам! – думала она. – Ни за что. Если уж Лёшку вытащила…»

Когда Алёша заснул, Марина тихонько вышла, но сама спать не могла. Она устроилась на кухне и стала разбирать теткин архив. Там были разрозненные письма, фотографии, детские рисунки, открытки, вырезки из газет, несколько толстых тетрадок в черных коленкоровых переплетах и маленькая деревянная лошадка на колесиках, довольно коряво вырезанная из дерева, но гладко отполированная. Марина повертела в руках лошадку и открыла первую тетрадь – они были нумерованы. Пожелтевшие листы исписаны неровным убористым почерком – такой же почерк и в некоторых письмах. Чья же там подпись? Она сравнила и ахнула: это почерк ее отца! Что же в этих тетрадях? Дневники? Нет, непохоже… Текст кое-где вымаран или дописан на полях и между строк… И Марина принялась читать рукопись:

«Поезд наконец остановился. Илья Николаевич Лисовский, сорока трех лет отроду, бывший заключенный, а ныне подчистую реабилитированный, последним вышел из вагона. Вышел, постоял и медленно побрел по перрону Казанского вокзала. Все вокруг казалось ему нереальным: и сам перрон, и спешащие к выходу пассажиры поезда, отягощенные тюками и чемоданами, и многоярусное, увенчанное островерхой башенкой, здание вокзала, и блеклое московское небо…»

«Он же писал роман!» – ахнула Марина. Перечитав все, Марина поняла, что роман не дописан. Она не выдержала и заплакала – ей стало мучительно жалко отца, прожившего такую короткую и такую страшную жизнь и не сумевшего толком насладиться ни любовью к жене и дочери, ни творчеством…

В последней тетради среди черновиков попадалось что-то вроде заметок – Марину поразило, что отец размышлял над теми же вещами, что и она когда-то: «Любовь – это не просто чувство, это реально существующее явление: воздух, вода, огонь… любовь. Любовь во всем: в солнечном свете, в струях дождя и порывах ветра, в улыбке моей дочери и даже в ее запачканных пеленках! Я сам – источник любви ко всему живущему! Никогда еще не жил я так насыщенно, так полно, чувствуя неразрывную связь со всем миром». На другой странице отец написал: «Надо внести поправку: источник Любви – вовсе не во мне, он, конечно же, вне меня. Где-то там, в высях небесных. А я – просто сосуд, наполненный Любовью, который никогда не оскудеет». «Надо же! – подумала Марина, вспомнив свои собственные мысли и ощущения. – И я пришла к тому же!» Снова охватила ее безумная тоска по отцу, которого она не знала и не помнила.

Или все-таки помнила? Марина прочла еще одну запись – в самом конце последней тетради: «Наша девочка заговорила! Мы с Витошей долго смеялись, потому что первые ее слова были «Баюка маёкая!» – «басулька малёхотная»! Так я всегда называл Витошу, так стал называть Мариночку. Любимые мои басульки! Как я хочу, чтобы они были счастливы». Что-то смутно зашевелилось в памяти Марины, когда она прочла эти странные слова – «басулька малёхотная»![2] Что бы это значило? Марине казалось, что слова эти имеют отношение к игрушечной лошадке. Но толком так ничего и не вспомнилось.

К утру Марина изучила все и долго сидела, рассеянно глядя в окно – сравнивала вычитанное с тем, что услышала от Ольги, Лизаветы Петровны и Вениамина Павловича, переживала, думала и вспоминала. Знать бы все это раньше! Или, наоборот, хорошо, что не знала? Марина теперь совсем по-другому видела собственную мать, ее родителей, да и себя саму понимала лучше. И, как обещала, через пару дней рассказала все Лешему:

– Вижу, что уже не сумею лучше разобраться. Много осталось непонятного, темного. Я расскажу, что у меня сложилось из всех этих кубиков: письма, записки, разговоры. Что-то я сама «увидела», что-то вспомнила. Мне еще Елизавета Петровна много добавила – она всего на два года старше мамы и всех знала. Елизавета – ленинградка, родителей потеряла во время войны, Екатерина Леонтьевна – мама Сергея и Ольги – забрала ее к себе. Ольга говорила, их мать очень добрая была, всех норовила пригреть. Так и Верочку пригрела, мою бабку. Верочка была сирота, жила у тетки, а у той своих трое или четверо. Шпыняли ее вечно, попрекали: нахлебница, лишний рот. Вот Верочка и прибилась к сердобольной соседке. Близнецы года на два постарше, так и выросли вместе. А когда выросли, Верочка в Сергея влюбилась.

– Верочка?

– Да. Очень сильно любила. А он такой был, знаешь, ловелас! Настоящий донжуан, ни одной не пропускал. Обаяния невероятного, Елизавета говорит. Ей двадцать было, когда его в первый раз увидела, а ему за сорок, да еще после лагерей, и все равно!

– Так он сидел?

– Сидел. Но это после войны. А до войны учился в ИФЛИ, там с моим дедом познакомился. Они всю жизнь были, что называется, «друзья-соперники». А дед, похоже, сначала Ольгой увлекся. Но у нее какой-то немыслимый роман в это время был, она скоро забеременела, но ребенка потеряла – то ли при родах, то ли потом умер. А дед увидел у Смирновых Верочку и влюбился. Долго ее добивался! Она ему честно сказала: «Не люблю, один Сергей на всю жизнь!» А он ей: «И где твой Сергей?» А тот как раз в Ленинград уехал. Ну, дед Верочку и завоевал в конце концов. Сергей вернулся – а у Верочки уже ребенок, моя мама – Виктория. Представляешь, родители ее Витошей звали! Никак не могу это милое имя к маме приложить, все кажется – не подходит! Витоша – что-то такое плюшевое, ласковое, а мама жесткая была. Суровая. Хотя… Ты знаешь, и Елизавета Петровна, и Вениамин Павлович в один голос твердят, что наша Муся – вылитая Витоша! По темпераменту, по манерам, по всему. Я никак это осмыслить не могу! И только сейчас поняла, почему маму так назвали: Виктория, победа! У меня это почему-то с войной связывалось – День Победы и всякое такое, а мама-то в сороковом году родилась. Это другая победа была – над Сергеем. Так дед думал. Но оказалось – поражение, не победа.

– Почему?

– Так уж получилось. Началась война, оба воевали, и Сергей, и Николай. Верочка в эвакуацию не поехала, она машинистка была в каком-то оборонном учреждении, так с маленькой Витошей и прожила всю войну – и бомбежки, и голод. Она фаталистка была: что будет – то будет. Потом Верочке извещение пришло, что муж ее пропал без вести. И она уверилась, что он погиб. А в 1943 году вдруг приехал Сергей. Он ранен был, возвращался в часть, ехал через Москву. Ну, и… Любовь-то никуда не делась. Сергей уехал на фронт, обещал к Верочке вернуться. Но не вернулся. А в 1946 году возвратился дед Николай: он контужен был, память потерял, долго по госпиталям валялся. Пришел домой, а там жена встречает уже с двумя детьми: Витоше шесть, а Грише – два.

– Да ты что! Господи! И как же дед-то отнесся?!

– Как он мог отнестись! Ты знаешь, мне кажется, что именно тогда Верочка слегка рассудком повредилась. Я эту сцену прямо вижу: она домой возвращалась из магазина, дети с нянькой были, ей соседка говорит: «К вам военный какой-то приехал!» Она решила – Сергей. Бегом по лестнице бежала, врывается, а это муж, а не Сергей. Она в обморок упала. Какие у них были с Николаем разборки, уж и не знаю. Сразу ли он догадался, чей ребенок, или Вера ему все-таки рассказала, но потом уже никаких сомнений быть не могло, так Гриша на Сергея похож был. Он умер совсем маленьким – двусторонняя пневмония. Верочка в больницу попала, сама еле выжила.

– Горе какое…

– Да, горе. А Сергей объявился только в 1958 году. И ты знаешь, я даже не могу себе представить, как это возможно: дед взял Сергея к себе на кафедру! Какой-то спецкурс читать. Оба же филологи. Ольга говорила, дед поставил условие, чтобы Сергей не искал встреч с Верой.

– Слушай, а Сергей знал про ребенка? Про Гришу?

– Знал, я думаю. На кладбище-то участки недалеко друг от друга, там отец их похоронен, отчим. Да и Ольга, поди, рассказала. А дальше – самое ужасное. Сергей с Викторией встретились в университете. Она тоже на филфак поступила. О чем дед думал, не знаю. Ему, наверное, и в голову не могло прийти, что…

– Это на сколько же Сергей старше твоей матери?!

– На двадцать пять лет. Ей двадцать исполнилось, когда встретились, ему – сорок пять. Она была копия Верочки! Один в один. Ольга говорила, Сергей сразу как с ума сошел. А мама… Она Ольге рассказывала, что помнит его с 1943 года, когда ей три годика всего было! Вот мама точно ничего не знала – ни про Верочкину любовь, ни про то, от кого Гриша, ничего! Влюбилась насмерть.

– Слушай, это просто античная трагедия!

– Трагедия – дальше. Мама рассказала родителям о Сергее. Ты знаешь, я так переживаю каждый раз, как об этом думаю! За всех! Ты попробуй представить: дед, Верочка, которая даже не знает, что Сергей вернулся… Да, да, она не знала, дед скрыл! Три года скрывал!

– Даже не берусь представить, как они это пережили!

– Верочка выгнала маму из дому.

– Верочка?!

– Ты знаешь, я вот все думаю про отца своего. Что это было? На самом деле он так безумно в маму влюбился? Или это такая своеобразная месть была? Реванш взять хотел? Не понимаю.

– Марин, а почему ты не веришь, что влюбился? Ты ж говоришь, она копия Верочки была. Как бы второй шанс от судьбы. Ты вспомни Анатолия с Фросей! Он мне сам говорил, что Франсуаза – его вторая попытка! Она же страшно на Валерию похожа!

– Не знаю. Как-то у меня все это в голове не укладывается. Я все думаю, думаю…

– И что дальше было?

– Родилась я. Мама с Сергеем жили на Сивцевом Вражке, под крылом у свекрови – в той квартире, где мы были. Екатерина Леонтьевна жила, Елизавета Петровна и мама со мной и Сергеем.

– Где ж они умещались-то?

– Как-то умещались. Там раньше три комнатки было, а после капитального ремонта стену убрали, и стало две. Потом Сергей внезапно умер, а мама вернулась домой… Ты знаешь, я раньше думала, что отец как-то маму обидел. Сделал что-то плохое, раз она так отгородилась от прошлого: ни одной фотокарточки его у нас дома не было, ничего! Никогда не говорила о нем. С его родными не виделась. А все твердят – и Елизавета, и Вениамин Павлович! – что любовь у них была просто безумная. Надышаться друг на друга не могли. Как же она жила потом? Совершенно одна! Ну, я еще, конечно. Не понимаю. А ведь я его помню, папу!

– Марин, этого быть не может.

– Как же объяснить?.. Я его сразу узнала на тех фотографиях, помнишь? Только боялась сама себе признаться. Помню тепло его рук, его любовь… Мне это снилось! И еще… Мама мне волосы расчесывала – долго, по сто раз щеткой. Это самое счастливое воспоминание! И Елизавета Петровна рассказала, что отец так мамины волосы расчесывал – она один раз нечаянно подглядела. Словно сияние их окружало, говорит. Такая любовь была. И я теперь понимаю: когда мама так с моими волосами возилась, это было… Ну, словно она отцовскими руками это делала! Мы были все вместе в этот момент!

– Надо же…

– Я и деда смутно помню, и Екатерину Леонтьевну! Она только в 1978 году умерла. Мы ее случайно на улице встретили, я и не знала, кто это, но запомнила – уж очень она меня приветила: обняла, заплакала даже. Мама же ничего не рассказывала, я и не знала, что рядом бабушка и тетка живут!

– А что же с Верочкой стало?

– У Верочки был нервный срыв, она так и не оправилась. Это уже Ольга рассказала, что Верочка совсем помешалась: еще когда Гриша умер, она уверилась, что его дед отравил…

– Господи!

– И стала отдельно питаться, а то и ее отравит. А тут у нее все в мозгах перемешалось, и она стала считать, что Виктория – дочь Сергея. Забыла про Гришу. Ну, вроде бы отец родную дочь соблазнил, а я – так вообще дитя порока! И прокляла Сергея.

– Какой кошмар! Слушай, а не могло это правдой быть?!

– Нет. Когда дед с бабкой поженились, Сергея в Москве вообще не было, это точно. Он еще за полтора года до этого уехал. Я письма видела. Так что – точно нет. Просто Верочка, бедная, так думала. Ты знаешь, я думаю, она с рождения такая была, просто в других условиях могло и не проявиться. Ольга говорила, Верочка слабенькая, трепетная, нежная. Ей бы в ласке жить и любви. Дед, конечно, ее очень сильно любил и страдал, когда она заболела и стала его бояться. Он же с ней в одной комнате жил, представляешь?! Но он всегда очень сдержанный был и суровый, жёсткий такой. Верочка с ним чахла.

– Я понимаю… Слабенькая, бедняжка. Вроде нашей Ирочки?

– Нет, что ты! Ирочка – очень сильная. Она внешне, физически слабая, но сила духа у нее – будь здоров! Вот Рита скорее похожа.

– Рита?

– Конечно. Она же вся на эмоциях, вся дрожит вечно, чуть что – плачет. С ней только лаской можно.

– Нет, какая чудовищная история! И ты права – всех жалко. Мама твоя – и правда, как только она потом жила, просто горе! Вот ее рак и сожрал так рано. А тебя мне всего жальче!

– Да меня-то чего жалеть?

– Ну как же! Без любви росла, в такой стуже. Маленький мой…

– Зато теперь я счастлива! Ты меня отогрел. Ведь мы справляемся, правда? Вон, скоро свадьба Мусина, оглянуться не успеем – младенца нам подкинут, а там и Ванька на очереди… Жизнь продолжается. Все хорошо!

Жизнь продолжалась: Митя с Мусей расписались и начерно отпраздновали это событие у Злотниковых – в «ближнем кругу», как выразился Стивен, который был свидетелем у Мити: Марина с Алексеем, Юля с Кириллом да Ванька с Ирочкой – Мусиной свидетельницей. К ночи молодых отправили к Юле, а остальные рано утром следующего дня должны были двинуться на вокзал, там встретиться с родителями Ирочки и с Кондратьевыми, потом доехать на экспрессе до Ярославля и оттуда уже добираться до деревни, где их ждали все остальные члены «семьи» – Анатолий заказал автобус. Стивен собирался приехать через три дня с Митей и Мусей. Он готовил сюрприз, о чем никто и не подозревал.

Муся только что почистила зубы и рассеянно разглядывала себя в зеркале ванной комнаты. Она была хороша, и знала это: черные кудри вились, глаза сверкали, щеки горели, белая рубашечка из тончайшего батиста с прошивками и кружевами, стилизованная под девятнадцатый век, выгодно оттеняла теплую смуглость ее кожи, а грудь, просвечивающая сквозь прозрачный батист, казалась особенно соблазнительной. Рубашечку – специально к первой брачной ночи! – подарила тетя Юля. Да какая тетя Юля, уже свекровь! Мусе было так странно, что она теперь вовсе не Злотникова, а Богданова. Еще больше удивлялась она тому, что не спешит вернуться в спальню, где ждал ее Митя, а все прихорашивается и прихорашивается: вот взяла и зачем-то подушилась Юлиными духами – за ушком, на запястье и еще кое-где для пущей важности. Раньше ей казалось, что, наконец дождавшись этого дня, они с Митей просто сойдут с ума от страсти, а теперь вот робела и тянула время.

Они честно продержались два года до Марусиного совершеннолетия – впрочем, Мусе было и не до страстей: отцовский инфаркт, потом подготовка к институту, чему она, как натура увлекающаяся, отдалась целиком. Да и Митя работал как проклятый: он вовсе не собирался сидеть на шее у матери или Злотниковых. Но за последние несколько месяцев они позволили себе гораздо больше, чем просто поцелуи, и узнали друг друга довольно хорошо – тем страннее была для Муси ее неожиданная робость. Она никак не могла настроиться на нужный лад, и мысли у нее в голове все время норовили свернуть совсем в другую от брачной постели сторону!

Муся вдруг задумалась о том, как они будут жить с Митей одни, своим домом: придется же вести хозяйство! Раньше ее никогда не занимал вопрос, откуда берутся, например, чистые полотенца в ванной или простыни в спальне – они просто появлялись, и все. А кто моет окна и стирает шторы? И как часто их надо мыть, эти самые окна? Нет, она видела иной раз каких-то тетенек в фирменных халатах, которые прибирали квартиру во время генеральной уборки – а вот кто доводит до зеркального блеска ванну? Она огляделась: в Юлиной ванной тоже были чистые полотенца, и ванна сияла белизной…

А всякие завтраки-обеды-ужины? У Злотниковых готовили Скороговорка или мама, иной раз даже папа радовал семью одним из своих коронных блюд: запеченным гусем или шашлыком, а в последнее время полюбила готовить и Маргоша, которая вообще вдруг стала страшно хозяйственной. Но для того, чтобы появился обед, кто-то же должен был принести в дом продукты? Маруся время от времени покупала по просьбе матери что-нибудь вроде хлеба или молока, а в деревне даже помогала на кухне, но понятия не имела, сколько, например, нужно взять яиц, чтобы приготовить омлет им с Митей на завтрак? Два или четыре? Или сколько?

Она совсем забыла, что ловко справлялась не только с мытьем полов в больнице, где лежал отец, но и с гораздо более грязной работой – сейчас она казалась сама себе безрукой неумехой и, пожалуй, впервые в жизни поняла, каково матери вести дом, в котором живет столько народу! А когда у них с Митей появятся дети?! И Муся, словно героиня старой сказки, премудрая Эльза, за каких-то пару минут намечтала себе целую жизнь с массой всяческих трудностей и проблем, которые раньше даже не приходили ей в голову. Тут за ее спиной появился голый Митя, которому надоело ждать. Муся повернулась к нему с таким растерянно-детским выражением лица, что он умилился:

– Что случилось с моей любимой маленькой девочкой? – Митя давно уже так дразнил Мусю, подхватив это от Марины.

– Митя, какой ужас! – сказала «маленькая девочка». – Почему я не думала обо всем этом раньше?

– О чем?

– Какая из меня жена?! Я ничего не знаю, совершенно не умею готовить и вообще! Что нам делать?

– Да, это проблема, – серьезно согласился Митя. Он был тронут тем, что его дерзкая, насмешливая и чувственная Муся смущается и даже боится того, что им предстоит: его нисколько не обманули ее причитания по поводу готовки. Он отступил на шаг, взял Мусю за руку и вывел в коридор, где заставил покружиться. – Ну-ка, ну-ка, посмотрим! Ну что ж, одевайся!

– Зачем?

– Поедем в загс, верну тебя обратно. Пусть заменят, а то эта модель неполная: драйверов явно не хватает, и встроенного кухонного комбайна нет.

Муся побежала от него по коридору, но Митя поймал ее и потащил на руках: она визжала и болтала ногами. Но в постели опять притихла:

– Мить, ты будешь смеяться, но я что-то волнуюсь.

– Я не буду смеяться, что ты.

Они смотрели друг другу в глаза, придвинувшись совсем близко, так что Муся даже слегка косила, как сиамская кошка, сводя зрачки к носу, – Митя каждый раз ее целовал. Мусина неожиданная робость страшно его возбуждала.

– А ты знаешь, что я тебя люблю всю свою жизнь? Как увидел первый раз, так и влюбился.

– Вот что ты врешь? Тебе всего-то было года полтора, ты и не помнишь.

– Во-первых, не полтора, а два с половиной. Я был уже вполне сложившейся личностью, взрослым, самостоятельным мужчиной, а ты – бессмысленным младенцем. Маленькая такая, смешная. Я решил, ты – кукла. А кукла вдруг ручками замахала. Я тебе дал палец, а ты вцепилась.

– Митя, ты не можешь этого помнить. Это мама тебе рассказала.

– А я помню! – упрямо сказал Митя, подвинулся к ней поближе и поцеловал нетерпеливо.

– Ты мне тоже… всегда… нравился. Я только… не понима… ах!

Пока они шептались и целовались, их тела жили собственной жизнью: Митина ладонь сама легла на Мусину грудь, и Муся на секунду прикрыла глаза; ее собственная рука скользнула с Митиного плеча ему на спину, потом на бедро – Митя напрягся; куда-то исчезла батистовая рубашечка и сами собой согнулись в коленях Мусины ноги… Митя и Муся двигались и дышали вместе, попадая в такт сумасшедшему стуку сердец, и все это – тихие слова и нежные взгляды, поцелуи и прикосновения, вздохи и легкие стоны – падало камешками и песчинками, накапливалось у Мити внутри, готовое сорваться лавиной. Чувствуя, что почти не в силах сдерживаться, Митя сделал резкое и сильное движение – Муся вскрикнула, а он, испугавшись, замер: «Тебе больно?» Она, не открывая глаз, замотала головой: «Нет!» – и непроизвольно облизала пересохшие губы. Упала последняя песчинка, и лавина наконец сорвалась…

Маруся лежала, прислушиваясь к себе, а Митя что-то у нее спрашивал… Муся положила ему палец на губы и прошептала:

– Немножечко помолчи, пожалуйста. Дай мне прочувствовать…

Митя замолчал и просто смотрел, как у нее на губах вспыхивает и пропадает улыбка, и невольно улыбался сам, и невольно – так же, как Муся, – поднимал бровь. Маруся открыла сияющие глаза, встретила Митин взгляд, смешно наморщила нос и сказала:

– И чего я боялась? Даже странно…

– Очень было больно?

– Не-ет, что ты! Так, немножко. Терпимо.

– Слишком быстро, да? И невразумительно как-то! Ты ничего не почувствовала, наверное. Я хотел совсем не так, но не удержался…

– А у тебя что, был план?

– Вроде того.

– Господи, Митя! Я тебя обожаю! Да у нас еще миллион раз все это будет: и долго, и медленно, и вразумительно, и как захочешь. А такого, как сейчас, больше никогда не будет. Ты подумай!

– И правда! – Митя, который вообще-то тоже волновался, наконец засмеялся. – Муська! Ты понимаешь или нет? Мы же на самом деле женаты! Ура!

– Ура! – заорала вместе с ним Муся. – А-а!

Тут им сверху застучали, и они, накрывшись подушками, еще долго хохотали.

– Как хорошо, – сказала, отсмеявшись, Муся. – Как хорошо, что мы с тобой не сделали этого тогда, на сеновале!

– Точно.

– Ой, как меня мама чихвостила! Ужас! А больше всего меня знаешь что поразило? Она не за то даже ругала, что мы с тобой вообще там оказались, а за то, что не предохраня… Митя?

– Ну да, – признался он. – Я забыл.

– И я забыла!

Почему-то это тоже показалось им страшно смешным.

– Ой, чувствую я, опять все будет по-маминому! Она меня уговаривала, чтобы мы сразу ребенка заводили.

– Ну и давай заведем! Девочку!

– Мальчика! – одновременно с Митей произнесла Маруся, и они опять засмеялись. – Не важно кто, пусть только будет рыженький. Мне так всегда нравилось, что ты рыжий…

– А я-то переживал!

– Ты что? Я гордилась тобой: такие волосы, прямо золотые!

– Муська! Слушай! Это вообще-то на самом деле или снится нам?

– Снится!

Муся поцеловала его с чувством, потом опять засмеялась:

– Мама меня тогда стращала: ты такая везучая, что от одних поцелуев забеременеешь! А я, нахалка, стала ей рассказывать, что есть разные способы, и вовсе необязательно сразу…

– Трахаться?

– Ну да! Маме! Которая наверняка такие способы знает, что нам с тобой и не снились! Они с папой вообще, конечно, удивительные. Мы привыкли, а на свежего человека сильное впечатление производят. Ирочка так просто потрясена была: они у вас как влюбленные, говорит. И правда! – Муся понизила голос, как будто родители могли ее услышать из соседнего дома. – Знаешь, папа мимо мамы спокойно пройти не может, ему обязательно надо ее приобнять, чмокнуть, а то и потискать потихоньку. Да и она такая же! Ой, а мама! Она та-ак кричит!

– Во время секса, что ли?

– Ага! Так-то она, наверно, сдерживается, а раз я пришла из школы раньше времени и услышала. Они решили, видно, на свободе расслабиться. Она, правда, тут же замолчала – «увидела», что я пришла. У нас Ваньке больше всех везет, он все время на них натыкается! Тут как-то, совсем недавно, сунулся в ванную, а там родители! На стиральной машине, представляешь?

– Ничего себе. – Митя задумался, пытаясь представить себе, как это возможно осуществить технически. От Мусиных рассказов он опять начал возбуждаться, и его рука потихоньку поползла по ее разгоряченному телу вниз.

– Что это ты такое делаешь? – Муся перехватила его руку.

– А я решил испробовать один из твоих «других способов». Я тоже хочу, чтоб ты кричала.

– Сейчас, подожди! Мне надо сбегать.

– Куда?

– Ну, Митя! Куда! В ванную!

– Слушай, а может, попробуем? На стиральной машине?

Маруся засмеялась и вырвалась от него:

– На стиральной машине! Да для этого лет двадцать практиковаться надо! Это высшая лига! А мы с тобой пока еще младшая группа детского сада. Давай, готовься! Вернусь – тренироваться будем…

Они не спали почти всю ночь.

А когда проснулись около двух часов дня, страшно голодные, вдруг оказалось, что Маруся просто катастрофически поглупела: Митя заморочил ей голову, и она поверила, будто в доме и правда нет никакой еды и ей придется сейчас готовить обед!

– Муська! Что с тобой? Раньше у тебя было чувство юмора.

– Мить, я совершенно перестала понимать, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно…

Еды оказался полный холодильник.

– Слушай, почему это салаты гораздо вкусней на второй день?

– Ага, стоя, и столовой ложкой из банки! Митя, сядь ты, поешь нормально. Вот же тарелка.

– Да ну, мыть потом…

Они долго хохотали, разбирая шуточные подарки, читая эсэмэски и электронные письма от друзей и родственников.

– Ну, Стивен! – Митя покачал головой. – Вчера еще прислал: «Помощь не нужна? А то звони!»

Идти никуда не хотелось: на улице было жарко, а тут работал кондиционер, и они решили лениться – свили себе гнездо на диване, сначала разговаривали, а потом затихли, приткнувшись друг к другу. И все вокруг затихло, словно само время и пространство свернулись вокруг них, оберегая и лелея. Муся перебирала воспоминания, уходя все дальше в прошлое – в то прошлое, которое теперь называлось «до пожара».

Пожар изменил всех, разделил жизнь на две половины и заслонил собой предшествующие события – вспоминать некоторые Мусе было неприятно и даже стыдно: «Боже, как я доводила Митю!» Она не забыла то объятие и поцелуй в коридоре после ссоры и долгой разлуки: именно тогда их роли определились окончательно и навсегда, и как бы Муся ни пыталась трепыхаться, всем – и ей первой! – было ясно, что она глупая маленькая девочка, избалованная и капризная, а Митя – взрослый. С тех пор она сильно изменилась и уже давно не была такой капризной, но Митя так и остался главным. «Он меня победил, – думала Маруся. – И как это ему удалось…»

– Митя, а ты о чем сейчас думаешь? – Митя вздрогнул. – Ой, ты заснул! Прости…

– Задремал что-то, – он потянулся и обнял Марусю. – Что ты говоришь?

– Да так, ничего…

Муся посмотрела в медовые Митины глаза и хотела было что-то спросить, но не решилась, а Митя чуть нахмурился, и Маруся опустила ресницы – ей вдруг стало так грустно, что захотелось плакать. Митя поцеловал ее, но в поцелуе тоже ощущалась некоторая горечь, как нотка полыни в меду. Словно легкая темная тень проскользнула между ними. Митя открыл было рот, но ничего так и не сказал. Молчание длилось и длилось, постепенно подмерзая по краям, как лужица, зарастающая льдом.

– Марусь…

– Митя, не надо! Я поняла! Я поняла, что ты… Что я… не первая у тебя! Только надеюсь, это не Рита! – выпалив все, Муся сорвалась с места, но Митя поймал ее и опрокинул на спину, навалившись сверху:

– Ты что?! Ты с ума сошла? При чем тут вообще Рита?!

– Она кокетничала с тобой! Я видела!

Митя молча смотрел на нее.

– Пусти! Мне тяжело!

– Ничего, потерпишь.

– Ну да, да, да! Ты прав! Я тоже кокетничала с кем ни попадя у тебя на глазах! Ты поэтому?! Нет, не рассказывай, я знать ничего не хочу! Когда это было?

– Маруся! Это было еще до пожара. До сеновала. Зимой, на Рождество.

– На Рождество! Так вот почему ты… И кто она?

– Это Стивен устроил.

– Стивен! Старый сводник! Могла бы догадаться, что без него не обошлось!

– Я его попросил. Потому что…

– Потому что я тебя достала!

– Да.

Вообще-то это Стивен заговорил с Митей: он прекрасно видел, что происходит, да и Марина просила помочь – вы почти ровесники, быстрей общий язык найдете. Стивен был старше Мити всего на три года, но словно на целую жизнь: он очень скоро разобрался, что именно нравится девушкам. Темперамент горячий, так что Марина даже боялась думать, какой образ жизни ведет ее любимчик Стёпик. Он чуть не со школы играл по каким-то клубам в составе джаз-группы, зарабатывая приличные деньги. Первой об этом узнала Рита – когда Марина ругала ее за позднее возвращение домой (вернее, раннее, поскольку та вернулась под утро), Рита заложила Стивена:

– Конечно, как я, так во всех грехах виновата! А как твой обожаемый Стёпик, так ему все можно!

Марина всполошилась, но Стивен быстро ее успокоил, познакомив с музыкантами, и даже пригласил в клуб, где все оказалось очень прилично: солидные люди слушали джаз. Стёпик был очень скрытен и свято хранил все доверенные ему тайны, но и своих никому не открывал, даже Марине:

– Мама, не волнуйся! У меня все хорошо.

Жениться он вообще не собирался – зачем? Музыка и женщины – все, что ему нужно было в жизни. Так что опыта у него хватало. А у Мити никакого опыта не было вообще, кроме того неудачного поцелуя с Мусей. Стивен хотел устроить это для Мити на его день рождения – тот отказался, надеясь справиться со своими комплексами сам, но не получалось. Мите не нужен был никто, кроме Муси, но добиться ее, пока он так не уверен в себе, не удастся – это он понимал. А если она посмеется над ним в решающий момент, как посмеялась после их первого поцелуя, ему останется только застрелиться!

Мусино поведение на рождественском празднике его просто доконало. Отчаяние переполняло Митю, и он безропотно поехал со Стивеном к «профессионалке»: «Тебе давно пора стать мужчиной!» Волновался безумно, но молодая женщина, что открыла им дверь, совсем не была похожа на проститутку, а внешне даже напоминала слегка Мусю: маленькая, темноволосая и кареглазая, с пышной грудью. Она была в шелковой черной пижаме и почти не накрашена. Митя сидел на диване и думал: «Может, сбежать, пока они там шепчутся со Стёпкой?» Он даже боялся смотреть по сторонам и почти не дышал. Женщина вернулась, погасила верхний свет, оставив два ночника:

– Как тебя зовут? Митя? Дмитрий, красивое имя. Я – Лара. Давай выпьем немножко? У меня есть вино, коньяк, водка. Что ты хочешь? Все равно? Тогда давай красного выпьем. Такое терпкое, но не резкое. Тебе понравится.

Подала ему бокал и села рядом, Митя послушно отпил. Лара рассматривала его с улыбкой:

– Ты симпатичный мальчик. Рыжий, надо же. А какие глаза необыкновенные, ну-ка. – Она взяла его за подбородок. – Просто как мед! Ну а что ты такой грустный? Что у тебя случилось?

И Митя вдруг рассказал ей все. Ему самому было ужасно странно, что он сидит в чужой квартире рядом с совершенно незнакомой женщиной и рассказывает ей то, о чем никогда не говорил даже матери и Марине! Лара совсем не была ни вульгарной, ни вызывающе сексуальной – спокойная, ласковая, понимающая. И с этой женщиной он сможет… сегодня… вот прямо сейчас! Она волновала Митю – такая красивая, теплая, доступная. И точно не будет смеяться над его неопытностью и неловкостью. А Лара смотрела на него с участием:

– Ах, глупая девчонка! Такого парня мучает! Любишь ее? Сильно?

– Да, очень. Зря я, наверное, пришел к вам.

– Не зря. Я помогу. Все будет хорошо, не бойся. Ты не думай, это вовсе не измена. Считай, что ты у психотерапевта. Я – скорая помощь, и все. Скорая сексуальная помощь!

Лара погладила его по щеке, запустила руку в волосы на затылке, потом вынула из Митиных судорожно сжатых пальцев бокал.

– Хочешь меня поцеловать?

– Я не умею. – Он весь залился краской.

– Да что там уметь-то? – удивилась Лара и сама его поцеловала, потом еще раз. – Смотри, как просто! Ничего такого нет, никакой высшей математики. Ты разбираешься в высшей математике? Нет? И я нет! Но таблицу-то умножения знаешь? Вот и хорошо…

Она успокаивающе бормотала, а сама в это время действовала, так что через какое-то время Митя обнаружил, что на Ларе больше нет пижамы, а только кружевное черное белье, подчеркивающее белизну кожи – грудь в низком вырезе лифчика так заманчиво колыхалась, что он не мог отвести глаз. И сам был уже почти раздет, но не чувствовал ни смущения, ни стыда, только все нарастающее возбуждение. Увидев, куда он смотрит, Лара сказала: «Потрогай! Тебе же хочется!» – и легла, а когда он снял оставшуюся одежду, сказала, улыбнувшись: «О! Да ты хорошо вооружен!» Митя провел у нее целую ночь. Утром Лара разбудила его, потом напоила кофе и погладила по щеке:

– Ты мне понравился, очень. Помнишь – ночью, и сейчас утром? Я ведь не притворялась. Ты хороший любовник, настоящий мужчина – сильный, страстный. Повезло твоей девочке. А захочешь – приходи. Для тебя я всегда свободна. Стивен скажет, как найти.

Муся страдала. Ей хотелось биться головой об стенку: «Я дура, дура!» Но чем больше она волновалась, тем спокойней становился Митя, а она, видя легкую усмешку в его глазах, готова была заплакать.

– А ты с ней еще встречался? С этой Ларой?

– Нет, – соврал Митя не моргнув глазом. На самом деле сначала он и не думал встречаться. Но желание было слишком велико, и он не устоял. Вторая встреча – в середине апреля – получилась еще более впечатляющей, но больше Лара не велела ему приходить: ни к чему.

– Ты мне слишком нравишься, это плохо. И тебе привыкать не надо. Ты хотел своей девочки добиться? Вот и давай!

Для себя он решил так: первый раз – это скорая помощь, а второй… Второй раз – реванш за все годы унижений. Он не собирался изменять Мусе, и это было как своеобразная прививка на будущее. И честно говоря, именно этот второй раз и вселил в него совершенно непоколебимое чувство мужского превосходства, которое так поразило Мусю. И сейчас, глядя на Марусю, он наслаждался и ее раскаяньем, и ее покорностью, и собственной силой:

– Ты знаешь, может, тебе это неприятно и даже обидно, но я благодарен Ларе. Если бы не она, у нас с тобой могло ничего не получиться.

– И ты меня никогда не простишь? Я же люблю тебя!

– Разве я женился бы, если б не простил?

– Ага, простил! Но всю жизнь поминать будешь, да?

– Ну, если ты попросишь как следует, я, может, и забуду.

Маруся поцеловала его:

– Так?

– Даже не знаю, – серьезно произнес Митя. – Давай-ка еще разок.

Муся засмеялась и опять поцеловала, потом еще раз и еще, доказывая изо всех сил: «Я твоя женщина, твоя! Только твоя! Вся твоя…» И закричала, кончая, – как он и хотел.

А в это время остальная компания – Злотниковы, Кондратьевы и Лемеховы – уже подъезжала к Костроме. Полночи «высшая лига» занималась примерно тем же, чем и «младшая группа детского сада». После ухода «молодых» все еще немножко посидели за столом и даже попели, а когда ушел Стивен и Ванька отправился провожать домой Ирочку, которая ни за что не хотела остаться: «У меня и вещи не собраны, нет-нет-нет!» – разошлись по разным комнатам. В отличие от Маруси с Митей, от которых обе пары родителей заразились любовным настроением, они нисколько не робели, применяя проверенные практикой способы, так что, когда Ванька наконец заявился домой, все уже давно спали, утомившись.

Ванька, как всегда, проводил Ирочку до маршрутки, ожидая которую они минут двадцать со вкусом целовались, вызывая шипение старушек в очереди. Дома она собрала вещи, попила чаю с родителями, развлекая их рассказами о свадьбе, потом пошла спать – экспресс на Ярославль отправлялся в 7.45 утра!

Но ей не спалось. Как всегда после долгого веселого возбуждения наступил спад и навалилась тоска. Ирочка завидовала Марусе, у которой все так хорошо закончилось. На то, что у них с Ванькой все будет так же хорошо, Ирочка не очень надеялась, хотя и Марина с Алексеем были на ее стороне, и собственные родители махнули рукой на то, что Ванька так молод. Она обрадовалась, когда и бабушка Ольга ее приветила – даже серьги подарила! Только ей одной из всех! Ирочка время от времени вынимала серьги и любовалась аметистами, не решаясь носить такие драгоценные вещи. Вот и сейчас: достала и держала в ладони. Камни слабо мерцали, а если долго смотреть, начинало казаться, что погружаешься глубоко-глубоко, в бездну…

Бабушка Ольга что-то сделала с Ваней, Ира не очень поняла, что именно, но явно в ее пользу. Правда, результата никакого заметно не было, хотя прошло уже месяца полтора: Ванька оставался таким же, как был – прекрасным и отстраненным. Иногда Ирочке казалось, что таков был бы какой-нибудь мраморный Аполлон, чудесным образом оживший. Хотя Марина выразилась про собственного сына попроще: «Слоник! Толстокожий слоник». Всякий раз, когда Ирочка ему звонила – просто так, ни за чем, лишь бы услышать голос – оказывалось, что он как раз про нее думал. Но сама Ирочка могла вся изойти мыслями о Ване, а он этого никогда не чувствовал. «Чего ты хочешь, детка? – удивлялась Ирочкина мама. – Мужчины все такие».

«Ну что ему стоит позвонить, – думала Ирочка, жалобно глядя на телефон. – Мне так грустно…» Почему грустно, она и сама не знала: впереди деревня, целых полтора месяца рядом с Ваней, все давно закрыли глаза на характер их отношений – пусть делают, что хотят, лишь бы Ирочка не забеременела! Через два года они смогут пожениться – подумаешь, два года! Конечно, Ванька уедет в Лондон, но Марина уже обещала, что Злотниковы свозят туда Ирочку… Все равно, тоска усиливалась и усиливалась, сгущаясь постепенно до аметистовой темноты. Но когда Ирочка протянула руку к телефону, решив сама позвонить Ване, телефон заверещал.

– Привет! – Ирочка была сама не своя от счастья: Ванька!

– Привет! Ты как? Что-то мне показалось, что ты там грустишь.

– Нет-нет! Не грущу! Так, немножко. Только не спится что-то.

– Волнуешься? Ты не бойся, там у нас замечательно. Речка и всякое такое. Я еще не был, правда, после пожара, но папа говорит, нормально. Увидишь, какой дом! Настоящий сказочный терем. Может, они Муськину светёлку нам отдадут… Ир, я тут знаешь что подумал? Мы с тобой – следующие! Ну, со свадьбой. Кому еще? Стивен вряд ли когда-нибудь женится, если только Ритка – но я сомневаюсь.

– А Юля с Кириллом?

– Да они давно уже расписались! Втихаря. Так что – это мы. Здорово, правда?

– Вань, а ты уверен, что нам надо жениться?

– Ну вот! Опять все то же! Я слишком молод, да? Или ты что думаешь, что за два года мы с тобой?..

– Нет, я не о том. Ты уверен, что именно я тебе нужна? Ты же меня совсем не знаешь.

– Как это не знаю? Еще как знаю!

– А что ты знаешь? Кроме того, что у меня рыжие волосы и аметистовые глаза?

– Ты ма-аленькая! – Ванька сказал это с такой нежностью, что у Ирочки защипало в глазах. – Фейри! Мне хочется тебя защищать и оберегать! Правда! Я бы на руках тебя все время носил, стесняюсь просто…

– Ты думаешь, этого достаточно?

Ванька вздохнул:

– Ир, да я понимаю, о чем ты! Знаю, я слоник толстокожий, мама всегда так говорит. На самом деле я много чего чувствую, только внутри себя. Я не умею, как вы с Мусей: ах-ах и всякое такое. Ты знаешь, я сейчас что-то так задумываться стал обо всем. Особенно после того, как меня тут все подряд воспитывали: и отец, и Стивен, и даже Митька! Мама только не стала. Решила, наверное, что бесполезно. Меня папа своей историей потряс – помнишь, я рассказывал? Это первый раз было, что он со мной, как со взрослым, говорил. Они все привыкли, что я младший: «Ванечка маленький!» Уже и Совята подросли, и я сам под потолок вымахал, а им все – «маленький»!

«Правда!» – подумала Ирочка, и так же подумала Марина, стоявшая под Ванькиной дверью: она проходила мимо и «услышала», что шепчет Ваня в телефон. Конечно, подслушивать было нехорошо, но Марина не удержалась, потому что Ванька говорил очень важные вещи.

– Ты знаешь, я только сейчас понял, что в парнике вырос. Мы же как в сказке жили, а думали, так у всех. Отец с матерью ни разу у нас на глазах не поругались. Ну, отец орет, конечно, но кто ж его боится!

«Бедный Лёшка!» – усмехнулась Марина.

– А у них совсем не так гладко все было, теперь-то я знаю.

«Это что ж он такое знать может?»

– Я первый раз задумался, когда Митькины родители развелись, и понял: это мама! Она все беды разводит. Знаешь, говорят: чужую беду руками разведу? Как она отца с того света вытащила! А наши-то с Муськой бедки для нее что семечки. И мы не привыкли сами! Ни задумываться, ни справляться. Чуть что – к маме. Я недавно это все понял. Теперь думаю.

– С каких пор? Думаешь?

– Месяца полтора, наверное. А что?

– Да так. – Ирочка улыбалась: «Ай да бабушка Ольга! Вот что она сделала!»

А Марина медленно пошла по коридору к спальне: «А ведь Ванька прав!» Она залечивала их с Мусей душевные царапины и ранки, даже не задумываясь, хорошо это или плохо. Прикрывала их все время, как зонтиком, своей любовью, вот они и не повзрослели душами. Надо теперь помнить об этом, чтобы не повторить такого с Совятами…

Ирочка с Ваней еще долго разговаривали – пожалуй, впервые так откровенно. И заснули оба с мобильниками в руках, совершенно разрядившимися к утру. Ирочка проснулась сама, почти вовремя, а Ваньку долго будила Марина, ужаснувшись, что он спит одетый – господи, всю ночь проболтали! Ванька выпил кофе, но так и не очнулся толком, и в такси все заваливался на отца. В экспрессе они с Ирочкой обнялись, мгновенно уснули и спали до самого Ярославля. А Леший, покосившись на сонную парочку, спросил:

– Марин, а за что тебя Ольга ругала, помнишь? По поводу Ваньки с Ирочкой? Давно хотел узнать, да все забывал.

Марина вздохнула:

– За дело ругала! Я неправильно сделала. Надо было Ваньку как-то… растолкать, что ли. Душу ему растревожить, а то она спала. А я взяла и… Ну, в общем, вроде как на веревочку его к Ире привязала.

– На веревочку! Ишь ты! – Леший заглянул Марине в глаза: – А меня ты тожена веревочку привязала, а? Признавайся!

– Конечно. На канат. Разве тебя веревочкой удержишь?..

Они поцеловались, и Марина, положив голову Лёшке на плечо, задумалась о прошлом, настоящем и будущем. О будущем, которое она по-прежнему видела заросшим лесом с множеством тропинок. Да разве увидишь больше, стоя на опушке! И разве знаешь, куда идешь, бредя в темноте по незнакомой местности, ориентируясь в пространстве то по лунному отблеску на бутылочном осколке, то по огоньку сигареты случайного спутника, то по колючему блеску дальней звезды. Но оглянувшись назад с вершины холма, куда ты незаметно поднялся к рассвету, ясно увидишь пройденный путь: вот старое дерево, на которое ты наткнулся, вот камень, о который ушиб ногу, вот развилка, на которой свернул.

Картинка сложится.

И ты поймешь, что шуршало в траве, что звенело в воздухе…

Поймешь, зачем ты шел.

Эпилог

Леший сидел на крыльце, подставив лицо августовскому неожиданно жаркому солнцу. Сегодня он рано встал и успел искупаться – в этом году сделали небольшую запруду, и теперь в речке можно было даже нырять. Он смотрел, как в ярко-синем небе лениво плывут облака – так же лениво плыли мысли: «Как хорошо, что будет праздник… Люблю праздники… Выпьем… Споем…» Сзади скрипнула дверь, и Марина уселась с ним рядышком, чмокнув в щеку:

– Ммм, какой ты вкусный! Купался?

– Привет, душа моя.

– Ой, какой день-то…

– Да, красота.

– Лёш, а что я тебе сказать хотела!

– Что?

– Только это страшный секрет! Ты не скажешь никому, нет?

– Да что такое-то?

– Я тебя люблю! – Марина потерлась щекой о его плечо.

Лёшка засмеялся:

– Что это ты вдруг?

– В честь дня рождения! Ты забыл, что ли?

– Ой, не напоминай. Зря мы все в одну кучу! Была бы нормальная свадьба у ребят, а тут еще я со своим непонятным юбилеем. Пятьдесят пять – ни то ни се…

– Лёш, я не понимаю, что ты так переживаешь? Подумаешь, пятьдесят пять! Для мужика – это самый расцвет, а ты печалишься!

– Расцвет, скажешь тоже…

Леший вздохнул: он и сам не понимал, чем его так смущает эта цифра.

– И потом: главное, как ты сам себя ощущаешь. По мне, так тебе больше пятнадцати и не дашь. Ой!

– Это что ж такое, а? Что я, вечный подросток, по-твоему?

– А то нет!

– А тебе сколько тогда?

– Мне? – Марина задумалась, а потом, улыбнувшись одними глазами, сказала: – Тридцать.

Леший догадался:

– А мне тогда тридцать пять. И ни днем больше!

Он обнял Марину и медленно наклонился, глядя прямо в ее озерные глаза. И все замедлилось вокруг, а потом и вовсе замерло: облака, ветви деревьев, травы, птицы, жужжащие пчелы в цветах, белые простыни на веревке, плещущие на ветру… Марина плавно отклонила голову назад, подставляя Лешему полуоткрытые губы, и медленный взмах ее ресниц – как всегда! – окончательно свел его с ума. Крыльцо под ними качнулось, поплыло – потянуло речной свежестью, осенней прохладой, запахом палых листьев, машинным маслом, железом и табаком – кто-то курил на правом борту…

На правом борту того катера, что двадцать лет назад увозил их из деревни к новой жизни – подальше от черного омута, где чуть было не оборвалась жизнь Марины. Катер легко разрезал темную воду, оставляя пенный след. Уплывали назад заросшие лесом берега, забытые деревни на косогорах, ушедшие жизни, нечаянные смерти, несбывшиеся желания, разбитые мечты, горькие сожаления.

Марина с Лешим сидели на корме, где было не так ветрено. Он склонился к ней, чтобы поцеловать, как давно уже хотелось, – и все медлил и медлил, пытаясь прочувствовать, испить до дна, запомнить навсегда это мгновение перед тем, как он впервые в жизни коснется ее губ. Вот сейчас, сейчас! Еще чуть-чуть… Сейчас! Послушно шевельнулись в ответ Маринины обветренные губы. Медленно, нежно, долго погружались оба в медовое забытье, таяли, растворялись, не слыша грохота мотора, не ощущая легкой качки и сильного ветра, забыв обо всем…

Потом они долго сидели на крыльце, обнявшись и не открывая глаз: думали об одном и том же и вспоминали.

– Марин, – спросил тихо Леший, – а может, ничего и не было? Может, это все сон, а мы с тобой так и плывем по Кенже?

– Может быть, – так же тихо ответила Марина. – Давай посмотрим.

И они, так и не открывая глаз, «посмотрели»: сверху, с высоты птичьего полета, был хорошо виден большой деревянный дом, украшенный сказочной резьбой, и две обнявшиеся фигурки на крыльце. Ниже, в реке, звенели голоса: Ванька тащил в воду упирающуюся и хохочущую Ирочку:

– Холодная! Вода холодная! Пусти!

Подхватив ее на руки, Ванька прыгнул в воду – Ира завизжала. Вынырнув, она плеснула в него водой, и они на секунду встретились взглядами, улыбнувшись друг другу так, как будто знали что-то такое, важное и прекрасное, что остальным недоступно. Выше по реке замерли с удочками Серёга Кондратьев, Аркадий и Илюша. Аркашу привез Анатолий – все-таки свадьба сына! А Юля не возражала: да пусть приезжает, бог с ним. Все уже давно перегорело, и ей было жаль нелепого и несчастного Аркадия, у которого так и не задалась толком личная жизнь.

Наверху, на горе, купалась в бассейне малышня. Крепенькая загорелая Сонечка верховодила своими мальчишками точно так же, как когда-то Муся – своими: и близнецом-Совенком Санькой, и кротким Лёсиком, и богатырем Савушкой – самый младший, он уже догонял Саню по росту. В тенечке, издалека присматривая за детьми, сидели три одинаковые старушки – Ксения Викентьевна, Иллария Кирилловна, Елизавета Петровна и один старичок – Вениамин Павлович. Нет, не старушки! Дамочки в немыслимых соломенных шляпках с цветами, привезенных Фросей из Парижа.

В большой кухне все еще недостроенного дома Свешниковых Юлечка, Маргоша, Фрося и Татьяна Кондратьева уже что-то резали, жарили и запекали, готовясь к празднику, – то хохотали между делом, то вдруг принимались петь в четыре голоса: «Вот кто-то с горочки спустился-а…» С горочки к речке спускался Анатолий – в одних трусах и с полотенцем на шее, а за ним бежал, подскакивая и задрав хвост, пушистый полосатый котенок с черными лапками. Анатолий останавливался и хлопал в ладоши, прогоняя котенка домой, а тот отступал, но, стоило Толе отвернуться, снова бежал за ним.

– Ах ты, поросенок! – Анатолий, кряхтя, нагнулся, подхватил котенка и поднял к лицу. – Куда это ты намылился, а?

Вернулся и через окошко посадил котенка на терраску, заглянув по дороге в кухню, где смеявшиеся чему-то женщины тут же испуганно притихли, а Анатолий ухмыльнулся: ему нравилось, что они его боятся. Но Фрося не боялась – она высунулась в окошко и поцеловала Анатолия, обняв за шею и вымазав ему мукой все плечи.

Во дворе соседнего дома квохтали куры, а молодой петух уже который раз целился взлететь на крышу небольшого сарайчика, но срывался, шумно хлопая крыльями, – наконец попал и, встряхнувшись, гордо закукарекал, из соседнего двора тут же отозвалась коза, жевавшая в тенечке чью-то косынку в горошек.

Вокруг деревни часть сгоревшего леса была уже расчищена, зеленели подросшие кусты и молоденькие деревца, а с одного краю виднелись ровные ряды маленьких сосенок и дубков – питомник нового леса.

По обочине дороги, наконец залитой асфальтом после пожара, брел Семен Семеныч, возвращаясь из райцентра, куда успел сгонять по какой-то своей надобности, поймав попутку на большаке. За ним деловито трусил Шарик. На подходе к деревне их обогнала «Нива», которую вел сам отец Арсений, сзади сидела матушка Наталья, державшая на коленях маленькую беленькую девочку: это была сирота, взятая ими из детского дома. А впереди, рядом с Арсением, мальчик Егорка делал вид, что рулит, – Наташа то поправляла ему воротничок, то приглаживала волосы, а он дергал головой: «Ну, ма-ам!» Семеныч поклонился, крестясь, и Арсений на ходу его благословил.

Дальше по дороге летела во весь опор лихая тройка, звеня бубенчиками: Анатолий устроил это для «молодых», так что Маруся с Митей домчались до деревни с ветерком. Следом неслась машина, она затормозила – Семеныч снова перекрестился, но теперь уже с некоторым ужасом: «Свят, свят, свят!» Из машины сверкнул на него белозубой улыбкой и белками глаз почти невидимый в полутьме Стивен: «Садитесь, подвезем!» Рядом со Стивеном улыбалась Семенычу монашка в странном чепце: сестра Людовика, принадлежавшая к ордену милосердия, получила благословение на работу в России, о чем никто еще не знал, и Мила предвкушала удивление и радость родных.

Семеныч, подхватив Шарика под пузо, влез на заднее сиденье, где сидел несколько ошарашенный Гена-Страйдер. Он только два дня как прилетел из Нью-Йорка и как раз собирался начать розыски Риты, которая так и не сообщила ему своего адреса, но тут его самого нашел Стивен, привез к Злотниковым, где на него сразу обрушились Муся с Митей: «Ой, вылитый Лёсик!» На следующий день, встретив в аэропорту Милу, они отправились в Кострому. Гену не оставляло ощущение бесконечного и слегка абсурдного сна, все сильнее закручивающегося наподобие цветного смерча.

Тройка и машины остановились посреди деревни, со всех сторон к ним бежали взрослые и дети, Гена вылез, оглядываясь, и замер: прямо напротив стояла Маргарита и смотрела на него, а в руках у нее были желтые цветы. Простые одуванчики – она хотела сплести венок для Сонечки. Из-за спины матери тихо вышел Лёсик и, подойдя к отцу, запрокинул голову: «Здравствуй, папа!»

Поднявшись еще выше, Марина с Алексеем увидели и большак, и железную дорогу, и поезд, бодро бегущий в сторону Москвы среди постепенно оживающих после пожара лесов. Сверкали на солнце зеркальные полоски рек и лужицы озер, пестрели разноцветные луга и поля, автострады кишели машинами…

И, пролетев над далеко раскинувшей свои щупальца Москвой, они оказались в самом ее центре, на Добрынинской, где в отремонтированном старом доме, в подвале которого ютилась некогда Анна Красильникова с помощниками, готовился к открытию центр «Милосердие», и Анна как раз следила за рабочими, которые вешали на стену вестибюля Лёшкиного «Ангела Надежды».

А чуть дальше, в Лаврушинском переулке, в Инженерном корпусе Третьяковской галереи, в одном из залов, перед последней картиной Алексея Злотникова, законченной им полгода назад, стояла тоненькая девочка с длинной русой косой. Замерев и прижав руки к груди, девочка широко распахнутыми глазами смотрела на картину и думала: «Это любовь! Так вот она какая…» Льющийся с полотна свет наполнял ее душу радостным ожиданием и надеждой – она не замечала, что высокий черноволосый юноша с этюдником любуется ею самой. Ощутив чье-то присутствие рядом, девочка наконец обернулась, встретилась с ним взглядом, и в ту же самую секунду…

В ту же самую секунду приоткрылась – вспышкой молнии! – дверь в будущее, и они увидели всю свою дальнейшую жизнь: рядом, вместе, рука об руку – в горе и в радости, в богатстве и бедности, в здравии и болезни…

И пока смерть не разлучит…

Примечания

1

Феи, или Фейри (англ. Fairy) – мифологические существа из кельтской мифологии, живущие в параллельном мире.

2

Басулька – безделушка, малёхотная – маленькая. Северный говор.

Content

Евгения Перова
Омуты и отмели

Часть 1 Деревенские страсти

Часть 2 Пожар

Часть 3 Ванька влюбился!

Часть 4 Страсти по Рите

Часть 5 Умягчение злых сердец

Часть 6 Возвращение к истокам

Эпилог

Примечания