Михаил Алексеев

Советская военная разведка в Китае и хроника «китайской смуты» (1922–1929)

Пролог

Китай – это больше, чем отдельное государство, это отдельная цивилизация

1. Китайская империя и экспансия иностранных государств

Китайская империя на протяжении всей своей истории являлась многонациональным государством, насчитывавшим 56 народностей. Однако подавляющее большинство – свыше 90 % населения – составляли ханьцы.

Надо сказать, что по численности населения Китай всегда намного опережал все прочие страны мира, избыточность людского ресурса порождала в китайском обществе, особенно в последние столетия, немало серьезных проблем. Повсеместно 15–20 % жителей в китайской деревне не имели ни земли, ни работы. В старом Китае постоянно голодали миллионы, каждый год десятки и сотни тысяч умирали голодной смертью. По официальным оценкам правительственных органов, население Китая по состоянию на 1931 г. значительно превышало 400 млн человек.

В XVIII – первой половине XX в. соотношение между сельским и городским населением оставалось достаточно стабильным, и в наиболее развитых районах низовий Янцзы городское население достигало 20 %.

С начала II в. до н. э. и до начала ХХ в. в Китайской империи официальной государственной идеологией являлось конфуцианство. Оно определило менталитет, образ жизни и систему ценностей в Китае вплоть до наших дней. Согласно этому учению, власть правителя (государя) считалась священной, дарованной Небом. Конфуций^1 сформулировал свой образ идеального человека в качестве модели для подражания – цзюньцзы (сын правителя, т. е. благородный).

Социальный порядок, по Конфуцию, заключался в том, что в государстве, как и в семье, старшие должны управлять, а младшие подчиняться и быть объектом заботы. Каждый должен знать свое место и выполнять положенные ему функции – только тогда и будет достигнут высший порядок, а вместе с ним и желанная социальная гармония. Идеология Китайской империи утверждала неизбежность и необходимость иерархии в обществе и равенство между людьми признавала лишь как равенство возможностей в образовании, карьере или обогащении, т. е. как данность, устанавливаемую Небом. Для китайцев все общественные отношения определялись так называемыми пятью постоянствами человеческой жизни, а именно отношениями между правителем и подданным, отцом и сыном, мужем и женой, младшими и старшими, братьями и друзьями.

Отличие государства от семьи вполне осознавалось, но это было отличие вторичного характера, количественное, а не качественное. Заключалось же оно в том, что в отличие от отца в семье один государь не в состоянии управлять всеми, ему нужны хорошие помощники. Хорошими же помощниками могут стать лишь те, кто ориентируется на идеал цзюньцзы. Развивая идею социальной гармонии, Конфуций выдвинул идеал сяо – сыновней почтительности, лежавшей в основе возвеличенного им культа предков. Культ предков и сяо в принципе упорядочивали социальные отношения людей на низовом, массовом уровне.

Конфуций считал, что люди не равны и не могут быть равными по их положению в семье и обществе, но каждый должен хорошо уяснить свое место – при всем том, что оно не неизменно, а, напротив, меняется со временем и в зависимости от обстоятельств. И человек сам в определенной степени хозяин своей судьбы, ибо от него, его способностей, добродетели, стараний и иных качеств многое зависит в его жизни, несмотря на то что многие привилегии уже при рождении получают высокопоставленные, власть имущие и богатые. Но формально каждый человек, стремящийся к идеалу, может пробиться в высшее сословие.

К 1644 г. Китай был завоеван маньчжурами, и на всей территории страны упрочилась Цинская династия. Маньчжурский правитель – император – в соответствии с китайской традицией именовался Сыном Неба и считался лицом священным, посредником между Небом и людьми. Сын Неба совмещал в своей деятельности верховное законодательное и административное начала. Маньчжуры, насчитывавшие накануне завоевания 100-миллионной империи всего лишь 700 тыс. человек, утвердили свое господство над китайским народом. Завоеватели-маньчжуры составляли замкнутую касту. В китайской империи не было родовитой аристократии. Правда, члены императорского дома имели знатные титулы, однако эта знать ограничивалась кругом родственников. Равным образом и военное сословие в Китайской империи не имело самостоятельного значения.

С древности правящий класс в Китае был представлен слоем «ученых-чиновников», обладающих властью благодаря своей образованности и добродетели. Позднее чиновники, обладатели ученых званий, получили собирательное название шэньши, т. е. «имеющие пояс», что являлось внешним признаком принадлежности к образованной части общества.

Помимо чиновников китайцы традиционно различали еще три «класса народа»: земледельцев (пун), ремесленников (гун) и торговцев (шан).

В административном отношении китайская держава делилась на 18 провинций, во главе которых были поставлены губернаторы. Каждая провинция, в свою очередь, делилась на десять областей, а область состояла из уездов; во второй половине XVIII в. их было примерно полторы тысячи.

Китайцы с древности тщательно разработали принципы самого совершенного управления государством – управления с помощью бюрократии – и с большим искусством претворили их в жизнь. Бюрократическая концепция власти в Китае включала в себя следующие пункты:

– введение общих для всего государства законов и регламентов и строгое их исполнение;

– детальное разграничение обязанностей и компетенции всех подданных империи и в первую очередь государственных служащих;

– применение поощрений и наказаний в качестве средства контроля за подданными империи и привлечение на государственную службу наиболее достойных;

– учреждение эффективного надзора за соблюдением государственных предписаний.

Настойчивое применение правителями Китая этих принципов позволило со временем создать в стране достаточно компактный бюрократический аппарат, который сумел обеспечить единство и стабильность гигантской империи. Трехсотмиллионным государством к концу XVIII в. управляли всего 27 тыс. шэньши — чиновников (из них 20 тыс. – гражданские, 7 тыс. – военные).

Развитие императорского Китая невозможно представить без развития китайской бюрократии – слоя шэньши и всех сопутствующих этому слою социальных институтов. С этой точки зрения цинский Китай являлся в какой-то мере воплощением представления Конфуция об обществе, где не родовитость и богатство, а знания и образованность лежат в основе высокого общественного положения.

Со времени завоевания Китая маньчжурские императоры проводили политику строгой изоляции своей огромной империи от внешнего мира.

К началу XVII в. в России отсутствовало реальное представление о Китае. Сведения о том, что все государство окружено кирпичной стеной, склоняли к мысли, что территория Китая невелика. И все же в начале XVII столетия в Китай был отправлен томский казак Иван Петлин с целью установления торговых отношений. Это было первое после присоединения Сибири русское посольство в Китай. Петлин и его спутники выехали из Томска 9 мая 1618 г. Проследовав через Западную и Южную Монголию, в августе 1618 г. они добрались до границ Китайской империи. Петлин вручил китайскому императору грамоту, предлагавшую установить торговые отношения с Китаем, после чего благополучно вернулся в Россию.

Практической пользы эта дипломатическая миссия не принесла, но она внесла важный вклад в изучение стран Дальнего Востока. Составленные И. Петлиным «Роспись Китайскому государству…» и «Чертеж Китайского государства» содержали важные сведения географического, этнографического и политического характера. При этом использовались не только собственные наблюдения, но и устные сведения, полученные от бурят («брацкого татарина») и русских пленников.

В 1654 г., после посещения Москвы монгольским послом, из Тобольска в Пекин был направлен боярский сын Федор Исаакович Байков с царской грамотой, подарками и 50 000 рублями. Он получил подробный наказ собирать сведения о дорогах и о возможностях торговли. Лишь через четыре года русский посол вернулся в Москву. Официальное поручение – установить с Пекином «приятную дружбу без урыву» – выполнено не было. Принят он был холодно, а китайские хроники расценили его появление как принесение дани от русского государя («белого царя»). Отказ выполнить унизительный придворный этикет и незнание языков существенно осложнили ведение переговоров.

Миссия Ф. И. Байкова сыграла значительную роль в истории изучения Китая. Статейный список Байкова с подробным описанием пути в Китай, китайских обычаев и нравов вызвал живой интерес. Копия списка попала к иностранным дипломатам в Москве и скоро стала известна в Европе во французском, латинском, немецком, английском и голландском переводах.

В 1675 г. в Китай было снаряжено особое посольство, во главе которого был поставлен переводчик Посольского приказа Николай Гаврилович Спафарий (Милеску Николае Спэтарул). Посольству был придан характер научной экспедиции. В огромной свите Спафария находились образованные люди (главным образом греки) для отыскания лекарств, «для знатья каменного» и т. п. Были взяты с собой все необходимые инструменты. Поездка была тщательно подготовлена: сделаны выписки из западной литературы о Китае, выверены чертежи. В Тобольске Спафарий беседовал со ссыльным хорватом Юрием Крижаничем, который передал ему свои записки о китайских делах и «письмецо о китайском торгу».

Спафарий, получивший прекрасное образование в Стамбуле и служивший в качестве дипломата в странах Западной Европы, мог вести переговоры в Пекине через живших там иезуитов. От них же он сумел получить довольно много ценной информации о Китае. Сведения иезуитов подвергались проверке посредством опроса русских казаков, приезжавших в пограничные китайские города и близко общавшихся с местным населением. Спафарий оставил обширный труд с подробным описанием областей Китая, которые он смог посетить. Из литературных источников и со слов иезуитов он много узнал и о южной части Китая, о Японии, Корее.

И на этот раз дипломатические цели посольства достигнуты не были. Спафарий, несмотря на аудиенцию у самого императора Канси (1654–1722, император с 1662 г.), не получил от него даже ответной грамоты. Однако его труд «Описание первой части мира, называемой Азия, в которой находится Китайское государство с остальными городами и провинциями», написанный в 1677 г., вскоре стал широко известным в Европе и внес важный вклад в исследование Дальнего Востока.

Европейцы, появившиеся в Китае еще в XVI в., долгое время добивались для себя свободы торговли. На протяжении многих веков экспорт товаров из Китая преобладал над импортом. В Европе среди высших слоев общества огромным спросом пользовались чай, шелковые ткани, китайский фарфор. За купленные товары иностранцы расплачивались серебром. Китайский внутренний рынок, фантастически емкий по европейским масштабам, был ориентирован на местное производство. Английские торговцы упорно пытались навязать товар, который был бы принят китайским рынком. Но китайский рынок отторгал все, что ему предлагали, включая английское сукно и индийский хлопок. И все же такой товар в конечном счете был найден – им оказался опиум.

Опиум был известен в Китае как медицинское средство начиная с VIII в. Однако как наркотическое вещество опиум становится известен только с XVIII в. и широко распространяется среди жителей некоторых приморских провинций Южного Китая, превращаясь в серьезную общественную проблему. В 1839 г. по распоряжению генерал-губернатора в Гуанчжоу была конфискована и сожжена огромная партия опиума, принадлежавшего английским купцам.

Это и послужило поводом для вооруженной интервенции. Началась первая опиумная война, завершившаяся подписанием в 1842 г. Нанкинского договора, по которому пять портов Китая были открыты для иностранной торговли. В следующем году англичане добились от цинского правительства права экстерриториальности и создания своих поселений в открытых портах. Через год к этим неравноправным договорам присоединились Франция и США, а затем и другие европейские государства.

Задолго до этого (с 1715 г) Российская империя имела на китайской территории Русскую духовную миссию, официально направленную в Китай в целях «пастырского надзора за потомством албазинцев» (жителей даурского поселения Албазин на Амуре – спорной территории между двумя странами) и распространения христианства среди китайцев. Фактически Русская духовная миссия являлась негласным дипломатическим и торговым представительством России в Пекине, откуда поступала крайне ценная информация о стране пребывания, закрытой для остального мира.

В 1858 г. был подписан Айгунский договор о русско-китайской границе. В этом же году между Китаем и рядом иностранных государств – Англией, Францией, США и Россией – были заключены Тяньцзинские договоры, которые значительно расширяли политические и торговые права иностранных держав в Китае. Однако спустя год китайская сторона отказалась от ратификации как Айгунского, так и Тяньцзинского договоров.

В марте 1859 г. в Пекин в качестве чрезвычайного посланника был направлен 27-летний генерал-майор Николай Павлович Игнатьев^2 с целью урегулирования спорных вопросов, относившихся к Айгунскому договору, и предоставления России прав на сухопутную торговлю во внутренних районах Китая. Вначале китайцы решительно отклонили предложения Игнатьева и предписали ему незамедлительно покинуть страну.

Тем временем англичане с французами открыли военные действия против Китая и в октябре 1860 г. заняли северную часть Пекина. Иностранные державы предъявили китайцам ультиматум, угрожая свержением маньчжурской династии и разрушением столицы. Императорский двор был в полной растерянности. Император бежал из столицы, оставив в качестве уполномоченного для ведения переговоров князя Гуна, своего младшего брата. В этот критический момент китайская делегация обратилась к генералу Игнатьеву с просьбой о помощи и посредничестве. Игнатьев к этому времени уже ознакомился с ультиматумом союзников и заручился их согласием на принятие посредничества. «Примите наши требования, – убеждал Н. П. Игнатьев китайцев, – обещайте следовать нашим советам в своих действиях и отношениях с союзниками, и я ручаюсь, что Пекин будет спасен и что маньчжурская династия останется на престоле.» Гун принял условия русского представителя и тем самым сохранил на троне маньчжуров.

14 ноября 1860 г. был подписан Пекинский договор. Гун объявил Н. П. Игнатьеву, что подписывает договор «…в знак благодарности за оказанные благодеяния».

Пекинский договор подтвердил Айгуньский и Тяньцзинский договоры. Он определил восточную границу между владениями России и Китая. Согласно этому договору, Уссурийский край окончательно перешел под юрисдикцию России. Россия получила право беспошлинной сухопутной торговли вдоль всей восточной границы и в Кашгаре, в китайском Восточном Туркестане. В Урге (ныне Улан-Батор) и Кашгаре русскому правительству разрешалось учреждать свои консульства.

1860 г. ознаменовал новый этап проникновения западных держав в Китай. Агрессивные военные действия, развязанные Англией и Францией против Китая, закончились подписанием в 1860 г. Пекинских соглашений. Согласно этим соглашениям, иностранные государства получали право иметь свои представительства в Пекине, заключать выгодные концессионные соглашения, их торговцам и миссионерам разрешалось свободно передвигаться по Китаю и покупать землю. Иностранцы создавали в Китае свои особые поселения – сеттльменты, на которые не распространялась юрисдикция цинских властей. Стали складываться европейские общины, которые имели свои клубы и ассоциации, издательства, газеты, банки и даже полицию. Как посредник между Китаем и Западом наибольшее значение приобрел Шанхай, который за короткий срок превратился в крупнейший порт и промышленный центр Китая.

В 1851–1864 гг. по Китаю прокатилось одно из крупнейших народных восстаний – Тайпинское восстание, направленное против Цинской династии. В первое время правительственные силы терпели поражения от восставших. Перелом в военных действиях был связан не столько с активностью войск центрального правительства, сколько с формированием по разрешению цинского правительства новых вооруженных сил – нерегулярных армий, находившихся под контролем китайских чиновников-военачальников в тех районах, по которым прокатились волны тайпинского нашествия.

Таким образом, были заложены основы явления, которое впоследствии получило название «региональный милитаризм» и имело весьма важные политические последствия для развития Китая. Суть его состояла в том, что ослабленная внутренними смутами и внешними вторжениями императорская власть была уже не способна удерживать страну в рамках системы централизованного контроля. «Региональными милитаристами» были не маньчжуры, а представители китайской по своему происхождению чиновничьей элиты. Региональные армии создавались уже по европейскому образцу и нередко имели иностранных инструкторов. Начался упадок традиционной китайской государственности.

В 1891 г. русское правительство приступило к строительству Великого Сибирского пути. Первоначально планировалось вести Транссибирскую магистраль по Амурской дуге – по российской территории. Однако министр путей сообщения и финансов С. Ю. Витте считал, что России следовало добиваться от Китая разрешения на строительство Сибирской железной дороги «по прямой» – через Маньчжурию к Владивостоку. Осуществление этого проекта должно было обеспечить быструю переброску русских войск на Дальний Восток, подчинить русскому влиянию экономику Маньчжурии и прилегающих к ней провинций, предотвратить японскую агрессию против Кореи.

В 1896 г. между Россией и Китаем был заключен русско-китайский «Договор о союзе и постройке Китайско-Восточной железной дороги» (КВЖД). Статья 1 договора предусматривала военный союз, который должен был вступить в силу в случае нападения Японии на Россию, Китай или Корею. В статье 4 договора указывалось, что «…китайское правительство соглашается на сооружение железнодорожной линии через китайские провинции Амурскую и Гиринскую в направлении на Владивосток». В том же 1896 г. между китайским правительством и Русско-Китайским банком (был учрежден с участием русского и французского капиталов для реализации франко-русского займа Китаю), впоследствии – Русско-Азиатским банком, был подписан контракт на постройку и эксплуатацию КВЖД. Это была юридическая фикция, имевшая своей целью скрыть участие русского правительства в проекте. Предусматривалось также учреждение Русско-Китайским банком Общества Китайско-Восточной железной дороги, которое и должно было осуществлять постройку и эксплуатацию железнодорожной магистрали. Для Общества КВЖД была избрана акционерная форма. Из всего пакета в 1000 акций (по 5 тыс. рублей каждая) 700 предназначались для русского правительства, 300 – для частных лиц (ими стали руководители Русско-Китайского банка).

По контракту России предоставлялось право эксплуатации дороги в течение 80 лет со дня открытия движения, после чего железная дорога бесплатно переходила во владение Китая. Вместе с тем китайскому правительству предоставлялось право «…через 36 лет выкупить эту линию, возместив полностью все затраченные капиталы и все сделанные для означенной линии долги с наросшими процентами».

Обществу КВЖД предоставлялись всевозможные привилегии: «…безусловное и исключительное управление своими землями», право сооружения телеграфа, доходы общества освобождались от налогов. Общество было свободно от какого бы то ни было контроля со стороны китайского правительства. Состав управления дороги, назначение и увольнение руководящих сотрудников подлежали утверждению русским министром финансов.

В 1903 г. строительство дороги было завершено. Протяженность линии составила более 7,5 тыс. км. На строительство КВЖД царское правительство потратило около 375 млн рублей золотом. Общество КВЖД в своих интересах приобретало пароходы для организации морского судоходства. Во многих портах Дальнего Востока были устроены склады, конторы и даже пристани. Общество владело телеграфом, телефонными станциями, производило добычу угля, заготовку древесины, вело разведку полезных ископаемых в различных районах Маньчжурии. Россия получила от Китая на территории КВЖД те же права и привилегии, что и другие державы в Китае: экстерриториальность в Маньчжурии для русских подданных, право ввести свои войска для охраны дороги в «полосе отчуждения» и пр. Полоса отчуждения – коридор вдоль Китайско-Восточной железной дороги шириной 9 верст (9,6 км) по сторонам от линии – стала своеобразным государством в государстве.

Согласно Русско-китайской конвенции 1898 г., Россия получала в арендное («полное и исключительное») пользование на 25 лет Порт-Артур (Люйшунь) и Дальний (Далянь) вместе с прилегающим водным и территориальным пространством (Ляодунский полуостров). Общество КВЖД также получало право на строительство соединительной ветви от одной из станций магистральной линии до Дальнего – южной ветки Китайско-Восточной железной дороги, получившей впоследствии название Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД), от Дальнего до Чанчуня.

В сентябре 1899 г. правительство США обратилось к другим державам с нотой, в которой предлагалось соблюдать равенство возможностей в торговле с Китаем. В последующем эта инициатива получила название доктрины «открытых дверей».

20 июня 1900 г. пекинское правительство объявило войну иностранным державам. В столицу вошли отряды членов тайного общества «Ихэцюань» («Кулак, поднятый во имя справедливости и гармонии»), движение которых начало развиваться еще осенью 1898 г. в провинции Шаньдун. Ихэ-цюаньцы выступили против чужеземного засилья и совместно с цинскими войсками начали осаду иностранных миссий и концессий в столице Китая. Существенный ущерб был нанесен строившейся КВЖД. 40-тысячная армия из частей, представленных восемью державами (Великобритания, Германия, США, Франция, Россия, Япония, Австро-Венгрия и Италия), подавила восстание ихэтуаней («боксерское» восстание) и в августе 1900 г. заняла Пекин.

Победители не смогли договориться между собой относительно раздела Китая и решили сохранить у власти цинский двор, добившись от него дальнейших уступок, закреплявших, по существу, полуколониальный статус страны. Китай обязывался уплатить иностранным державам в течение 39 лет огромную контрибуцию в размере 450 млн таэлей. Для обеспечения уплаты контрибуции иностранные государства получили право контролировать процедуру сбора таможенных пошлин и соляного налога. Им разрешалось также иметь в центральной части столицы укрепленный «посольский квартал» и размещать свои гарнизоны в 12 других стратегически важных пунктах Китая.

На рубеже XIX–XX вв. в своем окончательном виде сложились сферы влияния западных держав. Регионом преимущественного экономического проникновения Англии стал юг Китая: Англия арендовала сроком на 99 лет большую часть полуострова Цзюлун с прилегающими островами, включая Сянган (Гонконг), а также провинции среднего течения Янцзы.

Согласно Симоносекскому договору, заключенному между Японией и Китаем 17 апреля 1895 г. в г. Симоносеки (Япония) после поражения Китая в Японо-китайской войне 1894–1895 гг., Япония отторгла от Китая о. Тайвань, получила огромную контрибуцию и право занятия промышленной деятельностью в Китае для своих подданных. Сферой влияния Японии стали также провинции нижнего течения Янцзы (главным образом Фуцзянь).

Франция стремилась утвердиться в южных провинциях Китая, прилегавших к ее владениям в Индокитае (Юньнань, Гуанси, Гуандун).

Германия установила контроль над Шаньдуном.

Основные интересы России были сосредоточены в Маньчжурии, где нарастало соперничество с Японией.

Русско-японская война 1904–1905 гг. изменила расстановку сил в Маньчжурии. Согласно Портсмутскому мирному договору 1905 г., Россия уступала Японии арендные права на Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним, признавала Корею сферой японского влияния и уступала Японии Южный Сахалин. Японии также отходила южная ветвь КВЖД – этот участок дороги Япония перестроила на свою колею.

В начале XX в. в провинциях Южного и Восточного Китая стали возникать различные антиманьчжурские организации. Одним из признанных лидеров революционного движения являлся Сунь Ятсен^3. В конце 1894 г. Сунь Ятсен создал первую в истории Китая революционную организацию – «Союз возрождения Китая». Первоначально малочисленный союз объединил патриотически и антиманьчжурски настроенных молодых выходцев из социальных слоев, уже соприкоснувшихся с европейской культурой и западным образом жизни. Цели этой организации нашли свое отражение в клятве, которую произносили вступавшие в союз: «…Изгнать маньчжуров, восстановить государственный престиж Китая, учредить демократическое правительство». В 1905 г. на основе объединения революционных организаций, в число которых входил «Союз возрождения Китая», был образован «Китайский революционный объединенный союз». В основу программы этой организации были положены сформулированные Сунь Ятсеном три «народных принципа»: национализм, народовластие и народное благосостояние. Под «национализмом» Сунь Ятсен понимал свержение Цинской династии и восстановление суверенитета китайской (ханьской) нации. «Народовластие» трактовалось им как ликвидация монархического строя и учреждение республики. Принцип «народного благосостояния» содержал в себе уравнивание прав на землю, т. е. проведение постепенной национализации земли путем введения прогрессивного налога на землю.

15 ноября 1908 г. умерла императрица Цыси, фактически правившая страной с 60-х гг. XIX в. За день до этого при не вполне выясненных обстоятельствах умер ее племянник, император Гуансюй, которого она отстранила от власти еще в 1898 г. Императором был провозглашен малолетний Сюань-тун (Пу И), от имени которого Китаем стал править его отец, великий князь-регент Цзай Фэн, брат Гуансюя.

Смерть императрицы Цыси ускорила подготовку к проведению императорским правящим домом конституционных реформ. Маньчжурские власти обещали ввести в стране конституционное правление в 1913 г. Однако все эти запоздалые меры, предпринимаемые правительством, были уже не в силах изменить ход событий и удержать у власти Цинскую династию.

2. Учреждение Китайской Республики и всплеск борьбы за власть в стране (1911–1918)

Углубление и обострение кризиса Маньчжурской империи в течение 1911 г. привело к тому, что осенью того же года мощный социально-политический взрыв положил ей конец: лишь три из 18 провинций собственно Китая формально еще признавали власть маньчжурского правительства.

В этих условиях цинское правительство призвало на помощь влиятельную политическую и военную фигуру – Юань Шикая^4, находившегося в опале после смерти императрицы Цыси. Получив от цинского двора пост главнокомандующего и главы правительства, Юань Шикай наряду с военными действиями против революционеров начал секретные переговоры с отдельными группировками республиканского Юга Китая. Парадоксальность ситуации была в том, что Юань Шикай оказался приемлемой фигурой для самых различных политических сил. Умело маневрируя между маньчжурами и республиканцами, он готовился к захвату власти.

29 декабря 1911 г. конференция собравшихся в Нанкине представителей провинций, отделившихся от цинского правительства, избрала вернувшегося из эмиграции Сунь Ятсена временным президентом Китайской Республики и поручила ему формирование временного революционного правительства. На базе конференции представителей провинций в последующем было создано Национальное собрание. 1 января 1912 г. стало днем официального провозглашения Китайской Республики. Республиканское правительство попыталось прежде всего отменить многие средневековые установления и обычаи. Были изданы указы, запрещавшие курение опия, применение пыток при допросах, торговлю людьми. Главным же достижением правительства в области нормотворчества были подготовка и принятие временной конституции Китайской Республики, разработанной под руководством Сунь Ятсена. Конституция провозгласила равноправие всех граждан «независимо от расы, класса и религии», право частной собственности и свободу предпринимательства, основные демократические свободы (неприкосновенность личности и жилища, свобода слова и печати, свобода организаций).

Иностранные державы тем временем продолжали признавать цинское правительство и передавать ему средства, собиравшиеся контролируемыми ими таможнями на территории революционных провинций. Из-за этого республиканские власти лишались основного источника финансовых поступлений.

Юань Шикай, узнав об избрании Сунь Ятсена временным президентом, первоначально считал возможным пойти на соглашение с Югом только на основе признания конституционной монархии. Однако окончательно убедившись в невозможности достигнуть соглашения на таких условиях, Юань Шикай решает принести в жертву монархический режим. 12 февраля 1912 г. он вынуждает вдовствующую императрицу от имени последнего императора Цинской династии – малолетнего Пу И отречься от престола. После 267-летнего господства в последних числах года синьхай (по традиционному календарю) рухнула власть маньчжурской династии.

На следующий день Сунь Ятсен сложил свои полномочия временного президента и выдвинул на этот пост Юань Шикая. 15 февраля 1912 г. Национальное собрание избрало Юань Шикая новым временным президентом. В августе 1912 г. в Пекине состоялся учредительный съезд новой партии, на котором к объединенному союзу присоединились еще четыре немногочисленные политические организации республиканской буржуазии. Новая партия стала называться Китайской национальной партией (Чжунго Гоминьдан) – Гоминьданом, руководителем которой стал Сунь Ятсен.

Правильность взятого курса на создание массовой парламентской партии подтвердили результаты выборов в парламент, на которых Гоминьдан добился убедительной победы (из-за различных ограничительных цензов в выборах принимало участие всего 10 % населения страны). Победив на парламентских выборах, Гоминьдан, естественно, претендовал на формирование правительства. Однако Юань Шикай не допустил перехода власти в руки Гоминьдана. 6 октября 1913 г. были проведены выборы президента, и Юань Шикай добился своего избрания. Последовала полоса международного признания республиканского правительства.

Опыт парламентской деятельности Гоминьдана в конечном счете закончился плачевно. В ноябре 1913 г. Юань Шикай со ссылкой на «пожелания провинциальных властей» издал указ о роспуске Гоминьдана и лишил гоминьдановских депутатов парламента их мандатов. Сунь Ятсен и многие его соратники по партии были вынуждены эмигрировать за границу.

В январе 1914 г., готовясь к установлению в стране своей единоличной диктатуры, Юань Шикай распустил обе палаты парламента. В мае того же года он заменил принятую ранее конституцию новой, согласно которой вся власть в стране – исполнительная, законодательная и судебная – оказывалась в руках президента.

В июле 1914 г. Гоминьдан был реорганизован Сунь Ятсеном в Китайскую революционную партию (Чжунхуа Гэминдан). Вновь брался курс на «политическую революцию». Основной задачей Китайской революционной партии объявлялась борьба против милитаристской клики Юань Шикая, за восстановление демократических учреждений и конституции 1912 г.

После начала Первой мировой войны китайское правительство объявило о своем нейтралитете и обратилось к воюющим державам с просьбой не переносить военные действия на территорию Китая, в том числе и на «арендованные» иностранными государствами китайские земли. Однако 22 августа 1914 г. Япония объявила о состоянии войны с Германией и высадила 30-тысячную армию севернее Циндао – центра немецкой колонии в провинции Шаньдун. После двухмесячной военной кампании Япония захватила германские владения в Шаньдуне, а также распространила свой контроль на всю территорию провинции.

С середины 1915 г. под предлогом усиления государственной власти и сохранения единства страны Юань Шикай развернул подготовку к реставрации монархии и провозглашению себя императором. Против подобных притязаний выступили не только его открытые противники, Юань Шикай потерял поддержку своих сподвижников. Уже в марте он вынужден был заявить об отказе от претензий на престол, а 6 июня 1916 г. Юань Шикай внезапно умер.

Гражданская война 1916 г. и смерть Юань Шикая имели огромные и неоднозначные последствия для истории Китая. Поражение Юань Шикая (вне зависимости от его смерти) было не только поражением наиболее махровой китайской реакции, но и провалом попытки сохранения единого и централизованного Китайского государства. Вслед за обрушением монархии дала трещину и бюрократическая вертикаль власти центра, что привело к распаду страны и сепаратизму провинций. Стихийные демократические настроения были использованы прежде всего местными военачальниками, которые уже не хотели делиться своими доходами с центральным правительством и использовали сложившуюся ситуацию для утверждения своей бесконтрольной власти на местах для формирования так называемых милитаристских клик.

Старейшей и наиболее влиятельной была бэйянская (северная) милитаристская группировка, сложившаяся еще при маньчжурском режиме с участием Юань Шикая. После его смерти она оказалась под угрозой распада, продолжая формально объединять соперничавшие группировки, крупнейшими среди которых были фэнтяньская (мукденская), чжилийская и аньхойская. Название милитаристских группировок происходило от наименований провинций Фэн-тянь, Чжили, Аньхой, уроженцами которых были главари этих группировок. Во главе фэнтяньской клики стоял Чжан Цзолинь^5, чжилийскую группировку возглавлял генерал Фэн Гочжан^6, пользовавшийся поддержкой генералов У Пэйфу^7 и Цао Куня^8, а аньхойскую – генерал Дуань Цижуй^9. В 1918 г. возникает новая влиятельная политическая организация – «Клуб Аньфу», тесно связанная с Дуань Цижуем и откровенно ориентировавшаяся на поддержку Японии. Название клуба переносится на аньхойскую клику, которую начинают называть аньфуистской.

В 1916–1919 гг. сложились главные военно-политические группировки бэйянских милитаристов, которые начали устанавливать свои законы взаимоотношений, баланса власти, использования атрибутов демократической республики, которая на деле оказалась «генеральской». Именно эти годы являются очень важными для формирования системы милитаризма и «правил игры» милитаристов.

Фактически независимыми были губернаторы провинций Шаньси и Шэньси, Янь Сишань^10 и Чэнь Шуфань соответственно. Лагерь юго-западных милитаристов состоял из двух крупных группировок: юньнаньской и гуансийской во главе с губернаторами генералами Тан Цзияо^11 и Лу Жунтином соответственно. Борьба за политическое и военное влияние, за контроль над территориями и налогами шла не только между милитаристскими группировками, но и внутри них.

Китайский милитаризм нашел свое законченное выражение в так называемой системе дуцзюната. Дуцзюнами с 1916 г. стали именовать губернаторов провинций в Китае, совмещавших функции главы гражданской власти и командующего войсками (военного губернатора). Термин «дуцзюн» был введен в 1916 г. Юань Шикаем. Система же дуцзюната сложилась после подавления революции 1911 г. и фактической передачи гражданской власти в провинциях в руки командующих армиями, подчиненными центру. Полнота военной и гражданской власти в руках дуцзюнов при одновременной слабости центрального правительства привела к тому, что весь послереволюционный период истории Китая превратился в беспрерывную цепь войн между дуцзюнами и коалициями последних за раздел китайской территории.

Рядом с дуцзюнами всегда находились подчиненные им генералы, стремившиеся освободиться от подчиненного положения и играть самостоятельную роль. Вскоре центр отказался от совмещения гражданской и военной власти в провинциях в одних руках, однако на местах далеко не везде согласились исполнить вышестоящее распоряжение.

Логика развития региональных милитаристских режимов и их социальная природа были весьма просты. Режимы эти опирались на открытую военную силу. Наемная армия давала силу для удержания власти в определенном районе, власть же давала возможность получать через налогообложение средства для вербовки солдат. Так складывался порочный круг функционирования региональных милитаристских режимов. По социальному происхождению среди милитаристов, естественно, преобладали выходцы из шэньшийско-чиновничьей среды. А кто другой еще мог занимать пост губернатора провинции, командующего войсками? Захватив власть, многие из них стремились (и не без успеха) «сколотить» себе состояние: захватывали и покупали землю, вкладывали награбленные средства в доходные структуры. Однако их политическое поведение определялось не социальным происхождением, не деловыми интересами, а стремлением к укреплению и расширению личной власти. Ради этого они вели друг с другом непрерывные войны, вступали во временные коалиции, признавали власть более сильных и подчиняли себе более слабых, искали (и находили) покровителей среди иностранных держав. Отсюда та легкость, с которой милитаристы меняли свою политическую ориентацию и своих политических союзников в поисках сильных зарубежных покровителей. Основным источником содержания милитаристских клик были налоги с землевладельцев, доходы от контроля над торговлей и промышленностью в пределах территории, на которую распространялась их власть, и получение денежных средств от иностранных держав. Так, фэнтяньская и аньхойская клики финансировались Японией, чжилийская – Англией и США.

В годы Первой мировой войны разведка Китая велась Главным управлением Генерального штаба с позиций аппаратов военных агентов и российских консульств, а также разведывательными отделениями штабов военных приграничных округов (Туркестанского, Омского, Иркутского, Приамурского) и Заамурского округа Пограничной стражи, действовавшего в полосе отчуждения КВЖД.

Должность военного агента в Пекине с 1915 г. исполнял полковник Н. М. Морель^12. Два его помощника – полковник В. В. Блонский^13 и полковник К. А. Кременецкий^14 – находились соответственно в Мукдене и Шанхае. К августу 1917 г. агентурная сеть военного агента в Китае насчитывала восемь человек (в Шанхае – 2, Учане – 2, Нанкине – 1, Пекине – 1, Калгане – 1, Цзинани – 1). Трое из этих агентов являлись разъездными, но ни одному из них так и не удалось выбраться на Юг Китая, который, по словам Мореля, «…был охвачен продолжающимся революционным движением». Ценным агентом в Шанхае считался китаец-христианин, служащий книжной лавки, дававший сведения о немецко-корейской организации в Китае.

Более результативно работал так называемый негласный военный агент (сотрудник военной разведки под «прикрытием» консульства) в Цицикаре – полковник С. И. Афанасьев^15. В агентурной сети консула Афанасьева, находившегося в Китае с 1910 г., было пять ценных источников, в том числе в окружении губернатора провинции Хэйлунцзян, в штабе командующего войсками, в артиллерийском депо. Однако частные успехи, достигнутые Афанасьевым, не могли изменить общую негативную картину организации и ведения разведки Китая.

Аппараты военных агентов и разведывательных отделений штабов военных округов были крайне малочисленны. Российский Генеральный штаб не сумел правильно оценить значение драгоманов (переводчиков с восточных языков) для разведки и вовремя закрепить их за соответствующими штабами военных округов. К тому же отзыв офицеров-восточников на фронт существенно ослабил ведение разведки в странах Дальнего Востока. В результате русская военная разведка на местах не смогла дать правильную оценку сложным процессам, проходившим в Китае, а Центр к этому времени не мог уже обеспечить адекватное руководство подчиненными ему разведывательными структурами.

После смерти Юань Шикая президентом республики стал Ли Юаньхун^16, ставленник юго-западных милитаристов. Он восстановил конституцию 1912 г. и собрал разогнанный Юань Шикаем парламент. Весной 1917 г. премьер-министр генерал Дуань Цижуй начал подготовку к вступлению Китая в войну. Однако против этого резко выступила Япония. Вопрос о вступлении Китая в войну стал активно обсуждаться еще с осени 1915 г. Инициатива в его постановке принадлежала русскому посланнику в Пекине В. Н. Крупенскому. Изменение позиции Японии произошло только в начале 1917 г. не без влияния США. Разорвав дипломатические отношения с Германией (по существу формально) из-за объявления ею неограниченной подводной войны, правительство США обратилось к нейтральным странам (в том числе и к Китаю) последовать их примеру.

Президент и парламент страны выступили против инициатив Дуань Цижуя. В результате Ли Юаньхун лишился поста президента, парламент был распущен, а его депутаты бежали в Гуанчжоу (европейское название – Кантон). Пост президента занял Фэн Гочжан. Власть в Пекине сосредоточилась в руках Дуань Цижуя, который 1 августа 1917 г. объявил войну Германии и Австро-Венгрии.

Вступив в войну, Китай рассчитывал возвратить территории (Шаньдун), захваченные ранее Германией. Кроме того, участие в мировой войне давало Китаю право участвовать в мирной конференции в числе других стран-победительниц.

Участие Китая в войне выразилось в конфискации и передаче в распоряжение союзников германских и австрийских кораблей и судов, находившихся в китайских портах, и в отправке 175 тыс. рабочих на строительство укреплений в Европе и на Среднем Востоке. В последующем Китай участвовал в совместных со странами Антанты действиях в Сибири против якобы действовавших там отрядов германских военнопленных. Китайское военное присутствие в Сибири и на Дальнем Востоке продолжалось до 1920 г. Союзники, со своей стороны, согласились на отсрочку на пять лет платежей по «боксерской» контрибуции и увеличение таможенного тарифа.

25 августа 1917 г. в Гуанчжоу открылась чрезвычайная сессия старого, разогнанного пекинского парламента, на которой было объявлено о создании военного правительства во главе с Сунь Ятсеном и присвоении последнему звания генералиссимуса. Военное правительство провозгласило начало Северного похода под лозунгами защиты Конституции 1912 г.

Название «Северный поход» («Северная экспедиция»), о котором с пафосом говорили сначала Сунь Ятсен, а потом Чан Кайши^17, никоим образом не следовало воспринимать буквально. Хотя конечная точка Северного похода была известна – Пекин, где всегда заседало враждебное Югу центральное правительство. Но сегодня там мог находиться один враг, а завтра – другой, что и происходило в действительности. Путь же к Пекину пролегал через многие провинции, правители которых отнюдь не испытывали симпатий к «революционерам» с Юга. Не говоря уже о том, что провинция Гуандун находилась в самой южной части Китая, поэтому любой военный поход, не направленный в сторону Востока или Запада, был походом на Север. Ни Сунь Ятсен, ни впоследствии Чан Кайши так до Пекина и не дошли. Даже гипотетический захват Пекина не позволил бы окончательно объединить страну, так как оставался еще у власти правитель Автономных Трех Восточных Провинций Китайской Республики Маньчжурии Чжан Цзолинь. На подвластные ему территории никто, кроме японцев, и не покушался. Тем не менее вся деятельность Сунь Ятсена была подчинена идее Северной экспедиции.

Реальными силами Сунь Ятсен не располагал, ибо войска, на которые он вынужден был опираться, принадлежали к различным милитаристским группировкам южных и юго-западных провинций. Лидеры этих группировок непрерывно враждовали между собой за контроль над богатым Югом страны. Более того, они не тратили все силы на борьбу с бэйянскими (северными) милитаристами, контролировавшими наиболее боеспособные соединения цинской армии, предпочитая в определенных обстоятельствах вступать с ними в политические сделки. В самом же Сунь Ятсене местные милитаристы видели политически популярное прикрытие своих местнических действий. Все это очень скоро обострило отношения между союзниками. В мае 1918 г. чрезвычайная сессия парламента заменила главу военного правительства директорией из семи человек. Реальная же власть оказалась в руках гуансийского милитариста Лу Жунтина. Доктор Сунь вынужден был признать провал своих планов, вышел из правительства и возвратился в Шанхай.

Однако и бэйянские милитаристы не располагали достаточными силами для подчинения Юга и победы в гражданской войне. На Севере 4 сентября 1918 г. парламент избрал президентом Сюй Шичана, старого бэйянского деятеля. Его кандидатура не вызвала споров между аньхойской и чжилийской группировками.

Разгром правящей части господствующего в императорском Китае служивого сословия – бюрократии (за исключением верхушки бюрократии, возглавившей армии и захватившей руководство провинциями) привел к образованию своеобразного политического вакуума, так как новые политические силы, представлявшие нарождавшуюся национальную буржуазию, были еще слабы и не оформлены.

Политическая слабость буржуазии объяснялась в первую очередь тем, что китайский капитализм и китайская буржуазия не имели собственной предыстории, их возникновение явилось прежде всего результатом «открытия» Китая и привнесения туда развитых форм капитализма.

Особенности рабочего класса определялись небольшим «стажем» капиталистического предпринимательства в Китае и полуколониальным характером капиталистической эволюции. Основным источником формирования рабочего класса было беднейшее крестьянство, поставлявшее неквалифицированную рабочую силу, а также ремесленники и городские низы. Преобладание легкой и пищевой промышленности предопределило распространение женского и детского труда. Одновременно китайскими и иностранными предпринимателями сознательно проводился курс на омоложение рабочего класса. Обеспеченным, по самым скромным оценкам, был лишь узкий слой высококвалифицированных пролетариев. Вообще кадровых рабочих насчитывалось всего несколько десятков тысяч человек, в подавляющем большинстве это были рабочие в первом поколении.

В наследство от императорского республиканский Китай получил тяжелейшее аграрное перенаселение, в значительной мере определившее производственный и социальный облик китайской деревни. В 1917 г. обрабатывалось примерно 1,5 млрд му земли (1 му равняется 0,067 га), что и определяло ничтожно малый размер среднего хозяйства – менее 20 му земли. Значительная часть сельского населения представляла собой безземельную бедноту.

Претензию на гегемонию в обществе заявили так называемые новые средние слои – служащие республиканских учреждений и капиталистических фирм, учителя и студенты, функционеры политических партий и общественных организаций, офицерство. «Новыми» они были потому, что с начала ХХ в. интенсивно шел процесс распада служивого сословия (шэньши) и разворачивался процесс формирования новой интеллигенции – служивой и неслуживой. Переходный характер всей социальной структуры Китая делал позиции новой интеллигенции весьма прочными, а относительно высокий образовательный уровень (всегда в Китае ценимый) и причастность к политической организации позволяли не без успеха претендовать на лидерство в политической жизни страны.

3. Советская Россия и Китай после Первой мировой войны (1918–1922)

22 февраля 1918 г. Наркоминдел (НКИД) направил международным отделам краевых Совдепов инструкцию, в которой предписывал им в отношении к соседним народам руководствоваться принципами, изложенными в Декрете о мире. Сам же декрет следовало как можно шире распространять на местных языках. Что касалось Японии, НКИД требовал исходить из «…совершенно определенных захватных стремлений нынешнего наиболее реакционного в новейшей истории Японии правительства».

В отношении китайцев надлежало помнить, «…что нынешнее пекинское правительство не является выразителем воли китайского народа и ведет борьбу с поднявшим восстание против реакционного Севера народом Южного Китая, образовавшим Федеративную Республику». Наркоминдел не отказывался тем не менее от поддержания отношений с реакционным Пекином, но явно не считал возможным обсуждать с ним проблемы мировой революции.

В уже упоминаемой инструкции Народного комиссариата по иностранным делам краевые Советы депутатов наделялись правами предлагать кандидатов на должность консулов и контролировать их деятельность. Особая роль отводилась Владивостоку: кроме организации консульств в Восточной Маньчжурии, Хакодате и Корее краевое руководство было ответственно за установление контактов с Тяньцзинем, Чифу и особенно Шанхаем, «…так как в последнем центре многочисленная русская колония совершенно устранена от дел самоуправления реакционно настроенной кучкой банкиров и чиновников».

Положения первой инструкции Наркоминдела были развиты и закреплены в декрете, подписанном В. И. Лениным, Л. М. Караханом^18 и В. Д. Бонч-Бруевичем лишь в октябре 1918 г. Это был удивительный документ – речь шла об учреждении консульств в странах, с которыми не поддерживались дипломатические отношения, но существовали «деловые отношения».

Руководство НКИД возлагало в то время большие надежды на то, что одним из первых государств, признавших РСФСР, станет Китайская Республика. Никто тогда не мог предположить, что Советская Россия будет официально признана китайским правительством, формально представлявшим весь Китай, только через пять с лишним лет. Поэтому решено было не мешкая направить в Китай консулов, но пока в качестве частных лиц. Никого не интересовало отсутствие подобных прецедентов в международной дипломатической практике – Великая Октябрьская революция могла диктовать свои правила игры.

Из нескольких кандидатур на пост консула в Шанхае Восточным отделом НКИД (прерогативу выбора кандидатов на консульские посты НКИД оставил все-таки за собой) был рекомендован бывший полковник М. Г. Попов^19, говоривший и писавший по-китайски и по-японски. На месте, в Шанхае, выяснилось, что Народный комиссариат по иностранным делам явно опередил события. Прежний российский консул В. Гроссе, подчинявшийся бывшему посланнику России в Китае князю Кудашеву, не собирался покидать свой пост. Через два месяца у Попова закончились деньги, и он остался в чужом городе без средств к существованию. Пришлось в начале 1919 г. вернуться во Владивосток для получения дальнейших указаний, где новые власти бросили его в тюрьму.

5 апреля 1918 г. во Владивостоке высадились японские войска, несколько позже – американцы, англичане, французы, итальянцы, поляки, румыны и китайцы. Так началась открытая военная интервенция на Дальнем Востоке. Захватив Приморье, интервенты вторглись в Приамурье и Сибирь. К концу 1918 г. их численность достигла 150 тыс. человек, в том числе до 75 тыс. японцев.

В конце 1918 г. по инициативе американского правительства начались переговоры об установлении общего контроля США, Японии и некоторых стран Европы над железными дорогами Сибири и Китайско-Восточной железной дорогой. Основная борьба развернулась между представителями Америки и Японии. В январе 1919 г. трудные американо-японские переговоры завершились подписанием соглашения «О надзоре над Сибирской железной дорогой и КВЖД». Позднее к соглашению присоединились Великобритания, Франция, Италия, Китай и правительство Колчака. Для осуществления контроля был создан Межсоюзный железнодорожный комитет. Японцы дважды пытались захватить линию Маньчжурия – Харбин, но дважды натолкнулись на противодействие местной китайской администрации. Межсоюзный железнодорожный комитет, просуществовав менее двух лет, с самого начала оказался нежизнеспособным, подорванным изнутри его участниками, прежде всего США и Японией. Союзники не смогли ни добиться политической стабильности и прекращения стачек и забастовок в полосе отчуждения, ни подчинить своему влиянию многочисленные военные формирования белогвардейцев, ни нормализовать деятельность дороги.

Китайское правительство рассчитывало, что на Парижской мирной конференции (18 января 1919 г. – 21 января 1920 г.), созванной государствами – победителями в Первой мировой войне, великие державы откажутся от сфер своего влияния в Китае, что войска иностранных государств, находившиеся в стране, будут отозваны, что арендованные державами территории, равно как и территории иностранных сеттльментов, будут возвращены Китаю и что стране будет предоставлена таможенная самостоятельность.

Однако этим ожиданиям не суждено было оправдаться. На конференции в Париже Китай даже не был признан ее равноправным участником. Более того, было принято унизительное для Китая решение о передаче Японии бывших германских колониальных владений в Шаньдуне.

2 5 июля 1919 г. Народный комиссариат по иностранным делам опубликовал «Обращение правительства РСФСР к китайскому народу и правительствам Южного и Северного Китая». В обращении напоминалось о том, что рабоче-крестьянское правительство, взяв в октябре 1917 г. власть в свои руки, от имени русского народа обратилось к народам всего мира с предложением установить прочный мир. Основой этого мира должен был послужить отказ от всяких захватов чужих земель, отказ от всякого насильственного присоединения чужих народностей, от всяких контрибуций. Рабоче-крестьянское правительство вслед за этим объявляло уничтоженными все тайные договоры, заключенные с Японией, Китаем и бывшими союзниками. Советское правительство в своем обращении предложило китайскому правительству начать переговоры об аннулировании Договора 1896 г. «О союзе и о постройке КВЖД», Пекинского протокола 1901 г. («Боксерский протокол»). Переговоры по этому вопросу, говорилось в обращении, ранее уже велись до марта 1918 г. Однако западные державы сорвали их: «Не дожидаясь возвращения китайскому народу Маньчжурской ж. д., Япония с союзниками захватили ее, сами вторглись в Сибирь и даже заставили китайские войска помогать в этом преступном и неслыханном разбое».

Во время Гражданской войны проблемы внешней политики были второстепенными, но по мере ее окончания становились все более актуальными. Переход к нэпу выявил необходимость налаживания прерванных в годы Гражданской войны политических и экономических связей с окружающим миром. Жизнь требовала перехода от «революционной дипломатии» к нормальной практике межгосударственных отношений. Именно в эти годы из-за утраты надежд на немедленное развертывание социалистических революций в странах Запада, прежде всего в Европе, РКП(б) и Коминтерн делают первые шаги в разработке идеи «восточного маршрута» мировой революции, начинают активно искать в странах Востока, в том числе и в Китае, партнеров и союзников, формировать силы, способные включиться в антиимпериалистическую борьбу при поддержке и в союзе с коммунистами России. Азиатская ориентация Коминтерна и ЦК РКП(б), однако, не являлась альтернативой европейской: одно не исключало другого.

Общие контуры политики Советской России и Коминтерна в странах Востока были сформулированы в решениях II конгресса Коммунистического интернационала (июль – август 1920 г). Они предусматривали, во-первых, активизацию усилий по формированию в странах Востока коммунистических групп – в перспективе партий, способных стать проводниками политики Коминтерна, пропагандистами идей марксизма и организаторами коммунистического и национально-освободительного движения. Во-вторых, исходя из того, что в странах Востока влияние идей коммунизма длительное время будет ограниченным, а национально-освободительные революции на «предстоящем» этапе «будут» по своему характеру буржуазно-демократическими, в решениях II конгресса была выдвинута задача поддержки коммунистами буржуазно-демократических, прежде всего национально-революционных, движений. Оставалось только неясным, какие силы могут быть отнесены к участникам национально-революционных движений. Это были общие установки, которые предстояло конкретизировать в ходе практической деятельности в условиях каждой страны.

В январе – апреле 1920 г. военные силы интервентов (кроме японцев) были эвакуированы с Дальнего Востока; последние японские части покинули Южное Приморье 25 октября 1922 г., а Северный Сахалин – в 1925 г.

6 апреля 1920 г. было объявлено об образовании между РСФСР и Японией Дальневосточной республики (ДВР) на территории Восточной Сибири и Дальнего Востока. Это был вынужденный шаг. Позднее, в декабре 1920 г., В. И. Ленин отмечал: «Обстоятельства принудили нас к созданию буферного государства – в виде Дальневосточной республики… Мы прекрасно знаем, какие неизмеримые бедствия терпят сибирские крестьяне от японского империализма… Но, тем не менее, вести войну с Японией мы не можем и должны сделать все, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без нее, потому что нам она по понятным условиям совсем непосильна». Следует оговориться, что власть ДВР распространялась отнюдь не на весь регион. Одновременно существовали «читинская пробка» – белое семеновское правительство Забайкалья, которое пало только в октябре 1920 г. после эвакуации японских войск из Забайкалья, а также временное правительство Приморья – Приморская областная земская управа.

В августе 1920 г. пекинское правительство уведомило советское правительство о том, что оно согласно приступить к переговорам об установлении дипломатических отношений. До этого пекинские власти уклонялись от переговоров с Советской Россией, признавали посланника Российской империи Кудашева и продолжали до сентября 1920 г. выплачивать ему русскую часть «боксерской» контрибуции.

Летом 1920 г. в Пекин прибыла делегация Дальневосточной республики во главе с заместителем военного министра И. Л. Юриным^20. В Москве в это время находилась военно-дипломатическая миссия Чжан Сылиня. Переговоры с самого начала натолкнулись на большой ряд трудностей, связанных, главным образом с вторжением войск ДРВ и Советской России в Монголию.

27 сентября 1920 г. китайской стороне было вручено «Обращение правительства РСФСР к правительству Китайской Республики» с изложением основных пунктов, которые советское правительство предлагало взять за основу будущего советско-китайского соглашения. Этот документ являлся развитием положений, изложенных в «Обращении правительства РСФСР к китайскому народу и правительствам Южного и Северного Китая» от 25 июля 1919 г. Во втором документе отсутствовала апелляция к правительству Южного Китая, которое за прошедший после первого обращения год было свергнуто.

В своем втором обращении правительство РСФСР объявляло «…не имеющими силы все договоры, заключенные прежними правительствами России и Китаем», отказывалось от всех захватов китайской территории, от всех русских концессий в Китае и возвращало «…Китаю безвозмездно и на вечные времена все, что было хищнически у него захвачено царским правительством и русской буржуазией». Российское и китайское правительства соглашались также «…заключить специальный договор о порядке пользования Китайско-Восточной железной дорогой для нужд РСФСР…».

Переговоры, проходившие в Москве и Пекине, несмотря на неудачу, имели тем не менее известные результаты. В Китае была окончательно ликвидирована царская миссия, пекинское правительство отказалось от уплаты членам этой миссии не только доли «боксерской» контрибуции, но и от содержания членов миссии из этой суммы. В сентябре 1920 г. было закрыто 19 консульств бывшей Российской империи в Китае, право консульской юрисдикции для русских белогвардейцев было отменено, русская концессия в Тяньцзине была передана в управление китайской администрации.

Шанхай с первых дней стал узловым пунктом всей деятельности Советской России в Китае. Еще в августе 1919 г. Политбюро ЦК РКП(б) одобрило тезисы о коммунистической работе среди восточноазиатских народов. В сентябре 1919 г. во Владивосток с директивой Политбюро об организации «непосредственных практических действий» в Восточной Азии (Китай, Корея, Япония) прибыл В. Д. Виленский-Сибиряков^21. Его усилиями в Шанхае к маю 1920 г. был создан Дальневосточный секретариат III Коминтерна – «Восточный секретариат III Коминтерна». Вся работа секретариата направлялась через входившие в него секции: китайскую, корейскую и японскую, которая оставалась «пока в зачаточном состоянии».

Уже весной 1920 г. при Владивостокском отделении РКП был образован Иностранный отдел, который в апреле отправил в Китай (г. Пекин) группу коммунистов во главе с Г. Н. Войтинским^22 с целью изучения политической ситуации и установления связей с прогрессивными деятелями. Этим было положено начало планомерной организационной работы в странах Дальнего Востока и в первую очередь в Китае. Группа Войтинского быстро нашла взаимопонимание с китайскими сторонниками марксизма. По ее инициативе и при ее помощи стали создаваться первые марксистские кружки.

Такой кружок был организован в июле 1920 г. в Шанхае. Его руководителем стал Чэнь Дусю^23. В формировании первых коммунистических ячеек в Китае Войтинскому и сотоварищи оказывали помощь эмигранты-интеллектуалы – профессора Тяньцзиньского и Пекинского университетов С. А. Полевой^24 и А. А. Иванов^25 (анархо-синдикалист), а также старые социал-демократы Е. А. Ходоров и А. Ф. Агарев, имевшие тесные связи с левыми кругами Китая.

Социальный состав первых марксистских кружков был неоднородным. Среди первых сторонников марксизма рабочих еще не было, преобладала передовая учащаяся молодежь, в основном вышедшая из социально привилегированной среды. С 23 по 31 июля 1921 г. в Шанхае нелегально прошел съезд представителей марксистских кружков, ставший и первым съездом Коммунистической партии Китая (КПК). На съезде присутствовало 13 делегатов от семи кружков, насчитывавших 53 человека. Большинство участников съезда выступили за создание боевой, дисциплинированной и хорошо организованной партии большевистского типа, цель которой – установление диктатуры пролетариата.

Новая обстановка требовала легализации узкой, конспиративной организации, каковой являлась на тот момент партия Сунь Ятсена, и 10 октября 1919 г. Китайская революционная партия была реорганизована в Китайскую национальную партию – Гоминьдан, существовавшую ранее. Однако деятельность повторно созданной партии не отличалась активностью, да и в организационном отношении она не была четко оформлена.

В июле 1920 г. на Севере Китая к власти пришла коалиция фэнтяньских (мукденских) и чжилийских милитаристов, которые свергли пекинское правительство Дуань Цижуя. Было сформировано новое правительство, в котором ведущую роль играл У Пэйфу.

В октябре этого же года военный губернатор провинции Гуандун генерал Чэнь Цзюнмин^26 захватил власть в провинции и предложил Сунь Ятсену пост в сформированном правительстве.

Существуют различные, причем документально подкрепленные полярные точки зрения на то, кто был больше заинтересован в контактах друг с другом – Советская Россия или Сунь Ятсен и кому первому принадлежит инициатива установления взаимных контактов. Следует отметить, что обе стороны исходили прежде всего из соображений политической конъюнктуры. В первую очередь это касалось советского руководства. Чаще всего, особенно на первых порах, когда контакты набирали силу, неоднократно выяснялось, что Сунь Ятсен оказывался лишенным всех правительственных постов и представлял собой только частное лицо. Но как бы то ни было, доктор Сунь Ятсен воспринимался в Москве как главная фигура народно-освободительного движения в Китае.

Сунь Ятсен, со своей стороны, решился на сотрудничество с Советской Россией лишь после провала попыток получить поддержку со стороны капиталистических держав и ряда поражений во внутриполитической борьбе. При этом им двигало не только стремление получить финансовую и военную помощь, но и желание позаимствовать у победоносных большевиков кое-что из их революционного арсенала, их «технологию» революции, опыт государственного и военного строительства. Представляется, что именно Сунь Ятсену после такого количества провалов и измен со стороны союзников – милитаристов такая помощь-сотрудничество была просто необходима; других союзников, на которых можно было бы положиться, больше не просматривалось. Разве что далекий и сомнительный Чжан Цзолинь. Единственно, на чем настаивал Сунь Ятсен, это на сохранении конфиденциальной формы отношений с русскими. Первыми, кто весной 1920 г. встречался с Сунь Ятсеном, были бывший генерал-майор А. С. Потапов и упоминавшийся уже бывший полковник М. Г. Попов.

А. С. Потапов был наделен широкими полномочиями и, вернувшись в Москву, представил ряд докладных записок сначала в НКИД, а затем в Коминтерн. Он привез с собой и письмо Чэнь Цзюнмина, адресованное В. И. Ленину. Потапов передал и свое личное письмо Владимиру Ильичу. При всей путанице в названиях и именах бывшему генерал-майору удалось дать довольно объективную оценку обоим лидерам и разглядеть принципиальную разницу в позициях Сунь Ятсена и Чэнь Цзюнмина. Это были два разных пути развития Китая; более того, это были два пути развития советско-китайских отношений. И симпатии Потапова были на стороне Чэня.

О встречах полковника Попова (судя по всему, имевшему мандат Приморской областной земской управы) с Сунь Ятсеном можно судить только по иностранным источникам. Результат встречи и здесь оказался не в пользу китайского лидера. Доктор Сунь предложил так называемый СевероЗападный план – то есть введение частей Красной армии через Туркестан в северо-западные провинции Китая для дальнейшего похода на Пекин. План этот с военной точки зрения показался Попову в высшей степени сомнительным. А по сути, это было предложение использовать одних «милитаристов» (в данном случае русских) против других – китайских. О военных инициативах Сунь Ятсена и их развитии еще пойдет речь.

В 1920 г. в Шанхае и Кантоне Сунь Ятсен встречался и беседовал с Г. Н. Войтинским, а в следующем году – с работником Коминтерна Г. Марингом^27.

В ноябре 1920 г. Сунь Ятсен передал советскому правительству предложение о том, чтобы «…Красная армия начала свое наступление весной (1921 г. – Авт.) со стороны русского Туркестана на Синьцзян». И это предложение было принято.

В начале 1921 г. части Р. Ф. Унгерна-Штернберга вытеснили китайские войска с территории Внешней Монголии. По просьбе «Временного народного правительства Монголии» РСФСР оказала военную помощь для борьбы с белогвардейцами. В мае 1921 г. Красная армия, наступая из Западного Туркестана, вошла на территорию Внешней Монголии и Синьцзяна (Китайского, или Восточного, Туркестана).

Если из Синьцзяна РККА в дальнейшем пришлось отвести свои войска, то Внешняя Монголия была надолго превращена в «передовой форпост Коминтерна в Центральной Азии».

5 ноября 1921 г. был подписан советско-монгольский договор 06 установлении дружественных отношений. Монголия стала первой страной на Дальнем Востоке, с которой Советская Россия установила дипломатические отношения.

В апреле этого же года в Гуанчжоу (Кантоне) открылась чрезвычайная сессия избранного в 1912 г. китайского парламента, который абсолютным большинством голосов избрал Сунь Ятсена чрезвычайным президентом Китайской Республики. Формально в состав вновь провозглашенной республики вошли пять южных провинций. Но союз их был эфемерен, а Сунь Ятсен не контролировал полностью даже единственную провинцию Гуандун, которую стремился сделать базой революционных сил страны, оплотом объединительного похода на Север Китая. Пекинское правительство и иностранные державы заявили о непризнании результатов президентских выборов в Гуанчжоу. Таким образом, помимо двух парламентов – в Пекине и Кантоне – в Китае оказалось и два президента.

Практически вплоть до съезда народов Дальнего Востока (январь – февраль 1922 г.) представители Коминтерна ориентировались прежде всего на форсирование развития компартии Китая и коммунистического движения в стране, рассчитывая на относительно быстрый его рост за счет установления связей партии с рабочими, солдатами и учащейся молодежью. Предполагалось, что практически с первых шагов компартия Китая может ставить своей целью борьбу за социализм и размежевание с непролетарскими политическими организациями.

Съезд народов Дальнего Востока рекомендовал КПК наряду с выполнением главной задачи партии – классовое воспитание и организация пролетариата – создать единый национальный антиимпериалистический фронт с революционной демократией в лице Гоминьдана.

После переговоров представителя Коминтерна Г. Маринга (Х. Снейвлита) с Сунь Ятсеном и другими деятелями Гоминьдана Исполком Коммунистического интернационала одобрил летом 1922 г. идею о вступлении коммунистов в Гоминьдан. Несмотря на негативное отношение руководителей КПК к Гоминьдану, они подчинились этому решению Коминтерна. По сути, речь шла о тактическом маневре, направленном на создание внутри Гоминьдана устойчивых коммунистических групп, о расколе Гоминьдана и завоевании коммунистами руководства в национально-революционном движении.

Значение Китая в политике Коминтерна и, соответственно, в планах мировой революции трудно переоценить. Оно было сравнимо разве что с тем значением, которое на Западе имела для Коминтерна Германия.

С целью закрепления на правовой основе изменений в международной обстановке на Дальнем Востоке и в ЮгоВосточной Азии состоялась Вашингтонская конференция девяти ведущих государств с участием Китая^28 (12 ноября 1921 г. – 6 февраля 1922 г). Решения Вашингтонской конференции служили своего рода «дальневосточным дополнением» к Версальскому мирному договору 1919 года. Делегации Советской России и ДРВ на конференцию приглашены не были.

На Вашингтонской конференции потерпела крах попытка установить режим интернационализации КВЖД. Проблема Китайско-Восточной железной дороги вновь вернулась в плоскость советско-китайских отношений.

Состав милитаристских группировок в Китае постоянно менялся – создавались новые и распадались старые коалиции, что сказывалось и на составе контролируемых ими территорий. Неизменными оставались лишь имена: Чжан Цзолинь, У Пэйфу, Цао Кунь, Дуань Цижуй, Янь Сишань и др. Вчерашние заклятые враги становились ненадолго «верными и преданными» союзниками. И так из года в год – до Сунь Ятсена, при нем и после его смерти. Подобная коллизия во многом объяснялась вековыми традициями китайцев, их неизменным отношением к войне и особенностями китайского менталитета.

Китайская военная наука всегда руководствовалась, по сути, одной доктриной, предполагавшей, что настоящий воин побеждает не воюя. Столь сдержанное отношение к войне имело свои объективные причины: даже успешные войны с сопредельными странами не столько обогащали страну, сколько разоряли ее. Китайские императоры не имели ни ресурсов, ни, в сущности, потребности для расширения границ своей державы за счет степей на севере или горных массивов на западе. Колонизация же Юга была осуществлена в основном мирным путем.

Китайский стратег избегал открытого противоборства прежде всего потому, что всякая конфронтация, по его мнению, была непродуктивна, разрушительна для обеих сторон. Как гласит старинная китайская поговорка, «когда дерутся два тигра, воронью и шакалам будет много поживы». Китайский стратег побеждал потому, что умел уступать. Он добивался своей цели, лишь следуя выпадам противника. Китайская мудрость состояла в «победе без боя». Отсюда и другая старинная китайская поговорка: «Уход – лучшая стратегия». Соображения же репутации и престижа были несущественны там, где речь шла о жизни и смерти и о сохранении для себя возможности вернуться и победить.

Отчего вообще умение уступить помогало одержать верх в конфликте? Считалось, что ответ очевиден: только сжатая пружина может больно ударить. Это не совсем так. У китайской пружины всегда был ограничитель, который смягчал силу ее удара. Китайский военный теоретик и полководец Сунь-Цзы, живший в VI в. до н. э., автор древнейшего в мире трактата «Искусство войны», рекомендовал: «Окружая неприятельскую армию, оставляйте хотя бы один проход свободным. Не нажимайте слишком сильно на врага, уже находящегося в отчаянном положении».

Тем не менее вся китайская история первой половины ХХ в. – это череда почти непрерывных войн, само ведение которых свидетельствовало о нарушении традиционно негативного отношения к войнам. Вместе с тем и в этот период искусство войны состояло в том, чтобы, нанося удар противнику, бить его не «до смерти» и не лишать его пути к отступлению. Следовало поступать так отнюдь не из жалости к противнику, а из чисто прагматических соображений: чтобы, во-первых, не ослабить себя в кровопролитных сражениях и не стать легкой «добычей» в руках сегодняшних союзников и, во-вторых, иметь возможность использовать войска поверженного противника для дальнейших комбинаций и схваток. Чаще всего комбинаций. В этой связи милитаристы, как старые, так и новые (значительно чаще), никуда не пропадали после очередного поражения, а, «оправившись», вновь заявляли о себе в том или ином альянсе. До очередного поражения или победы, опять-таки неокончательной.

Представляется, что к складывавшейся на полях сражения Китая ситуации на протяжении первой половины ХХ в. очень подходила характеристика, данная англичанином А. Г. Смитом китайцам еще в 1904 г. Смит писал: «Китайские собаки вообще не имеют склонности преследовать волков, и когда вы видите, что собака гонится за волком, то, в конце концов, по всей вероятности, собака и волк разбегутся, если не в противоположные стороны, то, по крайней мере, под прямым углом».

В апреле – мае 1922 г. состоялась так называемая первая война между находившимися ранее в коалиции чжилийской и фэнтяньской группировками. Война завершилась победой чжилийцев во главе с У Пэйфу и Цао Кунем, пользовавшимися финансовой поддержкой США и Англии. После победы У Пэйфу были восстановлены «старый» парламент с Ли Юаньхуном на посту президента (Сюй Шичан подал в отставку с поста президента) и «старая» конституция. В течение нескольких месяцев представители У Пэйфу и Сунь Ятсена вели переговоры о возможности совместных усилий по объединению страны.

Потерпевший поражение Чжан Цзолинь издал декларацию о независимости Трех Восточных Провинций, в которой, в частности, отмечалось: «1. Три провинции – Маньчжурия, Внутренняя и Внешняя Монголия не могут быть признанными составляющими часть Китайской Республики…»

Тем временем 16 июня 1922 г. Чэнь Цзюнмин совершил переворот. Чэнь не поддерживал суньятсеновскую идею Северного похода и объединения страны под властью Гоминьдана военным путем; более того, он считал поход на Север Китая авантюрой.

Сунь Ятсен вынужден был покинуть провинцию Гуандун. Поселившись вновь на территории французской концессии в Шанхае, доктор Сунь попытался извлечь уроки из своих прошлых поражений. Прежде всего он решил стать независимым от милитаристов и для этого завершить создание хорошо организованной партии, опирающейся на собственную партийную армию и поддержку народных масс. Но все это были долгосрочные перспективы, а пока приходилось заниматься поисками союзников для борьбы с Чэнь Цзюнмином среди тех же милитаристов.

Глава 1

Советская военная разведка в Китае (1922 г. – март 1927 г.)

«Когда лучник промахивается, он должен искать причину в себе».

(Конфуций)

«XIII. Использование шпионов.

1. Мобилизация ста тысяч человек и отправка на большие расстояния предполагает серьезный убыток населения и опустошение казны государства. Ежедневное содержание такого войска достигает тысячи унций серебра.

Возникает потрясение дома и вдали от дома: люди падают от голода на больших дорогах.

Затрудняется работа примерно семисот тысяч семей.

2. Враждебные армии могут годами противостоять одна другой с неутолимым желанием победы, вопрос о которой решится в один-единственный день. Поэтому оставаться в неведении относительно истинного положения вещей на вражеской стороне только из-за того, что жаль потратить сотню унций на награды и жалованье [следовало бы, наверное, добавить – «шпионам», хотя это, возможно, повлияло бы на возвышенный стиль фразы. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса], было бы в высшей степени неразумно и бесчеловечно. Поступающий таким образом не может руководить людьми, его помощь государю сомнительна, и вряд ли он сможет достичь победы в ратном деле».

Сунь-Цзы. Искусство войны

1.1. «Международная коммунистическая партия»

Коминтерн в это время был «штабом мировой революции», интернациональной «партией гражданской войны», вдохновителем коммунистических организаций в десятках стран мира, однако не в последнюю очередь он служил инструментом внешней политики СССР. Практика Коминтерна на всем протяжении его существования (1919–1943) являлась неотъемлемой частью дипломатической, военной и разведывательной деятельности Советского государства.

Однако при оценке деятельности Коминтерна, всегда крайне негативно характеризовавшейся на Западе, следует различать «желаемое» и «действительное», пропаганду и реальность. По агитационно-пропагандистским, идеологическим соображениям Коминтерн часто преувеличивал масштаб своих планов революционного преобразования планеты и соответствующих действий. По тем же самым соображениям (но исходя из совершенно других интересов) западные средства массовой информации всячески раздували и распространяли плакатный образ Коминтерна как международного центра подрывной деятельности, мирового терроризма и шпионского подполья.

В реальности же Коминтерн был одним из орудий борьбы с международной изоляцией, экономической и морально-психологической блокадой со стороны превосходящих сил мирового капитализма. Поэтому даже те или иные наступательные действия Коминтерна были не столько попыткой действительно свергнуть власть капитала в том или ином уголке земного шара, сколько контрударом, вылазкой защитников осажденной крепости с целью сорвать, предотвратить, ослабить возможный штурм. И «осаждавшие» знали это. Но их страшили сам факт существования СССР и возможность международного объединения противников капитализма. Исходя из этого, очевидно, и следует оценивать как сам Коминтерн, так и его противников.

В 1919 г., в момент провозглашении советских республик в Венгрии, Баварии, Словакии, В. И. Ленин говорил, что Коммунистический интернационал с самого начала стал «…совпадать в известной мере с Союзом Советских Социалистических Республик». В Уставе Коминтерна, принятом на его втором конгрессе в Москве (19 июля – 7 августа 1920 г), содержалось определение цели Коминтерна: «Борьба всеми средствами, также и с оружием в руках, за низвержение международной буржуазии и создание Международной советской республики как переходной ступени к полному уничтожению государства». Единственным средством освобождения человечества от капитализма, от эксплуатации и угнетения масс Коминтерн считал диктатуру пролетариата, а советскую власть – «…исторически данной формой этой диктатуры пролетариата». В уставе было записано, что Коминтерн «…обязуется всеми силами поддерживать каждую советскую республику, где бы она ни создавалась». В 1928 г. в документах Коминтерна было зафиксировано, что он является «единой и централизованной международной партией пролетариата», а его программа – «программой борьбы за мировую пролетарскую диктатуру, программой борьбы за мировой коммунизм». В 1938 г. советская энциклопедия назвала Коминтерн «…единственной мировой коммунистической партией», которая «…борется за создание Всемирного Союза Советских Социалистических Республик».

Однако на Востоке в деятельности Коминтерна неизбежно возникало противоречие: интернационализм, проповедуемый «пролетарской Меккой», столкнулся с поднимавшим голову национализмом. Коминтерн повсюду раздвигал рамки национальных движений, но все его попытки поставить национально-освободительную борьбу под главенство пролетариата, «советизируя» одну страну за другой, терпели неудачу. И тем не менее деятельность Коминтерна явилась одним из факторов изменения соотношения сил между Европой и Азией. Она способствовала распаду колониальных империй, и в этом, как и в усилении позиций СССР, а не в пропаганде мировой революции заключается основное международное историческое значение Коммунистического интернационала.

Конечно, теоретически Коминтерн должен был быть равноправным объединением компартий. Более того, исходя из установки на победу пролетарской революции на Западе, изначально предполагалось, что западные компартии будут играть в нем ведущую роль. Однако этого не произошло, прежде всего из-за предательства социал-демократов, а также вследствие малочисленности и ограниченного влияния этих партий. Им было не до руководящей роли в мировой революции, так как они вынуждены были бороться в первую очередь за выживание в тяжелых условиях политической изоляции и жестоких преследований, которые если и удавалось преодолевать, то в основном благодаря международной солидарности единомышленников и материальной помощи извне. Источником и того, и другого могла быть только революционная Россия (с 1922 г. – СССР), самим ходом событий выдвинутая на доминирующую позицию в Коминтерне.

Это привело к тому, что компартии страдали не только от собственных «детских болезней» (левого экстремизма, сектантства, доктринерства), но и от ошибок руководства большевиков, которые зачастую неадекватно оценивали политическую реальность за пределами России (да и внутри ее) и стремились искусственно подогнать ее под свои политические лекала.

Связь революции и войны в мировоззрении большевиков имела органический характер. В 1916 г. в статье «Военная программа пролетарской революции» В. И. Ленин высказал тезис о том, что «…не может в настоящее время быть большой войны, которая рано или поздно не развернулась бы в войну мировую, и… не может быть большой революции, которая бы не задела всего мира… развиваясь в мировую революцию». Этот ленинский тезис оставался мировоззренческим кредо и стратегической установкой советского руководства на протяжении всех лет существования Коминтерна.

Сложность такого явления, как Коминтерн, состояла в том, что, с одной стороны, Коммунистический интернационал выражал стремление большевиков раздвинуть территориальные пределы своей власти, а с другой – колоссально ослабленная революционной разрухой Россия сама превращалась в объект передела, и программа мировой революции объективно работала на то, чтобы не допустить «растаскивания России по кускам».

Учреждение Коминтерна состоялось на I конгрессе в Москве 2–6 марта 1919 г., но фактически, как говорил В. И. Ленин, «III Интернационал… создался в 1918 г… во время войны». На территории России находились сотни тысяч военнопленных германской, австро-венгерской и турецкой армий. Были также рабочие-отходники – из Турции, Ирана, Кореи и Китая. Всего в 1917–1920 гг. на территории России находилось не менее миллиона граждан из сопредельных стран Востока.

Большевистская пропаганда в этой среде, ставшей первым полем деятельности Коммунистического интернационала, явилась одной из «…важнейших страниц в деятельности Российской коммунистической партии». Разъехавшись впоследствии по своим странам, бывшие военнопленные, по словам В. И. Ленина, «…добились того, что бациллы большевизма полностью подчинили эти страны своей власти».

Создание III Интернационала означало готовность начать революцию в любой стране, которая окажется следующим за Россией слабым звеном – в смысле истощения военными действиями или нового статуса в послевоенном мире.

В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий приурочили созыв I конгресса к работе Парижской мирной конференции, итогом которой стало подписание 28 июня 1919 г. Версальского мирного договора. Коминтерн с первых дней существования объявил себя организацией «анти-Версаль». Тем самым он приобретал черты, которые никакой коммунистической теорией не предусматривались. «Вся система версальской политики, – писал член Исполкома Коминтерна К. Б. Радек, – базировалась на уничтожении не только Советской России, но и на уничтожении России как великой державы» (курсив Радека. – Авт.). Лозунг строительства всемирного «здания советского строя» начинал, таким образом, служить решению иной исторической задачи – отстоять единство территории России в переплетении двух войн, мировой и гражданской, защитив «осажденную крепость» площадью 22 млн квадратных километров.

Основным стратегическим расчетом российских большевиков при захвате власти в Петрограде 25 октября (7 ноября) 1917 г. была ставка на то, что в условиях всемирного военного катаклизма им удастся развязать революцию на Западе. Эта идея доминировала на I конгрессе Коминтерна. «Победа коммунизма в Германии, – говорил первый председатель Коминтерна Г. Е. Зиновьев^29, – совершенно неизбежна… И притом – уже в ближайшие месяцы, может быть, даже недели… Через год вся Европа будет коммунистической». В соответствии с этим провозглашалось, что «…освобождение колоний мыслимо только с освобождением рабочего класса метрополий». Но схема продвижения революции от европейских метрополий к азиатским колониям и полуколониям рухнула в том же, 1919 г., когда и была выдвинута. На смену ей пришла «азиатская ориентация».

Решение конкретного вопроса, что целесообразнее – развернуться «лицом к Западу» или «лицом к Востоку», зависело от международной конъюнктуры и убежденности большевиков в том, что послевоенный период международных отношений есть период междувоенный. «Последняя война, – отмечалось в документах Коминтерна в 1921 г., – была… европейским предисловием к действительно мировой войне», неизбежность которой вытекала из коминтерновской концепции двух осей мировой политики. Одной «осью борьбы» (противоречий послевоенного передела мира) представляли в 20-е гг. отношения в треугольнике США – Англия – Япония. «Группировка сил международной революции (Российская Советская Федерация и III Интернационал) составляла «вторую ось мировой политики».

Деятельность Коминтерна строилась по обеим осям борьбы и зависела от их взаимного смещения. «Мировая война, – отмечал К. Б. Радек, – окончилась победой Северо-Американских Соединенных Штатов (так назывались США в России и отдельных официальных советских документах до начала 1940-х гг. – Авт.) в мировом масштабе, торжеством Англии в Европе и Японии – в Восточной Азии», при этом «…Англия оказывает противодействие гегемонии Соединенных Штатов», а «Франция… оспаривает гегемонию Великобритании». Существенным для мировой политики считались взаимоотношения именно этих стран. «Кроме Советской России, – подчеркивал К. Б. Радек, – только они являются субъектами мировой политики. Все остальные лишь ее объекты».

Страны Востока как объекты мировой политики служили колониальным «тылом» западных держав и давали первоклассный «горючий материал», использование которого расширяло плацдарм революции и соответственно укрепляло международное положение СССР. Отсюда необходимость поддержки национально-освободительных движений идеями, людьми, деньгами, оружием всюду, где подобное оказывалось возможным.

Большевики возвращались к решению вековых (великодержавных) задач исторической России как государства, центральное положение которого на евроазиатском континенте делало для него обязательным одновременное дипломатическое и стратегическое маневрирование на западном и восточном направлениях. К. Б. Радек писал в «Правде» (11–12 мая 1920 г.), что «…гражданская война большевиков была национальной войной за собирание русских земель в руках одного диктатора – рабочего класса».

Коминтерну, провозгласившему себя мировой партией революционного действия, были свойственны строгая международная дисциплина, стремление ко все большей централизации, к превращению в структуру с ярко выраженными командными полномочиями, ограничивая при этом самостоятельность и самодеятельность национальных партий. Вместе с тем Коминтерн являлся движением, объединяющим значительные массы рабочих во многих странах.

Высшим органом Коминтерна являлись конгрессы. Между конгрессами руководство осуществлялось Исполнительным комитетом (Исполкомом) Коминтерна (ИККИ). Устав закреплял за ИККИ право и обязанность издавать не менее чем на четырех языках центральный орган Коминтерна – журнал «Коммунистический интернационал», следить за созданием нелегальных коммунистических организаций, а также право создавать в различных странах целиком подчиненные ему технические и иные вспомогательные бюро.

В качестве руководящих органов Исполкома Коммунистического Интернационала первоначально выступали Президиум, Оргбюро и Секретариат. Оргбюро занималось вопросами отдельных компартий – секций Коминтерна, а Секретариат ИККИ являлся «исполнительным органом ИККИ, его Президиума и Оргбюро».

Для практической работы Исполкомом Коммунистического интернационала был создан аппарат, который на протяжении всей истории Коминтерна подвергался реорганизациям – в зависимости от стоявших политических задач или от перипетий внутрипартийной борьбы в рядах РКП(б). В состав аппарата ИККИ входили отделы, ведавшие определенными отраслями работы.

После IV конгресса Коминтерна (5 ноября – 5 декабря 1922 г.) в аппарат Коминтерна входили Организационный отдел, Отдел международной связи, Восточный отдел, Информационно-статистический отдел, Агитационно-пропагандистский отдел, Издательский отдел, журналы ИККИ и целый ряд комиссий и других подразделений, создаваемых и Президиумом, и Секретариатом, и Оргбюро.

По решению Оргбюро от 11 декабря 1922 г. при Орготделе была образована «Постоянная комиссия по работе в армии», с ноября 1924 г. – постоянная Военная (Антивоенная или Военно-конспиративная) комиссия. Она называлась также Комиссия «М» – «милитаристская». Комиссия начала развертывать работу под руководством Ф. Петрова (Ф. Ф. Раскольников)30. В нее входили также В. Мицкевич-Капсукас^31, И. Уншлихт^32, являвшийся в то время заместителем председателя ВЧК, и О. Гешке^33. В последующем в состав комиссии включили представителей от Исполкома КИМ, компартии Чехословакии и компартий романских стран. Комиссия «М» строила свою деятельность по трем основным направлениям: антиимпериалистическая работа в армии и флоте капиталистических стран; пропаганда вопросов, связанных с подготовкой к революционной вооруженной борьбе; организация пролетарской самообороны и борьба против провокаций.

Комиссия занималась также организацией подготовки кадров военных работников для ряда компартий, в основном через военные заведения Советского Союза. Особенно активно комиссия работала осенью 1923 г. в связи с подготовкой к революционным боям в Германии.

Учитывая, что ряд секций Коминтерна находился на нелегальном положении, а также считаясь с возможностью перехода на подобное положение и других партий, Оргбюро ИККИ при Организационном отделе была создана комиссия, которая в начале января 1923 г. получила название «Постоянная нелегальная комиссия» (Постоянная комиссия по нелегальной работе). Эта комиссия должна была заняться «подготовкой соответствующих партий» к нелегальной работе. В ноябре 1924 г. в ее состав вошли: В. Мицкевич-Капсукас (руководитель), В. Богуцкий^34, М. А. Трилиссер, О. Гешке, Ф. Эйдукевич^35 (секретарь), а также представители Исполкома КИМа и компартий романских стран. Работа обеих комиссий была взаимосвязана.

По одному из удачных сравнений, Коминтерн представлял собой, подобно айсбергу, две неравные части. Меньшая часть айсберга, находившаяся на поверхности, – это конгрессы, пленумы ИККИ, учебные заведения – Международная ленинская школа (1925–1928), Коммунистический университет трудящихся Востока (1921–1928), Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена, переименованный в Коммунистический университет трудящихся Китая (1925–1930) и др. К «надводной части айсберга» относились и создававшиеся Коминтерном организации – Красный интернационал профсоюзов (Профинтерн)36, Крестьянский интернационал (Крестинтерн), Коммунистический интернационал молодежи (КИМ)37, Антиимпериалистическая лига, различные международные антифашистские организации, Международная организация помощи борцам революции (МОПР)38, Международная организация рабочей помощи (Межрабпом)39, Международный комитет друзей СССР, Интернационал свободомыслящих пролетариев, Красный спортивный интернационал (Спортинтерн) и другие.

Большая же часть «айсберга» была не видна, утверждали авторы этого образного сравнения. Это был мир «подпольной политики», и здесь главной организационной структурой был ОМС – Отдел международной связи ИККИ, контролировавший тайную деятельность, финансы, кадры, державший в руках «все связи и всю агентуру». А вот здесь если с последней частью утверждения можно и согласиться, то первая его часть ни в коей мере не соответствовала действительности. К миру «подпольной политики» относились в первую очередь уполномоченные (представители), инструкторы ИККИ. Именно они осуществляли конкретную, повседневную работу с иностранными компартиями, в том числе и находившимися на нелегальном положении. Именно они должны были организовывать работу иностранных компартий в армии, и сами принимали в «антиимпериалистической работе» активное участие, именно они должны были готовить компартии к нелегальной работе. Руководство деятельностью таких представителей Исполкома Коминтерна за рубежом осуществлялось непосредственно через Орготдел. Последующая вертикаль принятия решений замыкалась на Оргбюро (с декабря 1927 г. в связи с ликвидацией Оргбюро его функции были переданы Политсекретариату ИККИ).

Отдел международной связи при всей своей важности и незаменимости играл в деятельности Коминтерна обеспечивающую роль, и не более того. И приписывать ОМС несвойственные ему функции совершенно не следует. Хотя это и не означает, что сами сотрудники ОМС и его руководители не всегда адекватно сознавали свое место и предназначение, которое в определенной степени поддерживалось и культивировалось у них отдельными руководителями ИККИ, а также распределением обязанностей между отделами и секретариатами Исполкома Коминтерна. Сознание собственной избранности в организации далеко не всегда положительно сказывалось на результатах работы. Но об этом отдельно.

Отдел международной связи был, пожалуй, единственным из отделов аппарата ИККИ, который с 1921 по 1936 г. не менял своего названия. В августе 1920 г. Малое бюро, ставшее впоследствии Президиумом, приняло решение о создании Секретного отдела (взамен образованной вскоре после I конгресса «Особой комиссии по связи ИККИ»). 11 ноября 1920 г. решением Малого бюро ИККИ отдел оформился как Конспиративный отдел во главе с Д. Бейко^40.

С июня 1921 г. Конспиративный отдел стал называться Отделом международной связи. Главной задачей ОМС являлось осуществление посредством своих пунктов конспиративных связей между ИККИ и коммунистическими партиями, что включало в себя пересылку директив, информации, документов и денег для финансирования зарубежных компартий, нелегальную переброску людей «по суше и по морю» из страны в страну, отправку отобранных кандидатов для обучения в Советский Союз. Через пункты ОМС за границей в Москву поступали информационные материалы от зарубежных компартий. Отдел международной связи и его пункты занимались изготовлением фальшивых паспортов, организацией явочных квартир, распространяли марксистскую литературу, в том числе через созданные ими книжные экспедиционные конторы.

Первым заведующим ОМС был назначен Иосиф Аронович Пятницкий^41 (настоящие имя и фамилия Иосель Ориолов Таршис), опытный деятель революционного подполья в России. Позднее И. А. Пятницкий был известен как Осип Пятницкий (без отчества). В документах и литературе, посвященной Коминтерну, существует разнобой в использовании имени Пятницкого. Сын Пятницкого, Владимир Иосифович, считает возможным называть отца Осипом. Тем не менее ранее и далее по тексту используются инициалы И. А., так как в официальных документах Пятницкий проходил как Иосиф Аронович.

Существует байка, поведанная Владимиром Иосифовичем, о происхождении псевдонима отца, ставшего впоследствии фамилией одного из известных руководителей Коминтерна: «Социал-демократки мать и дочь Бахи придумали в целях конспирации прозвище «Фрейтаг» (в переводе с немецкого «Пятница»), так как он постоянно назначал им встречи по пятницам».

Пятницкий был одним из революционеров-профессионалов – агентом печатного органа РСДРП «Искры», отвечавшего за доставку газеты в Россию и ее распространение. Именно он, по свидетельству представителя ОМС в Польше И. М. Бергера, много лет проработавшего с Пятницким, «…организовал массовую переброску большевистской литературы с Запада на Восток, из Лейпцига в Питер и Москву, имея в своем распоряжении ограниченные средства, а против себя – всю мощь царского аппарата».

Однако бесценный опыт нелегальной работы без своего развития в меняющейся обстановке, в новых условиях подпольной деятельности становился штампом и препятствием в работе. Сотрудница ОМС Анна Разумова на вопрос, заданный ей в ходе допроса сотрудником Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД в 1937 г., рассказать об И. А. Пятницком как руководителе Коминтерна ответила: «Вы помните, как Пятницкий перевозил «Искру» в чемоданах с двойным дном? Да-да. И вот, представьте, когда мы в Коминтерне уже в 1920-1930-е годы везли материалы и т. д., он навязывал, чтобы мы так действовали. Хотя уже времена были другие, у него этот способ остался в памяти».

Чемодан с двойным дном – это образ, характеризовавший в данном случае восприятие Пятницким требований конспирации. Подобное легковесное отношение к этим требованиям, являвшимся залогом «выживания» нелегала во враждебной среде (а вернее, пренебрежение к их соблюдению), проявилось спустя много лет во время пребывания Зорге в Китае. Все это ни в коей мере не означало отказа от осмысления опыта подпольной работы партии, и преломления его к «современной» действительности.

С 19 декабря 1922 г. пост заведующего Отделом международной связи занимал Павел Александрович Вомпе^42. После его смерти в августе 1925 г. руководителем ОМС был утвержден М. Г. Грольман^43, в недавнем прошлом сотрудник Региструпра Полевого штаба Революционного военного совета Республики (РВСР).

Вскоре Грольмана сменил А. Е. Абрамович, известный в Коминтерне под фамилией «Альбрехт»44. Особого рвения Абрамович в должности заведующего ОМС не проявлял. В апреле 1926 г. он обратился в Секретариат Исполкома Коминтерна с заявлением, в котором довольно сумбурно объяснял, что используется в Коминтерне неправильно, сидит зачастую без дела, а «….добавочная работа в Орготделе, которая… до сих пор представлялась, носит больше номинальный характер». Абрамович входил от ОМС в состав руководства Орготдела. В заключение он попросил освободить его от обязанностей заведующего ОМС и откомандировать в распоряжение ВКП(б). В сентябре Абрамович действительно ушел с занимавшегося им поста и перешел снова в Орготдел на должность референта. Однако уже в начале января 1927 г. постановлением Секретариата ИККИ он был командирован в Шанхай. После непродолжительной, но бурной деятельности Абрамович был отозван из Китая, который покинул 23 апреля 1927 г. В декабре этого же года он вернулся в Шанхай уже в качестве представителя ОМС.

После А. Е. Абрамовича до 1936 г. заведующим Отделом международной связи являлся Александр Лазаревич Абрамов^45, известный в тот период как Абрамов-Миров, перешедший на работу в Разведывательное управление РККА.

С октября 1936 г. по май 1937 г. Службу связи Секретариата ИККИ (так стал называться с 1936 г. ОМС) возглавлял в прошлом один из руководителей военной разведки Борис Николаевич Мельников под фамилией «Мюллер». С начала февраля 1932 г. по сентябрь 1933 г. Мельников являлся заместителем начальника IV управления РККА – начальником 2-го отдела. После этого была должность уполномоченного НКИД по Дальневосточному краю (г. Хабаровск). Затем один месяц находился на должности генерального консула СССР в Нью-Йорке и несколько месяцев работал в 1935 г. инструктором ЦК ВКП(б) Украины. 4 мая 1937 г. Мельников был арестован. Требования, предъявляемые к кандидату на занятие должности заведующего Службой связи Секретариата ИККИ, были сформулированы Д. З. Мануильским, одним из руководителей Коминтерна, в запросе от 1 октября 1937 г., адресованном в ЦК ВКП(б): «Нужен крупнейший организатор, знающий один из основных языков (немецкий, английский, французский), знающий заграницу, бывавший продолжительное время там, имеющий опыт подпольной работы. Лучше всего подошел бы бывший работник Наркомвнудела или IV управления РККА».

В структуре ОМС имелись подотделы: пунктов связи, литературный, курьерский, «техники», финансов.

Снабжение иностранных партийных деятелей и сотрудников Коминтерна документами прикрытия, и в первую очередь паспортами, возлагалось на подотдел «техники». Существовало несколько способов получения паспортов. Первый из них, самый простой и далеко не самый надежный, заключался в следующем. Иностранный коммунист, проживавший в СССР, передавал свой паспорт в ОМС Коминтерна, где документ «подправлялся» с учетом данных человека, которому он предназначался. Понятно, что подготовленный таким образом документ, который назывался «промытым» паспортом, часто причинял массу неприятностей своему новому владельцу, а сам способ не обеспечивал все возраставшую потребность в легализационных документах. Полностью поддельными документами в Коминтерне практически не пользовались.

Особенно ценились паспорта Швейцарии, которые позволяли их владельцам путешествовать по странам Западной Европы без визы. Наиболее надежным был способ получения швейцарских паспортов с привлечением полицейских чиновников, которые сотрудничали с местной компартией на идеологической или материальной основе. Так, полицейский служащий (псевдоним «Сапожник») паспортного стола в г. Вале с 1926 г. передавал компартии Швейцарии в интересах ИККИ паспорта и другие официальные документы, в которых нуждался Коминтерн. За это «Сапожник» получал ежемесячное вознаграждение в размере 150 франков, а с середины 30-х годов имел еще и премию в 100 швейцарских франков за каждый выданный документ. Этот полицейский сотрудничал с Коминтерном, а через него и с советской разведкой вплоть до 1942 г. Процедура получения паспортов выглядела следующим образом. Установочные данные (пол, возраст, особые приметы) на человека, которому был нужен паспорт, передавались «Сапожнику», который подбирал в архивах полицейского управления швейцарского гражданина с данными, максимально совпадавшими с переданными из Москвы. Затем в подотделе «техники» изготовлялось фальшивое свидетельство о рождении, на основании которого паспортным столом в г. Вале и выдавался паспорт.

Однако владелец паспорта не выдерживал серьезной проверки, когда по месту жительства его «родных» посылалась его фотография, которую должны были опознать.

В подотделе «техники» изготовлялись и другие легализационные документы, а также печати, штампы, спецчернила, бумага и т. п.

Через ОМС продолжали действовать соответствующие отделы Профинтерна, КИМ и других международных организаций.

ОМС создавал пункты связи не только за границей, но и на территории Советской России, в первую очередь в портовых городах.

С мая 1924 г. до мая 1927 г. действовал пункт связи ОМС в Пекине. Представителем ОМС являлся А. Я. Сярэ^46, до этого работавший по линии Разведупра Штаба РККА помощником резидента в Ревеле. Сярэ находился в Пекине под прикрытием советского полпредства в качестве заведующего его финансовой частью. Спустя несколько лет он вновь окажется в Китае в качестве представителя IV управления под официальным прикрытием, на сей раз уже в качестве резидента – консул в Дайрене (с 1932 г), первый секретарь в Нанкине (с сентября 1933 г).

К 1928 г. Отдел международной связи имел свои пункты в Одессе, Владивостоке, Иркутске, Чите, Ленинграде, Мурманске, Киеве, Баку, Риге, Ревеле (Таллине), Берлине, Вене, Варне, Стокгольме, Париже, Христиании (Осло), Константинополе, Амстердаме и других городах Европы, Азии и Америки. Через эти пункты ОМС наладил связи с компартиями многих стран. Было положено начало развертыванию работы на местах под прикрытием создаваемых экспортно-импортных фирм.

Развернул работу пункт связи ОМС и в Шанхае, решая задачи установления контактов с революционными организациями Китая, Кореи, Японии и других стран. Этот пункт занимался получением и отправкой почты, зашифровкой и расшифровкой шифротелеграмм, распространением коммунистической литературы, финансовыми операциями, в том числе передачей «московских» денег руководителям компартий, отправкой на учебу отобранной китайской молодежи, «обслуживал» представителей Профинтерна, КИМ, МОПР, Антиимпериалистической лиги.

Отдел международной связи Коминтерна являлся строго засекреченным подразделением, и вся его работа за рубежом должна была осуществляться нелегально и конспиративно. Но о какой конспиративности и нелегальности могла идти речь, если до майского постановления Политбюро ЦК ВКП(б) представители ОМС за рубежом находились на должностях советских полпредств и торгпредств, а с 1923 г. фельдъегерская связь ГПУ использовалась «для нужд Отдела международной связи». Значительная часть печатной продукции, различных грузов и товаров, предназначенных для Коминтерна, шла в Москву в адрес Наркомата внешней торговли. Коминтерновские телеграммы и радиограммы за границу (и наоборот) передавались компартиям только через Наркомат иностранных дел – специально была учреждена должность «представителя ИККИ при НКИД» по отправке радиотелеграмм. Для перевозки людей и грузов ОМС использовал выделенные в его распоряжение по решению Политбюро ЦК и Совнаркома специальные железнодорожные вагоны и торговые суда. Периодически между ИККИ, с одной стороны, а с другой – советскими наркоматами и ведомствами возникали разногласия, споры и даже конфликты.

Далеко не все сотрудники ОМС были профессионалами в нелегальной работе, что приводило к регулярным провалам. В повседневной практике Отдела международной связи при переписке и обмене телеграммами использовались коды и шифры. Однако и здесь к этим элементам конспирации нередко относились формально. «Уважаемый товарищ. 1. Ваше письмо от 17 /IV и приложенные 256 кило чаю для Леона Асланиди получено…» – писал сотрудник ОМС, скрывавшийся под псевдонимом «Блиц», заведовавшему отделом «Альбрехту» (Абрамовичу) весной 1926 г. Под «Леоном Асланиди» скрывалось кодовое обозначение компартии Японии, а «килограмм чая» подразумевал один американский доллар. «Блиц» не удержался от комментариев используемого в переписке кода: «…Надо иметь в виду особенности каждой страны, наприм[ер], ни один черт из Москвы не присылает «чай» в Асланидию, т. е. такой покупки или заказа никогда не было и не будет».

В августе 1925 г. секретарь Исполкома Коммунистического интернационала молодежи Виссарион Ломинадзе^47 обратился к секретарю ИККИ Отто Куусинену^48 и председателю Исполкома Коминтерна Г. Е. Зиновьеву с заявлением, в котором подверг резкой критике деятельность как московского аппарата ОМС, так и его берлинского и венского пунктов. Каплей, переполнившей чашу терпения ответственного работника КИМ, явились злоключения одного из сотрудников Исполкома Коммунистического интернационала молодежи, который был задержан на пароходе германской полицией и провел восемь дней в гамбургском участке, поскольку не получил от представителя ОМС в Берлине А. Л. Абрамова (псевдоним «Миров») нужных документов.

«Т[оварищ] Иоганн, – писал Ломинадзе о другом сотруднике ИККИМ, – арестованный сейчас в Голландии. получил какую-то дрянную бумажонку, которая осложнит его положение, тогда как все это можно было устроить вполне легально. Со своей стороны я добавлю еще несколько фактов, – продолжал возмущаться Виссарион Ломинадзе. – Я, уезжая из Берлина в Прагу, получил две явки в Прагу от того же т. Мирова. Обе оказались совершенно фантастическими, и я, конечно, позорно провалился бы в Праге, не возьми я случайно одного частного адреса у частного знакомого.»

Не единичным случаем было выяснение отношений между уполномоченными (представителями) ОМС и Исполкома Коминтерна за границей. Об этом свидетельствует документ, датированный сентябрем 1927 г. и называвшийся «О взаимоотношениях отделения ОМС с уполномоченными ИККИ». В нем, в частности, говорилось, что отделение ОМС в Китае «…имеет целью установить связь между ИККИ и Китаем» и оно «…не подчинено уполномоченным ИККИ в Китае, а ответственно за свою работу перед ОМС ИККИ». Более того, любые сношения уполномоченного ИККИ с отделением ОМС должны производиться исключительно через заведующего ОМС или его заместителей, финансовые операции – лишь по указанию ОМС ИККИ; то же касалось заказов паспортов, прохождения всей переписки с заграницей. Наконец, все конфликты между уполномоченными ИККИ и отделением, указывалось в документе, должны разрешаться ОМС.

Очевидно, предложения по финансированию компартий должны были исходить от уполномоченных ИККИ на местах, а никак не от ОМС, функции которого должны были быть ограничены лишь передачей выделенных средств. Ведь в конечном счете решения о финансировании зарубежных компартий и размерах этого финансирования принимал не Отдел международной связи, а Секретариат (Политсекретариат) ИККИ. Классический пример, когда телега была поставлена перед лошадью. Такой документ мог быть принят исключительно благодаря поддержке И. А. Пятницкого, бывшего заведующего ОМС и курировавшего в Политсекретариате деятельность Отдела международной связи.

Деятельность военной разведки в первой трети ХХ в. нельзя рассматривать в отрыве от деятельности Исполкома Коммунистического интернационала. Между Разведупром (IV управлением Штаба РККА) и международной организацией коммунистов происходил постоянный обмен информацией и людьми. Сотрудники Исполкома Коминтерна переходили на службу в военную разведку и наоборот. Подобное явление было довольно распространенным.

Контакты за границей представителей Разведупра и сотрудников ИККИ (особенно когда в одном городе, в одной стране оказывались старые знакомые и друзья по работе в компартиях и в аппарате Коминтерна) невозможно было исключить, и они представляли собой неизбежное зло, неся в себе перманентную угрозу провала. И в первую очередь для военных разведчиков.

1.2. Усилия, предпринимавшиеся Советским Союзом по созданию в Китае дружественного государства (1922–1926)

Для обеспечения государственных интересов на Дальнем Востоке советские представители настойчиво добивались нормализации советско-китайских отношений, признания РСФСР существовавшим пекинским правительством де-юре. Одновременно развертывалась военно-политическая деятельность Советского Союза на Юге Китая. По сути, это были два независимых и разнесенных друг от друга по месту процесса. Попытки их объединить были предприняты позднее и в конце концов достигли результатов, плодами которых СССР воспользоваться не удалось.

Начатый еще в 1920 г. курс на установление дипломатических отношений с центральным (пекинским) правительством предусматривал решение в том числе и вопросов, относившихся к КВЖД в Северной Маньчжурии.

12 декабря 1921 г. в Пекин для проведения переговоров прибыла советская делегация во главе с А. К. Пайкесом^49 в качестве неофициального посланника. Вместе с тем Пайкесу был гарантирован дипломатический иммунитет и «все способы сношения с Москвой» – использование курьеров и шифровальной переписки. Однако вступить в переговоры с китайской стороной Пайкесу так и не удалось. 12 августа 1922 г. в Пекине появилась новая российская делегация во главе с А. А. Иоффе^50, которого китайская сторона согласилась принять, как и Пайкеса, только «полуофициальным представителем правительства РСФСР в Пекине». Перед делегацией была поставлена задача: добиться установления официальных дипломатических отношений с Китаем, заключить торговый договор и соглашение по Китайско-Восточной железной дороге.

В меморандуме китайского МИД от 11 ноября 1922 г. в этой связи указывалось, что при заключении соглашения по КВЖД необходимо исходить из текста «Обращения правительства РСФСР к китайскому народу и правительствам Южного и Северного Китая» от 25 июля 1919 г., в котором якобы содержалась следующая фраза: «Рабоче-Крестьянское Правительство намерено все права и интересы, имеющие отношение к КВЖД, безоговорочно вернуть без всякого вознаграждения».

Именно утверждение китайской стороны о наличии в обращении от 25 июля 1919 г. пункта о безвозмездной передаче Китаю КВЖД явилось основным камнем преткновения на переговорах с представителями пекинского правительства. Этот вопрос стал предметом оживленных дискуссий не только в 20-е годы, но и в последующие годы среди советских и китайских исследователей.

Отправной точкой в дебатах следует считать текст обращения от 25 июля 1919 года, опубликованный в «Известиях» 26 августа 1919 г., в котором абзац о безвозмездной передаче КВЖД Китаю отсутствует. Поэтому все последующие споры о наличии или отсутствии этой фразы бессмысленны. В первоначальном документе ее нет!

Как следовало из контекста обоих обращений советского правительства от 1919 и 1920 гг., Советская Россия, безусловно, готова была передать железную дорогу Китаю без каких-либо компенсаций, хотя об этом текстуально прямо и не говорилось. Двоякой трактовки здесь быть и не могло.

В последующем во внешнеполитическом курсе Советской России постепенно возобладали собственно государственные интересы. 16 ноября 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) утвердило протокол заседания коллегии НКИД РСФСР, в котором говорилось, что Россия сохраняет за собой собственность Китайско-Восточной железной дороги, но как друг восточных народов и как враг империализма отказывается от политических и правовых привилегий и готова пойти на следующие уступки Китаю: сужение полосы отчуждения, досрочный выкуп дороги на льготных условиях, согласие на участие Китая в смешанном управлении дорогой.

В письме от 20 января 1923 г., адресованном А. А. Иоффе, выступавшему за передачу Китаю права собственности на КВЖД «без всякого вознаграждения», Л. Д. Троцкий объяснил позицию советского правительства и коммунистической партии. «Как хотите, – писал Троцкий, – но мне и сейчас не ясно, почему отказ от империализма предполагает отказ от наших имущественных прав. Китайско-Восточная железная дорога была, бесспорно, орудием империализма, поскольку она была нашей государственной собственностью на китайской территории. Поскольку же дорога переходит в руки Китая, она есть огромная хозяйственно-культурная ценность. В этом смысле мне совершенно непонятно, почему китайский крестьянин должен иметь дорогу за счет русского крестьянина… Мы можем и должны помочь Сунь Ятсену стабилизировать в Китае внутренний режим. Почему же Сунь или кто другой не может в этом случае частично возмещать нам наши расходы по Китайско-Восточной железной дороге, которой китайский народ будет пользоваться? Почему империализм?

Вы очень настаиваете на бедности Китая. Позвольте Вам напомнить, дорогой Адольф Абрамович, что Россия тоже очень бедна и совершенно не в силах оплачивать расположение к ней колониальных и полуколониальных народов материальными жертвами. Разумеется, очень заманчиво было бы отказаться от имущества Китайско-Восточной железной дороги, то есть сделать подарок в 800 миллионов рублей, и сверх того дать взаймы 40 миллионов рублей (тоже, очевидно, без надежды на отдачу). Дорогу китайцы взяли бы, 40 миллионов рублей израсходовали бы очень скоро и потребовали бы продолжения, а не получив такового, обратились бы к Америке и перенесли бы туда свои симпатии.»

Но был еще один фактор, препятствовавший нормализации советско-китайских отношений, – Внешняя Монголия.

Стремясь установить дипломатические отношения с центральным правительством, советское руководство в то же время вынашивало планы создать в Пекине другое, дружественное Советской России правительство, используя те или иные комбинации между различными противоборствовавшими военно-политическими группировками и их лидерами.

Наиболее перспективными с этой точки зрения представлялись в это время У Пэйфу и Сунь Ятсен. Первоначально советская дипломатия ориентировалась на У Пэйфу как на самого сильного и, как считалось, относительно прогрессивного военно-политического лидера. У Пэйфу, контролировавший центральное правительство, не уклонялся от контактов с советской стороной и даже передал письмо на имя Л. Троцкого, в котором говорилось «о солидарности русско-китайских задач на Дальнем Востоке». Одновременно прилагались усилия добиться сотрудничества Сунь Ятсена с У Пэйфу, которое должно было привести к созданию нового коалиционного правительства в Пекине, дружественного по отношению к Советской России.

С У Пэйфу неоднократно встречался летом 1922 г. А. И. Геккер^51, входивший в качестве военного эксперта в состав дипломатической миссии А. А. Иоффе. После одной из встреч с У Пэйфу в августе 1922 г. Геккер докладывал Л. М. Карахану для передачи Сталину: «Сунь Ятсен – идейный вождь Китая, У Пэйфу – военный, соединившись, оба создадут единый Китай. Теперь [они] ведут переговоры, надеемся, согласятся, [что] Сунь будет президентом республики, он сам – военмином и главкомом».

Это были усилия, заведомо обреченные на провал, так как Сунь Ятсен не желал вступать с У Пэйфу ни в какие союзнические отношения. Последний же в качестве условия сотрудничества выдвигал требование, чтобы Сунь Ятсен отрекся от Чжан Цзолиня, что никак не соглашался принять доктор Сунь, который заигрывал с правителем Маньчжурии в целях укрепления собственных позиций. Сунь Ятсен прекрасно сознавал, что Чжан Цзолинь воспринимался советской стороной как японский агент, но заверял, что повлияет на него в нужном направлении. Чжан Цзолинь, в свою очередь, в ходе одной из бесед с Сунь Ятсеном подчеркивал, что Советская Россия сама преследует империалистические цели в Китае – «КВЖД и Монголию она не отдает, несмотря на все уверения в дружбе».

В 1922 г. между Сунь Ятсеном и российскими дипломатами, в том числе и наркомом иностранных дел РСФСР Г. В. Чичериным, завязалась оживленная переписка. Позиция Суня, состоявшая в заключении временных союзов с милитаристами для использования одного против другого, не давая при этом никому из них особенно усилиться, в полной мере разделялась советскими представителями в Китае и в Москве и, более того, настоятельно рекомендовалась к реализации.

В конце 1922 г. произошел разрыв между возглавлявшими чжилийскую милитаристскую группировку У Пэйфу и Цао Кунем. Последний совершил переворот в Пекине с целью добиться своего избрания президентом. Помощь в перевороте Цао Куню оказал один из генералов У Пэйфу – Фэн Юйсян^52. Сам же У Пэйфу был вытеснен в провинцию Хэнань. Однако до полного разрыва между бывшими союзниками дело не дошло – ни тот, ни другой не были готовы пойти на такой опрометчивый шаг, так как это означало бы одностороннее усиление Чжан Цзолиня.

«Всякий китайский военачальник без территории, – докладывал в январе 1923 г. А. А. Иоффе руководителям РКП(б) и советского правительства по поводу У Пэйфу, – приблизительно то же, что кавалерист без лошади. Каждому из них нужна территория для того, чтобы на этой территории кормиться, крепнуть, развиваться». Рассуждения насчет генерала и территории в равной степени относились и к Сунь Ятсену, и к его попутчикам из числа милитаристов. Сунь Ятсен призвал себе на помощь юньнаньского и гуансийского генералов. Оба командующих вместе со своими армиями были выброшены за пределы родных провинций конкурентами за власть и испытывали острую потребность в средствах. В конце 1922 г. союзники-милитаристы вытеснили Чэнь Цзюнмина на границу провинций Гуандун и Гаунси, и Сунь Ятсен вновь возвратился в Кантон, где и возглавил правительство Южного Китая.

Юньнаньцы, равно как и гуансийцы, считали свое нахождение в Гуандуне временным, необходимым для накопления сил с последующим триумфальным возвращением в родные провинции. По праву победителей они захватили лучшие доходные районы, превращая их в свою финансовую базу. Само же правительство практически оставалось без источников дохода. Тем не менее с Сунь Ятсеном, который таким непростым путем вернул себе весьма неустойчивую власть в Кантоне, можно было уже обсуждать конкретные вопросы сотрудничества.

Для реализации идей объединения Китая, если не всего, то его большей части, Сунь Ятсен через руководителя дипломатической миссии РСФСР А. А. Иоффе представил советскому правительству в разное время несколько планов (один из них, предполагающий размещение в провинции Синьцзян советских войск, даже был реализован). Сунь полагал необходимым под «…нашей оккупацией там создать русско-китайско-германское общество для эксплуатации… минералов, создание сталелитейного завода и арсенала». Выносился на обсуждение и другой план: из Сычуаня перебросить имевшуюся там якобы 100-тысячную армию Суня к границам Монголии для установления прямого контакта с СССР через Восточный Туркестан и Ургу. Китайская армия при этом должна быть вооружена Советским Союзом и приведена им «в достаточное боевое состояние». После этого, по замыслу Сунь Ятсена, должна быть предпринята последняя Северная экспедиция. Один из прожектов Сунь Ятсена основывался на том, что Советская Россия «диверсией из Маньчжурии» отвлечет силы Чжан Цзолиня из занятого им Пекина

Как бы то ни было, для реализации всех планов требовалась финансовая и военная помощь Советского Союза. Размеры денежных вливаний Сунь оценивал «…в размере максимум 2 миллионов мексиканских долларов». Надо сказать, что все планы изобиловали слишком большими допущениями, требовали больших денег и в подавляющем большинстве были вообще нереализуемыми. В частности, Сунь Ятсен совершенно неадекватно оценивал возможную реакцию иностранных держав на подобные выступления. Именно поэтому советские представители называли Сунь Ятсена фантазером. Но речь шла не только о фантазиях доктора Суня. Для достижения задач объединения страны военным путем китайский лидер стремился использовать Советский Союз, как до этого использовал и продолжал использовать китайских милитаристов.

8 марта 1923 г. Политбюро ЦК РКП(б) признало возможным оказать Сунь Ятсену денежную помощь в запрашиваемом размере, направить в Южный Китай группу политических и военных советников, а также «…признавало желательным заложить основу революционной армии в Западном Китае в форме целостной воинской единицы». Вместе с тем Политбюро ЦК РКП(б) отвергло предложения Сунь Ятсена, «…которые в какой бы то ни было мере чреваты опасностью интервенции со стороны Японии», и выразило опасения, что «…Сунь Ятсен уделяет слишком большое внимание чисто военным операциям в ущерб организационно-подготовительной работе».

Удовлетворяя просьбу Сунь Ятсена о присылке в Кантон опытного политического советника для оказания помощи в реорганизации Гоминьдана, Политбюро ЦК РКП(б) на своих заседаниях летом 1923 г. специальным постановлением приняло предложение Сталина о назначении на эту должность М. М. Бородина^53. Бородину предлагалось «…свою работу согласовывать с полномочным представителем СССР в Пекине, ведя переписку с Москвой через последнего». Задача заведомо невыполнимая, если учесть огромное расстояние, отделявшее Пекин от Кантона. Новый советский полпред Л. М. Карахан направлялся в Китай для переговоров с пекинским правительством о признании СССР.

В июне 1923 г. впервые в легальных условиях в столице Гуандуна собрался III съезд КПК. К этому времени КПК насчитывала в своих рядах всего 423 члена. Центральным пунктом повестки дня был вопрос об образовании единого фронта с Гоминьданом. О том, что собой представляла Китайская коммунистическая партия в 1923 г., М. М. Бородин писал следующее: «…Нельзя сказать, чтобы Киткомпартия участвовала в массовом движении… Коммунисты, если судить по тем, которых я встретил в Кантоне, очень смутно представляли себе, почему они являются членами компартии». III съезда КПК принял предложенную Коминтерном форму создания единого фронта: индивидуальное вступление коммунистов в Гоминьдан при сохранении политической и организационной самостоятельности КПК.

Сунь Ятсен, который никогда в прошлом не имел твердой военной опоры в Китае, занялся созданием собственных надежных военных кадров. Летом 1923 г. он послал в Москву делегацию военных работников во главе с начальником штаба кантонских войск генералом Чан Кайши для изучения опыта Красной армии.

На руководящих членов китайской делегации советской стороной были подготовлены характеристики. О Чан Кайши, в частности, говорилось следующее: «Глава Генерального штаба. Получил военное образование в Японии. Принадлежит к левому крылу Гоминьдана, являясь одним из старейших членов партии. Пользуется большим доверием Сунь Ятсена. Очень близок к нам. В настоящее время отошел от военной работы на Юге Китая. Поддерживает наш проект операций на Севере Китая (содержание проекта не установлено. – Авт). Известен в Китае как один из образованнейших людей. Очень интересуется нашей политической работой в Красной армии, а также техникой ее». Не совсем адекватная характеристика, если не сказать, что совсем неадекватная. Или же другое: за два года, прошедшие после составления характеристики, нам удалось из близкого к Советскому Союзу человека сделать врага. Сам же Чан Кайши в ходе визита неоднократно демонстрировал свою близость с Советским Союзом.

Китайская делегация прибыла в Москву 2 сентября и отбыла в Китай 29 ноября 1923 г.

Во время встречи с заместителем председателя РВС СССР Э. М. Склянским и главкомом Красной армии С. С. Каменевым китайцами были высказаны советской стороне пожелания: во-первых, направить на Юг Китая возможно большее количество советских специалистов для обучения китайских военных; во-вторых, получить возможность ознакомиться с Красной армией; в-третьих, совместно обсудить план военных действий в Китае.

Центральным пунктом этого плана было создание с помощью СССР новой армии Сунь Ятсена, сформированной по образцу Красной армии на территории, близлежащей к югу от Урги, на границе Монголии с Китаем. Оттуда предполагалось, взаимодействуя с другими силами, наступать «второй колонной» на силы чжилийской группировки и на Пекин. Это был наиболее спорный пункт плана: даже символические шаги в этом направлении могли резко усилить напряженность в отношениях России с западными державами и Японией, сделать еще более жесткой позицию пекинского правительства на переговорах о признании СССР.

Реакция Москвы на предложения и планы миссии Сунь Ятсена определялась несколькими обстоятельствами. Именно в период пребывания этой миссии в СССР внимание руководства РКП(б) и Коминтерна было поглощено планами развертывания революции в Германии. Задачи материальной, а возможно и военной, поддержки германской революции – «последней надежды» на революционный взрыв на Западе, безусловно, оказывали влияние на принятие решений, чреватых масштабами вовлечения противоборствующих сторон в военные конфликты на Востоке.

Выступая на заседании ИККИ, Чан Кайши сформулировал идею сотрудничества Коминтерна и Гоминьдана, отражавшую как взгляды Сунь Ятсена, так и ожидания советского руководства. «Мы считаем, – заявил китайский генерал, – что фундаментальная база мировой революции находится в России… Партия Гоминьдан предлагает, чтобы Россия, Германия (конечно, после успеха революции в Германии) и Китай (после успеха китайской революции) образовали союз трех крупных государств для борьбы с капиталистическим влиянием в мире. С помощью научных знаний немецкого народа, успеха революции в Китае, революционного духа русских товарищей и сельскохозяйственных продуктов этой страны мы смогли бы легко добиться успеха мировой революции, мы смогли бы свергнуть капиталистическую систему во всем мире».

Развивая эти мысли на встрече с Л. Д. Троцким, Чан Кайши выразил надежду, что «…в скором времени освобожденный Китай станет членом Советских Социалистических Республик России и Германии».

Троцкий в своем ответном выступлении остановился на соотношении военной и политической работы. Председатель Реввоенсовета СССР подчеркнул, что партия Гоминьдан «в настоящее время» должна все свое вниматние сосредоточить на политической работе, доведя до необходимого минимума военную часть деятельности. Под политической работой Троцкий имел в виду «длительную и упорную политическую подготовку широких народных масс». Это означало, что наибольшая часть внимания Гоминьдана должна была быть обращена на пропаганду. «Хорошая газета, – отметил Л. Д. Троцкий, – лучше, чем плохая дивизия».

Касаясь вопроса оказания военной помощи Китаю, Троцкий заявил: «Мы не отказываемся от оказания военной помощи, но при теперешнем стратегическом соотношении военных сил не представляется возможным оказать эту помощь войскам Суня. Вместо этого мы откроем наши школы для обучения китайских революционеров военному делу».

Уже в ходе повторной встречи со Склянским и Каменевым китайской делегации было сообщено, что Реввоенсовет «…считает возможным посылку китайских товарищей в Россию для размещения в военных учебных заведениях». В частности, в Военную академию РККА 3–7 человек, в военные училища – от 30 до 50 человек.

Как показал ход событий, несмотря на отказ Москвы поддержать военный план Суня, общие итоги миссии укрепили решимость Чан Кайши проводить политику «союза с Россией», ориентироваться на русский опыт в вопросах партийно-государственного и военного строительства. Советский Союз же, со своей стороны, пошел значительно дальше принятых на себя ограничений в части предоставления военной помощи Китаю: направил инструкторов, организовал в стране военные школы, поставил оружие и боеприпасы, выделил финансовые средства.

Еще до поездки китайской военной делегации в Москву в Гуанчжоу (Кантон) была направлена первая группа советских военных специалистов: И. Г. Герман^54, В. Е. Поляк^55, П. И. Смоленцев^56, Н. И. Терещатов^57 и А. И. Черепанов^58. К этому времени кантонское правительство Сунь Ятсена контролировало лишь большую часть Гуандуна, на востоке которого держался Чэнь Цзюнмин.

Первый конгресс Гоминьдана состоялся в январе 1924 г. в Гуанчжоу. Конгресс принял манифест, программу, утвердил устав партии и официально оформил вступление коммунистов в Китайскую национальную партию.

В выступлениях Сунь Ятсена и манифесте I съезда Гоминьдана содержалась обновленная интерпретация его «трех народных принципов». Принцип «национализма», по утверждению Сунь Ятсена, имел две стороны: «Национальное освобождение всего Китая; равноправие всех национальностей на территории Китая». Второй принцип – «народовластие» – предусматривал «предоставление народу как косвенных, так и прямых прав». Таким образом, народу предоставлялось «…не только избирательное право, но и право законодательной инициативы». Формы народовластия должны были определяться конституцией, основу которой составляло учение Сунь Ятсена «О раздельном функционировании пяти властей: законодательной, судебной, исполнительной, экзаменационной и контрольной». Третий принцип Сунь Ятсена – «народное благосостояние» – мог трактоваться как «государственный социализм». Этот принцип предусматривал «уравнение прав на землю и ограничение капитала». Государство взимало налоги согласно объявленной владельцем цене на землю, а в случае необходимости по той же цене могло выкупить землю. Все принадлежавшие китайцам и иностранцам предприятия, которые имели монопольный характер или были очень велики по своим масштабам, как, например, банки, железные дороги, воздушное сообщение и т. п., должны были управляться государством. Только с учетом этих требований «…частный капитал не мог держать в своих руках средства существования народа». Именно в этом, считал Сунь Ятсен, состоял основной смысл ограничения капитала.

В дальнейшем многие формулировки из документов съезда стали предметом спора и взаимных претензий, входивших в единый фронт политических сил. В частности, коммунисты трактовали курс, принятый Гоминьданом, как «три политические установки»: союз с СССР, сотрудничество с КПК и поддержка крестьян и рабочих. Однако в документах съезда присутствовала лишь формулировка о «допущении коммунистов в партию».

12 апреля 1924 г. Сунь Ятсен обнародовал «Общую программу строительства государства». Государственное строительство планировалось проводить в три периода: «1) период военного правления, 2) период политической опеки, 3) период конституционного правления».

В период военного правления все государственные институты должны были находиться под контролем военной администрации. В ходе «военного периода» предусматривалось взятие власти Гоминьданом в результате вооруженной борьбы (военный поход на Север Китая). В период «политической опеки» (воспитательный этап) предусматривалось господство диктатуры Гоминьдана, подготавливавшего конституционный строй. Когда же на территории большинства провинций полностью осуществится местное самоуправление, предполагалось созвать Национальное собрание, которому надлежало утвердить и обнародовать конституцию.

Дальнейшее совершенствование программы Сунь Ятсена нашло отражение в цикле «Лекций о трех народных принципах», прочитанных им в 1924 г. Отвергая марксистскую концепцию классовой борьбы, он видел движущую силу исторического прогресса в «…примирении интересов громадного большинства общества». Разрабатывая свой социальный идеал, Сунь Ятсен подчеркивал, что «…народное благоденствие – это и есть социализм или, как он по-другому называется, коммунизм». Он связывал происхождение социалистических и коммунистических идей с китайской традиционной (во многом конфуцианской) концепцией «великой гармонии» (датун). Говоря о своем социальном идеале, Сунь Ятсен подчеркивал связь времен: «Если все будет принадлежать всем, то наша цель – народное благоденствие – будет действительно достигнута и воцарится мир «великой гармонии», о которой мечтал Конфуций». В Сунь Ятсене весьма своеобразно уживались утопист-мыслитель и прагматик-политик.

Начавшаяся реорганизация Гоминьдана способствовала укреплению позиции правительства Сунь Ятсена в Гуандуне. Определенная стабилизация власти кантонского правительства благоприятствовала также созданию партийной армии. В условиях милитаристического разгула Гоминьдан мог действительно укрепить свои политические позиции только при наличии собственной эффективной военной силы, не зависящей от прихотей китайских генералов.

Советская помощь Сунь Ятсену деньгами и оружием, обещанная в телеграмме А. А. Иоффе от 1 мая 1923 г., начала поступать лишь год спустя. Подобные задержки были связаны с сомнениями Москвы относительно надежности Сунь Ятсена и его партии, а также в связи с тем, что Советское государство входило в полосу признания западными державами, и ему было нежелательно афишировать помощь китайским революционерам.

В мае 1924 г. в Кантон прибыл комкор П. А. Павлов^59 (псевдоним «Говоров»), назначенный начальником южнокитайской группы советников. Спустя всего два месяца – в июле – Павлов утонул во время переправы через р. Дунцзян. Начальником южнокитайской группы советских военных советников и главным военным советником ЦИК Гоминьдана, в последующем – главный военный советник национального правительства и главного командования Народной революционной армии (НРА) был назначен В. К. Блюхер^60. Он прибыл в Кантон в октябре 1924 г. К этому времени здесь находилось уже 25 советских военных советников. Комиссаром штаба южнокитайской группы советских военных советников под фамилией «Теруни» был В. Х. Таиров^61.

Летом того же года была открыта созданная с помощью и на средства Советского Союза военная школа младшего командного состава на о-ве Вампу (пекинское произношение Хуанпу), в 25 км от Кантона, в устье р. Чжуцзян, получившая в последующем известность под именем школы Вампу. Курс обучения был рассчитан на шесть месяцев. При школе было создано два учебных полка, которые предусматривалось развернуть в 1-ю дивизию. Во главе школы Вампу, которая стала ядром для создания новой партийной армии, был поставлен генерал Чан Кайши. В октябре 1924 г. школа имела в своем составе около 100 студентов-курсантов. Впервые в истории китайской армии в школе было введено политическое воспитание как обязательный элемент преподавания, ставившее своей задачей, по словам В. К. Блюхера, «…воспитать в курсантах преданность идеи партии, ненависть к врагам – милитаризму и империализму». Под партией имелся в виду Гоминьдан.

Переговоры между Советским Союзом и пекинским правительством об установлении дипломатических сношений, начатые в 1920 г., завершились только в мае 1924 г. За четыре с лишним года в Китае сменились четыре президента (один из них занимал президентский пост дважды) и соответственно четыре правительства.

31 мая 1924 г. при президенте Цао Куне (вступил в должность в октябре 1923 г.) был подписан ряд документов, в том числе базовый – «Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом Советских Социалистических Республик и Китайской Республикой», а также «Соглашение о временном управлении КВЖД». В соответствии с первым документом советское правительство отказывалось от прав экстерриториальности и консульской юрисдикции, «…от русской части боксерского возмещения» и «…от специальных прав и привилегий, касающихся всех концессий, в какой бы то ни было части Китая». Как следовало из текста соглашения, КВЖД к таковым концессиям не относилась. Внешняя Монголия была признана советским правительством составной частью Китая. Стороны взаимно обязались не допускать в пределах своих территорий существования или деятельности каких-либо организаций или групп, задачей которых являлась борьба при помощи насильственных действий против правительства какой-либо из договаривающихся сторон. Советский Союз рассчитывал тем самым пресечь подрывную деятельность белогвардейских групп на территории Китая.

Обе стороны соглашались урегулировать на предстоящей конференции вопрос о КВЖД в соответствии со следующими основными принципами: «Китайско-Восточная железная дорога является чисто коммерческим предприятием»; все другие вопросы, затрагивавшие права национального и местных правительств, должны находиться в ведении китайских властей.

Это соглашение было поддержано и кантонским правительством Сунь Ятсена. Однако в течение четырех месяцев соглашение не могло вступить в силу ввиду отказа признать его Чжан Цзолинем. И только 20 сентября 1924 г. было подписано так называемое Мукденское соглашение – «Соглашение между правительством Союза Советских Социалистических Республик и правительством Автономных Трех Восточных Провинций Китайской Республики о КВЖД, судоходстве, передемаркации границы, тарифном и торговом соглашении». В том, что касалось КВЖД, этот документ отличался от Пекинского соглашения тем, что носил более технический характер. Сохранение концессии иностранного государства на территории Китая, пусть и в усеченном виде, являлось, по сути дела, постоянным источником враждебности в советско-китайских отношениях.

Первый всплеск антисоветской истерии последовал уже в год подписания соглашения. Поводом для этого послужила попытка советского управляющего железной дорогой провести на пост председателя Ревизионной комиссии КВЖД генерала Ян Чжо. Еще мальчиком он был увезен в Россию известной фольклористкой и этнографом Ольгой Христофоровной Агреневой-Славянской после турне ее хора по Дальнему Востоку. В России Ян Чжо получил хорошее образование и в совершенстве овладел русским языком. Однако его и генерала Ян Утина, начальника штаба маршала Чжан Цзолиня, объявили «агентами Коминтерна». Ян Утин должен был якобы поднять восстание в Мукдене, захватить власть и подчинить себе армию. Роль «главы Маньчжурской народной республики» отводилась Ян Чжо. Планы заговорщиков были раскрыты, и вскоре оба были казнены.

Юридически советско-китайские дипломатические отношения продолжали существовать до советско-китайского конфликта летом 1929 г. в Маньчжурии, невзирая на продолжавшуюся смену правительств и президентов в Пекине и признание иностранными державами нанкинского правительства в 1928 г.

Осенью 1924 г. разразилась очередная чжили-фэнтяньская война, завершившаяся на сей раз поражением У Пэйфу в результате измены входивших в чжилийскую группировку генералов во главе с Фэн Юйсяном. Верховная власть в Пекине перешла в руки коалиции победивших милитаристов – Фэн Юйсяна, Чжан Цзолиня и Дуань Цижуя. Коалиция эта, как все предыдущие и все последующие, была временная.

На базе войск, входивших ранее в группировку У Пэйфу, были сформированы так называемые национальные армии (гаминьцзюнь, в переписке и документах национальные армии именовались «народными») – 1-я, 2-я и 3-я. Главнокомандующим национальными армиями и командующим 1-й национальной армией стал «христианский генерал» Фэн Юйсян, который отныне начал играть видную и самостоятельную роль в последующем противоборстве сил в Китае. 2-ю и 3-ю национальные армии возглавили Ху Цзиньи (с апреля 1925 г. – Юэ Вэйцзюнь^62) и Сунь Юэ соответственно. Фэн Юйсян, поддерживавший и ранее отношения с гоминьдановцами, заявил о своей солидарности с революционным кантонским правительством Сунь Ятсена и о намерении содействовать прекращению гражданской войны в стране. В северных провинциях репрессии в отношении левых были несколько ослаблены, и коммунисты образовали в Пекине Северное бюро ЦК КПК.

В Пекине воцарился временный правитель Китая Дуань Цижуй, который в условиях общенационального подъема вынужден был выступить с инициативой созыва общекитайской конференции по объединению страны и пригласить на эту конференцию Сунь Ятсена как одного из самых авторитетных политических лидеров Китая.

Сунь Ятсен принял это приглашение. Поездка на Север делегации Гоминьдана во главе с Сунь Ятсеном задумывалась прежде всего как агитационно-пропагандистское мероприятие с целью расширения политического влияния Гоминьдана на всю страну. В то же время одной из практических целей поездки было установление непосредственного контакта Гоминьдана с Фэн Юйсяном. Между тем глава делегации был уже смертельно болен (рак печени). 12 марта 1925 г. Сунь Ятсена, генералиссимуса, главы правительства и руководителя Гоминьдана, не стало.

Объединительная конференция в Пекине потерпела провал, что еще раз продемонстрировало неспособность милитаристов решить проблему национального объединения мирными средствами. Идея Северной экспедиции по-прежнему витала в воздухе, потому что, если не брать в расчет объединение Китая под эгидой Гоминьдана, захват чужих территорий способствовал разрешению внутренних проблем.

В начале 1925 г. Фэн Юйсян запросил военную и иную помощь у Советской России. Он и его национальные армии стали новым самостоятельным фактором военно-политической борьбы в Китае. В решениях Политбюро наметились тенденции к пересмотру прежнего отношения к Гоминьдану как к основной и решающей силе национальной революции. Всячески внедрялась точка зрения о перемещении центра тяжести национального движения на Север Китая, на передний план выдвигалась задача свержения пекинского правительства главным образом силами сочувствующих Гоминьдану армий.

Фэн Юйсяна и его национальные армии все более выходили на передовые позиции борьбы с милитаристскими режимами, где главным их противником оказался их прежний союзник по государственному перевороту – мукденская группировка Чжан Цзолиня, враждебно настроенного к Советскому Союзу. По-видимому, направленность борьбы национальных армий против Чжан Цзолиня сыграла важную роль в утверждении курса Политбюро на развитие северного варианта революции. Это был подлинно северный маршрут с географической точки зрения, в отличие от Северного похода Сунь Ятсена – Чан Кайши.

13 марта 1925 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) было признано целесообразным создание «за наш счет» двух военных школ в Лояне и Калгане. В этой связи М. В. Фрунзе поручалось в кратчайший срок сформировать две военноинструкторские группы по 30–40 человек в каждой. Было признано желательным снабжение «сочувствующих Гоминьдану китайских войск» оружием советских образцов за плату. Л. М. Карахану предписывалось «…выяснить вопросы оплаты оружия либо деньгами, либо нужным нам сырьем и продуктами (хлопок, чай и пр.)». В распоряжение Карахана «немедленно» отпускалось «…некоторое количество оружия и боеприпасов иностранных образцов, по возможности за плату». В Лояне, в последующем в Кайфыне (провинция Хэнань), располагался штаб 2-й национальной армии, а в Калгане (провинция Ча-хар) – штаб 1-й национальной армии.

Если раньше поставки вооружений шли только Кантону, то теперь их предстояло распределять между НРА и тремя национальными армиями в зависимости от их поведения и быстро менявшейся военно-политической обстановки в Китае.

19 марта 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б) постановило: «Создать комиссию в составе тт. Фрунзе, Молотова и Петрова (с заменой Войтинским) для общего наблюдения за текущими мероприятиями по помощи Гоминьдану и сочувствующим ему группам».

Так возникла Китайская комиссия Политбюро ЦК РКП(б). Первым председателем комиссии был М. В. Фрунзе, председатель Реввоенсовета СССР, нарком по военным и морским делам, кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б). В последующем его на этом посту заменил К. Е. Ворошилов. Состав Китайской комиссии был непостоянным, из нее выводились и в нее вводились новые члены.

17 апреля на первом заседании комиссии присутствовали Уншлихт, Чичерин^63, Войтинский, Петров, Мельников^64,

Лонгва^65, Бортновский^66 и Берзин^67. Из всех членов комиссии только заместитель руководителя Восточного отдела ИККИ Г. Н. Войтинский и заведующий Отделом Дальнего Востока НКИД Б. Н. Мельников прекрасно знали Китай. Последний же со знанием региона сочетал в себе и опыт разведывательной работы.

На своем апрельском заседании Китайская комиссия констатировала, «…что обстановка в Китае обостряется и развертывающиеся события требуют усиления нашей помощи». События предлагалось не форсировать, тщательно взвешивая в каждом отдельном случае целесообразность оказания помощи.

29 мая в постановлении второго заседания Китайской комиссии (Фрунзе, Уншлихт, Чичерин, Сокольников, Молотов, Бубнов^68, Петров, Войтинский, Мельников, Бортновский, Лонгва) были детализированы предложения по оказанию помощи Китаю. Организация всей военно-политической работы в Китае, так же как и отпуск средств на расходы, объединялась и сосредоточивалась в «Киткомиссии». Вопрос о направлении средств на оказание помощи Гоминьдану и «Киткомпартии» передавался Коминтерну. Общее число инструкторов в трех группах и пекинском центре было определено в 128 человек. Содержание одной группы (вместе с оперативными расходами) не должно было превышать 200 тыс. рублей в месяц. Было поддержано предложение сформировать на Юге Китая две новые гоминьдановские дивизии и школу Вампу На формирование двух новых дивизий и содержание одной старой дивизии было отпущено 450 тыс. рублей сроком до 1 января 1926 г.

На усиление разведывательной работы было отпущено с 1 апреля по 1 сентября 1925 г. 30 тыс. долларов США, т. е. в среднем 6000 долларов в месяц. Указанная сумма включалась в общую смету расходов на военно-политическую работу в Китае. Мельникову и Лонгве было поручено разработать практические предложения по этому вопросу.

Отправку людей и военных грузов следовало производить максимально конспиративно, в том числе использовать иностранные суда.

В мае на север Китая в Калган в ставку 1-й национальной армии маршала Фэн Юйсяна прибыла группа военных советников из Советского Союза во главе с комкором В. К. Путной^69. Среди прибывших в Калган военных советников были А. Я. Климов^70, Б. А. Жилин, Н. Ю. Петкевич^71 и П. П. Каратыгин^72. Политика предоставления помощи национальным армиям сопровождалась периодически возникавшими сомнениями в ее целесообразности. Уже в первые недели своего пребывания в Китае Путна высказал мнение о низкой политической сознательности и даже реакционности генералитета, в целом – о нецелесообразности политики опоры на национальные армии. В своих донесениях он докладывал М. В. Фрунзе: «Фэн принимает наше участие как неизбежное и очень неприятное зло».

Соображения Путны входили в противоречие с позицией полпреда Л. М. Карахана о потенциальных революционных возможностях северной группировки. Видимо, поэтому уже в июле Путну на посту руководителя группы военных советников сменил комкор В. М. Примаков.

5 июня 1925 г. на заседании Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) было принято предложение Фрунзе о формировании на территории Монголии для оказания помощи Фэн Юйсяну интернационального отряда в составе одного кавалерийского полка. Комплектование людского контингента полка предусматривалось произвести в Северо-Кавказском военном округе и из распущенных партизанских отрядов, а также добровольцев из Красной армии. Отряд должен был «существовать и действовать» как составная часть китайских войск. Формирование отряда предусматривалось произвести за счет имеющегося у Дальревкома «опийного фонда». Фрунзе должен был «…договориться с Дальбюро о порядке и формах реализации фонда».

А в июне того же года в центральной части Китая, в Кайфыне, в штабе командующего 2-й национальной армией генерала Юэ Вэйцзюня появились советские военные советники, возглавляемые Г Б. Скаловым^73 (псевдоним «Синани»).

Начальник штаба калганской группы советников, в последующем советник при начальнике связи НРА Н. В. Корнеев^74 (оперативный псевдоним «Андерс»), в своем докладе о работе группы отмечал иллюзии, которые питало руководство в Москве по поводу ситуации в Китае, а также ничем не оправданную поспешность при подготовке к отправке военных советников. Корнеев, в частности, писал:

«Москва представляла обстановку так, что военные действия – выступление Национально-революционной армии с национально-революционными целями – должны произойти в ближайшие месяц-два, и, соответственно, рисовала задачу группы как руководство национально-освободительной борьбой армии. При этом исходили из кратковременности войн в Китае и определили срок работы от 6 месяцев до одного года.

Подбор личного состава соответствовал такому взгляду на задачи группы. Начиная от начальника и донизу первоначального состава группы – никому не было указано на необходимость продолжительной и кропотливой работы в Китае; наоборот, кратковременность срока (½-1 год) усиленно подчеркивались, равно и необходимость напряженной короткой работы. Естественно, что в таких условиях в состав группы поголовно вошли не люди, решившие посвятить свою жизнь Китаю, а люди, лишь согласившиеся ненадолго оторваться от работы в Кр[асной] ар[мии] ради напряженной, непосредственно революционной работы в стране, представления о которой были самыми общими. Что для большинства членов группы поездка в Китай не была целью многих лет жизни, а лишь случайно представившимся эпизодом – об этом свидетельствует тот факт, что из группы лишь два человека до этого изучали английский язык, и лишь один из этих двух – китайский. Таким образом, сам подбор группы предопределял, что долго проработать в Китае она не способна…

За спешностью подбора последовала спешность подготовки. Не только подавляющее большинство группы не было знакомо с техникой конспирации, но и посылающие органы ее не соблюдали и не знали не только условий проезда по чужой территории, но и техники получения виз в Китпосольстве в Москве. Следствием этого явилась массовая явка новоиспеченных «коммерсантов» безо всяких деловых документов в китпосольство в Москве, отказы в визах, новая явка с «документами», поездка в специально прикрепленных вместо вагона-ресторана (для двух десятков «коммерсантов»!) спальных вагонах, штамп «Н. К. И. Д.» на проездных билетах «коммерсантов», неловкости на границе и т. д. Москве совершенно не были известны условия поездки через Монголию, не требующие строгих формальностей, и т. п. В результате поездка группы через Маньчжурию ни коим образом не могла укрыться от чжановского (Чжан Сюэляна. – Авт.) и японского сыска в Маньчжурии».

Ситуация не изменилась и по истечении года после прибытия в Китай первой партии военных советников (инструкторов). На их более строгий отбор было обращено внимание комиссии А. С. Бубнова в мае 1926 г. «Все отправляемые работники должны быть предварительно проинструктированы и пройти хотя бы краткий курс ознакомления с обстановкой в Китае в Восточном отделе Военной академии», – говорилось в практических предложениях комиссии. Учитывая, что инструкторы в большинстве случаев направлялись без знания китайского языка, а это мешало интенсивности и полезности работы, Карлу Радеку предлагалось обратить особое внимание на подготовку надежных и достаточно квалифицированных переводчиков в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена. Комиссия считала необходимым пересмотреть весь личный состав военных инструкторов в Китае и «…наметить как его освежение, так и пополнение». При этом подбор новых инструкторов должен был быть строго персональным с учетом как их квалификации, так и состояния здоровья и семейного положения.

В ходе боевых действий, продолжавшихся с февраля по март 1925 г., армия южнокитайского правительства вытеснила Чэнь Цзюнмина из восточной части провинции Гуандун. Победа над Чэнь Цзюнмином, однако, не сделала положение кантонского правительства устойчивее. Ситуация изменилась, когда в конце мая – середине июня 1925 г. при активном участии советских военных советников удалось освободить Кантон и прилегавшие к нему местности от занимавших его частей бывших союзников – юньнаньских и гуансийских войск.

В июне 1925 г. по решению ЦИК Гоминьдана были объявлены реформы военного и гражданского управления. Центральным органом управления армии стал Военный совет, назначаемый ЦИК, с упразднением должностей командующих и главнокомандующих армиями. Вопросы гражданского и административного управления выделялись из компетенции военных и передавались в полное ведение образуемых провинциальных правительств. Должность гражданского губернатора упразднялась. Все финансы должны были объединяться в руках правительства.

1 июля 1925 г. в Кантоне было провозглашено создание национального правительства Китайской Республики под председательством известного «левого» гоминьдановца, «лучшего оратора партии», одного из давних сподвижников Сунь Ятсена – Ван Цзинвэя^75, пользовавшегося большой популярностью. Ван Цзинвэй по совместительству стал также председателем Военного совета национального правительства. М. М. Бородин был официально назначен главным советником национального правительства

В ответственный для Гоминьдана период подготовки к провозглашению национального правительства Политбюро ЦК РКП(б) было принято решение о форсировании военной помощи Кантону.

Достижение относительной централизации военного командования позволило приступить к реорганизации частей самой армии, что сопровождалось переводом их на денежное и вещевое довольствие, снабжение оружием и боеприпасами из централизованных правительственных источников. Войска подлежали переформированию по типовым штатам в дивизии, которые сводились в корпуса, с подчинением Военному совету Одновременно предусматривалось проведение «отрицательной военной и политической работы» по разоружению армий милитаристов, находившихся на территории Гуандуна. Определенный успех в этом направлении во многом был достигнут благодаря советским военным советникам. В последующем Чан Кайши пытался перенести приобретенный опыт и на воинские части милитаристов в других провинциях. Процесс затянулся на десятилетие без видимых результатов.

Чан Кайши и руководству Гоминьдана удалось к концу 1925 г. осуществить ряд мероприятий по реорганизации армии. Разношерстные милитаристские войска были переформированы в шесть корпусов Национально-революционной армии, костяком которой стали две дивизии из трех (1-й корпус) «партийной» армии под командованием Чан Кайши, созданные на базе военной школы Вампу. Лояльность Гоминьдану остальных пяти корпусов вызывала большие сомнения. Была предпринята попытка ввести в армии институт гоминьдановских политических комиссаров, однако эти начинания осуществлялись с большим трудом и не пустили глубокие корни.

Окончательный разгром войск Чэнь Цзюнмина осенью 1925 г. завершил этап утверждения Гоминьдана, который военным путем пришел к власти в провинции Гуандун, осуществляя военный этап строительства государства в локальных масштабах. Для этого Гоминьдану понадобилось до двух лет ожесточенной вооруженной борьбы с противниками своего политического курса в рамках одной провинции.

Проведенные мероприятия по реорганизации армии и освобождению Гуандуна от союзников-милитаристов выдвинули Чан Кайши на первые позиции среди военных, чему в не малой степени способствовали советские военные представители. Именно они помогли Чан Кайши освоить стратегию управления войсками.

«Внешне он резко выделяется от остальных своей военной выправкой, а манера держаться обнаруживает в нем в полном смысле военного начальника. Отличает его также личная работоспособность. Требовательный к себе, он также требователен и к своим подчиненным, – указывал В. К. Блюхер, хорошо знавший Чан Кайши. – …Самовлюбленный до крайности, он считал себя во всех отношениях выше других и признавал авторитетом для себя одного Суня. Упрям, и если ему взбредет в голову идея, а они у него рождаются часто, то столкнуть его с прямого решения или изменить «идею» бывало трудно, а делать это приходилось так, чтобы измененное решение преподнести ему как его собственное… Усиленно тренирует себя на изучении Конфуция, что делал даже в перерыве боев на фронте. Усиленно изучает жизнь и деятельность Наполеона, несколько раз даже задавал русским советникам вопрос: «Может ли быть в Китае Наполеон?». Несомненно, идея стать для Китая Наполеоном ему не чужда.

Большой индивидуалист. Вопрос о том, насколько искренне его отношение к коммунистам, дискутировался среди нас и кит[айских] коммунаров не раз. Одни считают, что он искренен, другие находят, что это он делает в силу того, что выступить против коммунистов – это, значит, испортить отношения с русскими и лишить себя помощи со стороны русских, от которых зависит получение оружия и, стало быть, рост его силы. Эта группа товарищей считает, что он покончит свои хорошие взаимоотношения с коммунистами в тот момент, когда почувствует себя сильным. Третья группа считает, что объективная обстановка заставит его сотрудничать с коммунистами даже тогда, когда он будет действительно силой. Последнее возможно, но вернее будет второе. Остается неизменным одно, что его надо по-прежнему прощупывать и что для окончательного вывода нет еще достаточных оснований.

Можно быть спокойным лишь за одно, что он пойдет до конца за освобождение Китая от иностранной зависимости и не будет заключать сделок с империализмом. И, наконец, не превратится в преследующего свои личные цели генерала… Дискутировался также вопрос, до каких же пор способствовать росту его сил? И на это… отвечали, что усиливать его больше чем тремя дивизиями нежелательно и что следует наряду с ним выставить и других политически надежных командиров из революционных генералов».

Эта во многом провидческая характеристика была дана Блюхером Чан Кайши в сентябре 1925 г.

«Для каждого разумного китайского генерала сейчас ясно, что Чан Кайши был выдвинут русскими коммунистами», – писал один из советских военных советников В. Е. Горев^76 (псевдоним «Никитин»). И не только выдвинут. Чан Кайши как военачальник, как стратег был сформирован русскими военными советниками и в первую очередь В. К. Блюхером.

В начале июля Блюхер выехал в Шанхай и Пекин и провел не менее месяца в Калгане в расположении Национальной армии Фэн Юйсяна, откуда в сентябре убыл в Москву. Главным военным советником в Кантоне был назначен Н. В. Куйбышев^77 (псевдоним «Кисанька»), младший брат Валерьяна Владимировича Куйбышева.

В августе в адрес КПК было направлено указание об «Организации вооруженных сил китайской революции», в основу которых был положен опыт Гражданской войны в России. Согласно этому указанию, был создан Военный отдел ЦК КПК в Шанхае, который возглавил Чжан Готао^78, но его фактическим руководителем был советник Хмелев (А. П. Аппен^79). В отличие от Гоминьдана и национальных армий советская военная помощь КПК в это время в основном ограничивалась лишь указанными рекомендациями и подготовкой кадров.

Формирование в Коминтерне преувеличенных представлений о роли коммунистов в Гоминьдане и об их возможностях в «перевоспитании» Гоминьдана было связано с одномерностью характеристик Гоминьдана. Ситуация, складывавшаяся в нем, рассматривалась только под углом зрения борьбы правых и левых, без должного внимания к политической программе Гоминьдана и к его представлениям о форме национально-освободительного процесса. Идея завоевания Гоминьдана коммунистами изнутри приняла завуалированную форму тактики опоры на левое крыло Гоминьдана, которому приписывались несвойственные ему черты: бескомпромиссность в антиимпериалистической политике, позиция опоры в национальной революции на рабоче-крестьянское движение и т. д. По сути, настоящими левыми являлись только члены КПК, вступившие в Гоминьдан. Вместе с тем не оправдались расчеты Сунь Ятсена и Гоминьдана на поглощение КПК, что вызвало в самом Гоминьдане сильные трения и обострение внутрипартийных разногласий.

Общее брожение среди политически активной части городского населения вылилось летом 1925 г. в стихийный общенациональный взрыв, получивший собирательное название «движение 30 мая». Центром движения стала всеобщая антиимпериалистическая забастовка в Шанхае, явившаяся следствием расстрела английской полицией студенческой демонстрации 30 мая и продолжавшаяся полтора месяца. Всеобщая забастовка нашла широкий отклик и поддержку как в самом Китае, так и за рубежом.

С начала 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б), а в последующем и его Китайская комиссия взяли в свои руки инициативу разработки новой политики в Китае – «Северного маршрута китайской революции», с опорой на национальные армии. Параллельно сохранялся и прежний базовый тезис о поддержке Гоминьдана и его правительства на Юге, однако при новом раскладе ему придавалось меньшее значение.

К концу октября 1925 г. план Северного маршрута принял более или менее законченный вид, претерпев по сравнению с первоначальными набросками существенные изменения. В его основе лежали конкретные предложения М. В. Фрунзе, сложившиеся главным образом на информации, поступившей из Китая от Л. М. Карахана. Главным врагом национально-революционного движения по-прежнему был определен Чжан Цзолинь. Фрунзе констатировал, что ход развертывавшихся в Китае событий «…все больше и больше выдвигает на первый план У Пэйфу и возглавляемую им чжилийскую клику». В этой ситуации роль и значение национальных армий и, в частности, Фэна также затушевывались. Таким образом, основная форма движения определялась четко и однозначно – война между чжилийской группировкой У Пэйфу и мукденской Чжан Цзолиня. Гоминьдан оказывался сторонним наблюдателем в назревшем конфликте. Его участие в событиях ограничивалось политической поддержкой Фэн Юйсяна, национальные армии которого тоже должны были выступить. Новое китайское правительство планировалось создать на основе блока чжилийцев (У Пэйфу), гоминьдановцев Севера (Фэн Юйсян) и Юга Китая (кантонское правительство). Понимая всю зыбкость планируемого объединения, Китайская комиссия предполагала как вариант «продолжение войны за создание действительно единого Китая». На этот раз уже против У Пэйфу и его сторонников. 5 ноября 1925 г. У Пэйфу был назначен главнокомандующим объединенными вооруженными силами, выступающими против Чжан Цзолиня. При этом Фэн Юйсян категорически был против какого-либо альянса с У Пэйфу, продолжая рассматривать его как своего врага.

Ни один из одобренных Политбюро планов использования северного военно-политического фактора – Северного маршрута в конечном итоге не увенчался успехом.

Критическим моментом для Чжан Цзолиня и его армии стало восстание осенью 1925 г. одного из его молодых генералов Го Сунлина^80 в союзе с сыном правителя Маньчжурии – Чжан Сюэляном. Измена в войсках Чжан Цзолиня подготавливалась давно и была следствием раскола в фэнтяньской военно-политической группировке. Го Сунлин уже за год до описываемых событий договорился с Фэн Юйсяном о совместных действиях против Чжан Цзолиня. В начале декабря положение Чжан Цзолиня стало катастрофическим: его войска отступили из Жэхэ, Го Сунлин подошел уже вплотную к самому Мукдену. Когда судьба столицы Северо-Восточного Китая была уже предопределена, а Чжан Цзолинь бежал из города в Дальний, Япония остановила наступление Го Сунлина путем интервенции своих войск. Сам Го Сунлин был схвачен японцами и вскоре расстрелян. Благодаря помощи японских войск Чжан Цзолинь едва смог удержать под своей властью северовосточные провинции.

В ноябре 1925 г. Фэн Юйсян, следуя договоренностям о совместных действиях с Го Сунлинем, двинул свои национальные армии общей численностью 150 тыс. человек на позиции мукденских войск в Северном Китае, и на исходе этого же месяца войска Фэна вошли в Пекин.

В начале 1926 г. под нажимом империалистических держав произошло временное примирение Чжан Цзолиня и У Пэй-фу, которые вместе с примкнувшими к ним шаньдунскими и шансийскими милитаристами развернули совместные боевые действия против национальных армий.

На стороне войск шаньдунского военного губернатора маршала Чжан Цзунчана^81 (одного из ближайших сподвижников маршала Чжан Цзолиня) в междоусобной борьбе китайских милитаристов принимали участие и русские наемные части генерал-лейтенанта К. П. Нечаева.

Возможность использования русских наемных войск появилась у китайских генералов еще в 1919 г., когда атаман Г. М. Семенов предложил маршалу Чжан Цзолиню сформировать для него конницу из монголов под командованием казаков. Нерешительность старого маршала воспрепятствовала реализации этого плана. Но идея использования белых формирований в интересах враждовавших китайских милитаристов была неоднократно реализована на деле.

В 1923 г., в разгар вражды с «христианским» генералом Фэн Юйсяном, маршал Чжан Цзолинь решил создать иностранный легион из белоэмигрантов. Формирование отряда было поручено М. М. Плешкову, командовавшему в Первую мировую войну 1-м Сибирским стрелковым корпусом. Отряд должен был состоять из трех батальонов и вспомогательных подразделений. На призыв генерала Плешкова откликнулись свыше 300 добровольцев из числа белоэмигрантов, работавших в исключительно тяжелых условиях на лесных концессиях. Поступавший в отряд подписывал шестимесячный контракт с правом возобновления его на более продолжительный срок. Контракт гарантировал добровольцу выплату жалованья и единовременную денежную помощь семье в случае его смерти. Когда добровольцы прибыли к месту сбора – в Мукден, наемные войска уже были не нужны, так как было подписано мирное соглашение между Чжан Цзолинем и Фэн Юйсяном. Добровольцы с трудом добились выплаты жалованья только за один месяц.

За создание нового отряда наемных войск из числа русских военнослужащих позднее взялся шаньдунский военный губернатор Чжан Цзунчан. К формированию отряда приступил полковник В. А. Чехов, который осенью 1924 г. передал командование войсковой частью генералу Нечаеву, зарекомендовавшему себя как талантливый военачальник. В состав войсковой группы генерала Нечаева (общей численностью до четырех тысяч человек) входили пехотная и кавалерийская бригады, отдельные части, воздушная эскадрилья, дивизион бронепоездов. Нечаевские бронепоезда, среди которых были «Пекин», «Шаньдун» и другие, были построены из простых вагонных платформ, где вместо стен были положены мешки с песком. К 1927 г. количество бронепоездов в Нечаевском отряде дошло до 11 единиц. Нечаевцам противостояли войска северных китайских милитаристов, с которыми воевал Чжан Цзунчан. Первое вооруженное столкновение с гоминьдановскими частями отряда Нечаева произошло при обороне Нанкина в марте 1927 г., которое завершилось поражением войск Чжан Цзунчана. Еще спустя некоторое время отряд генерала Нечаева прекратил свое существование.

В нечаевском отряде поддерживалась убежденность в том, что за помощь, оказанную северокитайским и маньчжурским милитаристам, те, в свою очередь, помогут белогвардейцам в развертывании операций на российской территории против советской власти. В эмигрантских кругах Китая придавали преувеличенное значение трехлетнему существованию отряда белоэмигрантов, говорили о нем как о мощной военной единице, которая прошла взад и вперед чуть ли не по всему Китаю. Однако оружие нечаевцев было далеко не самое современное, бронепоезда «домашнего» изготовления, выделяемых финансовых и материальных средств всегда было недостаточно, невыплата жалованья была хроническим явлением. И хотя военные успехи русских добровольцев были очевидны, не следовало забывать, что в период китайской смуты успех операций зависел не столько от доблести, сколько от серебряных долларов, на которые были так падки китайские генералы.

Бывшие колчаковские и семеновские солдаты воевали и на стороне войск Фэн Юйсяна. В течение двух лет в состав 1-й национальной армии «христианского» генерала входил отряд генерала Капустина. Во 2-й национальной армии сражался отряд полковника Генерального штаба царской армии А. Ф. Гущина в количестве 100 человек. Бывшие белогвардейцы стремились «честным трудом» заработать право вернуться на родину.

В этот период на военную арену впервые как организованная сила вышли тайные общества и, в частности, «Красные пики», которые возникли в начале 20-х годов как организации деревенской самообороны в борьбе с бесчинствами милитаристов. Отношения между «Красными пиками» и 2-й национальной армией в Хэнани обострились, когда командующий армией Юэ Вэйцзюнь для обеспечения дальнейшей войны с Чжан Цзолинем ввел чрезвычайные налоги и принудительные поставки. Это вызвало восстание местных крестьян, организованное тайным обществом «Красные пики» в январе 1926 г. Этим выступлением воспользовался У Пэйфу и довершил разгром своих бывших союзников.

В апреле 1926 г. в китайскую столицу вошли войска У Пэйфу и Чжан Цзолиня. Дуань Цижуй был вынужден уйти в отставку. 1-я и 3-я национальные армии, на которые Москва возлагала большие надежды, потерпели поражение и отступили в северо-западные провинции, где до осени 1926 г. вели тяжелые бои с превосходящими силами Чжан Цзолиня и его союзников. Сам главнокомандующий национальными армиями маршал Фэн Юйсян еще в январе 1926 г. объявил о своем добровольном уходе в отставку и занял выжидательную позицию. Весной 1926 г. через Монголию он выехал в Москву.

В связи с этим 15 апреля 1926 г. Политбюро ЦК РКП(б) была принята весьма откровенная резолюция о военно-политической работе в Китае. Общие результаты этой работы были признаны «безусловно, недостаточными, в некоторых случаях прямо нулевыми», в первую очередь это касалось 2-й и 3-й национальных армий. При этом учитывались не столько военные, сколько политические аспекты такой работы. Дальнейшие перспективы «в значительной степени» связывались с оценкой фигуры самого Фэн Юйсяна и его «искренности» по отношению к «нам» и национальному движению.

С другой стороны, из Китая поступали и более обнадеживающие сведения. Провинция Гуандун была очищена от враждебных кантонскому правительству войск, в самом правительстве и в руководстве Гоминьдана укрепились позиции левых лидеров во главе с Ван Цзинвэем. В Национально-революционной армии утверждалось политическое и командное руководство Гоминьдана. Но в то же время вопреки категорическим возражениям Москвы развернулась пропагандистская и практическая подготовка к Северному походу для завоевания власти во всем Китае.

В январе 1926 г. в Кантоне проходил II конгресс Гоминьдана, в работе которого приняли участие все группировки Гоминьдана (кроме крайне правых), представлявшие почти 250 тыс. членов. Съезд подтвердил право коммунистов на индивидуальное членство, подчеркнул значение сотрудничества с Советским Союзом. Председателем Политического совета ЦИК Гоминьдана стал Ван Цзинвэй. В избранных съездом ЦИК и ЦКК партии левые и коммунисты составляли большинство. Позиции, завоеванные КПК в руководящих органах Гоминьдана на его II конгрессе, действительно были впечатляющими, однако они неадекватно отражали роль и позиции КПК в Гоминьдане в целом.

Чан Кайши впервые вошел в состав ЦИК Гоминьдана. Это свидетельствовало о росте его авторитета после успешного проведения двух походов против Чэнь Цзюнмина. Чан Кайши в то же время являлся членом Военного совета, командующим 1-м корпусом НРА и начальником военной школы Вампу.

Параллельно с действительными достижениями кантонского правительства и внешней левой радикализацией

Гоминьдана происходил до поры до времени не прорывавшийся наружу тревожный процесс активизации и сплочения правых сил в Гоминьдане и брожения среди генералитета и офицерства НРА.

Все изложенные выше противоречивые процессы вызывали у советского руководства одновременно преувеличенные, иллюзорные представления о состоянии и потенциале «национально-революционного движения» и серьезную тревогу. На решениях советского руководства по китайскому вопросу сказывалась не только сложность обстановки в Китае, но и неоднозначность оценок, поступавших с мест. К одним из этих оценок в Москве прислушивались и на их основании делались выводы. Другие оценки, если они шли вразрез с уже сформировавшимся мнением, оставлялись без внимания, и выводы если и делались, то в отношении авторов таких оценок.

В Пекине имелись серьезные, кардинальные противоречия в части оценки обстановки в Центральной и Северной части Китая между полпредом Л. М. Караханом, с одной стороны, и военным атташе А. И. Егоровым^82 и его помощником В. А. Трифоновым^83, с другой.

Секретарь ЦК А. С. Бубнов, проводивший с Трифоновым переговоры о направлении на работу в Китай, «…гарантировал создание в Китае Революционного] Воен[ного] Совета для военно-политического руководства там». Крупный государственный деятель Трифонов, являвшийся в прошлом членом РВС армий и фронтов, дал согласие на командировку в качестве члена планируемого Реввоенсовета с формальным зачислением на должность помощника военного атташе при полпредстве РСФСР. В дальнейшем ЦК РКП(б) отказался от идеи создания в Китае Реввоенсовета, что, «естественно, вызвало осложнения во взаимоотношениях» и с полпредом Л. М. Караханом, и с военным атташе А. И. Егоровым. Должность помощника военного атташе была слишком незначительной для человека такого масштаба.

В своей записке, поданной в Политбюро ЦК ВКП(б), Трифонов писал, что, по мнению советского полпредства в Пекине, задачу содействия национальному объединению Китая можно разрешить следующим образом: «Китайскому генералу-«феодалу» нужно «помочь» превратиться в вождя национального движения; этому вождю нужно помочь организовать армию; этой армии нужно помочь организовать национальное правительство, а правительству – завоевать Китай». Руководителей советского полпредства, замечал Трифонов, «…при этом не смущает… если этот генерал не будет ни левым в политическом смысле, ни национально настроенным, – под давлением материальной заинтересованности и соответствующей обработки, под влиянием растущего национального движения генерал этот, по мнению руководителей полпредства, будет неизбежно эволюционировать в нужную сторону».

В качестве генерала, над которым следовало «экспериментировать», отмечал Трифонов, полпредство «взяло Фына» – Фэн Юйсяна. «В Центральном Китае Фын является главной фигурой, вокруг которой полпредство ведет свою военно-политическую работу. Ему уделяется львиная часть помощи, в его распоряжение передаются большинство инструкторов, ему уделяется максимум внимания». В части характеристики креатуры советского правительства и полпредства Трифонов писал: «В Китае как у коммунистов и гоминьдановцев, так равно [и] в широких массах населения у Фына твердо установившаяся репутация: типичный китайский милитарист, решительный и бесцеремонный в достижении личных выгод; многократно предавал тех, с кем он был связан узами дружбы и совместной работы; человек, которому верить нельзя; христианский генерал, воспитывающий свою армию в духе христианского послушания; в политическом отношении нечто в высшей степени бесформенное; как и большинство китайских генералов, в политической борьбе он видит главным образом средство к наживе, герой первоначального накопления; к общественному движению относится вполне отрицательно, хотя и пытается использовать его в своих корыстных интересах путем подкупа, угрозы насилия». Жесткая и, как показало развитие событий, справедливая оценка.

«Если бы советское полпредство хотя бы небольшую часть тех денег, которые сейчас тратятся на поддержку военных авантюристов, истратило на помощь компартии, на подготовку опытных и знающих партийно-политических кадров, на помощь китаеведам, на литературу, то польза для революционного движения была бы неизмеримо большая, а Советская Россия сберегла бы свои миллионы, – отмечал в своей записке помощник военного атташе. – Надо ведь помнить, что мы сейчас ведем работу в Китае, совершенно не зная Китая, не владея языком, располагая всего 3–4 знающими язык переводчиками. Уже одно это обстоятельство должно было внушить нашему полпредству большую продуманность в его чрезвычайно ответственной работе».

Однако наряду с обликом типичного китайского милитариста существовал и другой Фэн Юйсян, который не мог не привлечь внимание Л. М. Карахана. Популярность Фэн Юйсяна в середине 1920-х гг. могла сравниться только с известностью Сунь Ятсена. Китайский милитарист обладал необыкновенной харизмой и способностью управлять людьми. Имя Фэна получило широкую известность благодаря его заботе о простом солдате и системе военной подготовки, основанной на нравственных ценностях христианства и традиционной китайской морали, сочетавшей в себе патриотическое воспитание в духе антиимпериализма и борьбу за «исправление сердец», а позднее и «народные принципы» Сунь Ятсена.

Еще в 1922 г., являясь дуцзюнем (военным и гражданским губернатором) в Хэнани, Фэн Юйсян сформулировал десять основных направлений свой деятельности:

– помощь людям, пострадавшим от войны, потерявшим кров;

– упорядочение финансовой и налоговой системы;

– регистрация населения с целью борьбы с бандитизмом;

– реорганизация системы таможенного контроля;

– арест коррумпированных чиновников, наведение порядка;

– создание предприятий в целях ликвидации безработицы;

– ремонт и строительство дорог, ирригационные работы;

– запрет азартных игр, проституции и опиекурения;

– введение бесплатного образования, повышение уровня грамотности;

– уничтожение пережитков ношения кос и бинтования ног.

И эти направления деятельности не только декларировались, но и предпринимались попытки их проведения в жизнь. Средства на оказание помощи людям, пострадавшим от войны и потерявшим кров, были получены Фэном в Хэнани в результате конфискации имущества и ценностей бывшего губернатора, частная собственность которого оценивалась в 2 5 млн долларов США. Планы реформ Фэн Юйсяна потрясали воображение как китайцев, так и иностранцев. Да и как было не попасть под обаяние такого единственного в своем роде милитариста-«революционера» на китайской внутриполитической сцене.

Разногласия между советскими представителями в Китае, в данном случае не доведенные до конфронтации, существовали и на Юге Китая между главным политическим советником национального правительства и ЦИК Гоминьдана М. М. Бородиным и Н. В. Куйбышевым, ставшим после отъезда В. К. Блюхера руководителем южнокитайской группы военных советников и главным военным советником национального правительства. «Считаю, что Бородин со своими застывшими приемами работы становится все вреднее и вреднее, – писал Н. В. Куйбышев военному атташе А. И. Егорову. – Не отрицая, а наоборот, подчеркивая большие заслуги Бородина по нашим достижениям в Китае в прошлом, считаю, что он свое сделал и на большее не способен».

Стремление Москвы разобраться «на месте» в том, что же действительно происходит в Китае, оценить тенденции и перспективы развития событий побудило Политбюро ЦК ВКП(б) уже в январе 1926 г. принять решение о посылке в Китай инспекционной комиссии, наделенной широкими полномочиями. Председателем комиссии был назначен секретарь ВКП(б), начальник Политуправления РККА А. С. Бубнов. В состав комиссии Бубнова, работавшей в Китае с начала февраля по конец апреля 1926 г., были также включены Н. А. Кубяк^84 [член ЦК ВКП(б)], И. И. Лепсе^85 и Карахан, советский полпред в Пекине, весьма субъективно оценивавший ситуацию в Китае. Перед комиссией ставились следующие задачи: «1) выяснить положение в Китае и информировать Политбюро, 2) принять на месте, совместно с т. Караханом, все необходимые меры, поскольку они не нуждаются в санкции Политбюро, 3) упорядочить работу посланных в Китай военных работников и

4) проверить, насколько обеспечен правильный подбор посылаемых в Китай работников и как они инструктируются».

1.3. Кризис в отношениях с Гоминьданом (март 1926 – март 1927 г.)

«Солнце прекрасно на закате».

(Китайская пословица)

Болезненный удар по политике ВКП(б) и Коминтерна в Китае был нанесен выступлением Чан Кайши в Кантоне 20 марта 1926 г. и его последующими политическими акциями.

Существует ряд версий о причинах этих событий. Однако фактическая сторона представлена в литературе более или менее одинаково и сводится к следующему. 20 марта 1926 г. в связи с приближением к школе Вампу военного корабля, командиром которого был коммунист, Чан Кайши ввел в Кантоне военное положение. Соратник Сунь Ятсена заявил о «коммунистическом заговоре», направленном на захват военной школы и пленение его самого с последующей доставкой во Владивосток. Было арестовано несколько десятков коммунистов, подвергнуты домашнему аресту представители КПК в подчиненных Чан Кайши воинских частях, лишены были свободы передвижения советские военные инструкторы и советники, работавшие в Кантоне. Но, не получив одобрения со стороны командующих 2-м и 3-м армейскими корпусами НРА Тань Янькая^86 и Чжу Пэйдэ^87 соответственно, Чан Кайши был вынужден отменить ранее отданные приказы. Сам Чан Кайши объяснил эти действия невыполнением его приказа о мерах по пресечению нарушений дисциплины. Фактически события 20 марта стали политическим переворотом, ибо произошла существенная перестановка сил.

Восприняв выступление Чан Кайши как личный вызов себе и проводимой им политики, председатель национального правительства Гоминьдана Ван Цзинвэй, сославшись на болезнь, внезапно покинул Кантон и выехал «для лечения» в Европу. Председателем правительства стал Тань Янькай.

События 20 марта явились полной неожиданностью как для Москвы и советских представителей в Китае, так и для КПК. Гоминьдан явно выходил из-под контроля, что заставляло вести трудные поиски выхода из запутанной и весьма неблагоприятной ситуации. Эти события комиссия Бубнова расценила в докладе от 24 марта 1926 г. как «маленькое полувосстание» Чан Кайши, направленное «против русских советников и китайских коммунистов».

Чан Кайши настаивал на откомандировании из Кантона Н. В. Куйбышева, ставшего после отъезда В. К. Блюхера начальником южнокитайской группы военных советников, а также двух его заместителей – И. Б. Разгона^88 (псевдоним «Ольгин») и В. П. Рогачева^89, обвинив всех троих во вмешательстве во внутренние дела национального правительства. Куйбышев неоднократно выступал на заседаниях Военного совета национального правительства с критикой Чан Кайши, который, пользуясь своим положением главного инспектора НРА, львиную долю средств и вооружения, отпускавшихся на Национально-революционную армию, забирал для своего 1-го армейского корпуса.

Решение комиссии Бубнова пойти навстречу требованиям Чан Кайши и отозвать Куйбышева-младшего и двух его заместителей (на самом деле был отозван один Разгон, Рогачев же был назначен помощником военного атташе в Пекин) ослабило напряженность ситуации, хотя и не ликвидировало причин, ее породивших. Комиссия Бубнова рекомендовала ликвидировать прежде всего очевидные перегибы в военной работе. Допущенные ошибки общего характера были обозначены следующим образом: слишком быстрый темп централизации армейского управления, «…что не могло не вызвать глухой оппозиции верхушки офицерского состава»; чрезмерный контроль над генералитетом со стороны китайских комиссаров и русских советников.

События 20 марта 1926 г. явились следствием существования достаточно широкой оппозиции подготовке Северной экспедиции, инициатором проведения которой выступал Чан Кайши. Он позиционировал себя как продолжатель дела, начатого Сунь Ятсеном, – объединения страны сверху, под властью Гоминьдана, т. е. военным путем в ходе похода на Север из революционной базы в провинции Гуандун.

Только Северная экспедиция могла позволить Чан Кайши стать лидером национального масштаба. Поэтому всех противников похода он воспринимал как своих личных врагов, которых попытался если не устранить, то нейтрализовать или ослабить. Сопротивление суньятсеновской идее Северной экспедиции исходило в первую очередь от представителей Коминтерна и советников, а также от китайских коммунистов, работавших в Гоминьдане и вне его, которые следовали жестким предписаниям Москвы – Кантон в настоящий момент не должен задаваться целью захвата новых территорий вне Гуандуна. Любое предложение о военных экспедициях наступательного характера должно было решительно отклоняться. Кроме того, консолидация Гоминьдана под флагом подготовки к Северному походу поддерживалась далеко не всеми руководящими деятелями Гоминьдана, включая председателя правительства Ван Цзинвэя (по крайней мере так считал Чан Кайши).

Между тем основания считать подготовку НРА к Северному походу преждевременной были достаточно обоснованными. Бородин оценивал это предприятие как не обещавшее успеха и настаивал на том, что «…результатом Северной экспедиции будет политическая гибель Чан Кайши и всей его группы», о чем он не преминул известить самого инициатора похода.

Выступление Чан Кайши 20 марта не было заранее подготовленным и просчитанным шагом, оно было импульсивным и спровоцированным слухами о его готовившемся аресте. Не будь этого, Чан Кайши, возможно, еще попытался бы доказать советским советникам необходимость и важность для революции Северного похода. А убедившись в невозможности достичь понимания по этому вопросу, сорвался бы по какому-то очередному надуманному поводу или фактическому пустяку. Но подобный срыв должен был произойти в ближайшее время, потому что проведение Северной экспедиции Чан Кайши не собирался откладывать надолго.

В апреле 1926 г. сначала Л. Д. Троцкий, затем Г. Е. Зиновьев вошли в ЦК ВКП(б) с требованием, чтобы КПК вышла из Гоминьдана. Они выдвинули левацкий лозунг: «Долой всякие совместные действия с буржуазией, немедленный выход из Гоминьдана». В связи с этим 29 апреля Политбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное решение, в котором категорически отвергалось это требование оппозиции: «Считать такой разрыв совершенно недопустимым, признать необходимым вести линию на сохранение компартии в составе Гоминьдана». В то же время предлагалось «…идти на внутренние организационные уступки левым гоминьдановцам в смысле перестановки лиц, с тем чтобы сохранить в основном нынешние организационные взаимоотношения».

Майский пленум ЦИК Гоминьдана привел к чрезвычайному усилению власти Чан Кайши. Он был избран сразу на несколько постов – председателя вновь учрежденного Постоянного комитета ЦИК Гоминьдана, председателя Военного совета национального правительства, заведующего Орготделом ЦИК. Пленум постановил рассекретить членов КПК, вступивших в Гоминьдан, и регламентировать число коммунистов на руководящих постах в Гоминьдане, ограничив их одной третью от общего количества членов ЦИК и запретив им заведование отделами ЦИК. В целом значительно сузились возможности советского влияния на политику Гоминьдана, деятельность коммунистов в котором была ограничена.

5 июня 1926 г. национальное правительство назначило Чан Кайши главнокомандующим НРА. Вопрос о сроках начала Северной экспедиции, к которой он так стремился, теперь во многом зависел лично от него.

Чан Кайши тем не менее не выступал против концепции единого фронта и против КПК, он продолжал высказываться за дружбу с Советским Союзом. Чан Кайши не был готов к окончательному разрыву с коммунистами, а может быть, на тот момент вовсе и не собирался идти на такой шаг (его еще не подвели к этому состоянию, не загнали в угол, не оставили выхода, как это произошло спустя год – весной 1927 г). Отсюда и половинчатые результаты его выступления: китайские коммунисты остались в Гоминьдане и в большинстве случаев в армии (пострадал больше всего 1-й корпус и школа Вампу, непосредственно подчиненные Чан Кайши), а русские военные советники по-прежнему состояли при частях НРА. Гоминьдан продолжал получать военно-техническую помощь в соответствии со сметами, утвержденными Китайской комиссией Политбюро еще в 1925 г.

Субъективный фактор, подкрепленный объективными причинами, нанес серьезный удар по состоянию советско-китайских партийных и военных отношений, а спустя год способствовал тому, что эти отношения были прекращены на десятилетие.

В результате настойчивых просьб Чан Кайши, адресованных советскому руководству, в мае 1926 г. в Кантон снова прибыл В. К. Блюхер в качестве главного военного советника национального правительства, главного командования НРА и начальника южнокитайской группы русских военных советников. Северный поход должен был состояться независимо от позиции Москвы. НРА непосредственно противостояли войска У Пэйфу и Сунь Чуаньфана^90, который откололся от У Пэйфу и представлял собой самостоятельную силу.

В Северном походе, на его начальном этапе, участвовало уже восемь армейских корпусов НРА общей численностью 95 тыс. человек, из которых были вооружены только 65 тысяч. Причем наиболее боеспособным и преданным делу национально-освободительного движения считался только 1-й корпус, которым командовал сам Чан Кайши. Остальные семь корпусов состояли из войск различных милитаристов, примкнувших в разное время к революционному правительству Южного Китая, реорганизация которых пока не дала желаемых результатов, особенно в части «политической обработки» личного состава. Около 100 тысяч насчитывала национальная армия Фэн Юйсяна, выступавшая в качестве военного союзника НРА.

Войска милитаристских клик, пользовавшиеся поддержкой империалистических держав и противостоявшие НРА, обладали значительным численным превосходством: войска Чжан Цзолиня составляли около 200 тыс., У Пэйфу – более 200 тыс., Сунь Чуаньфана – около 160 тыс. солдат. Но были еще и полунейтральные милитаристы, которые могли в любой момент примкнуть к той или иной коалиции и с легкостью в случае поражения ее покинуть.

Перед началом похода главный военный советник обратился к Чжоу Эньлаю (в этот момент председатель Военной комиссии ЦИК КПК) с просьбой «…передать запрос ЦК – как решать политический вопрос: во время Северного похода помогать Чан Кайши или ослаблять его». Поступивший ответ был более чем двусмысленный: «В Северном походе наша политическая линия следующая: мы против Чан Кайши и не против Чан Кайши».

Итак, Северный поход НРА начался вопреки усилиям Москвы не допустить его осуществления в ближайшей перспективе. В августе 1926 г. в советской среде Кантона шли дискуссии в отношении Чан Кайши, а фактически шли поиски пути, как убрать его с политической арены, если он не повернет влево, на что почти не оставалось никакой надежды.

Для усиления руководства КПК со стороны Коминтерна непосредственно в Китае, а также в Корее и Японии в соответствии с мартовским и апрельским постановлениями Политбюро ЦК ВКП(б) было создано Дальневосточное бюро (Даль-бюро) ИККИ, которое начало свою работу в Шанхае 19 июня 1926 г. Дальбюро являлось опорным пунктом Коминтерна на Дальнем Востоке и было задумано как орган, направлявший работу по линии Коминтерна, Профинтерна (представитель Профинтерна являлся одновременно и секретарем Тихоокеанского секретариата профсоюзов – ТОС) и Коммунистического интернационала молодежи. С этой целью в состав его руководящего ядра, получившего название «русская делегация», были включены представители всех этих организаций, одновременно предполагалось вхождение представителей зарубежных компартий. Действовало Дальбюро вполне легально. В первый состав Дальневосточного бюро Исполкома Коминтерна вошли представитель ИККИ Г. Н. Войтинский (председатель), М. Г Рафес^91 (секретарь), представитель Испол-бюро Профинтерна Т. Г. Мандалян^92, представители Исполкома КИМ Н. М. Насонов^93 и Н. А. Фокин^94.

Таким образом, с началом деятельности Дальбюро в Китае наряду с аппаратами Л. М. Карахана в Пекине и М. М. Бородина первоначально в Кантоне возник еще один центр руководства коммунистическим движением – в Шанхае.

События на фронте развивались стремительно. В августе 1926 г. войска НРА завершили освобождение всей провинции Хунань и двигались в направлении долины Янцзы. В течение октября – ноября 1926 г. провинции Хубэй (кроме северозападной части) и Цзянси были освобождены от войск милитаристов У Пэйфу и Сунь Чуаньфана. Успехам Северного похода способствовал ряд обстоятельств. Основными из них являлись: лучшая организация, дисциплина, боевой дух ряда корпусов, которые составляли ядро НРА, по сравнению с армиями милитаристов У Пэйфу и Сунь Чуаньфана, в которых массовое дезертирство и переход крупных частей на сторону войск НРА во время похода были нередким явлением. Разработанный В. К. Блюхером план стратегических операций явно контрастировал с разобщенностью, отсутствием координации и внутренней междоусобицей противника.

После отзыва полпреда Л. М. Карахана в октябре 1926 г. М. М. Бородин становится главной политической фигурой Москвы в Китае, которому подчинялись все советские представители в стране, включая Дальбюро ИККИ.

По мере продвижения НРА на Север в нее вливались все новые и новые воинские части местных милитаристов, из которых формировались дополнительные армейские корпуса НРА, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Эти части подлежали срочной реорганизации с целью их централизованного подчинения и единства снабжения, в том числе и финансового. В случае противодействия реорганизации эти части подлежали роспуску. Однако на деле все было не так просто. Ко времени выхода частей НРА к Янцзы ее состав увеличился почти в семь раз. Ставшие под знамена Национально-революционной армии военные руководители не готовы были играть подчиненную роль по отношению к основному ядру НРА, которое возглавлял Чан Кайши. Генералы-милитаристы, примкнувшие к НРА, рассчитывали поживиться в случае победы гоминьдановцев над своими врагами (с армией повторилась та же ситуация, которая была в Гуандуне в 1925 г., правда, в пределах одной провинции). Но территорий, которые предполагалось завоевать, явно не хватало, чтобы раздать их в качестве призового фонда попутчикам-милитаристам.

Следствием численного увеличения армии в ходе экспедиции явились ее децентрализация и ослабление роли главкома. Чан Кайши из главнокомандующего фактически превратился в одного из генералов.

Наиболее крупную роль среди генералов-попутчиков играл хунаньский милитарист генерал Тан Шэнчжи^95, примкнувший к НРА в апреле 1926 г. перед самым началом Северного похода и назначенный командиром 8-го армейского корпуса НРА. По свидетельству военного разведчика под прикрытием должности вице-консула в Ханькоу А. В. Бакулина^96, Тан Шэнчжи «…владеет землей в компании с несколькими буддийскими храмами и в то же время участвует в скупке земель с каким-то орденом миссионеров, состоит акционером многих торгово-промышленных компаний, в том числе и компании по содержанию публичных домов в Чанша. Имеет свой пароход на Янцзы, дома и отели в Чанша».

Вокруг Тан Шэнчжи стала формироваться так называемая баодинская группировка, которая отрицательно относилась к главкому и позволяла себе не исполнять его приказы. «Тан нужен и особенно сейчас, – писал В. К. Блюхер. – Он нужен как сила противодействия Цзяну (Чан Кайши. – Авт.)… но для этой роли он должен быть силен в меру… Надо его заставить не мешать революционной работе. Нужно поставить его в такую объективную обстановку, где бы он выполнял свою рабочую роль в национально-революционном движении страны. Тан хитрый мужик, ему в рот два пальца класть не следует».

Итак, в качестве противовеса Чан Кайши выдвигался «революционер» Тан Шэнчжи, попутчик «до поворота», которого начинали поддерживать советские представители. Разумеется, о новой креатуре русских не мог не догадываться Чан Кайши, так как это было секретом Полишинеля. Во всяком случае, это подталкивало к решительным действиям.

А. В. Бакулин, оставивший свидетельство о китайском милитаристе, был назначен на крышевую должность в генконсульстве, уже находясь в стране с мая 1925 г. в составе южнокитайской группы военных советников в Кантоне. Подобная метаморфоза произошла с ним при формировании уханьского правительства в конце 1926 г.

В сентябре того же года Фэн Юйсян вернулся из СССР в Китай и заявил о присоединении своих сил к НРА. Советский Союз вновь оказал его национальным армиям поддержку, восстановив их боеспособность и обеспечив их выступление с северо-запада на соединение с НРА.

На повестке дня в Гоминьдане осенью 1926 г. значился вопрос о перемещении национального правительства из

Кантона в Ухань, в процессе обсуждения которого начался интенсивный процесс поляризации сил в Гоминьдане. К этому времени в Гоминьдане развернулось движение за возвращение находившегося «на лечении» за границей лидера левого крыла Гоминьдана Ван Цзинвэя и назначения его на пост главы правительства.

Чан Кайши настаивал на переводе резиденции правительства и ЦИК Гоминьдана в Наньчан. Он аргументировал это тем, что временное местонахождение столицы должно зависеть от стратегических планов и военных действий. А так как основные военные действия в то время разворачивались в нижнем течении Янцзы, то и национальному правительству пока следовало находиться в Наньчане.

Левые в Гоминьдане, и особенно коммунисты, настаивали на переводе правительства в Ухань, где заместителем командира дивизии был коммунист Е Тин^97 и, как считали, ширилось рабочее движение. 1 января 1927 г. Ухань, являвшийся трехградьем из Ханькоу, Ханьяна и Учана, был провозглашен столицей Китая находившимися здесь отдельными членами национального правительства и ЦИК Гоминьдана. Чан Кайши остался в Наньчане, а вместе с ним и большая часть членов ЦИК Гоминьдана и национального правительства, которые так и не добрались до Уханя. Так стали складываться два политических центра: левых – в Ухане и правых – в Наньчане.

Для Москвы эта проблема оказалась неожиданной и, как показал дальнейший ход событий, неразрешимой. Развитие дальнейшего противостояния между Уханем и Наньчаном отражало углубляющийся кризис в Гоминьдане и национальном правительстве, возрастание военного фактора как в лице Чан Кайши, так и генералов в освобожденных провинциях, расшатывание единого фронта, постепенное ослабление позиций уханьского правительства.

9 января 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) направило Бородину телеграмму, в которой как компромиссное решение предлагалось согласиться на пребывание главкома со штабом в Наньчане «ввиду фронта», «но Нацпра[вительство] и Цека» должны были находиться в Ухане.

Уханьское правительство опиралось на части НРА под командованием хунаньского милитариста генерала Тан Шэнчжи.

В отличие от Чан Кайши, пытавшегося поскорее занять районы нижнего течения Янцзы с такими крупными центрами, как Нанкин и Шанхай, где он рассчитывал на финансовую и политическую поддержку китайской буржуазии, Тан Шэнчжи стремился в первую очередь, соединившись с национальными армиями, свергнуть пекинское правительство. Претензии находившихся в Ухане членов ЦИК и национального правительства выступать от имени всего правительства и всего Гоминьдана, по сути, были нелегитимными, самозваными, так как они не представляли собой большинство входивших в высшие партийный и государственный органы членов. Это был своеобразный вызов Чан Кайши и оставшимся с ним членам правительства и руководства Гоминьдана, спровоцированный в том числе и М. М. Бородиным.

Фактически разрыв с Чан Кайши явился одним из центральных событий, приведших к резкому изменению хода Северной экспедиции, и в конечном итоге на фоне обострения противоречий привел к разрыву единого фронта. Бородин и проводимая им политика в Ухане спровоцировали Чан Кайши на размежевание с уханьским правительством и как следствие этого – на разрыв с Советским Союзом. Чан Кайши не без оснований считал Бородина противником размещения правительства в Наньчане и в феврале 1927 г. поставил вопрос об отзыве Бородина и направлении в Китай другого советника. Чан Кайши готов был пойти на существенные уступки, он даже не возражал, чтобы Ван Цзинвэй «поскорее вернулся для совместной работы». Но все это было увязано с незамедлительным отъездом главного политического советника из Китая.

Отношение к Чан Кайши являлось также «конкретным пунктом разногласий» между М. М. Бородиным и В. К. Блюхером. Последний считал, что момент для разрыва с Чан Кайши неблагоприятен.

Отголоски событий доходили и до Москвы, и чаще всего в интерпретации главного политического советника М. М. Бородина. Иначе как объяснить постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 10 марта 1927 г.:

«а) Признать, что Дальневосточное бюро должно быть единым для всех восточных стран, со включением в сферу его деятельности Китая.

б) Утвердить Дальбюро ИККИ в следующем составе: члены – тт. Бородин, Розенберг^98, Рой^99 и по 1 представителю от компартий Китая, Кореи и Японии.

в) Секретарем Дальбюро наметить т. Лепсе, поручив тт. Кубяку и Молотову переговорить с ним после приезда его в Москву».

Таким образом, отзывались все члены Дальбюро, за исключением одного Бородина, что последним могло трактоваться не иначе, как поддержка курса на разрыв с Чан Кайши, которому он неукоснительно следовал с начала января 1927 г. Об этом сам Бородин открыто заявил в докладе на собрании Общества старых большевиков 23 октября 1927 г. в Москве: «…Уже 3 января [1927 г.] мы шли на разрыв с Цзян Кайши».

Артур Розенберг планировался полпредом в Китай, куда он так и не доехал в связи с последующим развитием событий. Индус Манабендра Натх Рой появился в апреле и повлиять на события уже никак не мог. Ну а уже бывшие члены Дальбюро еще в течение месяца продолжали действовать по своему усмотрению, не оглядываясь особенно на Москву.

Попытки разобраться во взаимоотношениях, складывавшихся между руководящими работниками на Юге Китая, все-таки предпринимались. В конце января 1927 г. с этой целью, видимо, по указанию К. Е. Ворошилова, выступавшего в качестве председателя Китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б), в Ханькоу был отправлен М. Юшкевич, секретарь полпредства в Пекине. Юшкевич выехал из Ханькоу в Пекин 3 апреля 1927 г., а его доклад был направлен в Москву спустя месяц. Ворошилов адресовал поступивший к нему документ И. В. Сталину, А. И. Рыкову, Н. И. Бухарину^100, Л. М. Карахану и Петрову (Ф. Ф. Раскольникову), сопроводив запиской от 8 мая 1927 г. следующего содержания: «Мною уже неоднократно отмечалась крайняя ненормальность в политическом руководстве на Юге – в Ханькоу. Доклад т. Юшкевича подтверждает высказывавшиеся мною неоднократно соображения о глубоких разногласиях между тт. Банкиром [М. М. Бородин] и Уральским [В. К. Блюхер], что пагубно отражается на работе. Вместе с тем документ подтверждает, что эти разногласия приняли форму, исключающую возможность нормальной работы».

1.4. «Пока этот подводный риф [СССР] не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперед…»

«Пока этот подводный риф [СССР] не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперед…».

(Из «Меморандума Танака»)

25 февраля 1926 г. умер император Японии Иосихито, ушла в прошлое эра Тайсе. На престол вступил молодой император Хирохито. Началась новая эра – эра Сева. Нового императора необходимо было посвятить во внешнеполитические планы империи. 25 июля 1927 г. премьер-министр Японии генерал Гиити Танака^101 вручил Сыну Неба меморандум «Об основах позитивной политики в Маньчжурии и Монголии», известный как «Меморандум Танака».

Карьера Гиити Танака, совмещавшего премьерство с должностями министра иностранных дел и министра по делам колоний, была тесно связана с Россией и ее армией. В 1887–1902 гг. Танака проходил стажировку в Новочеркасском полку на должностях командира роты и батальона, в ходе которой решал поставленные перед ним разведывательные задачи – изучение русской армии, ее вооружения, морального духа солдат и офицеров. За это время он приобрел блестящие знания русского языка, что в совокупности с вышесказанным предопределило его дальнейшее использование – подполковник Танака был назначен начальником русской секции Генерального штаба японских сухопутных сил. Эта должность предполагала его постоянные контакты с русскими военными разведчиками на должностях военных агентов. В течение 1903 г. и с 1906 г. до начала Первой мировой войны Гиити Танака поддерживал тесную связь, выходившую за рамки официальных отношений, с военным агентом России полковником В. К. Самойловым^102.

В 1906 г. Самойлов направил в Главное управление Генерального штаба рапорт с ходатайством о награждении Танака орденом Св. Станислава II степени со звездой, установленной для иностранцев (ранее японский офицер уже был награжден орденом Св. Анны II степени).

В представлении отмечалось, что Танака уже длительное время сотрудничал с русским военным агентом, предоставляя тому различные сведения, не подлежавшие оглашению, в том числе о работе японских военных комиссий, тексты лекций о войне для японских офицеров и т. д.

Новый посланник в Токио Ю. П. Бахметьев поддержал представление к ордену Гиити Танака, разделяя мнение В. К. Самойлова, что подобное поощрение позволит расширить перечень информации, получаемой от японского офицера. Последний не был агентом русской военной разведки, однако передаваемые им Самойлову на доверительной основе сведения представляли несомненный интерес для русского Генерального штаба. Никто и представить не мог, сколь блестящая карьера ждала этого человека, «японского Бисмарка», ставшего всего через 12 лет военным министром. Невероятно, но факт – премьер-министр Японии некогда предоставлял услуги русской военной разведке!

Меморандум «Об основах позитивной политики в Маньчжурии и Монголии» вышел далеко за заявленные рамки и говорил о стратегических устремлениях империи и самого автора – Гиити Танака, который постарался вытравить свои русофильские настроения (если, конечно, эти настроения у него были).

В Маньчжурию входили провинции Фынтянь, Гирин, Хейлунцзян. Под Монголией понимались районы Внутренней Монголии Китая и территория Монгольской Народной Республики – Внешняя Монголия.

Маньчжурия привлекала к себе внимание не только своей обширностью и незначительной плотностью населения, но и тем, что она была важным рынком сбыта и источником минерального сырья и сельскохозяйственных продуктов для Японии. Основные иностранные капиталовложения в Маньчжурии принадлежали Японии. Для использования богатств Маньчжурии в своих интересах Японией была создана Южно-Маньчжурская железнодорожная компания, которая эксплуатировала южное направление КВЖД – Южно-Маньчжурскую железную дорогу, отошедшую к Японии после войны 1904–1905 гг. Всего было инвестировано 40 млн иен в судоходные, горнорудные, лесные, сельскохозяйственные и животноводческие предприятия.

Северо-восточные провинции Китая и Монголия, вдаваясь клином в территорию Советского Союза, обеспечивали выгодное стратегическое положение по отношению к районам Забайкалья, Приамурья и Приморья. Одновременно Маньчжурия и Внутренняя Монголия могли служить выгодным плацдармом для дальнейшей экспансии Японии в Китае.

Японской армии был нужен большой плацдарм на континенте, где можно было бы развернуть базу для последующей агрессии. Ляодунский полуостров, полученный Японией в аренду после Русско-японской войны, для этих целей явно не подходил.

«Меморандум» характеризовался жанровой эклектикой и отсутствием внутренней логики. Так, в «Меморандуме» излагался конкретный план покорения Маньчжурии и Монголии и управления ими. В первую очередь это был целый комплекс мер (всего 14 позиций) по закреплению и расширению экономического присутствия Японии в этом регионе. Предусматривалось также выделение из «секретных фондов» военного министерства одного миллиона иен для отправки во Внешнюю и Внутреннюю Монголию 400 отставных военных, которые, «…одетые, как китайские граждане, или выступающие в роли учителей, должны смешаться с населением, завоевать доверие монгольских князей». Предполагалось довести число проживавших в Маньчжурии корейцев до двух с половиной миллионов, чтобы в случае необходимости их можно было бы «подстрекнуть к военным действиям».

Планировалось строительство в Северной Маньчжурии железных дорог на случай военной мобилизации и военных перевозок. При этом сам факт открытого признания Японией суверенитета Китая над Маньчжурией и Монголией в документе рассматривался как «крайне печальное обстоятельство».

Но рамки экономического освоения Маньчжурии и Монголии были явно тесны и недостаточны для документа. Поэтому впервые в «Меморандуме Танака» были сформулированы стратегические задачи, стоявшие перед страной, которые, однако, не были сведены в один раздел, а были рассеяны по тексту документа. Были обозначены и основные противники империи.

Так, в разделе «Позитивная политика в Маньчжурии и Монголии» отмечалось, что «…Япония не сможет устранить затруднения в Восточной Азии, если не будет проводить политику «крови и железа». При этом признавалось, что, проводя подобную политику, Япония неизбежно окажется лицом к лицу с Америкой, которая «натравливает» на нее Китай, «…осуществляя политику борьбы с ядом при помощи яда». Получение же контроля над Китаем неизбежно требовало «…сокрушить Соединенные Штаты, то есть поступить с ними так, как мы поступили в Русско-японской войне».

Планы, излагаемые в «Меморандуме», были грандиозными – сначала создание азиатской континентальной империи, а затем обеспечение мирового господства: «Но для того, чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того, чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные азиатские страны, Индия, а также страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами. Мир тогда поймет, что Восточная Азия наша, и не осмелится оспаривать наши права».

Этапы агрессии Японии после захвата контроля над Маньчжурией и Монголией выглядели следующим образом: «Овладев всеми ресурсами Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, стран Южных морей, а затем к завоеванию Малой Азии, Центральной Азии и, наконец, Европы». Район Маньчжурии и Монголии предполагалось рассматривать «…как базу для проникновения в Китай под предлогом использования нашей торговли».

В «Меморандуме» указывалось, что экспансию следует проводить под предлогом угрозы со стороны России: «Под предлогом того, что красная Россия готовится к продвижению на юг, мы прежде всего должны усилить наше постепенное продвижение в районы Северной Маньчжурии, захватить таким путем богатейшие ресурсы этого района страны, не допустить на юге продвижения Китая на север, а на севере не допустить продвижения красной России на юг».

Хотя с севера Стране восходящего солнца никто не угрожал, война с Советским Союзом в этом документе представлялась неизбежной: «Продвижение нашей страны в ближайшем будущем в район Северной Маньчжурии приведет к неминуемому конфликту с красной Россией. В этом случае нам вновь придется сыграть ту же роль, какую мы играли в Русско-японской войне. Китайско-Восточная железная дорога станет нашей точно так же, как стала нашей Южно-Маньчжурская, и мы захватим Гирин, как тогда захватили Дайрен (японское название г. Далянь, бывшее русское название – Дальний. – Авт). В программу нашего национального развития входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить мечи с Россией на полях Южной Маньчжурии. Пока этот подводный риф не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперед по пути проникновения в Маньчжурию и Монголию».

«Меморандум» определил двух основных противников на пути Японии к мировому господству: Соединенные Штаты и Советский Союз. Подготовка к войне с Советской Россией была переведена в практическую плоскость уже с сентября 1931 г. Однако воевать одновременно с этими двумя державами Япония не могла. В конце 1941 г. Япония после долгих и мучительных колебаний и подготовки к войне с каждым из этих государств повернула свою военную машину против Америки.

«Меморандум Танака» был секретным. Однако в 1929 г., спустя два года после его представления императору, «Меморандум» попал в руки китайских журналистов и был опубликован. Японское правительство отрицало подлинность текста «Меморандума», но все последующее развитие событий подтверждало его достоверность.

1.5. Первые шаги военной разведки в Китайской Республике

До вхождения Дальневосточной Республики (6 апреля 1920 г. – 15 ноября 1922 г.) в состав РСФСР разведка в Китае, Монголии и Японии осуществлялась независимыми друг от друга структурами: Разведуправлением штаба помощника главкома по Сибири (начальник Разведуправления по Сибири – С. Г. Вележев^103, помощник начальника РУ – Б. Н. Мельников), Разведуправлением штаба Народной революционной армии ДВР (начальник Разведуправления – М. А. Петровский) и Управлением политической инспекции НРА (начальник управления – К. Г. Эзеретис). Такое организационное многообразие не могло положительно сказываться на результатах разведывательной работы.

К этому времени в Маньчжурии де-факто существовали управления российских уполномоченных НКИД, выполнявших консульские функции в Харбине и ряде населенных пунктов Маньчжурии. Наряду с этими дипломатическими представительствами РСФСР действовали различные учреждения КВЖД и другие многочисленные российские представительства: «Центрсоюз» (Центральный союз торговых предприятий РСФСР), «Сибкрайсоюз» (Сибирский краевой союз кооперативов РСФСР), отделение «Нефтесиндиката» и ряд других организаций, которые использовались в том числе и как «крышевые» прикрытия для разведки.

В качестве представителя «Центросоюза» в начале 1921 г. в Харбин под фамилией Соколов был направлен Яков Григорьевич Минскер^104 (Минский), начавший сотрудничать с разведкой в декабре 1920 г. Он был командирован в полосу отчуждения КВЖД для обеспечения и руководства всей агентурной работой в данном районе и назначался «…ответственным руководителем центральной резидентуры Маньчжурии при Управлении политической инспекции Народной революционной армии». Минскер наделялся «…самыми широкими полномочиями вплоть до применения высших мер наказания к сотрудникам… управления, замеченных в действиях явно контрреволюционных и дискредитирующих власть Р. С. Ф. С. Р. и Р. К. П. (б)». Знакомый, по его словам, с местной обстановкой, Минскер категорически выступал против того, чтобы деятельность резидентуры увязывалась с партийной работой, справедливо полагая, что в противном случае «…наша организация неизбежно будет провалена».

Ему предлагалось в самый наикратчайший срок и самым энергичным образом усилить деятельность имевшейся агентуры по обнаружению группировки японских, китайских и белогвардейских войск в районе Китайско-Восточной, Южно-Маньчжурской и Уссурийской железных дорог, обратив особое внимание на переброску по этим дорогам.

Внезапно в середине апреля 1921 г. Минскер по требованию Дальбюро ЦК РКП(б) был в срочном порядке освобожден от возложенных на него обязанностей и отозван из Маньчжурии. За столь короткое время добиться каких-либо положительных результатов по линии разведки Минскеру не удалось, однако уже тогда руководство отмечало чрезмерное увлечение им разведкой политической в ущерб военной.

21 марта 1922 г. в Читу на имя начальника Разведупра НРА Петровского пришла телеграмма из Москвы следующего содержания: «Сообщите Янсону, что Рустам-Бек подчинен Виленскому и последний является нашим представителем. Пайкес уже по службе с ним связан».

Я. Д. Янсон в 1921–1922 гг. являлся членом Дальбюро ЦК РКП(б), министром иностранных дел Дальневосточной Республики, а А. К. Пайкес – главой первой дипломатической миссии РСФСР, прибывшей в Пекин 12 декабря 1921 г.

А «Рустам-Беком», о котором все знали и которого передавали из рук в руки, был Борис Леонидович Тагеев^105, занимавший официально должность советника при дипломатической миссии ДВР в Пекине. Неофициально же он являлся сотрудником Разведывательного управления Штаба РККА. Под псевдонимом «Рустам-Бек» Тагеев опубликовал большое количество публицистических трудов на русском и английском языках, в том числе об Афганистане, о Русско-японской войне, о русской армии и российском воздушном флоте.

Уже в конце XIX в. он сотрудничал с русской военной разведкой и под видом купца и паломника с помощью контрабандистов проник в Афганистан, где провел рекогносцировку отдельных районов страны и собрал материал по афганской армии и оборонительным сооружениям Кабула.

В качестве военного корреспондента в чине прапорщика он участвовал в Русско-японской войне и был награжден офицерским Георгиевским крестом. Затем были плен в Японии, жизнь в Харбине и переезд во Францию, далее – английская служба (в чине подполковника волонтерских войск) в качестве военного обозревателя «Дейли экспресс» в годы Первой мировой войны и, наконец, должность военного эксперта российской миссии Л. К. Мартенса^106, которая вела переговоры об установлении политических и экономических отношений с Америкой в 1920 г. Уже тогда Б. Л. Тагеев был привлечен к сотрудничеству с военной разведкой, теперь уже советской. Он был на редкость авантюрной и необыкновенной личностью. В связи с отъездом Б. Л. Тагеева в Китай в европейской печати появилось сообщение, что в Поднебесную он едет якобы как журналист англоязычной прессы. Во время пребывания в Пекине за его подписью выходило по три статьи в неделю в английской газете «The Peking Daily News».

Владимир Дмитриевич Виленский-Сибиряков, о котором сообщалось в телеграмме и которому должен был подчиняться Тагеев, по рекомендации Разведывательного управления в марте 1922 г. был направлен в Китай советником в миссию Пайкеса.

Виленский с первых же дней зарекомендовал себя талантливым дипломатом, что особенно бросалось в глаза на фоне безынициативного и пассивного Пайкеса. 11 мая 1922 г. в письме в НКИД Виленский изложил свой взгляд на развитие советско-китайских отношений, там же, в частности, говорилось о необходимости поиска и использования новых лиц в своих интересах. И таким новым лицом, по мнению Виленского, являлся У Пэйфу, который должен был «…стать не только предметом нашего изучения, но и математической точкой приложения нашей активной политики в Китае».

Работа «Рустам-Бека» под началом Виленского продолжалась недолго. Уже в конце апреля 1922 г. он был вызван в Читу под предлогом получения «крупных сумм на предприятие». За это короткое время им было направлено в Разведывательное управление 20 донесений. Из Читы «Рустам-Бек» проследовал в Москву, где и был арестован 19 июля 1922 г., причем под ордером на арест стояла подпись члена ВЧК Ягоды. Из следственного дела вытекало, что его арестовали по подозрению в шпионаже в пользу Франции. Речь шла о банальном доносе.

Содержался Б. Л. Тагеев в Бутырской тюрьме, отсюда он направил письмо не руководству военной разведки, а Л. К. Мартенсу. «Вы знаете меня, знаете мою преданность Советской России и моему правительству. Мне не приходится распространяться на эту тему Вам, моему поручителю. В Китае я создал себе имя и всеми силами защищал интересы Советской России, что доказывают мои статьи в местной английской печати, которые широко перепечатывались как в китайской, так и в английской, и американской прессе. Я прибыл по вызову Центра для обсуждения некоторых вопросов. Мне было выражено при первом же моем предварительном докладе удовольствие моей деятельностью. Я нисколько не сетую на мой арест, понимая прекрасно, что, раз был донос (и хотя бы даже ложный), в этом необходимо разобраться. Но зачем же меня так долго держат в тюрьме?» – аппелировал «Рустам-Бек» к старому соратнику Ленина, бывшему одно время его, Тагеева, руководителем и не только – судя по всему, их связывали близкие дружеские отношения. Через месяц Б. Л. Тагеев был освобожден из тюрьмы, но в Пекин уже не вернулся, и отношения его с Разведывательным управлением прервались. Временно.

Кроме «Рустам-Бека» Виленскому был передан на связь и пекинский резидент «Богданов» – Андрей Гусев^107. Шифропереписка с ним шла через миссию Пайкеса – телеграммы адресовались на имя советника миссии Виленского, он же, за своей подписью, отправлял телеграммы в Центр.

С начала лета 1922 г. Разведуправление Штаба НРА ДВР в Чите возглавил А. Рандмер, служивший до этого в должности начальника Разведывательного управления Западного фронта. По оценке Рандмера, принятая им «…агентурная сеть находилась в стадии разложения, людей было много, расходы довольно большие, но результат совершенно ничтожный». Такая неприглядная ситуация, как считал Рандмер, являлась следствием отсутствия руководящего центра. Им было установлено, «…что некоторые резидентуры в продолжении нескольких месяцев не получали никаких указаний и заданий, кроме денег и некоторых неясных организационных разъяснений, очень часто противоречащих одно другому» (следует оговориться, что любой новый начальник, вступая в должность, обязательно негативно оценивал работу своего предшественника, что далеко не всегда соответствовало действительности). С целью исправления сложившейся ситуации Рандмер вызвал резидентов в Разведуправление для знакомства и инструктажа, а также уволил «довольно большой процент сексотов как несоответствующих».

В лучшую сторону выделялась деятельность пекинской агентуры Гусева, получаемые сведения от которой, по оценке Рандмера, заслуживали доверия и ценности. В июне 1922 г. Гусев сообщил о предложении, исходившем от группы военных радикалов, для организации совместной борьбы в Маньчжурии против Чжан Цзолиня, ставленника Японии, «…путем внутреннего переворота у него в тылу».

Условия группы сводились к получению от СССР 30 тыс. винтовок и по 1000 патронов на каждую, пулеметов и другого оружия и военного снаряжения. Центр был категоричен: «Предложение отвергаем решительно. Сделайте распоряжение, чтобы были прекращены переговоры».

После получения отрицательного ответа Гусев направился из Пекина в Читу в разведотдел штаба НРА и назад больше не вернулся из-за возникших к нему претензий со стороны руководства. Его резидентура, по словам Рандмера, «осталась в печальном положении»; поэтому срочно требовался человек «для объединения оставленных им работников».

Существенную помощь в организации разведки штабу НРА ДВР представлял Павел Дмитриевич Яковлев^108 (псевдоним «Дунин Лаврентий Михайлович»), в прошлом известный эсер и бывший иркутский губернатор при Колчаке (губернский комиссар в Иркутске). Оказавшегося в эмиграции Яковлева в начале 1922 г. привлек к сотрудничеству с военной разведкой Яков Минскер, который был обязан бывшему губернатору жизнью. Схваченного в январе 1919 г. в Иркутске колчаковской контрразведкой Минскера Яковлев приказал перевести из иркутской тюрьмы, где его ждала неминуемая смерть, во Владивосток, подальше от колчаковцев. Яковлев в своей расписке, данной им харбинской резидентуре, брал на себя обязательство «…точно и беспрекословно доставлять сведения по вопросам иностранной политики России». Харбинский резидент характеризовал его как безусловно искреннего сотрудника, который работал «не за деньги». Вместе с тем он отмечал, что Яковлев «… сильно расконспирирован и потерял авторитет среди своих кругов как сочувствующий коммунистам».

Связи Яковлева работали в армии правителей Приморья, генерала Дитерихса и братьев Меркуловых. Добытые ими сведения были использованы при подготовке боевых операций Народно-революционной армии под Волочаевкой, при освобождении Хабаровска от войск белых и японцев. Именно при его участии Разведуправлением были созданы резидентуры в Харбине и Пекине. Приступил Яковлев и к формированию боевой дружины с целью ликвадации атамана Семенова, однако эта инициатива по какой-то причине не была поддержана в штабе НРА Дальневосточной Республики.

В апреле 1922 г. Сибирское бюро и Сибирский ревком удовлетворили просьбу Яковлева о возвращении на родину. В августе он был вызван в Читу, где был назначен заместителем начальника Разведуправления Штаба НРА ДРВ. Одновременно Яковлев руководил военным научным обществом по обобщению опыта войны и изучению театра военных действий на Дальнем Востоке. Бывший эсер был даже избран руководителем Политпросвета 5-й армии.

В начале августа 1922 г. в Пекин для проведения переговоров об установлении дипломатических отношений прибыл А. А. Иоффе, назначенный представителем РСФСР в Китае, которого китайская сторона согласилась принять только «полуофициальным представителем правительства РСФСР в Пекине». Возглавляемая Иоффе миссия (за которой сохранялись все способы сношения с Москвой – использование курьеров и шифровальной переписки) была сформирована по типу полпредства и состояла из 14 человек.

Находившиеся в Пекине сотрудники миссии Пайкеса были отозваны в Москву; отзыв коснулся и успевшего зарекомендовать себя с лучшей стороны Виленского, который ни к разведывательной, ни к дипломатической работе больше не возвращался, а посвятил себя журналистике. Им был написан ряд публицистических работ, посвященных Дальнему Востоку, в том числе «За Великой китайской стеной», «Сунь Ятсен – отец китайской революции», «Японский империализм», «Советская Россия у берегов Тихого океана». К сожалению, его судьба, как и многих других, сложилась трагично.

В состав вновь прибывшей миссии Иоффе входил военный эксперт А. И. Геккер. Накануне прибытия дипломатической миссии в Пекин заместитель начальника Разведывательного управления Я. К. Берзин отправил телеграмму начальнику Разведывательного управления Штаба НРА Рандмеру: «27 июля выезжает вместе Иоффе Пекин Геккер качестве негласного военного атташе. Свяжите его аппаратом Гусева и окажите ему помощь… людьми, если потребуется. Суммы Гусева передайте Геккеру. Копии материалов Геккер будет посылать Вам».

Именно Геккер должен был стать тем человеком, которому предстояло объединить «оставленных работников» Гусева.

Создание заграничных агентурных аппаратов как Разведупра Штаба РККА, так и ИНО ВЧК (ГПУ) в 1921–1922 гг. зачастую происходило под руководством одного и того же лица, одновременно выполнявшего функции резидента Разведывательного управления и Иностранного отдела. Так, в 1921 г. ответственным представителем ИНО и Разведуправления для объединения всей западноевропейской сети и руководства ею был направлен в Берлин А. К. Сташевский^109, а объединенным резидентом в Польшу – М. А. Логановский^110. К этому следует добавить и нередко практиковавшийся переход на службу из ИНО в Разведупр и обратно. При этом как руководство объединенных резидентур, так и сотрудники агентурных аппаратов находились на должностях прикрытия официальных учреждений СССР.

Шаги в этом направлении были сделаны и в Китае, хотя объединенная резидентура просуществовала здесь недолго, что объяснялось как спецификой самого Китая и советско-китайских дипломатических отношений, так и эволюцией взглядов на проблему руководства соответствующих органов и вышестоящих инстанций.

2 ноября 1922 г. Геккеру в Пекин за подписью Берзина была отправлена телеграмма, сообщавшая, что в Пекин выехал Я. Х. Давтян^111, который уполномочен объединить «нашу и ГПУ работу». Связь, финансирование, общие директивы предписывалось впредь осуществлять через Давтяна.

Следом была направлена телеграмма и Давтяну о Геккере, сообщавшая, что поступивший от последнего первый материал очень ценный. Из чего в Москве заключили, что Геккер будет работать хорошо, и предписывалось выделять на его разведывательную работу средства с максимальным их использованием. При этом Давтяну рекомендовалось подходить к Геккеру с достаточным тактом, не задевая его самолюбия.

Яков Христофорович Давтян (Давыдов), первый руководитель Иностранного отдела ВЧК, исполнял обязанности начальника ИНО с 20 декабря 1920 г., являясь одновременно заведующим Отделом прибалтийских стран и Польши. По линии НКИД Давтян какое-то время работал в представительстве РСФСР в Литве. В конце 1922 г. он был включен в дипломатическую миссию А. А. Иоффе в Китае, где выступал в качестве главного резидента ИНО ОГПУ и некоторое время – объединенного резидента советской разведки в Китае. Однако на Востоке, в отличие от Европы, особо объединять было нечего, а надо было начинать совместную работу под единым руководством, а этого как раз не получилось, хотя такие попытки предпринимались вплоть до 1926 г. как в самом Пекине, так и в Харбине.

Выбор кандидатуры Геккера как руководителя агентуры был крайне неудачен. Во-первых, у него не было никакого опыта агентурной работы. Во-вторых, его статус крупного военачальника подспудно формировал негативное отношение к непосредственной организации разведывательной деятельности как таковой. В-третьих, при наличии пусть и вполне оправданных амбиций ему претила необходимость подчиняться Давтяну, хотя и по достаточно ограниченному кругу вопросов, и, наконец, в-четвертых, интенсивная дипломатическая деятельность советника Геккера по оказанию советской помощи «в деле объединения Китая» – его многочисленные контакты-переговоры с У Пэйфу и Сунь Ятсеном по указанию Иоффе явно мешали его разведработе. Хотя, с другой стороны, именно эти частые контакты с представителями враждовавших сторон создавали благоприятные условия для подбора лиц, могущих заинтересовать разведку. Иными словами, все это не только предопределило далеко не блестящие результаты разведывательной деятельности Геккера, но и, возможно, воспрепятствовало объединению резидентур военной разведки и ИНО ОГПУ в целом. К этому следует добавить и, по-видимому, сдержанную позицию в вопросе объединения представителей Иностранного отдела на местах и в первую очередь его главного резидента в Китае.

Основным направлением деятельности Давтяна и руководимых им резидентур, как, впрочем, и всех резидентур ИНО за границей в то время, было отслеживание активности эмигрантских белогвардейских организаций, в данном случае на Дальнем Востоке. Спустя год после приезда в Пекин Давтян докладывал в ИНО ГПУ: «Несколько слов о нашей специальной работе. Она идет хорошо. Если Вы следите за присылаемыми материалами, то, очевидно, видите, что я успел охватить почти весь Китай, ничего существенного не ускользает от меня. Наши связи расширяются. В общем, смело могу сказать, что ни один шаг белых на всем Дальнем Востоке не остается для меня неизвестным. Все узнаю быстро и заблаговременно».

Для таких, пусть, возможно, и преувеличенных, оценок собственных заслуг у Давтяна были некоторые основания. Так, руководимая им как главным резидентом мукденская резидентура через свою агентуру в японских спецслужбах получила архив белой контрразведки на Дальнем Востоке. «Дорогой Михаил Абрамович, – писал Давтян своему преемнику на посту начальника Иностранного отдела Трилиссеру – с сегодняшним курьером посылаю Вам весь архив белогвардейской контрразведки, полученный в Мукдене. Прошу принять меры, чтобы архив не замариновался и был использован…»

11 февраля 1923 г. Я. Х. Давтян сообщает в Центр: «Работу я сильно развернул. Уже теперь приличная агентура в Шанхае, Тяньцзине, Пекине, Мукдене. Ставлю серьезный аппарат в Харбине. Есть надежда проникнуть в японскую разведку… Мы установили очень крупную агентуру в Чанчуне. Два лица, которые будут работать у нас, связаны с японцами и русской белогвардейщиной. Ожидаю много интересного».

Не все, однако, шло безоблачно и гладко. «Я думаю, что было бы целесообразно мне отказаться от работы в ИНО, т. к. совершенно не могу согласиться с Вашими методами действий.» – писал он начальнику ИНО в связи с полученными указаниями. Или еще выдержка из личного письма М. А. Трилиссеру от 6 сентября 1923 г.: «Я полагаю, что в Пекине лучше видно положение дел, чем из Москвы. Если Вы с этим не согласны, то тогда прошу освободить меня от работы совершенно».

Непросто складывались отношения Давтяна и с руководством НКИД. «Думаю, что Пекин будет моей последней работой в этом милом учреждении. Хочу работать в Москве или, в крайнем случае, на Западе. Предпочел бы с НКИД вообще порвать, ибо все-таки не могу ужиться с ними», – написал Давтян в одном из писем в Москву. Основания для претензий к нему по линии Народного комиссариата по иностранным делам были весомые. В протоколе заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 2 3 марта 1923 г. говорилось: «Указать НКИД на необходимость принять все меры к расторжению заключенного т. Давтяном соглашения о КВЖД, поставив т. Давтяну на вид нарушение директив ЦК. Предложить НКИД впредь ответственных поручений не давать т. Давтяну». Подобная коллизия была связана с частной инициативой, проявленной Давтяном, исполнявшим обязанности чрезвычайного и полномочного представителя РСФСР в Китае, во время нахождения А. А. Иоффе с начала 1923 г. на лечении в Японии.

В Китае Я. Х. Давтян находился до 1925 г., после чего был направлен советником полпредства СССР во Франции, уже без совмещения дипломатической деятельности с разведывательной.

Я. Х. Давтяна на посту главного резидента ИНО в Китае сменил Сергей Георгиевич Вележев, бывший начальник Разведывательного управления Штаба помощника главкома по Сибири (октябрь 1921 – июнь 1922 г).

Попытки сформировать объединенные резидентуры Разведупра и ИНО в Пекине и Харбине приводили к ряду коллизий, в том числе в части распределения выделяемых ассигнований, нежеланию передавать агентуру.

В 1923 г. на совещании РВС СССР под председательством Э. М. Склянского было признано нецелесообразным объединение агентурных аппаратов ИНО ОГПУ и Разведупра, следствием чего явились разделение зарубежной агентурной сети и отказ от практики назначения объединенных резидентов. Эти мероприятия были завершены в основном к началу 1925 г. Тем не менее к вопросу объединения военной и политической разведок неоднократно возвращались в последующие годы.

Наряду с Разведывательным управлением Штаба РККА (Разведывательный отдел Управления 1 – го помощника начальника Штаба РККА – ноябрь 1922 г. – апрель 1924 г.) разведывательную деятельность в Маньчжурии, Северном Китае и Монголии в то же время осуществляли штаб 5-й армии (сформирован на базе штаба НРА ДВР), а в последующем и штаб Сибирского военного округа, а также разведотдел Разведупра Штаба РККА при 19-м стрелковом корпусе.

В октябре 1922 г. в Китай на фоне вялых попыток создания объединенной резидентуры был направлен работник Центра Н. С. Николаевский, который должен был работать в интересах разведотдела штаба НРА (с ноября 1922 г. – разведотдела штаба 5-й армии) и которому, по указанию Берзина, Рандмер должен был передать пекинскую и харбинскую резидентуры. Пекинская нелегальная организация передавалась вторично (сначала Геккеру), хотя на самом деле с отъездом Гусева существовала только на бумаге. Поэтому в действительности речь шла о передаче только харбинской резидентуры в составе семи человек. Все эти агенты в большинстве своем работали по Белому движению, не владели китайским и английским языками, не имели постоянной работы и всецело зависели от выплаты им жалованья.

«Освещение Китая», по признанию самого Николаевского, «почти не производилось». На этом основании он распустил имевшийся состав резидентуры и заменил его лицами, владевшими китайским, японским, английским и монгольским языками. По месту своей службы агенты имели тесную связь со штабами войск как в Харбине, так и в Мукдене, а по роду своей службы были прикреплены к определенному району.

Стоимость агентурной сети вместе с собственным содержанием, выпиской и переводами текущей японской и китайской прессы обходилась Николаевскому до 1500 иен в месяц. При этом ясно было, что отсутствие достаточных средств не позволяет агентурной сети достигнуть ощутимых результатов.

Присматриваясь к работе английской и французской разведок в Северо-Восточном Китае, Николаевский отмечал, что содержание разведки «…им, несмотря на колоссальный аппарат, ничего не стоит благодаря наличию в их руках ряда коммерческих предприятий, как-то: сельскохозяйственных ферм в Мукдене, автобусное и автомобильное движение, табачные фабрики и пр.».

Констатируя априори факт отсутствия денег на создание коммерческих предприятий, Николаевский предлагал прибегнуть к использованию контрабандного товара из Советской России для снабжения им видных китайских сановников, японских консульских и военных деятелей, которые были чрезвычайно падки на этот товар и им приторговывали.

Общим отрицательным местом в организации агентурной работы в Китае в то время была частая смена руководителей, не всегда вызванная объективными обстоятельствами. Не миновала эта чаша и Николаевского.

Уже в июле 1923 г. он передал агентурную сеть в Харбине (14 человек) и Мукдене (6 человек) Перевалову, очередному резиденту Центра.

К концу октября 1923 г. Перевалов, занимая должность сотрудника представителя НКИД в Харбине, «ликвидировал» агентуру Николаевского и обратился в разведывательную часть штаба 5-й армии (начальник разведывательной части, в последующем разведотдела штаба А. П. Аппен) с просьбой отправить его «…в Москву для принятия участия в работе на Западе». Ходатайство Перевалова о переводе было удовлетворено в мае следующего года. К этому времени он ограничивался «услугами» четырех осведомителей, которые в действительности занимались только переводами китайской прессы.

В июне 1923 г. в Харбин под прикрытием должности сотрудника управления уполномоченного НКИД СССР был направлен Борис Николаевич Мельников, бывший до этого начальником 2-го отделения агентурной части Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА.

Трудно переоценить роль этого человека в организации советской военной разведки на Дальнем Востоке. В апреле 1924 г. начальник Разведывательного управления Штаба РККА Я. К. Берзин следующим образом характеризовал своего подчиненного: «Тов. Мельников, Борис Николаевич… в разведке специально по Д/В работает с 1920 года. Лично побывал в Японии, Китае и в Монголии. Изучил и знает во всех отношениях как Китай, так и Японию. Весьма развитый и разбирающийся в сложной обстановке работник, не увлекающийся и не зарывающийся. Политически выдержан. Большая работоспособность и инициатива». И такого специалиста начальник Разведупра вынужден был передать для работы в Народный комиссариат по иностранным делам, так как этого «требовали интересы Республики».

Именно Мельников, по утверждению Я. К. Берзина, вел «разработку плана организации нелегальной резидентуры Рамзая – Зорге в Японии» и инструктаж самого Зорге в 1933 г.

Следствием установления советско-китайских дипломатических отношений в мае 1924 г. явилось открытие советского полпредства в Пекине и консульств во многих административных центрах (и не только) китайских провинций. В Маньчжурии же произошло признание де-юре существовавших ранее полуофициальных представительств СССР с одновременным их переименованием, как, например, управление уполномоченного НКИД СССР в Харбине стало генеральным консульством, разумеется, с новыми штатами.

Однако процесс открытия консульств затянулся на месяцы; с еще большей задержкой появились на местах резиденты Разведывательного управления под «крышей» сотрудников НКИД. Нередко обещанные должности приходилось «выбивать» у Наркомата по иностранным делам и далеко не всегда с положительным результатом. Люди уже находились на местах, а обещанные должности все не выделялись, невзирая на многомесячную переписку. И это при том, что военное ведомство готово было взять на себя часть финансирования выделяемых должностей.

В июне 1924 г. на должность консула в Харбине под фамилией Ивана Петровича Грандта был направлен Арвид Янович Зейбот^112, начальник Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА, т. е. бывший руководитель всей советской военной разведки. С 1925 г. по июнь 1926 г. Зейбот был генеральным консулом СССР в Харбине. Одновременно он занимал должность члена правления КВЖД. На этом посту Зейбот решал организационные вопросы в интересах военной разведки.

Пекинское и Мукденское соглашения 1924 г. регулировали, хотя и временно, советско-китайские отношения в части совместной коммерческой эксплуатации КВЖД. Должность заместителя председателя правления Китайско-Восточной железной дороги с 1924 по 1925 г. занимал другой бывший руководитель военной разведки – Ян Давидович Ленцман^113, который в августе 1920 г. – апреле 1921 г. был начальником Регистрационного управления Полевого штаба РВСР (с 4 апреля 1921 г. Регистрационное управление стало называться Разведывательным управлением Штаба РККА). Новая должность позволяла ему выделять «крышевые» штатные единицы для сотрудников разведки.

Уже сам факт присутствия в Китае в 1927–1929 гг. двух бывших руководителей военной разведки свидетельствовал о том, какое значение этой стране придавало советское правительство и коммунистическая партия. Более того, 30 декабря 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о назначении первого руководителя советской военной разведки Семена Ивановича Аралова^114 представителем советского правительства при национальном (уханьском) правительстве в Китае (в Ханькоу). И только зигзаги тамошних политических реалий в Китае воспрепятствовали выезду С. И. Аралова в Китай.

Тем временем Анатолий Ильич Геккер стал первым советским военным атташе в Пекине (июнь 1924 г. – май 1925 г.). В 1925–1929 гг. он уже являлся членом правления КВЖД. Довольно странная метаморфоза.

Следующим военным атташе на короткий срок, как и все последовавшие за ним военные руководители, стал Николай Михайлович Воронин (май – октябрь 1925 г.)115.

А. В. Благодатов^116, находившийся в Китае в 1925–1927 гг. в качестве военного советника, в своей книге «Записки о китайской революции. 1925–1927», вспоминая о деятельности Воронина в Пекине, писал: «После отъезда А. И. Геккера в Советский Союз на пост военного атташе был назначен бывший член Реввоенсовета Ленинградского военного округа Н. М. Воронин. Он был невысокого роста и так сильно хромал на одну ногу из-за ранения во время Гражданской войны, что ходил вприпрыжку. Благодаря его походке, он сразу же бросался в глаза обитателям посольского квартала, благо к тому же он отличался общительным характером. Как бы он ни переодевался, иностранные разведчики по походке тотчас же узнавали советского атташе… На плечи Воронина легла весьма тяжелая и ответственная задача: в сложной обстановке Китая руководить работой военных советников через начальников групп – крупных и авторитетных военачальников Красной армии, таких как В. К. Путна, В. К. Блюхер, Н. В. Куйбышев, В. М. Примаков. Одновременно Воронин должен был выступать как авторитетный референт по военным вопросам нашего посла Л. М. Карахана».

С 22 октября 1925 г. военным атташе в Пекине был утвержден Александр Ильич Егоров, известный полководец Красной армии, но уже в марте 1926 г. он был отозван в СССР.

До августа 1926 г. и. о. военного атташе в Пекине был имевший опыт разведывательной работы Альберт Янович Лапин (Лапинь, Лапиньш)117, который до этого состоял в группе военных советников сначала в Кайфыне, а затем в Калгане. Его переводу из Кайфына предшествовала поданная по команде докладная записка «Оценка основной линии нашей работы в т. н. национальных армиях в Китае», представлявшая собой «…пространный принципиальный доклад… о вреде нашей работы в Китае».

Последним военным атташе в Китае (сентябрь 1926 г. – апрель 1927 г) был еще один бывший руководитель военной разведки – Роман Войцехович Лонгва.

Деятельность военных атташе регламентировалась «Инструкцией военным представителям, посылаемым в иностранные государства» от 22 декабря 1920 г. (вскоре военные представители начнут называться военными атташе). Инструкция учла особенности становления института советских военных атташе: в начале 20-х годов на должность военного и морского представителей в основном назначались бывшие офицеры Генштаба Российской армии и Морского флота, перешедшие на сторону советской власти и которые в подавляющем своем большинстве были беспартийными. В связи с этим предусматривалось введение в аппарат военного представителя на должности помощников военного представителя членов партии, на которых возлагалось руководство агентурой. Так, в докладе по Регистрационному управлению Полевого штаба на имя заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского от 28 октября 1920 г. «…ввиду предстоящей посылки в Финляндию нашей дипломатической миссии и открывающейся возможности послать и военное, и морское представительство» испрашивалось утверждение следующих кандидатур:

«1) На должность военного представителя Генерального штаба – Петра Ивановича Изместьева.

2) На должность помощника – Александра Александровича Инно.

3) На должность морского представителя – Евгения Андреевича Беренс».

Представляя на утверждение Реввоенсовета Республики в ноябре 1920 г. «Инструкцию военным представителям, посылаемым в иностранные государства», начальник Регистрационного управления Полевого штаба РВСР Я. Д. Ленцман пояснял: «Принимая во внимание то обстоятельство, что сбор необходимых сведений затруднен без тайной разведки и что тайную разведку с большим успехом может провести только лишь член партии, которому безусловно доверяют Регистрационное управление и местные партийные органы, услугами которых приходится пользоваться, нами введена в штат военного представительства обязательная должность помощника военного представителя, безусловно, члена коммунистической партии при беспартийном военном представителе».

Согласно инструкции, распределение задач между военным представителем и его помощником в части добывания разведывательной информации выглядело следующим образом. На военного представителя возлагался «…сбор сведений о государстве, в котором он находится, попутно в сопредельных странах, а равно во всех государствах: а) об организации вооруженных сил, б) о всех новейших изобретениях в области военной техники». Кроме того, военному представителю вменялось в обязанность исполнять «… все те задания и приказания, которые на него будут возложены главою дипломатической миссии или начальником Регистрационного управления».

На помощника военного представителя, каковой должен быть, безусловно, членом Российской коммунистической партии, возлагались: «а) функции, соответствующие комиссарским при военном представителе, б) руководство тайной разведкой, если таковую будет признано необходимым иметь в том государстве, где он находится».

Сбор сведений должен был производиться следующими способами: «а) путем изучения иностранной и военной литературы; б) путем извлечения необходимых сведений из периодической печати; в) путем непосредственных наблюдений;

г) путем получения сведений через особо доверенных лиц, причем все поручения доверенным лицам даются помощником военного представителя».

Однако не всегда военные представители были беспартийными, так же как и их помощники «безусловно» партийными. В случае, когда военный представитель являлся членом РКП(б), обязанности по организации тайной агентурной разведки возлагались на него. При этом к нему в случае необходимости мог быть прикомандирован военный специалист – нечлен партии.

В Китае, куда военными атташе назначались только члены партии, тем не менее организаторами агентурной разведки выступали не они, а резиденты, занимавшие должности прикрытия при посольстве СССР и находившиеся в оперативном подчинении у военных атташе.

Важность Харбина как центра Маньчжурии, откуда могла исходить непосредственная угроза Советскому Союзу со стороны Японии, использование находившихся здесь белогвардейцев, а также присутствие на ответственных постах в генконсульстве СССР и правлении КВЖД А. Я. Зейбота и А. И. Геккера предопределило создание центральной харбинской резидентуры для Северо-Восточного, Северного и Центрального Китая, а также Кореи (Сеула).

Харбин был заложен на правом берегу реки Сунгари, притока Амура, в 1898 г. с началом строительства КВЖД, в ее полосе отчуждения. В 30-е годы Харбин являлся торгово-экономическим и политическим центром Северной Маньчжурии (Особого района Трех Восточных Провинций Китая), ее столицей. В 1931 г. население Харбина насчитывало 332 тыс. жителей, из них 75 % китайцев и свыше 10 % русских. Одновременно Харбин считался центром контрабандистской и шпионской деятельности на Дальнем Востоке.

Контрабандная торговля, включая провоз опиума, золота, различных драгоценностей, имела широкое хождение на КВЖД. Опиум в Китай шел из Приморья, где корейцы и китайцы засевали маком огромные пространства, очищенные в Уссурийской тайге. В контрабандной торговле опиумом участвовали пограничные чиновники, железнодорожный обслуживающий персонал, полиция. Операциями по перевозке опиума ведали особые компании, возглавляемые дельцами, среди которых были корейцы, европейцы, старожилы-железнодорожники, китайцы и русские. Доставлялся он со станции Пограничная в Харбин в паровозах, в пассажирских вагонах и вагонах-ресторанах, в которых его прятали за разборными стенками. Опиум доставлялся пачками по нескольку фунтов, обернутых в свинцовую бумагу и резиновую ткань, чтобы скрыть специфический запах.

Другим видом контрабанды были золото, драгоценности, меха, предметы искусства, конфискованные советским правительством и направляемые через Маньчжурию на иностранные рынки. Их провозом ведали люди, часто служившие паровозной и вагонной прислугой, арендаторами вагонов-ресторанов, буфетчиками. Почти все они зачастую против своего желания были связаны с различными советскими организациями, включая Далькрайком, Северо-Маньчжурский коммунистический комитет, ГПУ и т. д.

В конце 1924 г. выпускник Восточного отдела Военной академии РККА В. Т. Сухоруков^118 был направлен на разведывательную работу в Китай. Вопрос о должности прикрытия предполагалось решить на месте. В этой связи Берзин направил телеграмму в генконсульство СССР в Харбине Грандту (А. Я. Зейботу) с просьбой временно пристроить Сухорукова «по своей или НКИД линии». Под «своей линией» имелось в виду одно из структурных подразделений КВЖД, членом правления которой он являлся. Хотя, надо сказать, для Зейбота обе «линии» были «своими». В конечном итоге Сухоруков был назначен на должность сотрудника для поручений генконсульства.

Здесь же, в Харбине, находился сотрудник Разведупра Рыбаков («Рябинин», «Михаил», «Степан Сихалин»), который зарекомендовал себя как вдумчивый, инициативный агентурный работник.

По состоянию на 15 октября 1925 г. агентурная сеть харбинской резидентуры насчитывала 17 агентов, в том числе восемь китайцев.

Среди наиболее результативных источников резидентуры проходил агент по кличке «Косырев». Сотрудничал с ноября 1924 г. Русский. Беспартийный. Профессия – драгоман (переводчик при дипломатических представительствах и консульствах стран Востока). Служил в Главном управлении окружных войск Харбина. Проявил себя как добросовестный, честный работник. «Косыревым» был завербован китаец, поручик Главного штаба Охранных войск, имевший доступ к дислокации войск, в том числе и армии Чжан Сюэляна. У китайца-поручика были широкие связи среди военных в Мукдене, Гирине и Цицикаре. По-русски он совершенно не говорил. Задания ему давались при личном свидании «Косыревым». Самим «Косыревым» и китайцем-поручиком было добыто большое количество документов, получивших высокую оценку.

Другим не менее результативным был агент по кличке «Степаничук». Сотрудничал с разведкой с 1921 г. Беспартийный. Русский. Бывший ротмистр, бывший адъютант Разведывательного отделения Заамурского военного округа. Хорошо знал Китай и Японию. Был чрезвычайно полезен, так как имел хорошее военное образование и опыт старого разведчика. Давал сведения по контрразведке, переводил секретные документы. Имел связи среди белогвардейцев, японцев местной колонии и других городов Маньчжурии и Кореи. Был известен в местных кругах как журналист, переводчик, военный. Через него было добыто много документальных материалов, получивших высокую оценку руководства разведорганов.

Среди русских агентов в харбинской резидентуре был и бывший белый генерал по кличке «Иванов», служивший инструктором по артиллерии в штабе мукденских войск. Имел связи среди белоэмигрантов и китайцев. Проявил себя хитрым, но трусливым агентом. Особого усердия не проявлял и нуждался в постоянном нажиме. Был полезен как знаток артиллерии, стоявшей на вооружении армии Чжан Сюэляна.

Из китайских агентов в лучшую сторону отличался бывший подполковник, член партии Гоминьдана. В его характеристике говорилось: «Служил в Главном полицейском управлении. Имел связи исключительно среди военных. Был хорошо образован и развит. Мог объясниться по-русски. Честный и искренний гоминьдановец, преданный идеям Сунь Ятсена». Решительность сочеталась в нем с большой осторожностью.

17 апреля 1925 г. Китайская комиссия Политбюро ЦК РКП(б) приняла решение для руководства всей военной работой в Китае создать в Пекине «Центр в составе председателя – полномочного представителя СССР тов. Карахана, членов – военного руководителя тов. Геккера и руководителя военно-политической работой тов. Воронина».

В качестве военного руководителя выступал военный атташе, который должен был осуществлять руководство работой военных советников через соответствующих начальников групп. Возлагаемая на центр задача по руководству всей военной работой в Китае была чрезвычайно сложна из-за крайне запутанной внутриполитической обстановки в стране, в которой продолжалась гражданская война, а наряду с центральным правительством в Пекине существовало национальное правительство в Кантоне, в Маньчжурии единовластным правителем являлся Чжан Цзолинь.

К этому следует добавить трудности в организации связи и наличие таких авторитарных фигур на Юге страны, как главные политический и военный советники при «национальном» (кантонском) правительстве М. М. Бородин и В. К. Блюхер соответственно, которые по определению не собирались подчиняться никакому центру.

Спустя месяц после принятия решения Китайской комиссией, 20 мая 1925 г., Фрунзе в письме к Карахану дал пояснения насчет штатной структуры создаваемого Центра: «Никакого штаба в Пекине создавать не будем: допустимо лишь некоторое увеличение его разведывательной части и числа переводчиков в группах». Председатель РВС СССР поставил задачу поднять «…на должную высоту информацию о событиях, действующих силах и создающемся положении, а также оценки этих сил и группировок». «Мы до сих пор, например, не знаем, что на самом деле происходит на Юге. Необходимо знать не только голые отрывочные факты, а обстановку с фактами», – отмечал М. В. Фрунзе. К этому времени состоялось решение о переводе Геккера на работу в Харбин. Не исключено, что именно распределения обязанностей в созданном центре по руководству военной работой в Китае с председательством в лице полпреда Карахана явились тому причиной.

Противостояние полпреда и военного атташе (если таковое имело место) отрицательно сказывалось на организации информационной работы в целом и зависело во многом от масштаба фигур, занимавших эти должности. В своем докладе о ведении разведки в калганской группе военных советников летом – осенью 1925 г. начальник штаба группы Н. В. Корнеев (находился в распоряжении Разведупра Штаба РККА) отмечал:

«В смысле военного и военно-политического руководства в Пекине царит двоевластие. Полпред есть фактически высшая политическая инстанция. В нашем деле, где политика на каждом шагу, он естественный руководитель, что особенно подчеркивается личностью хана (Карахана. – Авт). Наряду с этим существует «военный атташе», который по укрепившейся у нас традиции (в Китае) не является «атташе» (буквально с французского языка «прикрепленный». – Авт), а поставлен в положение командующего, по меньшей мере, фронтом, что подчеркивается назначением на эту должность лиц с «именем». Военный атташе является для военных инстанцией [фигурой], стоящей рядом с послом, даже материально от него независимой. При таком положении дела сравнительное благополучие м. б. достигнуто лишь моральным подчинением одного другому. В данном случае (считаясь с характером хана) мы видим, что двоевластие не сказывается при безвольных атташе, но оно, несомненно, дает себя почувствовать при столкновении равных характеров». Военным атташе в описываемый период являлся Н. М. Воронин, который на своей должности продержался с мая по октябрь 1925 г.

«Отсутствием организационного единовластия, – продолжал начальник штаба калганской группы военных советников, – объясняется и огромная раздутость аппарата (достаточно подсчитать число информучреждений), ведущего параллельную работу, и не всегда удовлетворительно ведущего». А вледствие того, что военный атташе с его аппаратом занимался «…не только своим прямым делом, но и высокой политикой», получалось неудовлетворительное руководство группами и их администирование. Сам же аппарат военного атташе, по словам Корнеева, имел «… весьма относительное представление о составе групп, их жизни, потребностях и средствах». И работа аппарата военного атташе, «…будучи лишена планомерности и какой-либо руководящей идеи, превращается в пустую канцелярщину».

Объявление о создании центра по руководству военной работой в Китае неизбежно должно было привести и привело к формированию специальной структуры, которая находилась бы «под рукой» и осуществляла координацию и руководство разведывательной деятельностью именно из Пекина. Имевшийся к тому времени разведывательный центр в Харбине, ограничивал свою деятельность Северо-Восточным, Северным и формально Центральным Китаем и был не в состоянии охватить весь Китай даже в силу своего географического положения.

Уже в августе 1925 г. Разведывательным управлением стал прорабатываться вопрос о переводе разведывательного центра в Пекин, с подчинением ему в «оперативном отношении Харбина и Кореи». Под оперативным подчинением подразумевалось «исполнение заданий тройки [в] лице Воронина» – в то время военного атташе в Пекине.

В Харбине работой должен был руководить Геккер при наличии помощника, которого нужно было отобрать на месте. В качестве такого помощника был определен Д. Ф. Попов^119 (псевдоним «Горайский»), выпускник Восточного отдела Военной академии РККА 1924 г.120

Необходимость в военных востоковедах заставила Реввоенсовет Республики в лице его председателя Л. Троцкого подписать приказ 20 января 1920 г. № 137, согласно которому при Академии Генерального штаба РККА с 1 февраля 1920 г. учреждалось Восточное отделение.

В положении о Восточном отделении отмечалась необходимость подготовки специалистов востоковедов для службы на восточных окраинах и в сопредельных странах Среднего, Ближнего и Дальнего Востока, в том числе и по военно-дипломатическому профилю.

На Восточном отделении изучались турецкий, персидский, хиндустани, английский, арабский, китайский, японский, корейский и монгольский языки. Кроме того, слушателям преподавались краткий курс мусульманского права, страноведение, военная география, история и практика дипломатических отношений, торговое право. Изучение этих дисциплин не освобождало слушателей от штудирования военных наук общего академического курса. Срок обучения устанавливался в два года.

В последующем Восточное отделение Академии Генерального штаба стало Восточным отделом этой же академии (с 1921 г. стала называться Военной академией РККА), затем Восточным, Специальным факультетом Военной академии им. М. В. Фрунзе. Главным руководителем Восточного отделения Военной академии РККА с 1921 г. состоял Снесарев

Андрей Евгеньевич^121, (начальник академии в 1919–1921 гг.), имевший богатый опыт сбора разведывательной информации о странах и армиях Востока. Снесарев был выдающимся русским военным востоковедом, географом, этнографом, одним из основоположников и теоретиков школы русского военного востоковедения.

Попов и уже упоминаемый Сухоруков были далеко не единственными выпускниками Восточного отдела Военной академии РККА 1924 г., направленными на работу в Китай по линии Разведывательного управления (первый выпуск Восточного отдела состоялся в 1923 г. в количестве восьми человек). В разное время на крышевые должности НКИД были отправлены В. Я. Аболтин^122 и П. Ю. Боровой^123. Среди военных советников в Китае оказались И. И. Зильберт^124, И. К. Мамаев^125 и Ф. Г. Мацейлик^126. А Карл Мартынович Римм^127 с начала 1932 г. являлся помощником Зорге в шанхайской нелегальной резидентуре. В выпускной характеристике Аболтина значилось: «Может быть использован на ответственной военной или политической работе на Востоке». На «политическую работу» – референт НКИД – был направлен выпускник Восточного отдела Военной академии РККА 1924 г. Г. М. Григорьев^128, уже с 1925 г. работавший по линии ИНО ОГ11У в Китае. В том же 1924 г. Восточный отдел Военной академии окончили и два сотрудника ОГПУ – Н. И. Эйтингон^129 и В. П. Алексеев^130, командированные в Китай по линии ИНО под прикрытием должностей Народного комиссариата иностранных дел за границей.

Именно выпускники Восточного отдела Военной академии РККА 1924 г. оказались под угрозой провала, еще не успев выехать за пределы страны. В феврале 1925 г. Берзин получил письмо от резидента Разведупра в Харбине следующего содержания: «Из Шанхая в свое время прибыл сюда иллюстрированный журнал «Огонек», где сфотографирован последний выпуск Военной академии и Восточного отдела. Прекрасный снимок. Особенно, как назло, хорошо вышли восточники. Тов. Муклевичу не мешало бы охладить пыл и страсть к фотографированию окончивших Восточный отдел. На опыте приходится убеждаться, что этим мы очень помогаем противнику расшифровывать приезжающих сюда на работу наших товарищей».

Речь шла о фотографии, помещенной в «Огоньке» (№ 34) за 17 августа 1924 г. под заголовком «Четвертый выпуск красных генштабистов». Под фотографией имелся еще и не совсем складный пояснительный текст: «Торжественный выпуск окончивших Военную академию Рабоче-крестьянской Красной армии. Это уже четвертый выпуск обучающихся в академии. Окончившие займут ответственные командные должности в Красной армии». Издававшийся с апреля 1923 г., журнал быстро завоевал популярность, его выписывали и читали в разных странах.

Берзин сразу же оценил, какую опасность таили в себе подобные публикации. 10 февраля 1925 г. он направил докладную И. С. Уншлихту, члену РВС, курировавшему деятельность советской военной разведки. Сообщая Уншлихту выписку из письма харбинского резидента, Берзин просил дать указание руководству Военной академии воздержаться впредь от помещения фотографий выпускников, особенно Восточного отдела, в открытых изданиях.

Уже 14 февраля комиссару Военной академии РККА Р. А. Муклевичу было направлено письмо, подписанное Уншлихтом, с запрещением помещать в газетах и журналах снимки выпускников Военной академии и в первую очередь Восточного отдела. Для сведения Муклевича сообщалось: «Часть слушателей Восточного отдела попадет на нелегальную и конспиративную работу в страны Востока, ввиду чего неизбежны случаи расшифрования неофициальных зарубежных работников». Непоправимый вред для оперативной работы представляла и изначальная «засветка» сотрудников военной разведки на «крышевых» должностях, облегчая деятельность специальных служб противника по выявлению агентуры советских разведчиков среди местных граждан и иностранцев в стране пребывания.

29 декабря 1925 г. в Харбин поступила телеграмма Берзина, адресованная Зейботу, Геккеру, Салныню. В телеграмме сообщалось, что в Китай направляются В. С. Рахманин^131 и Анисимов. «Первый – хороший работник, партиец, второй – весьма опытный разведчик из белых». Берзин обещал еще «подбросить» людей, однако это во многом зависело от материальной помощи дороги. Показательно, что руководитель военной разведки помимо «Грандта» – Зейбота и Геккера, которому так и не дали псевдоним, обращался к «Гришке» – Кристапу Салныню^132, работавшему «по активке» – организации партизанских отрядов, подготовке и организации диверсионных актов.

Вот как описывает деятельность Салныня в Китае Я. К. Берзин в своих показаниях на допросе от 4 марта 1938 г.: «В 192527 гг. Салнынь находился в командировке в Китае, куда был командирован для помощи в подготовке ККП (Китайская коммунистическая партия. – Авт.) партизанских и диверсионных кадров. Позже в 1928–1929 гг. работал на Дальнем Востоке и Северной Маньчжурии по созданию диверсионных групп. При Салныне, кажется в 1928 году, был провал Л. Я. Бурлакова с двумя чемоданами подрывных средств. Во время конфликта в 1929 году Салнынь работал в РО ОКДВА по организации диверсионных и партизанских отрядов».

Вместе с Салнынем «по активке» работал Иван Цолович Винаров («Ванко»)133. В своей автобиографии он оставил следующее свидетельство о пребывании в Китае в эти годы: «В январе 1926 г. я был вновь командирован в Китай, где проработал на спецработе три года. Большую часть времени в Северном Китае – в Харбине. Главная работа была сосредоточена на подготовке к конфликту как с китайцами, так и с японцами. Она заключалась в подготовке боевых групп и устройстве тайников, где мы хранили оружие и взрывматериалы. Во время конфликта на КВЖД все это было использовано, т. е. люди, оружие и взрывматериалы. Вели также большую работу по использованию китайских партизан «хунхузов» (буквально «рыжебородые». – Авт.) против реакционно настроенных китайских генералов». Далеко не все воспринимали хунхузов как партизан, а относились к ним в отличие от Винарова как к заурядным разбойникам и бандитам.

В 1926 г. Винаров, равно как и Салнынь, некоторое время был прикреплен в качестве советника по разведке и организации диверсионных актов к 1-й национальной армии, первым командующим которой был Фэн Юйсян.

Однако основной задачей, которая возлагалась на него с Салнынем, были поставки и продажа оружия. В первую очередь – воевавшим друг с другом генералам и уже упоминавшимся хунхузам.

Оружие, которое продавали Салнынь и Винаров, чаще всего было трофейное (английское, французское, чехословацкое), доставшееся от взятых в плен солдат армий Колчака и от изгнанных войск интервентов. «Оно было не новое, но вполне сохранившееся, смазанное и с запасом боеприпасов к нему. Гриша лично подбирал его на военных складах в Хабаровске и Владивостоке», – писал в своих воспоминаниях Иван Винаров.

«Мирные» грузы для Китая закупались и в Берлине, Вене, Праге и Белграде. Но поступали в Китай они всегда после переупаковки в Хабаровске или Владивостоке.

С целью приобретения оружия для последующей продажи Салнынь и Винаров время от времени ездилив Европу, чтобы на месте оформить очередной заказ или же продать там экзотические китайские товары: фарфоровые вазы, статуэтки и сервизы, изделия из лака и слоновой кости, искусную китайскую резьбу по дереву, гобелены, изящные бамбуковые зонтики, веера, всевозможные изделия народных умельцев. Все эти операции осуществлялись под прикрытием торговой фирмы. Связной группы была жена Винарова Г. П. Лебедева, которая работала шифровальщицей в советских представительствах в Пекине и Харбине.

Существовавшая конкуренция на рынке оружия в Китае, о чем уже упоминалось, преследование данного вида деятельности китайскими властями делали эти деликатные операции весьма опасными. Подтверждением тому является предостережение, направленное Центром «Гришке» в Харбин в июле 1925 г. В частности, обращалось внимание Салныня, что товар «известной» марки провален, в этой связи следовало немедленно прекратить его реализацию, чтобы избежать мирового скандала.

17 сентября 1925 г. на станции Пограничная (на китайской стороне) был арестован с поличным (с двумя чемоданами подрывных средств) «Аркадий» – Л. Я. Бурлаков^134, имевший задание взорвать Мукденский военный арсенал. Этот случай, о котором упоминал в своих показаниях Я. К. Берзин, заслуживает дополнительных комментариев, так как, ко всему прочему, косвенно характеризует и диверсионную деятельность самого Салныня, и повествует о людях, которые ею занимались.

Первоначально предполагалось, что взрывчатка и «подрывные машинки» будут переброшены только до советской станции Гродеково, до дальнейшей проработки вопроса. Однако из Пекина поступила директива «ускорить дело». Именно поэтому пришлось отбросить многие конспиративные детали, необходимые для нелегального провоза взрывчатки, и пойти «на авось», что и привело к полному провалу операции.

19 сентября 1925 г. Берзин в связи с полученной телеграммой об аресте Бурлакова предписывал «Рябинину» (Рыбакову) принять вместе с «Гришкой» (К. Салнынем) все меры для ликвидации последствий, «не стесняясь средствами». 11 ноября 1925 г. на имя Берзина из Харбина была отправлена телеграмма, сообщавшая, что дело «Аркашки» (Л. Я. Бурлакова) передано Мукденскому окружному суду и что по всем линиям приняты меры, чтобы установить связь и освободить «Аркашку».

При допросах Бурлаков подвергался страшным пыткам, но ни в чем не признался. Более того, желая «замести» следы и не позволить раскрыть свою причастность к советским спец-органам, Бурлаков выдавал себя за члена белобандитской организации, которая на территории СССР в районе Забайкалья планировала подрыв полотна железной дороги. Он утверждал, что взрывчатка предназначалась именно для этой цели и перевозилась через Китай по КВЖД транзитом.

По суду Бурлаков получил восемь с половиной лет каторги при мукденской тюрьме. Чтобы довести свою версию о принадлежности к белым до логического конца, в 1928 г. он подал через китайские власти в адрес генконсульства СССР в Мукдене просьбу на имя ВЦИК о помиловании и принятии в подданство СССР.

Уже после освобождения Бурлаков подготовил доклад об обстоятельствах дела, в котором достаточно подробно остановился на своем пребывании в тюрьме. Это небезынтересно с познавательной точки зрения: здесь и психология китайских полицейских и смотрителей тюрем, и подробности тюремного быта (а через тюрьмы проходили и китайская агентура, и советские граждане – сотрудники IV управления и Коминтерна, а также служащие КВЖД); здесь, наконец, описание мытарств самого героя.

До эпатирования в Мукден Бурлаков провел две недели в харбинской тюрьме, где получил «с воли» заделанную в пуговицу «цидульку», сослужившую ему большую службу, так как позволила ему выработать линию поведения на допросах. Поэтому ему удалось уточнить свои первоначальные показания, «назвавшись мстящим большевикам за убийство отца».

Из Харбина Бурлаков был переведен в мукденскую каторжную тюрьму. Говоря о пенитенциарной системе Китая, Бурлаков дает ценные советы и рекомендации соратникам. Прежде всего, «идя на рисковое дело», каждый товарищ должен был иметь лишнюю сотню в кармане. Деньги – это был в Китае такой документ, с которым можно было обойти много препятствий, только не нужно было бояться давать взятки. Будь то простой полицейский или начальник полиции – разница заключалась лишь в том, что от первого можно было отделаться десяткой, а от второго – сотней. Допросы китайцы вели бессистемно и руководствовались чаще всего только фактами и вещественными доказательствами, обнаруженными в ходе ареста, и если арестованный аргументированно мог объяснить происхождение найденных при нем предметов или вещей, привлекая свидетелей, то это могло оказать положительное воздействие. Отсюда не следовало пренебрегать никакими знакомствами, которые могли пригодиться, а лучше всего было обзаводиться солидными знакомствами. Необходимо было вести себя на допросах тихо, так как китайцы любили смирных, не нужно было противоречить в мелочах, зато нужно было быть настойчивым в фактах. Китайцы мстительны, но достаточно было похвалить их, и месть могла перейти в доброжелательство. Пытки при допросах китайцы применяли по букве закона, а не по необходимости, и избежать пытки можно было только подкупом или расположением к себе.

В мукденской тюрьме Бурлаков просидел четыре года и шесть месяцев. Около года его продержали в одиночке, а последовавшие за этим восемь месяцев – в кандалах.

Кормили в тюрьме скверно. Русские получали по 1,5 фунта хлеба, 6–8 золотников мяса (золотник – 1 /96 фунта, в современном исчислении 4,26 г. – Авт.) и несколько картофелин. Причем мясо выдавалось сырым, и готовили его или сами, или чаще всего сокамерники-китайцы.

Благодаря систематической помощи, поступавшей извне до советско-китайского конфликта на КВЖД в 1929 г., в отношении питания «жили сносно».

В китайской тюрьме, располагая деньгами, можно было выжить. Но если не было денег и связей на воле – это означало верную смерть, так как на тюремный паек в условиях антисанитарии прожить было невозможно.

Из двух тысяч китайских заключенных в мукденской тюрьме ежедневно умирали от трех до пяти человек. Медицинской помощи почти не оказывалось, если не принимать в расчет китайского «доктора», который лечил «пилюлями на простой глине».

Никакой дисциплины в тюрьме не было. Все порядки строились на купле и продаже. Начальник и администрация тюрьмы являлись монополистами «внешней» торговли, а старшины камер и коридоров – арестанты-долгосрочники – выступали монополистами «внутренней» торговли. Продавалось и покупалось все. Старшие корпусов торговали кандалами, камерами и т. д.

В тюрьме Бурлаков, чтобы выжить, прежде всего детально изучил часовой механизм. Ремонт часов был вызван не только любопытством, но и практической необходимостью, так как часовое мастерство поставило Бурлакова в привилегированное положение, т. е. заменило деньги, за которые в тюрьме покупался статус.

Материальная помощь с воли была вполне достаточна, но моральная или отсутствовала вообще, или принимала формы недопустимого бюрократизма и бесчеловечности (передачи поступали через сотрудников генконсульства СССР в Мукдене).

Наметок к побегам было много – вырабатывали различные варианты, но, когда дело доходило до практического применения, все планы коверкались, и от них «оставались рожки да ножки».

Один из вариантов был таков. С внешней стороны тюрьмы через стену должна была быть переброшена веревка. Бурлаков с товарищами, со своей стороны, должны были подготовить выход из камеры во двор, выбив косяк окна. Эта часть работы была проведена блестяще. Каково же было их удивление, когда за два дня до побега «с воли» была передана веревка с кошкой и сообщением, что и стену следовало преодолевать самим. К побегу готовились трое русских заключенных. Однако один из них отказался, поэтому двое оставшихся попросили у организаторов побега неделю отсрочки, «так как уход из камеры двоих, оставляя третьего, был бы нетоварищеским поступком». Не говоря о том, что оставшийся понес бы наказание за побег сокамерников. Организаторы побега на это не пошли, и снова начали разрабатываться новые планы…

Посещения в тюрьме на Бурлакова не распространялись, так как он, согласуясь со своими показаниями, старался держать себя как белогвардеец. И ему это удалось, потому что сидевшие здесь белые эмигранты относились к нему с доверием. За четыре года через тюрьму прошло немало русских, среди них было и несколько совграждан: Апрелев, служащий Даль-банка, «…Батраков, пекинский работник разведки, хороший парень, но невоздержанный». Попал в тюрьму, по словам Бурлакова, и некий Черемник, «эмигрант-поручик, агент Батракова, большая дрянь». Тюрьма не сломила советского разведчика.

Бурлаков вышел на свободу 14 апреля 1930 г. в обмен на пять китайских офицеров, взятых в плен во время вооруженного конфликта на КВЖД.

В первой половине 1926 г. в Харбине появился И. Г Чусов^135, окончивший, как и В. Т. Сухоруков, Восточное отделение Военной академии РККА в 1924 г. Он прибыл не из Москвы, а из Читы, где работал начальником разведотдела Сибирского военного округа. Пристроен он был примерно так же, как и его сокурсник.

С 1 марта по 1 сентября 1926 г. в поездке по Маньчжурии находился выдающийся русский, советский востоковед Д. М. Позднеев^136, автор трехтомного труда «Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России». С 1923 г. Позднеев преподавал в Военной академии РККА; видимо, это и способствовало тому, что он был направлен в командировку по линии Разведупра якобы с целью сбора материалов для издания книги по Маньчжурии.

14 июля 1926 г. он направил доклад помощнику начальника Разведывательного управления Штаба РККА А. М. Никонову, в котором были сделаны в том числе следующие очень важные и серьезные выводы: «Япония, несомненно, готовится к войне и готовит свой маньчжурский тыл к этому событию»; «Война эта, вероятнее всего, будет с СССР»; «Как показывают сроки программ военной подготовки Японии, она задается целью окончить последнюю к 1930 г., после чего можно ожидать начала военных действий».

Д. М. Позднеев обращал внимание руководства разведки на развернутую японцами в Маньчжурии работу по изучению СССР, что еще раз подтверждало его выводы об агрессивных планах Японии. В частности, в составе правления ЮжноМаньчжурской железной дороги имелся исследовательский отдел с русским отделением, в который привлекались все японцы, знавшие более или менее русский язык. От служащих и переводчиков русского отделения Позднееву удалось выяснить, что «…задумана огромная спешная работа по изучению экономического положения СССР в 180 томах, спланированная профессорами-экономистами в Токио».

Пребывание Позднеева в Харбине позволило ему констатировать следующее: «Подкупы и взяточничество царствуют повсюду: в полиции, в суде, в школах и в администрации». В этом отношении новый республиканский режим ничего нового Маньчжурии не дал.

Второе впечатление востоковеда сводилось к тому, что следовало «…забыть о прежнем Китае и китайцах, которые были простаками, наивными полудикарями, с которыми можно было делать дела попросту». Китайцы, с которыми столкнулся Позднеев, переродились, усвоили от японцев систему сыска, слежки, подозрительности и довели ее до такой же степени совершенства, что и их учителя. И это нужно было разъяснять всем едущим на работу в Китай. Если раньше, отмечал Позднеев, можно было разговаривать с китайцами обо всем, оставлять в номере гостиницы бумаги, письма в полной уверенности, что в них никто не заглянет, то теперь это кануло в прошлое. За каждым европейцем велась такая же слежка, как и в Японии.

Позиции Японии в Маньчжурии очень сильны, подчеркивал ученый-востоковед. «Она захватила в свои руки всю администрацию, все важнейшие учреждения и общественные, и частные. Мукден, конечно, весь в руках японцев: об этом речь будет после его осмотра, но и Чжан Цзолинь, и начальник штаба Ян Юйтин, мозг Чжан Цзолиня, люди японского образования. Главным финансовым деятелем Мукдена является Юй Чуньхань, богач, работающих во всех японских предприятиях. Это отражается и на Севере. Чжан Хуансян также японского образования. Новый гиринский губернатор тоже… Словом, куда бы мы ни посмотрели, мы повсюду видим японцев, японцев и японцев, и всюду их рука, и их работа».

Отметил Позднеев и «чрезвычайную ненависть и презрение китайцев к японцам». «Озлобление на японцев за их захватничество, и презрение к китайцам среди последних чрезвычайное, и многие утверждают, что если бы Китай был в силе, то он, прежде всего, расправился бы с японцами, а потом принялся бы и за иностранцев-европейцев». Японцы же, слишком уверенные в своей силе, относились к этому пренебрежительно и, по-видимому, вовсе не учитывали подобных китайских настроений.

Передал Позднеев и подробности одного разговора, который, по его мнению, был случайным, но, несомненно, заслуживавшим внимания для учета настроения японцев. Поведал же Позднееву о разговоре с «правоверным патриотом-японцем», находившимся в сильном опьянении, его знакомый, который служил у японцев на лесопромышленной фирме:

– Ты не думай, Япония еще удивит весь мир! Знаешь ли ты, что такое ронин?

– Знаю, так назывались самураи, которые во избежание ответственности клана при круговой поруке выходили официально из клана для выполнения акта личной мести или других целей.

– Ну, да, так было в старину, а теперь называемся ронинами мы, которых вульгарно называют «гороцуки» – хулиганы. А знаешь ли, что мы делаем? Мы навербовали уже 20 000 хунхузов и их вооружили, и если мы станем воевать, то у нас есть готовая армия из китайцев. Такие же ронины работают и в Канаде, и в Австралии, и в Америке, и в Индии. И вот, если загорится где война, то мы покажем всему миру, что мы такое! Мы навербовали во всех странах недовольных, хулиганов, разбойников и преступников, и если будет нужно, то перекинем через Канаду в Соединенные Штаты своих 20 000 китайских хунхузов, и они покажут проклятым янки, как они умеют жечь, истреблять все и всех без исключения. А смерти мы не боимся.

Ученый не мог однозначно сказать, что в этом разговоре было правдой, а что – ложью и хвастовством. Однако со всех сторон до него доходили слухи о связях японцев с хунхузами в Маньчжурии.

Но все началось значительно раньше. Еще в 1920 г. Ан Ненхак, известный левацкими взглядами в китайской революционной среде, представил II конгрессу Коминтерна доклад, в котором хунхузы, эмигранты и батраки рассматривались как три наиболее «активно революционные силы» Китая. Он утверждал, что их «…организация, возникшая в Китае уже 1000 лет назад, оклеветанная и представленная капиталистами просто как разбойничья, представляет на самом деле политическую партию, тождественную по своей программе партии русских коммунистов». К хунхузской теме вернулись летом 1921 г., когда в Москву на III конгресс Коминтерна прибыла делегации только что созданной Коммунистической партии Китая. «Конечно, приятнее иметь отряды, нами организованные, – говорил китайский коммунист Чжан Тайлэй, – но, не имея возможности сделать это сейчас, нам приходится обратить внимание на хунхузские шайки – пусть еще сырой, но боевой революционный материал». И, наконец, в августе того же года из Шанхая прибыл некто Киселев, который привез с собой обращение группы хунхузов к советскому правительству. Они предлагали большевикам сотрудничество, с тем чтобы совместными усилиями занять Маньчжурию и создать там базу социальной революции на Востоке. Киселев утверждал, что предложение это заслуживает внимания.

Чичерин решил запросить дополнительную информацию и распорядился обратиться к специалистам – уже упоминаемым М. Г. Попову и А. А. Иванову. Бывший полковник Попов имел отношение к этому «боевому революционному материалу» еще в 1904 г., когда был откомандирован в экспедицию против хунхузов. Мнение Попова о возможностях сотрудничества с подобным контингентом было резко отрицательным. Подобное отношение к «бессознательным коммунистам», видимо, разделил и пекинский профессор Иванов. И на хунхузах был поставлен крест.

В 1926 г. в Китай вновь готовились отправить «Рустам-Бека» – Тагеева, под псевдонимом «Туманов». Его предполагалось использовать так же, как и Позднеева. Лонгве он был охарактеризован как «наш старый сотрудник, работавший долгое время на Дальнем Востоке», по профессии – литератор, человек толковый и предприимчивый.

В Москве считали, что «Рустам-Бек» предложил свои услуги главным образом потому, что хотел собрать материал для очередной своей книги. Однако в Москве не сомневались, что он будет полезен, и рекомендовали использовать его следующим образом: послать на Юг к В. К. Блюхеру, который знал «Рустам-Бека» в качестве военного корреспондента.

Предлагалось дать возможность посланцу Центра проехать в отдельные провинции на фронт, в войсковые части НРА, с тем чтобы при помощи военных советников собрать и зафиксировать все то, до чего у «наших людей» на местах за недостатком времени не «доходят руки».

Процесс передачи функций центральной резидентуры из Харбина в Пекин затянулся на несколько месяцев. По предложению Берзина, руководителем центральной пекинской резидентуры назначался «Рябинин» – Рыбаков. Вопрос кадровых перемещений был предварительно согласован с Л. М. Караханом. Штат центральной резидентуры предусматривался небольшой: руководитель, его помощник, два сотрудника для особых поручений, два переводчика и две машинистки, одна из которых должна была выполнять функции шифровальщицы. Центральная резидентура под прикрытием посольства в Пекине, которую возглавил прибывший из Харбина Рыбаков, заработала только в ноябре 1926 г.

Направление и объем работы центральной резидентуры, по оценке Рыбакова, обусловливались двумя моментами: не исключалась вероятность возникновения войны СССР с Японией и Китаем; дальнейшее развитие национально-революционного движения в самом Китае, что должно было способствовать ослаблению позиций империализма Европы и Нового света в блокаде СССР.

Первый момент, по мнению руководителя центральной пекинской резидентуры, предполагал необходимость чрезвычайно тщательного изучения Северного Китая и Кореи как будущих плацдармов войны с их всевозможными ресурсами и организованной вооруженной силой в ее отношении к национально-революционному движению.

Второй момент предполагал такое же изучение остального Китая как источника всяких резервов в борьбе против империалистов – «…туземных и иностранных, а значит, и возможных союзников СССР в его борьбе против агрессии Японии, Англии, Америки и др.».

Конкретная обстановка в Китае, по мнению Рыбакова, выдвигала в то время две главные милитаристские группировки – мукденскую (Чжан Цзолинь) и чжилийскую (У Пэйфу) и их противостояние с национальными армиями, Кантоном с учетом позиций иностранных держав «…на фоне развивающегося национального движения, организующихся рабочих, крестьян и интеллигенции».

Организация военной разведки как в столице Китая, так и на местах строилась в подавляющем большинстве случаев на голом месте.

К моменту развертывания центральной резидентуры в Пекине, в ноябре 1925 г., она имела всего одного агента-китайца. Работая в течение 12–15 лет при военных агентах «царского времени» в качестве «сянь-шэна» (толкователя китайских текстов), агент прекрасно освоил искусство вытягивания денег из своих начальников. Умело используя прессу и связи в низших военных кругах, питавшихся «базарными» новостями, он иногда давал довольно удовлетворительные сведения. Попытка использовать его в качестве вербовщика не принесла положительных результатов: агент уклонялся от этой миссии в силу присущей ему трусости и чрезвычайной осторожности. Руководили им и другие соображения: в лице нового завербованного агента он имел бы конкурента. А он хотел заработывать деньги сам. То, что этот источник в течение многих лет был тесно связан с русскими военными агентами и за это время не провалился, свидетельствовало о его чрезвычайной осторожности либо о связях с китайской контрразведкой. За невыполнение ряда заданий этот агент был первоначально переведен на сдельную оплату, а позднее уволен.

Установление советско-китайских дипломатических отношений привело к открытию большого количества консульств и генконсульств НКИД и торгпредств СССР, под «крышей» которых были созданы (или реорганизованы, как в Харбине, или продолжали существовать как в Кантоне) резидентуры военной разведки: в Харбине, Цицикаре, Дайрене, Мукдене, Сеуле (Корея), Чифу, Шанхае, Ханькоу, Чанше, Кантоне и Калгане.

Считалось, что в первое время целесообразнее и экономнее использовать официальные крыши полпредств, торгпредств и т. д., так как необходимо было учитывать трудности, с которыми прибывшие русские неизбежно сталкивались при установлении связей среди китайцев. При этом почти у всех наших сотрудников разведки отсутствовало официальное положение, а там, где оно имелось, его не давали использовать.

Исключительное ориентирование на «крышевые» должности НКИД, которые на деле в большинстве своем оказывались виртуальными, таило в себе большую опасность для организации разведки. Но об этом никто не задумывался, хотя организаторы разведки в Центре и на местах, включая того же Рябинина, отмечали, что японцы в Маньчжурии работали под прикрытием какой-нибудь коммерческой фирмы или ресторана, а немцы практиковали нечто подобное и в Центральном Китае.

В одном ряду с официальными представительствами СССР в Китае находились разнообразные коммерческие структуры КВЖД, под прикрытием которых работали военные разведчики.

Было признано также, что для разведывательной работы «…необходима крыша инструктажа в тех или иных китайских армиях, причем это допустимо, только тогда, когда доверие к нашим инструкторам обеспечено, когда инструктора проникли уже в штабы и имеют строго официальное «лицо», как, например, в Кантоне». Во всяком случае, при такой «крыше», считали в центральной пекинской резидентуре, надо «…иметь в запасе всегда более надежную и более безопасную возможность организации агентуры, сбора материалов, их хранения и пересылки, куда следует». Резиденты Разведупра должны были получать от инструкторов в китайских штабах информационные материалы «согласно плановой программе». Должны были.

К весне 1926 г. резидентуры Разведупра в Китае (не считая резидентур в Синьцзяне, переданных в подчинение разведотдела штаба Туркестанского ВО) насчитывали 39 сотрудников военной разведки (в том числе 12 резидентов) и 40 агентов. На бумаге общее количество резидентов, сотрудников военной разведки и агентов выглядело достаточно впечатляющим. 12 резидентов – это 12 резидентур в 11 городах Китая и в Сеуле (Корея). Да и количество агентов следовало бы указывать в кавычках.

На самом же деле спустя полгода, в октябре 1926 г., в Китае функционировало только семь резидентур: в Пекине, Тяньцзине, Мукдене, Дайрене, Ханькоу, Шанхае и Харбине. Начинала функционировать резидентура в Калгане. Сеульская же в ноябре 1926 г. перешла «…в распоряжение Токио с обязанностью выполнять отдельные срочные задания Харбина и пересылать ему важнейшие информационные материалы».

Вновь созданные резидентуры только приступали к организации работы. Их сотрудники на местах не имели ни практического опыта, ни вербовщиков, ни проверенных и хороших переводчиков, ни «…вполне испытанных и подготовленных агентов». Да и сами резиденты (часть – выпускники Восточного отдела Военной академии РККА) сплошь и рядом только начинали работать по линии разведки, и ожидать от них впечатляющих успехов не приходилось.

Пекинский резидент Рыбаков предлагал подразделять агентов на внешних и внутренних. На внешних – агентов-наблюдателей – должна была возлагаться задача отслеживания состава, численности, вооружения и отчасти организации войсковых частей; районов и времени их сосредоточения; установление результатов боев и т. д. Однако одних внешних агентов было недостаточно. Их должны были дополнять внутренние – действующие прежде всего в штабах и управлениях, министерствах и других военных и государственных учреждениях, войсковых частях, органах снабжения, арсеналах, телеграфах и т. д. Именно внутренняя агентура могла вскрывать намерения и планы противника, отслеживать перегруппировку высшего комсостава, их ориентацию, настроение и т. д.

Ничего нового в данной квалификации не было – разведка в годы гражданской войны с обеих воевавших сторон строилась на внешних и внутренних агентах. К этим агентам следовало добавить агентов-вербовщиков, в качестве которых могли выступать и внутренние, и внешние агенты, а также следовало принять во внимание агентов-почтальонов. Однако подлинные внутренние агенты были большой редкостью, и работа строилась в основном на внешних агентах.

В конце 1925 г. – начале 1926 г. на всю работу Разведуправления в Китае расходовалось 12–13 тыс. американских долларов ежемесячно, из них 4000 – на содержание агентуры, 1500 – на организационные расходы и 1500 – на отправку телеграмм. Причем много денег уходило на командировки по Китаю, что диктовалось требованиями централизации руководства.

Наиболее надежным элементом в разведывательной работе были признаны «партийные агенты», идущие на сотрудничество с разведкой с полным сознанием полезности и ответственности этой работы. К сожалению, эти агенты не всегда порывали связь со своими партийными организациями, поэтому их деятельность подвергалась двойной опасности: быть расконспирированной и по партийной линии, и по разведывательной. Среди партийных агентов было трудно найти военных, хотя не исключалась возможность, что связи их могли проникнуть в недра самой армии.

Ввиду чрезвычайной трудности создания в Китае агентуры пекинский резидент считал, что в его распоряжение должны были быть заранее выделены из китайской компартии и левого Гоминьдана «…до 30 испытанных, надежных и опытных товарищей, согласившихся добровольно работать по разведке».

30 человек никто Рыбакову не выделил, но пять партийных студентов комитет китайской компартии по «нашей просьбе» все-таки направил в его распоряжение. Рыбаков предполагал использовать партийных студентов в качестве агентов-резидентов в крупных населенных пунктах.

Выделенная пятерка представляла «сырье» в полном смысле этого слова. Поэтому прежде чем поручить им конкретное задание, для них были организованы 2-недельные разведывательные курсы. На этих курсах пятерка познакомилась с общими принципами организации и управления китайской армией, им была также прочитана самим Рыбаковым лекция о методах ведения внешней и внутренней разведки, о вербовке агентов, конспирации, связи и тайнописи; о том, как составлять донесения. Четверо из пятерки были отправлены по месту жительства в провинции Хунань и Хубэй для «трудоустройства» в войсковые штабы с учетом имевшихся связей через родственников и друзей. В перспективе партийные агенты должны были стать агентами-резидентами в крупных населенных пунктах. Пятый был оставлен для связи в Пекине. Следует оговориться, что этот проект, рассчитанный на длительный срок, не дал ожидаемых результатов.

По состоянию на март 1926 г. агентурная сеть в лучшем случае давала приблизительное отражение действительности, плелась сплошь и рядом в хвосте событий, едва опережая прессу. А иногда – и это вынужден был признать пекинский резидент – пресса давала больше и лучше сведений, чем агентурная сеть. В части же предупреждения событий, информации о планах и намерениях сторон, перспективах на будущее сеть давала «микроскопически мало».

В этой связи Рыбаков был вынужден признать, что в случае военных конфликтов с СССР, в настоящее время или в ближайшем будущем, разведка оказалась бы «в положении слепого, ощупью пробирающегося по неизвестной ему дороге», и оставалось бы только «гадать и гадать».

Поэтому основная задача, с которой сталкивался каждый резидент, приступая к своей работе, – это выявление объектов, куда следовало насаждать агентуру. И здесь резиденты сталкивались с неразрешимой, казалось бы, проблемой – быстро менявшаяся обстановка в Китае приводила к тому, что завербованные агенты через несколько месяцев теряли свои агентурные возможности. Более того, как выяснилось, центральные органы власти отнюдь не всегда являлись источниками требуемой разведывательной информации.

Отдельной проблемой деятельности резидентов на местах под прикрытием должностей посольства и консульств являлись взаимоотношения с резидентами ИНО ОГПУ. Эти отношения строились в первую очередь на основе обмена имевшейся информацией. От резидентов ИНО стремились получать все материалы, освещавшие военные вопросы, ориентированные на «нашу плановую программу. «До сего времени, – отмечал Рыбаков, – на местах эти материалы не передаются или же передаются частично в виде личного одолжения». «Подобный параллелизм, – подчеркивал он, – вредно отражается на работе и в смысле полноты проработки, выяснения точности информации, ее расширения, систематизации и, в зависимости от этого, случайности вербовки агентуры, распухания сети в ущерб ее производительности».

1.6. «Узнать тысячу способов легко, добиться одного результата трудно»

«Узнать тысячу способов легко, добиться одного результата трудно».

(Китайская пословица)

В процессе вербовочной работы приходилось не раз убеждаться в том, что «китайские рычаги» находятся не у лидеров той или иной милитаристической группировки, а где-то в другом месте, так как почти всегда все лидеры поступают не так, как бы им хотелось.

Причина растерянности резидентов объяснялась еще и тем, что у большинства из них это был первый опыт агентурной работы, усугубленный полным непониманием китайской специфики – на это нужно было время, а его-то отпущено не было.

Прежде всего необходимо было уяснить, что основные действующие лица китайской смуты окончательно не уходили с политической арены, а возрождались из политического пепла, как птица Феникс, в составе новых коалиций. К числу таких персонажей относились У Пэйфу, Сунь Чуаньфан, Чжан Цзосян, Чжан Чжицзян и многие другие военно-политические лидеры более мелкого масштаба. Исключение составил один Чжан Цзолинь, ликвидированный японцами за свою строптивость. Дамоклов меч измены и раскола висел над каждой милитаристской группировкой.

Кроме того, требовалось понимание самой природы китайского генералитета, китайского милитаризма, без чего решение разведывательных задач, организация агентурной работы были обречены на неудачу. Продвижение по службе часто происходило благодаря родственным связям. Так, брат Цао Куня – Цао Ин получил пост командующего 26-й дивизией, хотя был известен своей некомпетентностью в военном деле. Многие командиры, имевшие военные заслуги и соответствующие амбиции, стремились получить подобные посты, так как они давали возможность приобрести и свою территорию контроля.

Неудовлетворенные амбиции могли в конечном счете сыграть роковую роль. В подобные моменты большое значение имели неписаные законы клана. У Пэйфу никогда не выступал против своего вышестоящего командира и старейшины группировки Цао Куня, хотя в их отношениях возникали трения. Но для некоторых командиров законы клана не являлись обязательными, так как они были включены в его состав по случаю или недавно примкнули к милитаристской клике, как это произошла с Фэн Юйсяном и Сунь Чуаньфаном. Они стремились приобрести и расширить свою территорию контроля, и это являлось для них стимулом участия в военных действиях.

Изучать китайскую армию по западноевропейскому образцу было бессмысленно. В Китае не существовало китайской армии, а имелись лишь армии отдельных генералов, возглавлявших или входивших в ту или иную милитаристскую группировку.

Каждый из этих генералов строил свою армию по своему разумению. В Китае всякий генерал, начиная от командира отдельной бригады и выше, сам устанавливал для своих частей штаты и организовывал их так, как ему больше нравилось. Однако каждый из генералов имел типовые штаты для всех частей, входивших в его подчинение. Эти штаты достать было очень легко, но из них можно было узнать лишь одно: на какое количество людей и лошадей отпускались средства командирам частей, плюс к тому какова должна была быть та или иная армия. Несмотря на это, харбинская резидентура продолжала платить деньги за доставку ей войсковых штатов из штаба «главноначальствующего», из которых нельзя было установить ни численность частей, ни их дислокацию, так как в штатах указывались теоретические цифры и данные, а не те, которые были на самом деле.

В целом же численность китайских частей определялась не количеством людского ресурса, а количеством оружия у того или иного генерала.

Вооружение каждый китайский генерал старался приобретать по максимуму, так как от этого напрямую зависели его сила и статус. Часть оружия китайские генералы получали от своего «патрона» – главы милитаристской клики или поддерживавшей его империалистической державы. А остальное генералы вынуждены были приобретать сами.

Этот факт учитывался как сотрудниками Разведупра, занимавшимися активной разведкой, так и всякого рода аферистами, которые закупали оружие (часто негодное) во всех странах и экспортировали его в Китай. Помимо этих спекулянтов в Китае почти от всех европейских фирм имелись полуофициальные и официальные представители, снабжавшие оружием не только китайских генералов, но и любого, кто мог заплатить. В 1926 г. представитель итальянской фирмы настойчиво навязывал нашему военному атташе купить у него оружие для народно-революционных армий, клянясь всеми святыми, что он преследует исключительно коммерческую цель.

Получение оружия из арсеналов, не говоря уже о его закупке, производилось китайскими генералами крайне конспиративно. Агент из арсенала мог давать точные цифры оружия, отпускаемого для частей того или иного генерала, но это отнюдь не означало, что все оно попадет в конкретную часть. В большинстве случаев оружие (по крайней мере его часть) оказывалось на складе генерала, где должно было храниться в ожидании своего часа.

Для определенного количества покупаемого генералами оружия легко можно было завербовать комиссионеров крупных поставщиков оружия, которыми в подавляющем большинстве были русские белогвардейцы. Имея агента у крупного поставщика, всегда можно было отслеживать количество оружия, купленного у кого-нибудь из мелких спекулянтов, так как все они были тесно связаны.

Внутренние агенты в частях китайской армии из солдат и младшего командного состава были бесполезны. Там даже комсостав среднего звена чаще всего был абсолютно не осведомлен об общем положении части, а знал лишь то, что непосредственно находилось в его ведении.

Китайские генералы являлись не только вполне самостоятельными командирами при организации своих частей, но они были и полными господами своих подчиненных, бесконтрольно и без какой-либо ответственности распоряжавшимися жизнью и смертью своих солдат не только во время войны, но и в мирное время. Китайская история измен генералов своим «патронам» еще не знала примера, когда бы генерал перешел на сторону противника без своих войск. При этом генерал никогда не задумывался о том, пойдут ли за ним его подчиненные при переходе на сторону противника или нет. С другой стороны, китайские солдаты никогда не задумывались над тем, почему вчера их врагами были одни, а назавтра другие и почему их ведут в бой против тех, кто вчера дрался с ними рядом.

В ходе боевых действий национальных армий против войск Чжан Цзолиня и У Пэйфу в 1926 г. командир 9-й дивизии из группировки Фэн Юйсяна за одну неделю трижды (!) переходил от одной противоборствовавшей стороны к другой, непрерывно ведя бой то с противником, то со вчерашним союзником. При этом части его дивизии каждый раз дрались с одинаковым ожесточением.

Из всего этого следовало, что солдаты китайских частей и их настроение еще не оказывали никакого влияния на принятие решений генералами. Такое положение должно было продолжаться до тех пор, пока Гоминьдану или китайской компартии не удалось бы наладить в воинских частях политической работы, организовать своих ячеек, которые завоевали бы влияние и симпатии солдатских масс.

Эта работа могла быть рассчитана на успех только в далекой перспективе. Доказательством этому служила школа Вампу (и не только), где советскими инструкторами была проведена, казалось бы, большая политическая работа, и представлялось, что это позволит противостоять генеральскому произволу, а на деле оказалось, что и курсанты, и выпускники школы Вампу в подавляющем большинстве случаев опять же следовали за генералами. Это были младшие офицеры. А что было говорить о солдатах? Конечно, речь шла об общей массе, а не об отдельных случаях: незначительная часть воспитанников Вампу все же присоединилась к частям Хэ Луна^137 и Е Тина, выступившим под лозунгами компартии Китая.

Подходя к изучению китайской армии с европейскими мерками, в резидентурах часто допускали существенные ошибки. Когда поступала информация, в том числе и агентурная, что в той или другой части солдатам за восемь-девять месяцев не платили жалованья, и на этой почве в части назревает бунт и идет массовое дезертирство, то такую часть, казалось бы, совершенно обоснованно при подсчете сил противостоявших сторон в расчет не принимали. А если и принимали, то рассматривали ее не только как потерявшую боеспособность, но и способную перейти на сторону противника во время боя. На деле же получалось все наоборот. Во время боевых действий такие части оказывались и боеспособными, и вполне надежными, кроме того, к моменту начала вооруженных столкновений в эту часть возвращались и дезертиры.

Специфика китайской действительности состояла в том, что неуплата жалованья в армии была явлением вполне нормальным. И более того, задержка выплаты денег за несколько месяцев служила для генерала инструментом, заставлявшим своих солдат лучше драться, так как с началом боевых действий генерал начинал более или менее регулярно платить жалованье.

У каждого солдата, кроме того, появлялась возможность и получить часть заслуженных денег от начальства, и заняться грабежом, на что в мирное время у него не было никакой надежды. Единственное средство борьбы с неполучением денег в мирное время были бунт или дезертирство с оружием к хунхузам. Любопытнее всего, что во время мятежа никто из виновников задержки жалованья не страдал, а жертвами насилия становились местные жители, грабежом которых солдаты стремились наверстать упущенное.

Зачастую в бунте солдат принимал участие и командный состав до командира полка включительно, который в большинстве случаев часть из денежных средств, отпускавшихся генералом на денежное довольствие солдат, присваивал себе.

Таким образом, возможность восполнить недостаток жалованья во время войны имелась полная, так как грабежи – неизбежные спутники китайской смуты (вот почему к началу боевых действий в части возвращались дезертиры). И именно поэтому китайские солдаты предпочитали войну мирному времени.

Значение и влияние высшего командного состава в китайских армиях очень хорошо учитывалось китайскими милитаристами и политиками. У каждого более или менее значительного генерала противники старались иметь кого-либо из своих сторонников-осведомителей, чаще всего таковым являлся один из советников генерала. Наибольшее количество таких осведомителей среди советников у своих противников-генералов имел У Пэйфу. Однако осведомленность о намерениях своих противников не спасла У Пэйфу в 1926 г. от поражения, которое, впрочем, как и все предыдущие, оказалось временным.

Разведчикам для изучения китайского генерала необходимо было знать не только его политическую окраску, но и родственные связи, привычки, характер, также следовало выяснить политическую окраску его советников (особенно первого).

Если среди советников попадался кто-нибудь отличавшийся по своим политическим взглядам от той клики, к которой принадлежал его генерал, то такого человека можно было вербовать для работы на ту милитаристскую клику, которой он сочувствовал или уже сотрудничал с ней. Советников и адъютантов генералов охотнее всего вербовали японцы и англичане, так как от них можно было получить наиболее правдоподобные сведения о патроне.

Немало сведений можно было получить, завербовав старшего боя (старшего слугу) генерала. Институт старших боев в Китае был очень распространен и влиятелен. Часто случалось, что даже важные персоны, прежде чем обратиться к кому-либо из власть имущих с просьбой, долго обхаживали через подставных лиц его старшего боя. Это делалось не только для того, чтобы определить подходящий момент для просьбы, но и для предварительной подготовки генерала к ее выполнению. Однако завербовать старшего боя было очень непросто. Пекинской резидентуре так и не удалось завербовать старшего боя Чжан Цзолиня, хотя на его вербовку было затрачено очень много сил и энергии.

Японские разведчики использовали для работы не только старших боев, но и младших, последние выполняли всегда роль наблюдателей за более крупными агентами, работавшими по заданиям японцев, и чем крупнее был агент, тем большим было количество за ним наблюдавших (за агентом японцев в штабе У Пэйфу, например, следили три агента-наблюдателя). Этот способ организации агентуры избавлял японцев от неверных сведений, а обходился он недорого: младшему бою-наблюдателю японцы платили от пяти до восьми мексиканских долларов.

Для получения положительных результатов при вербовке боев не следовало исключать возможность использования шантажа. Полезно было вокруг «клиента» создать такую атмосферу, будто его скоро собираются уволить, но при некоторых условиях есть способ этого избежать. Таким образом, пекинской резидентурой был завербован старший бой генерала 2 – й национальной армии. Для вербовки боев большую роль мог сыграть игорный или публичный дом, который он посещал.

Японцы и американцы, поддерживая какую-либо одну из враждовавших группировок, никогда, в отличие от советских спецслужб, не прерывали связи с противниками поддерживаемой ими группировки. Так, во всех национальных армиях в момент их борьбы с мукденской и чжилийской кликами одновременно с советскими военными советниками были японские советники и обязательно американские «коммерсанты».

В одной из мукденских газет про Фэн Юйсяна было написано: «Фэн на большевистских штыках, американском кресте и японских деньгах думает забраться на президентское кресло Китая».

Слагаемые, определявшие политическую физиономию и деятельность главы той или иной милитаристской группировки, складывались из целого ряда факторов. Прежде всего это влияние иностранцев, затем устремления его приближенных советников и китайских политических деятелей, стремящихся использовать данного генерала в своих интересах, это и в какой-то степени влияние торговых палат подчиненных ему провинций, и, наконец, позиция самого лидера, не всегда совпадавшая со всем вышеперечисленным.

Непреложно было одно: все китайские генералы, под чьим бы влиянием они ни находились, всеми силами старались перехитрить своих покровителей и избавиться в конечном счете от их опеки.

Этим и объясняется, что у каждого крупного милитариста во всякое время имелись представители и советники не одной и даже не двух иностранных держав. Так, у Чжан Цзолиня при полном его подчинении японцам очень заметную роль играл генерал Соттен, англичанин. Чжан Цзолинь старался при помощи англичан если не избавиться от влияния Японии, то хотя бы ослабить его. И в то же время был не прочь под благовидным предлогом вновь завязать с Советским Союзом дружественные отношения. Он прекрасно понимал, что, играя на противоречиях указанных стран, можно в конце концов избавиться от всякого влияния.

Отсюда следовало, что для уяснения политики китайских генералов мало было знать политику самих генералов, нужно было также отслеживать политику тех иностранных правительств, которые поддерживали того или иного генерала. Военную мощь каждой милитаристской клики можно было выявить только в том случае, если удавалось установить, какие имелись внутри этой клики политические группировки и к кому они тяготели, а также наличие у этих группировок сепаратных связей с иностранцами.

Для определения экономической мощи той или иной милитаристской клики нужно было изучать экономику всей подконтрольной ей территории. Интересовавшая разведку информация находилась в торговых палатах, во всевозможных налоговых учреждениях (каковые в разных провинциях были различны), на предприятиях и фабриках.

Следовало также знать, что ни один из китайских генералов не тратил своих личных средств на ведение войны, если не считать покупки оружия. Нужно было отдать им должное: средства на ведение войны они умели выколачивать, как никто другой, и не останавливались ни перед чем для добывания нужных финансовых ресурсов. Подати с крестьян взимались за несколько лет вперед, торгово-промышленная буржуазия облагалась непомерно высокими налогами, выпускались на миллиарды юаней бумажные деньги с обязательством для всех их принимать, а всех сопротивлявшихся приему этих денег без долгих разговоров отправляли на виселицу и конфисковывали их имущество.

Свои же личные средства каждый китайский генерал хранил как резерв на случай вынужденного отъезда в Европу, Японию или Америку. Первый признак плохих дел у китайского генерала – это отправка денег за границу, чего ни один из них не старался скрывать, а даже афишировал. Часто случалось, что тот или иной генерал не мог продолжать борьбу из-за отсутствия средств и в то же время переводил огромные суммы за границу, куда вскоре и удалялся. Но это не означало, что в подходящий момент он не вернется на родину, чтобы вновь принять участие в перманентной гражданской войне.

Именно в штабах этих генералов или в их окружении и следовало вербовать агентуру. Круг этих лиц был весьма ограничен.

Высшие военные управления центрального (пекинского) правительства – Военное министерство, Главный штаб – при существовавшей децентрализации власти стали простой фикцией. Секретные вопросы текущего момента разрешались не аппаратом в целом, а замкнутым кругом лиц, пользовавшимся доверием господствовавшей в данный момент милитаристской клики.

Тем не менее, даже среди таких органов были структуры, которые представляли интерес для разведки. К таким структурам в 1924–1926 гг. был отнесен Военный департамент Управления (Цзюнь Утине) временного правителя Дуань Цижуя, поскольку в этом управлении переплетались все нити военно-политических интриг в форме секретной переписки временного правителя с дубанями – начальниками разных категорий. Особо секретные телеграммы с мест, попадавшие время от времени в Военный департамент Управления временного правителя, в аппарате этого департамента обычно не задерживались, а поступали в особо конфиденциальную канцелярию правителя на дому, где и обсуждались в весьма ограниченном кругу доверенных лиц. Политическое интриганство и беспрестанная борьба клик выработали эту своеобразную систему.

Мелкому чиновнику этого департамента по кличке «Ма» была предложена через агента-вербовщика работа по просмотру китайских газет с одним из сотрудников резидентуры, изучавшим китайский язык, на оклад 60 китайских долларов в месяц.

В течение двух месяцев шла постепенная обработка этого чиновника. Когда в газетах появлялись заметки по военной тематике, недостаточно полно освещавшие затронутый вопрос, высказывалось сожаление, что не представляется возможности получить более полные данные. Вскоре «Ма» сам начал подбирать газетный материал военного характера и время от времени пополнять его данными, полученными им на стороне. Когда таким образом отношения достаточно ясно определились, «Ма» было дано задание в форме «личной услуги» предоставить сведения об организации того учреждения, в котором он служил. После этого задания последовали другие, и, наконец, ему было предложено работать в качестве секретного сотрудника с окладом 90 китайских долларов.

Агентом были даны ценные данные о вооруженных силах провинций бассейна реки Янцзы. Особую ценность представляли перехватываемые им время от времени секретные телеграммы с мест. Благодаря этим телеграммам резидентура была информирована о развитии борьбы на юге провинции Шаньдун, о роли У Пэйфу в этой борьбе, о формировании группы генерала Цзинь Юньэ^138, о развитии борьбы в провинции Сычуань. Сведения эти поступали в резидентуру задолго до того, как они становились достоянием прессы.

Роль временного правителя в процессе протекавшей в Китае борьбы постепенно свелась на нет. С мест прекратили поступать в управление секретные телеграммы, и наступил информационный голод. Политические центры переместились в штабы У Пэйфу, Чжан Цзолиня, Фэн Юйсяна и Сунь Чуаньфана. Агент фактически прекратил доставку серьезных сведений, и работа с ним была временно приостановлена.

В Пекине находились малочисленные по составу представительства военных группировок, командированных в столицу. Эти представительства имели достаточно ограниченный круг обязанностей, а отсюда и ограниченный доступ к разведывательной информации. Они заключали также сделки с иностранными фирмами по закупке оружия, боеприпасов, снаряжения и т. п. Правда, в Пекине могли находиться представительства только тех милитаристских клик, которые признавали центральное правительство. Так, в период господства национальных армий в Пекине не было представительства У Пэйфу. Более того, милитаристы особо секретные дела решали не через свои представительства, а через специальные миссии, посылаемые в каждом случае отдельно.

Существовали официальные представительства и при так называемых правительствах какой-либо милитаристской клики. Представительства эти далеко не всегда были малочисленны, и среди них, как и в первом случае, при организации целенаправленной работы возможно было найти осведомителей. Обычно второстепенные члены представительств ничем не занимались, выполняя изредка незначительные поручения. От безделья они либо пьянствовали, либо, что бывало гораздо чаще, целые сутки играли в мадзян.

Тут следовало уловить момент наиболее острой нужды в деньгах кого-либо из игравших представителей и его по-приятельски «выручить». Это давало шанс через неделю-другую привлечь его к сотрудничеству с разведкой. И когда он привыкал получать деньги, на первых порах даже за пустячные, часто придуманные им самим сведения, в дальнейшем можно было заставить его работать и как следует, т. е. выполнять определенные задания.

Игорные дома, где играли в мадзян, являлись наиболее подходящим местом для вербовки крупного чиновника. Конечно, все это нужно было осуществлять через опытного китайца-вербовщика. Наиболее ценными осведомителями обо всех посетителях игорных домов были китаянки, прислуживавшие за мадзяном, у которых нередко проигравший китаец перехватывал небольшие суммы денег и которые знали все про всех из присутствовавших. Эти китаянки и сами могли использоваться в качестве агентов, а не только давать наводки для вербовки. В большинстве своем это были европеизированные женщины, говорившие на двух и более европейских языках. Их часто после игры приглашали поужинать, а за ужином можно было услышать много интересного в плане информации.

Во времена присутствия советских инструкторов в Китае, которые к тридцатым годам канули в Лету, вербовка велась так, как будто агента агитировали вступить в партию. Ему подробно объяснялись задачи и роль СССР в Китае, значение коммунистической партии, бедственное положение китайцев, зверства и издевательства империалистов над китайским народом, паразитическая деятельность китайских милитаристов и т. д. Из всего вышесказанного делался, казалось, вполне обоснованный вывод: нужно работать в пользу СССР, друга и защитника всех угнетенных. Такой подход к вербовке, как выяснилось уже тогда, в 1926 г., никуда не годился.

Среди привлеченных таким образом к сотрудничеству с разведкой оказывались и проходимцы, которым не было никакого дела до политики, а важно было одно: поскорее закончить все эти разговоры и перейти к более существенному – оплате работы. К проходимцам можно отнести и провокаторов, которых китайская контрразведка подсылала к тому или иному разведчику.

Вместе с тем вербовочная работа приносила и свои положительные результаты. В ноябре 1925 г. пекинской резидентурой был завербован агент, член левого крыла Гоминьдана. На него были возложены функции вербовщика среди низших звеньев служащих иностранных посольств. Так, им был завербован китаец-бой, служивший в канцелярии японского военного атташе. И это был не единственный агент из числа боев в японском посольстве. К сотрудничеству с советской военной разведкой были также привлечены бои при общей канцелярии английского посольства, у американского торгового атташе и др., через которых были получены многие ценные сведения. Например, «срочное отношение» японского военного атташе «товарищу военного министра», телеграммы начальника штаба войск Квантунской области военному атташе по военно-политическим вопросам, в том числе оценка японцами Чан Кайши, противоречий в Гоминьдане, циркуляры английского посланника консулам и т. д.

Как выяснилось, все документы в аппарате японского военного атташе печатались на одном ротаторе, так что оставалось только «брать восковки и перекладывать их на наш ротатор». В результате в резидентуру поступали японские информационные сводки, циркуляры и прочее.

Помимо того, из аппарата военного атташе в течение двух месяцев 1926 г. были получены копии 17 телеграмм, из которых 12 телеграмм были «приведены или полностью, или с законченными сюжетами».

Вот выдержка одной из телеграмм, полученных из канцелярии японского военного атташе в ноябре 1926 г.: «По словам маршала Чжан Цзолиня, он едет в Тяньцзин для того, чтобы произвести смотр своим войскам, распределить стоянки мукденских войск и созвать военную конференцию и разобраться в положении, создавшемся на юге Китая…» В телеграмме указывалось, что до осуществления поставленных задач Чжан Цзолинь не предусматривает вмешиваться в дела центрального правительства.

Из информации, полученной от спутников маршала Чжана, следовало, что дальнейшие его шаги будут обусловлены результатами совещания с представителями в Пекине и Тяньцзине по вопросу о центральном правительстве.

Пекинской резидентуре удалось через боя, работавшего в японском посольстве, установить всех китайцев, состоявших в Пекине на службе у Японии, их фамилии, адреса, служебное положение, какую каждый выполняет работу и т. д. Следующая ступень работы заключалась в том, чтобы добыть компрометировавшие этих китайцев документы и, наконец, осуществить их перевербовку. В этом случае предполагалось платить агентам-двойникам ту же сумму, что и японцы, требуя от них весь материал, даваемый ими японцам, и все задания японцев. Списки были добыты, однако к перевербовке японских агентов так и не удалось приступить из-за того, что документы пекинской резидентуры попали в руки китайской полиции во время нападения на военный городок советского представительства в Пекине в апреле 1927 г.

Ханькоусской резидентурой был привлечен к сотрудничеству чиновник телеграфа, который передавал разведке все телеграммы иностранных представительств своим правительствам.

Для того чтобы быть всегда в курсе всех политических и военных событий, очень полезно было иметь информацию и из среды сотрудников газет, которые могли сообщать обо всем, что не печаталось по цензурным или политическим соображениям. Среди неопубликованных материалов всегда имелось достаточно ценных сведений, представлявших интерес для разведки. Некоторые опытные источники из европейцев и китайцев покупали эти материалы и перепродавали за большие деньги. Работники редакций очень легко привлекались к сотрудничеству с разведкой под предлогом работы на другую газету, выступавшую с иных позиций.

Обо всех замыслах империалистов, направленных против СССР на Дальнем Востоке, как представлялось, было проще узнать в Китае, чем в Европе. Специфика китайской действительности состояла в том, что представители иностранных государств в Китае очень редко разделяли внешнеполитический курс своих правительств, проводимый в Поднебесной. Почти ни одно изменение в политике иностранного правительства не происходило без обсуждения его среди представителей этой страны. Нередко случалось, что вокруг того или иного вопроса возникали бурные дискуссии, отражение которых иногда проникало даже в прессу. Больше всех подобной несдержанностью отличались англичане.

Представители Англии в Китае почти поголовно стояли за самую жесткую политику в отношении Поднебесной, а английское правительство под тем или иным предлогом бывало вынуждено предпринимать шаги, которые в Китае воспринимались как отступление от жесткого курса. Это приводило англичан в бешенство, и они, ни с кем и ни с чем не считаясь, в своем кругу критиковали всех и вся.

Любопытно отметить, что почти все иностранцы, прожившие некоторое время в Китае, делались страшно болтливыми, хотя у себя на родине отличались сдержанностью. Просто они привыкали смотреть на китайцев свысока, не считая нужным сдерживать себя в их присутствии. При этом они часто выбалтывали такие вещи, которые являлись служебной тайной.

Очень интересные сведения можно было получить от иностранцев и в то время, когда они завершали срок своего пребывания в Китае. Обычно за месяц отъезжавшие начинали пьянствовать, устраивая попойки у кого-либо из товарищей, и обязательно с дамами. Во время этих вечеринок у всех присутствующих развязывались языки. Особо ценные сведения можно было получить, когда устраивались всевозможного рода выпивки по поводу прибытия в Китай новых лиц на службу. Здесь каждый старался преподать максимум политической мудрости новичку и показать себя наиболее осведомленным человеком.

Невзирая на все это, в рассматриваемый период военная разведка отрицательно относилась к вербовке агентов из числа западноевропейцев и американцев. Имевшаяся агентура состояла из китайцев (большая ее часть), бывших белогвардейцев и

эмигрантов из России. Причем привлекать к сотрудничеству бывших белогвардейцев в качестве агентов, за очень редким исключением, не рекомендовалось, так как можно было очень легко выйти на провокатора или двойника.

Проникнуть в среду иностранцев и сделаться там своим человеком легко могла русская женщина. Русские женщины, бежавшие из России от революции, Гражданской войны, а потом от советской действительности, высоко ценились всеми иностранцами, особенно англичанами. В каждом номере шанхайского иллюстрированного журнала можно было увидеть фото новобрачных иностранцев, женившихся на «наших белогвардейках».

При этом подавляющее большинство русских невест ранее работали в барах и кабаре. Кроме этого, каждый иностранец в Китае считал своим долгом приглашать для холостых пирушек знакомых русских дам. А так как эти дамы воспринимались иностранцами как враги Советской России, то при них не стеснялись говорить обо всем, касавшемся СССР, полагая, что это русских женщин не интересует и, более того, что такие разговоры должны быть выше их понимания.

В Китай ежемесячно из Приморья и Забайкалья эмигрировало по нескольку женщин, которые оседали в таких городах, как Харбин, Шанхай, Тяньцзин и частично в Пекине. Во всех этих городах в ресторанах, кабаре, кофейнях прислуживали русские женщины, которым хозяин ничего не платил – они работали за чаевые. Для поступления на работу от новой русской официантки требовалось, чтобы она не была уродливой и умела танцевать фокстрот – это также входило в ее обязанность.

В Тяньцзине, Шанхае и в других городах, где размещались иностранные концессии, постоянными посетителями разного рода заведений, где можно было потанцевать с хорошенькой женщиной фокстрот, были прежде всего военнослужащие из числа иностранцев, народ очень осведомленный, не считавший нужным «держать язык за зубами». Однако ни до 1927 г., ни позже попыток привлечь к сотрудничеству с разведкой женщин русского происхождения не отмечалось.

Для того чтобы выявить переброски войск по железным дорогам во время войны, вполне можно было обойтись без добывания приказов и распоряжений на этот счет. Это стоило дорого и, как все у китайцев, не всегда соответствовало действительности. Гораздо проще и намного дешевле было иметь на узловых станциях агентов из простых конторщиков или сцепщиков, которые располагали этими сведениями. Так был завербован старший сцепщик на станции Тяньцзин. Информация, поступавшая от него, позволяла отслеживать переброски войск и, опираясь на полученные данные, предполагать направление нанесения ударов по противнику.

Приходилось учитывать и такое обстоятельство, как использование завербованных агентов по месту их жительства по ряду следующих соображений. Во-первых, при наличии в Китае большого числа наречий акцент агентов, прибывших из других регионов, привлекал к ним внимание. Во-вторых, перед агентами открывалась возможность использовать имевшиеся связи среди многочисленной родни, знакомых и друзей. И, наконец, в-третьих, появлялась возможность сразу же приступать к разведывательной работе в привычной для агента обстановке, в противном случае ему требовалось время «на простое приглядывание и легализацию себя».

Рядовые китайские коммунисты, работая, по существу, на разведку, были уверены, что работают на китайскую компартию. Кому и куда поступали результаты работы агентов, китайца мало интересовало. Для него важно было быть уверенным в том, что результаты его работы будут использованы в интересах Китая, а не иностранной державы. Кроме того, привлеченный к сотрудничеству китаец должен был знать, что и тот, кто его работой руководил, будь это даже иностранец, прежде всего его единомышленник.

В ряде случаев вербовали агентов для работы на Гоминьдан в целях «углубления китайской революции», ибо любой китаец (не исключая и Чжан Цзолиня, и ему подобных) самым искреннем образом считал себя «революционером».

Проще всего было завербовать «приличных» агентов на работу для «китайской революции», направленной в первую очередь против иностранцев. Такой способ привлечения к сотрудничеству, конечно, проще всего было осуществлять при наличии вербовщика-китайца. Иногда случалось, что агент, завербованный таким образом, очень долго не знал, на кого работает.

Таким способом в пекинской резидентуре был завербован уже упоминавшийся бой японского военного атташе, молодой парень, гоминьдановец. Во время пекинского налета он был раскрыт и, как говорили, был убит японцами.

Некоторых агентов удавалось завербовать и под другим «соусом». В тех провинциях, где власть, предположим, находилась в руках Чжан Цзолиня, легко было найти сторонника У Пэйфу и завербовать его для работы в пользу последнего, а там, где власть принадлежала У Пэйфу, все делалось с точностью до наоборот.

Однако и среди китайцев встречались «такие типы, которых невозможно купить за деньги». Так, в сентябре 1926 г. пекинской резидентуре стало известно, что четыре представителя шаньсийского дуцзюня Янь Сишаня при правительстве Пекина состоят агентами японского военного атташе. Янь Сишань уже в то время выходил на авансцену китайской неразберихи, поэтому завербовать его представителей, да еще работавших у японцев, было очень важно и заманчиво. Через боя японского атташе, о котором уже упоминалось, удалось достать компрометирующие материалы на этих агентов, и для большей верности решили вербовать их на работу для левого Гоминьдана. Вербовку вел китаец, коммунист, выделенный специально для этой цели. Условия сотрудничества предлагались, казалось, самые приемлемые – передавать все то, что они сообщали японцам, за ту же цену (по 200 иен в месяц). В успехе сомнений не было, но советских разведчиков ждало жестокое разочарование.

Двое из намеченных для привлечения к сотрудничеству лиц отказались. Оставшимся двум китайцам было предложено за ту же работу двойное жалование, по 400 иен каждому, но и здесь последовал отказ. Пришлось прибегнуть к крайнему средству. Сфотографировали расписку на получение денег от японцев и заявили одному из вербуемых, что в случае его отказа работать на левый Гоминьдан расписка будет отослана Янь Сишаню. Не помогло и это. Китаец скрылся из Пекина, и разыскать его не смогли.

Когда обратились за разъяснениями к китайскому вербовщику-коммунисту, тот объяснил, что вербуемые китайцы, по его мнению, являлись идейными и активными членами партии Аньфу, имевшей прояпонскую ориентацию, и это была единственная причина их отказа от работы.

Среди китайцев редко попадались агенты-двойники. И тому было свое объяснение: для определенной категории китайцев все иностранцы считались врагами, и между ними не делалось никакой разницы, а совместные выступления иностранцев против китайцев во время различных конфликтов окончательно убедили китайцев, что все иностранцы заодно. Поэтому, когда кто-либо из них вербовал китайца, уже работавшего на другую иностранную разведку, тот воспринимал это как ловушку и не соглашался работать, боясь потерять уже имевшийся заработок.

Мало было завербовать агента, нужно было еще таким образом организовать с ним связь, чтобы своевременно получать от него информацию. Бывали случаи, когда агент, своевременно узнав о назревавшем событии, не мог передать в разведывательный орган эти данные из-за отсутствия связи. В результате Пекин получил донесение вместе с газетными сведениями.

Как признавал сам Рыбаков, подобная неорганизованность связи являлась существенным недостатком имевшейся сети. Существовали всевозможные способы доставки информации: особым кодом по телеграфу (заранее обусловленными словами), «письменным порядком» – «нарочным» также через код или тайнописью, живой связью через агентов-почтальонов до заранее намеченных «сборных пунктов донесений» и т. п.

Крайне медленная и нерегулярная связь посредством дипкурьеров между Пекином и в особенности Ханькоу и Кантоном (даже при наличии телеграфного шифра) чрезвычайно затрудняла работу.

Пекинская резидентура широко практиковала использование тайнописи. Почта, как утверждал Рыбаков, работала хорошо и регулярно, обеспечивая дешевую, безотказную и своевременную связь. Предпринимались следующие меры предосторожности: в донесении (между строк – на газете, прейскуранте и т. п.) помещался только информационный материал. Письма и газеты направлялись на условные, «крепкие» адреса. В связи с этим приобретал особое значение состав тайнописи – особенно для китайской бумаги в летнее время – все тайное проявлялось порою в пути и становилось явным, что грозило провалом.

И все же почтовая связь могла действовать только на территориях провинций, не затронутых войной, и не могла рекомендоваться как универсальное средство.

Нередко резиденты-китайцы встречались со своими агентами в общественных и увеселительных местах, где каждый вечер собиралось большое количество народа и стоял такой шум, что самый опытный сыщик не смог бы уследить за тем, за кем вел слежку. Существовало, правда, одно «но» – сам разведчик уже не мог контролировать обстановку вокруг себя.

На китайских базарах легко можно было даже европейцу получать от китайца сведения и давать ему задания. Китайские базары обычно кишели местными мелкими «компрадорами», которые по два-три человека увязывались за европейцем в качестве посредников при совершении покупок. Под видом посредника агент мог свободно говорить с европейцем сколько угодно, не вызывая подозрений.

Самым безопасным считался способ перевозки донесений и документов между провинциями, когда агент-связник доставлял документы не сам, а сопровождавшая его женщина-китаянка. Женщинами в Китае полиция мало интересовалась и никогда их не обыскивала. При этом европеизированные китаянки для этой цели не годились. Для перемещения донесений и документов через опасные участки использовали «старозаветных» китаянок – с забинтованными ногами и с китайской прической. Особо секретные документы с гарантией можно было провезти, если спрятать их под бинтами. Даже при обыске китаянки, если он все-таки происходил, никто не требовал у нее разбинтовать ноги.

Связь между Китаем и Советским Союзом в отдельных случаях осуществлялась через китайцев-контрабандистов. Контрабандист за самую незначительную оплату проходил через китайские посты без всякого обыска в любом месте границы в одну и другую сторону.

В 1927 г. харбинская резидентура переправила через контрабандиста большой сверток чертежей и планов секретных сооружений на «толстой» бумаге, обмотав все это для видимости соломкой для дамских летних шляпок, так как это был сезонный контрабандный товар.

Работа разведчиков в Китае (и не только) только тогда могла дать положительные результаты, когда им удавалось оставаться объективными, что в китайской обстановке было затруднительно. Все работники в Китае придерживались, как правило, какой-то определенной точки зрения на развитие китайских событий, и из всей массы имевшихся данных начинали подбирать лишь те, которые подтверждали их взгляды, все же остальные сведения рассматривались как негодные, недостоверные и отбраковывались. Как говорится, «легко верится в то, чего хочется», но нельзя. Разведчик должен быть фотографом, а не политиком и передавать все то, что узнает, а не то, что ему подходит для подтверждения собственных суждений.

Малоэффективность деятельности военной разведки (и не только военной) была зафиксирована в докладе уже упоминавшейся комиссии А. С. Бубнова, направленном в Политбюро ЦК ВКП(б) от 17 мая 1926 г. Лишь освещение Маньчжурии и Монголии Разведупром и ИНО ГПУ было признано удовлетворительным. Весь остальной Китай и боровшиеся там группировки, по оценке комиссии, освещались крайне неудовлетворительно. Это приводило к тому, что политика полпредства и в целом военно-политическая работа базировались зачастую на отрывочных, случайных и непроверенных сведениях. Кроме того, в выводах отмечалось, что сама обработка материалов, изучение страны были организованы в Пекине неудовлетворительно: «Разведупр тратит массу энергии на изучение общей экономики, ИНО не обрабатывает вообще материалов, а полпредовская информация освещает текущие события с опозданием на 1,5–2 месяца (полпредовские бюллетени)».

Для улучшения информационной работы предлагалось следующее: «а) Разведработу (Разведупр, ИНО ГПУ) построить таким образом, чтобы Северный Китай (Маньчжурия, Монголия) освещались под углом интересов обороны СССР, а весь собственный Китай – с точки зрения потребностей нашей активной политики в Китае и изучения борющихся в нем сил».

При полпредстве предлагалось создать специальное бюро, которое изучало бы и освещало политико-экономическую жизнь Китая, а военному ведомству и ГПУ рекомендовалось договориться о большей согласованности работы и устранении параллелизма.

В целом это были далеко не бесспорные и субъективные предложения людей «со стороны».

Работа Пекинского военного центра была признана комиссией неудовлетворительной. В частности, отмечалось следующее: «Довольно слабо разбираясь в общей обстановке Китая и взаимоотношениях народных (национальных. – Авт) армий между собой и внутри каждой из них, он (центр. – Авт.) не сумел наладить правильной работы групп инструкторов и поставить им реальные задачи. Работа групп большей частью шла «самотеком» и наугад.

В 1-й Народной армии была переоценена практическая возможность внедрения в нее через работу военных инструкторов, во 2-й Народной армии взят был курс на единую армию, какой фактически никогда не существовало и что направило нашу работу по ложному пути».

Совершенно справедливые замечания.

Комиссия Бубнова нашла и объяснение столь неудовлетворительной работе Пекинского центра: «Отсутствие ясно сформулированных обязанностей, ответственности и разграничения функций с полпредом весьма сильно отражалось на организационной стороне работы и в значительной мере тормозило ее».

Выводы комиссии Бубнова во многом отражали личную позицию члена комиссии Л. М. Карахана, который, справедливо критикуя деятельность Пекинского военного центра, почему-то запамятовал, что инициатором сотрудничества с «народными» армиями выступал он сам – чрезвычайный и полномочный представитель СССР в Китае.

19 мая 1926 г. из Пекина был отправлен в Москву документ – «Дополнение к «Соображениям о разведке», подготовленный, судя по всему, все той же комиссией Бубнова. В нем, в частности, предлагалось иметь на периферии объединенный разведывательный и контрразведывательный орган. Это, по мнению авторов, должно было помочь избежать распыления сумм, ассигнованных на разведку разными разведорганами, уменьшить затраты «…на гласный (обслуживающий) аппарат, дабы максимум сумм бросить на секретный (агентурный) аппарат».

«Мы слишком бедны людьми и деньгами, чтобы позволить себе иметь двойное число резидентур на периферии», – утверждалось в документе. И далее указывалось, что необходимо сделать «…при разрешении этого вопроса в положительном смысле»:

«1) Персональная договоренность между военными и ОШУ разведорганами в Пекине о назначении резидентов и помощников.

2) Удачная организация резидентуры: при резиденте военном товарище помощник должен быть чекист и обратно.

3) Оперативная подчиненность по отрасли работы (Пекинскому развед[ывательному] центру).

4) Административное и финансовое подчинение по принадлежности к соответствующему ведомству…

5) Оперативные] и технические] расходы также распределяются между военной и чекистской разведкой. Оперативные] расходы, оплата агентов определяется отраслю (отраслью. – Авт); технические расходы приблизительно пополам».

Когда речь шла об «отрасли», имелось в виду, что материалы, относившиеся к политической, экономической областям и деятельности белой эмиграции, а также «услуги агентов», добывавших эти материалы, должны оплачиваться ИНО ОШУ, а материалы, относившиееся к военной и военно-политическим сферам, включая содержание агентов, – IV-м управлением.

Эти предложения отражали все еще продолжавшееся обсуждение среди руководства разведки (военной и политической) и вышестоящих инстанций проблемы объединения военной и политической разведок, к чему подталкивало существование ряда объединенных резидентур в Западной Европе. Опыт создания подобных резидентур в Китае оказался отрицательным.

Возможно, следствием докладов комиссии Бубнова явился отзыв Рыбакова из Пекина. «Центральный пекинский резидент» уехал 25 сентября 1926 г., не дождавшись замены – А. И. Огинского («Островский», «Александр»), который прибыл в Пекин 8 ноября 1926 г. А в течение нескольких месяцев межвластья центральной резидентурой руководил «Лубе» – Иван

Васильевич Лебедев^139. Это был, безусловно, незаурядный человек и способный агентурный работник.

В июне 1926 г. полпред Л. М. Карахан направил письмо на имя заместителя председателя РВС СССР И. С. Уншлихта (псевдоним в переписке – «Яворский»), в котором развивал идеи, высказанные комиссией Бубнова, членом которой он сам являлся.

«Практика нашей военной работы в Китае все более убеждает нас в необходимости пересмотреть существующую организацию этой работы, – отмечал Карахан. – Явным, весьма вредным недостатком является отсутствие организационной увязки работы по линии инструкторства (советничества) и военной разведки. Между тем практика показала нам, что весьма ценные разведывательные данные, при условии сносной связи, дает именно работа по линии инструкторства, с другой стороны, эта последняя нуждается в постоянной систематической ориентировке относительно военно-политической обстановки, т. е. в обслуживании имеющимися разведывательными данными. Существующая организация, когда названные выше линии работы искусственно разделены, и здесь, в Китае, не_имеют_общего_центра_(подчеркнуто Караханом. – Авт.), мешает достигнуть наиболее полных результатов по обеим линиям работы».

«Вопрос этот поднимался уже несколько раз, – подчеркивал полпред. – Между прочим, по нему имела суждение и комиссия Ивановского (Бубнова. – Авт), которая высказалась за возложение на военного атташе и обязанностей резидента Разведупра. Такое решение вопроса всецело гарантирует как исполнение заданий Москвы по разведке в Китае, так и обслуживание наших инструкторских групп. Гарантирует нас [и] от мешающих работе недоразумений, как это было на днях в_кантонской_группе_(подчеркнуто Караханом. – Авт.), где резидент Р. У. доказывал Галину (Блюхеру. – Авт.) свою самостоятельсность. В группе имеются специальные лица, ведущие разведывательную работу, имеющие возможность отчасти вести эту работу через кит[айские] органы. – А тут приезжает резидент Р. У. и требует передачи разведки себе, заявляя о своей независимости от начгруппы. Получается нелепость».

Подобная «нелепость» между Блюхером и резидентом повторилась еще раз в конце 1926 г. (по крайне мере об этом стало известно).

«Существующая организация представляет неудобство и другого свойства. Учет и изучение обстановки производится в одном аппарате, а докладчиком мне по военным вопросам является военный атташе. Такой порядок не может не отражаться на полноте его докладов», – обращал внимание Уншлихта на недостатки сложившейся практики организации работы военного атташе Карахан. «Руководствуясь интересами дела и целесообразностью (объединение указанных выше двух линий военной работы дает также некоторую экономию средств)», полпред в Китае просил «…срочно вашего решения о возложении на военного атташе исполнения обязанностей резидента Р. У.». При этом Карахан указал, что «…однажды вопрос этот уже был решен в пользу подчинения разведывательных органов в Китае военному атташе – телеграммой от 17.IX. 1925 г. Берзин сообщил военному атташе, что он согласен подчинить ему все разведывательные группы Китая».

Кому адресовал телеграмму Я. К. Берзин? И как долго действовало его распоряжение? С 22 октября 1925 г. военным атташе в Пекине был назначен А. И. Егоров, сменивший на этом посту Н. М. Воронина. Что же касается самого Егорова, то именно он высказывался за возложение на военного атташе, «руководителя всей военной работы», и обязанностей резидента Разведупра.

Аргументируя свою мысль об объединении усилий разведок разных ведомств, Карахан писал: «Можно предвидеть еще одно соображение при решении поставленного мною вопроса – знает ли исполняющий в данное время обязанность В. А. (А. Я. Лапин. – Авт.) дело разведки? Судя по тому, что он в свое время был начальником разведывательного отдела армии и. наверное, знает и с делом справится, имея специального помощника по разведке».

Нельзя не согласиться с целесообразностью и оправданностью высказываемых Л. М. Караханом предложений о возложении на военного атташе обязанностей резидента Разведуправления, имея в виду, что военный атташе осуществлял бы общее руководство, а разведывательную деятельность организовывал бы и направлял специальный помощник – «центральный» резидент. Подобная вертикаль позволила бы «встряхнуть» начальников групп инструкторов (советников), а через них и самих инструкторов, и побудить их работать в интересах разведки (ставить им разведывательные задачи и требовать их исполнения), а также впредь исключить коллизии между резидентами и начальниками групп инструкторов. Подобные новации, с оговорками, способствовали бы улучшению работы по добыванию военно-политической информации по широкому кругу проблем. Так, наряду с положительными моментами существовала опасность, связанная с субъективными моментами и в первую очередь с личностью самого военного атташе, – подобная централизация руководства могла привести к ступору разведывательной деятельности.

Сам же Карахан, выступая с подобными предложениями, видел в лице военного атташе – прямого и непосредственного докладчика и военного консультанта при полпреде по вопросам военно-политического порядка. Военный атташе, по его оценке, должен был быть в состоянии всегда дать исчерпывающий ответ на тот или иной вопрос военного порядка, возникавший при общей политической оценке обстановки, а также неизбежный при принятии тех или иных решений, опираясь на разведывательные сведения. Карахан считал, что военная и политическая стороны в работе военного атташе неразрывно связаны – помимо руководства и контроля над деятельностью групп инструкторов (советников) предусматривалось использование этих инструкторов как «фактора политического влияния». Эту мысль он неоднократно высказывал и продвигал. Отсюда, по мнению Карахана, исключалась какая-либо самостоятельность и отвлеченность военных атташе.

И тот факт, что за период с июня 1924 г. по сентябрь 1926 г. (с момента появления первого военного атташе в Китае и до отъезда Л. М. Карахана в Москву) в Китае сменились четыре военных атташе – А. И. Геккер, Н. М. Воронин, А. И. Егоров, А. Я. Лапин (пятый, Р М. Лонгва, заехал в Пекин сентябре 1926 г), свидетельствует о том, что советского полпреда больше всего волновало подчинение ему военных атташе, чем все остальное, о чем он так разумно рассуждал.

1.7. «Я на таком острове, откуда очень трудно видеть бушующий океан»

«Я на таком острове, откуда очень трудно видеть бушующий океан».

(Р. Лонгва – Центру)

В сентябре 1926 г. в Пекин в качестве военного атташе прибыл Роман Войцехович Лонгва. Он был последним военным атташе в Китае (по апрель 1927 г). Ему было вменено в обязанность общее руководство центральной пекинской резидентурой. И с самого начала у Лебедева с Лонгва начались трения «…и по методам работы, и по организационным вопросам».

Первое столкновение произошло по поводу перевода резидентуры из главного здания полпредства в военный городок, с чем Лебедев согласен не был. Поэтому, когда в ноябре 1926 г. на должность руководителя центральной пекинской резидентуры прибыл Огинский («Островский»), Лебедев был переведен начальником агентурного пункта во Владивосток, где «имел торговую контору в Харбине и филиал во Владивостоке». В Пекине и во Владивостоке он был связан с «активкой», все теми же «Гришкой» и «Ванко» (Х. Салнынь и И. Винаров).

К октябрю 1926 г. в Китае в составе центральной пекинской резидентуры число источников превысило 50 человек, причем некоторые из них работали со значительными перебоями.

За 1925/26 операционный год (начинался с октября 1925 г.) от пекинской резидентуры было получено свыше 660 материалов, из них весьма ценных – 15, ценных – 518. Остальные материалы были малоценными (свыше 110) и не представлявшими никакой ценности и интереса для Центра.

Это была так называемая количественная и в целом благоприятная оценка разведывательной работы в Китае.

Качественная же оценка работы была далеко не высокой. Это было связано с тем, что данные о вооруженных силах милитаристов, национальных армиях, НРА, а также о политических группировках и внутриполитических событиях, поступавшие в Москву из Китая, имели два существенных недостатка: они страдали «значительной несвоевременностью» и основывались не на агентурной работе, а на сообщениях печатных источников.

Центральная пекинская резидентура и подчиненные ей аппараты работали в первую очередь по линии обслуживания повседневной работы руководящего центра в Пекине. Резидентура, по сути, играла роль разведотдела штаба в период военных действий. Был значительно расширен обрабатывающий информационный аппарат, который снабжал руководящих лиц нужными текущими сведениями и сводками. Исполнялись отдельные задания, необходимые лишь местному руководству и не представлявшие подчас особого интереса для Центра. Обстановка военных действий мешала насаждению агентуры в центрах противника. Лишь в северной части Китая – Маньчжурии, менее затронутой гражданской войной, были некоторые «достижения» – было завербовано несколько агентов в Мукдене и в Харбине.

Обеспечение текущих потребностей Центра отвлекало внимание от освещения вопросов, «…связанных с обороной СССР и в первую очередь с обстановкой в Маньчжурии, и вопросов японской экспансии на Дальнем Востоке».

В итоге было принято решение о разделении работы в Китае по зонам. Так, резидентуре в Харбине вменялась в обязанность организация разведки Маньчжурии с непременным освещением вопросов, связанных с обороной границ Советского Союза. А центральной пекинской резидентуре надлежало вести разведывательную работу собственно в Китае с точки зрения освещения внутрикитайских событий и с акцентом на вопросы политические и военно-политические, необходимые «для нашей китайской политики». Но выведение Харбина из подчинения центральной пекинской резидентуры не было стопроцентным, так как за Пекином осталось право и контроля, и дачи заданий, что никоим образом не могло положительно повлиять на решение поставленных задач.

Следствием подведения итогов деятельности центральной пекинской резидентуры и сделанных предложений о разделении работы в Китае по зонам явилось разукрупнение этой резидентуры. Харбинская резидентура была выведена из подчинения Пекина и подчинена непосредственно IV управлению Штаба РККА с учетом вышеперечисленных оговорок. Ей были переданы в подчинение дайренская и мукденская резидентуры, и предписывалось освещать вопросы, напрямую относившиеся к обороне СССР. Руководство всей работой резидентур в Маньчжурии возлагалось с 5 ноября 1926 г. на Вершинина, находившегося в Харбине.

В непосредственном подчинении пекинской резидентуры, продолжавшей называться центральной, были оставлены только четыре резидентуры – в Калгане, Шанхае, Тяньцзине, Ханькоу. Формально ей же подчинялась резидентура в Кантоне (резидент Велин, «Дмитрий»), однако связь с ней не удалось установить.

Центр потребовал от резидентур в Китае освещать в первую очередь взаимоотношения Англии и Японии по китайскому вопросу; политический курс Японии по отношению к СССР в Маньчжурии и Монголии; взаимоотношения Японии и Чжан Цзолиня. Специальное внимание предписывалось уделить вопросу о возможности замены Японией Чжан Цзолиня другим ставленником.

Не были забыты и «милитаристы» (взаимоотношения между Чжан Цзолинем и другими лидерами мукденской группировки; чжилийская группировка и Сунь Чуаньфан, их связь с Англией и США; разногласия и трения между отдельными представителями группировок), и национальные армии, и Гоминьдан, и Компартия Китая, и ее роль в Китае.

В военном отношении тщательному изучению подлежали вооруженные силы всех милитаристских группировок. При этом обращалось главное внимание не на численность отдельных дивизий, бригад и полков и их дислокацию, что в большинстве случаев было изменчиво и малодостоверно, а на основы организации этих частей, моральное и политическое состояние личного состава, обучение и подготовку, финансовые средства, вопросы вооружения, снабжения и комплектования. Задача вскрытия планов военных действий противоборствовавших группировок (которые и до этого не вскрывались из-за отсутствия агентуры) так и не была поставлена.

Невзирая на открытие генконсульства СССР в Шанхае, резидент военной разведки под прикрытие должности генконсульства прибыл только спустя полтора года – в конце 1925 г. Такая задержка объяснялась, во-первых, отсутствием кандидата на эту должность. Вернее, кандидат уже был – И. Г. Чусов, но он находился в Харбине, и ему с лета 1925 г. искали замену. Во-вторых, это было связано с отсутствием должностей по линии НКИД. Наряду с элементарным невыполнением обещаний НКИД открыто противодействал ряду таких мероприятий, и поэтому решение вопроса о выделении «крышевых» должностей затягивалось иногда на годы. В Шанхае так и не была выделена Разведупру обещанная и многократно обговоренная должность вице-консула.

В связи с этим сложилась практика действовать на месте, не дожидаясь всяких оформлений, посылать работника под каким угодно видом. При этом признавалось, что хотя возможности направляемых разведчиков в представительства СССР без закрепленных должностей будут уже, но это будет целесообразнее, чем долгое выжидание. Именно так и произошло с Чусовым, который был направлен в Шанхай под «крышу» сотрудника генконсульства.

В состав шанхайской резидентуры «под крышей» генконсульства был включен и переводчик Г. Портнов. Среди агентуры числился белоэмигрант С. Гогуль. В конце июня 1926 г. в Шанхае была похищена дипломатическая почта из Владивостока, в которой были письма, устанавливавшие связь шанхайской резидентуры с «центральным» резидентом Рыбаковым – «Рябининым». Помимо Чусова были «…названы Гри[горьев?], Звонарев, Гогуль и Озорнин как работающие по нашей линии». К. К. Звонарев^140 (1-й помощник начальника Разведупра, он же начальник 2-го отдела) находился в служебной командировке в Маньчжурии в январе – феврале 1926 г. для решения организационных вопросов. О Гогуле, сотруднике Разведотдела штаба Сибирского военного округа, речь пойдет далее. Озорнин, судя по всему, также являлся сотрудником разведотдела штаба Сибирского ВО. Принятое Центром решение отозвать Чусова так и не было выполнено.

Перед шанхайской резидентурой была поставлена задача отслеживать ситуацию в районе, охватывавшем провинции Чжэцзян и Фуцзянь и южные части Цзянсу и Аньхой. С июля 1926 г. (по спискам проходило шесть агентов) по январь 1927 г. состав агентурной сети резидентуры в Шанхае обновился полностью. Причиной тому была не только малоценность агентуры, но и пропажа дипломатической почты.

По состоянию на январь 1927 г. агентурная сеть шанхайской резидентуры по докладам резидента выглядела следующим образом:

Переводчик, вербовщик в Шанхае. Бывший секретарь комиссара по иностранным делам в Шанхае. Окончил русскую гимназию. Благодаря своему знакомству с сотрудниками комиссариата был всегда в курсе политических событий и закулисных дел комиссариата;

Агент-резидент в Ханьчжоу, бывший командир батальона в Чжэцзянской армии, сохранил связи в армии; «в настоящее время без должности»;

Агент-резидент в Нанкине, «учитель-интеллигент», имел связи в политических кругах Нанкина;

Агент-резидент в Шанхае, коммунист, бывший член Военной комиссии ЦК КПК. Прошел 2-недельные разведывательные курсы. Освещал провинцию Фуцзянь путем периодических поездок в эту провинцию из Шанхая;

Осведомитель в Шанхае, бывший офицер царской армии. Был связан со всеми белогвардейскими организациями и белогвардейскими представительствами при Чжан Цзунчане и Сунь Чуаньфане. Взят на службу условно. Шанхаю было дано указание этого агента ввиду малоценности его сведений и «…малого значения роли белых у Сунь Чуаньфана с работы снять»;

«Внутренний работник» – внутренний агент в Нанкине. Письмоводитель штаба войск Сунь Чуаньфана.

Словом, в большинстве своем агенты были незначительными и малоценными.

В конце 1926 г. пекинский резидент Огинский вынужден был констатировать, что оставлять имевшихся сотрудников резидентуры в Шанхае «в настоящем виде» нежелательно. В частности, Портнов был совсем слабым работником. То же можно было сказать и о Чусове, который давал совершенно «невозможную» информацию; пришлось ему направить телеграмму, что все поступавшее из Шанхая – сплошная дезинформация. Правда, подобная дезинформация шла из Шанхая и по линии ИНО ОГПУ и НКИД, что давало основания для вывода, что условия работы в Шанхае довольно тяжелые.

Для улучшения ситуации предлагалось произвести перемещение: И. Г Чусова направить в Мукден, а В. Т. Сухорукова, занимавшего должность вице-консула в Мукдене, командировать на равнозначную должность в генконсульство Шанхая. Однако такая должность так и не была выделена НКИД военной разведке, и в ближайшее время не приходилось рассчитывать на изменение позиции наркомата по данному вопросу. Да и сам Сухоруков вдруг проявил желание скорее вернуться в СССР и выдвинул условие, что «…в Шанхае будет не более полугода».

Особую роль в получении разведывательной информации, в том числе и агентурного характера, должны были сыграть военные советники – военные инструктора, направляемые советским правительством в китайские армии на Юге, Севере и в центральной части страны. Должны были, но не сыграли. Работа войсковых инструкторов НРА и национальных армий должна была вестись совершенно самостоятельно по линии военного атташе. При этом на ряд должностей военных советников направлялись специалисты по линии Разведупра.

Предполагалось, что сотрудники IV управления Штаба РККА, посылаемые в составе группы военных советников на Север и в Центральную часть Китая (здесь не предусматривалось создание разведывательного отдела), будут вести работу под видом инструктора официально, входя в состав китайского штаба. Подчиняться они должны непосредственно разведывательному центру, находившемуся в Пекине, от которого и будут получать соответствующие директивы и деньги.

Однако на деле ничего подобного не произошло. И причин тому было несколько. Во-первых, развал 2-й и 3-й национальных армий произошел раньше, чем там удалось развернуть намеченную работу (1-я армия прекратила существование еще раньше). Во-вторых, инструкторы, имея иные цели и задания, выполняли разведывательную работу спустя рукава. В-третьих, соображения политического и этического характера не всегда позволяли советским инструкторам вести разведывательную работу в армиях «наших друзей». В-четвертых, в некоторых случаях советских инструкторов отстраняло от объектов разведки само командование национальных армий.

Мешала разведработе и позиция некоторых руководителей групп советских военных советников, которые препятствовали передаче информационного материала своих подчиненных «на сторону». И, наконец, военные, выпускники академий, участники Гражданской войны, отобранные для работы по линии разведки на должностях инструкторов (советников), не имели опыта разведывательной деятельности, и проведенный в Центре инструктаж (если он и проводился) был явно недостаточен. В свою очередь, центральный резидент в Пекине не был в достаточной степени проинструктирован сам в части организации руководства деятельностью прибывавших разведчиков и не имел необходимых рычагов, чтобы воздействовать на них в нужном направлении.

В такой обстановке разведчики, попавшие в штабы китайских армий на должности инструкторов, так и не создали на местах агентурной сети из китайцев. А вернее, и не пытались, так как не представляли себе, как это делать. В лучшем случае они пользовались всякого рода осведомителями, которые с поражением национальных армий прекратили контакты.

Показателен в этом отношении доклад о ведении разведки в калганской группе военных советников летом – осенью 1925 г. начальника штаба группы Н. В. Корнеева (находился в распоряжении Разведупра штаба РККА):

«Разведывательная работа группы мыслима в двух направлениях: 1) на пользу армии ФЫНА (Фэн Юйсяна. – Авт), 2) на пользу государства, к которому принадлежат инструктора.

По первому направлению… можно вести советническо-организаторскую работу в штабе ФЫНА (к чему мы допущены не были) и прямо передавать разведывательные] данные, полученные штабом группы от своих источников. Последнее имело место в видах «завоевания делового доверия» и немало способствовало поднятию престижа группы сотр[удников] штаба ФЫНА. Здесь роль дачи таких сведений соответствовала роли снабжения оружием в отн[ошении] всей армии: она делала «стоящим» терпимое отношение к нашему проникновению в штаб. Однако, несмотря на лично хорошие отношения со штабом и его н-ком, никогда не удавалось заблаговременно проникнуть в планы ФЫНА, и все беседы в его штабе были чисто платоническими, безо всякого влияния на ход дела.

По второму направлению морально обязательное содействие соответствующим органам, вполне возможно. приведет к столкновению с принципом «завоевания доверия», коль скоро необходимо становится вести агентурную] разведку против той армии, в которой группа работает.

Вопрос решается возможностью надежно обеспечиться от провала, который неминуемо прорвет доверие ко всей группе. В данном случае в маленьком городе, где никто не может укрыться от наблюдения провала, и потому в группе твердо проводится отказ от агентурной] работы против армии ФЫНА».

Под выражением «морально обязательное содействие соответствующим органам» автор понимал добывание информации в интересах Разведупра. Скорее это был не доклад о ведении разведки, а отстраненные размышления неглупого человека о специфических вопросах, объяснявших, почему разведка с позиции военных советников (инструкторов) невозможна, а поэтому не организовывалась и не велась. И более того – вестись не будет. Причиной тому были не только далеко не бесспорные рассуждения Корнеева, но и отсутствие должного руководства со стороны центрального резидента в Пекине и каких-либо инструкций на данный счет. Хотя, возможно, устный инструктаж в Москве перед отправлением в Китай был получен.

Еще более удручающую оценку положению советских инструкторов в «народных» армиях дает помощник военного атташе при советском полпредстве в Пекине В. А. Трифонов, описывая отношения Фына (Фэн Юйсяна) к нашим инструкторам: «Какую работу они несут в фыновской армии? Обучают одиночных бойцов, выполняют обязанности артиллерийских техников по ремонту оружия, строят поезда. Основные отрасли военного дела – штаб, снабжение и оперативное руководство – являются заповедными для нас отраслями, куда наших инструкторов не подпускают и близко. Политработа разрешается в армии в минимальных дозах (в течение очень короткого времени существовало три клуба) под сугубым контролем и руководством фыновской администрации». Зато, подчеркивал Трифонов, Фэн Юйсян «…разрешает нашим инструкторам заниматься преподавательской деятельностью в школах». Именно к этому роду деятельности наши инструктора были менее всего пригодны, так как подбирались для активной оперативной работы. Они, хорошие бойцы с большим стажем

Гражданской войны, были совсем не готовы к педагогической деятельности. На родине «…большинство из них не подпустили бы к военной школе на пушечный выстрел». А в Китае они преподавали через плохих переводчиков, что отчасти спасало их от совсем конфузного провала. «Следует отметить, – указывал В. А. Трифонов, – что, как общее правило, наших инструкторов пускают в китайскую армию, за исключением Кантона, как бы в оплату за материальную помощь с нашей стороны. Даем мы оружия на миллион рублей – и китайцы разрешают нескольким нашим инструкторам работать у себя в армии, причем ставят в такие условия, чтобы они были минимально активны и полезны китайской армии».

Тем не менее, находясь в штабах 1-й и 2-й национальных армий, военные советники (инструкторы) могли добывать ценную информацию на доверительной основе, не прибегая к использованию агентуры. Но, как пишет Корнеев, все беседы в штабе Фэн Юйсяна были «чисто платоническими». Что в этом превалировало: объективные препятствия, чинимые китайским командованием, незнание, неумение или нежелание вести разведку, сказать трудно. Скорее все вместе взятое.

Поступавшие из Пекина от военного атташе указания никоим образом не настраивали военных советников на серьезную работу по добыванию разведывательной информации. Так, 21 декабря 1925 г. руководитель группы советских военных советников в Кайфыне Г. Б. Скалов получил от комкора А И. Егорова распоряжение умерить активность наших советников. Их дальнейшая активность, по мнению А. И. Егорова, была чревата опасными последствиями, которые могли «…серьезным образом повлиять и даже нарушить хорошо отлаженные и вполне установившиеся взаимоотношения всего нашего состава группы с руководящими кругами 1 – й Народной армии и, в частности, с самим маршалом Фыном». О какой организации разведки после таких распоряжений могла идти речь?

В ходе налета на советское полпредство в Пекине в начале апреля 1927 г. среди захваченных документов была и инструкция военным советникам от 6 сентября 1926 г., регламентировавшая их отношения с Разведывательным управлением. Инструкция была разработана на месте – в центральной пекинской резидентуре.

От каждого инструктора требовалось предпринимать все возможное для ознакомления с военной организацией армии, в которой он находится, а также и для осведомления о состоянии армии противника. Инструктор должен был систематически собирать нужную информацию и передавать ее старшему своей группы, а последний – местному резиденту, сотруднику IV управления, находившемуся на должности инструктора в штабе китайской армии. От инструкторов требовалось оказывать любую помощь местным резидентам. Инструктор должен был указывать также на тех, кто мог бы быть привлечен к сотрудничеству в качестве агента.

Инструктору вменялось в обязанность следующее:

– вести подробный дневник с указанием всего того, что ему приходиться делать, и перечислением лиц, с которыми он встречается, с изложением содержания проведенных бесед и своих впечатлений;

– составлять доклад (не менее одного раза в месяц) относительно положения дел в его собственной части и у противника, а также общей военной ситуации; при этом предписывалось излагать свое мнение по затронутым вопросам;

– составлять отчеты (даже не приведенные в должный порядок) военно-статистического и географического характера (не реже одного раза в три месяца) с детальным описанием региона (провинции), занятого армией, и соседних провинций, уделяя особое внимание коммуникациям;

– представлять специальный доклад о деятельности шпионских организаций и организации контрразведывательной работы в «его армии» и в армии противника;

– сообщать о состоянии революционного движения крестьян (бандитов, «красных пик» и т. д.) в своем регионе.

В случае возникновения необходимости срочно доставить информацию по назначению старший группы мог отправить сообщение непосредственно в Пекине, минуя местного резидента.

Итак, инструкция, регламентировавшая деятельность военных советников (инструкторов) в интересах сбора разведывательной информации, была разработана в Пекине только в сентябре 1926 г. – на «закате» пребывания советских представителей в Китае. А когда она была доведена до сведения самих инструкторов и была ли доведена – не известно. Мало было провести инструктаж, надо было еще наладить получение информации и организовать ее передачу, а в ходе повседневной деятельности выявить возникающие при этом недостатки и внести соответствующие коррективы. А для этого требовалось время, которого уже не было. Что же касается IV управления Штаба РККА, оно почему-то оказалось в стороне от этой важной работы и только сетовало на недостаток информации.

Главный штаб кантонской армии к этому времени почти не имел никакой разведки. Южнокитайская группа военных советников вела спорадическую разведывательную работу, посылая агентов в тыл противника в исключительных случаях. Наряду с этим существовала налаженная разведка китайских генералов (и довольно широкая).

«Генеральская» разведка была построена не столько на платных агентах, сколько на друзьях и знакомых, которые на основе данного генералу слова информировали его обо всем необходимом. Это была личная агентура конкретного генерала, и, кроме него, никто другой не был посвящен в ее детали. Поэтому, когда какой-нибудь китайский генерал устранялся с военно-политической арены (такое случалось, правда, нечасто), его агентурная разведка никому не передавалась.

В это время, учитывая психологию китайцев, предлагалось организовывать разведывательную работу в виде «…осведомления какого-нибудь из популярных членов Гоминьдана, которому будут писать в порядке дружеской информации». Вполне очевидно, что подобное предложение как генеральное направление работы было совершенно несостоятельно.

Попытки создания объединенной резидентуры в Центре нашли свое отражение на Юге Китая, правда, только в конце 1925 г. и, конечно, в весьма специфичной форме.

Ставилась задача создать организацию типа советского ГПУ, способную защитить страну от контрреволюции, шпионажа, бандитизма, крупных должностных преступлений, контрабанды и пр. В результате была создана коллегия в составе пяти человек, в том числе четверо китайцев: председатель – «Тан-Пин-Сан», «Фу-Ли» (секретарь военной комиссии), «Ян-Ин» и «тов. Чен» (помощник начальника политотдела

3-го корпуса) и один советский представитель, собственно организатор всей работы, – военный советник В. Е. Горев (псевдоним «Никитин»).

Кроме вопросов контрразведывательных коллегия занималась и вопросами разведки, которые были включены в программу деятельности, так как заниматься этим делом было больше некому.

Владимир Ефимович Горев, как никто другой, подходил к выбранной роли: участник Гражданской войны, в недавнем прошлом уполномоченный особого отдела 16-й армии Западного фронта, заместитель начальника Особого отдела Московского ВО, выпускник Восточного отдела Военной академии РККА, в распоряжении IV управления Штаба РККА.

«Организация секретной работы, – утверждал Горев, – базируется на трех вопросах, а здесь, в Китае, – на четырех. При отсутствии хотя бы одного из условий она идти не может». К первому условию были отнесены деньги, второму – личный состав, третьему – поддержка парторганизаций и четвертому – переводчики.

В части выполнения первого и третьего условий недостатка не чувствовалось, в то время как второе и четвертое условия совершенно не выполнялись.

Вопрос личного состава играл первостепеннейшую роль и отражался на всей работе. Если в отношении китайского личного состава и принимались какие-то меры, то в части русских сотрудников возникли проблемы. «В отношении инструкторского состава повторилась обычная история, – отмечал Горев в «Отчетном докладе о контрразведывательной работе в Кантоне за ноябрь 1925 г.». – Когда я уезжал, мне было обещано и даже подтверждено честным словом, что… будут немедленно посланы Браиловский и Катюшин по линии Г. П. У. и кто-либо [из] работников по линии Разведупра. Я позволил себе еще в Пекине высказать свое сомнение в выполнении этого обещания. Сейчас я принужден убедиться, что поступил неправильно, уехав, не дождавшись обещанных людей. По меньшей мере странно думать, что можно работу Г. П. У. организовать, не дав ни одного человека». В этой связи Горев докладывал, что, если не будут срочно присланы обещанные люди, он будет «…принужден считать, что работа Г. П. У. считается второстепенной» и обратиться «…к выполнению работы более важной» (видимо, военной), где он найдет, «вероятно, большее применение». В последней фразе заключались все приоритеты в работе Горева.

Налаживание контрразведывательной и разведывательной деятельности в Кантоне требовало подготовки китайских кадров. И здесь снова возникала проблема инструкторов. И не только инструкторов.

Без инструкторов школу открыть нельзя, замечал Горев, «… без школы нельзя получить китайских работников, без работников нельзя организовать дела». С переводчиком дело обстояло еще хуже: «Здесь переводчиков нет, а те, которые есть, загружены работой и выделены быть не могут. Обещаемый Ли не едет». Разговоры об английском языке – «чепуха», считал Горев. «Из партийцев по-английски говорят очень мало», – отмечал советский советник. А спекулянта для переговоров, не говоря уже об агентурных материалах, привлекать он не решался.

В докладе о разведывательной работе в Гуандуне за ноябрь 1925 г. Горев отмечал, что к концу отчетного месяца уже имелось «а) две резидент[уры] в пров. Гуанси, куда посланы окончившие краткие курсы коммунисты, местные (Гуанси) работники, б) резидентура в пров. Цзянси, полученная через китайский штаб, но еще не достаточно проверенная, в) резидентура в Гонконге, тоже новая, но организованная нами через нашу контрразведку».

Была начата информационная работа: приступили к обработке английской гонконгской прессы, были выписаны китайские газеты из Гонконга, Макао, Юньнаня, Гуанси, Гуйчжоу, Хунаня, Цзянси и Фуцзяня. Газеты обрабатывались только в военном отношении.

«До тех пор пока нам не удастся создать сильного руководящего аппарата в штабе, вернее, не подберем подходящего начальника, разведдело будет вестись под руководством коллегии, созданной для организации контрразведки. Затем функции будут поделены», – подчеркивал В. Е. Горев.

Им же был разработан «План организации разведывательной работы в провинциях Южного Китая и сопредельных районах». В первую очередь предусматривалось послать резидентов в провинции Южного Китая и сопредельные районы – Гонконг, Макао и Французский Индокитай. При расчете по одному человеку-резиденту на район в Китае нужно было иметь 15 человек, а в прилегающих районах – трех. В этом случае нашей агентурой должны были быть «….накрыты важные для нас провинции [и] столичные районы, откуда идет политика провинции, и пограничные районы, важные для нас».

Выпуск школы контрразведывательной и разведывательной службы в Кантоне 15 марта 1926 г. должен был решить проблему дефицита кадров. Согласно разработанному Горевым плану организации школы, предусматривалось одновременное проведение 3-месячных курсов на разведывательном (12 человек) и контрразведывательном (48 человек) отделениях из расчета восемь часов в день, не считая строевой подготовки, всего около 624 часов (астрономических). Преподавание должно было быть организовано чтением лекций, проведением семинаров и практических занятий. Предметы подразделялись на общие для всей школы и специальные по отделениям. К общим предметам были отнесены следующие: политграмота, политпартии и политзадачи (100 ч); элементы военного дела (оружие, стрельба, подрывное дело) (50 ч); элементы гражданского управления страной (14 ч); правила конспирации, основы разведки и контрразведки (4 ч); организация (4 ч); основы информационной службы (30 ч) и тайнопись (20 ч).

Среди специальных дисциплин, подлежавших изучению на отделении разведки, были названы: военное дело и войсковая разведка (114 ч); агентурная разведка (110 ч); информация (60 ч); организация (6 ч); контрразведка (60 ч); противник (40 ч); запасные часы (22 ч).

Каждый слушатель должен был изучать один из европейских языков, причем предпочтение должно было быть отдано русскому, затем английскому и французскому языкам.

Главным руководителем по школе Горев видел самого себя – «Никитина». Главным руководителем по разведывательному отделению он предложил назначить Терещатова, прибывшего одним из первых в Китай в 1923 г. Проведение занятий по специальным предметам он рассчитывал поручить Михайлову и Федору (Фрэду) Михайловичу Бородину^141. По-прежнему недоставало «главрука по контрразведывательному отделению» и трех человек для преподавания специальных дисциплин.

Какая судьба постигла это, безусловно, необходимое, своевременное и здравое начинание, неизвестно. Вызывает лишь удивление предлагаемый дисбаланс слушателей на отделениях школы: 12 – на разведывательном и 48 – на контрразведывательном.

Опять же сказались приоритеты Горева. Он отмечал, что вся конттразведывательная работа в Кантоне на первых порах велась секретно под маркой разведки при гарнизоне. Ввиду ликвидации этой разведки в дальнейшем «официальной маркой» должно было стать «бюро детективов 1-го корпуса». Имелось также «…предположение Политбюро Гоминьдана по проекту Ван-Цин-Вея (Ван Цзинвэя. – Авт) организовать «политическое сыскное бюро», которое окажется полностью нашим, т. к. руководителем его намечается т. Тан-Пин-Сан…» Эти проекты так и не были реализованы. По мнению Горева, только контрразведку следует организовывать секретно, а значит – конспиративно. Странно, но свои представления о конспирации Горев не распространял на организацию и ведение разведки.

В январе 1926 г. здесь было принято «Положение о южнокитайской группе военно-политических работников», разработанное под эгидой начальника группы военных советников Н. В. Куйбышева.

Согласно положению, в состав штаба южнокитайской группы советников входил Информационно-разведывательный отдел, задачи которого были определены следующим образом:

– сбор всесторонних сведений из китайской и английской прессы о положении в Китае и, в частности, на Юге его;

– обработка сведений, поступающих от советников о состоянии НРА и армиях сопредельных государств;

– налаживание агентурной разведки в частях НРА, соседних Гуандуну провинций и в сопредельных колониях и обработка агентурных сведений;

– ведение карт боевых действий;

– статистическое и экономическое изучение Юга Китая;

– регулярная информация советников группы и военного атташе в Китае.

Информационно-разведывательный отдел, в свою очередь, подразделялся на два отделения: информационное и разведывательное. При отделе был также штат переводчиков и чертежников.

За рамками положения остался такой немаловажный вопрос: какова организация передачи собранной информации военному атташе в Пекине и руководству – в Москве? Средства связи с Москвой (радиостанция, шифровальщик, шифры) находились в руках М. М. Бородина, которыми никто, кроме него, не мог пользоваться. Что касается телеграмм, направляемых В. К. Блюхером через Бородина, то на большинство из них начальник южнокитайской группы не получал ответа. Складывалось впечатление, что телеграммы вообще не отправлялись. Только 19 мая 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило послать В. К. Блюхеру одного шифровальщика и выделить необходимые для телеграфных расходов суммы.

Положение прописывало (вернее сказать, пыталось прописать) и характер взаимоотношений начальника южнокитайской группы, который являлся одновременно и главным военным советником при национально-революционном правительстве и главном командовании НРА, с главным политическим советником: «Получая все директивные указания от военного атташе в Пекине, начальник группы по вопросам политического характера координирует свои решения с главным политическим советником при кантонском правительстве».

Судя по обмену письмами наркоминдела СССР Г. В. Чичерина с полпредом в Пекине Л. М. Караханом, примерно в конце марта 1926 г. Китайская комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) внесла изменения в «Положение о южнокитайской группе военно-политических работников» в сторону расширения прав главного военного советника. Возможно, новый вариант положения готовился под Блюхера, на повторной командировке которого в Китай настаивал Чан Кайши (Блюхер прибыл в Китай в конце мая 1926 г.); предусматривалось некоторое ограничение прав главного политического советника вмешиваться в военную работу.

Л. М. Карахан решительно возражал против тезиса о том, что начальник группы военно-политических работников имеет право самостоятельного решения чисто военных вопросов. Полпред утверждал: «нет чисто военных вопросов», поскольку они связаны с комсоставом, с взаимоотношениями генералов, коммунистов и комсостава в армии. Он настаивал на том, чтобы политический руководитель имел право вмешиваться в военную работу, давать указания на любой стадии по любому вопросу, иначе это означало бы «…отнять у политического руководителя возможность влиять и маневрировать в Кантоне». Все эти соображения являлись отражением позиции Карахана в части отношений полпреда и военного атташе в Пекине, предусматривавшей ограничение самостоятельности последнего.

Окончательный вариант положения неизвестен. Как бы то ни было, главный политический советник продолжал вмешиваться в военные дела, включая перемещение военных советников. Так, по указанию М. М. Бородина без согласования с главным военным советником В. К. Блюхером в начале января 1927 г. был снят с должности старшего советника при начальнике Главного штаба НРА генерале Ли Цзишэне М. Г. Ефремов^142 (псевдоним «Абнольд»), а на его место назначен Г. Б. Скалов (псевдоним «Синани»).

К лету 1926 г. функции информационно-разведывательного отдела в составе штаба южнокитайской группы в Кантоне сводились исключительно к информированию начальника группы и местных военных советников. Вся агентура была сосредоточена в руках спецотдела, созданного В. Е. Горевым как прототип ВЧК – ОГПУ. Связь со спецотделом (начальник «Петров») поддерживалась через начальника информационно-разведывательного отдела, который являлся одновременно заместителем начальника спецотдела.

Подобное положение разведывательного отдела на вторых ролях, никоим образом не связанного с Разведупром, не могло не оцениваться как ненормальное в силу целого ряда причин.

Во-первых, специфические задачи, стоявшие перед спецотделом, соответственно определяли и то направление, по которому он шел в подборе своей агентуры и расширении сети, сосредоточивая, конечно, свое внимание на своих вопросах (контрразведывательных) в ущерб интересам военной разведки.

Во-вторых, сама агентурная работа спецотдела протекала все время в условиях постоянного, бессистемного освещения тех или других вопросов, ежедневным фиксированием совершенно случайных слухов, в дальнейшем не проверяемых и не разрабатываемых.

К этому времени безденежье, с которым столкнулся спецотдел, привело к расформированию «подпольного китайского ЧК» и, как следствие, к свертыванию его агентурного аппарата. На базе бывшего спецотдела была создана резидентура ИНО в составе двух человек с очень ограниченным кругом вопросов, подлежащих разработкам, и еще более ограниченным числом агентов, которые никак не могли обеспечивать военную разведку необходимыми сведениями.

Часть агентуры спецотдела получил и информационно-разведывательный отдел. Это были в основном коммунисты, но они были перегружены своей непосредственной работой в армии, поэтому сбору интересовавших сведений времени уделяли мало. В военном отношении эти агенты были совершенно безграмотны. Они были не в состоянии оценить важность и срочность получаемых материалов и в конечном итоге оказались малопригодными для военной разведки.

В июне 1926 г. начальником информационно-разведывательного отдела штаба южнокитайской группы был назначен Н. А. Семенов («Алексеев»)143. Прибыв в Кантон, он приступил к ликвидации связей со старыми агентами и налаживанию новой агентурной сети.

В результате проведенной реорганизации аппарат информационно-разведывательного отдела, который в переписке с Москвой проходил как «разведотдел», а Семенов называл его «кантонской резидентурой», был сокращен до начальника, двух помощников, информатора, переводчика, чертежника и машинистки. Причем информатор в скором времени подлежал сокращению.

Свою работу, по мнению Семенова, разведотдел должен был выполнять различными путями: использованием агентурных данных, поступавших из китайских штабов; получением сведений из китайских документов и разговоров с осведомленными китайцами; получением докладов военных советников южнокитайской группы; обработкой английской и китайской прессы интересующих провинций и иностранной литературы по актуальным вопросам.

Реагируя на доклад Семенова, Центр отметил, что основной задачей, стоявшей перед разведотделом штаба южнокитайской группы в Кантоне, должно быть выяснение боеспособности «…вооруженных сил кантонского правительства и враждебных, а также союзных милитаристских группировок».

Одновременно обращалось внимание на организацию и ведение военно-политической разведки, что предполагало всестороннее освещение основных направлений внешней политики иностранных держав в Китае, их позиции по отдельным вопросам. Предписывалось также уделять сугубое внимание агентурной разработке совещаний милитаристов, их соглашений и тех военных сил противоборствующей стороны, которые могли быть использованы Кантоном.

Для выполнения этих задач, по мнению Центра необходимо было иметь постоянных агентов, которые «…постоянно вращаются в кругах, посвященных в вопросах текущей политики (соглашения между милитаристами, их планы действий на ближайшее будущее, их связь с империалистами и т. д.)».

В действительности все взвешенные предложения по организации агентурной работы и разумные замечания Центра к ним свелись в основном к получению разведывательных сведений путем личных связей, через парторганизации и советников.

Более того, Блюхер пытался подмять под себя в конце 1926 г. (в ходе противостояния уханьского правительства и Чан Кайши) резидентуру в Ханькоу, настаивая на том, чтобы ее руководитель Д. Ф. Попов стал советником по разведке при штабе НРА. Попова удалось отстоять.

Для постановки же разведки в Кантонской армии и непосредственного получения материалов о нацревармии «…был поставлен в штаб Галина, как и было решено ранее, т. Струмбис». Назначение Струмбиса (Жигура Яна Матисовича) 144 состоялось в начале 1927 г. С ним было обусловлено, что он будет поддерживать связь с Пекином через резидентуру в Ханькоу. Через Струмбиса передавалась «штабу нацревармии» информация, которой располагала пекинская резидентура.

Первые результаты были весьма многообещающими: Струмбисом был своевременно передан план ведения боевых действий Чан Кайши, а также материалы советников VI и VIII корпусов. Запоздалая заинтересованность во взаимном обмене информацией должна была создать здоровую атмосферу. Однако времени для такого сотрудничества было отмерено не много.

Отказавшись от организации агентурной работы, опираясь на аппарат военных советников как на Юге, так и на Севере Китая, руководители групп не сумели или не пожелали обобщить имевшийся в их распоряжении обширный разведывательный материал и своевременно передать его в Центр. В результате Москва пребывала в неведении относительно происходящего в Китае и плелась в хвосте событий.

9 августа 1926 г. «Яворский» – Берзин направил телеграмму в Кантон «Уральскому» – Блюхеру, что Китайская комиссия обращает его внимание на отсутствие информации о Кантоне и в этой связи обязывает Блюхера систематически информировать Москву обо всех событиях на Юге Китая. В первую очередь требовалось срочно информировать о военном и общеполитическом положении в связи с Северным походом.

24 августа телеграмма подобного содержания была отправлена и в Пекин полпреду СССР Карахану.

Таким образом, Центр, имея своих военных и политических представителей в руководстве Гоминьдана, в штабах НРА, корпусов и дивизий, не располагал информацией о происходившем на Юге Китая, отсюда и неадекватная реакция в ВКП(б) и Коминтерне сначала на Северный поход, а позднее на противостояние в национальном правительстве.

Основная беда на Юге Китая, сетовал Берзин в одной из телеграмм Лонгве, заключается в том, что военные советники, имея даже достаточное количество материалов и сведений, не могли их ни обобщить и использовать, ни передать в Москву. Для этого у них не было ни времени, ни желания, а в большинстве случаев и возможности.

Возможность добывания разведывательной информации имелась и через советских военных советников в школе Вампу.

В школе, по словам В. К. Блюхера, был создан отдел военно-политической разведки, задачей которого «….являлся учет революционного движения в армиях дружественных Гоминьдану не только в Гуандуне, но и в Среднем, и в Северном Китае, где для связи со школой устанавливались так называемые корреспондентские бюро». Этот же отдел вел разведку и наблюдение во враждебных Гоминьдану армиях. Фактическим руководителем отдела военно-политической разведки являлся коммунист Чжоу Эньлай^145, начальник политотдела школы. Однако и эта возможность получения информации в интересах Разведупра не была реализована.

В 1925–1927 гг. в Шанхае военным советником при Военном отделе (Военной комиссии) ЦК КПК работал советский разведчик А. П. Аппен под псевдонимом «А. П. Хмелев».

В Шанхай Аппен прибыл 23 ноября 1925 г. По решению, принятому в Москве, он непосредственно не подчинялся начальнику южнокитайской группы военных советников В. К. Блюхеру, поскольку являлся официальным советским работником в Китае. Военно-партийная работа КПК началась с осени 1925 г. по инициативе Москвы и в соответствии с проектом директивы в ЦК КПК под названием «Организация вооруженных сил китайской революции», подготовленной в августе 1925 г. Восточным отделом ИККИ. В директиве говорилось, что от КПК требуется очень внимательное отношение и самая упорная работа по организации вооруженных сил революции и подготовке народных масс к боям «… с иностранными империалистами и реакционными китайскими милитаристами».

В этой связи ЦК и крупнейшим местным комитетам предлагалось создать военные отделы во главе с наиболее авторитетными членами бюро этих комитетов. Работа военных отделов должна была строиться «…на началах самой строгой конспирации, как для внешнего мира, так и внутри самой партии и внутри самого аппарата В. О.». Военные отделы должны были организовывать свою деятельность по двум направлениям: «Работа по накоплению и организации собственных сил и работа по разложению и использованию сил враждебных». В части работы по накоплению собственных сил предлагалось на ближайшее время серьезнейшее внимание обратить на

организацию частей армии Гоминьдана и народных армий. Дезорганизация вражеских сил должна была быть направлена в первую очередь на разложение армия Чжан Цзолиня. Гоминьдан рассматривался как союзник КПК. Поэтому ни осенью 1925 г., ни позднее вопрос о разложении Народно-революционной армии не ставился, а вопрос о накоплении и организации собственных сил напрямую связывался с НРА.

Хотя среди функций Военного отдела и значились такие, как распространение и закрепление своего влияния во всех военных группах и группировках, и в особенности в революционных (в первую очередь в национальных армиях и в армии Гоминьдана), и организация и подготовка партийных и рабочих отрядов в наиболее важных промышленных центрах страны. Однако эти функции являлись одними из многих и были далеко не основными. Переход КПК от союза с Гоминьданом к конфронтации с ним требовал изменения задач, стоявших перед военными отделами, с вынесением на первый план такой задачи, как распространение и закрепление влияния КПК в Народно-революционной армии и проведение курса на ее разложение. Однако этого не было сделано, отсюда и беспомощность компартии Китая в последующем развитии событий.

«Хмелев» (Аппен) участвовал в подготовке трех вооруженных восстаний в Шанхае, последнее из которых 21–22 марта 1927 г. завершилось успехом. Однако в целом он в своей работе проявил пассивность, если не беспомощность.

Существование Военного отдела ЦК КПК, советником которого являлся Аппен, предполагало ведение «партийной разведки». В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 6 декабря 1926 г. в этой связи, в частности, отмечалось: «Разрешить нашим разведорганам пользоваться материалами партийной разведки там, где таковая существует (Финляндия, Германия, Китай) при условии передачи этих материалов через специального товарища по связи, назначенного ЦК данной партии». В задачу Аппена входило наладить ту самую партийную разведку, чтобы пользоваться материалами, добытыми с ее помощью. Однако организовать такую разведку в полном смысле этого слова не удалось, хотя о ее наличии было доложено в Москву.

6 мая 1927 г. он подготовил докладную записку на имя Я. К. Берзина о работе Военного отдела ЦК КПК, «о недостатках работы и перспективах на будущее». Аппен, в частности, отметил, что за период с января 1926 г. была проделана следующая работа:

– учреждены в наиболее важных пунктах Китая местные военные комиссии или уполномоченные от Военного отдела;

– оказана помощь Северной экспедиции (выпуск листовок, прокламаций и воззваний к солдатам «реакционных милитаристов и реакционного флота»; дезорганизация тыла противника путем подрыва мостов, железнодорожных путей и т. д., снабжение командования Северной экспедиции информационными материалами);

– сформированы рабочие дружины (общее количество дружинников по стране достигло 10 тыс. человек, в том числе в Шанхае – до 2 тыс. человек);

– начата работа среди вооруженных организаций «Красных пик»;

– взят курс на закрепление «партвлияния в войсках Нац-армии» («достижения в этой области не проверены»);

– установлены связи с рядом политических организаций Северной Маньчжурии и с корейской военной организацией;

– «вполне удовлетворительно поставлена информационная работа».

Информационная работа в данном случае относилась к выпуску листовок, прокламаций и т. д., но не имела ничего общего с добыванием разведывательной информации.

Довольно скромные результаты за полтора года работы, и что удивительно – никакой реакции на происшедший раскол Гоминьдана. Однако тому у Аппена были свои объяснения:

– «недостаточно внимательное отношение к военной работе партии как со стороны ЦК Киткомпартии, так и со стороны наших представителей»;

– отсутствие подготовленных и квалифицированных военных китайских работников;

– «слабый состав Военного отдела ЦК, временами доходивший до одного члена комиссии, к тому же малоопытного товарища»;

– «трудноразрешимый вопрос с вооружением как для дружинников, так и для крестьянских и партизанских отрядов, причем последние, в большинстве случаев имея вооружение, не имеют патрон[ов]»;

– «полное отсутствие средств для активной работы, например, удалось приобрести динамит, но не было машинок» (в этом случае непонятно, как можно было проводить дезорганизацию тыла противника путем подрыва мостов и т. д., о чем докладывал Аппен).

И, наконец, самое основное: «Весьма слабые проникновения в Нацармию вследствие того, что директива о проникновении в армию поздно была дана от ЦК Военному отделу».

Подобная формулировка свидетельствовала о попытке оправдать собственную безынициативность и снять с себя ответственность за провал работы в этом направлении. Недостаток квалифицированных кадров, отсутствие оружия для «дружинников» и средств для «активной работы» – подобных ограничений не знала помощь, оказываемая Советским Союзом Гоминьдану и НРА. Только военных советников в южнокитайской группе в мае 1927 г. насчитывалось 93 человека.

Казалось бы, кого как не Аппена следовало привлекать к разведывательной работе. «Вопрос этот нас тоже весьма волнует, – писал Берзин в Пекин в ноябре 1926 г. – Мы получили от него недавно письмо, в котором он указывал на свою полную оторванность и независимость от военного аппарата. Происходило это по причине особого курса, которого придерживались в этом вопросе Карахан и Войтинский, которые, как оказывается, не разрешали ему даже передавать нам информационный материал. Между тем материал у него был, и довольно интересный. Кое-что он нам сейчас прислал». Итак, материал был, а передавать «не разрешали». Весьма наивное объяснение Аппеном собственной беспомощности, а вернее, нежелания руководящего сотрудника военной разведки (последняя должность перед направлением в командировку – помощник начальника агентурного отдела Разведупра Штаба РККА) выполнять разведывательные задачи.

Тем не менее Берзин отмечал, что вопрос о связи Аппена с военной разведкой и использовании его весьма широких возможностей оставался открытым. В этой связи руководитель разведки предлагал военному атташе в Пекине Лонгве установить с Аппеном, как с нашим «старым работником», единый фронт и всецело его использовать. Предусматривалось, что Аппен, «как старый агентурщик», сможет наладить работу. Непонятная деликатность со стороны начальника IV управления Штаба РККА и члена Китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б). Ситуация требовала указаний, которым надлежало неукоснительно следовать, а не высказывания пожеланий. Развитие событий в Китае в 1927 г. перечеркнуло все эти запоздалые планы.

Глава 2

1927 год – переломный в организации и ведении военной разведки

«Только плавая, научишься плавать».

(Мао Цзэдун)

«XIII. Использование шпионов.

<…>

4. Качество, которое обеспечивает просвещенному государю и хорошему полководцу возможность вести военные действия и побеждать, – это способность предвидения.

Это предвидение не может быть получено гаданием; его нельзя построить ни по аналогии, ни путем дедуктивных рассуждений…

<…>

Знание человеческих нравов и настроений может быть получено только от других людей.

Отсюда использование шпионов, которых можно условно разделить на пять категорий: 1) местные шпионы; 2) внутренние шпионы; 3) обращенные (или обратные) шпионы;

4) обреченные шпионы; 5) уцелевшие шпионы».

Сунь-Цзы. Искусство войны

2.1. От разрыва с Чан Кайши до Кантонского восстания (март – декабрь 1927 г.)

«Не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей».

(Дэн Сяопин)

Оформление в Южном Китае двух центров, двух Гоминьданов, двух правительств и, значит, двух армий было признано руководством ВКП(б) «опасным и недопустимым».

III (Уханьский) Пленум ЦИК Гоминьдана (10–17 марта 1927 г.) принял ряд постановлений, направленных на восстановление коллегиального начала в партийном строительстве, на упрочение партийной и гражданской власти, ограничение власти военных в партии и государстве. Эти решения не были направлены исключительно против Чан Кайши. Была предпринята попытка ограничить власть военных структур. Вместе с тем под давлением КПК и М. М. Бородина были приняты решения, ограничивающие единоличную власть Чан Кайши в ЦИК Гоминьдана, – был упразднен пост председателя Постоянного комитета ЦИК, который он занимал. Чан Кайши был также освобожден от должности председателя Военного совета и заведующего Орготделом. На пленуме Коминтерну и КПК удалось совершить прорыв в части внедрения коммунистов в национальное правительство – туда было введено два коммуниста: министр сельского хозяйства и министр труда.

Решениями пленума власть Чан Кайши была ослаблена, но лишь в малой степени. Он по-прежнему оставался главнокомандующим, верные ему войска контролировали значительную часть районов Восточного Китая.

Однако сразу же после Пленума ЦИК Гоминьдана глава уханьского правительства Тань Янькай подписал (с подачи Бородина) секретный приказ об аресте Чан Кайши. При этом Тань Янькай и другие уведомили главкома телеграммой, что «идут его разоружать». И в этой ситуации Чан Кайши выглядел стороной оборонявшейся. Данное решение не соответствовало политике Москвы в отношении Чан Кайши. Это могло означать только одно: разрыв с ним был личной инициативой главного политического советника М. М. Бородина.

21-22 марта 1927 г. в Шанхае, который занимали войска милитариста Сунь Чуаньфана, началась всеобщая забастовка, а затем и вооруженное восстание, что явилось результатом политики сотрудничества КПК с Гоминьданом. Дата восстания определялась представителем Чан Кайши с учетом хода военных операций. 22 марта 1927 г. было создано временное городское правительство народных представителей. Войска НРА вступили в Шанхай 23 марта 1927 г., когда город был полностью освобожден от войск Сунь Чуаньфана собственными силами повстанцев.

Идея новой формы власти под названием «собрания народных представителей» «по советской системе» принадлежала представителям Коминтерна (Альбрехт), Профинтерна (Мандалян), КИМ (Насонов и Фокин). По их мнению, шанхайский пролетариат «…при соответствующей форме власти мог бы оказывать громаднейшее влияние на дальнейшее революционизирование всего нацправительства». Создание демократической власти напрямую связывалось советскими представителями с всеобщей забастовкой и восстанием. Именно в Шанхае, считали они, у пролетариата создаются условия «…для действительного обеспечения его гегемонии и через государственную власть, формы которой быстро были бы усвоены остальными крупными городами Китая». Фактически это была чисто умозрительная схема, в которой желаемое выдавалось за возможное.

Генерал Бай Чунси^146, командовавший гоминьдановскими войсками, приказал всем нерегулярным частям (имелись в виду в первую очередь отряды рабочей самообороны) сдать оружие, а руководству профсоюзов прекратить всеобщую забастовку в Шанхае. Части НРА начали разоружать отдельные пикеты и арестовывать их руководителей, не желавших сдавать оружие. В ответ шанхайская организация КПК и генсовет профсоюзов при деятельном участии советских представителей приняли решение о вооруженной борьбе с чанкайшистскими войсками, всеобщей забастовке и немедленном захвате концессий.

Москва была в большом затруднении относительно событий, разворачивавшихся в Шанхае, понимая, что западные державы не остановятся перед прямой интервенцией ради сохранения своих позиций в этом городе. К началу апреля 1927 г. в Шанхае насчитывалось 22,4 тыс. иностранных солдат, в том числе 16 тыс. английских, 3 тыс. американских, 2 тыс. японских и 1 тыс. французских, а также 42 военных корабля (14 японских, 13 американских, 8 британских и 7 французских). Кроме того, не было никакой уверенности, что части НРА и их командиры встанут на сторону повстанцев.

28 марта 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) по предложению Сталина, Бухарина и Карахана постановило направить директиву ЦК КПК «…о недопустимости в данную минуту общей забастовки или восстания с требованием возврата концессии».

Чан Кайши прибыл в Шанхай 26 марта 1927 г., когда город уже был освобожден повстанцами. Находясь в Шанхае, Чан Кайши игнорировал решение уханьского правительства, признавшего временное городское правительство народных представителей в качестве революционного органа власти в Шанхае, и не дал ему возможности осуществлять свои полномочия.

По свидетельству очевидцев, после взятия Шанхая не проходило и одного дня, чтобы Чан Кайши не прислал телеграммы тов. «Галину» – Блюхеру с просьбой о приезде последнего в Шанхай. В. К. Блюхер утверждал, что ехать необходимо, что Чан Кайши «… перебрасывает мостик, чтобы не рвать отношений с нами». Однако все его попытки выехать в Шанхай пресекались Бородиным.

1 апреля в Шанхай из Владивостока приехал Ван Цзин-вэй. Он возвращался из Франции через Советский Союз, где встречался с И. В. Сталиным. От этого приезда ожидали многое. И Чан Кайши все еще был открыт к компромиссу: 3 апреля 1927 г. за его подписью была отправлена телеграмма командному составу НРА, в которой он заявлял о своем подчинении Ван Цзинвэю. Считалось, что Ван Цзинвэй, авторитет которого в массах был невероятно велик, сумеет примирить Ухань с Чан Кайши, правда, на позициях Уханя. Однако этого не произошло.

А Чан Кайши все еще ждал ответа на свой ультиматум. Или хотя бы попытки урегулирования ситуации со стороны представителей Коминтерна. Бородин же, несмотря на все свои заверения, и не думал покидать Китай. Коммунисты же (не без подталкивания со стороны членов Дальбюро) вывели вооруженных рабочих на улицы Шанхая.

Речь И. В. Сталина на собрании актива московской организации ВКП(б) 5 апреля 1927 г., посвященная проблемам китайской революции, свидетельствовала о том, что даже в первой декаде апреля руководство ВКП(б) и Коминтерна не ставило вопроса о разрыве с Чан Кайши: «Чан Кайши ведет армию или нет против империалистов? Да, ведет. Что сделает Чан Кайши завтра и куда повернет, мы увидим это, а пока факт, что он ведет, он вынужден вести войска против империалистов».

7 апреля 1927 г. в Шанхае была установлена блокада генерального консульства СССР. 9 апреля Чан Кайши официально объявил военное положение в Шанхае. В этот же день был распущен старый состав Дальбюро ИККИ, и, по сути, форпост Коминтерна на Дальнем Востоке прекратил свое существование, хотя формально продолжал действовать в лице его члена – главного политического советника Бородина и находившегося еще в пути в Китай представителя ИККИ индуса Роя.

12 апреля 1927 г. противостояние Уханя с Чан Кайши достигло «критической массы» после выступления последнего, получившего название «переворот Чан Кайши». Началась полоса террора против коммунистов и активных участников восстания – рабочих. Вслед за Шанхаем перевороты были произведены и в других провинциях, контролировавшихся Чан Кайши.

Решение о несостоявшемся аресте Чан Кайши в марте 1927 г., принятое по личной инициативе Бородина, явилось одним из факторов, ускорившим выступление Чан Кайши против коммунистов и левых в Гоминьдане. Второй раз после событий 20 марта 1926 г. главную роль сыграл субъективный фактор, который в случае, когда речь идет об исключительных личностях, весьма существенно влияет на ход истории. По сути, Чан Кайши был вынужден не только разорвать отношения с уханьским правительством, но и выступить против китайских коммунистов, а значит, и порвать с Советским Союзом и Коминтерном. Разрыв с Гоминьданом был объективно подготовлен всеми действиями советской стороны и Коммунистического интернационала – запрограммированностью стратегии и тактики Коминтерна определенными, достаточно ограниченными рамками выборов конкретных решений в нестандартных и незнакомых ситуациях, что проявилось в неоправданном переносе советского опыта на совершенно чуждую китайскую почву. Разрыв с Гоминьданом, когда рекомендуемая модель революции приняла форму, несовместимую с программой и стратегией политической партии, как представляется, должен был произойти, но случился бы в другой обстановке, при других условиях и, вероятнее всего, с другими последствиями.

15 апреля 1927 г. на VII расширенном заседании Постоянного комитета ЦИК (уханьского) Гоминьдана было принято решение об исключении Чан Кайши из партии, снятии со всех постов и «наказании по закону». Однако это решение не возымело никакого действия на Чан Кайши. 18 апреля 1927 г. состоялось учреждение нового национального правительства со столицей в Нанкине во главе с Ху Ханьмином. Уханьское правительство было объявлено незаконным. Чан Кайши провозгласил верность заветам Сунь Ятсена и целям национальной революции и призвал к чистке Гоминьдана от коммунистов. Одновременно он говорил о необходимости сотрудничества с Советским Союзом. Значит, как и 20 марта 1926 г., Чан Кайши, как фигура во многом компромиссная, опять был готов пересмотреть сложившееся положение и в чем-то снова «отработать» назад. Но его уже никто не хотел рассматривать как серьезного партнера и потенциального союзника в будущем.

27 мая сотрудник IV управления П. Ю. Боровой, находившийся под прикрытием должности вице-консула генконсульства СССР в Шанхае, доложил письмом Я. К. Берзину: «Победила точка зрения Б[ородина]… В большинстве военные товарищи были и остаются против разрыва с Чан Кайши, ибо с чем мы остались после этого?» На разрыв идти вообще не следовало, отмечал Боровой, опираясь на точку зрения большинства военных советников, включая В. К. Блюхера. А надо было бы продолжать маневрировать, писал он, «…еще некоторый период, измеряющийся неделями, может быть, парой месяцев до занятия Пекина». Но эти рассуждения уже ничего не могли изменить.

Теперь милитаристским группировкам Северо-Восточного и Северного Китая противостояли два враждующих между собой центра расколовшегося национально-революционного лагеря: нанкинский, власть которого распространялась на провинции Цзянсу, Чжэцзян, Фуцзянь и Аньхой, и уханьский, территория которого включала в основном провинции Хубэй и Хунань и в меньшей степени провинцию Цзянси. Уханьское правительство до середины июня признавали и поддерживали группировки Фэн Юйсяна и Янь Сишаня в Северном Китае. Все расчеты Москвы на проведение своей политики в Китае были связаны с действиями Уханя и Фэн Юйсяна, а также с КПК, продолжавшей сотрудничество с уханьским Гоминьданом.

Существование двоевластия усиливало тенденцию к размежеванию с Коминтерном и китайскими коммунистами в уханьском Гоминьдане.

Объективно сохранение сотрудничества с коммунистами продлевало уханьскому Гоминьдану возможность получения поддержки с советской стороны. Но дни сотрудничества Коминтерна с Гоминьданом были сочтены. В политике Коминтерна по-прежнему сохранялась установка на поддержку левых и борьбу с правыми, на «демократизацию» политической системы на местах силами общественных движений на данном революционном этапе и т. д.

Второй же такой фигуры, как Чан Кайши, которая могла бы попытаться внести коррективы в советский курс или временно согласиться с ним, пойти на компромисс и заставить принять его во имя продолжения сотрудничества с Советским Союзом, в уханьском Гоминьдане и правительстве не было.

Ван Цзинвэй, на которого в Советском Союзе возлагали большие надежды, на эту роль не подходил. В Ухане он стал председателем национального правительства. Однако, несмотря на всю свою популярность и тот факт, что на протяжении многих лет он занимал первые посты в государстве и партии, Ван Цзинвэй никогда не был истинным лидером и последовательным борцом. Скорее он был инертной личностью, пасовавшей при первых же трудностях, и использовался заинтересованными лицами в качестве прикрытия в своих комбинациях.

В апреле с предложением о поиске соглашения с Чан Кай-ши выступил генеральный консул в Шанхае Ф. В. Линде.

27 апреля Политбюро ЦК ВКП(б) отреагировало на рекомендацию генконсула и сообщило о своем решении по поводу советников в ставке Чан Кайши и верных ему частях: «…2) Ваше предложение о соглашении между Ханькоу и Чан Кайши считаем политически вредным. 3) Советники считаются прикомандированными к национальному правительству в Ханькоу, куда они и должны направиться за указаниями. Ваше вмешательство считаем ненужным». Тем самым фактически прерывались связи Коминтерна и Москвы с той частью Гоминьдана, которая примкнула к нанкинскому правительству. Одновременно отвергалась в принципе возможность урегулирования отношений с Чан Кайши. Остается напомнить, что Ханькоу, равно как Ханьян и Учан, составляли трехградье Уханя, поэтому в равной степени использовались словосочетания «национальное правительство в Ухани» и «национальное правительство в Ханькоу».

Чан Кайши, утвердившись на Нижней Янцзы, зажал Ухань в кольце блокады. Туда не пропускались даже уголь и медикаменты. Было прервано и большинство торговых связей с другими районами. Непосильным бременем для Уханя стало огромное количество войск на подконтрольной ему территории. Ухань мучительно искал выход из положения. И таким выходом представлялось продолжение Северного похода, одной из целей которого считалось вырваться за пределы Хубэя. В конце апреля 1927 г. войска уханьской группировки начали поход на Север Китая через провинцию Хэнань, рассчитывая тем самым убить двух зайцев: разбить Чжан Цзолиня и вывести в Хэнань Фэн Юйсяна.

Одновременно на Север Китая двинулась и нанкинская группировка. Цель ее операции состояла в том, чтобы овладеть провинцией Шаньдун.

В мае 1927 г. в Ухане была созвана Тихоокеанская конференция профсоюзов. На ней было отмечено, что национальная революция в Китае является ближайшей ступенью к мировой революции и тесно связана с интересами пролетариата всего мира, что китайский пролетариат должен выполнить свой долг для успеха китайской и мировой революции.

Левые гоминьдановцы и до 12 апреля не возражали против опоры на массовое рабоче-крестьянское движение, чтобы не быть игрушкой в руках гоминьдановского генералитета. В этом, вероятно, прежде всего и заключалось политическое различие между гоминьдановскими течениями, которые персонифицировались Ван Цзинвэем и Чан Кайши. Однако реальная политическая ситуация в Ухане поставила их перед трудным выбором. С одной стороны, рабочее движение оказалось бессильным перед выступлениями правых в Шанхае, Кантоне и других городах, а крестьянское движение, кроме Хунани и Хубэя, – разгромленным гоминьдановскими войсками. Расчеты на развертывание аграрной революции – взрыв спонтанной борьбы крестьян за землю – и создание на этой основе собственных вооруженных сил отчетливо отразили стремление перенести на Китай опыт российских революций, опыт большевиков периода Гражданской войны. Руководители и идеологи Коминтерна не сознавали, что особенности социальной структуры, землевладения и землепользования в китайской деревне делают здесь невозможной аграрную революцию по российскому образцу.

Тем временем рост рабочего и крестьянского движения, инициированный коммунистами на территории, которую контролировало уханьское правительство, сопровождался различного рода эксцессами – самочинными действиями рабочих пикетов и профсоюзов, захватами земли и имущества, в том числе собственности солдат и офицеров уханьской армии, самосудами над представителями деревенских верхов. Все это лишало уханьский Гоминьдан поддержки большинства генералитета НРА (и не только генералитета, но и части офицеров и солдат), делая тем самым Ван Цзинвэя и его сторонников бессильными перед угрозой со стороны Чан Кайши.

И уханьский Гоминьдан действительно сделал выбор. В середине мая на территории уханьского правительства началась полоса военных мятежей, сопровождавшихся арестами и требованиями изгнания коммунистов, разгоном и подавлением профсоюзов и крестьянских организаций. По существу, между двумя националистическими центрами, находившимися в Ухане и Нанкине, не существовало большой разницы. Левизна Уханя носила поверхностный характер, поскольку господствовавшее положение в нем занимали милитаристские элементы, власть которых постоянно росла, делая отчетливой тенденцию к примирению с Чан Кайши.

30 мая 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение направить «тт. Бородину, Рою и Люксу (О. Ю. Пличе, генконсул СССР в Ханькоу. – Авт)» телеграмму, в которой китайским коммунистам предлагалось принять решительные меры, чтобы избежать поражения: «Первое. Без аграрной революции победа невозможна… С эксцессами нужно бороться, но не войсками, а через крестсоюзы. Мы решительно стоим за фактическое взятие земли снизу… Второе. Необходимы уступки ремесленникам, торговцам, мелким землевладельцам. Союз с этими слоями необходим. Конфисковать нужно землю только у крупных и средних землевладельцев. Землю офицеров и солдат не трогать. Если обстановка требует, можно пока не конфисковывать землю средних землевладельцев. Третье. Надо вовлечь в ЦИК Гоминьдана побольше новых крестьян и рабочих лидеров снизу. Их смелый голос сделает стариков решительными или выведет их в тираж. Четвертое. Надо ликвидировать зависимость от ненадежных генералов. Мобилизуйте тысяч двадцать коммунистов, добавьте тысяч 50 революционных рабочих и крестьян из Хунани – Хубэя, составьте несколько новых корпусов, используйте курсантов школы для комсостава и организуйте, пока не поздно, свою надежную армию. Пятое. Организуйте реввоентрибунал во главе с видными гоминьдановцами, не коммунистами. Наказывайте офицеров, поддерживающих связь с Чан Кайши или натравливающих солдат на народ, на рабочих и крестьян. Нельзя заниматься только уговариванием. Пора начать действовать. Надо карать мерзавцев.» Оговорки, сделанные в части категорий лиц, у которых земля не должна конфисковываться, свидетельствовали о многочисленных нарушениях в этой части.

Частичное признание работниками ИККИ и КПК непонимания ситуации в китайской деревне, наличия ряда «трудных проблем» в решении аграрного вопроса в Китае, существование специфики социальной структуры китайского крестьянства нашло свое подтверждение только год спустя – в июне – июле 1928 г. на VI съезде КПК, состоявшемся в Москве, и только в выступлении Н. И. Бухарина, а не в решениях съезда. В своем выступлении пока еще один из руководителей Коминтерна Бухарин специально остановился на проблеме, связанной с отсутствием во многих районах Китая собственных помещичьих хозяйств и наличием огромной массы безземельной бедноты, люмпенов, бывших и настоящих солдат. В этих условиях в результате уравнительного передела и наделения землей всех желающих ее получить, говорил Н. И. Бухарин, может получиться так, что после революции в среднем на душу крестьянин будет иметь меньше земли, чем ранее. Н. И. Бухарин считал, что такого положения вещей нужно избегнуть, так как в противном случае «…крестьянина, который мало что выиграл от революции в смысле земли», не удастся сделать ее активным участником и защитником. Готовых решений, признал Н. И. Бухарин, у него нет. После победы революции, говорил Н. И. Бухарин, следует организовать крупномасштабные общественные работы – промышленное и дорожное строительство и т. п., чтобы обеспечить работой массу безземельных. Но что следовало делать в ходе развертывания борьбы за землю до победы революции?

Единственным козырем в руках новой власти, по Бухарину, могла в этих условиях быть ссылка на то, что крестьянин, несмотря на уменьшение количества земли, будет жить лучше, так как будет платить гораздо меньшие налоги. Но этот аргумент, видимо, и самому Н. И. Бухарину представлялся весьма слабым. «При всех условиях, – заключал он свои размышления по этому поводу, – считаю своим долгом обратить ваше внимание на то, чтобы не выставлять легкомысленно таких требований, которые повели бы к большему, еще большему измельчанию земли на круг».

Что-то очень похожее уже предлагал в свое время Сунь Ят-сен: «…Уравнение прав на землю, т. е. проведение постепенной национализации земли», путем выкупа помещичьей земли государством с последующей ее арендой крестьянами, широкое железнодорожное и шоссейное строительство и т. д.

Навеянные опытом большевиков представления о возможности в короткие сроки создать собственные вооруженные силы из революционных рабочих и крестьян не учитывали особые трудности в Китае на пути формирования таких частей. В Китае было традиционно негативное отношение населения к военной службе. У подавляющей массы китайцев отсутствовали навыки владения даже простейшим огнестрельным оружием. Нереальным было и разложение наемных милитаристских армий по русскому образцу – путем противопоставления солдат офицерам.

Для создания собственных и надежных крупных воинских частей, способных противостоять профессиональным наемным армиям, нужно было то, чем в блокированном и контролировавшемся военными Ухане КПК в достаточной степени не располагала, – костяк командных кадров, материальные средства, оружие и время.

Представителям Коминтерна в Китае и ЦК КПК давались инструкции, направленные фактически на осуществление государственного переворота в Ухане, хотя по-прежнему не снимался тезис о поддержке уханьского Гоминьдана.

Между тем на заседаниях Политбюро ЦК КПК 6 и 7 июня 1927 г. генеральный секретарь ЦК КПК Чэнь Дусю отверг указание Москвы по китайскому вопросу. Он заявил, что крестьянское движение в Китае еще не набрало должной силы, что единый антикоммунистический фронт реакционных сил еще не сформировался и поэтому не следует торопиться с решением аграрного вопроса. Указание Коминтерна о создании коммунистами собственных вооруженных сил Чэнь Дусю назвал утопией, равно как и предложение об учреждении военно-революционных трибуналов. К началу 1927 г. в КПК было уже около 25 тыс. членов, причем более половины составляли рабочие. Однако преобладающее большинство ее членов лишь недавно приобщилось к политической борьбе и было мало знакомо с коммунистическми идеями. Костяк профессиональных революционеров был малочислен, связи руководящего ядра партии с низовыми местными организациями слабы.

Представитель Исполкома Коминтерна М. Н. Рой, находившийся в Ухане, самовольно ознакомил Ван Цзинвэя, собиравшегося на встречу с Фэн Юйсяном в Чжэнчжоу, с текстом конфиденциальной телеграммы. Ван Цзинвэй, в свою очередь, в последующем сообщил о содержании телеграммы Фэн Юйсяну, а затем и Чан Кайши.

Указания Коминтерна дали Ван Цзинвэю официальный предлог для разрыва уханьского правительства с КПК и, как следствие такого шага, для разрыва с Коминтерном и Советским Союзом.

В начале июня уханьские войска ценой больших потерь вышли в Хэнань и соединились с частями Фэн Юйсяна. Войскам Чжан Цзолиня было нанесено серьезное поражение. Для похода на Нанкин Ухань запросил еще 15 млн рублей.

19 июня 1927 г. Фэн Юйсян встретился с Чан Кайши. В результате переговоров были достигнуты следующие договоренности: М. М. Бородин должен был покинуть Китай; члены ЦИК Гоминьдана в Ухане должны были присоединиться к ЦИК Гоминьдана в Нанкине, а тем, кто отказывался от этого шага, разрешалось взять «отпуск» и выехать за границу; Тан Шэнчжи со своими войсками должен был перейти под командование Чан Кайши. После перехода Фэн Юйсяна на сторону Чан Кайши военно-политическая обстановка в противостоянии Уханя Нанкину резко изменилась в пользу Нанкина. Размежевание происходило и внутри руководства уханьского Гоминьдана. Однако Москва все еще питала иллюзии, связанные с Ван Цзинвэем, и была готова к финансовым вливаниям в Ухань.

2 9 июня 1927 г. в Ухань был выслан миллион американских долларов, еще 500 тыс. долларов США предусматривалось направить «на днях». Но принятые вскоре – в первой половине июля 1927 г. – постановления Политбюро ЦК ВКП(б) и ИККИ положили конец надеждам, связанным с уханьским правительством и практически с уханьским Гоминьданом. В этих документах говорилось, что Ухань становится контрреволюционной силой, что верхушка Гоминьдана прикрывает контрреволюцию.

Во всех документах той эпохи и в последующем период с 1925 по 1927 г. обозначен как национальная революция. Начало революции предлагается отсчитывать от событий 30 мая 1925 г. – расстрела английской полицией демонстрантов в Шанхае. Логичнее, если уж появляется желание найти точку отсчета, начало революции вести от 1 июля 1925 г., когда в Кантоне было провозглашено создание национального правительства Китайской Республики, которое объявило о приверженности трем принципам Сунь Ятсена. Определять же завершение национально-освободительной революции декабрем 1927 года, когда шли «арьергардные бои национальной революции», которые будто бы привели только к временному поражению демократических сил, или же «восстановление национальной государственности как важнейшего рычага национально-освободительной революции» некорректно. К тому же «арьергардные бои» и «восстановление государственности» – вещи не одного порядка. Более того, общеизвестно, что восстановление китайской государственности произошло не в 1927 г., а в конце 1928 г., и было оно далеко не полным и отчасти формальным, так как борьба за объединение страны продолжалась потом еще долгие годы.

Возникает резонный вопрос: насколько вообще корректен подобный термин – «национальная революция 1925–1927 гг.» – для обозначения характера тех событий? А почему не этап в гражданской войне, которая, преследуя цель объединения страны, сотрясала Китай до 1925 г. и продолжала потрясать страну после 1927 г. и завершилась фактическим объединением Китая значительно позднее?

Несомненно одно: именно в эти годы (1925–1927) при непосредственном участии Советского Союза было положено начало формированию двух непримиримых идейно-политических течений – «националистического» и «коммунистического», смертельная борьба между которыми фактически отодвигала на второй план задачи завершения национального освобождения и обновления Китая.

15 июля 1927 г. ЦИК Гоминьдана принял решение о прекращении сотрудничества с КПК. Уханьский Гоминьдан объявлял неприемлемым взятый коммунистами курс на конфискацию помещичьих земель «без приказа национального правительства», на создание революционной армии из рабочих и крестьян, на внедрение коммунистов в руководящие органы Гоминьдана и на изменение организационной структуры Гоминьдана. КПК вынуждена была уйти в подполье.

Политические катаклизмы сопровождались сменой руководства КПК, проведенной в середине июля по требованию Москвы. С поста генерального секретаря ЦК КПК был снят Чэнь Дусю и ряд китайских руководящих товарищей. Был образован Постоянный комитет временного Политбюро ЦК КПК в составе пяти человек: Цюй Цюбо^147 (генсек ЦК КПК), Чжан Го-тао, Чжоу Эньлай, Чжан Тайлэй^148 и Ли Лисань^149. Была проведена и замена представителя Коминтерна – проштрафившегося индуса М. Роя («отозван лишь ввиду одной организационной ошибки») заменил В. Ломинадзе, настроенный и действовавший в духе наступательной тактики. Новое руководство КПК отказалось от тактики политического маневра и предприняло отчаянную попытку контрнаступления на Гоминьдан.

21 июля Политбюро ЦК ЦКП(б) постановило «предложить» Блюхеру «сжечь свой архив» и сообщить мнение о способах и формах отзыва «наших советников в армии Уханя» в связи с нецелесообразностью продолжения их дальнейшей работы.

Спустя пять дней члены ЦК КПК приняли решение об организации восстания верных, как считалось, компартии частей НРА в Наньчане. Утром 1 августа 1927 г. части под командованием Е Тина, Хэ Луна и других военачальников, находившихся под началом Чжан Факуя^150, командира 4-го корпуса, ставшего командующим фронтом, начали вооруженное выступление. На сей раз речь шла о разрыве с левым уханьским правительством. Сам Чжан Факуй на такой шаг не отважился. Повстанцы объявили о создании Революционного комитета Гоминьдана, большинство которого составляли коммунисты. Восстание не привело, однако, к созданию центра революционной борьбы, как на это рассчитывали. С севера на Наньчан шли войска Чжу Пэйдэ. Следовало принимать экстренные меры. И в этой ситуации восставшие провозгласили верность революционным заветам Сунь Ятсена, стремление вернуться в провинцию Гуандун, возродить революционную базу и подготовить новый Северный поход. Наряду с этим они выдвинули лозунги аграрной революции и создания органов крестьянской власти, практически предусматривая конфискацию земель крупных землевладельцев. Предполагалось под этими лозунгами поднять крестьянские восстания по пути следования в Гуандун и прийти в Кантон на волне крестьянского движения, на волне аграрной революции. 5 августа повстанческая армия (12–14 тыс. человек) ушла из Наньчана в направлении на юго-восток – на Сватоу.

Еще 29 июля, т. е. накануне Наньчанского восстания, Политбюро ЦК ВКП(б) своим постановлением предложило Блюхеру «захворать». Последний, в свою очередь, отдал распоряжение военным советникам никакого участия в восстании не принимать. Одновременно Политбюро, опираясь на донесения главного военного советника, поощряло дальнейшее продвижение армии в Гуандун, на старую революционную базу Об этом свидетельствует постановление инстанции от 5 августа 1927 г. послать Блюхеру телеграмму, в которой предписывалось сообщить: «Все Ваши советы [на]счет Сватоу и прочее считаем правильными». Трудно сказать, кому первоначально принадлежала идея движения на Сватоу – китайским коммунистам или Блюхеру. В связи с начатым движением повстанцев на Юг Китая Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление от 11 августа «…считать необходимым удовлетворить заявку т. Уральского (В. К. Блюхера. – Авт.), исходя из расчета снабжения примерно одного корпуса». Однако времени на это отпущено не было.

14 сентября 1927 г. в Москве в IV управлении Штаба РККА было проведено совещание «по разбору Наньчанского восстания». Среди участников совещания в его стенограмме значились вчерашние военные советники в Китае, вернувшиеся на родину: В. Е. Горев, М. М. Чхеидзе, А. Н. Черников, И. И. Василевич, Е. В. Тесленко 151, И. Я. Зенек^152, Г. Б. Скалов, К. Я. Волдин, С. С. Чекин (Сергеев), А. Н. Грэй, И. К. Мамаев, М. Г. Ефремов, В. П. Рогачев. Председательствовал на собрании помощник начальника 4-го отдела IV управления Штаба РККА Мамаев.

С основным докладом выступил Горев. Мнение большинства выступавших выразил Скалов, который отметил, «…что быстрое продвижение этой группы в район Сватоу не означает, что группа сильна, а означает, что противник не считает выгодным этот момент, чтобы начать операции». «Эта группа ушла, примерно, с 12 000 винтовок, – отмечал Скалов. – Конечно, завоевать Гуандун с таким количеством довольно рискованно. Для этого нужно намного усилить материальную базу. Таким образом, перспектива нашего ура-завоевательного движения совершенно не обоснована, и здесь нужно быть очень осторожными».

Совещание вместе с тем показало разброс в оценках как сил восставших, так и сил противника, в расстановке которых у бывших советников ясности не было. Различия также возникли и в оценке личностей руководителей восстания Е Тина и Хэ Луна – бандиты или партизаны (или это одно и то же), и насколько на них можно рассчитывать. В целом же военные советники, в равной степени как и представители Коминтерна, в августе 1927 г. оказались за бортом происходивших событий. Они не только не смогли воспрепятствовать авантюре, предпринятой по призыву КПК, которая привела к истреблению коммунистических кадров в войсках НРА, но и поддержали ее, по крайней мере в лице главного военного советника В. К. Блюхера, который даже поднял перед Москвой вопрос о материальном снабжении восставших. Опять-таки сказалась неадекватная оценка обстановки, исходившая из дефицита информации.

Отдельные разрозненные, потрепанные в боях воинские части дошли из Наньчана до Сватоу, где и были в 10-х числах октября окончательно разбиты. В походе «наньчанцев», вплоть до Сватоу, принимал участие М. Ф. Куманин, советник 20-го корпуса Хэ Луна.

14 октября Р М. Хитаров, представитель Исполкома КИМ в Китае, писал в Москву: «Под Сватоу нас разбили, разбили так основательно, что армия, на которую мы возлагали столько надежд, перестала существовать, если не считать несколько разрозненных отрядов. Причины? Их много: противник оказался сильнее и умнее, чем ожидали; армия была уставшая и голодная; руководство ее в военном отношении было достаточно бесталанным; и, наконец, мы не сумели, не успели поднять крестьянство в достаточной степени, чтобы оно смогло встать защитной стеной вокруг армии».

Главный просчет оказался в оценке готовности крестьянства к аграрной революции, не говоря уже о понимании общей ситуации в стране.

Общая антикоммунистическая настроенность гоминьдановских лидеров и гоминьдановского генералитета оказалась недостаточной базой для подлинного политического единства. Казалось бы, разрыв с китайскими коммунистами и стоявшими за ними Советским Союзом и Коминтерном с их неприемлемыми рецептами революции должен был устранить постоянный источник раздражения между Уханем и Нанкином и открыть путь к объединению враждующих сторон. Причем, как представлялось, существовало только два полюса: один группируется вокруг Чан Кайши, другой – вокруг Ван

Цзинвэя и Тан Шэнчжи, случайно и ненадолго оказавшихся в одном лагере. Однако обстановка в Китае оказалась многополярной. И с уходом советских военных и политических специалистов, которые, как выяснилось, выступали в том числе и в роли стабилизирующего, сдерживающего фактора в Южном и Центральном Китае, эта обстановка мгновенно проявилась, положив начало длительной полосе милитаристских междоусобиц и непрекращающихся раздоров в самом Гоминьдане.

Прежде всего заявила о себе крупнейшая (помимо уханьской и нанкинской) гуансийская региональная военно-политическая группировка Гоминьдана во главе с генералом Ли Цзунжэнь^153, которая контролировала Гуандун. К ней примыкали также генералы Бай Чунси и Ли Цзишэнь^154. И гуансийцы, и уханьцы добивались ограничения власти Чан Кайши. Гоминьдановские генералы проявляли самостоятельность и в других провинциях. Все эти группировки имели в целом общую и достаточно аморфную социальную базу, однако некоторые политические различия и в большей степени личные амбиции вели к острой межгрупповой борьбе. Учитывая, что Гоминьдан пытался продолжать Северный поход и вел войну с северными милитаристами, в стране сложилось положение «война всех со всеми».

В июне 1927 г. Чжан Цзолинь объявил об образовании военного правительства в Пекине и провозгласил себя «генералиссимусом всех сухопутных и морских сил Китая». Принципы политики Чжан Цзолиня в отношении иностранных держав были особо объявлены в Манифесте о международных отношениях, в котором Чжан Цзолинь заявлял, в частности, следующее: «Я хочу, чтобы Китай занимал место в семье наций, на которое он имеет право в силу масштабов его территории, его населения и ресурсов. Я хочу, чтобы суверенитет Китая уважался другими нациями. Неравноправные договоры должны исчезнуть навсегда и должны быть заменены другими, которые лучше соответствуют современной обстановке. Я не вижу причин к тому, чтобы эти вопросы не могли быть урегулированы мирным путем на мирной конференции… Мы, китайцы Северного Китая, являемся такими же националистами, как наши южные соотечественники. На самом деле мы являемся ими гораздо больше, ибо наша политика в следующем: Китай – китайцам, но не Китай – красным».

Таким образом, Чжан Цзолинь адаптировал в своей политике опыт национальной революции. Под флагом национализма Чжан Цзолинь проводил и кампанию борьбы против коммунизма. Его программа как во внутренней, так и во внешней политике обнаружила значительное влияние программы Гоминьдана. Национализм Чжан Цзолиня являлся также и тактическим средством для достижения мира с Чан Кайши.

Вскоре после образования военного правительства Чжан Цзолинь издал указ о прекращении военных действий и восстановлении мира. Одновременно в циркулярной телеграмме он впервые заявлял о единстве своих взглядов с «народными принципами» Сунь Ятсена, объявляя себя продолжателем его дела, а свою антикоммунистическую кампанию – последовательным завершением этого дела. Принимая «три народных принципа», Чжан Цзолинь предупреждал, что они ни в коем смысле не могут быть идентифицированы с коммунизмом, и это было его главным условием урегулирования отношений с Чан Каши.

Однако Чан Кайши не принял условий мира с Чжан Цзо-линем, так как ни с кем не собирался делить власть и не сомневался в своей победе.

Гоминьдановские генералы настаивали на полном примирении Чан Кайши с уханьским правительством и на совместном отпоре северянам. В этой ситуации Чан Кайши 12 августа 1927 г. демонстративно подал в отставку с поста главкома и уехал в Японию устраивать свои личные дела. Выражать свой протест отъездом было любимой манерой Чан Кайши (и не только, достаточно вспомнить Ван Цзинвэя). Все зависело лишь от сроков отсутствия.

В Японии в то время находилась невеста Чан Кайши, сестра вдовы Сунь Ятсена – Сун Мэйлин^155, представительница влиятельной в Китае семьи Сун. Все четверо детей (сестры Айлин, Цинлин и Мэйлин и брат Цзывэнь) основателя семьи Суна Чарльза, составившего состояние на торговле Библией, получили образование в США.

Старшая сестра, Сун Айлин, помогала Сунь Ятсену в работе в качестве секретаря. Сунь Ятсен, по словам современников, был натурой очень романтичной. Пребывая изо дня в день в обществе Айлин, он почувствовал привязанность к своей секретарше. И настал день, когда доктор попросил у Суна Чарльза руки его дочери. Сунь был женат и имел несколько детей, но утверждал, что добьется развода без проблем. Однако ему отказали, и Айлин прекратила встречи с Сунь Ятсеном. Вскоре она дала согласие на брак с молодым бизнесменом Кун Сянси, ставшим впоследствии крупным шэньсийским финансистом. Его семья имела отдаленное отношение к клану самого Конфуция.

Сун Цинлин^156 заняла место своей сестры в качестве секретаря у Сунь Ятсена. Он стал для нее кумиром, когда она была еще совсем маленькой. Будучи в США, Цинлин много слышала от своих родителей о Сунь Ятсене. Революция 1911 г. наполнила ее гордостью от сознания того, что она знакома с известным китайским революционером, и она ощутила страстную потребность служить ему. На сей раз Сунь Ятсен развелся, и Сун Цинлин стала его спутницей на всю оставшуюся жизнь, пропагандистом и наследницей его идей. Все члены семьи Сун приняли кандидатуру нового члена клана – Чан Кайши. Все, кроме Сун Цинлин.

Ее младшая сестра – Сун Мэйлин, невеста Чан Кайши, как утверждают биографы, выделялась среди своих сестер большой самостоятельностью, легко входила в контакт с окружающими, постоянно увлекалась новыми веяниями. За время пребывания в США она настолько американизировалась, что это позволило ей сказать: «Единственное восточное, чем я обладаю, это мое лицо». Мэйлин блистала в высшем свете Шанхая. Окружающие обращали внимание на высокий уровень ее образования и модные наряды. Ее расположения добивалась толпа нетерпеливых и настойчивых поклонников.

Брат Сун Цинлин – Сун Цзывэнь^157 являлся видным гоминьдановцем; в разное время он занимал в правительстве ответственные посты.

1 декабря 1927 г. Чан Кайши отпраздновал в Шанхае свадьбу с Сун Мэйлин, причем обряд бракосочетания был совершен в соответствии с христианскими традициями, которых придерживалась семья Сун, а затем повторен в традиционном китайском обряде. Это был третий брак гоминьдановского лидера. Женитьба на Сун Мэйлин укрепила позиции Чан Кай-ши не только в Гоминьдане, но и в Китае в целом. А связи семьи Суна Чарльза открывали двери на Запад, сулили поддержку и помощь со стороны крупного китайского бизнеса.

После разрыва с Советским Союзом и Коминтерном только три члена уханьского правительства решили покинуть Китай, и только эти трое могли по праву называться левыми гоминьдановцами в правительстве Уханя. Это были Сун Цин-лин, вдова Сунь Ятсена, Чэнь Южэнь (Евгений Чэнь)158 и Дэн Яньда^159.

Вслед за уходом Чан Кайши с политической арены между Нанкином и Уханем начались усиленные переговоры об объединении обеих группировок. Однако только во второй половине сентября было создано новое национальное правительство, которое без Чан Кайши просуществовало, правда, недолго. В сентябре 1927 г. против Нанкина начал военные действия контролировавший войска уханьской группировки генерал Тэн Шэнчжи. Его наступление удалось остановить только в ноябре, вынудив Тэн Шэнчжи бежать в Японию. Контроль над Уханем перешел в руки лидера гуансийской группировки Ли Цзишэня.

В ноябре – декабре вооруженную борьбу за контроль над провинцией Гуандун и ее столицей против гуансийских войск Ли Цзишэня и Хуан Шаосюна^160 вели гуандунские генералы Чжан Факуй и Хуан Цисян^161 (поддержанные Ван Цзинвэем, они захватили власть в Кантоне 17 ноября 1927 г.).

Взаимное ослабление соперничавших друг с другом милитаристских группировок в Гуандуне породило миф о легкости и успешности совершения восстания в Кантоне и установления там советской власти.

Следуя этому мифу, Политбюро ЦК ВКП(б) санкционировало предлагавшийся представителем ИККИ в Китае Г Нейманом^162 план восстания, считая, что в Китае сохраняется «непосредственная революционная ситуация» и «революционный подъем».

Эти установки питали путчистские взгляды и настроения, охватившие большинство руководства КПК. В свою очередь, представители ИККИ черпали в этих настроениях и соответствующих оценках китайских лидеров, чьей информацией они по преимуществу располагали, аргументы в пользу таких оценок ситуации и рекомендаций по тактике действий КПК.

Подобные взгляды разделяли далеко не все советские представители в Китае. 29 ноября 1927 г. генконсул СССР в Кантоне Б. А. Похвалинский^163 (в 1932 г. – начальник сектора

2-го отдела IV управления Штаба РККА) докладывал Л. М. Карахану: «Курс на немедленное восстание ошибочен, ибо на захват и организацию власти в Кантоне сил у партии нет. Попытка же восстания может привести, кроме бесцельной резни, только к ликвидации теперешних переворотчиков (имелась в виду группировка Ван Цзинвэя – Чжан Факуя. – Авт), которая, несмотря на свою реакционность, является обособленной группой в Гоминьдане, судьба которых и так сомнительна в борьбе против стягивающегося вокруг них гуансийского кольца».

11 декабря в Кантоне началось восстание рабочих, к которым присоединились солдаты учебного полка. На следующий день весь город был в руках повстанцев. Созданное народное правительство Кантона (Совет народных комиссаров) во главе с коммунистом Су Чжаочжэнем^164 приняло декреты об аннулировании неравноправных договоров, о безвозмездной передаче крестьянам помещичьей земли, введении 8-часового рабочего дня, создании из рабочих дружин частей Красной армии.

В момент восстания произошло то, что происходило всегда в подобных случаях: противоборствовавшие стороны временно объединились – Ли Цзишэнь прекратил боевые действия против Чжан Факуя и направил части подчиненного ему генерала Ли Фулиня, против восставшего города. То же сделал и Чжан Факуй, повернув часть своих войск на Кантон. 13 декабря войска Ли Фулиня, переброшенные на судах под английским флагом, захватили столицу Гуандуна. Началась кровавая расправа над восставшими. В течение трех дней было казнено семь тысяч человек.

Часть повстанцев сумела уйти из города и соединилась с партизанскими отрядами.

Необходимость консолидации сил для противостояния и продолжения борьбы с северными милитаристами побудила лидеров Гоминьдана пойти на компромисс для создания дееспособного правительства и военного командования. После переговоров с лидерами различных группировок, проведенных в декабре 1927 г., Чан Кайши вновь занял в январе 1928 г. пост главкома НРА и председателя Военного совета.

Так ли был неизбежен разрыв с Гоминьданом? Чан Кайши являл собой противоположность генералам-милитаристам, он был партийным генералом, главнокомандующим армией, ядро которой было создано с помощью советских инструкторов и на советские деньги. Военные и политические специалисты, советская помощь были не просто нужны Чан Кайши, а жизненно необходимы. Он же был вынужден от всего этого отказаться, как представляется, не только из-за идеологических мотивов, но и из-за того, что ему не оставили, как он совершенно справедливо полагал, другого выхода. Чан Кайши не предвидел всех последствий такого шага, да и просчитать их было тогда невозможно.

А последствия эти таковы: многолетняя кровопролитная гражданская война все с теми же врагами, которые время от времени становились союзниками, – с бывшими попутчиками по Северной экспедиции, с бывшими соратниками по Гоминьдану и, наконец, с бывшими боевыми товарищами – китайскими коммунистами, создавшими Красную армию в освобожденных районах.

Благодаря той помощи, которую в течение нескольких лет оказывали Советский Союз и Коминтерн Южному Китаю в различных областях партийного, военного и государственного строительства, а в последующем – политической и финансовой поддержке Америки, заменившей СССР, Чан Кайши оказался «на плаву». Нанкинское правительство стало правопреемником пекинского, получив право выступать в этом качестве на мировой арене, но никак не в своей стране. А Чан Кайши всю свою ненависть обратил на КПК и китайскую Красную армию, на Советский Союз. В первой половине 30-х годов во имя уничтожения коммунистов он готов был смотреть сквозь пальцы на японскую агрессию. Чан Кайши не сумел выступить в качестве компромиссной фигуры, примирителем и объединителем враждовавших группировок. Ему так и не удалось добиться ликвидации политического хаоса в стране, прекращения «войны всех со всеми».

И именно поэтому десять лет спустя Чан Кайши вынужден был пойти на долгие и трудные переговоры о создании единого антияпонского национального фронта с участием коммунистов. Среди тех, кто выступал инициаторами создания антияпонского фронта либо был его противником, были все те же знакомые персоналии. На III Пленуме ЦИК Гоминьдана (открылся 15 февраля 1937 г.) группа членов ЦИК, среди них Сун Цинлин (вдова Сунь Ятсена), Сунь Фо^165 (сын Сунь Ятсена), Фэн Юйсян, внесли проект резолюции «О восстановлении трех основных политических установок Сунь Ятсена: союз с Россией, сотрудничество с КПК и поддержка крестьян и рабочих». Ван Цзинвэй и его сторонники выступили за принятие резолюции, требовавшей подавления коммунистов.

Именно создание национального антияпонского фронта и отказ Чан Кайши по целому ряду причин заключить мирный договор с Японией в 1941 г. способствовали тому, что Япония не напала на Советский Союз ни летом, ни осенью 1941 г., ни в следующие два года, как этого от Страны восходящего солнца добивалась Германия. А значит, невзирая на разрыв в 1927 г. с Чан Кайши и Гоминьданом, все усилия советских военных и политических советников, финансовая и материальная помощь СССР были ненапрасны.

2.2. Денежная система Китая. «Цена испанского доллара доходила до 1,4 мексиканского»

В рассматриваемый период (20-30-е гг. ХХ в.) единой денежной системы в Китае не существовало. Денежное обращение Китая основывалось на валюте-металле – серебро как таковое, медная и серебряная монета (национальная и иностранная) – и на бумажных деньгах. Находившиеся в обращении металлические деньги выпускались как центральной властью (сначала пекинским правительством, затем пекинским и нанкинским и, наконец, только нанкинским правительством), так и местными властями. Эмиссия банкнотов производилась как правительственными, так и частными китайскими и иностранными банками. В Китае не было собственной золотой монеты, а иностранная золотая монета хождения не имела. Подобная анархия денежного обращения отражала раздробленность Китая и дезорганизовывала хозяйственную жизнь в стране.

Со времени объединения Китая и образования централизованного государства при династии Тан (618–906) до конца XIX в. основной медной монетой в Китае была монета весом один «цянь», которая и получила одноименное название. Цянь – круглая монета примитивной отливки с четырехугольным отверстием посредине для нанизывания на шнурок. Цянь в русском языке называлась также чох. Около 1000 таких цяней-чохов приравнивались в XIX в. к одному серебряному доллару. В русском языке имеется наречие «чохом» в значении «все вместе», «разом». Возможно, это слово в русском языке произошло от названия китайской монеты.

В первой трети ХХ в. во всеобщем пользовании имелись главным образом два рода медной разменной монеты: номиналом 10 кэшей (центов) и содержавших в себе 95 % меди, и монеты достоинством один кэш (цянь), которые содержали в себе 50 % меди. Европейцы предпочитали называть цянь центом. 10 цяней равнялись одному ляну. Некоторые районы Китая обслуживались исключительно медной монетой или бумажными банкнотами, фактически или номинально обеспеченными той же медной монетой.

Слиток серебра, так называемый сайси, имевший форму китайского башмака-лодочки, был также положен в основу расчетной системы. Каждый сайси весил примерно 50–55 китайских унций – таэлей (наименование на английском языке китайской единицы веса лян – приблизительно 37 г). Таэль, сам не являясь монетой или даже куском серебра, определял вес и стоимость сайси, которые и являлись средством обмена. Таэли серебра в разных провинциях имели различные вес и пробу. Существовало до 170 различных таэлей серебра, варьировавших по содержанию чистого серебра от 32 до 39 граммов. Так называемый купинский таэль (расчетная единица пекинского правительства) весил 37,58 грамма серебра и имел 1000-ю пробу. Сайси использовались в первую очередь при внешнеэкономических и внутренних таможенных расчетах.

Открытие доступа в Китай иностранным торговцам привело к проникновению в страну привозной денежной серебряной монеты: вначале испанского доллара (впервые появился в Китае в 1660 г), позднее, с 1854 г., вытесняя испанский доллар, в Китай проникает и укрепляет свое положение мексиканский доллар.

Испанским долларом в Китае называлась испанская серебряная монета достоинством пять песет (испанский песо), а мексиканским долларом – мексиканская серебряная монета достоинством восемь реалов (мексиканский песо).

Помимо испанских и мексиканских серебряных долларов в Китае в меньшей степени имели хождение гонконгские, британские, американские, перуанские, боливийские, чилийские серебряные доллары, индокитайские пиастры, японские иены и рупии Британской Индии.

Курсы иностранной серебряной валюты между собой, китайским юанем и таэлем определялись содержанием чистого серебра в монете и его пробой. Причем как чистый вес серебряной монеты, так и ее проба с годами имели тенденцию к уменьшению. Точка зрения специалистов на содержание серебра в монетах одного и того же достоинства и происхождения не всегда совпадает.

По отдельным данным, испанский доллар (5 песет) с 1868 г. содержал 22,5 грамма серебра (чистый вес) 900-й пробы, а мексиканский доллар (8 реалов) с 1861 г. – 24,38 грамма серебра (чистый вес) 900-й пробы. Гонконгский доллар, предназначавшийся для внешней торговли с Азией, впервые начал выпускаться Англией в Гонконге в 1866–1868 гг. и по чистому весу (24,26 грамма серебра) равнялся, по утверждению некоторых специалистов, мексиканскому доллару. Так называемый американский торговый доллар (начал выпускаться в 1893 г) содержал 24,494 грамма чистого серебра 900-й пробы. Хотя испанский доллар был легче мексиканского, тем не менее спрос на него временами был такой, что его цена доходила до 1,4 мексиканского доллара.

В отдельных провинциях Китая, и прежде всего в Фуцзяни и Маньчжурии, имели хождение японские серебряные монеты достоинством 1 иена (общий вес 26,95 грамма 900-й пробы), 50, 10 и 5 сенов. В 1897 г. в Японии был установлен монометаллизм – страна перешла на золотую денежную единицу. Золотые монеты чеканились в 20, 10 и 5 иен. Однако выпущенные ранее серебряные иены продолжали служить некоторое время платежным средством в Китае. В 1917 г. Япония установила запрет на вывоз золота за границу и приостановила размен бумажной иены на золото. В 1930 г. был восстановлен обмен иены на золото. Спустя три года Япония официально отказалась от золотого стандарта, и в стране установилось обращение бумажных денег.

В 1856 г. в связи с недостатком иностранных долларов была начата чеканка таэлевых серебряных монет. Таэль делился на 10 мэс (масе), 100 кандарин (candarееns). Исчисление в таэлях было отменено законом 1 марта 1933 г. В 20-х гг. ХХ в. за 71–73 таэля в Шанхае давали 100 мексиканских долларов.

В 1890 г. центральное правительство в Пекине издало закон, согласно которому в основу монетной системы был положен юань – полноценный китайский доллар 900-й пробы, содержавший около 24,35 грамма чистого серебра. Остальная серебряная монета являлась вспомогательной, чеканилась провинциальными властями и имела меньшее содержание серебра. Выпускались мелкие серебряные монеты следующим достоинством: 5 цзяо (50 центов), 860-й пробы; 2 цзяо (20 центов), 820-й пробы; 1 цзяо (10 центов) и 5 фынь (5 центов) 820-й пробы.

К концу XIX в. в Китае функционировало девять монетных дворов: Гуандунский (Кантон), Хубэйский (Учан), Фуцзяньский (Фучжоу), Цзянсуский (Нанкин), Чжэцзянский (Ханчжоу), Фынтяньский (Мукден), Гиринский (Гирин), Сычуаньский (Чэнду) и Бэйянский (Тяньцзинь). Проба долларов, которые чеканились на этих дворах, колебалась от 810-й до 904-й, неодинаковым было и содержание серебра в выпускаемых долларах. Это несоответствие веса и пробы создавало постоянное осложнение с разменом, и рынок норовил сбыть «неполноценные» доллары за «полноценные» – «бэйянские».

В феврале 1914 г. был опубликован Национальный закон о денежном обращении, согласно которому подтверждалось, что единицей китайской валюты является юань или доллар, весом 23,978 грамма чистого серебра. Проба юаней была понижена до 890-й, разменной (мелкой серебряной) монеты – до 700-й. Как и прежде, монеты в 1 юань, 50, 20 и 10 центов оставались серебряными, в 5 же центов должны были чеканиться из никеля. 1 юань соответствовал 0,72 кубинского таэля. Изданный закон, однако, не отменял хождение в стране таэлей в монетах и слитках, императорских гуансюев и иностранных долларов. Правительство брало на себя постепенный обмен или перечеканку старых долларов.

В течение шести лет (с 1922 по 1926 г.) только в Нанкине и Ханьчжоу было отчеканено свыше 430 млн серебряных долларов. В одном лишь Шанхае количество обращавшейся и имевшейся в банках к концу 1927 г. серебряной монеты определялось в 60 млн долларов. Шанхай являлся главным распределителем отчеканиваемой монеты: почти все количество новой чеканки поступало в Шанхай и оттуда уже перебрасывалось в районы, предъявлявшие спрос на монеты.

К 1933 г. в Китае насчитывалось серебряных слитков на сумму до 280 млн долларов и 1660 млн серебряных долларов.

Соотношение между медной монетой, долларом и таэ-лем подвергалось постоянным колебаниям в зависимости от спроса и предложения каждой из этих валют-металлов. До 185 монет 10-кэшевого достоинства требовали за один серебряный доллар в 1922 г. А спустя четыре года, в 1926 г., один юань стоил уже 3260 кэшей.

Ввиду постоянной манипуляции с переброской серебряных долларов из одного района в другой, а также в связи с тенденцией превращать их в слитки, как только нарушалось нормальное соотношение между таэлем и серебряным долларом, говорить о сколько-нибудь постоянном курсе валют не представляется возможным. Речь могла идти только о плавающем курсе. Крайне неблагоприятным фактором для устойчивости валюты в Китае являлось также то обстоятельство, что курс серебра был подвержен резким колебаниям на международном рынке в зависимости от размеров его мировой продукции и «серебряной политики» крупных стран. С 1929 по 1932 г. серебро на мировом рынке обесценилось втрое. С июня 1934 г., когда в США вступил в силу закон об увеличении казначейских запасов серебра, цены на серебро в Китае поднялись вдвое по сравнению с уровнем 1932 г.

В целом же мексиканский доллар, как более «тяжелый», стоил немного дороже, чем китайскоий доллар – юань. Иная картина складывалась по отношению к американскому доллару: в 1934 г. средний курс одного серебряного юаня составлял 34 американских цента.

Так как подавляющее большинство населения Китая было слишком бедно, то у него не могла оседать какая-то часть долларов в виде сбережений. Почти вся долларовая масса находилась в фактическом обращении или же в сейфах банков. А в денежное обращение выпускался бумажный банкнот, фактически выполнявший функции расчетного знака. Наряду с денежной эмиссией центральными банками (Государственный банк, Банк путей сообщения) был широко развит выпуск бумажных денег местными властями и их суррогатами – меняльными конторами и торговыми фирмами. Не обеспеченные металлическим резервом провинциальные бумажные деньги были подвержены резким колебаниям рыночного курса и часто совершенно обесценивались.

Наиболее устойчивым курсом и наибольшей популярностью в Китае пользовались банкноты иностранных банков, выпускавших их в обращение через свои филиалы в Шанхае, Ханькоу, Тяньцзине, Пекине, Дайрене, Инкоу и других пунктах Китая. Банкноты эти были обеспечены серебряными долларами и подлежали обмену на таковые. Район обращения данных банкнот ограничивался городами, где имелись иностранные концессии. Объемы выпущенных иностранными банками банкнот и степень их обеспеченности не доводились до китайского правительства, так как отделения иностранных банков в Китае, осуществляя эмиссию денежной массы, руководствовались исключительно правовыми нормами своей страны, не допуская контроля с китайской стороны. Попытки отказаться от денежных знаков, выпускаемых иностранными банками, не дали своих результатов. В Фуцзяни, Маньчжурии и Пекине имели хождение также бумажные иены, имевшие низкий, постоянно менявшийся курс по отношению к серебряному юаню.

Заработная плата и жизненный уровень трудящихся в Китае были крайне низки. Так, месячная средняя заработная плата в серебряных долларах (юанях) на производстве составляла в 1930 и 1932 гг. соответственно: бумагопрядильщиков – 26,00/13,00; табачников – 15,00/12,00; машиностроителей – 21,00/18,00; кочегаров – 29,00/20,00; судостроителей – 22,50/20,00. Зарплата батраков, лишенных земли, колебалась от 15 до 20 юаней в год.

Прожиточный минимум для семьи квалифицированного рабочего из пяти человек, по подсчетам Шанхайского совета профсоюзов, в 1926–1927 гг. составлял 21,5 серебряного доллара в месяц. Распределение бюджета квалифицированного рабочего в Пекине представлялось в следующем виде: питание – 70 %, одежда – 12 %, квартплата – 8 %, отопление – 5 %, разные расходы – 5 %.

2.3. Принятие решения о переводе разведки на «нелегальные рельсы»

Еще до прорыва дипломатической изоляции СССР военная разведка получила некоторые возможности направлять своих сотрудников за рубеж на официальные должности в учреждениях Красного Креста, Центросоюза, Совфрахта, Российского телеграфного агентства (РОСТА) и других организаций. Однако использование подобных прикрытий носило эпизодический характер.

Учреждение полпредств и торговых представительств позволило военной разведке посылать своих работников на штатные должности в аппарат совзагранучреждений. В 1921 г. Центр направил первых своих резидентов в качестве сотрудников официальных советских учреждений в Финляндию, Латвию, Литву и Эстонию.

До 1927 г. заграничные резидентуры военной разведки, за небольшим исключением, в качестве прикрытия использовали официальные представительства нашей страны за границей. Так, в полпредстве или торгпредстве под «крышей» сотрудника учреждения находились руководитель резидентуры, его помощники, фотолаборатория и т. д. Здесь же часто принимались сообщения и документы от агентуры, выплачивались деньги и т. п.

Разведка велась и с позиций аппаратов военных представителей (атташе). Первые военные атташе были назначены в 1920 г. в Финляндию, Литву, Латвию, Персию. Аппараты военного (военно-морского) атташе были учреждены к концу 1926 г. в 12 странах: в Финляндии, Швеции, Прибалтике (один аппарат военного атташе на Латвию, Литву и Эстонию), Польше, Германии, Италии, Англии, Турции, Иране, Афганистане, Китае и Японии.

Складывавшаяся в начале 20-х годов обстановка в странах мира в целом была благоприятной для ведения разведывательной работы. Широкие слои населения многих государств с большой симпатией относились к молодому Советскому государству. Представители зарубежных коммунистических и рабочих партий готовы были встать на его защиту.

Эти настроения, по словам русского философа, публициста Николая Бердяева, были очень точно выражены одним французским коммунистом: «Маркс сказал, что у рабочих нет отечества, это было верно, но сейчас уже не верно, они имеют отечество – это Россия, это Москва, и рабочие должны защищать свое отечество».

Революционный энтузиазм Гражданской войны, неиссякаемая вера в мировую революцию, подкрепляемая всплесками революционных выступлений на Западе и Востоке, подталкивали к выводу о необходимости поиска агентов, в первую очередь среди естественных союзников в борьбе против контрреволюции и буржуазии.

В резолюции совещания Разведывательного управления Штаба РККА по вопросам агентурной работы от 7 апреля 1921 г. отмечалось:

«1. Классовый характер войны, которую ведет Советская Россия с окружающими ее белогвардейскими государствами, создает необходимость постановки агентурной работы по отношению к государствам, обладающим развитым рабочим классом, на классовых началах.

Положение это не исключает, конечно, использование и чуждых нам элементов в зависимости от местной обстановки и времени и означает, главным образом, общую тенденцию нашей работы.

2. Классовый характер агентурной работы выражается:

а) в подборе агентов на основе партийности и классового происхождения;

б) в самом широком содействии коммунистических организаций воюющих с нами государств».

Неудивительно, что начальник Разведупра Я. Д. Ленцман считал, что «…сеть агентов Региструпра во всех странах должна состоять из людей, выделенных коммунистическими организациями этих стран». «Единственно при такой постановке вопроса, – утверждал он, – ведение агентурной работы может быть поставлено на широкую ногу и дать результаты, которые удовлетворяли бы наши органы как в политическом, так и в военном отношении».

Вопрос о взаимодействии разведки с зарубежными компартиями был рассмотрен 6 августа 1921 г. на совещании представителей Коминтерна (Г. Зиновьев, И. Пятницкий), ВЧК (И. Уншлихт) и Разведуправления (А. Зейбот). В результате был подписан документ, уточняющий характер взаимоотношений Разведуправления и Иностранного отдела ВЧК с зарубежными компартиями. В частности, представители Разведупра и ВЧК не могли больше непосредственно обращаться к заграничным партиям и группам с предложением об их сотрудничестве. Впредь обращаться за помощью к компартиям можно было только через представителя Коминтерна, который, впрочем, был «…обязан оказывать ВЧК и Разведупру и его представителям всяческое содействие». Однако на практике ни представители Разведупра, ни ИНО ВЧК (ОГПУ) не следовали букве принятого решения и в ряде случаев напрямую апеллировали к ЦК соответствовавших иностранных компариий.

Вопрос о привлечении к сотрудничеству с разведкой членов зарубежных компартий был вновь поднят после провала в Праге в октябре 1926 г. Провал повлек за собой арест некоторых руководящих работников ЦК КПЧ. Вот как это произошло.

30 октября 1926 г. в Праге в ходе проведения встречи были задержаны пражский резидент военной разведки Христо Боев^166 (в Чехословакии находился под фамилией «Дымов») и два его агента – Ф. Шимунек и студент Илья Кратунов, который в дальнейшем должен был выступать в качестве связника с Шимунеком.

На другой день чешское Министерство иностранных дел на основании имевшихся у него агентурных данных потребовало отъезда «Дымова» из страны. Весь провал по линии Разведупра ограничился арестом агентов Ф. Шимунека и И. Кратунова. Однако одновременно последовали многочисленные аресты по партийной линии, сопровождавшиеся развернутой в прессе антисоветской и антикоммунистической кампанией.

Агент Шимунек был привлечен к сотрудничеству с военной разведкой не непосредственно, а через представителя ИККИ в Праге, которому он был через третье лицо рекомендован членом Политбюро ЦК Коммунистической партии Чехословакии А. Нейратом. В процессе выяснения причин провала оказалось, что это самое «третье лицо» – некий Бартек, чешский коммунист, вызывал подозрения у компартии и был ранее снят с комсомольской, а затем военной работы в партии.

В IV управлении пришли к выводу, что в данном случае чешская полиция использовала имевшегося в рядах партии провокатора для того, чтобы нащупать военную разведку, увязать ее с компартией и, провалив, использовать как причину для репрессий против коммунистов.

В своем докладе К. Е. Ворошилову от 27 ноября 1926 г. Я. К. Берзин вполне справедливо замечал, что до сих пор ему не были известны постановления высшей инстанции, воспрещавшие использовать членов компартий иностранных государств в интересах разведки. На практике же, указывал начальник военной разведки, начиная с 1920 г. установился порядок, согласно которому в случае надобности разведка получала содействие от работников ЦК соответствовавшей партии. В свою очередь, компартии на местах довольно часто пользовались результатами деятельности военной разведки (предупреждение арестов и репрессий, выявление провокаторов). Не использовать имевшие у некоторых партий весьма ценные для разведки связи не только среди членов партии, но главным образом среди околопартийных кругов, было бы неправильно, считал Я. К. Берзин. Однако массовые аресты руководящих и рядовых членов КПЧ нельзя было оставить без внимания.

Причины пражского провала были рассмотрены специальной комиссией, на основании выводов которой 8 декабря 1926 г. было принято постановление ЦК ВКП(б), которое обязывало руководство Разведупра изолировать работу военной разведки от партийных организаций.

Отныне разведка не должна была использовать членов иностранных коммунистических партий в качестве агентов. Вместе с тем в тех случаях, когда отдельные члены партий могли принести особую пользу, допускалось исключение из правил, но товарищ, передаваемый для работы в интересах разведки, должен был формально выйти из партии и порвать всякие партийные связи.

При вербовке новых агентов требовалось «…всестороннее обследование, которое должно было в первую очередь выяснить отношение данного агента к партийным организациям и таким образом исключить всякую возможность провокации и неожиданного соприкосновения с партийным аппаратом».

В случаях же пользования достижениями и материалами партийной разведки там, где таковая существовала, связь должна была осуществляться через специальное лицо, уполномоченное на это соответствующим органом партии.

8 января 1927 г. всем резидентурам был разослан циркуляр, в котором сообщалось об особом постановлении «высшей инстанции» и о принятии ряда мер, изолирующих разведывательную работу от партийных аппаратов и партийных организаций.

В развитие предложенных ЦК ВКП(б) мер резидентам предписывалось просмотреть наличную сеть и выявить существовавшие связи агентов с коммунистической партией и их отношение к партийной работе. В случае обнаружения одновременного сотрудничества агента с партией и военной разведкой предлагалось согласовать с партийными органами вопрос «об изоляции» такого агента от партии.

Новые связи, предлагаемые зарубежными партийными органами, должны были быть особо тщательно проверены. Иностранные коммунисты, сотрудничавшие с военной разведкой, подлежали инструктажу с целью недопущения личного общения с партийной средой, личных знакомств и связей с лицами партийного аппарата.

Однако реализация декабрьского постановления ЦК ВКП(б) на практике была сопряжена с большими трудностями, так как сама по себе изоляция зарубежных органов советской военной разведки от связей с компартиями еще не избавляла их от провокационных обвинений в шпионаже (когда это было выгодно для правящих кругов). Кроме того, необходимо было считаться с тем, что партии некоторых стран не были организационно оформлены, и вопрос о партийности того или иного кандидата на вербовку определить было трудно. К тому же некоторые иностранцы стремились подчеркнуть свою идейную близость к представителям Советской страны, выдавали себя за членов компартий, не являясь таковыми.

Вышеперечисленные факторы, а также сделанная в постановлении оговорка, по-прежнему сохраняли за разведкой возможность привлечения иностранных коммунистов к сотрудничеству, правда, уже не в тех глобальных масштабах (определенная преграда все-таки была поставлена).

Срывы в агентурной разведывательной работе, осуществляемой с позиций официальных прикрытий, серьезно компрометировали советские официальные представительства. Количество провалившейся агентуры в эти годы было достаточно велико. Так, в 1924/25 гг. было арестовано 33 агента, в 1925/26 гг. – 19 агентов и в 1926/27 гг. – 27 человек (речь идет об операционном годе, не совпадавшем с календарным).

Провалы разведки антисоветские круги использовали как повод для выступлений против налаживания политических и экономических связей с СССР, обвиняли наши дипломатические представительства в диверсионно-разведывательной деятельности и подрывной пропаганде. В условиях напряженной борьбы Советского Союза за ликвидацию экономической и политической блокады неудачи в агентурной разведывательной деятельности были особенно опасны, так как подрывали престиж Советского государства.

Руководство военной разведки в целом понимало недостатки и опасность все усиливавшегося крена в сторону ведения разведки с легальных позиций. Однако, хорошо представляя, какого рода трудности возникнут при создании нелегальных резидентур и обеспечении надежной и бесперебойной связи с ними, оно не решалось отойти от существовавшей практики, несмотря даже на целый ряд провалов. И только серьезные инциденты в апреле – мае 1927 г., такие как полицейский налет на советское полпредство в Пекине, провал в Париже, а также обыск в помещениях общества «Аркос» и торгового представительства Советского Союза в Великобритании, привели к кардинальным изменениям организации и ведении разведки.

Территория пекинского полпредства СССР делилась на две части: на территорию собственно полпредства, где помещались помимо квартир сотрудников канцелярия посольства, кабинет военного атташе, аппарат резидентуры ИНО, консульская часть, и на так называемый военный городок, где в одном доме с канцелярией военного атташе размещался и аппарат резидентуры. Здесь же находились китайские коммунисты. Сама экстерриториальность «военного городка» вызывала большие сомнения.

Обе территории соединялись между собой внутренними воротами, и каждая из них имела свой выход для связи с внешним миром.

6 апреля 1927 г. полицейские и солдаты из воинских частей Чжан Цзолиня ворвались в ворота военного городка в тот момент, когда они были открыты для въезжавшего автомобиля. Одновременно были заблокированы ворота, соединявшие «военный городок» с остальной территорией полпредства. Из полпредства успели только передать распоряжение по телефону об уничтожении документов. Китайская полиция свои действия оправдывала тем, что, по имевшейся у нее информации, в советском представительстве скрываются китайские граждане, причастные к антиправительственной деятельности.

Нападавшие приступили к вылавливанию китайских коммунистов, а затем к захвату документов в помещениях «военного городка», в том числе в помещении резидентуры. Сотрудники резентуры успели бросить документы в одну из комнат, облить их керосином и поджечь. Однако прибывшая пожарная команда быстро потушила не успевший разгореться пожар. Поэтому документы сгорели только частично.

Обыску и ограблению подверглись торгпредство и большая часть квартир сотрудников полпредства.

Руководитель резидентуры А. И. Огинский с ключом от своего сейфа во время нападения находился вне территории «военного городка». Его попытки добраться до помещения резидентуры или передать туда ключ ни к чему не привели. В результате сейф резидента со всем его содержимым попал в руки полиции. В остальных помещениях на территории собственно полпредства документы сжигались в течение нескольких часов.

Как позднее докладывал Огинский, в числе захваченных документов были материалы о деятельности военной разведки в Китае – отчеты резидентур на местах и переписка с ними; переписка центральной пекинской резидентуры с Москвой; расписки агентов в получении денег; добытые агентами документы в иностранных посольствах и др.; материалы о связи Советского Союза с Кантоном и с Фэн Юйсяном – документы о снабжении оружием и другим имуществом НРА и национальных армий на Севере; список советских военных инструкторов в китайских армиях с подлинными именами и псевдонимами; доклады советских военных представителей в национальных армиях; доклады В. К. Блюхера, переписка с ним и с М. М. Бородиным и др.; материалы китайской компартии – протоколы заседаний Северного областного комитета ККП (помещавшегося в полпредстве), секретные адреса коммунистов и др.

Из захваченных документов, по словам руководителя центральной пекинской резидентуры, можно было составить более или менее полную картину всей, не подлежавшей разглашению, секретной работы Советского Союза в Китае.

Эти документы раскрывали методы работы и организационную структуру разведывательной сети в Китае и служили основанием для провала ряда резидентур. Иностранным державам предоставлялись широкие возможности для использования захваченных документов в дипломатических, политических и военных целях.

В руки китайских милитаристов попала информация о военном положении в «национально-революционном лагере», о тактике китайской компартии в соответствующий период времени и об истинных причинах провала ряда партийных работников. Кроме того, результатом налета были временная дезорганизация всей разведывательной деятельности, разгром Северного комитета компартии, арест китайцев, проживавших на территории полпредства, а также 15 советских граждан, в том числе сотрудников аппарата военного атташе – И. В. Тонких^167 и Ф. Е. Ильяшенко.

28 апреля 1927 г. по приговору военного суда был казнен один из основателей КПК Ли Дачжао^168, арестованный 6 апреля в «военном городке». Вместе с ним мучительной казни были преданы 19 руководителей Северного бюро КПК и Гоминьдана (среди них одна женщина).

Как выяснилось в ходе проведенного расследования, о готовившемся налете в полпредстве узнали за недели полторы-две. Было принято решение организовать постоянные дежурства и наблюдение вокруг полпредства. При этом дежурный у ворот должен был дать сигнал в случае нападения. Одновременно предполагалось организовать вооруженный отряд, который при нападении белогвардейцев должен был сопротивляться до конца, а в случае налета полиции – задержать ее всеми способами до окончания уничтожения документов. Китайских коммунистов, в свою очередь, планировалось перевести в более безопасное место. Архивы всех организаций, находившихся в посольстве, необходимо было собрать в одном месте и подготовить для быстрого их сожжения в критический момент. Но всего этого, к сожалению, реализовано не было.

Использование советского представительства как базы разведывательного аппарата таило много опасностей. За деятельностью посольства и всеми его сотрудниками постоянно велась слежка. Посольство являлось центром, привлекавшим внимание разведок других стран. Провал агентуры компрометировал советские дипломатические учреждения и вызывал политические осложнения. В случае войны или внезапного разрыва дипломатических отношений ликвидировалась и база разведывательного аппарата, в результате чего вся агентурная сеть могла временно остаться без руководства. Еще большей ошибкой было размещение центральной резидентуры в здании, экстерриториальность которого была под сомнением.

Постоянное представительство СССР в Пекине было не только центром разведывательной работы, но и центром всей секретной деятельности советских представителей в Китае: через посольство проходила связь с советниками, компартией, Гоминьданом, национальными армиями; в посольстве находился областной комитет компартии Китая; здесь скрывался ряд крупных работников партии и т. д. Все это, разумеется, не могло пройти мимо соответствующих контрразведывательных органов и мешало поддержанию необходимого уровня секретности тех или иных мероприятий.

Безусловно, были допущены существенные ошибки и в построении разведывательной сети. Центральная резидентура в Пекине, опиравшаяся на полпредство, руководила (или, во всяком случае, поддерживала связь) всеми резидентурами в Северном и Центральном Китае, в Маньчжурии, в Корее (Сеул) и формально на Юге Китая (Кантон). В результате такой централизации налет на посольство поставил под угрозу провала всю агентурную сеть в Китае.

По свидетельству А. И. Огинского, сосредоточение всей секретной работы в посольстве создало громоздкий секретный архив, разбросанный по различным помещениям полпредства. Возможность обыска в полпредстве и меры к уничтожению архива заранее не были предусмотрены.

Нарушение правил конспирации привело к такому положению, когда «военный городок» был сразу отрезан от постоянного представительства, значительную часть бумаг не успели сжечь, работники китайской партии были арестованы, а сейф руководителя резидентуры, как мы уже упоминали, целиком попал в руки полиции.

Как позднее докладывал начальник центральной пекинской резидентуры, среди документов, хранившихся в его сейфе и попавших в руки полиции, была его переписка с Москвой, которая могла привести к провалу резидентов в Харбине, Мукдене, Калгане, Шанхае, Ханькоу и, возможно, в Сеуле и Дайрене. Огинским делался вывод, что изъятие документов из нашего учреждения знакомило противника с методами работы военной разведки и раскрывало ее организационную структуру. Пекинская агентура, по оценке резидента, была, возможно, лишь частично провалена по посольствам, вернее, всего «лишь по японскому посольству».

В том, что касается агентуры, Огинский был отчасти прав, так как лица, сотрудничавшие с разведкой, в переписке проходили под номерами, и раскрыть их можно было, только если указывались занимаемая должность или место работы (что присутствовало в переписке, однако, далеко не всегда).

Для изучения захваченных материалов в ходе нападения на советское полпредство китайцами была создана специальная комиссия пекинского правительства, в состав которой вошли эксперты Генерального штаба Чжан Цзолиня, представители полицейских органов, китайского МИД и переводчики, главным образом бывшие русские офицеры, служившие в частях Чжан Цзолиня. Фотографии документов предоставлялись в распоряжение английского, французского, американского и японского правительств.

В руках китайских властей оказались не только шифры, но и «целые схемы коммунистических организаций», предписания и распоряжения из Москвы, распоряжения, даваемые официальными советскими лицами китайским коммунистам, обширная переписка делового характера между ответственными работниками большевиков в Китае, донесения агентов и списки большевистских агентов и т. д. Весь этот материал китайцами подразделялся на две основные группы: первая группа могла быть использована для «открытого выступления против СССР», а вторая – для чисто полицейских целей.

Чжан Цзолинь намеревался употребить материал, относившийся к первой группе, для компрометации Чан Кайши и Фэн Юйсяна. Однако против этого высказались представители ряда иностранных держав. Что касается второй группы материалов, то они должны были «…послужить основанием для дальнейшей работы китайской полиции против коммунистов и русских агентов». Часть материалов, указывающих на подготовку устранения Чан Кайши советскими представителями, предусматривалось передать гоминьдановскому генералу через английское посредничество. У Чан Кайши не должно было оставаться сомнений, что своих главных врагов он имеет в лице большевиков.

Англия принимала все меры к тому, как сообщал из Франции советский агент военной разведки, чтобы использовать все найденное для нанесения решительного удара Москве, потому что, опираясь на захваченные документы, действительно представлялась возможным создать «единство великих держав против Москвы».

Первые документы, захваченные при нападении на советское посольство, были опубликованы в Пекине уже 19 апреля 1927 г. К концу июня было опубликовано уже около 30 таких документов. В аутентичности публикуемых в иностранной печати материалов сомневаться не приходилось.

Мукденские инициаторы налета на посольство СССР в Пекине, однако, не пошли на полный разрыв с советским правительством и сохранили дипломатические отношения.

Широкое использование действовавших членов партии, а также связь агентуры с советскими представительствами стали источником провала в апреле 1927 г. во Франции.

Полученная Разведупром из Парижа телеграмма сообщала об аресте 9 апреля 1927 г. помощника резидента С. Л. Узданского^169 (находился на нелегальной работе в Париже с марта 1926 г. по паспорту литовского студента Гродницкого) и агента-связника, русского эмигранта Абрама Бернштейна. Узданский и Бернштейн были арестованы во время получения материалов от двух французских агентов-источников – сотрудников оборонных предприятий Франции.

Газетные публикации в Париже сообщали об арестах помощника секретаря парижской организации компартии Дадо, сотрудников оборонных предприятий, а также литовского студента Гродницкого и художника Бернштейна, которых полиция неоднократно видела вблизи авиационных и артиллерийских парков. Наконец, сообщалось об обыске в связи с арестом Дадо на квартире члена ЦК компартии Франции Жана Кремэ. Причиной ареста указывалось соучастие в шпионаже на национальных оружейных заводах.

Кремэ организовал многочисленную сеть информаторов в арсеналах, на военных складах, в портовых городах и типографии, выполнявшей заказы центров французской военной промышленности. Сеть Жана Кремэ была разветвленной и эффективной, но не очень профессиональной в плане конспирации. В конечном итоге осведомленными оказалось слишком много людей, что не могло не таить в себе опасности провала. В апреле 1927 г. во Франции было арестовано около 100 человек. Однако суд признал виновными лишь восьмерых, из которых двое – сам Кремэ и его гражданская жена – успели выехать в СССР.

Скандал был грандиозный. Наряду со ставшим уже привычным обвинением о связи советской разведки с представителями французской компартии появилось обвинение в том, что нити шпионажа ведут в советское представительство. Вопрос о внесении существенных корректив в организацию и ведение зарубежной военной разведки был безотлагательно поставлен на повестку дня.

В принятом 5 мая 1927 г. постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) говорилось: «Обязать ИККИ, ОШУ и Разведупр в целях конспирации принять все меры к тому, чтобы товарищи, посылаемые этими организациями за границу по линии НКИД и НКТорга, в своей официальной работе не выделялись из общей массы сотрудников полпредств и торгпредств. Вместе с тем обязать НКИД обеспечить соответствующие условия для выполнения возложенных на этих товарищей специальных поручений от вышеназванных организаций». Эта была прелюдия к принятию более серьезных решений.

Следствием публикации документов, захваченных во время налета китайской полиции на советское полпредство в Пекине явилось постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 12 мая 1927 г., в котором, в частности, говорилось: «…г) Поручить комиссии в составе тт. Косиора, Ягоды, Литвинова и Берзина пересмотреть все инструкции НКИД, ИККИ, РВСР и ОГПУ по вопросу о порядке хранения архивов, рассылки и хранения шифровок и др. конспиративных материалов, посылаемых за границу в направлении максимального обеспечения конспирации… ж) Считать необходимым посылку специального человека в Китай с целью обеспечить уничтожение всех сколько-нибудь компрометирующих документов и предотвратить возможность провала остальных. Обязать ОГПУ выделить для этой цели ответственного работника, согласовав его кандидатуру с НКИД и Секретариатом ЦК.»

В тот же день, 12 мая, в помещениях общества «АРКОС Лимитед» и торговой делегации Советского Союза в Великобритании был произведен обыск, который, по утверждению английского правительства, «…окончательно доказал, что из дома № 49, расположенного на улице Мургейт, направлялись и осуществлялись как военный шпионаж, так и подрывная деятельность на всей территории Британской империи». «АРКОС Лимитед» – акционерное англо-русское кооперативное общество, через которое осуществлялась большая часть торговли СССР с Англией. Акционерами «АРКОС» были главным образом советские государственные организации. Полиция, по утверждению английской стороны, не обнаружила сколько-нибудь заметного разграничения комнат или функций между членами торговой делегации и сотрудниками «АРКОС».

Премьер-министр Великобритании Болдуин, выступая в палате общин 24 мая 1927 г. в ходе дебатов по вопросу англосоветских отношений, пространно ссылался на документы, захваченные английской полицией при налете на помещения «АРКОС» и советского торгового представительства, а также на телеграммы, посланные и полученные советской дипломатической миссией в Лондоне.

27 мая министр иностранных дел Великобритании Чемберлен вручил советскому поверенному в делах Розенгольцу ноту о расторжении английским правительством торгового соглашения 1921 г. и о приостановлении дипломатических отношений между СССР и Великобританией.

Постановление Политбюро от 28 мая 1927 г. было знаковым. Оно было жестким и однозначным в части использования представителями спецслужб и других международных организаций советских официальных представительств за рубежом в качестве «крыши». Предписывалось, в частности, следующее:

«а) Совершенно выделить из состава полпредств и торгпредств представительства ИНО ГПУ, Разведупра, Коминтерна, Профинтерна (Красный интернационал профсоюзов. – Авт.), МОПРа (Международная организация помощи борцам революции. – Авт)…

в) Проверить состав представительств ИНО ГПУ, Разведупра, Коминтерна, Профинтерна, МОПРа.

г) Строжайше проверить состав сотрудников полпредств, торгпредств и прочих представительств за границей.

д) Безусловно отказаться от метода шифрпереписки телеграфом или радио по особо конспиративным вопросам. Завести систему конспиративных командировок и рассылки писем, каковые обязательно шифровать.

е) Отправителей конспиративных шифровок и писем обязать иметь специальные клички, запретив им подписываться собственным именем…

з) Еще раз проверить архивы представительств с точки зрения строжайшей конспирации и абсолютного обеспечения от провалов».

Весь комплекс мероприятий по реорганизации военной разведки, вытекавший из постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 мая 1927 г., получил название «перевода всей нашей зарубежной работы на нелегальные рельсы».

Перестройка работы за рубежом на новых началах ставила перед военной разведкой следующие основные задачи:

– «насаждение сети связистов» в советских официальных органах в интересовавших «нас странах»;

– создание работоспособных и «совершенно изолированных» от «нашего официального мира» нелегальных агентурных аппаратов;

– подготовка нелегальных баз агентуры на мирное и военное время;

– организация каналов связи для агентуры;

– внедрение среди наших зарубежных работников правил конспирации.

Руководство военной разведкой считало, что подобную работу легче было проделать вначале в крупных странах с развитой экономикой и мировыми связями, а затем постепенно сделать то же в других странах.

Задача «насаждения сети связистов» в наших официальных органах находилась в противоречии с требованием майского постановления Политбюро – «…совершенно выделить из состава полпредств и торгпредств представительства» Разведупра и ИНО ГПУ – и выше сформулированной задачей – создание «совершенно изолированных» от «официального мира» нелегальных резидентур. Полностью постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 мая 1927 г. так и не было выполнено. Необходимо было сохранить позиции разведки – «крышевые» должности – в официальных советских представительствах, конечно же, не в тех масштабах и не с тем пренебрежением к требованиям конспирации, чем раньше. И «совершенное выделение» происходило насильственным путем только в результате разрыва межгосударственных отношений. По состоянию на август 1927 г., официальным связистом в Токио являлся секретарь военного атташе, а в Харбине – технический работник на КВЖД.

Для перевода военной разведки за рубежом на нелегальные рельсы необходимо было прежде всего сменить весь руководящий состав резидентур, подлежавших переводу на нелегальное положение. Нельзя было перевести на нелегальное положение людей, работавших ранее в официальной миссии в той же стране и поэтому «основательно учтенных полицейскими властями».

При назначении новых руководителей приходилось считаться не только с качествами назначаемого, характеризовавшими его пригодность для работы, но и данными, благоприятствовавшими или препятствовавшими легализации этого работника в стране предназначения.

Для того чтобы резидент и его ближайшие помощники имели возможность просматривать агентурный материал, фотографировать его или снимать копии до момента отправки в Центр, писать организационные письма, вести хотя бы упрощенную отчетность по расходованию оперативных денежных средств и т. д., не проваливая при этом себя и всю агентурную сеть, нужно было организовать «….целый ряд контор, магазинов, фотоателье и конспиративных квартир». Все это необходимо было соответствующим образом легализовать перед местными властями, для чего требовались надежные, нескомпрометированные люди и денежные средства.

Как раз в этот период завершила свою работу комиссия под председательством члена Оргбюро ЦК ВКП(б) Н. А. Кубяки, которой вменялось в обязанность рассмотреть возможность сохранения или отзыва действующих резидентов в основных странах. Результаты работы были изложены в «Постановлении комиссии тов. Кубяка о резидентах IV управления Штаба Рабоче-крестьянской Красной армии за рубежом» от 15 июля 1927 г.

Следует отметить, что выводы комиссии, сделанные на основании представленных материалов IV управлением, были отнюдь неоднозначны. Всего из 17 рассмотренных кандидатур резидентов, не считая их помощников, семь человек отзывались в связи с реорганизацией, двое оставлялись не месте до реорганизации, а восьмерых комиссия не возражала оставить на месте.

Отзывались следующие резиденты:

Аулицем Петр Петрович – резидент в Гельсингфорсе (Финляндия) с июня 1926 г. (член РКП(б) с 1918 г.). В выводах комиссии было сказано: «Работает по агентурной разведке с 1921 г. За рубежом с 1923 г. Был резидентом в Афинах в 1925 г… Агентурную работу знает и может работать. Характер самостоятельный. Имеет инициативу. Результаты работы удовлетворительные. Морально и политически устойчив. Отзывается в связи с реорганизацией. Против оставления на разведработе не возражать».

Завадский Леон Николаевич – резидент в Ревеле (Таллине) с июля 1926 г. (член РСДРП с 1910 г.). «В разведке с 1920 г. на различных должностях Разведупра Штаба РККА и азведота штаба Западного военного округа. Был на подпольной партийной работе в Польше с декабря 1918 г. по апрель 1920 г. Продолжительной практической работой приобрел достаточный навык в агентуре, но применить эти познания на самостоятельной работе в качестве резидента не сумел. Нет четкости и уверенности в работе. Страдает некоторой рутиной и инертностью. Заграничная обстановка отражается плохо на его состоянии. Отозвать и дать возможность передышки на работе в СССР».

Витолин Алексей Мартынович^170 – резидент в Варшаве с июля 1925 года (член РКП(б) с 1919 г.). «В разведке с 1922 г. В политическом отношении развит хорошо, усидчиво работает над своим развитием. Спокойная и настойчивая натура. При отправке в Варшаву не имел агентурного опыта и в первое время выполнял обязанности посредника между нелегальным аппаратом. Постепенно, благодаря весьма добросовестному отношению к делу и собственной инициативе, вырос до опытного резидента. Минусом в работе является отсутствие военного образования, особенно при условиях работы в Польше. Отзываются все в связи с реорганизацией. Не возражать против оставления на разведработе». Ко «всем», которые отзывались вместе с Витолиным, были отнесены «технические помощники» Озолин и Крекшин.

Кирхенштейн Рудольф Мартынович^171 – резидент в Париже с 1927 г. (член РСДРП с 1907 г). «Был резидентом в Берлине с 1924 г. до 1926 г. До того – начальник разведота ЛВО и ККА (Кавказской краснознаменной арми. – Авт). В разведке – с 1919 г… Опытный агентурник (так в тексте. – Авт.) с достаточной политической и военной подготовкой. За все время работы в агентуре зарекомендовал себя с хорошей стороны. Весьма подвижный и настойчивый. Подходить к людям и руководить ими умеет. Морально и политически вполне устойчив. Отзывается в связи с реорганизацией. Не возражать против дальнейшего использования на разведработе». Нелегальные «технические сотрудники» Килачицкий, Богуславский, Черняк, Рязанова, Давидсон оставлялись на месте. Килачицкого предлагалось «проверить через ОГПУ».

Песс Август Яковлевич^172 – резидент в Вене с мая 1927 г. (член Социал-демократии латышского края с 1913 г.). «В агентуре с 1920 г. был резидентом в Ревеле, Гельсингфорсе до июня 1923 г. В Берлине с 1924 г. в качестве сотрудника для связи… Имеет большой практический опыт в агентуре. Ценный разведчик. Старый стойкий революционер. Его работа отличается четкостью и ясностью поставленных задач. В руководстве тверд и весьма настойчив. Обладает большими организационными способностями. Не имеет военного образования, что, однако, на работе не отражается. Отозвать в связи с реорганизацией и болезненным состоянием». Зильберштейн, Рапопорт, Фридрих – нелегальные технические сотрудники оставлялись на месте.

Биркенфельд Янис Христианович^173 – резидент в Риме с августа 1925 г. (член РСДРП с 1912 г.) «В агентуре с 1920 г. Работал резидентом в Ревеле в 1921 г. В 1923 г. – в Берлине в качестве сотрудника резидентуры. Резидентом в Праге – в

1924 г. Старый опытный разведчик. Характер твердый и выдержанный. Политически развит хорошо. Проявляет инициативу. Тяготится долгим пребыванием за границей. Намечен к отзыву в связи с реорганизацией. Морально и политически устойчив. Против дальнейшего использования на разведработе не возражать».

Московичи (он же Анулов) Леонид Абрамович^174 – резидент в Праге с ноября 1926 г. (член РКП(б) с 1919 г.). «В разведке – с ноября 1923 г… Был послан пом[ощником] резидента (в Прагу – Авт). После вынужденного отъезда резидента вступил в исполнение обязанностей последнего. За это время показал, что еще не имеет достаточного навыка для руководства резидентурой. Не умеет достаточно оценить людей. Послана смена. Принять к сведению сообщение о предстоящем отзыве».

На месте до реорганизации были оставлены двое:

Альтман-Буков Борис Яковлевич^175 – резидент в Ковно (Каунас) (Эстония) с августа 1926 г. (член РКП(б) с 1919 г.). «В разведке с 1921 г., за рубежом – с 1922 г. Был арестован в Польше, где просидел 2'А г. Пом[ощник] резидента в Берлине – с середины 1925 г. до лета 1926 г… Опыт агентурной и подпольной работы (служил по связи ИККИ) большой. При аресте в Польше проявил большую выдержанность. Весьма живой и энергичный. Работает с большим увлечением, проявляя широкую инициативу и организационный размах. Умело разбирается в обстановке. Морально и политически устойчив. Оставить на месте до реорганизации».

Касванд Эдуард Оттович^176 – резидент в Берлине с января 1926 г. (член РКП(б) с 1919 г.). «До того служил в Разведупре Штаба РККА пом[ощником] н-ка III отдела. Окончил курс Военной академии в 1923 г… Известен по работе как энергичный и развитый работник с инициативой. Обладает твердым характером, умением руководить подчиненными. Широкий политический кругозор. До отправки в Берлин не имел агентурного опыта; в данное время в его лице имеем выдающегося агентурного работника. Умеет быстро распознавать людей и подходить к ним. Оставить на месте до реорганизации. Не возражать против дальнейшего использования в другой стране». Нелегальных сотрудников берлинской резидентуры Лозовского, Яновского, Зозовского, Маркина (они же – «технический состав») предлагалось оставить на месте.

К числу тех резидентов, против оставления на разведывательной работе которых «комиссия тов. Кубяка» не возражала, были отнесены следующие:

Страздынь Ян Мартынович^177 – резидент в Стокгольме с марта 1927 г. (член РКП(б) с 1918 г.). «Служит в разведке с сентября 1923 г. С февраля 1925 г. по ноябрь 1926 г. – начальник Разведота Монг[ольской] армии. Имеет солидный строевой стаж и удовлетворительные военные познания. Опытный работник разведки вообще. В агентурной разведке большой практики не имеет, но обладает достаточной инициативой и пониманием дела. Отрицательная сторона – некоторый недостаток общего развития. Морально и политически устойчив. Не возражать против оставления на месте как секретаря военного атташе».

Фрейман Ян Янович^178 – резидент в Риге с июня 1926 года (член РКП(б) с 1918 г). «В разведке – с ноября 1920 г. С апреля 1922 г. до августа 1923 г. работал в составе резидентуры в Риге в качестве пом[ощника] резидента… Обладает хорошим общим кругозором, политически развит. Хотя с военным делом знаком лишь по опыту и не имеет теоретической подготовки, знает его для агентурной работы вполне удовлетворительно. Прекрасно ориентируется в латвийской обстановке. Настойчив. Весьма осторожен в работе и умело применяет конспирацию. Отрицательная сторона – боязнь самостоятельной ответственной работы. Не возражать против оставления на месте, как секретаря военного атташе».

Тылтынь Ян Альфредович (Ян-Альфред Матисович)179 – резидент в Северо-Американских Соединенных Штатах» (так до 40-х годов ХХ в. в ряде официальных документов России и СССР назывались Соединенные Штаты Америки) с конца 1926 г. (член РСДРП(б) с 1917 г). «В разведке с 1922 г. До того слушатель дополнительного курса Академии. Пом[ощник] резидента в Париже до середины 1926 г… Весьма способный, дисциплинированный и преданный делу работник. Показал большие успехи и организационный талант в агентуре на совершенно нелегальной работе. В короткий срок сумел организовать достаточно прочный и четкий агентурный аппарат в С.-А. С. Ш., удовлетворяющий нашим требованиям. Настойчиво работает над своим общим и специальным образованием. В его лице имеем одного из ценнейших работников. Не возражать против дальнейшего использования на месте». Нелегальные помощники – А. И. Гурвич (Гурвич-Горин)180 и Смоленцев также оставлялись на месте.

Крымов Маргазиан Галлиулович^181 – резидент в Константинополе с мая 1927 г. (член РКП(б) с 1919 г). «Окончил курс Военной академии в 1924 г., Восточный отдел академии в 1926 г., после чего прибыл в наше распоряжение. В ноябре 1926 г. командирован в Константинополь пом[ощником] резидента. Аттестация за время пребывания в академии во всех отношениях хорошая. Изучил страну, местные условия работы и приобрел достаточный опыт для самостоятельной работы. Не возражать против оставления на месте вместе с помощниками» (Таканаевым и Кинсбурским).

Смагин Василий Васильевич^182 – резидент в Токио с октября 1926 г. (член РСДРП(б) с 1917 г.). «Окончил курс Военной академии в 1924 г. и Восточный факультет в 1926 г., после чего прибыл в распоряжение Разведупра Штаба РККА. Командирован в Японию в октябре 1926 г… Аттестация за время пребывания в академии хорошая во всех отношениях. Опыта в нашей работе не имеет; первые шаги говорят за то, что с течением времени может выработаться толковый работник. Не возражать против оставления на месте как секретаря военного атташе».

Сухоруков Василий Тимофеевич – резидент в Ханькоу (Китай) с июня 1927 г. (член РСДРП(б) с 1917 г). «До ноября 1924 г. слушатель восточного отдела Академии РККА. С 1925 г. резидент в Мукдене до мая 1927 г… Как в военном, так и в политическом отношении вполне подготовленный работник. Агентурную работу любит и приобрел некоторый опыт за время нахождения в Мукдене. Отрицательная черта – некоторая прямолинейность и неуживчивость. Не возражать против оставления на месте».

Рахманин Влас Степанович – резидент в Шанхае (Китай) с июня 1927 г. (член РКП(б) с 1918 г.). «Окончил курс Военной академии в 1925 г., после чего прибыл в распоряжение Разведупра Штаба РККА. В 1926 г. резидент в Харбине. В политическом отношении подготовленный и выдержанный партиец. Имеет хорошую работоспособность и настойчивость. За время руководства резидентурой в Харбине зарекомендовал себя с хорошей стороны и приобрел довольно богатый агентурный опыт. Не возражать против оставления на месте».

Кучинский Николай Макарович – резидент в Харбине (Китай) с 1927 г. (член РКП(б) с 1918 г.) «Окончил академию в 1924 г. и Восточный отдел академии в 1926 г. С октября 1926 г. был в командировках в Харбине в качестве сотрудника резерва. Аттестация за время пребывания в академии во всех отношениях удовлетворительная. Имеет некоторый агентурный опыт и в данное время вступил в исполнение обязанностей резидента. С работой справляется. Не возражать против оставления на месте».

Как ни странно, при вынесении вердикта учитывалось все (краткие сведения по службе, партстаж, характеристика), кроме основного – причастности к работе советских представительств за рубежом. Из всех резидентов, по которым было принято решение «не возражать против оставления на месте», только один (Тылтынь Ян-Альфред Матисович) находился на нелегальном положении. Все остальные были связаны с официальными советскими представительствами за рубежом. Поэтому говорить о «нелегальных позициях» военной разведки не приходилось. Более того, трое из числа тех, кого рекомендовали оставить на своих постах (В. В. Смагин, Н. М. Кучинский и В. Т. Сухоруков), имели минимальный агентурный опыт. Такое впечатление, что свои выводы «комиссия тов. Кубяка» никоим образом не связывала с майским постановлением «директивной инстанции»; более того, не прониклась важностью принятых в этой связи решений о переводе разведки на нелегальные рельсы.

Особое внимание в тот период было обращено руководством IV управления на выполнение зарубежными сотрудниками требований конспирации.

Благополучная и сравнительно бесперебойная работа ряда крупных резидентур, «свободные» на первый взгляд полицейские условия в отдельных странах создавали у большинства агентурных работников состояние беспечности и приводили к игнорированию требований конспирации. Настроения эти постепенно переносились и на такие страны, где разведка периодически подвергалась тяжелым ударам, обстановка требовала сугубой осторожности и необходимы были методы работы глубокого подполья.

В результате нелегальные сотрудники военной разведки далеко не всегда снабжались достаточно надежными паспортами и необходимыми для легализации документами. Они без нужды посещали советские официальные представительства, без достаточных на то оснований общались друг с другом, бывали друг у друга на дому, устраивали прогулки, вечеринки. Нелегальные сотрудники резидентур поддерживали «явную» связь с родственниками и знакомыми, проживавшими в месте их пребывания или работавшими в качестве официальных сотрудников в представительствах СССР за рубежом.

Встречи с агентами обставлялись и устраивались подчас непродуманно: выбор места для встреч сплошь и рядом бывал случайным – зачастую в одном и том же месте в течение более или менее длительного срока, нередко в центральной, людной части города, что затрудняло контроль обстановки; встречи одного и того же разведчика проводились в одном и том же месте с разными лицами, хотя это происходило и в разное время, и т. д.

Кроме того, сотрудники разведки не стремились адаптироваться в стране пребывания, т. е. не предпринимали необходимых усилий для того, чтобы легализоваться – приобрести реальное занятие или систематически учиться, создать вокруг себя круг знакомых из местных жителей и возбудить к себе полное доверие среди окружающих. Таким образом, даже случайная возможность провала того или иного сотрудника разведки не учитывалась, и каждый провал, как это и бывало на практике, мог принять непредсказуемые масштабы.

Работники зарубежных органов военной разведки совершенно упускали из виду два обстоятельства. Во-первых, иностранные разведки с каждым годом все больше и больше изучали наши методы, наши аппараты, наш личный состав и неизбежно в том или ином пункте, под той или иной личиной проникали к нам. И, во-вторых, методы и навыки контрразведок и полицейского сыска с каждым годом совершенствовались; противник уже не практиковал прямого пресечения и ликвидации разведывательных организаций, а действовал методом длительных разработок, дезинформации, проникновения и внедрения своих провокаторов в резидентуры, откладывая заключительную часть операции до наиболее подходящего для себя момента.

В конечном итоге разведка, в том числе и военная, могла неожиданно оказаться под ударами, которые нанесли бы ей непоправимый ущерб. В особенности в момент развязывания новой войны, с вовлечением в нее СССР, когда противник, несомненно, использовал бы все имевшиеся у него данные для ликвидации резидентур военной разведки.

Указанные выше оплошности и недочеты, несомненно, относились в большей или меньшей степени ко всем зарубежным аппаратам разведки.

Именно поэтому переход разведки на нелегальное положение потребовал легализации руководства зарубежных агентурных аппаратов. Разведывательное управление полагало, что единственно правильным и солидным способом маскировки должно стать создание собственных торговых предприятий, руководимых надежными людьми. Такие предприятия должны были дать возможность легального проживания в данной стране сотрудникам нелегальной резидентуры, обеспечить широкий круг связей для развития работы и изолировать разведчиков от официальных учреждений.

Поставленная перед разведкой задача подготовки нелегальных баз агентуры на мирное и военное время включала в себя две совершенно независимые одна от другой задачи. А именно, подготовка нелегальных баз агентуры на мирное и военное время соответственно. Уже через год последняя задача была выделена и стала звучать как создание запасных баз и линий связи на военное время.

В августе 1927 г. реализация этой совокупной задачи выглядела следующим образом:

«1) Намечено вложение новых капиталов и расширение рижского дела т. КАРЛА с открытием филиалов в Ревеле, Ковно и Кёнигсберге. Ассигнуется на это 6-10 тысяч долларов…

3) Намечено всемерное развитие фирмы д-ра Г. В случае благоприятных перспектив, доассигновать 10 000 долларов. Человека для контроля над этой фирмой подбирает т. АРТУР. Предполагается открытие филиалов этой фирмы в городах Араде, Кишиневе и Черновицах…

6) Предполагается в ближайшем будущем создать базу в Антверпене путем покупки морского агентства. Для этой цели туда выехал ШЕСТАКОВ.

9) Намечено подыскать надежного немца для покупки какого-нибудь дела на ходу в Константинополе. Ассигнуется на это 10 000 доларов».

Под сокращением владельца фирмы «д-ра Г.» скрывался доктор Гольпер, с которым начиная с 1928 г. на протяжении многих лет будет связана деятельность нелегальных резидентур в Шанхае.

Общие принципы организации коммерческих предприятий были разработаны на основе уже имевшегося у разведки опыта.

С начала 20-х годов уже предпринимались первые шаги в этом направлении. Так, 24 апреля 1921 г. Региструпром было принято решение о создании в Польше экономического фундамента для материального снабжения закордонных агентурных групп. Решение этой задачи предполагало организацию торгового предприятия и установление связи с официальными и торгово-промышленными кругами. Причем предприятие должно было носить не характер спекулятивной лавочки, а именно торговой фирмы, приносившей определенную прибыль.

Отсутствуют какие-либо документы, дающие основание утверждать, что это решение было претворено в жизнь, по-видимому, оно так и осталось на бумаге.

По оценке руководства IV управления, организационные расходы, оборудование, содержание и некоторый оборотный капитал могли бы уложиться для одной фирмы в сумму 15 000 американских долларов. Всего же для этих целей на 1926/1927 гг. было выделено 105 000 долларов. При этом подчеркивалось, что создаваемые коммерческие предприятия смогут выжить и выдержать конкурентную борьбу лишь при условии государственной поддержки – поддержки со стороны аппарата внешней торговли СССР.

Простое предпочтение, оказанное нашим комиссионным конторам, при наличии равных торговых условий обеспечило бы им торговый оборот, простая информация о нашем спросе и внимательное отношение к предложениям этих контор уже обеспечили бы их развитие. Вместе с тем в стороне оставался вопрос изначальной «расконспирации» создаваемых за рубежом в интересах военной разведки фирм при содействии государственных структур СССР.

Все вышеперечисленные соображения были включены в проект постановления советского правительства, который был утвержден в марте 1927 г. председателем Совета труда и обороны А. И. Рыковым.

Следует оговориться, что данные предложения были сформулированы и проведены через правительство еще до принятия решения о переводе разведки на нелегальное положение.

Далеко не каждая попытка создания коммерческих структур за рубежом сразу же приносила свои плоды. И отнюдь не всегда виноваты были нерадивые или неспособные исполнители.

В апреле 1926 г. IV управлением был направлен в Китай коммерсант Гальтрехт, получивший псевдоним «Художник», с задачей открыть в стране фирму, что и было им сделано.

С самого начала организации фирмы руководитель проекта столкнулся с непредвиденными моментами, повлиявшими на развитие этого дела. На создание фирмы, получившей название ОТЦ, было ассигновано 25 тыс. долларов, которые ее организатор должен был получить в Харбине сразу же после своего прибытия на место. Однако пришлось ждать два месяца до получения первых 5000 долларов, причем получение этих денег было связано со значительными расходами на длинные телеграммы и разъезды между Харбином и Пекином.

С остатком этой незначительной суммы, как писал в своем отчете организатор фирмы, трудно было предпринять что-нибудь серьезное, так как и дальнейшие суммы прибывали частично и с большим опозданием.

Местом для развертывания ОТЦ был выбран Тяньцзинь, так как этот город являлся главным рынком по пушнине. Был создан соответствующий аппарат, открыто несколько заготовительных пунктов в разных провинциях Китая.

Отсутствие оборотного капитала и военные действия в стране сильно отразились на создававшемся деле. Товары прибывали из заготовительных пунктов с большими опозданиями и облагались непредвиденными военными налогами.

В конечном итоге было принято решение искать другие подходы к организации работы и остановиться на экспорте заячьего меха и кишок. Однако в целом с апреля 1926 г. по 1 сентября 1929 г. фирма понесла большие убытки.

Руководитель фирмы неоднократно обращал внимание руководства в Москве, что для этой работы нужен человек с большим коммерческим опытом. Речь шла о помощнике, который должен был бы замещать организатора фирмы на время его отсутствия. На все эти просьбы IV управление отвечало, что такого работника он получит в Харбине, что там имеются даже два кандидата – сотрудники нелегальных резидентур.

В Харбине Гальтрехт застал только одного из них – «тов. Вилли», который ни в коей мере не отвечал такому назначению. Оставался другой – «Гарри», который находился в Тяньцзине. И этот кандидат оказался неподходящим. При отъезде из Москвы организатору фирмы была обещана помощь «Воствага»183 с его коммерческими возможностями и связями.

Концессионное общество «Востваг», название которого на русский язык переводилось как «Восточное торговое общество», было образовано в 1922 г. Разведупром для создания прикрытия агентурным работникам и решения финансовых задач. Фирма учреждалась с санкции Троцкого и Дзержинского как немецкая с основным капиталом 100 тыс. рублей. Первоначально в качестве ее учредителей выступили братья Яновские^184. В 1927 г. членом правления (фактическим руководителем) «Воствага» был назначен Стефан Иосифович Мрочковский^185. Директорат фирмы состоял из доктора Злочевера (Злоцовера), который был рекомендован как хороший коммерсант-экономист, и Девинталя, бывшего социал-демократа. Во главе важнейших отделений стояли члены партии.

«Востваг» был целой эпохой в деятельности военной разведки, и с этой фирмой еще придется встретиться в последующем.

Изначально концессионное общество «Востваг» специализировалось по отдельным второстепенным статьям сырьевого и промышленного экспорта – яйцу, птице (пух, перья) и кишкам. С этой целью на территории Советского Союза был создан заготовительный и производственный аппараты (переработочные предприятия). Предприятие приносило прибыль, но не IV управлению, а Наркомфину. С 1923 по 1928 г. «Востваг» отчислил Наркомфину 50 % прибыли – 1 522 696,41 руб., а Мосфинотделу – подоходный налог (158 880,58 руб.), многократно окупив вложенные в свое создание деньги.

В связи с постановлением Политбюро о прекращении отправок оружия за границу, в том числе в страны Востока, и прежде всего в Китай, заместитель председателя РВС СССР и заместитель наркомвоенмора И. С. Уншлихт обратился 7 апреля 1927 г. к Сталину. Он предложил для разведывательных целей использовать впредь, до создания частной фирмы, «маскирующей торговлю оружием», существовавшее в СССР с 1923 г. концессионное общество «Востваг». «Это общество пользуется хорошей репутацией на заграничном рынке, имеет солидные торговые связи на внешних рынках, и руководящий состав его подобран из надежных товарищей», – подчеркивал Уншлихт.

На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 апреля 1927 г. было принято решение: «1. а) Операции по торговле оружием возложить на концессионное общество «Востваг».

И, действительно, «Востваг» был задействован в организации торговли оружием с Китаем и Монголией, что ставило концессионное общество и его сотрудников под угрозу «засветки», хотя у руководства IV управления с «Воствагом» связывались совсем иные, далекоидущие планы. И именно этот непродуманный шаг был одной из причин, приведшей к ликвидации спустя десятилетие этой процветавшей фирмы со многими ее филиалами.

Задача организации каналов связи для агентуры предполагала формирование нелегальных линий связи и была тесно связана с созданием нелегальных агентурных аппаратов. Каждой резидентуре было предложено в кратчайший срок создать «…нелегальные фото и подобрать необходимые конспиративные квартиры для явок, хранилищ и техники». Кроме того, всем резидентурам было предложено установление достаточного количества действующих и резервных адресов для агентурной переписки. По линии этого задания во всех основных резидентурах имелись, по оценке IV управления, «значительные успехи». Это объясняется тем, что и до директивы Политбюро «все наши серьезные резидентуры имели частичные нелегальные аппараты», а также тем, что для проведения указаний Центра в жизнь каждой резидентуре на протяжении последних месяцев выделялось примерно по 1000 долларов сверх сметы.

Помимо выполнения общих задач было намечено провести еще следующие мероприятия:

– укрепление и расширение радиодела в Берлине и устройство в столице Германии монтировочной мастерской; установление наиболее подходящего во всех отношениях для агентуры типа рации, приобретение необходимых частей к ней и «…сдача последних для монтажа в нашу радиомастерскую»;

– подбор людей для использования в последующем в качестве радистов; направление всех отобранных лиц в Берлин для краткосрочного обучения радиоделу «тт. Корчемным и Янковым»;

– подбор людей для курьерской связи по линиям Париж – Лондон, Париж – Рим, Париж – Берлин; Берлин – Голландия – Лондон, Берлин – Швеция, Берлин – Данциг – Варшава, Берлин – Рига – Прибалтика; Вена – Бухарест, Вена – Берлин, Вена – Рим; Швеция – Финляндия – Мурманск;

– ускорение создания «центрального паспортного бюро в Берлине» и развитие «паспортных связей» во всех крупных центрах.

Особые отношения Советской России с Германией позволили не ограничиваться разведкой Веймарской республики, а использовать территорию этой страны для ведения агентурной разведки в других странах Европы. Однако провалы в европейских странах и последовавшие за ними постановления Политбюро настоятельно требовали и пересмотра места берлинской резидентуры в организации перевода военной разведки за рубежом на нелегальные рельсы. Сама берлинская резидентура должна была переводиться на нелегальное положение, а не выступать в какой-то степени в качестве Берлинского центра^186, который существовал здесь с 1921 по 1924 г.

Начало перевода разведки на нелегальные позиции было связано в том числе и с последствиями налета на пекинское посольство. Оно поразительным образом совпало с разрывом отношений Советского Союза сначала с Чан Кайши (апрель 1927 г.), а затем с уханьским правительством (июль 1927 г.) в Центральном Китае и в то же время – с маршалом Фэн Юйсяном на Севере страны. Такой резкий поворот в советско-китайских отношениях привел в течение 1927 г. к отзыву военных специалистов, что лишило Разведупр широких легальных возможностей по ведению разведки в Китае.

2.4. Тем временем в Китае

Соблюдение требований конспирации предполагало и соответствие поведения советских разведчиков, направляемых на нелегальную работу, нормам поведения иностранцев в стране пребывания.

Русские, которые начинали осваивать Китай только тогда, когда вступали на его землю, попадали в разные курьезные ситуации. Подобные коллизии можно было бы отнести к разряду занимательных, если бы они с самого начала не вели к расконспирации вновь прибывших в Китай представителей советской разведки и Коминтерна.

До апреля 1927 г. разведывательная работа в Китае в значительной степени облегчалась тем, что имелись большие официальные возможности и советские представители пользовались там популярностью. В ряде провинций Китая советские работники не только пользовались особым покровительством и уважением со стороны китайских властей, но и снисходительным их отношением к разведывательной работе среди рабочих, крестьян и даже в армии.

Это давало разведчикам возможность встречаться и знакомиться с огромным количеством китайских общественных деятелей, в большинстве случаев симпатизировавших СССР, а также с немалым количеством простых китайцев, стремившихся как-то подзаработать. Как среди первых, так и среди вторых даже малоопытный разведчик мог завербовать ценных агентов и подыскать хороших вербовщиков.

После пекинского налета и разрыва отношений сначала с «правым» Гоминьданом, а потом и с «левым» ситуация в корне изменилась, и разведчики были лишены всех вышеперечисленных возможностей. Переход на нелегальное положение усложнял на первых порах организацию и ведение разведывательной работы и не давал тех результатов, которые имелись при наличии официальных возможностей. Но были и положительные стороны – нелегальное положение разведчиков должно было обеспечить непрерывность работы при любых осложнениях международной обстановки, а главное, находясь на нелегальном положении, разведчики могли оставаться на своих местах и с началом войны, когда разведывательные данные были особенно ценны.

В связи с переходом на нелегальное положение советские военные разведчики вынуждены были приспосабливаться к установившимся для европейцев в Китае традициям (правилам повседневного поведения в быту) и соблюдать все то, чем, имея широкие официальные возможности, они повсеместно пренебрегали.

Первое, с чем сталкивался нелегальный работник в Китае, это с существовавшей там оплатой труда рикш, носильщиков, ресторанной и домашней прислуги. Все, за исключением прибывших из Советской России, платили указанным категориям китайцев гроши. Советские же представители были слишком щедры, и эта щедрость с первых шагов пребывания в Китае расконспирировала нелегальных работников.

Рикша, который привозил с вокзала в гостиницу иностранца и за свой труд вместо положенных 40–50 центов получал доллар, от гостиницы уже не отходил, а оставался ждать щедрого пассажира, чтобы вновь заработать. При этом он рассказывал своим коллегам, что привез большевика. Кроме того, рикша должен был еще заплатить за право стоять у гостиницы постовому полицейскому, конечно, объяснив и ему, почему он это делает.

И как только «щедрый» пассажир появлялся в дверях гостиницы, на него набрасывались все стоявшие здесь рикши с предложением услуг, при этом поднимался невероятный шум, а часто и завязывалась драка. Попытки уйти пешком не давали желаемых результатов. За незадачливым нелегалом увязывались пять-шесть рикш со своими двухколесными колясками, которые, продолжая ругаться, поминутно забегали вперед с настойчивым предложением своих услуг.

Шум у гостиницы и сопровождение европейца рикшами по улице приводили к тому, что щедрый пассажир попадал под наблюдение.

Чрезмерные чаевые, даваемые гостиничной прислуге, в Китае также были большой редкостью. Удивительнее всего было то, что чем больше китайской прислуге давали на чай, тем хуже она к таким жильцам относилась. Неопытному человеку могло показаться, что прислуга, получив щедро на чай, будет и вежливее, и обходительнее с ним. Однако стоило только повнимательнее присмотреться, как бросалась в глаза сначала какая-то снисходительность, а потом и вызывающая небрежность. Нужно было знать, что в гостиницах на чай нужно было давать только старшему бою, который уже сам распределял полученные деньги между младшими боями.

Нелегальный работник в отношении оплаты домашней прислуги ничем не должен был отличаться от других

иностранцев. Это было очень важно для конспирации, так как китаец мог понять и переварить все, что угодно, но только не расточительность. Повышенная оплата китайцу казалась подозрительной и даже опасной, он старался доискаться причины такой щедрости, советовался с кем ни попадя, прибегая при этом к немилосердному вранью и все время преувеличивая получаемые суммы. Ясно, что это вызывало со стороны властей сначала подозрительность, а потом и слежку за незадачливым посланником Советской России.

В пекинском полпредстве в целях пропаганды нового социалистического образа жизни для боев была установлена помесячная плата в полтора раза выше, чем в других иностранных посольствах, установлен 8-часовой рабочий день, и один день в неделю был выходным. И несмотря на то что среди боев велась усиленная политическая и просветительная работа и многие из боев считались коммунистами, они никак не могли уразуметь, почему им платили за выходной, хотя они в этот день не работали. Любопытно, что среди рикш, стоявших у ворот посольства, и полпредских боев утвердилось мнение, что большевики потому щедро платили, что у них деньги не свои, а ворованные и поэтому с них можно и должно было брать за все возможно больше.

Не так просто обстояло дело и с китайскими нищими, которым на улице ни в коем случае не следовало давать милостыню. Давший один раз всякий раз был обречен на «эскорт» толпы нищих, которые преследовали его, куда бы он ни пошел. Отделаться от преследования подачкой значило усугубить положение, так как следовало оделить всех, а стоило только остановиться и начать давать деньги, тут же из-за каждого угла начинали возникать все новые и новые страждущие.

Лучшим способом отделаться от приставаний нищих на улицах было проверенное средство – через боя давать ежемесячно старшему нищему (существовали и такие в иерархии попрошаек) на улице проживания небольшую сумму денег.

Китайская полиция часто использовала нищих или одетых в лохмотья филеров для слежки за подозрительными лицами. Эту слежку очень трудно было обнаружить, так как нищие разбивались по участкам и не могли заходить на чужую территорию. Поэтому за наблюдаемым при попадании его на «чужую» территорию следовал новый нищий, который, прося милостыню, даже и не скрывался от объекта наблюдения. Нужно было очень хорошо знать все уловки нищих, чтобы разобраться, просят у вас милостыню или за вами следят. Поэтому лучше всего было откупиться от попрошаек, но если и после этого за вами на протяжении двух-трех улиц продолжали идти нищие, это могло означать только одно – за вами началась слежка.

Расконспирировались советские работники не только своей щедростью, но и неумением одеваться и пренебрежением местными правилами «хорошего тона».

В Китае европейцев было не так уж много. Поэтому на них обращалось больше внимания, хотя бы в силу того, что «они приметнее». Здесь все привыкли видеть европейцев всегда чисто и аккуратно одетыми сообразно требованиям моды. И все, кто был одет небрежно или не по сезону, являлись исключением, и для таких в Китае установилось название «русский большевик». Именно большевик, так как русские белогвардейцы одевались либо под европейцев, либо ходили в лохмотьях.

Неумение одеваться ни в одной стране так не бросалось в глаза, как в Китае, и это требовалось учитывать каждому нелегальному работнику. Часто бывало, что наш работник был одет вполне прилично и даже по моде, но костюм на нем сидел так небрежно, что сразу выдавало в нем «русского большевика». Особая небрежность у советских работников проявлялась в завязке галстуков и их расцветке.

В 1926 г. один из инструкторов, «дельный работник по линии ОШУ», приехал в Пекин в закрытом френче. В Пекине купил костюм и вместо верхней рубашки под пиджак надел ночную сорочку типа «гейша». Приколол булавкой галстук и в таком виде днем пришел в полпредство. Другой наш сотрудник пришел обедать в столовую фешенебельной гостиницы в пижаме. По требованию обедавших здесь иностранцев ему было предложено покинуть столовую.

В 1926 г. на японском пароходе, следовавшем от Дайрена до Шанхая, сотрудник пекинской центральной резидентуры И. В. Лебедев стал невольным свидетелем следующего инцидента. Публики на пароходе было очень много, и среди пассажиров, как установил он сам, было еще двое русских, ему незнакомых. Паспорта какой иностранной державы были у «товарищей», Лебедев не знал. Во время первого обеда эти двое «иностранцев», не зная названия блюд по-английски, после закуски показали бою на первый номер. Слуга принес суп. Съев его, «иностранцы» вновь ткнули в карточку. Им снова принесли суп. Боясь еще раз заказать то же блюдо, они ткнули наугад в конец карточки. Им принесли фрукты. Прибывшие на заграничную работу русские, смущенные еще больше, быстро съели по груше и ушли из столовой.

Как только «иностранцы» появились в столовой во второй раз, бои сразу принесли им по два супа и десерт. Сконфуженные «иностранцы» поспешно съесть поданные блюда, ушли в свою каюту и больше оттуда не выходили. На палубе и в столовой долго еще острили по поводу того, как обедали «два большевика». И где бы они после этого ни встретились со своими попутчиками, кличка «большевик» присохла к ним намертво. Ясно, что если эти двое русских ехали на нелегальную работу, то к ней лучше было и не приступать.

Иногда к провалу приводили буквально мелочи, на которые дома не обращаешь внимания.

Один довольно крупный нелегальный работник, летом 1927 г. приехавший в Китай из Латвии, щеголял в кепке с клеймом: «МОСКВОШВЕЙ, МОСКВА, ИЛЬИНКА». Конечно, и иностранцы могли покупать в России все что угодно, но чтобы иностранец покупал в Москве одежду, поверить было очень трудно.

Очевидно, что на нелегальную работу в Китай следовало посылать сотрудников разведки с иностранными паспортами, и в первую очередь в города, где имелись иностранные концессии, – в Шанхай, Тяньцзин, Харбин и в меньшей степени – Пекин. В этих городах иностранцев было достаточное количество, и «замаскироваться» не представляло особого труда.

В других же городах Китая мнимому иностранцу «замаскироваться» было практически невозможно. В провинциальных городах Китая проживало, как правило, не более 15–20 иностранцев, которых все знали как облупленных, и всякий вновь прибывший становился предметом всеобщего внимания и расспросов, особенно со стороны компатриотов, что неизбежно приводило к провалу. Поэтому для нелегальной работы в провинциальных городах Китая лучше и проще было перекрашиваться в бывших белогвардейцев. Работать под иностранца в Китае было проще с паспортом стран-лимитрофов, ранее входивших в состав России: безопаснее – как выходец из Эстонии и Литвы, хуже – из Латвии (к латышам в Китае относились по неведомым причинам недоверчиво). При отправке в Китай с паспортами пограничных с СССР стран необходимо было иметь в Харбине и Шанхае агентов, близких к представителям этих стран, под поручительство которых можно было легко получать визы.

В каждом городе Китая с иностранным паспортом можно было прожить два-три месяца, не вызывая никаких подозрений. После можно было начинать подыскивать себе службу во всевозможных конторах и предприятиях. Ознакомившись с посетителями кофеен и столовок, можно было в таких городах, как Харбин, Тяньцзин и Шанхай, создать себе ложный источник доходов от различного рода спекуляций.

Иметь представительства от какой-либо иностранной фирмы было несколько сложнее, так как нужно было обязательно провести две-три операции, иначе возникало подозрение, что представительство дутое. Конечно, если представительство было настоящее, тогда картина менялась.

В указанных городах было так много всякого люда, торговавшего воздухом, что увеличение их числа на одного-двух таких же ничьих подозрений не должно было вызвать, а общительный и ловкий разведчик мог легко притвориться дельцом. Лучшей дутой спекуляцией в Китае была игра на курсе денег. Прочитав в газетах, что курс доллара упал, можно было тут же, не вызвав ни у кого подозрения, пустить слух, что вами были куплены иены тогда, когда курс местного доллара был выше, и что вы на этом заработали.

Невзирая на все вышесказанное, подобное положение разведчика никак нельзя было рассматривать как успешную «легализацию», и требовались более продуманные и просчитанные подходы к этому непростому делу, от которого зависели вопрос выживания разведчика в стране пребывания и эффективность его работы.

Уже во второй половине апреля 1927 г. (еще до принятия майских решений Политбюро ЦК ВКП(б)) начался перевод резидентур Северного Китая на нелегальное положение.

В качестве центральной нелегальной резидентуры в том регионе Китая была определена харбинская (наряду с продолжавшей параллельно действовать «главной» резидентурой под «легальным» прикрытием генконсульства в Харбине). Предполагалось подчинить ей резидентуры, находившиеся в Мукдене, Тяньцзине, Пекине, Хайларе и Дайрене. Однако часть этих резидентур к тому времени была уже провалена, и речь шла не о переводе их на нелегальное положение, а о создании в Северном и Северо-Восточном Китае, включая Харбин, качественно новых резидентур. Перманентно существовавшая угроза закрытия консульств в Северной Маньчжурии приводила к констатации очевидного факта – разведчики с советскими паспортами не сегодня, так завтра не смогут больше оставаться в пределах Северной Маньчжурии. В этой связи было решено использовать сотрудников IV управления, которые могли находиться в Китае по иностранным паспортам. Одновременно рассматривалась возможность переброски в Китай «…образовавшегося на Западе некоторого резерва работников-иностранцев (немцев, французов)». Однако все это было на уровне умозрительных схем, далеких от действительности.

Между тем резидентуры под официальным или полуофициальным (структуры КВЖД) прикрытием продолжали вести разведку в Северном, Северо-Восточном и Центральном Китае, невзирая на все ранее принятые решения Центра.

Захват документов центральной пекинской резидентуры провалил резидентов в Харбине, Мукдене, Калгане, Шанхае, Ханькоу. Провал не сказался только на положении одного Д. Ф. Попова, резидента в Ханькоу при генконсульстве (без занятия официальной должности), которое было открыто при уханьском правительстве (Ханькоу, Учан и Ханьян составляли мегаполис Ухань).

Остальные же резиденты подлежали немедленному отзыву во избежание провокаций со стороны китайских властей. Одновременно требовался тщательный анализ имевшейся агентурной сети, чтобы избежать возможного провала.

11 апреля китайцы, сославшись на телеграмму, полученную из Пекина, предложили руководителю мукденской резидентуры В. Т. Сухорукову выехать из Китая. У Центра были свои виды на Сухорукова, его предполагали использовать для работы в Шанхае – внутриполитическая обстановка в стране пока еще позволяла перебрасывать проваленных резидентов с Севера и Северо-Востока Китая в его центральную часть.

13 апреля отбыл пароходом во Владивосток через Шанхай резидент в Тяньцзине «К. Силин».

16 апреля 1927 г. из Пекина в Читу выехал «центральный» пекинский резидент А. И. Огинский (до этого Пекин разными маршрутами покинули сотрудники резидентуры). На следующий день во Владивосток выехал харбинский резидент Рахманин («Марк»).

После пекинского провала и отъезда Рахманина во Владивосток, а потом в Читу удалось сохранить часть харбинской агентуры и даже завербовать новых агентов.

7 мая 1927 г. Касьянов («Маркус»), «временный агент» в Харбине, до перевода резидентуры на нелегальное положение заменивший Рахманина, докладывал в Москву, что из прежних сотрудников работали: «Молодой человек»; «А. И.»; «Искандер». Одновременно был завербован новый агент в главном полицейском управлении, от которого поступали данные о предстоявших арестах.

2.5. Попытки сохранения и развития агентурной сети в Шанхае

События в Пекине имели отголоски и в Шанхае, так как оказался проваленным шанхайский резидент И. Г. Чусов («Ракитин»), сотрудник генерального консульства СССР. Против генконсульства в преддверии разрыва с Чан Кайши ожидались провокации.

8 апреля 1927 г. Чусов докладывал из Шанхая, что накануне вечером советское консульство по распоряжению властей сеттльмента было окружено полицией и белыми волонтерами. Пришлось уничтожить имевшиеся материалы. Генконсульство нападению так и не подверглось, но Чусов вскоре выехал в Москву.

Как раз в это время в Шанхае оказался К. Салнынь, направлявшийся из Пекина в Кантон. Налет на советское полпредство нарушил все планы «Гришки», и отъезд в Кантон отпал сам собой.

Находившийся в те дни в Шанхае военный атташе Р В. Лонгва в телеграмме, отправленной в Центр 16 апреля 1927 г., предложил временно оставить Салныня резидентом в Шанхае, а ему в помощь из Ханькоу вызвать Борового. В Тяньцзинь Лонгва предлагал послать Петерсона из Ханькоу. Салныню ехать туда не следовало, так как его там знали. Аппену и Чусову следовало уехать, хотя бы на время, считал Лонгва.

Работу Аппена в связи с разрывом коммунистов с гоминьдановцами, отъездом руководителей в Ханькоу и прекращением работы Военного отдела Лонгва вынужден был признать временно парализованной. Работу на Пекин предлагалось поручить Петерсону из Тяньцзиня.

Фамилия Петерсона, вновь назначенного резидентом в Тяньцзине, неоднократно упоминалась в перехваченной китайцами переписке с центральным пекинским резидентом Огинским, однако это никоим образом не повлияло на решение Центра.

В связи с имевшимися сведениями о возможном захвате КВЖД Чжан Цзолинем и закрытием наших консульств в Китае, а также приходом к власти в Японии «правого» кабинета Я. К. Берзин доложил 20 апреля заместителю председателя РВС СССР И. С. Уншлихту план реорганизации агентурной сети в Китае.

В Северном Китае все резидентуры подлежали переводу на нелегальное положение. Центральной нелегальной резидентурой становилась харбинская резидентура с подчинением ей подрезидентур в Мукдена, Тяньцзине, Пекине, Хайларе и Дайрене. Харбинская нелегальная резидентура должна была установить связь с владивостокским разведпунктом и резервную нелегальную связь с Читой. Так как работники с советскими паспортами не могли оставаться в пределах Северной Маньчжурии, было принято решение в качестве сотрудников нелегальной резидентуры использовать тех, которые могут жить по иностранным паспортам.

Для освещения приграничной полосы создавались агентурные пункты в районе ст. Пограничная (со связью на Владивосток) и ст. Маньчжурия (со связью на Читу). Владивостокский разведывательный пункт делался центральным пунктом связи как с Севером, так и с Югом Китая.

Переводу на нелегальное положение подлежала и шанхайская резидентура, находившаяся в районе влияния Чан Кайши.

Ханькоуская резидентура, находившаяся под прикрытием генерального консульства при уханьском правительстве, становилась центральной и должна была объединить работу нелегальных резидентур Шанхая, Кантона, Чанша и других, которые предполагалось создать. Связь нелегальные резидентуры должны были устанавливать по радио с Москвой, а почтовую – с Владивостоком.

Таким образом, легальная резидентура должна была послужить объединяющим звеном для нелегальных резидентур, которые только предполагалось еще создать. Руководящих работников предполагалось искать среди уже имевшихся на месте. А выбор был весьма и весьма ограничен.

Объединить всю разведку по Югу Китая был уполномочен решением Центра в апреле 1927 г. Николай Александрович Семенов («Алексеев»), направленный в июне 1926 г. начальником разведывательного отдела штаба южнокитайской группы военных советников. Объединять, по сути, было нечего, так как нелегальные резидентуры в Кантоне и Чанше существовали только на бумаге, а деятельность резидентуры под прикрытием генконсульства в Шанхае в течение продолжительного времени вызывала серьезные и обоснованные нарекания Центра. Сам же шанхайский резидент был провален.

Как бы то ни было, внутриполитическая обстановка в Китае подтолкнула IV управление к переводу резидентур на нелегальное положение, еще до майского постановления Политбюро ЦК ВКП(б).

Первую телеграмму в качестве резидента Салнынь направил Берзину в Москву 21 апреля 1927 г., в которой докладывал, что аппарат временно бездействует, причина – реорганизация передачи сведений (шифросвязь Шанхай – Ханькоу работала с перебоями и опозданием на несколько дней). И еще Салнынь просил срочно выслать средства.

Между тем Салнынь докладывал, что 18 апреля на банкете в Нанкине выступал Чан Кайши и другие. В речах содержалось обвинение Бородина в захвате власти в Ханькоу и констатировался раскол в Гоминьдане. Звучали призывы к борьбе не против СССР, а против Бородина, «его клики», и удалению коммунистов из Гоминьдана. Выдвигались предложения о союзе с Сунь Чуаньфаном против коммунистов и северян.

Положение в Шанхае Салнынь характеризовал как общее преследование партийных и профсоюзных организаций: проводились поиск коммунистов на заводах и их регистрация; были создан «желтый» генеральный профсоюз и запрещены забастовки. Японцы усиленно посещали штаб Бай Чунси.

Учитывая определенные позиции Военного отдела ЦК КПК в рядах Национально-революционной армии, естественной казалась передача наиболее ценных связей в войсках шанхайской резидентуре. Однако этого сделано не было. Не сделал этого Г. Н. Войтинский, видный сотрудник Коминтерна, председатель Дальневосточного бюро ИККИ в Шанхае (1926). Именно он воспрепятствовал передаче связей военной разведке, о чем Салнынь и докладывал в Центр.

Салнынь сообщил также, что Лонгва, Хмелев и Чусов 17 апреля уехали во Владивосток и что остатки аппарата Аппена расформированы Войтинским и люди уехали в Ханькоу. Единственной причиной тому было нежелание Войтинского доверить Салныню связь с военными. Более того, Войтинский избегал встреч с Салнынем и 19 апреля уехал в Ханькоу вместе с китайским переводчиком.

Свое положение в Шанхае новоиспеченный резидент считал недостаточно надежным. И вполне обоснованно утверждал, что «без людей» он один не сможет сохранить и реорганизовать аппарат в Тяньцзине и Шанхае.

Говоря о китайском переводчике, Салнынь имел в виду И. М. Ошанина^187, проработавшего почти год переводчиком Военного отдела ЦК КПК, а с 1927 г. занимавшего должность драгомана в генконсульстве Шанхая.

Словом, в этот шанхайский период Салнынь чувствовал себя физически и морально опустошенным: принимал «всяческие порошки» и ощущал себя «не нужным никому человеком в Шанхае». Следовало срочно искать ему замену.

Для этого в Шанхай был направлен П. Ю. Боровой, который оформился сотрудником местного генконсульства. В связи с этим Салнынь докладывал Берзину 1 мая 1927 г., что передает дела шанхайского аппарата Боровому. Обстановку, по мнению Салныня, Боровой знал лучше его, связи имел большие, с работой должен был справиться. Средств Боровому Салнынь оставлял минимум на два месяца. Свое же присутствие в Шанхае он считал лишней тратой средств и попросил разрешения выехать во Владивосток, а потом в Москву.

На телеграмме Салныня была поставлена резолюция: «Гришку нужно освободить. По всем отзывам, он совершенно болен. До приезда Марка поработает Бор[овой] один».

В качестве «пожарника» в этот период выступил напарник Салныня по «активке» – Винаров («Ванко»). 13 мая он направил из Харбина в Москву телеграмму на имя Берзина, в которой сообщил: «Сухоруков в панике бежал из Мукдена, бросил налаживаемую в течение года работу… На днях выезжаю в Мукден по этому делу..» Насколько соответствовало истине, что Сухоруков, вынужденный срочно покинуть город в результате провала в резидентуре, бросил налаживаемую работу – судить трудно. Также неизвестен и результат посещения Мукдена Винаровым, который собирался еше посетить Дайрен для ликвадиции конфликта и по возможности проехать в Шанхай «для установления связи и тайнописи». Известно только одно – до Шанхая Винаров так и не добрался. Да в этом и не было уже никакой необходимости.

В начале мая в Шанхае появился еще один сотрудник IV управления Григорий Иванович Семенов^188, яркая и незаурядная личность, человек необычайной судьбы.

Семенов родился в 1891 году в г. Юрьеве (ныне г. Тарту) Эстляндской губернии в семье акцизного чиновника – коллежского советника (соответствовал чинам полковника и капитана 1 ранга). Получил домашнее образование, владел французским и немецким языками. Он вырос в необычной семье, где все пятеро детей пошли по стопам отца, привлекавшегося еще по делу Петрашевского. Трагично сложилась судьба сестер Семенова, буквально сгоревших за дело революции. Одна из них умерла в тюрьме, другая же после освобождения из тюрьмы покончила жизнь самоубийством. Такая трагедия не могла пройти бесследно. Однако наибольшее влияние оказали на подростка старшие братья, оба бывшие в молодости анархистами, но эмигрировавшие во Францию под угрозой ареста после революции 1905–1907 гг. Старшие браться, собственно, и ввели в раннем возрасте Семенова в анархистскую среду. С 1905 г. он «анархист-коммунист». Анархисты научили Григория Семенова конспирации и «науке террора». Так что даже в анкетной графе «специальность» он в мирные 20-е годы писал: «Электротехник, знаком с приготовлением взрывчатых веществ и снарядов».

Уже в 16-летнем возрасте был арестован и посажен в тюрьму за участие в революционной организации. В 1908 г. Григорий Семенов принял участие в организации дерзкого освобождения заключенных-смертников из Рижского централа. Был пойман, находился под следствием около года и как несовершеннолетний был приговорен судом к двум годам ссылки в Архангельскую губернию. В 1912 г. Семенов эмигрировал во Францию, где работал электромонтером в Марселе и Ницце в течение трех лет. В 1915 г. вступил в Партию социал-революционеров (ПСР). В том же году Семенов вернулся в Россию и был призван в армию, где проходил службу рядовым инженерного полка 12-й армии Северного фронта. В последующем ему было присвоено офицерское звание.

Во время Февральской революции 1917 г. Семенов стал одним из организаторов Совета солдатских депутатов 12-й армии и товарищем председателя исполкома Рижского совета. С июня по октябрь 1917 г. он избирался делегатом I и II Съездов солдатских депутатов, работал во фракциях партии эсеров в Ромнах и Яссах, куда назначался комиссаром 9-й армии, комиссаром 3-го конного корпуса и помощником комиссара Румынского фронта.

В мае 1918 г. группа боевиков под руководством Семенова организовала экспроприацию, а вернее, имитацию экспроприации крупной суммы денег. Григорий Семенов вошел «в стачку» – в сговор – с артельщиком петроградского комиссариата продовольствия, который должен был везти в Астрахань около миллиона рублей. Через несколько дней Семенов передал члену ЦК ПСР 970 тыс. рублей (30 тыс. рублей были потрачены «на организационные расходы»). В том же месяце по предложению Семенова при ЦК Партии социал-революционеров был сформирован центральный боевой отряд, который он сам и возглавил. Отряд предназначался для совершения террористических актов против большевистских вождей. В этот период Семенов, по его собственному признанию, занимался активной борьбой с советской властью.

Семенов организовывал покушениие на В. Володарского, который был убит боевиком Сергеевым из состава его отряда 20 июня 1918 г. В Петрограде готовились покушения на М. С. Урицкого (был убит позднее террористом-одиночкой 30 августа 1918 г.) и Г. Е. Зиновьева. Эти покушения, однако, не были осуществлены, так как центральный боевой отряд Семенова был переброшен в Москву в конце июля 1918 г.

«Постепенно я приходил к выводу, что террор по отношению к советскому правительству допустим и целесообразен. Я был убежден, что коммунисты, захватив власть насильственно, правят против воли народа; я был убежден, что они губят дело революции, объективно являются врагами революции, поэтому я считал, что все способы борьбы против них допустимы. Думал, что террористические акты на вождей советской власти подорвут советское правительство, ускорят переворот…» – писал Семенов позднее.

По рекомендации одного из членов военной комиссии при ЦК ПСР в отряд была введена Фани Каплан, которая «… прониклась мыслью о необходимости террора». В мае 1918 г. она приехала из Крыма в Москву, где и вступила в контакт с руководителями ЦК Партии социал-революционеров. Каплан, как «внушающая опасность в смысле возможности с ее стороны неорганизованного самочинного выступления», была рекомендована Семенову.

В августе отряду Семенова было поручено «золотое дело» – взрыв поезда, на котором в соответствии с условиями Брестского мира должно было перевозиться золото в Германию. Эта акция так и не была осуществлена в связи с недостатком времени и отсутствием подрывников в составе группы.

Согласно показаниям Григория Семенова на процессе правых эсеров в 1922 г., слежка за В. И. Лениным дала мало результатов. Но из газет стало известно, что на пятничных митингах в районах обычно выступает в числе других ораторов и Ленин. Чтобы не упустить удобного случая, Семенов разбил Москву на четыре района, в каждый из которых было назначено по одному исполнителю: Коноплева, Козлов, Усов и Каплан. Семенов настаивал, чтобы среди исполнителей были рабочие, каковыми и являлись Козлов и Усов. Боевики, дежурившие на каждом мало-мальски заметном митинге, должны были при приезде Ленина поставить в известность районного исполнителя, которому следовало незамедлительно прибыть в указанное место. Усов в пятницу, предшествовавшую покушению на Ленина, мог выстрелить в него на митинге в Алексеевском народном доме, но стрелять так и не решился, найдя этому и оправдание, и объяснение. В частности, он сказал, что был неуверен в том, что ЦК признает акт партийным делом. Семенов исключил Усова из состава исполнителей, оставив, однако, в своем отряде. В следующую пятницу, 30 августа 1918 г., Каплан, находившаяся у завода «Михельсона», была поставлена в известность о приезде Ленина старым боевиком-эсером Новиковым, пришла на митинг и стреляла в него.

В ходе процесса, однако, не была предпринята попытка внести полную ясность в организацию покушения на Ленина. И обвинители, и обвиняемые (в ходе процесса им было предоставлено право задавать вопросы таким же, как и они сами, обвиняемым) прошли мимо ряда показаний, в том числе и Семенова, и боевиков из его отряда, которые не проясняли ситуацию, а вызывали новые вопросы. Как можно было поручить организацию террористических актов группе случайно подобранных лиц, не имевших опыта проведения таких актов, более того, не имевших опыта обращения с оружием?

В этой связи Коноплева говорила: «Я никогда в этой области не работала». Ее только в феврале начали обучать стрельбе из револьвера, а Каплан и этому и не пытались обучить. Как можно было возложить организацию терактов на лиц, недавно оказавшихся в Москве и совершенно не знавших города? Почему Семенов согласился включить в состав отряда совершенно не подготовленную, больную, полуслепую женщину, которая лишь недавно приехала в Москву? Разве достаточно было того факта, что Каплан (как и Коноплева) была на каторге, что ее характеризовали как «старую революционерку и надежного партийного товарища» и что она имела «…твердое намерение совершить террористический акт против Ленина»? Наверное, для Семенова, именно этот фактор имел первостепенное значение при подборе участников центрального боевого отряда, а профессионализм, умение обращаться с оружием было вторично. Главное было иметь мужество нажать на курок револьвера, чего боевик Усов так и не отважился сделать. Видимо, только единицы готовы были принести себя в жертву идее. Удивительно, что группа дилетантов вообще могла осуществить подобное покушение. Видимо, во многом сказалась личность Семенова, который сумел объединить одиночек и действовал автономно, на свой страх и риск.

В ночь с 5 на 6 сентября 1918 г. была сделана попытка организации покушения на Л. Д. Троцкого. Предполагалось, что поезд Троцкого отправится с Казанского вокзала. В этой связи Коноплева дежурила на вокзале и при встрече с Троцким должна была стрелять в него. В противном случае в Подмосковье, у станции Томилино, предполагалось произвести взрыв поезда – бросить под поезд «бомбу» при прохождении его через мост. Исполнительницей теракта опять-таки должна была выступить женщина-каторжанка Иванова. Однако покушение на Троцкого осуществить не удалось, так как поезд Троцкого отправился из Москвы не с Казанского, а с Нижегородского вокзала.

После покушения на В. И. Ленина эсеровские боевики под руководством Семенова провели в октябре 1918 г. экспроприацию в 9-м почтовом отделении г. Москвы. Было похищено 150 тыс. рублей.

После оглашения приговора Военной коллегии Верховного суда (8 октября 1937 г.) – высшая мера наказания за участие в контрреволюционной организации правых – Г И. Семенов заявил, что признает за собой только следующее: «В свое время он был руководителем боевой организации при ЦК ПСР и организавал покушение на убийство Ленина и, кроме того, организовал убийство Володарского». Вариантов поведения после оглашения приговора было не много. Большинство террористов, сломленных допросами с применением физической силы, признали себе виновными во всем, что им инкриминировалось. Лишь единицы отказались от предъявленных им обвинений. Семенов признал только часть предъявляемых ему обвинений. И это дает основание предполагать, что он действительно организовывал покушение на В. И. Ленина с привлечением Ф. Каплан и чувствовал за собой вину в содеяном.

В конце октября 1918 г. Григорий Семенов был задержан сотрудниками Военного контроля РВСР. Как позднее оказалось, задержание было во многом случайным, так как явных улик в отношении Семенова тогда еще не было. Он пытался бежать, ранив двух конвоиров, но был схвачен. В тюреме руководитель эсеровских боевиков содержался до апреля 1919 г. Он обратился с просьбой о помиловании к В. И. Ленину и Ф. Э. Дзержинскому и был выпущен на поруки по ходатайству А. С. Енукидзе, в то время секретаря Президиума ВЦИК. Судя по всему, в период тюремного заключения этот бесстрашный человек провел переоценку ценностей и осознанно взял на себя ряд обязательств перед советской властью. Семенова, человека сильной воли, не дорожившего своей жизнью, сломать и заставить сотрудничать с властью было нельзя. В одной из архивных справок утверждается, что в 1919–1921 гг. Семенов «работал по линии ВЧК». После его выхода из тюрьмы теракты и «эксы» в Москве прекратились.

С 1919 г. по декабрь 1920 г. Г. И. Семенов уже выступал в качестве одного из активистов группы меньшинства ПСР – «Народ», не порывая со своим прошлым. По ряду позиций группа меньшинства ПСР поддерживала большевиков – во время наступления А. И. Деникина в 1919 г. мобилизовала своих членов в Красную армию, но выступала против «красного» террора. Именно в этот же период Семенов выдвинул предложение о совершении теракта против Колчака, которое было принято ЦК ПСР. После появившейся информации о планируемой встрече Колчака с Деникиным в Самаре Семенов предложил готовить теракт сразу против двух руководителей Белого движения. Однако на этот раз покушение на Деникина не нашло поддержки в ЦК партии эсеров, а подготовка покушения против Колчака была отложена.

В июле 1920 г. в ходе успешного наступления частей Южного фронта в глубь территории Польши Г. И. Семенов был командирован группой меньшинства ПСР (по крайней мере так это выглядело внешне) в РВС Западного фронта. Перед ним ставилась задача: «Во время войны с Польшей установить связь и ознакомиться с работавшей в тылу нашей армии савинковской организации, а также и для военной подрывной работы по ту сторону фронта». Речь шла о руководимом Б. В. Савинковым «Народном союзе защиты родины и свободы». Самого Савинкова Семенов знал еще по работе в старой армии. В Польшу за линию фронта Семенова и его жену, Наталью Богданову, выводил начальник разведывательного отделения штаба Западного фронта и уполномоченный РВС по ведению секретной работы А А. Мазалов^189. Семенов должен был действовать, «как подсказывают обстоятельства». Вскоре Семенов был арестован – его документы вызвали подозрение. Из тюрьмы он был выпущен благодаря усилиям Бориса Савинкова. Авторитет руководителя боевиков-эсеров был настолько велик, что Савинков сразу же поручил ему подготовку терактов против советских лидеров, снабдив деньгами и явками.

Лев Троцкий, один из тех, на кого Григорий Семенов еще четыре года назад готовил покушение, в справке от 1 июля 1922 г. для Верховного трибунала пребывание Семенова в Польше характеризовал следующим образом:

«1) Реввоенсовет Республики через соответственные свои органы счел возможным дать в свое время т. Семенову столь ответственное и рискованное задание только потому, что на основании всех тщательно собранных сведений пришел к выводу, что т. Семенов искренне порвал со своим антисоветским прошлым и в интересах обороны рабоче-крестьянской республики готов принять всякое, в том числе и самое трудное, ответственное и рискованное поручение.

2) Работа т. Семенова в Польше вполне отвечала заданию и свидетельствовала о личной добросовестности и преданности т. Семенова делу обороны республики.

3) Работа, выполнявшаяся Семеновым, имела военно-конспиративный характер, требовала величайшей осторожности и находчивости и, разумеется, основывалась на введении в заблуждение врагов Советской России, в том числе и Савинкова как одного из наиболее бесчестных и продажных агентов иностранного империализма. Отюда совершенно ясно, что завязывание т. Семеновым контакта с Савинковым вполне вытекало из существа данного ему поручения и и представляло собой военную хитрость, продиктованную интересами обороны революции».

В январе 1921 г., после возвращения из Польши с нелегальной работы, Семенов был принят в члены РКП(б) без кандидатского стажа (партийные рекомендации дали Енукидзе, Л. П. Серебряков, Н. Н. Крестинский). Семенов направил в Политбюро письмо, в котором указал, что, как член партии, хочет разоблачить эсеров за их антисоветскую деятельность. Не исключено, что ему дали понять о необходимости такого шага, и он последовал высказанным пожеланиям.

В феврале 1921 г. Семенов был зачислен в Регистрационное управление Полевого штаба Реввоенсовета Республики. Спустя год, в феврале 1922 г., он был откомандирован в распоряжение ЦК РКП(б). В том же месяце одновременно в Германии и Советской России была издана брошюра «Военная и боевая работа Партии социал-революционеров в 1917–1918 годах» общим тиражом 20 тыс. экземпляров.

На процессе правых эсеров в 1922 г. Семенов был в числе обвиняемых. Спустя четыре года после проведенных терактов в Петрограде и Москве Семенов сказал: «Суд надо мной начался гораздо раньше этого процесса – еще в 1919 году, когда сознал всю преступность своей деятельности… То, что я убил Володарского (выступал в качестве организатора покушения. – Авт.) и на целые годы сократил жизнь вождя социализма Ильича, будет тяготить меня всю мою жизнь».

Все подсудимые на процессе были разделены на две группы. Первая группа – «это люди высокой политики, члены ЦК, упорно отрицающие свои преступления». Ко второй группе были отнесены «партийные середняки, порвавшие с тактикой своего ЦК и частью вступившие в РКП, частью искренне поддерживающие советскую власть». С общей политической защитой подсудимых второй группы, среди которой был и Г. И. Семенов, выступал Н. И. Бухарин. Он, в частности, сказал: «И вот, если этот громадный процесс социального сдвига, который происходит в нашей стране. если этот процесс учитывать и оценивать вместе с тем каждую отдельную личность, как некоторый кирпич, годный или негодный для построения нового общества, то тогда нам придется сказать, что мы всю группу, которую я здесь защищаю, должны оправдать».

Верховный трибунал ВЦИК в своем приговоре от 8 августа 1922 г. посчитал, что ряд подсудимых, в том числе Семенов и боевики из его отряда (Коноплева, Козлов, Усов, Зубков, Ефимов, Ставская), «… добросовестно заблуждались при совершении ими тяжких преступлений… Поняв на деле контрреволюционную роль П. С.-Р., они вышли из нее и ушли из стана врагов рабочего класса, в каковой они попали по трагической случайности». В этой связи Верховный трибунал ходатайствовал перед Президиумом ВЦИК о полном освобождении этих лиц от всякого наказания. Ходатайство Верховного трибунала было удовлетворено в тот же день. Помиловали всех боевиков из отряда Семенова. Доживи Фанни Каплан до процесса и раскайся в содеяном, то и она была бы освобождена.

В ноябре 1922 г. Григорий Семенов был направлен на работу в Главное электротехническое управление ВСНХ СССР (Главэлектро ВСНХ) на должность инспектора. Спустя почти год, в сентябре 1923 г., он вновь был зачислен в военную разведку – в Разведывательный отдел Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА. Осенью 1923 г. – летом 1924 г. Семенов находился в Германии, работая по линии военно-технической разведки. После выполнения задания вернулся в СССР и до весны 1925 г. работал в той же должности в Главэлектро. В апреле 1925 г. его назначили директором авиационного завода № 12 в Москве.

Приезду Семенова в Китай предшествовало заседание Политбюро ЦК ВКП(б) от 3 марта 1927 г., на котором среди прочих было принято решение: «Считать возможным командировать в Китай тов. Семенова для работы в Военном отделе ЦК КПК». Принятие такого решения состоялось «при активной поддержке Бухарина», с которым Семенова связывали приятельские отношения. В Китае Семенов действовал под псевдонимом «Андрей». Он заменил Аппена в качестве советника Военного отдела ЦК КПК.

3 мая 1927 г. Салнынь доложил в Москву о благополучном прибытии Семенова, которому предполагалось передать что-то из сохранившихся связей Аппена. Одновременно он сообщил, что за ним «усиленно следят хвосты».

Дело в том, что Салнынь, несмотря на свое плачевное физическое состояние, прорабатывал вопрос переброски радиостанций для нужд Военного отдела ЦК КПК в Ханькоу. При этом он предполагал использовать возможности заведующего агентством КВЖД в Шанхае А. Я. Горбатюка^190, сотрудника шанхайской резидентуры. Салнынь предлагал за счет КВЖД и Уссурийской железной дороги через резидентуру в Шанхае организовать переброску груза из Владивостока в Ханькоу на иностранных пароходах. Радиостанции Салнынь предлагал замаскировать под углем. Для прикрытия операции необходимо было забронировать во Владивостоке любой легальный груз на Японию. По выгрузке легального груза в Японии пароход должен был загрузиться японским углем на Ханькоу.

Григорий Семенов развернул в Китае бурную деятельность по подрыву позиций нанкинского правительства. 10 июня он запросил мнение Центра о желательности «в настоящее время» поднять восстание в районе Шанхай – Нанкин в пользу Ханькоу. Согласно донесению Семенова, командир 26-го корпуса Чжоу Фэнци^191 предлагал выступить совместно с рабочими; в его распоряжении имелось две дивизии численностью около 6000 бойцов, правда, ощущался недостаток в патронах. Чжоу Фэнци, по его словам, уверял, что если Ханькоу сможет послать надежный корпус на Нанкин, то возможно занятие района Шанхай – Нанкин. Своей директивой от 30 июня Москва запретила поднимать восстание в Шанхае.

2 5 июня Семенов отправил доклад о проведенной работе с момента своего прибытия в Шанхай. «Здесь я работу немного наладил. В общем, состояние военки далеко не отрадное. Нужно еще проделать большую работу. Я дал только некоторую зарядку», – писал Г И. Семенов, давая оценку работы своего предшественника.

Семенов приступил к организации «рабочих пятерок» на шанхайских заводах. За короткий срок им было сформировано 30 таких пятерок. Однако остро не хватало оружия. Чувствовался и недостаток в людях. Семенов просил направить из Москвы человек восемь китайцев, а также для закрепления организационных связей он дважды просил «прислать сюда двух девиц – Алексееву Женю и Шиф (работает в немецкой секции Коминтерна)». В случае отказа последних или наличия препятствий к их отправке Семенов настаивал на присылке других сотрудниц, «но приблизительно такого типа». Требовалось знание французского и английского языков. Он также просил немедленно направить в свое распоряжение семью Бейтель «для организации бара и для техники». Семеновым были подобраны квартиры для явочных встреч и помещение для размещения фотолаборатории.

Вел Семенов, по его выражению, и «антиработу» – организовывал выпуск прокламаций на английском и французском языках, рассчитанных на разложение иностранных частей, дислоцированных в Шанхае. Регулярное их издание произвело сильное впечатление на местное общество и подняло на ноги всю полицию.

Пытался Г. И. Семенов наладить информационную работу, которая, по его признанию, «хромала на все ноги». При каждой встрече с китайскими членами Военного отдела он настойчиво доказывал им необходимость создания «…правильно налаженного информационного аппарата», чтобы «…знать все, что делается в лагере противника». Семенов даже направил в Центр доклад «…французского товарища о состоянии и условиях жизни французских военных сил». Одновременно он приступил к налаживанию информационных связей с корпусом Чан Кайши.

«Напоминаю в третий раз о важности направить в армию Фына (Фэн Юйсяна. – Авт) в качестве полномочного советника т. ЗЕЙБОТА. Думаю, что его пребывание там было бы чрезвычайно полезно», – докладывал в Центр Семенов.

Налицо был разительный контраст с аморфной деятельностью его предшественника. В одном из своих писем Семенов назвал свою деятельность «дворцовым переворотом».

Тем временем у Семенова зрели новые планы. Он считал, что слишком задержался в Шанхае, поэтому планировал уже 18 августа отправиться в Кантон и Сватоу для организации восстания. В успехе «красной экспедиции» он не сомневался. Нужна была только своевременная переброска оружия и денег. По его расчетам, на все требовалось 5000 долларов.

Вопрос о деньгах для Семенова к тому времени был решен положительно. 21 июля 1927 г. Политбюро ЦК ЦКП(б) приняло решение: «Отпустить 5 тысяч долларов в распоряжение т. Андрея».

Шаткое положение уханьского правительства вызывало обеспокоенность резидента в Ханькоу Д. Ф. Попова («Горайского»). Обеспокоенность была связана с отсутствием у него официального статуса в генконсульстве, что могло привести к самоликвидации резидентуры. В начале июня 1927 г. Попов в очередной раз призвал Центр поднять вопрос перед Наркоминдел о выделении ему должности вице-консула, указывая, что данная должность освободилась и договоренность в консульстве по этому вопросу у него имеется. Однако в связи с начавшейся в июне 1927 г. публикацией его личных и служебных писем А. И. Огинскому (после захвата документов в пекинском посольстве) Д. Ф. Попов счел свое дальнейшее пребывание в Китае невозможным и запросил разрешение немедленно покинуть Китай.

Центр не возражал против срочного отъезда Попова. Ему предлагалось покинуть Ханькоу еще до приезда замены.

Постановлением комиссии Кубяки от 15 июля 1927 г. о резидентах IV управления Штаба РККА за рубежом относительно сотрудников управления, находившихся на тот момент в Китае, было принято решение «не возражать против оставления на месте». Речь шла о Власе Степановиче Рахманине (в Шанхае), Василии Тимофеевиче Сухорукове (в Ханькоу) и Николае Макаровиче Кучинском (в Харбине). И это несмотря на то, что Рахманин и Сухоруков были уже «засвечены».

Первый – после захвата документов центральной пекинской резидентуры, второй – после провала в мае 1927 г. в Мукдене. И только уникальная обстановка Китая позволяла производить переброску проваленных резидентов на несуществовавшие должности в советских генконсульствах.

В июле 1927 г. в исполнение обязанностей нелегального резидента в Харбине вступил Н. М. Кучинский. Считалось, что выпускник Восточного отдела Военной академии РККА 1926 г. Кучинский имел «некоторый агентурный опыт». В помощь Кучинскому планировался находившийся в Харбине «Фриц» – Е. Г. Шмидт^192. Потом планы Москвы переменились, и нелегальным резидентом был назначен Салнынь, которого перебросили из Шанхая. Однако Салнынь в Харбине не задержался, и руководство нелегальной резидентурой перешло к Шмидту.

Мукденский резидент «Василий» – В. Т. Сухоруков прибыл в Ханькоу из Харбина в начале июля 1927 г., еще до отъезда Попова. 14 июля Сухоруков приступил к исполнению обязанностей резидента, а спустя четыре дня его предшественник выехал в Москву. Со стороны Галина – В. К. Блюхера новому резиденту было оказано широкое содействие, что резко контрастировало со всем его предыдущим, в целом негативным, отношением к представителям Разведупра. Так, Блюхер передал Сухорукову трех китайских переводчиков, имевших связи в местных кругах, ему были переданы также связи с Военным советом и Военным отделом китайской компартии. Открывшиеся возможности позволили Сухорукову уже к 16 августа 1927 г. завербовать агентов в Цзюцзяне, Наньчане и Чанше. Одновременно он попытался организовать агентурную сеть в группе Ф эн Юйсяна, но добраться туда оказалось невозможно из-за перерыва железнодорожного сообщения.

В отличие от Блюхера В. Т. Сухоруков не владел ситуацией и не понимал, что после разрыва уханьского Гоминьдана с КПК в июле 1927 г. отношениям с уханьским правительством практически пришел конец, а значит, и военные специалисты доживали последние дни в Китае.

Такая же участь ждала и советско-китайские отношения на Юге и в Центре Китая. Ничем иным, как элементарным непониманием ситуации, нельзя было объяснить запросы Сухорукова в Центр, готовиться ли ему к переезду в Нанкин «…с национальным правительством или туда будет послан специальный резидент». Более того, Сухоруков поставил вопрос об оказания содействия выезду его жены в Китай. Жена в итоге приехала, и не одна, а с трехлетним сыном.

В сентябре у Сухорукова наконец наступило прозрение, и он приступил к ликвидации старой агентурной сети как совершенно непригодной для работы в новых условиях. Относились ли завербованные Сухоруковым агенты к старой сети, сказать трудно. За истекший месяц Сухорукову, как это следовало из его докладов, удалось привлечь к сотрудничеству нового хорошего вербовщика, завербовать агента в ЦК Гоминьдана для работы в Нанкине. Агент был снабжен кодом и должен был направлять информацию в Ханькоу. Была предпринята попытка завербовать начальника Оперативного отдела Военного совета. Сухорукову пришлось ослушаться Блюхера и посылать информационные телеграммы в Москву без его предварительного просмотра.

К 20 сентября 1927 г. Китай покинули последние ответственные представители Москвы – В. К. Блюхер и В. В. Ломинадзе. К тому времени на родину уже вернулись военные советники при штабах соединений и частей армии уханьского правительства. Часть из них связала в дальнейшем свою жизнь с военной разведкой: В. М. Акимов^193, И. Г. Герман, В. Е. Горев, И. Я. Зенек, И. И. Зильберт, И. К. Мамаев, Ф. Г. Мацейлик, В. Н. Панюков^194, М. Ф. Сахновская^195, Д. А. Угер^196

В конце сентября в Ханькоу упорно циркулировали слухи о том, что китайские власти предполагают ликвидировать консульство, сотрудников арестовать и выслать во Владивосток. Так как высылка из Китая должна была коснуться всей советской колонии, то Сухоруков на случай своего отъезда решил оставить конспиративную квартиру и резидента-китайца, который должен был присылать информацию в Шанхай тайнописью.

Опасения по поводу закрытия советского генконсульства в Ханькоу не подтвердились. Тем временем Центральный комитет китайской компартии переехал в Шанхай, и Сухорукову по согласованию с Центром была поручена связь с оставшимися членами ЦК. Одновременно он взял на себя обязанности консультанта по военным вопросам.

11 декабря 1927 г. в Кантоне вспыхнуло восстание («Кантонская коммуна»).

Подготовка к выступлению в Кантоне началась с момента «наньчанского похода» – 5 августа 1927 г. В организации восстания видную роль играл и наш разведчик Г. И. Семенов. «Еще в сентябре было организовано Информационное бюро при Военной комиссии (Военная комиссия ЦК КПК. – Авт.)», которое, по утверждению Семенова, «…прекрасно наладило свою работу».

Копии всех приказов и планов по организации захвата власти Чжан Факуем в Кантоне 17 ноября 1927 г. были заблаговременно получены военной разведкой. Важная информация поступала и в последующем. В частности, своевременно были получены материалы и о состоявшеемся 10 декабря совещании в штабе Чжан Факуя, на котором было принято решение: «Перебросить немедленно 2-ю дивизию и часть 26-й дивизии в Кантон для разоружения этого полка (учебного полка, который готов был перейти на сторону «красных». – Авт.) и для полной ликвидации профсоюзных и коммунистических организаций».

Однако эта информация не только не остановила подготовку к выступлению, но, наоборот, подстегнула заговорщиков. Восстание началось на следущий день, 11 декабря, при «благословении» Москвы.

Кантонское восстание, как и наньчанское выступление, было чистой авантюрой и не могло не потерпеть поражения. Правда, на этот раз организаторы восстания с советской стороны (и представитель ИККИ «Мориц» – Нейман, и «Андрей» – Г. И. Семенов) были информированы о намерениях противника и даже сделали соответствующие выводы, но все равно подняли китайских коммунистов и рабочих на самоубийственное выступление. Так, в телеграмме Неймана, направленной в Москву 9 декабря, среди прочего говорилось: «….Шансы на захват значительные, удержать Кантон чрезвычайно трудно. Но надеемся справиться, пользуясь борьбой милитаристов, размахом выступлений рабочих, разложением солдат и крестьянским восстанием». И Политбюро приняло решение поддержать предложение о немедленном выступлении.

Спустя три дня после начала кантонское восстание было потоплено в крови.

В то же время, в последний день восстания (как выяснилось впоследствии), в докладе начальника IV управления Штаба РККА Я. Н. Берзина все еще допускался благополучный его исход. Берзин писал:

«Рабоче-крестьянская власть поставлена под угрозу разгрома контрреволюционными силами Гуандуна и вооруженных сил Гонконга. Положение может спасти героическое напряжение рабочих и крестьян, а также своевременность нашей поддержки оружием, деньгами и людьми.

Необходима немедленная поддержка с нашей стороны инструкторами. В первую очередь должны быть использованы наши резиденты (3 чел.).

Необходима поддержка деньгами, имеющимися в Шанхае.

Необходима поддержка оружием.

Необходима немедленная мобилизация общественного мнения рабочих и крестьян всего мира в целях противодействия возможной интервенции империалистов. Помимо общеплановой работы в этом направлении, необходимо, чтобы ИККИ, Профинтерн и Крестинтерн выпустили воззвания с призывом к поддержке рабоче-кретьянской власти Кантона.

Необходимо дать отчетливые политические директивы Центральному комитету ККП, в частности в вопросе о крестьянском движении, дать лозунг полного разворачивания крестьянского движения под лозунгом «национализация земли».

Причина неадекватной оценки подготовки и хода восстания – отсутствие источников информации, по словам самого Берзина – «отрывочные данные наших источников». А информация докладывалась тогда, когда ничего изменить уже было нельзя – восстание в Кантоне было разгромлено.

Если Семенов и располагал информацией, то он, как и его предшественник Аппен, не считал нужным докладывать ее в IV управление. А от него, как и в случае с его предшественником, никто этого и не требовал.

Уже после подавления Кантонского восстания С. С. Иоффе, секретарь наркома по военным и морским делам и председателя РВС, в своем письме от 6 января 1927 г. В. И. Соловьеву (настоящая фамилия Райт), заместителю заведующего Восточным отделом ИККИ, сделал два вывода:

«1) Мы не собирались справлять именины и на Антона, и на Онуфрия. У нас была определенная точка зрения, мы ее защищали. Вместе с тем, когда началось восстание, мы никогда не говорили: не надо браться за оружие.

2) События показали, что мы плохо информированы. Теперь источники информации почти иссякли. Важнейшая задача – наладить информацию».

Первый вывод свидетельствовал о том, что военное ведомство не подталкивало китайских коммунистов к выступлению, но и не отговаривало от восстания. Второй же вывод не нуждается в комментариях – это прямой упрек, в том числе и в адрес разведки.

15 февраля 1928 г. по возвращении в Москву Семенов выступил на заседании «военных работников», судя по всему в IV управлении Штаба РККА, специально посвященном причинам поражения «Кантонской коммуны». К числу объективных факторов, послуживших причиной поражения, Семеновым были отнесены следующие:

– «Большой перевес военных сил противника» (на стороне «красных» был учебный полк, насчитывавший 1200 винтовок, и была организована «красная гвардия» – 2000 человек, состоявшая из членов различных профсоюзов; в «красной гвардии» было очень мало оружия – всего 29 маузеров и 200 бомб);

– «Неумение рабочих владеть оружием (процентов 75) и строить баррикады: во время атаки рабочие, за неумением владеть оружием, стреляли по своим солдатам»;

– «В момент восстания объединились все реакционные силы»;

– «Слабость нашей военной организации; работа среди армии противника все время была архискверной».

«Все эти объективные факторы, – писал Г. И. Семенов, – были известны Ревкому, когда он принимал решение о восстании».

К субъективным факторам, послужившим причиной поражения, Семеновым были отнесены вопросы тактики, в том числе и такой фактор, как непродуманность до конца плана восстания. По его словам, не рассматривался вариант быстрого подхода частей противника («Если бы в нашем распоряждении было бы хотя бы 3–4 дня», – говорил Семенов); не удалось захватить от 12 до 15 тыс. винтовок, чтобы организовать армию в 15 тыс. человек; не подошли крестьянские отряды из Хайфэна в количестве 3000 вооруженных человек, на которых так рассчитывали; не были предусмотрены пути отхода в случае поражения и т. д. Тем не менее, по убеждению Семенова, «…ревком правильно сделал, что решил выступить».

Безусловно, это была авантюрная и ошибочная акция, которая поставила крест на отношениях Советского Союза с нанкинским правительством и привела к закрытию советских консульств на подконтрольных ему территориях, тем самым на шесть лет (до установления советско-китайских дипломатических отношений в 1933 г.) лишив Разведупр возможности вести разведку с легальных позиций.

После восстания в Кантоне (11–13 декабря 1927 г.) было закрыто генконсульство в Ханькоу, после чего его сотрудники были высланы в СССР Не избежал этой участи и В. Т. Сухоруков. Здесь так и не были предприняты попытки создать нелегальную резидентуру, которой можно было бы передать имевшиеся связи; не была создана таковая и в Шанхае.

Влас Степанович Рахманин («Марк») прибыл в Шанхай только 2 августа 1927 г. и был назначен секретарем генконсульства вместо Борового. Боровой стремился работать в китайских частях, поэтому он выражал желание поехать в Кантон. В Шанхае он себя не видел. «Пусть едет в Кантон», – наложил резолюцию по этому поводу Я. К. Берзин на телеграмме из Шанхая.

В середине августа в Шанхае находился агент из Тяньцзина, владелец лавки. Через него была предпринята попытка установить связь с тяньцзиньской агентурной сетью. До сих пор не было полной ясности, провалена она или нет после налета на пекинское посольство. Как выяснилось впоследствии, отдельные агенты тяньцзиньской резидентуры не были затронуты провалом (включая и вышеупомянутого владельца лавки) и были включены в шанхайскую агентурную сеть.

Рахманин тем временем настаивал на прибытии нелегального помощника резидента Рихарда Штальмана («Рихарда»)197 и одновременно просил прислать вербовщика с опытом работы для того, чтобы начать разведку «у англичан и японцев».

В состав все еще легальной резидентуры под «крышей» генконсульства в Шанхае входили (помимо Рахманина) переводчики Портнов (сотрудник генконсульства) и вновь прибывший Яранцев (сотрудник торгпредства), а также сотрудник агентства КВЖД в Шанхае Горбатюк («Громов»).

Был еще один сотрудник резидентуры из недавно прибывших – переводчик генконсульства, «некий Ещ.». Рахманин предпочитал не привлекать его к агентурной работе, так как тот был полностью неподготовлен к ней. Были у Рахманина и к Портнову претензии, связанные как с отсутствием у того агентурного опыта, так и с неудовлетворительным знанием китайского языка.

О каком-либо переводе зарубежной работы на «нелегальные рельсы» говорить не приходилось.

8 сентября 1927 г. Рахманин информировал Центр о постоянной слежке за Портновым, что являлось результатом полуторагодовой несовершенной конспирации. В этой связи рискованно было привлекать его к агентурной работе. Ко всему прочему, Портнов был еще малограмотен и не знал местного наречия, потому не мог быть привлечен к непосредственному руководству агентурой. Предлагалось направить в Шанхай другого переводчика; Портнов же, по словам Рахманина, более подходил для работы на Севере Китая. Странно, в Шанхае не пригоден работать, а для работы на Севере Китая вполне соответствует.

В середине сентября Рахманин сообщил в Центр, что им посланы два агента-вербовщика в Нанкин, а также в Шандунь «для организации работы по части местной сети». В качестве запасного резидента он просил срочно командировать иностранца с опытом работы.

Спустя неделю Рахманин прислал в Центр описание агентурной сети шанхайской резидентуры, в составе которой значились следующие агенты:

«Жорж», «ценный информатор», – секретарь командира 2-го корпуса, имел хорошие связи в верхах, был образован, владел иностранными языками;

«Петров», бывший переводчик из группы 2-й национальной армии, вербовщик, работал в Тяньцзине;

«Гай», которого Рахманин знал еще по Харбину, куда он был командирован летом 1926 г. «по делу организации хунхузов». «Гай» приступил к работе в конце августа 1927 г. в качестве «информатора», имел связи в военных кругах и был командирован Рахманиным в Нанкин;

«Тан», советник 33-го корпуса, брат «Петрова»; предпринимались попытки перевести его на службу в штаб Хэ Инциня или Бай Чунси;

«Блюм», коммунист, состоял в агентурной сети около года, являлся источником информации, переводил письма тайнописью из Шаньдуна;

«Связист», рекомендованный «Блюмом»;

«Учитель», сотрудничал около года, находился в Нанкине, ничем себя не зарекомендовал;

«Чарли», тот самый владелец лавки в Тяньцзине; теперь через него была установлена связь с шаньдунским звеном.

Кроме того, по утверждению Рахманина, имелись связи в Главном штабе, в Цзинани, и штабе 3-го корпуса шаньдунской армии.

В стадии вербовки находилась стенографистка ЦИК Гоминьдана в Нанкине.

Состав агентурной сети поначалу производил определенное впечатление. Однако в подавляющем своем большинстве это были «бумажные тигры» – впоследствии сам Рахманин признал невысокую эффективность своих агентов.

С ними была предусмотрена следующая организация связи, которая, правда, еще не была опробована. Донесения «Петрова», «Блюма» и «Чарли» и связанных с ними агентов должны были передаваться связнику в парикмахерскую, откуда доставлять эти донесения Рахманину должна была «Мария» (судя по всему, жена одного из сотрудников резидентуры).

Связь с «Жоржем» предполагалось осуществлять через вновь прибывшего переводчика Яранцева.

Личные встречи предусматривалось проводить на двух конспиративных квартирах. Системой связи предусматривалось посещение Портновым квартир агентов «Петрова» и «Чарли». Таким образом, поступление агентурных материалов осуществлялось через сотрудников официальных советских представительств в Шанхае, к тому же не имевших опыта агентурной работы. Портнов, невзирая на замечания, высказанные в его адрес Рахманиным, по-прежнему привлекался к организации агентурной связи.

В связи с оживлением коммунистического движения в Центральном и Южном Китае отношение нанкинского правительства к СССР все ухудшалось. Работа советских консульств протекала в особо тяжелых условиях: исходящая и входящая почта задерживалась военной цензурой, консульства фактически лишены были связи с Центром.

В то же время иностранной прессой была развернута кампания против консульств СССР с призывами организовать антисоветские выступления в день десятилетия Октябрьской революции.

7 ноября 1927 г. русские белоэмигранты при полном попустительстве местных властей совершили налет на советское генконсульство в Шанхае, находившееся на территории международного сеттльмента. Разъяренная толпа, только что прослушавшая молебен по убиенным членам семьи Романовых, ломилась в двери, собираясь разнести здание и уничтожить всех находившихся в нем женщин и детей.

Парадную дверь генконсульства, как вспоминал один из очевидцев, закрыть почему-то не успели. Со стороны речки Сучжоу под стенами генконсульства на барке, стоявшем на канале, соорудили виселицу и подожгли подвешенное чучело «коммуниста». Электричество было отключено, и на одном из окон верхнего этажа от керосиновой лампы вдруг загорелась портьера. Это придало смелости разъяренной толпе, и несколько человек ринулись к парадным дверям, намереваясь ворваться в здание генконсульства.

Спасла сотрудников счастливая случайность. Напротив парадного входа был установлен неисправный пулемет «максим», который незадолго до этого оставили в здании спасавшиеся от преследований повстанцы-коммунисты. При виде пулемета белогвардейцев-эмигрантов охватила паника, и они отпрянули назад, началась давка, в которой раздавили нескольких человек. Воспользовавшись замешательством и страхом нападавших, сотрудники генконсульства сумели закрыть парадную дверь, забаррикадировать ее железным щитом и припереть толстыми стальными стержнями, а наверху тем временем удалось потушить огонь.

Не обошлось и без применения оружия сотрудниками генконсульства. Это, по всей видимости, и явилось решающим фактором в обороне советского учреждения. Только после того, как все было кончено, появилась английская полиция сеттльмента.

Во время налета Рахманиным были уничтожены имевшиеся у него агентурные материалы и шифры.

15 ноября Б. Б. Бортновский, помощник начальника IV управления и одновременно начальник 2-го (агентурного) отдела, сообщил в Шанхай, что человек, намеченный для Ханькоу, выехал. Кличка – «Алексеев». Установить, кто скрывался под псевдонимом «Алексеев» («Алексей», «Густ», «Август»), не удалось. В одном из отчетов о нем можно прочитать, что «….Алексеев – Семенов, которого мы все считали скромным юношей», показал себя в Шанхае как «…довольно распущенный и легкомысленный человек».

Одновременно за подписью Бортновского в Харбин была направлена телеграмма с указанием сообщить «Ольге», что в Харбин прибывает проездом «Алексеев». Он должен был явиться на квартиру «Маркуса».

Спустя несколько дней новая телеграмма в Харбин, предназначенная для «Ольги» с указанием для передачи «Алексееву»: в Шанхае явиться к заведующему агентством КВЖД Горбатюку по адресу Сечен-Род, 29. «Алексеев» должен был сказать, что пришел продавать грузовой пароход, после чего спросить Михаила. «Ольга» – Ольга Александровна Миткевич^198 – в 1927–1928 гг. была представителем Профинтерна в Китае.

Подобные указания являлись попиранием требований конспирации: нелегальному работнику предписывалось установить связь с официальными советскими представителями в Китае.

Широкое использование представлявшихся легальных возможностей за рубежом, в том числе и в Китае, привело в 1927 г. к тесному переплетению связей представителей международных организаций и разведки. Такое переплетение связей было основано на давнем знакомстве, предыдущей совместной работе, землячестве и, наконец, на осознании своей высокой миссии как представителей передового отряда коммунистов молодого Советского государства.

И все эти отношения продолжали сохраняться и после 1927 г., невзирая на запреты Центра, что являлось основанием для расконспирации сотрудников разведки, в первую очередь со стороны представителей международных организаций в Китае. И более того, Москва в лице руководящих органов разведки и международных организаций, в первую очередь Коминтерна, сама принуждала использовать сформировавшиеся связи для решения рабочих вопросов. Разрубить подобный «гордиев узел» в Китае не удалось никому ни в 1927 г., ни на протяжении последующего пятилетия.

Подобная ситуация представляла собой мину замедленного действия. И еще одна особенность, вытекавшая из переплетения связей представителей Москвы в Китае, – сложность идентификации их принадлежности к военной разведке: в лучшем случае выявленные посланцы Москвы проходили в глазах полиции как представители Коминтерна.

Встреча с Ольгой Миткевич в Харбине состоялась, и в начале декабря 1927 г. «Алексеев» прибыл в Шанхай.

8 декабря 1927 г. Рахманин подвел итог своего четырехмесячного пребывания в Шанхае. Срок, по его оценке, достаточный, чтобы добиться известных результатов. Однако результаты, по признанию Рахманина, были еще очень малы.

За истекшее время, с 20-х чисел октября 1927 г., от Рахманина поступили следующие сообщения:

– в Хубэй выехал «Жорж»;

– от ЦК КПК был получен «законспирированный» коммунист – «Сынок», толковый работник, человек в Шанхае новый и без связей, которого предполагалось ввести в Гоминьдан с последующим устройством в одном из местных парткомов;

– повторялась информация о вербовке «Тана», советника 33-го корпуса, которому, однако, еще не удалось устроиться на службу в одном из местных штабов;

– был принят на работу в качестве переводчика китаец-коммунист, бывший переводчик одного из советников, которому присвоили кличку «Джон»;

– договорились о сотрудничестве с женой «Жоржа», проживавшей в Нанкине, которая работала в гимназии и одновременно в каком-то правительственном комитете.

И, наконец, Рахманин сообщал, что начал работать «один компрадор Громова», который доставал документы и выполнял задания, но дать ему оценку он посчитал преждевременным. «Компрадор» (впоследствии получил псевдоним «Иностранец») работал всего одну неделю и запрашивал к тому же солидное жалованье, которое мог и не оправдать. Это был, как выяснилось впоследствии, единственный ценный агент резидентуры Рахманина и последующих резидентур.

В общем, число «с /с» – секретных сотрудников, по словам Рахманина, достигло «приличной цифры»; на этой основе уже можно было работать и развивать дело в дальнейшем, но требовалось еще «известное время», чтобы «прилично» организовать работу.

Рахманин считал, что те условия, в которые была поставлена шанхайская резидентура, были не только ненормальны, «но прямо невозможны». По-прежнему связь с большей частью агентов производилась через Портнова. Из имевшихся здесь еще двух других русских переводчиков, входивших в аппарат резидентуры, Рахманин частично привлекал только одного для связи с «Сынком» и «Джоном». Но и эти оба владели китайским не лучше, чем Портнов: они понимали и могли объясниться только «приблизительно», а это создавало недоговоренность, недопонимание, вносило напряженность в отношения. Для вновь прибывших переводчиков беседа с китайцами на политическую тему была непосильна. Они не ориентировались в местной обстановке и не владели военно-политической китайской терминологией. Такие переводчики являлись на самом деле балластом для резидентуры.

Использование Портнова после 7 ноября на агентурной работе стало затруднительным. О нем упоминалось в местной газете «Россия» как о человеке, работавшем по разложению белой эмиграции, как об одном из виновников взрыва собора в Софии. Иначе, как «этот негодяй», Портнова в статье не называли.

Оснований к этому не было никаких. Однако Портнову пришлось перебраться с частной квартиры в генконсульство. Неудобства этого были очевидны. Но Рахманин продолжал его привлекать к обеспечению связи с агентами, хотя и допускал, что его выезды не могут быть часты. Генконсул же настаивал на срочном откомандировании Портнова. В конечном итоге Портнов был отправлен в Тяньцзинь в качестве нелегального резидента, где в очередной раз в 1929 г. был провален.

Рахманин вынужден был признать, что ввиду запутанной и беспорядочной обстановки, осмыслить которую было не под силу молодым, неопытным сотрудникам, поступавшие сведения были зачастую противоречивы, малозначительны и даже маловероятны. Однако и эту информацию Рахманин не мог отправлять в Центр, так как во время налета на генконсульство все было уничтожено, и до последнего времени он занимался восстановлением шифросвязи.

В одной из телеграмм Рахманин указал, что его устроила бы ежемесячная смета в 2000 американских долларов, а поскольку из Центра не последовало никаких возражений, он и исходил из этой суммы при развертывании работы. При этом он обращал внимание, что крупные суммы у него «съедают иждивенцы». Таковым, в частности, оказался прибывший в Шанхай долгожданный нелегальный помощник резидента Р. Штальман. Использовать его для работы не представлялось возможным, так как он не владел ни английским, ни китайским языками. К иждивенцам Рахманин отнес и приехавшего «Алексеева», которого он задержал в Шанхае до его отъезда в Ханькоу, «чтобы натаскать на технике работы».

8 декабря 1927 г. была перехвачена телеграмма Ван Цзин-вэя (того самого «левого» гоминьдановца, с которым на протяжении многих лет заигрывали советские представители в Москве и в Китае), направленная из Шанхая в Кантон: «Советское консульство является штаб-квартирой коммунистов. Мы ждем, что вы произведете обыск и выгоните советского консула. Все коммунисты подлежат аресту. Это важнейшая задача момента».

Такой резкий выпад в сторону советского консульства был обусловлен тем, что Ван Цзинвэй получил сообщение о готовящемся восстании.

13 декабря 1927 г., после подавления «Кантонской коммуны», был совершен налет на генеральное консульство СССР в Кантоне и арестован весь его штат вместе с лицами, находившимися в консульстве.

На следующий день вице-консула А. И. Хассиса^199, секретаря В. А. Уколова, делопроизводителей Ф. И. Попова, К. С. Иванова и переводчика П. П. Макарова вывели на улицу и к каждому из них прикрепили надпись: «Русский коммунист! Каждый может делать с ним, что хочет». Со связанными руками их провели через весь город и на одной из площадей расстреляли на глазах огромной толпы китайцев.

Оставшиеся в живых генконсул Б. А. Похвалинский, четыре женщины и двое детей содержались под арестом в тюрьме в исключительно тяжелых условиях. 30 декабря 1927 г. их посадили на пароход и через Гонконг направили в Шанхай, где они пересели на японский пароход и через Японию возвратились на родину.

На следующий день после ареста и расстрела сотрудников генконсульства в Кантоне, 15 декабря, генеральному консулу СССР в Шанхае была вручена нота от имени нанкинского правительства о разрыве дипломатических сношений с СССР.

Парадокс ситуации заключался в том, что у Советского Союза не было дипломатических отношений с нанкинским правительством, сформированным в апреле 1927 г. Как, впрочем, таковых отношений у нанкинского правительства не было ни с одним западным государством, которые продолжали признавать только пекинское правительство. Международное признание нанкинского правительства произошло лишь в 1928 г.

Советские консульства в Южном, Центральном, Северном Китае и Маньчжурии и китайские посольства в СССР существовали на основании соглашения с пекинским правительством.

Нота НКИД СССР была направлена дипломатическим комиссаром провинции Цзянсу Го Тайци, а не министром иностранных дел национального правительства в Нанкине. В ноте, в частности, говорилось: «…11 декабря в Кантоне произошло восстание, закончившееся насильственным занятием города коммунистами, прервавшими средства сообщения и учинившими по всему городу пожары, грабежи и убийства. Это неслыханное происшествие со всеми сопутствующими трагическими последствиями приписывается главным образом тому обстоятельству, что коммунисты пользовались в качестве базы для руководства своими операциями советскими консульствами и советскими государственными коммерческими агентурами. Существуют опасения, что происшествия аналогичного характера могут иметь место и в других местах. Ввиду этого настоящим устанавливается, что предоставленное консулам СССР, находящимся в различных провинциях, признание будет аннулировано, что советские государственные коммерчесике агентуры в различных провинциях должны будут прекратить свою деятельность, с тем чтобы можно было уничтожить в корне дурное влияние и произвести тщательное расследование».

В ответной ноте от 16 декабря 1927 г. народного комиссара иностранных дел Б. Н. Чичерина все тому же Го Тайци разъяснялось существо ситуации:

«1. Советское правительство никогда не признавало так называемого национального правительства в Нанкине, от имени которого советскому консульству в Шанхае вручена нота от 15 декабря. «Национальное правительство» в Нанкине не может не знать, что все консульства СССР существуют на территории Китая на основании договора между Китаем и Советским Союзом, подписанного в Пекине в 1924 г., и каждое назначение консулов в Шанхай, так же как и в любой другой пункт Китая, происходило с ведома и согласия пекинского правительства. Шанхайские власти, так же как и другие местные китайские власти, принимали лишь к сведению эти назначения. Поэтому заявление в ноте «национального правительства» в Нанкине об аннулировании признания консулов в различных провинциях может означать только то, что захватившие власть генералы в Нанкине под давлением империалистов признали удобным иметь в районе своего господства главным образом консулов тех стран, которые сохранили с китайцами «неравные договоры»…»

Но подобная констатация факта ничего изменить уже не могла. Советские консульства и коммерческие представительства на Юге и в Центральном Китае надо было закрывать.

Только в Шанхае за время с 15 по 18 декабря распоряжением временного суда были закрыты отделение торгпредства, отделения Совторгфлота, Центрсоюза, Дальбанка, Текстильсиндиката, КВЖД, Госторга, Чаеуправления и Дальлеса.

17 декабря генеральное консульство СССР в Шанхае передало нанкинскому правительству ответную ноту советского правительства о разрыве дипломатических сношений. Защиту интересов советских граждан на Юге Китая взяло на себя германское консульство.

За три дня до этого Рахманин докладывал в Центр, что в связи с ожидавшимся отъездом консульства он считал целесообразным послать «Алексеева» в Ханькоу, с тем чтобы принять агентурную сеть, в этой связи требовались условия явки; в Шанхае на время резидентом оставить Горбатюка; связь с агентами должен был поддерживать переводчик – китаец-коммунист «Джон».

На следующий день Рахманин внес коррективы в свои же предложения. В связи с намеченным на 20 декабря 1927 г. отъездом генконсульства и отсутствием явки на Ханькоу он предложил оставить «Алексеева» резидентом в Шанхае; ему были переданы шифры и средства тайнописи. Почтовую и курьерскую связь предполагалось строить на Харбин. «Алексеев», по словам Рахманина, высказал готовность принять всю сеть, кроме одного агента, однако все зависело от сметы, которая составляла тогда 1500 долларов в месяц.

Центр согласился оставить «Алексеева» резидентом и утвердил запрашиваемую смету. Предлагалось справиться с созданием нелегального аппарата и наладить связи на Харбин и Владивосток. Не снималась задача и создания резидентуры в Ханькоу.

19 декабря 1927 г. из Шанхая была отправлена последняя телеграмма от Рахманина. В ней сообщалось, что своим заместителем он оставил «Алексеева», которому были сообщены полные сведения об агентах и который был лично связан с переводчиком, приезжим китайским коммунистом, и «Блюмом». Последние же поддерживали связь с остальной агентурой через связного. Кроме того, «Алексеев» должен был встретиться с владельцем фотографии, чтобы решить вопрос «крыши». На «Рихарда» (Штальмана) предлагалось возложить отдельную связь с новым, серьезным агентом Горбатюка. Возможность перенять работу в Ханькоу предполагалось выяснить после встречи с Сухоруковым.

Эта телеграмма была последней не только от Рахманина, но и из Шанхая, так как с отъездом генконсульства прекратилась радиосвязь с Центром. Отныне связь организовывалась только курьерами через харбинскую резидентуру.

В резолюции от 8 марта 1934 г. на письме, обращенном к Берзину в связи с предполагаемой заграничной командировкой Рахманина, отмечалось следующее: Рахманин, член партии, окончил Военную академию; ранее, в 1925–1927 гг., работал по линии Разведуправления на Дальнем Востоке – в Харбине и Шанхае; английский язык знает, но недостаточно хорошо; «кое-какую» агентурную работу проводил, но в нелегальных условиях не работал; подходит для консульской должности на Востоке или для другой подобной работы. Его следовало бы «прощупать», писал Берзин, и «на всякий случай иметь в виду».

В октябре – декабре 1927 г. подверглись налетам советские консульства и представительства хозяйственных и торговых организаций в Шанхае, Чанше и Амое. В декабре 1927 г. были незаконно задержаны советское торговое судно «Симферополь» и завфрахтованное Совторгфлотом китайское судно «Сыпингай».

К этому времени в генконсульстве в Ханькоу оставалось несколько сотрудников с семьями, в том числе и В. Т. Сухоруков (всего 10–12 человек). В ночь на 27 декабря Сухоруков получил телеграмму из Владивостока, сообщавшую о перехваченном приказе ханькоуским военным властям разгромить «этой же ночью» генеральное консульство СССР в Ханькоу и арестовать сотрудников консульства. Телеграмма из Владивостока позволила заблаговременно уничтожить все оставшиеся документы и материалы. Сухоруков дал указание радистам привести аппаратуру в полную негодность.

Дальнейшие события, со слов самого Сухорукова, развивались следующим образом. Весь советский коллектив с семьями размещался в трех небольших двухэтажных зданиях, окруженных двухметровым кирпичным забором. Около полуночи китайские солдаты проникли на территорию консульства. В подъезд дома, где жил Сухоруков, ворвалось не менее взвода солдат, однако взламывать двери в квартиру они не решились, а разместились на лестничой площадке, ожидая рассвета.

Около 8 часов утра солдаты начали бить прикладами винтовок в дверь, сопровождая удары истошными воплями. Пришлось открыть дверь. В квартиру ворвалось с десяток вооруженных солдат, которые бросились обыскивать комнаты, шарить в столах, сейфе, чемоданах. Личные вещи тут же были разграблены. В одном из ящиков письменного стола нападавшие обнаружили сверток с серебряными китайскими долларами. Начался жадный дележ денег. Во время этой сцены Сухоруков, насколько позволяли ему небольшие познания в китайском языке, пытался объяснить солдатам всю недопустимость их поведения, угрожая сообщить о происходившем в Шанхай. Но его призывы не возымели никакого действия. Разграбив все, что попалось под руку, и не найдя ни оружия, ни документов, солдаты покинули квартиру.

К счастью, в Ханькоу обошлось без арестов и расстрелов. Сотрудники же генконсульства были высланы в СССР.

Закрытие официальных и полуофициальных представительств Советского Союза в Центральном и Южном Китае не оставляло перед Центром иного выбора, кроме перевода разведки на нелегальное положение.

Глава 3

Первые шаги по созданию нелегальной резидентуры в Шанхае (1928–1929)

«Отступить, чтобы потом лучше прыгнуть».

(Александр Мартынов^200)

«XIII. Использование шпионов.

Если все пять видов шпионов выполняют свою работу, то никто не сможет раскрыть эту секретную систему. Это называется «божественной манипуляцией нитями». Это настоящее сокровище для государя.

Местные шпионы вербуются из жителей того или иного района. [Ду Му говорит: «В стране противника следует завоевывать сердца людей хорошим обращением и использовать их в качестве шпионов». – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса.]».

Сунь-Цзы. Искусство войны

3.1. Создание нанкинского правительства (1928)

«В общем, Китай объединился, и одновременно готовятся новые войны».

(А Е. Альбрехт)

5 декабря 1927 г. представитель ИККИ в Китае Дж. Пеппер^201 в письме, адресованном в Коминтрен, сделал попытку указать на более глубокие причины, влиявшие на развитие обстановки в Китае или, как признал сам автор, «…долженствующие замедлять темп революционного развития Китая».

Среди таких причин Пеппером были выделены следующие:

«1. Размеры территорий. Здесь количество переходит в качество… Одним из важнейших различий в развитии Японии и Китая является то обстоятельство, что Япония представляет собой морское побережье, в то время как Китай является морским побережьем плюс колоссальный материк.

Китай не единая страна, у него нет национального рынка, нет единой валюты и т. д.

Ни в какой стране мира провинциализм не достигает таких размеров, как в Китае. Не только отдельные провинции, но и различные части отдельных провинций живут самостоятельной политической и экономической жизнью. Налицо также громадные различия в степени социально-экономического и политического развития в разных провинциях.

Китай – нецентрализованная страна. У него нет центрального правительства с централизованной бюрократией, которая путем вмешательства в экономическую и общественную жизнь оказывала бы единое давление, равномерно распределяющееся во всех частях страны.

Роль китайской деревни, которая, все еще продолжая вести во многих отношениях изолированную экономическую и социальную жизнь, не воспринимает в себя и не передает дальше «национальные события».

Отсутствие средств сообщения и дорог, не достигающее ни в одной другой стране мира столь огромных масштабов, как в Китае, что еще Маркс отметил, как один из важнейших признаков азиатского способа производства. Громадные расстояния плюс отсутствие путей и средств сообщения придают фактору ВРЕМЕНИ (выделено автором документа. – Авт.) в Китае совершенно иное значение, нежели в странах, стоящих на более высоком уровне развития.

Общественные классы в Китае еще далеко не выкристаллизовались и не оформились в европейско-капиталистическом смысле этого понятия. Ни буржуазия, ни пролетариат в Китае еще не сконструировались в современном европейском смысле. Соответственно этому и политические партии, а также общественное мнение, пресса и т. д. обнаруживают лишь зачатки развития в национальном масштабе, и все еще находятся в состоянии децентрализации».

Сформулированные Пеппером причины свидетельствовали о глубоком проникновении представителя ИККИ в обстановку в стране. Именно в таких условиях разыгрывалась гражданская война в Китае.

В начале февраля 1928 г. состоялся IV Пленум ЦИК Гоминьдана, образовавший новое национальное правительство во главе с председателем правительства Чан Кайши, который был также утвержден главнокомандующим НРА. Столица страны официально переносилась в Нанкин.

Когда в Нанкине было сформировано третье по счету гоминьдановское правительство, на Севере Китая все еще существовало признававшееся всеми державами пекинское правительство Чжан Цзолиня. Поэтому первой задачей нанкинского правительства было свержение пекинского режима и завоевание власти во всей стране. IV Пленум ЦИК Гоминьдана объявил о неотложном завершении начатого в 1926 г. Северного похода с целью объединения всего Китая.

Одновременно Гоминьдан продолжал проводить в жизнь политику искоренения коммунизма. В марте нанкинское правительство приняло закон о контрреволюции, по которому все лица, выступающие за свержение гоминьдановского правительства, подлежали смертной казни или пожизненному заключению.

Говорить о консолидации сил, которые выступали под флагом Гоминьдана, было преждевременно. Усугублялись разногласия между гуансийской и гуандунской кликами. Фактически наблюдалось стремление всех генералов расхватать себе для кормления города и провинции. Доходы большинства наиболее процветающих провинций (Шанхай, Хубэй, Хунань, Гуандун) в центральную кассу национального правительства не поступали. Чан Кайши не удалось взять под свой контроль даже Шанхай, безраздельным хозяином которого являлся Бай Чунси. Провинции Хубэй и Хунань также находились в руках гуансийцев. Гуандун открыто заявлял, что он стремится к определенной самостоятельности. К Фэн Юйсяну все относились с большой подозрительностью.

На Севере Китая консолидация выглядела не лучшим образом. В Шаньдуне Сунь Чуаньфан выгнал Чжан Цзунчана. У Чжан Цзолиня, по утверждению экспертов, даже его сын не прочь был «дать пинка своему папаше», и заговоры следовали один за другим. Войны между отдельными генералами как на Севере, так и на Юге Китая не прекращались. Численность армий возрастала. Налоги становились непосильными. Под предлогом налога на роскошь ими облагались почти все предметы первой необходимости.

Пленум Гоминьдана не сумел объединить все группировки и всех генералов, выступавших под гоминьдановским флагом, но все-таки способствовал временной консолидации власти. 10 апреля было объявлено о продолжении похода против милитаристов на севере страны. Кроме гоминьдановских войск, которыми командовал Чан Кайши, в нем участвовали также части Фэн Юйсяна и отряды шаньсийского милитариста Янь Сишаня, объявившего о присоединении к Гоминьдану.

Японское правительство ввиду неизбежности падения власти Чжан Цзолиня в Пекине по разным каналам информировало Чан Кайши о своей готовности содействовать отходу чжанцзолиновских войск за пределы Великой китайской стены. Японцы требовали признания за собой особых прав в Маньчжурии и настоятельно рекомендовали Чжан Цзолиню отказаться от притязаний на власть во всем Китае и отозвать свои войска обратно в Маньчжурию для обеспечения безопасности северо-восточных провинций. Настаивая на немедленном отводе войск Чжан Цзолиня, Япония, по сути, предлагала гоминьдановскому правительству своеобразный обмен: Чан Кайши без боя получает Северный Китай, но отказывается от претензий на Маньчжурию.

Однако Чжан Цзолинь решил перехитрить японцев, и сам обратился к Чан Кайши с предложением прекратить «внутрисемейную ссору» и объединить вооруженные силы Севера и Юга Китая для противодействия угрозам со стороны Японии. Японцы, узнав о маневре Чжан Цзолиня, решили избавиться от строптивого союзника. 4 июня 1928 г. японская диверсионная группа подорвала поезд, в котором возвращался в Шэньян (Мукден) вышедший из-под контроля маршал. В результате диверсии Чжан Цзолинь погиб.

5 июня 1928 г. части Янь Сишаня вступили в Пекин, и было объявлено об успешном завершении Северного похода. С этого момента центральное – пекинское – правительство страны прекратило свое существование.

После занятия Пекина войсками союзника Чан Кайши большинство китайских милитаристов в различных провинциях Китая признали нанкинское правительство.

20 июня 1928 г. Пекин (Бэйцзин – буквально «Северная столица») был переименован в Бэйпин (Северное спокойствие). Это было отнюдь не новое название: до XIV в. Пекин был известен как Бэйпин.

Столицей Китая стал Нанкин (Наньцзин – буквально «Южная столица»). Возможно, имели определенное значение и исторические традиции – в конце XIV в. Нанкин уже являлся столицей империи. Чан Кайши уповал и на преимущества новой столицы перед Пекином. Нанкин был расположен ближе к Шанхаю, где находилась экономическая опора Чан Кайши. Да и преданные ему войска состояли в основном из южан.

Сын Чжан Цзолиня – молодой маршал Чжан Сюэлян^202, участвовавший в 1926–1928 гг. в гражданской войне против Юга Китая во главе фэнтяньских войск, унаследовал после гибели отца власть в Маньчжурии. Милитарист новой формации, он, не отказываясь от собственных политических амбиций, но памятуя тем не менее о виновниках гибели отца, признал верховную власть национального правительства на территории Трех Восточных Провинций и особого округа Жэхэ. В Мукдене был образован Северо-восточный политический комитет как высший административный орган на территории Восточных Провинций и особого округа. Во главе его стал сам молодой маршал. Япония, таким образом, теряла надежду на мирную аннексию Маньчжурии. Восточные провинции продолжали пользоваться известной долей автономии в административных, финансовых и других вопросах. Чжан Сюэлян имел право напрямую сноситься с Японией и СССР, который по-прежнему называл возглавляемое им правительство мукденским.

В марте 1929 г. духовный и светский руководитель Тибета далай-лама также признал власть Нанкина. Тем самым Нанкин формально распространил свою власть почти на всю страну.

Основные принципы внешней политики нанкинского правительства были зафиксированы в решениях уже упоминавшегося IV Пленума ЦИК Гоминьдана. В них торжественно декларировалась в качестве главной цели Китая отмена всех неравноправных договоров мирным путем, а в случае отказа держав от переговоров – путем одностороннего аннулирования их самим Китаем. При этом в разряд неравноправных договоров относили: контроль иностранцев над китайскими таможнями; низкие пошлины на ввозимые в Китай из-за рубежа товары; существование в Китае иностранных концессий и сеттльментов.

Жизнеспособность нанкинского правительства в последующем во многом объяснялась его признанием со стороны западных государств. Разрыв Чан Кайши с Советским Союзом дал основание для нормализации отношений Нанкина с западными державами. 25 июля 1928 г. правительства США и Китая заключили договор о предоставлении последнему таможенной независимости. Это автоматически означало и официальное признание Соединенными Штатами нанкинского правительства как единственного законного в Китае.

В 1928–1930 гг. еще 12 западных государств подписали с Китаем аналогичные соглашения о новых таможенных тарифах. Япония позже других признала таможенную автономию Китая. Это случилось 6 мая 1930 г. Однако повышение экспортно-импортных тарифных ставок было крайне умеренным (7,510 %), а наиболее важных и массовых товаров оно так и не коснулось (за исключением предметов роскоши). Были упразднены лицзинь – внутренние пошлины, уплачивавшиеся при провозе товаров из одной провинции в другую, а подчас из одного уезда в другой, учрежден государственный банк. Начался некоторый подъем национальной китайской промышленности.

С 8 по 15 августа 1928 г. в Нанкине проходил V Пленум ЦИК Гоминьдана, на котором было решено обратиться с просьбой к Ван Цзинвэю, Евгению Чэню (Чэнь Южэнь), вдове Сунь Ятсена (Сун Цинлин), Гу Мэнъю^203 и ряду «левых» деятелей вернуться в Китай из-за границы. Одновременно были приглашены вернуться на родину «правые» Ху Ханьминь^204, Сунь Фо и Си Си Ву^205.

Тем временем в Бэйпине объявился Бай Чунси и был тотчас назначен командующим войсками специального округа

Бэйпин – Тяньцзинь. В руках гуансийской милитаристской клики оказались провинции Гуандун и Гуанси, Хунань, Хубэй, а также города Бэйпин и Тяньцзинь. Отдельным советским представителям в Китае такая ситуация давала основание считать, что положение Чан Кайши «крайне критическое», и даже утверждать, что «он поедет скоро лечиться за границу». Из тех же источников следовало, что не лучшее положение складывалось и у Фэн Юйсяна.

Численность китайской армии к концу 1928 г. выросла до 2 млн человек. Это была самая большая по численности армия в мире. Подтверждалась давно известная в стране истина: «Винтовка рождает власть». Однако к этому моменту власть была формально в одних руках – в руках Чан Кайши. На повестке дня встал вопрос о сокращении личного состава армии. Первостепенное значение приобрел также вопрос о сокращении армий милитаристов. Оставивших военную службу предполагалось использовать на строительстве дорог, в шахтах и на других общественных работах. Однако уменьшение численности армии вскоре превратилось в фикцию. Распускались армии тех генералов, которые не в состоянии были их оплачивать, но одновременно с этим создавались и вербовались значительные контингенты в армии богатых генералов. Все шло по-старому, и недалек был тот час, когда все так называемые друзья начнут драться между собой.

Формальные успехи военного объединения Китая позволили ЦИК Гоминьдана к концу 1928 г. заявить о завершении (в соответствии с программой Сунь Ятсена) военного этапа революции и вступлении страны с начала 1929 г. в период «политической опеки», рассчитанный на шесть лет. ЦИК Гоминьдана принял «Программу политической опеки» и «Органический закон национального правительства». На период опеки верховным органом власти объявлялся Национальный конгресс Гоминьдана. В промежутках между конгрессами политическую власть в стране должен был осуществлять ЦИК Гоминьдана, которому непосредственно подчинялось национальное правительство. В основу новой государственной структуры была положена разработанная Сунь Ятсеном система пяти властей (юаней – палат) – законодательной, исполнительной, судебной, экзаменационной и контрольной.

Однако «партийное правление» складывалось в условиях раскола Гоминьдана и продолжавшейся междоусобной борьбы провинциальных милитаристов.

Говорить о завершении военного этапа революции было преждевременно. Ситуация коренным образом не изменилась и в последующие годы.

Признание нанкинского правительства в 1928 г. в качестве центрального никоим образом не означало действительного объединения Китая: страна по-прежнему был разделена между враждовавшими милитаристскими группировками. И с повестки дня не снималась возможность новой полосы милитаристских междоусобных столновений.

Нанкинское правительство тем не менее благодаря признанию и финансовой поддержке западных держав, и в первую очередь США, стало наиболее влиятельной политической и военной силой в Китае.

Еще в августе 1927 г. начальник Политуправления НРА во время Северного похода Дэн Яньда выдвинул идею создания собственной организации, названной «Третья партия», которая продолжала бы сотрудничество с КПК с условием, что коммунисты не смогут претендовать на руководство ни в этой новой организации, ни в национальной революции в целом. Дэн Яньда создал такую партию в 1928 г., находясь в эмиграции в Берлине. Партия начинала завоевывать все большую популярность среди масс, которые сначала шли за китайской компартией. К лидерам «Третьей партии» помимо Дэн Яньда и Тань Пиншаня^206, оставшегося в Китае, относили также Евгения Чэня (Чэнь Южэнь), Сун Цинлин и одно время даже Тан Шэнчжи.

А на вдову Сунь Ятсена в Коминтерне были свои виды. 23 марта 1928 г. заместитель заведующего Восточным лендерсекретариатом Исполкома Коминтерна П. А. Миф^207 представил Л. М. Карахану «в связи с решением Киткомиссии» «…предложения Дальневосточного секретариата по вопросу о Сун Цинлин».

В качестве перспективы для будущей политической деятельности Сун Цинлин Миф предлагал наметить следующие направления:

«а) …По общественной линии. Выдвинуть план создания в Китае антиимпериалистической лиги с ее инициативным участием в работе последней, при этом обеспечить возможность использования этой широкой организации как некоторого легального прикрытия для работы коммунистов.

б) По линии Гоминьдана. Признать возможным использование Сун Цинлин для разложения гоминьдановско-милитаристских верхов и отпочкования всех действительно левых элементов для работы их при контакте с компартией.

в) По государственной линии. Использовать Сун Цинлин для оказания давления на нанкинский, уханьский и фэновский центры в деле возобновления дипломатических отношений с СССР. В частности, выдвинуть идею создания в Китае «Общества друзей СССР».

В случае успешных результатов работы с Сун Цинлин П. А. Миф считал необходимым вызвать в СССР Дэн Яньда и воздействовать на него с целью обеспечить его реальное сотрудничество с Китайской коммунистической партией.

Как и в предыдущие годы, существовала тесная взаимосвязь между внешней политикой СССР и линией, проводившейся Коминтерном, в том числе и в Китае. На практике переход к политике конфронтации с нанкинским режимом по государственной линии имел своим первоначальным импульсом и определялся вплоть до середины 30-х годов развитием конфликта по линии «коминтерновской политики» – выдвижением и поддержкой курса КПК на свержение Гоминьдана.

В январе 1928 г. завершился начатый 1 августа 1927 г. Наньчанским восстанием период организации (в соответствии с решениями ВКП(б), Коминтерна и КПК) вооруженных выступлений под лозунгом создания Советов, вылившихся в полосу путчистских выступлений в городах и сельских районах. Эти выступления нанесли тяжелый урон КПК: резко сократилась численность партии, было разрушено большинство ее организаций, утрачены связи компартии с профсоюзами и другими массовыми организациями.

В жизни и деятельности компартии Китая начался новый период – существование преимущественно в деревне, в тесной связи с сохранившимися и создававшимися здесь ее вооруженными формированиями. В конце 1927 г. Цюй Цюбо, возглавлявший тогда руководство партии, развивал идею о том, что особые условия Китая – экономическая и политическая раздробленность, милитаристские войны, слабость центральных и местных властей – «…порождают специфическую тактику борьбы, а именно партизанскую войну», которая поначалу может охватывать несколько уездов и стать первоначальным этапом вооруженного восстания. В отличие от более развитых стран, в том числе и России, утверждал Цюй Цюбо, революция в Китае не может развиваться в форме одного решающего штурма, в форме захвата столицы. Возможность создания небольших советских районов и партизанских баз связывалась в то время якобы с наличием в стране революционной ситуации, и считалось, что в ближайшее время выступления в деревне соединятся с восстаниями в городах.

Эти идеи были позднее – на VI съезде КПК – трансформированы в тезис: в условиях Китая возможна победа революции первоначально в одной или нескольких провинциях. Из-за гоминьдановских репрессий съезд пришлось проводить вне пределов Китая. Он проходил с 18 июня по 11 июля 1928 г. под Москвой. Съезд сформулировал три основные задачи революции: завоевание национальной независимости и объединение страны; ликвидация феодальных пережитков; свержение власти Гоминьдана и установление революционнодемократической диктатуры рабочего класса и крестьянства в форме Советов. Впервые КПК приняла развернутую аграрную программу, выдвигавшую требование конфискации всей помещичьей земли и передачи ее малоземельному и безземельному крестьянству.

Новая тактическая линия, принятая на VI съезде КПК, намечала различные подходы к деятельности партии в городе и деревне. Установки, касавшиеся работы в городах, ориентировали партию на восстановление и развитие ее организаций путем «закрепления в основных слоях рабочего класса», на завоевание решающего влияния в профсоюзах и в конечном итоге на завоевание большинства рабочего класса в целом. Подобные установки содержали завышенные представления о степени развития и уровне борьбы китайского рабочего класса и о его «особой революционности».

В деревне был взят курс на «…расширение советских очагов и закрепление районов, могущих стать базой развития более мощного движения». Расширение партизанских отрядов рассматривалось как путь к созданию китайской Красной армии.

Первый Пленум ЦК КПК избрал Политбюро в составе: Сян Чжунфа^208, Су Чжаочжэн, Сян Ин^209, Чжоу Эньлай, Цюй Цюбо, Цай Хэсэнь^210, Чжан Готао и Ли Лисаня. Генеральным секретарем был избран Сян Чжунфа.

С учетом провалов вооруженных выступлений в Китае в марте 1928 г. при Восточном секретариате ИККИ была создана Военная комиссия под председательством Я. К. Берзина. В задачу комиссии, костяк которой составили сотрудники IV управления Штаба РККА, входила выработка рекомендаций по организации военной работы ЦК КПК. 2 2 марта состоялось первое заседание Военной комиссии, в работе которой приняли участие Миф, Берзин, Блюхер, Аппен, Гайлис^211 (заместитель начальника

4-го отдела IV управления), Б. А. Васильев (в 1927–1928 гг. член Латинского (Романского), Ближневосточного и Восточного секретариатов), Мамаев, Су Чжаочжэн и Сян Чжунфа.

В начале мая 1928 г. комиссия приняла разработанный по ее резолюции проект инструкции для Военного отдела ЦК КПК. Согласно инструкции, для непосредственного руководства военной работой партии при Центральном комитете КПК организовывался Военный отдел, состоящий из трех членов ЦК. На местах создавались местные военные комиссии. Военный отдел и местные военные комиссии организовывались с таким расчетом, чтобы в случае вооруженного восстания они могли в кратчайший срок развернуться в военный штаб руководства восстанием.

3.2. Конфликт на КВЖД – 1929 г.

«Красный» империализм является… более трудным, чем империализм «белый».

(Чан Кайши)

В Китае тем временем намечалась новая вспышка гражданской войны. Иностранные державы блокировались с различными группировками милитаристов, последние же снова укрепляли свои позиции в различных провинциях. Объединение Китая нанкинским правительством и Гоминьданом было только формальным и прикрывало собой фактическую раздробленность страны, оно было только передышкой в войне вследствие истощения сил милитаристов.

Соединенные Штаты Америки наиболее последовательно поддерживали нанкинское правительство, стабилизация которого отвечала интересам Америки, экспансии ее капитала. Американцы приняли участие в развитии целого ряда государственных проектов, в том числе в реорганизации железных дорог, установлении воздушных путей сообщения, подготовке рекомендаций по реформированию денежно-финансовой системы Китая.

Франция, с ее специфическими интересами на Юге Китая и старинными связями с северными милитаристами, не видела для себя никакой пользы в торжестве Нанкина.

Англия тоже не была заинтересована в создании сильной центральной власти, способной отменить неравноправные договоры, и не хотела, в частности, пожертвовать своим специфическим положением в Кантоне, где политическая погода определялась английской колонией Гонконгом.

Японцы выступали в поддержку Чжан Сюэляна, Янь Сишаня, Чжан Факуя и Ван Цзинвэя, а также других милитаристов в зависимости от обстоятельств. Одновременно японский империализм совместно с английским поддерживал гуансийскую группировку, выступавшую против Чан Кайши.

Каждая из иностранных держав в Китае стремилась удержать или привести к власти своих ставленников, что предполагало переманивание некоторых милитаристов с одной стороны на другую как до вооруженных конфликтов, так и в ходе таковых. Влияние этих империалистических держав само по себе представляло серьезнейший фактор, усугублявший развал в Китае.

Территория, контролируемая нанкинским правительством в начале 1929 г., включала в себя фактически только пять провинций. Чан Кайши, без сомнения, являлся выразителем интересов национальной буржуазии, стремившейся к стабилизации положения в стране и получавшей в этом поддержку, прежде всего от США.

Соперничество гуансийской милитаристской группировки Ли Цзунжэня и Бай Чунси, укрепившейся в среднем течении Янцзы, Гуандуне и Гуанси, и нанкинским правительством Чан Кайши, которое опиралась на провинции Нижнего Янцзы, не могло не вылиться в войну. В марте 1929 г. Чан Кайши направил свои войска против гуансийских милитаристов. Группировка Чан Кайши в политическом и военном отношении была, несомненно, сильнее гуансийской клики и поэтому могла бы относительно быстро одержать победу. Но в силу целого ряда факторов война могла затянуться, и исход ее становился неопределенным. Однако Англия и Япония отказались на этот раз от тактики открытой мобилизации китайских милитаристских сил и предпочли ценой нейтралитета добиться определенных уступок от нанкинского правительства. Поэтому победа Чан Кайши в этом противостоянии стала более чем вероятной. Война с гуансийскими и поддерживавшими их гуандунскими милитаристами завершилась поражением последних в июле 1929 г., и они были вынуждены признать власть Нанкина. Но ненадолго.

Все решения Гоминьдана о подчинении провинций центральному правительству, о ликвидации отдельных милитаристских армий и т. д. остались на бумаге. Ни один генерал этого решения не исполнил. Гоминьдан пробовал оставить строптивых без финансовых средств, но те старым и проверенным способом собирали деньги в своих провинциях, лишая этим самым Нанкин финансовой подпитки. Иностранные державы отказали в предоставлении Гоминьдану ссуды на разоружение армии.

Тем временем в Китае стали учащаться враждебные СССР акции различных милитаристских клик. При покровительстве властей в городах Китая активизировались выступления военизированных белоэмигрантских организаций, рассчитывавших при поддержке иностранных держав обеспечить вооруженное свержение советской власти на Дальнем Востоке. Белогвардейцы сформировали многочисленные вооруженные отряды в северо-восточных провинциях Китая, где пользовались особым покровительством властей. Мукденское правительство еще при жизни Чжан Цзолиня систематически проводимой им политикой провокаций подготавливало захват

Китайско-Восточной железной дороги. Первым актом мукденских властей была конфискация у КВЖД земельных участков и принадлежащей дороге речной флотилии. После убийства Чжан Цзолиня его сын Чжан Сюэлян продолжал проводить враждебную СССР политику.

22 декабря 1928 г. отряд китайской полиции захватил в Харбине телефонную станцию, принадлежавшую КВЖД и находившуюся в совместном советско-китайском управлении. Все говорило о надвигавшейся угрозе правам и интересам СССР в Маньчжурии.

Положение на Китайско-Восточной железной дороге к тому времени было отнюдь не безоблачным. Следствием отвратительного хозяйничанья советских представителей явилось финансовое неблагополучие на дороге. КВЖД стала превращаться в чисто китайское предприятие, коррумпированное снизу доверху, где взяточничество, разгильдяйство и хищения стали системой, которую старались не замечать, и с ней никто не боролся.

Штаты дороги неимоверно разбухли. Китайские просьбы об увеличении числа китайцев в аппарате безотказно удовлетворялись. Причем этот процесс происходил преимущественно за счет создания заведомых синекур. Одновременно шло увеличение в абсолютных цифрах числа русских служащих. В результате было создано «…отвратительное, типично китайское массовое «кормление», разлагающе действовавшее на весь аппарат».

Однако последующие события имели политическую подоплеку и не были напрямую связаны с развалом на КВЖД, к которому приложили руку и советские, и китайские чиновники дороги. Нагнетанию антисоветской кампании во многом способствовали действия Японии, Англии и Франции, которые стремились оказать нажим на китайские власти с целью захвата КВЖД, устранения там советского контроля и распространения на дорогу своего влияния. Весной 1929 г. положение на КВЖД еще более осложнилось. Претензии китайцев день ото дня становились все более настойчивыми. Местная пресса проводила в Северной Маньчжурии систематические кампании против советской части администрации дороги, выдвигая требования захвата дороги, ее принудительного выкупа и т. д.

27 мая 1929 г. в помещение советского генерального консульства в Харбине внезапно ворвался наряд полиции. Был произведен обыск, который длился около шести часов. Полиция, несмотря на решительный протест генерального консула Б. Н. Мельникова, забрала часть консульской переписки и арестовала всех находившихся на тот момент посетителей – 39 человек. Все арестованные являлись проживавшими в Маньчжурии советскими гражданами. На другой день после обыска полиция опубликовала заявление относительно обнаруженного ею «заседания III Интернационала», якобы происходившего в подвале консульства, что представляло собой нелепый вымысел и притом явно безграмотный.

Позднее в «Обвинительном акте и приговоре по делу советских граждан, арестованных при обыске в советском консульстве», опубликованном 11 сентября 1929 г., были приведены подробности полицейского рейда: «На месте было обнаружено большое количество документов и официальных бумаг и остатки от бумаг сожженных (тайных телеграмм между Харбином и Москвой – содержанием этих телеграмм является предписание о создание в Нанкине и Мукдене и др. местах партии террористов с целью препятствовать объединению Севера и Юга Китая). Помимо этого в канцелярии были обнаружены револьверы, патроны, книги и бумаги для пропаганды коммунизма».

Одновременно с нападением на харбинское генеральное консульство были произведены налеты на советские консульства в Цицикаре (Северо-восточный Китай) и Маньчжули (станция Маньчжурия). Сотрудники харбинского генконсульства после допроса были освобождены. А арестованные советские граждане, не являвшиеся сотрудниками консульства, были увезены в Мукден и отданы под суд.

На состоявшейся 8 июля 1929 г. в Пекине встрече Чан Кай-ши и Чжан Сюэляна было принято решение о вооруженном захвате КВЖД. Хотя в решениях IV Пленума ЦИК Гоминьдана подтверждалось, что иностранная собственность в Китае не будет принудительно экспроприирована, но к Советскому Союзу подход был иной. Толкая Чжан Сюэляна на этот шаг, Чан Кайши стремился поставить молодого маршала в полную зависимость от Нанкина и одновременно поднять свой престиж и получить в распоряжение национального правительства большую часть прибылей от эксплуатации КВЖД. Чан Кайши также надеялся помешать формированию направленной против него коалиции Чжан Сюэлян – Фэн Юйсян. Чжан Сюэлян, в свою очередь, полагал, что захват Китайско-Восточной железной дороги укрепит его позиции на Северо-востоке Китая, позволит лично распоряжаться прибылями КВЖД в полном объеме, обеспечит ему независимость от Нанкина.

Решимости китайцам придавал тот факт, что Москва проявила беспомощность после налетов китайской полиции на советское полпредство в апреле 1927 г. и на ряд ее консульств в последующем, ограничившись лишь протестами. Поэтому в Мукдене и Нанкине полагали, что в случае захвата дороги Советский Союз в очередной раз не предпримет жестких ответных мер. Инициатором конфликта выступал Чан Кайши, который не имел в своем распоряжении никаких реальных средств, чтобы довести задуманный план до конца.

Утром 10 июля 1929 г. китайские власти произвели налет на Китайско-Восточную железную дорогу и захватили телеграф КВЖД по всей линии, прервав телеграфное сообщение с СССР, закрыли и опечатали без объяснения причин торговое представительство СССР, а также отделения Госторга, Текстильсиндиката, Нефтесиндиката и Совтогфлота. Советские сотрудники дороги, занимавшие руководящие должности, были отстранены и заменены главным образом русскими белогвардейцами. По всей линии КВЖД были закрыты и разгромлены профессиональные и кооперативные организации рабочих и служащих дороги, были также произведены обыски и аресты более 200 граждан СССР.

В эти же дни стала известна подоплека решений нанкинского правительства, касавшихся КВЖД. Ее озвучил лично Чан Кайши, выступив 15 июля 1929 г. на заседании ЦИК Гоминьдана. Вот отдельные тезисы из его речи: «Между Китаем и Россией имеется много неразрешенных проблем, ожидающих теперь своего решения. Относительно КВЖД советское правительство неоднократно заявляло о своем намерении передать эту дорогу Китаю, но фактически оно только стремилось закрепить свое положение на ней. «Красный» империализм является поэтому более трудным, чем империализм «белый», так как наличность первого более трудно установить… Кроме КВЖД, имеются и многие другие важные китайско-русские вопросы, подлежащие разрешению между двумя правительствами. Вопросы относительно Внешней Монголии и коммунистической пропаганды подлежит немедленно обсудить. Мы хотим, однако, взять сначала КВЖД, прежде чем приступить к другим вопросам».

Таким образом, захватывая КВЖД, китайские власти стремились поставить СССР перед свершившимся фактом и на основе изменившегося положения повести переговоры о других неразрешенных вопросах. Подобные действия никак не устраивали советское правительство, которое 17 июля 1929 г. было вынуждено заявить о принятии ответных мер. В частности, было принято решение отозвать всех советских дипломатических, консульских и торговых представителей с территории Китая; отозвать всех лиц, назначенных советским правительством на КВЖД; прекратить всякую железнодорожную связь между двумя странами; предложить дипломатическим и консульским представителям Китайской Республики в СССР немедленно покинуть пределы Советского Союза. Наряду с этим советское правительство заявляло, что «…оно сохраняет за собой все права, вытекающие из Пекинского и Мукденского соглашений 1924 г.».

Общих точек соприкосновения в позициях сторон пока не просматривалось.

С момента образования нанкинского правительства в апреле 1927 г. Советский Союз не предпринимал никаких попыток вступить с ним в договорные отношения.

Советские консульства в Южном и Центральном Китае были закрыты нанкинским правительством еще в конце 1927 г.

Советские же консульства в Северном Китае и Маньчжурии и китайские в СССР, а также китайское посольство в Москве, продолжали действовать на основании соглашения с пекинским правительством от 1924 г.

Стороны не отзывали оставшиеся представительства в Китае и Советском Союзе, сохраняя при этом видимость наличия дипломатических отношений, разорванных де-юре в 1928 г.

Де-факто двусторонние дипломатические отношения с Китаем были прерваны советским правительством только летом 1929 г. В июле 1929 г. в Китае были закрыты генконсульства

СССР в Пекине, Тяньцзине, Харбине и Мукдене, а также консульства в Маньчжурии (пограничная станция с китайской стороны), Суйфыньхэ, Сахаляне, Калгане, Хайларе и в Цици-каре. Защиту интересов Советского Союза в Китае и Китая в СССР по согласию сторон взяла на себя Германия.

Одновременно началась «война нервов» на советско-китайской границе. Красная армия приступила к концентрации боевых частей, развернулись интенсивные учения. Китайские власти начали подтягивать свои войска к советско-китайской границе, однако никаких серьезных приготовлений ни к вторжению на территорию СССР, ни к отражению возможного выступления советской стороны не проводилось.

Наибольшую дипломатическую активность в этот период проявили Соединенные Штаты Америки. 25 июля 1929 г. американский государственный секретарь Стимсон пригласил к себе послов Англии, Франции, Италии, Японии, Германии и предложил им создать нейтральную комиссию, которая взяла бы на себя управление Китайско-Восточной железной дорогой. То, что предложил Стимсон, означало, по сути, захват КВЖД иностранным капиталом и подчинение этой дороги международному контролю. Преамбулой к такому режиму эксплуатации КВЖД должно было служить назначение той же комиссией «временного» иностранного управления дорогой. Реализация плана интернационализации КВЖД неизбежно повлекла бы за собой расширение присутствия американского капитала в Маньчжурии.

Иного мнения придерживались японское и германское правительства. Японцы считали, что если дорога будет находиться в руках маньчжурских или русских властей, то это не будет представлять угрозы для интересов Японии. У Страны восходящего солнца были свои виды на Маньчжурию, и она не была намерена допускать сюда конкурентов. Германия, со своей стороны, полагала нежелательным для себя ухудшение отношений с СССР и дала неблагоприятный отзыв на предложение Стимсона.

Интернационализация КВЖД была на руку правительству в Нанкине, которое до сих пор никакого непосредственного отношения к железной дороге не имело. При таком режиме то, что вообще осталось бы на долю Китая, перешло бы под контроль именно центральной власти, а не мукденского правительства, именуемого «правительством Автономных Трех Восточных Провинций Китайской Республики».

Когда на границе запахло порохом и стало очевидным, что на этот раз Советский Союз не оставит без внимания китайские провокации, маньчжурские власти стали искать компромиссные пути выхода из кризиса.

Уже 2 2 июля мукденское правительство сформулировало свои предложения по урегулированию советско-китайского конфликта на КВЖД и через своего представителя вручило их все еще находившемуся в Харбине генеральному консулу СССР Б. Н. Мельникову. Москва, подкорректировав выдвинутые Чжан Сюэляном предложения, согласилась на их принятие в том случае, если будут приняты встречные советские предложения и это будет подтверждено не только мукденским правительством, но и «национальным» – нанкинским.

Предложения Советского Союза были сформулированы следующим образом:

– освобождение арестованных советских рабочих и служащих;

– назначение правительством СССР управляющего КВЖД и его помощника;

– созыв конференции для урегулирования в кратчайший срок конфликта на КВЖД;

– признание обеими сторонами того факта, что создавшееся после конфликта положение на КВЖД подлежит изменению в соответствии с Пекинским и Мукденским соглашениями 1924 г.

6 августа 1929 г. путем опроса членов Политбюро ЦК ВКП(б) было принято предложение Сталина и Ворошилова об образовании Особой Дальневосточной армии (ОДВА) за счет объединения всех вооруженных сил, тогда расположенных на территории Дальнего Востока, и о назначении командующим этой армией В. К. Блюхера. Для того чтобы не ослаблять РККА в европейской части СССР, в ОДВА были привлечены в основном воинские подразделения, сформированные из местного населения.

27 августа со стороны нанкинского правительства последовало предложение урегулировать конфликт путем подписания совместной декларации, полностью соответствовавшей советским требованиям. Казалось, что конфликт будет разрешен путем переговоров. Однако советская сторона неожиданно стала настаивать на восстановлении в должности прежнего управляющего КВЖД и его помощника. Это был явный отход от старых требований, оттягивавший возможность немедленного начала переговоров. Надуманный предлог для отклонения китайских предложений, вероятно, был продиктован стремлением проучить зарвавшихся китайцев. Пойти с Китаем на переговоры означало капитулировать в очередной раз и выдать китайцам карт-бланш на проведение новой провокации. К сожалению, проявленная твердость заставила томиться в тюрьмах сотни советских граждан, арестованных в связи с конфликтом на КВЖД.

В начале августа Чан Кайши опубликовал манифест о насущной необходимости немедленного сокращения армии. По словам Чан Кайши, армию следовало довести до 800 тыс. человек. Он указывал, что центральное и провинциальные правительства не в состоянии покрывать расходы на содержание армии и различных военных учреждений, доходившие до 396 млн долларов при национальном доходе 450 млн долларов. Даже в случае сокращения армии до указанной цифры расходы на армию, по словам председателя национального правительства, должны были составлять 60 процентов всего бюджета.

Что собой представляла на тот момент маньчжурская армия? Формально она находилась под командованием диктатора Маньчжурии – маршала Чжан Сюэляна; на деле войска, дислоцированные на территории провинций Хэйлунцзян и Гирин, подчинялись в первую очередь дуцзюням – губернаторам, ставшим с 1928 г. председателями правительств этих провинций, которые проявляли вполне определенную самостоятельность.

Текст присяги любой армии, в том числе и китайской, наиболее ярко характеризовал ее суть. В 1927 г. в армии Чжан Цзолиня (отца Чжан Сюэляна) буквальный текст присяги был следующий:

«Клянусь защищать моего дуцзюня, поддерживать мир и порядок, исполнять свои обязанности, не исполнять приказаний других дуцзюней и убивать изменников моего дуцзюня. Если я нарушу данную клятву, пусть пуля пронзит мое сердце. Если я буду неверен моему дуцзюню, пусть дети мои станут ворами».

Из этой присяги совершенно ясно следовало, что задача армии одна – быть орудием в руках ее хозяина – генерала. Никаких сообщений о замене этого текста другими не было, и, очевидно, эта присяга и в 1929 г., и в последующих годах была моральным заветом мукденских войск.

С самого начала конфликта на КВЖД при непосредственном содействии китайских войск белогвардейцы систематически обстреливали советские пограничные заставы и мирное население. Белогвардейцы Сибири, Урала, Туркестана не смогли выйти на европейский горизонт. Гонимым Красной армией и красными партизанами, им был один путь – в Китай. Колчаковцы, семеновцы, анненковцы и другие в массе своей в Китае и осели. Вместе со «штатской» эмиграцией, купцами и царскими чиновниками, проживавшими в Маньчжурии и ранее, они образовали «белый остров» на территории Китая.

Всего их собралось в Китае около 95-100 тыс. разного пола и возраста, из которых до 75 тыс. человек осело в Маньчжурии, главным образом в северной ее части с центром в Харбине. Как жили в Маньчжурии эти люди? Часть из них, обосновавшаяся там до революции или вывезшая во время бегства какие-нибудь солидные ценности, в целом жила неплохо. Многие торговали, успешно эксплуатируя местное население, кое-кто служил, некоторые из них имели работу на государственных должностях. Но это была только верхушка эмиграции. Большинство же из них, главным образом бывшие офицеры и казаки, искалеченные войной, ничем не владевшие и ничего не знавшие, кроме военного ремесла, стали деклассированными элементами и влачили, по сути, нищенское существование. За пару долларов, за хорошую выпивку эта категория людей готова была на любую авантюру.

Именно из них бывший маршал Чжан Цзунчан (в 19261927 гг. – главнокомандующий объединенными войсками провинций Чжили и Шаньдун) формировал свои лучшие наемные части: бригаду Нечаева, дивизион бронепоездов. Этот же контингент служил маньчжурским милитаристам основным источником для формирования подразделений жандармерии, полиции, контрразведки, провокаторов. Наиболее удачливые наемники сумели устроиться в армию Чжан Сюэляна на должности военных инструкторов, преподавателей, советников, летчиков. Отсюда же набирались наемники для участия в налетах на советское полпредство в Пекине в 1927 г., на консульство в Тяньцзине и для последних захватов, обысков и арестов советских работников в Харбине.

Политически маньчжурская эмиграция не была однородна. В ней оказались люди с разной политической окраской – от продолжавших «эсерствовать» до ярых монархистов. Впрочем, монархистов разных оттенков и ориентаций было подавляющее большинство. Общее настроение было резко антисоветским. Выражение малейшей симпатии к СССР пресекалось жесточайшим образом. Белоэмигранты продолжали лелеять мечту о восстановлении в России павшего режима. Они издавали свои газеты, постоянно организовывались и реорганизовывались, горячо обсуждали будущие формы правления и планы военного похода на СССР.

Всего в Маньчжурии насчитывалось не менее 50 белых организаций. Многие из них вели свою работу конспиративно, вербовали «пятерки», «тройки», создавали отряды для налетов на советскую территорию. Впрочем, основная их деятельность направлялась обычно на добывание денег откуда только возможно: продажа «разведывательных» материалов китайским властям, «подряды» на карательные экспедиции и т. п. Наиболее крупных организаций было две – генерала Хорвата и атамана Семенова. Хорват (весной 1929 г. признанный Нанкином), бывший управляющий КВЖД при царском правительстве, сторонник покойного великого князя Николая Николаевича, воплощал собой «национальную идею». Его резиденцией являлся Бэйпин, а центром деятельности – Харбин. В крупных пунктах у Хорвата имелись свои уполномоченные. Он был тесно связан с Чжан Сюэляном.

Соперником Хорвата был известный атаман Семенов. Его организации, такие как «Кружок последователей атамана Семенова» и другие, были малочисленнее, чем у Хорвата, но активнее и авантюристичнее. В поисках средств Семенов был готов на все. С большим упорством он добивался выдачи ему сумм, депонированных в свое время Колчаком, в чем так и не преуспел. Имелись достаточно веские сведения, что некоторые державы оказывали Семенову финансовую помощь. Сам же Семенов пользовался гостеприимством Японии и проживал в Нагасаки, хотя и имел известный вес в кругах Нанкина и Мукдена. Он выдвинул план военного похода в Забайкалье через Ургу.

В месяцы, последовавшие после захвата китайцами КВЖД, белая эмиграция буквально ожила. Еще весной, когда китайцы только готовились к захвату КВЖД, они стали всячески обрабатывать белогвардейцев. Семенова в марте того же года даже приглашали в Шанхай на особую конференцию, где в присутствии членов нанкинского правительства обсуждались антисоветские планы, в первую очередь план похода против Внешней Монголии.

После захвата железной дороги активность белых достигла апогея. Мукденские генералы, не верившие в свои собственные войска, снабжали бывших белогвардейцев оружием, деньгами, всячески покровительствовали им. Разрабатывались планы вхождения белых отрядов в состав китайских частей для их укрепления.

Нанкинское правительство планировало послать в Маньчжурию 60 тыс. солдат, входящих в армию Тан Шэнчжи. Но оно не учло, что временное затишье на внутренних фронтах окажется недолгим. В сентябре начались события, продолжавшиеся до января 1930 г. В Центральном Китае Чжан Факуй (имел свою базу в Ухани) в союзе с гуансийцами и некоторыми хунаньскими генералами выступил против нанкинской группировки. Свое выступление против центральных властей Чжан Факуй предварил опубликованием циркуляра, в котором указал на неспособность нанкинского правительства добиться упразднения неравноправных договоров и потребовал отставки Чан Кайши и передачи власти Ван Цзинвэю.

Октябрь и ноябрь 1929 г. характеризовались резкой вспышкой борьбы на северо-западе Китая между кликой Фэн Юйсяна и национальным правительством. Началось все, как это бывало уже не раз в подобных случаях, с освобождения от занимаемых высоких постов бывшего союзника – Фэн Юйсяна и его сторонников с последующим их преследованием. Фэн

Юйсян занимал должность заместителя председателя Исполнительного юаня, в 1928–1929 гг. командовал 2-й армейской группой НРА. Союзники в одночасье стали противниками.

10 октября нанкинское правительство издало несколько распоряжений, направленных против Фэн Юйсяна и его соратников. По особому приказу были уволены и подлежали аресту виднейшие сторонники Фэна. Одновременно был издан приказ об аресте некоторых «левых» гоминьдановцев.

А на советско-китайской границе в Маньчжурии не прекращались вооруженные стычки, в подавляющем большинстве случаев спровоцированные китайцами.

12 октября 1929 г. части ОДВА нанесли свой первый удар по Лахасусу – крепости, там, где Сунгари впадает в Амур, с целью разгрома китайской Сунгарийской речной флотилии. В ходе десантной операции флотилия была полностью уничтожена. Второй удар был нанесен 30 октября по китайским частям в районе Фугдина, расположенного на Сунгари в 70 км севернее Лахасусу. Противнику был нанесен серьезный урон в живой силе и технике. В дальнейшем было принято решение о развертывании более масштабной наступательной операции в глубь китайской территории, в районе Маньчжурия – Чжалай-нор с последующим продвижением на город Хайлар. Чжалай-нор был занят войсками Блюхера 18 ноября 1929 г. Противник потерял около 1500 человек, свыше 8000 были взяты в плен. 27 ноября без боя был захвачен город Хайлар.

Практически одновременно с Сунгарийской операцией войска Отдельной Дальневосточной армии вели боевые действия и на другом фланге – в Приморье. 17 ноября 1929 г. была разгромлена группировка китайских войск в районе Мишаньфу.

Создавшееся положение становилось нестерпимым для мукденского правительства, которое было не в состоянии поддерживать группировку войск в районе советско-китайской границы. Нанкин же, занятый экспедицией против Гоминь-цзюня (Национальной армии) Фэн Юйсяна, так и не отправил в Маньчжурию обещанное подкрепление и не прислал несколько миллионов долларов на военные нужды. Между тем нанкинское правительство рекомендовало Мукдену организовать вооруженное сопротивление СССР и ожидать помощи от национального правительства, чтобы после ликвидации гражданской войны в Китае передать вопрос в Лигу Наций.

Чжан Сюэлян, войска которого понесли большие потери, вынужден был в одиночку искать пути для мирных переговоров. 3 декабря 1929 г., несмотря на все ухищрения противников переговоров, стремившихся к дальнейшему затягиванию конфликта, в Никольск-Уссурийске был подписан представителями мукденского и советского правительств протокол о восстановлении статус-кво на КВЖД. Этот протокол был предельно лаконичен и состоял всего из двух пунктов. Первый содержал положение о смене руководящего состава КВЖД. (Куда делась былая принципиальность по вопросу восстановления в должностях бывших управляющего и его помощника?) Согласно второму пункту, стороны обязались строго соблюдать Мукденское и Пекинское соглашения 1924 года. (И ни слова об освобождении арестованных.)

Нанкинское правительство, явно растерявшись в первые дни после подписания протокола в Никольск-Уссурийске, вынуждено было примириться с совершившимся фактом. Пытаясь выйти из создавшегося положения с наименьшим уроном, Нанкин сначала заявил, что советско-мукденские переговоры велись с его ведома, а затем выступил с заявлением, что одобряет подписанный протокол и назначает Цай Юньшэна (подписавшего протокол от имени мукденского правительства) своим представителем для проведения последующих переговоров, но уже от имени национального правительства.

22 декабря 1929 г. в Хабаровске был подписан протокол, основные положения которого сводились к восстановлению положения на КВЖД, существовавшего до конфликта и основывавшегося на советско-китайских соглашениях 1924 г. Одновременно был определен круг вопросов, решение которых предполагалось осуществить незамедлительно. Вот перечень этих вопросов:

– все без исключения советские граждане, арестованные китайскими властями после 1 мая 1929 г. и в связи с конфликтом, подлежали немедленному освобождению. Такой же подход был объявлен и по отношению к арестованным в связи с конфликтом китайским гражданам и интернированным китайским солдатам и офицерам;

– всем рабочим и служащим КВЖД – гражданам СССР, уволенным или самоуволившимся начиная с 10 июля 1929 г., предоставлялись право и возможность немедленно вернуться на занимавшиеся ими до увольнения должности;

– китайские власти обязались немедленно разоружить русские белогвардейские отряды и выслать из пределов «…Трех Восточных Провинцийих организаторов и вдохновителей» военной провокации;

– оставляя открытым вопрос о возобновлении в полном объеме дипломатических и консульских отношений между СССР и Китаем, обе стороны сочли «…возможным и необходимым немедленное восстановление советских консульств на территории Трех Восточных Провинций и китайских консульств в соответствующих пунктах советского Дальнего Востока».

Все спорные вопросы, возникшие в период совместного управления дорогой, должны были быть разрешены на предстоящей советско-китайской конференции, которая созывалась в Москве 25 января 1930 г.

В дополнение к подписанному документу стороны «…условились в том, что пункт 4 означенного протокола предполагает немедленную высылку из пределов «Трех Восточных Провинций» в числе организаторов белогвардейских отрядов следующих лиц: Макаренко, Пешкова, Сахарова, Нечаева, Назарова, Шильникова, Плотникова, а также Хорвата и Остроумова. Отсутствие инициалов вышеперечисленных белогвардейцев было использовано в последующем как предлог для саботирования выполнения принятого протокола.

Советско-китайская конференция была открыта в 1930 г. с большим опозданием. Переговоры с центральным правительством носили фармальный характер, ибо Нанкин в русле своей политики ликвидации неравноправных договоров настаивал на возвращении КВЖД Китаю в той или иной форме, включая выкуп железной дороги.

Урегулирование конфликта на КВЖД не привело к восстановлению советско-китайских дипломатических отношений. Однако в начале января 1930 г. Чжан Сюэлян уведомил нанкинское правительство о восстановлении деятельности советских консульств в Харбине и Мукдене и о возвращении китайского консула в Читу. В последующем было открыто советское консульство на пограничной станции Маньчжурия.

Тяжелая и кровопролитная война между армиями Фэн Юйсяна и Чан Кайши закончилась в конце ноября 1929 г. перемирием, которое было вызвано чрезвычайным истощением обеих сторон в борьбе, не давшей ни одной из них решающего перевеса. Этот военный конфликт стал еще одним подтверждением продолжавшегося процесса разложения китайской государственности и необоснованности претензий Нанкина на объединение страны.

Не успел, однако, Нанкин заключить это малопочетное перемирие, как он оказался перед лицом новых, еще более опасных врагов. Против него открыто выступил бывший фэнюйсяновский генерал Ши Юсань, получивший незадолго до этого назначение на пост председателя провинциального правительства в Аньхой. Восстание Ши Юсаня на северном берегу Янцзы, напротив Нанкина, создало непосредственную угрозу столице нанкинского правительства. Восстание охватило значительную часть провинции Аньхой. Общая численность войск, выступавших против Нанкина на этом участке фронта, составляла, по данным иностранных источников, от 30 до 50 тыс. человек.

Примеру Ши Юйсяня последовал недавний союзник Чан Кайши генерал Тан Шэнчжи (в 1929 г. – командующий 5-й армией НРА), ставший после отступления фэнюйсяновских войск одной из главных сил в провинции Хэнань. Пока шла война между Фэн Юйсяном и Чан Кайши, Тан Шэнчжи оставался на стороне Нанкина, рассчитывая использовать общую победу для того, чтобы утвердиться самому в Центральном Китае. Дождавшись своего часа, Тан Шэнчжи объявил о своем отходе от Нанкина и начал самостоятельные боевые действия. Хэнань, большая часть Шаньдуна, северная часть провинции Аньхой были заняты новоиспеченными врагами центрального правительства. Фактически весь Китай к северу от Янцзы не был подчинен центральному, нанкинскому правительству. Что касается Южного Китая, то Кантон по-прежнему оставался под угрозой захвата гуаньсийцами и Чжан Ф акуем, войска которых находились у самых подступов к этому городу.

Янь Сишань тоже играл важную роль в этом противостоянии, поскольку его «нетронутая» армия находилась в тылу у всех остальных противников нанкинского правительства. Он укрепил свое положение в районе Пекина и Тяньцзина, назначил своих людей на посты, занимавшиеся до этого ставленниками центрального правительства. Однако избегал открытого выступления и предпочитал дожидаться, пока Нанкин и его противники в достаточной мере ослабят друг друга, чтобы затем выступить в качестве решающей силы и получить на свою долю как можно больше от нанкинского правительства.

Янь Сишаню, как и многим другим милитаристам, предстояло разрешить еще и политическую проблему, так как каждый генерал, желавший играть заметную роль на китайской сцене, обязан был иметь свою политическую платформу, которую должны были венчать соответствующие лозунги. Правда, они никоим образом не отражали социальной сущности милитаристской клики. Проблема состояла в том, чтобы политические лозунги были понятны и привлекательны.

Нанкинское правительство выступало под лозунгами: «За единство Китая, долой империализм, долой милитаризм». Лозунги гуансийской группировки были значительно слабее и были направлены в основном против Чан Кайши. Отсюда и формулировка этих лозунгов: «Против диктатуры Чан Кайши, против использования III съезда Гоминьдана как оружия Чан Кайши». Агитация и пропаганда группировки Чан Кайши, разумеется, была более успешна. При этом и нанкинское правительство, и гуансийцы обвиняли друг друга в том, что они способствуют развитию коммунизма.

Следует отметить, что лозунг национального правительства, призывавший к борьбе против империализма и милитаризма, был весьма сомнительным. Все антиимпериалистические лозунги как при Сунь Ятсене, так и после него имели некий виртуальный характер, так как они ни в коем случае не были обращены против конкретных империалистических держав. Предполагалось лишь, что за каждой милитаристской кликой стоит та или иная держава, интересам которой наносился ущерб при поражении поддерживаемой ею группировки. А все бесконечные войны между враждующими группировками никогда не переносились на территории международных сеттльментов и концессий в китайских городах, которые, в свою очередь, служили убежищем для разбитых генералов. Армии милитаристов являлись не только противниками, но и союзниками, поэтому вторая часть лозунга – «долой милитаризм» – вообще не имела никакого смысла.

В начале 1929 г. Ван Цзинвэем была создана «Партия реорганизации Гоминьдана». Сам Ван Цзинвэй прибыл в Китай в конце 1929 г. из Франции, где находился в эмиграции. «Реорганизационисты» распространяли свое влияние на значительные слои землевладельцев, главным образом мелких и средних, на слои мелкой буржуазии города, на часть интеллигенции, а также и на какую-то часть рабочих. В аграрном вопросе «реорганизационисты» выдвинули программу конфискации крупного землевладения с выкупом этой земли государством и продажей или сдачей в аренду крестьянам; предполагалась также реформа налогов и арендной платы. В этом требовании «реорганизационисты» не были новаторами, они повторяли положение по земельному вопросу Сунь Ятсена.

Это был сильный и опасный враг не только для Чан Кайши, но и для китайских коммунистов. Ван Цзинвэй считал, что китайские крестьяне не отличаются от русских. Последние же, утверждал он, перешли на сторону большевиков только потому, что Деникин отказался признать вызванные революцией изменения в отношениях собственности.

В рабочем вопросе «реорганизационисты» выступали в поддержку свободы организации профсоюзов, социального страхования и сокращения рабочего дня.

Призывы «реорганизационистов» оказались услышанными, в том числе и гоминьдановцами Чан Кайши. Активная политика Гоминьдана в области нового фабричного законодательства в сочетании с жестким полицейским контролем привела к ликвидации практически всех профсоюзных и других массовых организаций, связанных ранее с КПК. Большинство работавших на крупных предприятиях в основных промышленных центрах оказались втянутыми в профсоюзы, создававшиеся гоминьдановскими властями и партией «реорганизационистов» (в переписке и в выступлениях деятелей Коминтерна и КПК эти профсоюзы в отличие от тех, что контролировались властями, получили название «желтых»).

«Реорганизационисты» выступали за подчинение военной власти партийной, за введение принципа демократического централизма. В начале декабря партия «реорганизационистов» объявила о создании на севере страны «Армии спасения нации и защиты партии» под руководством Янь Сишаня, Чжан Сюэляна, Хань Фуцзюя и Тан Шэнчжи. Чжан Сюэлян был включен в руководство для придания веса этой разношерстной компании и без его на то согласия.

В своих политических выступлениях «реорганизационисты» были марионетками милитаристов, боровшихся против Чан Кайши (в 1929 г. – Чжан Факуя; в 1930 г. – Янь Сишаня и Фэн Юйсяна; в 1931 г. – кантонских и гуансийских генералов), а сам Ван Цзинвэй в очередной раз становился одной из главных фигур, выдвигаемых оппозиционными силами.

12 декабря 1929 г. ЦИК Гоминьдана исключил Ван Цзинвэя из рядов партии. Издан был также приказ о его аресте. Принятые решения окончательно похоронили надежду на консолидацию гоминьдановских лидеров для борьбы с северными генералами.

События, происшедшее в Китае во второй половине 1929 г., свидетельствовали о катастрофе и провале объединительных планов и претензий Нанкина. Насильственное устранение национального правительства не состоялось лишь потому, что противники Нанкина представляли собой не какую-либо организованную силу, а совершенно разномастный и, по существу, случайный блок враждебных и Нанкину, и друг другу элементов. Война, которую этот конгломерат несовместимых между собой сил вел против Нанкина, не разрешала проблемы борьбы за власть и не завершала собой период гражданской войны в Китае, а, напротив, развязывала и делала неизбежными длинную серию новых милитаристских столкновений.

Авантюра в отношении КВЖД способствовала напряжению всех внутриполитических отношений и, в частности, обострила противоречия между Нанкином и Мукденом.

В конце 1929 г. были проведены переговоры о создании античанкайшистского блока между Янь Сишанем, Фэн Юйсяном и «реорганизационистами» во главе с Ван Цзинвэем.

Декларация нанкинского правительства от 31 декабря 1929 г. о предстоящей с 1 января 1930 г. отмене прав экстерриториальности иностранцев в Китае носила чисто формальный характер и не изменила в целом сложившуюся ситуацию. Англия на определенных условиях лишь отказалась от своих концессий и военных баз в Вэйхайвэе, Сямэне, Чжэньцзяне и Тяньцзине. Формально к середине 1931 г. из 33 прежних концессий иностранные державы сохранили в Китае только 13 территорий. Англия по-прежнему удерживала Гонконг и концессию в Кантоне, контролировала международный сеттльмент в Шанхае. Япония сохраняла за собой Порт-Артур и Дальний, а также контроль над Циндао.

Во всех провинциях, особенно в районах, ставших ареной милитаристских войн, с конца 1928 г. нарастала стихийная борьба против милитаристского гнета, налогов и поборов, сливавшаяся с выступлениями крестьянства из-за неурожая и голода. Организаторами и участниками этой борьбы выступали самые различные слои деревни, активную роль повсеместно играли тайные общества.

В 1928–1930 гг. произошло самое крупное движение различных ответвлений уже упоминавшихся «Красных пик» Хэнани, вызванное сначала войнами Нанкина с северными милитаристами, а затем голодом и серией войн между Фэн Юйсяном и Нанкином. В 1929 г. отряды «Красных пик», объединяясь в армии по 20 и 40 тыс. человек, совместно с войсками различных милитаристских группировок захватывали и месяцами удерживали уездные центры. На периферии крупных крестьянских армий действовали более мелкие отряды, часто насчитывавшие 1–2 тыс. человек.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 мая 1927 г. коренным образом изменило работу не только разведки, но и Коминтерна, Профинтерна, МОПР и других организаций, связанных с Коминтерном или примыкавших к нему. Представительства этих организаций были выделены из состава полпредств и торгпредств СССР. Приходилось в срочном порядке переходить на работу в нелегальных условиях, в своей деятельности опираться на новые методы работы, основанные на конспиративных началах.

Один из руководящих сотрудников Отдела международной связи писал: «До 1927 г. в страны, где имелись дипломатические представительства, работники ОМСа посылались легально с дипломатическими и служебными паспортами, то есть для властей и остальных сотрудников учреждения они числились обыкновенными сотрудниками, на деле же вели работы исключительно для ОМСа. Вся связь с Москвой – деньги, телеграммы, посылка почты и печатного дела – производилась через аппараты НКИД, и часть своей работы сотрудники ОМСа выполняли в стенах посольства. После обыска помещений Аркоса в Англии, советского посольства в Пекине в 1927 г. решено было реорганизовать работу ОМСа во всех странах на новых, более конспиративных началах». Работникам ОМСа было запрещено встречаться с иностранными коммунистами в советских учреждениях, держать там нелегальные архивы или фальшивые паспорта. Диппочтой можно было пользоваться только для получения денег и посылки шифрованных денежных отчетов, а также по вопросам въездных виз в СССР для иностранцев по линии Коммунистического интернационала.

Местом пребывания представительств Коминтерна в Китае был избран Шанхай, чему благоприятствовала обстановка в городе, к тому же это было местонахождение подпольного ЦК КПК, что было обусловлено теми же причинами.

Пункт Отдела международной связи ИККИ в Шанхае был развернут в декабре 1927 г. – начале 1928 г. Его сотрудники должны были находиться на нелегальном положении. Первым представителем ОМС в Шанхае, действовавшего в новых условиях, стал уже упоминаемый А. Е. Абрамович (псевдонимы – «Альбрехт», «Макс», «Арно»). Через него должны были осуществляться все финансовые операции, обеспечиваться связь – курьерская и по радио – с китайской компартией и Коминтерном. Все должно было функционировать с соблюдением требований конспирации. Пункт связи ОМС в Шанхае должен был являться независимой инстанцией от любой другой структуры Исполкома Коминтерна и вообще от иных представителей ИККИ, находившихся в этом городе и стране. Однако следовать этому правилу удавалось далеко не каждому представителю ОМС. И далеко не всегда.

Абрамович, находившийся в Китае под фамилией Макс Хабер, действовал под прикрытием экспортно-импортной фирмы «Чайна Трейдинг Ко» («China Trading Co»), одним из руководителей которой являлся он сам.

Изначально фирма была оформлена из Берлина на «Анри» – Я. М. Рудника^212, сотрудника пункта связи ОМС в Шанхае. Рудник прибыл в Китай вслед за Абрамовичем в 1928 г. Компания «Чайна Трейдинг Ко» была тесно связана с берлинской «Метрополитен Трейдинг Ко» («Metropolitan Trading Co») с советско-германским капиталом (возможно, была ее филиалом), которая являлась прикрытием для пункта связи ОМС Исполкома Коминтерна в германской столице.

«У нас здесь имеется довольно солидное предприятие, – писал 14 августа 1928 г. Абрамович члену Исполкома Коминтерна и Политсекретариата ИККИ Пятницкому, имея в виду «Чайна Трейдинг Ко», – которое мы используем для получения средств и некоторых материалов. Это предприятие нам уже сейчас ничего не стоит или стоит очень мало». На основании образцов, которые поступали от европейских фирм, сотрудниками предприятия формировались заказы от местных китайских компаний и передавались в Берлин в «Метрополитен Трейдинг Ко» для их исполнения. Готовность довольствоваться «не особенно большими доходами» давала основание рассчитывать на то, что «заказы наши будут все расти, и дело наше обязательно будет процветать».

Фирма, по утверждению представителя ОМС в Шанхае, фактически работала не со своим капиталом, а с залогом, который вносили заказчики в счет гарантии своих заказов и за счет банковских кредитов, «который всегда к услугам, когда имеешь хорошие контракты».

Абрамович добивался от Пятницкого, «…чтобы фирма, которая работает в Берлине, не работала с другими нам аналогичными учреждениями», а также «…чтобы за этой фирмой был поставлен хороший надзор, чтобы она не делала слишком больших расходов и регулярно передавала бы нам все те скидки, которые ей даются от фирм, у которых мы заказываем».

Одновременно Абрамович просил провести в жизнь следующие директивы: «…принять меры, чтобы соблюдалась сугубая осторожность в корреспондировании с нами», устранить всех лишних людей, «…которые почему-то считают вправе руководить нами». Все эти вмешательства, излишние телеграммы и т. д., по мнению представителя ОМС в Шанхае, могли оказать плохую услугу.

Эти совершенно понятные требования, вытекавшие из принципов конспирации и коммерческой выгоды, так и не были удовлетворены.

Абрамович подошел к пониманию сути бесперебойного и надежного функционирования «крышевого» предприятия и наметил пути решения этой сложнейшей проблемы, с которой сталкивались не только представители Коминтерна при своей легализации, но и сотрудники военной разведки.

«Вообще, здесь возможно двояко организовать наше учреждение, – сообщал Абрамович Пятницкому. – Или мы все получаем наличными не через банки, и нам остается поддерживать лишь маленькое коммерческое предприятие – проформа для того, чтобы иметь некоторое оправдание для своего жительства здесь, или же мы солидно торгуем, и тогда можно все деньги переводить через банки. Первый путь, конечно, очень опасен, и, кроме того, неизвестно как долго мы сможем пользоваться проездом через Маньчжурию. Второй путь, если его юридически очень хорошо обставить, может быть почти на все 100 % безопасным».

Для претворения в жизнь второго пути, по мнению Абрамовича, требовалось выполнение следующих условий: прислать в Шанхай «…очень солидного европейца (неподмоченного) со знанием торгового дела и который мог бы юридически в качестве одного из совладельцев зарегистрировать это предприятие»; «установить, сколько будет ежемесячно тратиться на наши непосредственные цели»; «дать в Европе несколько солидных торговых референций»; «найти в какой угодно стране – Германии, Франции, Англии или Америке, в Швеции и Голландии – дружественного человека, имеющего солидный коммерческий стаж»; «через третьих людей передать представительство некоторых наших фирм, как, например, Текстильсиндиката или Совторгфлота».

Все то, что предлагал представитель ОМС в Шанхае для создания «солидного» предприятия, требовало больших вложений и поддержки государства и было частично реализовано в случае с берлинской «Метрополитен Трейдинг Ко» и в полной мере реализовано с «Воствагом».

Деньги на развитие фирмы Абрамович, выступавший за создание полнокровного прибыльного предприятия с целью обеспечения финансирования китайских коммунистов и комсомольцев, получил и достаточно преуспел в этой сфере деятельности.

Представителем же «Метрополитен Трейдинг Ко» в Шанхае являлся сотрудник ОМС ИККИ Фридрих Карлович Фейергерд^213, который под фамилей «Шнейдер» бывал в Китае наездами. Насколько он являлся специалистом с «солидным коммерческим стажем», сказать трудно. Фейергерд отвечал сугубо за вопросы финансирования китайских (и не только) коммунистов и комсомольцев и вместе со своей женой нередко использовался в качестве курьеа по доставке денег. Иных задач перед Фейергердом в Китае не стояло.

А революционное движение на Востоке стоило Москве немалых денег. Так, 12 июня 1928 г. член Исполкома Коминтерна и Политсекретариата ИККИ И. А. Пятницкий направил Абрамовичу телеграмму с указанием выделить ЦК КПК «в счет их сметы на второе полугодие» 46 000 американских долларов. Через полгода от Пятницкого поступило новое распоряжение: выдать «…на первую четверть 1929 года взрослым китайцам 49 743 и взрослым японцам 7307, молодым китайцам 4120 и молодым японцам 256 ам[ериканских] долларов». Под «взрослыми» китайцами и японцами понимались ЦК соответствующих компартий, а под «молодыми» – ЦК комсомольских организаций.

В своей переписке с Пятницким Абрамович сформулировал также практические рекомендации по подбору и направлению сотрудников на нелегальную работу в Китай. По его мнению, в Китай следовало присылать только людей, которые могли сойти за европейцев (немцев, французов, англичан и т. д.), но ни в коем случае не чехов, болгар, югославян и т. д.

Сотрудников, направлявшихся в Китай на нелегальную работу, следовало инструктировать, чтобы они «подальше» держались от всех «соседей» и не вмешивались ни в какие денежные дела.

Однако ни самому Абрамовичу, ни тем, кто сменил его на посту представителя ОМС в Шанхае, никак не удавалось следовать рекомендации «держаться» подальше от «соседей» – сотрудников военной разведки, что представляло собой постоянную угрозу провала для тех самых «соседей».

Обусловил Абрамович и первичные условия связи: «Всякий приезжий должен сначала останавливаться в отеле «Палас» или «Плаца». Может также остановиться в «Барлингтон отеле». Затем по телефону 188-24 в течение дня позвонить и справиться о каком-нибудь товаре, но только у Хабера (Абрамовича. – Авт), и, между прочим, должен сказать, что он [от] Мишеля из Парижа или что-либо вроде этого. Ни в коем случае не нужно, чтоб он прямо пошел на предприятие или на квартиру».

В марте 1929 г. Дальневосточное бюро Исполнительного комитета Коминтерна после двухлетнего перерыва вновь возобновило работу. В состав опорного пункта Коминтерна на Дальнем Востоке вошли И. А. Рыльский^214 (руководитель) и Г. Эйслер^215, являвшиеся представителями (делегацией) ИККИ при КПК, Дж. Харди^216 – представитель Профинтерна и секретарь Тихоокеанского секретариата профсоюзов и А. Масси^217 – представитель КИМ, а также ряд представителей зарубежных компартий. В целом эта группа представителей занималась вопросами организации работы компартий Китая, Кореи, Японии, Индокитая и Филиппин. Предполагалось, что Дальбюро будет действовать с нелегальных позиций. К заседаниям Дальбюро привлекался и представитель ОМС в Шанхае А. Е. Альбрехт (Абрамович).

В июне 1929 г. был арестован и выслан в Японию член Дальневосточного бюро ИККИ Като^218. После ареста Като китайская полиция и полиция сеттльментов в Шанхае стали уделять пристальное внимание коммунистическим нелегальным организациям. И сразу же в ежедневной газете «Форвертс» (орган СДПГ, издававшийся в Берлине) была напечатана заметка, что «Герхард» (партийный псевдоним Г. Эйслера) находится в Китае.

В этой связи на заседании Дальбюро 12 июля И. А. Рыльский и Дж. Харди приняли резолюцию с требованием немедленного отзыва Коминтерном Эйслера из Китая, а до его отъезда – «полного отстранения от работы ответственного члена Бюро».

Эйслер признал справедливость принятого решения. Однако до приезда из Москвы своей замены посчитал возможным «продолжать работу, но с величайшими мерами предосторожности» – не встречаться больше с китайцами; участвовать лишь в особо важных заседаниях Бюро, прибегать к тщательной организации необходимых встреч с остальными членами Бюро.

При этом Эйслер отметил, что эта заметка в «Форвертс», если вообще на нее обратили внимание, вряд ли способна оказать быстрое действие. «Об этом говорит и тот факт, что около 3,5 месяца тому назад мы в телеграмме Коминтерна получили сообщение, что брандлеровская пресса пишет о моей посылке в Китай, – настаивал представитель ИККИ при КПК. – Это то же самое, как если бы это было напечатано в «Форвертс», ибо социал-демократы и полиция читают бранд-леровскую прессу, чтобы черпать в ней материал для борьбы против партии и Коминтерна. Несмотря на это, Коминтерн в вышеупомянутой телеграмме выразил мнение, что я могу продолжать работу, и протекшие с тех пор месяцы доказали правильность этого взгляда».

23 декабря 1929 г. Политкомиссия Политсекретариата ИККИ приняла решение: «Отложить рассмотрение этого вопроса до выяснения его с приехавшим из Китая товарищем (возможно, А. Масси. – Авт.)».

1929 г. был ознаменован нарастанием левацкой тенденции в китайской политике ВКП(б) и Коминтерна. Нарастанию левизны в немалой степени способствовал проходивший 3-19 июля 1929 г. Х Пленум ИККИ, в материалах и решениях которого появились выводы о «международном характере нового революционного подъема» и «правой опасности» как главной во всех партиях Коминтерна. В «Политической резолюции» пленума при анализе факторов, способствующих развертыванию революции в Китае, выделялось «нарастание угрозы войны империализма и китайской реакции против СССР» – тезис, занявший позднее важное место в левацкой платформе члена Политбюро ЦК КПК Ли Лисаня.

Начиная с июля в связи с конфликтом на КВЖД установку на пропаганду лозунга «защиты СССР» руководство КПК рассматривало как призыв к практическому осуществлению вооруженной защиты СССР. Вплоть до декабря 1929 г. оно исключало возможность мирного разрешения конфликта. В документах ЦК КПК получил хождение тезис о том, что «…война империализма против СССР станет моментом взрыва мировой революции, будет способствовать еще более быстрому наступлению революционного подъема в масштабах всей страны».

Под воздействием решений Х Пленума ИККИ, октябрьских установок Коминтерна в обстановке междоусобной войны и прямых вооруженных столкновений между частями китайской Красной армии и войсками Чжан Сюэляна на территории Маньчжурии в руководстве КПК в ноябре 1929 г. сформировалась концепция, включавшая в той или иной форме практически все основные элементы платформы, получившей в 1930 г. название «лилисаневщины». В выступлениях Ли Лисаня были обозначены основные моменты его концепции (о взаимосвязи мировой войны, мировой и китайской революции, о роли Китая и китайской революции в развязывании всемирной революции и т. п.), тезисы об объективном характере наступления революционного подъема и прямой революционной ситуации, о возможности и необходимости в условиях Китая ускорить приход революции активными действиями немногочисленного авангарда путем организации политических стачек, солдатских бунтов и наступления частей Красной армии. По оценке Ли Лисаня, в Китае уже возник революционный подъем, между которым и прямой революционной ситуацией не было принципиальных различий.

Фактическая раздробленность страны, отсутствие сильной центральной власти, войны со старыми и новыми милитаристами, раскол внутри самого Гоминьдана, а с сентября 1931 г. жизнь в условиях нарастающей японской агрессии создавали ситуацию политического хаоса в центре и политического вакуума – на периферии страны. Вот этот вакуум и стремилась заполнить КПК, создавая революционные базы и Красную армию, с которыми и было связано развитие гражданской войны на новом этапе.

Пример и опыт Наньчанского восстания – откол от НРА частей, находившихся под влиянием коммунистов, – оказали решающее воздействие на методы организации Красной армии. Именно отколовшиеся от НРА части делались ядром новых революционных сил, именно они могли оказать помощь и крестьянскому движению в создании вооруженных сил и революционных баз.

Уже в начале 1928 г. остатки войск Кантонского восстания под руководством Чжу Дэ^219 вышли из Гуандуна в Южную Хунань. В ходе партизанских действий отряд Чжу Дэ значительно пополнился за счет крестьянских отрядов и превратился в значительную военную силу. Приход сильного и хорошо организованного отряда Чжу Дэ позволил создать на стыке провинций Хунань и Цзянси первую революционную базу. Объединенные партизанские части получили наименование 4-го корпуса Красной армии (командующий – Чжу Дэ, комиссар – Мао Цзэдун).

Советский район Китая образовался летом 1928 г. на стыке провинций Хунань – Хубэй – Цзянси после восстания в гоминьдановских войсках, посланных на подавление крестьянского мятежа. Командир полка Пэн Дэхуай возглавил это восстание и стал командиром 5-го корпуса Красной армии, образованного из восставших солдат и крестьян. В конце 1929 г. революционная база возникла в провинции Гуанси после организованного Чжан Юньи и Дэн Сяопином восстания в местных милитаристских войсках. Восставшие создали 7-й корпус Красной армии. Другое восстание в гуансийских войсках позволило в феврале 1930 г. создать 8-й корпус Красной армии.

Революционные базы были созданы и на стыке провинций Хунань и Хубэй, а также Цзянси и Фуцзяни.

Однако при количественном росте Красной армии КПК столкнулась со значительными трудностями при попытке обеспечить надежный социальный состав – привлечь в ее ряды рабочих и трудовое крестьянство, как того требовали решения VI съезда КПК. Разгром рабочих организаций в городах, формирование частей Красной армии в отдаленных сельских районах практически лишили ее рабочего пополнения. Но и трудовые слои деревни оказались весьма пассивными по отношению к лозунгам советской власти и не спешили пополнять ряды Красной армии.

Красная армия состояла в основном из бывших солдат наемных милитаристских армий, давно, как правило, порвавших связи с крестьянством. Это были солдаты, а не «крестьяне, одетые в солдатские шинели». Пополнялась армия и выходцами из самых низов деревни, т. е. именно теми пауперско-люмпенскими элементами, которые лишились всех трудовых средств заработка и окончательно опустились до положения деклассированных людей. Такие люди шли в отряды крестьянской самообороны, тайные союзы, бандитские отряды и т. п.

В командном составе (особенно высшем) преобладали выходцы из привилегированных слоев деревни, бывшие гоминьдановские офицеры. Такой социальный состав Красной армии создавал определенные препятствия для реализации лозунгов советской власти.

3.3. Наследство «Алексеева»

В начале января 1928 г. на усиление создаваемой шанхайской нелегальной резидентуры из Владивостока через Харбин в Шанхай был вновь переброшен поляк Станислав Николаевич Гогуль («Стиф», «Станислав»), являвшийся сотрудником Разведывательного отдела штаба Сибирского ВО. Гогуль проживал в Шанхае с перерывами с 1915 г. Раньше он работал в частной строительной конторе, но в связи с вызовом во Владивосток потерял эту работу. Отъезд во Владивосток состоялся из-за его провала в июне 1926 г., вызванного захватом шанхайской дипломатической почты. Гогуль был далеко не лучшим приобретением для резидентуры, но, учитывая его столь длительное пребывание в Шанхае, от него можно было не только ожидать, но и требовать ощутимых результатов в работе.

Следом за Гогулем, в конце января, в Шанхай из Харбина выехал разведчик, сотрудник харбинской нелегальной резидентуры Василь Дидушок^220 – «Барон», работавший под прикрытием торговой фирмы с австрийским паспортом. Берзинем перед ним и была поставлена задача: выяснить, как идут дела у «организации Алексеева».

9 февраля «Алексееву» было направлено через Харбин 2500 долларов. В Центре посчитали, что для работы в «теперешнем» масштабе этой суммы вполне достаточно. Для расширения сети выделялось 2000 долларов в месяц. Район охвата резидентуры был определен городами Шанхай, Ханькоу и Кантон.

В конце февраля в Харбин из Шанхая возвратился Дидушок («Барон»). Он открыл текущий счет «Алексееву» в банке «Equistern», чем значительно облегчил перевод денег. Однако отчета о состоянии дел резидентуры «Алексеева» он не сделал. В Шанхае Дидушок встречался с представителем ОМС ИККИ в Китае (Шанхае) А. Е. Альбрехтом (Абрамовичем).

Абрамович просил Дидушка срочно передать в Коминтерн, что весь ЦК компартии в Шанхае, за исключением двух его членов, был арестован, ожидаются «жестокие» расправы. Однако имелась возможность спасти арестованных, для чего срочно требовались деньги. В конце марта Москва передала в Харбин информацию, полученную из Шанхая по линии ИККИ, о расконспирировании ряда разведчиков, в том числе Штальмана («Рихарда»), помощника «Алексеева».

В этой связи предлагалось немедленно запросить «Алексеева» и предложить в случае подтверждения сведений о расконспирации Штальмана откомандировать его в Харбин или Владивосток. Неясно, зачем было усложнять задачу, когда шанхайский резидент поддерживал связь с Ольгой Миткевич, а та, в свою очередь, с Абрамовичем. Последней мог, если не хотел этого делать напрямую, через Миткевич передать настораживающую информацию о провале, не привлекая лишних людей и не теряя драгоценного времени. Может, это была рекомендация в действии – держаться от «соседей» подальше? Как бы там ни было, Штальман выехал из Шанхая в Харбин.

В конце марта 1928 г. из Харбина курьером был направлен «Алексееву» тайнописный текст с инструкциями, адресованными КПК, для передачи Ольге Миткевич. Помимо инструкций китайским коммунистам, Миткевич должна была передать Абрамовичу и деньги, предназначавшиеся на обеспечение деятельности шанхайской резидентуры, «в надежде на скорый возврат» их Коминтерном. Однако этого не произошло, и «Алексеев» оказался без средств.

В начале мая из Харбина в Москву выехали Штальман и Миткевич. По словам последней, «Алексеев» сидел без денег, так как полученные Абрамовичем деньги так и не были возвращены. Долг представителя ОМС в Шанхае военной разведке исчислялся суммой 4000 американских долларов.

Абрамович защищался как мог. Он утверждал, что деньги оседали у представительницы Профинтерна Ольги Миткевич. 1 мая 1928 г. в своем письме заведующему Пятницкому он очень нелицеприятно отзывался об Ольге: «Она всеми правдами и неправдами вымогала и сейчас продолжает вымогать деньги, где только может (так, например, деньги от берзинских соседей она получила и никому об этом не говорила). Благодаря ее вмешательству в денежные дела мы никак не можем рассчитаться с китайцами, – сообщал представитель ОМС в Шанхае. —..Абсолютная неконспиративность, таскание китайцев повсюду, провал всех наших помещений, связь со всеми соседями, как берзинскими, так и другими, выхватывание денег, путчизм безграничный и, наконец, поддержка терроризма в самой анархической форме…»

Кто «придержал» деньги, сказать трудно.

Следует лишь подчеркнуть, что по указанию Центра «Алексеев» вынужден был поддерживать связь с представителями Коминтерна в Шанхае, имевшими очень отдаленное представление о конспиративной работе, что ставило под угрозу существование самой шанхайской резидентуры.

Тем временем у «Алексеева», прибывшего в Шанхай в начале декабря 1927 г., уже 1 июля 1928 г. истекал срок действия литовского «сапога» (паспорта). Поэтому он запросил Центр через харбинскую резидентуру разрешения прибыть в Харбин для продления паспорта. Разрешение было получено, и 3 июля «Алексеев» выехал на Север Китая. Что представляла собой агентурная сеть шанхайской резидентуры к этому времени? В состав сотрудников резидентуры помимо «Алексеева» входили уже упоминавшийся Гогуль и Наталья Никандрова («Нелли», «Эльза»). Никандрова поддерживала связь с «Иностранцем», завербованным Горбатюком («Громовым»), и с самим Горбатюком.

Каких-либо действий Центра по оказании помощи «Алексееву» в создании «крышевого» прикрытия не прослеживалось, а он сам с этой сложной задачей справиться не смог.

Пребывание же Гогуля в Шанхае не выдерживало никакой критики. «Нелегальная» резидентура в Шанхае поддерживала тесную связь с Горбатюком, заведующим агентством Китайско-Восточной железной дороги в Шанхае.

Горбатюк, в свою очередь, был связан со структурами КВЖД в Шанхае, Дайрене и Харбине. Им был завербован заведовавший коммерческой частью Шанхайского агентства КВЖД «Коммерсант» (настоящая фамилия Лурье – Эттингоф). Вновь приобретенного агента Горбатюк предлагал использовать «как вербовщика за небольшие деньги».

Как мы помним, китайская агентура была принята «Алексеевым» от Рахманина в полном составе, за исключением одного человека. За полгода руководства «Алексеевым» резентурой агентурная сеть претерпела существенные изменения: часть агентов отошла от сотрудничества, а другие, судя по всему, только числились на бумаге.

В качестве источников развединформации остались: агенты «Жорж» и «Петров» – в Шанхае, «Гай» и «Тан» – в Нанкине. Для связи с «Таном» по-прежнему использовался его брат «Петров». Имелись две квартиры для явок и свиданий и несколько почтовых адресов, на которые поступала корреспонденция с использованием тайнописи, в том числе из Нанкина и Ханькоу.

В интересах легализации «Алексеев» снял помещение и оборудовал его для производства фотографических работ. Для работы в фотоателье был нанят специальный сотрудник, который, судя по всему, догадывался об истинной деятельности шанхайского резидента.

Не успел «Алексеев» прибыть в Харбин, как следом за ним из Шанхая пришло письмо, извещавшее о провале самого «Алексеева» и, «по-видимому», всего аппарата, а также о том, что руководство резидентурой принял на себя Гогуль. Требовалось срочно направлять нового резидента в Шанхай.

Из разговоров в Харбине с «Алексеевым» сложилось впечатление, что агентурный аппарат не мог быть провален. «Алексеев» считал целесообразным новому резиденту дождаться его приезда в Москву для решения организационных вопросов. На это предложение Берзин прореагировал резолюцией: «Я думаю, что «Джим» может подождать приезда «Алексеева». Об этом «Джиме» будет еще отдельный разговор.

Уже в конце августа 1928 г. резидентуру временно возглавил Громов (Горбатюк), вернувшийся из служебной командировки (по делам КВЖД) в Москву.

А спустя месяц в Шанхае очередной раз появился «Барон» – Дидушок, которому снова было поручено оценить состояние резидентуры. При этом он наделялся полномочиями принять организационные меры, если в этом появится настоятельная необходимость. На сей раз Дидушок покинул Шанхай только после того, как разобрался в положении дел.

Одной из причин возможного провала «Алексеева», по мнению Дидушка, было поведение самого «Алексеева».

Представьте себе колоритную фигуру «Алексеева», приехавшего в Шанхай с литовским «сапогом». «Как должно себя такое лицо вести, принимая во внимание специфические условия Шанхая, где почти каждый европеец на счету?» – вопрошал Дидушок. И сам же отвечал: скромно, сообразуясь со своим амплуа, стараться потеряться в общей массе, ничем внешне не выделяясь.

В свой первый приезд в начале 1928 г. Дидушок такую приблизительно картину и застал. Но, видно, шанхайская обстановка оказала свое пагубное влияние на «Алексеева» – у него появились шикарная квартира и роскошный автомобиль.

Автомобиль в Шанхае, конечно, был нужен как для использования в служебных целях, так и для поднятия престижа в обществе, так как в Шанхае почти каждый клерк, получавший больше трехсот долларов в месяц, имел собственную машину. В данном случае, признавал Дидушок, можно было купить за несколько сотен долларов небольшую подержанную машину, которая вполне отвечала бы всем требованиям, и ее можно было бы в любой момент без убытка ликвидировать, а не выбрасывать кучу денег на дорогую машину.

Дидушок затруднялся сделать однозначный вывод, что в данном случае сыграло большую роль в вынужденном отъезде «Алексеева»: неумение создать себе прочный фундамент или предательство одного из технических сотрудников фотографии. По справедливому мнению Дидушка, со стороны «Алексеева» было весьма легкомысленно использовать для своей «крыши» фотоателье, не имея ни малейшего понятия в этом деле. В этой ситуации Дидушок делал упрек и Центру, отмечая, что тут «Алексеев» был ни при чем: Центр направляет за рубеж разведчика и не знакомит его с техникой фотографии, чем он должен владеть по определению.

Как следовало из отчета Дидушка, «Алексеев» подобрал помещение для фотоателье в качестве «крыши», закупил необходимое оборудование и принял на работу сотрудника.

После отъезда «Алексеева» автомобиль, приобретенный им, перешел в распоряжении Горбатюка («Громова»), который его использовал как для личных, так и для деловых поездок.

Квартирная обстановка «Алексеева» и оборудование фотоателье частью были расхищены, частью находились у Гогуля. При распродаже оставшегося имущества можно было рассчитывать только на «пару сотен долларов».

Дидушок лично не склонен был обвинять «Алексеева» во всех его ошибках. Вина, по его мнению, ложилась на тех, кто его послал: нельзя посылать за границу людей без стажа и опыта. Как результат – ненужные расходы и переорганизация резидентуры.

«Алексеев» по прибытии в Шанхай, писал Дидушок, получил от Горбатюка источник («Иностранца»), материалы которого и использовались при составлении сводок. Попросту их переводили на русский язык и без указания источника пересылали в Харбин или Центр.

Более подробную характеристику «Иностранца» – важного и ценного источника – Центру удалось получить много позже. Кроме этого «Иностранца» «Алексеев», по словам Дидушка, набрал еще шестерых китайцев по рекомендации ЦК КПК. Китайцы в большинстве своем являлись бывшими «мелкими» офицерами или учителями и нигде не служили. Попытка их «трудоустроить» в интересовавших разведку местах ничего не дала: китайцы или сами не желали устраиваться, или просто-напросто им это не удавалось сделать. Китайский аппарат, таким образом, кроме сильного обременения бюджета, никакой пользы не принес. Было неясно, почему «Алексеев», видя всю бесполезность китаппарата, своевременно не избавился от него. Понимая всю трудность однозначного ответа, Дидушок тем не менее подчеркивал, что подобная ошибка характерна для многих резидентов, «строивших» аппараты на количестве, а не на качестве.

У Дидушка сложилось впечатление, что руководство «Иностранцем» было весьма слабое, если не сказать больше: почти никаких заданий ему не давалось, за исключением общего характера, ни один вопрос с ним не отрабатывался, да и не мог быть отработан по причинам, кроющимся в самом резиденте. Дидушком, у которого, как мы уже отмечали, были такие полномочия, китайская агентура была ликвидирована. Оставлен был только один китаец для связи с ЦК, причем этот человек представлялся самым надежным.

Горбатюк произвел на Дидушка выгодное впечатление: энергичный, развитой, волевой человек, «…умеет держать конспирацию, осторожный и имеет понятие о технике работы по нашей линии».

После проведенной реорганизации в Шанхае под руководством Горбатюка остались Наталья Никандрова (связь), «Иностранец» и китайский агент, который был на связи у Гогуля, снявшего помещение, которое использовалось как складское в интересах резидентуры.

Горбатюк налаживал выполнение полученных от Центра заданий, в том числе и составление бюллетеней английской и китайской прессы. С первым номером этого бюллетеня Дидушок ознакомился, сличая содержание бюллетеня с содержанием английских газет, которые он прочитывал, будучи в Шанхае. По его мнению, бюллетень был довольно слаб. Политическая часть была освещена поверхностно, совершенно отсутствовала информация о приездах и отъездах официальных лиц. По одним этим сведениям, систематически их обрабатывая, можно было составить если не дислокацию частей китайской армии, то по крайней мере выяснить фамилию и место жительства многих китайских военачальников, до командира дивизии включительно. Возможность поставить подготовку бюллетеня «на широкую ногу» у Горбатюка имелась, причем без всяких расходов с нашей стороны. Достаточно было послать ему как образец бюллетень правления КВЖД с указанием, в «какую сторону расширить». По мнению Дидушка, Горбатюк налаживал эту работу, но нуждался в инструктаже.

Официальное положение Горбатюка, по мнению Дидушка, имело ту выгоду, что при опытном руководстве можно было использовать Горбатюка как «первичного вербовщика». Опираясь на собственный опыт, Дедушок утверждал, что люди, искавшие связи с разведкой, легче всего находили ее через советских официальных или полуофициальных представителей; вариантов было много. И некоторые из таких вариантов и были обсуждены Дидушком с Горбатюком, с тем чтобы использовать их на практике.

На положительную оценку Дидушком Горбатюка не повлияли и негативные сведения, полученные о последнем в Шанхае. Дидушок встретил здесь одного своего харбинского знакомого, русского, вращавшегося в артистических кругах. Как выяснилось, приятель этого знакомого служил шофером у Горбатюка. Наводящими вопросами Дидушок выяснил, что, по рассказам этого шофера, будто бы Горбатюк широко живет, «…имеет двух баб, кроме жены, и собственный автомобиль, будто бы кутит часто».

Насколько это соответствовало действительности, в короткий срок проверить было трудно, принимая во внимание и то обстоятельство, что, когда дело касалось советских официальных деятелей, особенно их личной жизни, тут и представители эмиграции, и иностранные корреспонденты частенько из мухи делали слона. Поэтому Дедушок напрямую спросил Горбатюка, какое амплуа он придумал для своей частной жизни, дабы не было подозрений, что он кроме официальной работы занимается еще какой-нибудь деятельностью. Горбатюк на это заявил, что он проводит такую линию, чтобы за ним установилась репутация человека пустого, любящего покутить, интересующегося женщинами и постоянно катающегося на автомобиле. Ответ Горбатюка показался Дидушку резонным. Хотя он и отметил, что в таких случаях трудно установить, где кончается маскировка и начинается человеческая слабость.

Наталья Никандрова в шанхайской резидентуре поддерживала связь с «Иностранцем» и с Горбатюком. Дидушок видел ее два раза, и она произвела на него положительное впечатление. Он писал о Никандровой, что она женщина неветреная, ибо уже немолодая, довольна спокойной, обеспеченной жизнью, изучает английский язык. О ней думают, как обо всех русских женщинах, что она приехала устраиваться в Шанхай, т. е. найти себе любовника. Дидушок ей посоветовал для маскировки ходить иногда в дансинг танцевать, этим она убьет двух зайцев: по ее поводу не будет сомнений, а кроме того, у нее появится возможность завести нужные знакомства. И Горбатюк, и «Иностранец» посещали Никандрову. В этой связи Дидушок указал Горбатюку, что ему надо бывать у Никандровой только в исключительных случаях.

Гогуль произвел на Дидушка впечатление «среднее»: малоразвитый, может быть использован только как вспомогательный технический работник. Гогуля предполагалось использовать как «складочное место» – он в то время «открывал техническую контору». Это выразилось в том, что Гогуль заказал вывеску и купил несколько отверток за свой счет из выданного ему в счет жалованья аванса. Горбатюк отказал Гогулю в деньгах на контору, выдать же деньги авансом в счет жалованья было необходимо, так как он был теперь без определенных занятий и мог попасть «под сомнение». Дидушок пытался указать Гогулю, что ему, как старому шанхайцу, следовало попытаться пристроиться где-либо по специальности, хотя бы на маленькое жалованье. На эти рекомендации последовал ответ, что осуществить подобное очень трудно.

По мнению Дидушка, это была простая отговорка: обеспеченный ежемесячный оклад и отвыкание от регулярной работы сделали свое дело – спокойнее иметь свою «техническую контору» с несколькими отвертками в качестве инструмента.

Мнение же Горбатюка на этот счет было однозначным: вряд ли новому резиденту будет нужен такой сотрудник, так как тратить на него около 300 долларов в месяц и пользоваться снятым им помещением в качестве склада дорого, тем более что его репутация как будто была «немного подмочена», хотя сам Гогуль это отрицал. Для Центра «подмоченность» репутации Гогуля не должна была вызывать никаких сомнений.

Дидушок был вначале против знакомства с «Иностранцем», но Горбатюк настаивал на таком знакомстве – считал немаловажным взгляд со стороны с целью более объективной оценки агента. Кроме того, у «Иностранца» было такое душевное состояние, что он нуждался в моральной поддержке. Он должен был услышать, что к нему относятся не как к простому источнику, а как к своему человеку». Словом, агент должен был почувствовать почву под ногами. В сложившейся ситуации лучше всех позитивно повлиять на «Иностранца» мог только представитель Центра. О встрече с ним Дедушок не пожалел, так как вынес из этой встречи весьма положительное впечатление.

«Иностранца», как оказалось, Дедушок знал еще по Берлину и Варшаве. В 1920 г. он несколько раз встречал его в Берлине, в украинском посольстве, где он и еще два французских офицера-летчика получали от петлюровского правительства маленькие субсидии. Их держали для связи с Антантой. «Иностранец» приехал в Россию как авиатор с французской военной миссией в 1915 г. Во время войны он оказался на территории, занятой Петлюрой, и остался служить ему до 1920 г. «Иностранец» Дидушка не узнал.

Для Дидушка было теперь совершенно ясно, как «Иностранец» попал в Китай, как он стал советником нанкинского правительства и нашим агентом. Это был чистейший продукт военного времени, который, вкусив немного у Петлюры «дип-разведочной работы», уже окончательно переменил штурвал аэроплана на более интересную агентурную деятельность. А так как война почти везде закончилась и больших ролей маленьким людям в Европе не предлагали, то пришлось искать новый регион для применения своих сил. И такое поле деятельности открылось для него в Китае. По словам Горбатюка, как в Харбине, так и в Центре к «Иностранцу» относились предвзято. Это обстоятельство заставило Дидушка во время подготовки отчета взвешивать каждое слово. Из его заключения следовало, что «Иностранец» относится к нам искренне и желает у нас работать. Просто он потерял жизненную опору, а Китай таковую ему дать не может.

Ни один европеец, материально и морально всецело завися от китайцев, сталкиваясь с практической китайской действительностью, ею довольствоваться не мог. У него всегда сохранялось тяготение к европейским интересам. Однако в данном же случае, у «Иностранца», все мосты к другим европейским державам были «разобраны». Остались одни советские представители, к которым он и пришел. К тому же всю мировую войну он провел в России и свыкся с российской действительностью.

В этой связи «Иностранец» мог прийти к мысли, что, работая на советскую разведку, он имеет неплохие перспективы, которые в любом другом случае были для него заказаны. Сознательного предательства с его стороны ожидать не следовало, как и переоценивать его как крупного агента, поскольку он был «…просто средний человек с приличным образованием и хорошими манерами». Кроме информационной работы его можно было использовать для внедрения сотрудников разведки на интересовавшие нас объекты. По мнению Дидушка, через «Иностранца» можно было достичь многого. Все зависело только от того, кто и как будет им руководить.

Подводя общий итог деятельности шанхайской резидентуры, Дидушок пришел к заключению, что работа в Шанхае велась из рук вон плохо. Не удалось даже использовать то, что имелось в наличии, а таковые возможности якобы были. К неиспользованным возможностям Дидушок совершенно ошибочно отнес легальные возможности, которые предоставляли все еще сохранившиеся в Шанхае разные наши торговые учреждения. И, искажая существо нелегальной работы, он предлагал осуществлять «умелую» кооперацию нелегальной деятельности с легальной служебной деятельностью советских представителей, находившихся под «крышей» официальных и полуофициальных учреждений. К таким учреждениям относились в первую очередь представительства КВЖД в различных городах Китая. Под «кооперацией работы» Дидушок понимал «первичную вербовку» и «частичную ее обработку» советскими официальными и полуофициальными лицами на предмет передачи ее для дальнейшей разработки нелегальному аппарату.

Дидушок все никак не мог понять настоятельной необходимости перерезать пуповину, соединявшую нелегальные резидентуры с сотрудниками разведки под «крышей» сохранившихся официальных и полуофициальных советских представительств в Китае. Нелегальные резидентуры должны были становиться по мере возможности совершенно автономными, хотя заведомо предполагалось одно исключение – продолжала сохраняться связь с официальным представительством в этой стране (в даннном случае в консульстве в Дайрене и генконсульстве в Харбине) или в соседней – для приема и передачи почты курьерами.

3.4. Первый нелегальный резидент в Шанхае

К началу 1929 г. создание запасных баз и линий связи на военное время в виде торговых предприятий и фирм стало составной частью организационной задачи, стоявшей перед IV управлением, по обеспечениию мобилизационной готовности военной разведки в целом – обеспечения бесперебойной деятельности разведки с началом и в ходе военных действий.

Перед предприятиями и фирмами, которые должны были создаваться еще в мирное время на случай войны в качестве необходимых баз для агентурной работы, были поставлены следующие задачи:

– маскировка наших агентурных органов;

– подготовка нужных связей для проведения импортных операций военным ведомством в военное время;

– разработка плана и подготовка каналов доставки грузов в СССР из-за рубежа во время войны;

– информация о состоянии отраслей оборонной промышленности иностранных государств;

– содействие в организации связи «…по линии информации в военное время».

В конце 20-х годов советское руководство не было уверено в том, что сможет обеспечить запросы РККА в современном оружии и боевой технике без закупок за рубежом, отсюда и формулировка ряда задач, которые должны будут решать создаваемые в мирное время предприятия и фирмы с началом войны.

Эти предприятия должны были завоевать себе соответствующее положение в коммерческой сфере уже в мирное время, имея в виду, что при объявлении войны будет не только затруднено создание новых предприятий, но и будут существенно ограничены возможности развиваться уже созданным, но не успевшим развернуть свою коммерческую деятельность фирмам. К вновь созданным фирмам, особенно к иностранным, неизбежно должны были отнестись недоверчиво, и ими должны были «…слишком интересоваться местные власти».

В качестве финансовой базы для создания таких торговых предприятий был главным образом «Востваг» в Берлине, который характеризовался следующим образом: «Это старая крупная фирма и занимает руководящее положение в смысле знания рынков и коммерческой деятельности за границей. Консультирует деятельность других фирм и дает указания по специальным вопросам в области коммерции. Сейчас происходит перекачивание средств из этой фирмы в другие, так как она намечена к ликвидации». «Востваг» к этому времени имел филиалы в Риге и Монголии, которые после ликвидации центральной фирмы должны были быть оформлены как самостоятельные предприятия.

Основанием для принятия решения о ликвидации «Вост-вага» послужило то, что в 1927 г. было открыто отделение в Улан-Баторе с задачей маскировать переброску оружия, что в известной степени дискредитировало репутацию «Воствага». Однако использование «засвеченной» фирмы как имевшей непосредственные связи с Советским Союзом для создания самостоятельных предприятий в качестве запасных баз и линий связи на военное время изначально было порочно. И в последующем связи «самостоятельных» фирм с «Воствагом» были прослежены. Сам же «Востваг» так и не был ликвидирован. Значительная прибыль, получаемая «Воствагом» и его филиалами, использовалась для закупок оборудования и приборов за рубежом в интересах отечественной оборонной промышленности и РККА.

К этому времени имелась самостоятельная фирма в Китае, в Тяньцзине – фирма «ОТЦ», которая с трудом становилась на ноги. Однако было признано, что фирма работает бездефицитно, имеет прекрасные коммерческие перспективы и «…будет большим подспорьем в случае войны на востоке». Коммерческая деятельность фирмы была связана с Берлином, все с тем же «Воствагом».

В части организации нелегальной пересылки агентурных материалов и прочей секретной почты, по мнению Центра, были достигнуты «вполне удовлетворительные результаты». Нелегальные линии связи, организованные к началу 1929 г., выглядели следующим образом:

«1. Америка – Берлин.

Почта в любом количестве перевозится на иностранных пароходах, курсирующих регулярно между Гамбургом и Нью-

Йорком. Связь не реже двух раз в месяц. На пароходах имеются свои проверенные матросы… Из Гамбурга почта попадает к нелегальному резиденту и от него – в Центр с дипломатической почтой.

<…>

3. Париж – Берлин.

Связь специальными нелегальными курьерами – по мере необходимости, приблизительно два раза в месяц. Почта перевозится в довольно внушительных пакетах. Для обслуживания линии берлинская резидентура имеет специальный аппарат связи. Хотя на этой же линии (Берлин – Париж) существует и дипкурьерская связь, мы этой связью не пользуемся. В счет этого увеличивается вес нашей диппочты из Берлина.

На днях по берлинскому полпредству издан строгий приказ, принимать нашу секретную почту для отправки в Москву весом не более 2 кг. Поскольку в Берлине концентрируется американская, лондонская и парижская почты, кроме берлинской, такая норма ни в коей мере не является достаточной. Встает вопрос об организации нелегальной переброски материалов из Берлина в пределы СССР. Это будет стоить много денег и трудов, что навряд ли оправдывается существующим положением».

Были созданы также нелегальные линии связи Лондон – Берлин и Бухарест – Вена. Ахиллесовой пятой созданных линий связей было ориентирование их в подавляющем большинстве случаев на берлинскую резидентуру под прикрытием полпредства СССР.

Кроме вышеуказанных действующих линий связи была создана «…запасная связь на случай войны из Стокгольма на Мурманск – морская связь и две линии из Швеции на Финляндию и далее – через границу на Ленинград, которыми можно будет пользоваться для переброски агентурных материалов из Европы в случае нейтральности Финляндии».

Переход на нелегальное ведение разведки нашел отражение в «Инструкции военным и морским атташе при полномочных представителях СССР в иностранных государствах» от 23 марта 1928 г. Основные обязанности военных и морских атташе в новой Инструкции были определены следующим образом:

«Военные и морские атташе несут полную ответственность за правильную и всестороннюю обоснованную оценку сухопутных, морских и воздушных вооруженных сил в смысле их боевой мощи, оперативной и тактической подготовки как рядового и унтер-офицерского состава, так и личного состава офицерского корпуса, мобилизационной и военной готовности армии и страны к войне и военной политики командования и правительства тех государств, в коих они аккредитованы».

В отношении организации и ведения агентурной работы в инструкции указывалось, что там, где будет признано целесообразным и возможным, таковая может быть возложена на военных и морских атташе. В странах же, где агентурная работа возглавлялась другими лицами, военные атташе обязаны были знакомиться с заданиями по линии резидентуры, чтобы принять участие в их выполнении, используя официальные и легальные возможности. В странах, где резидентура находилась не в столице страны, задача по осуществлению связи между Центром и резидентурой возлагалась на аппараты ВАТ. Военные и морские атташе, а также их помощники подчинялись председателю РВС СССР. По текущим служебным вопросам, а также по вопросам агентурной работы (если руководство ею возлагалось на военных атташе) они руководствовались указаниями начальника IV управления.

Тем временем 15 октября 1928 г. в Шанхай прибыл, по сути, первый нелегальный резидент «Джим» – Александр Иосифович Гурвич (Горин). Путь в Шанхай у Гурвича лежал через США. Выехав из Москвы 20 августа 1928 г., он уже 5 сентября был в Нью-Йорке, где и приступил к выполнению намеченного плана по обеспечению своей дальнейшей дальневосточной работы.

Удалось (в тот момент представлялось, что удалось) договориться о следующем. Было получено представительство от бостонской экспортной конторы, ведавшей также и внешними банковскими операциями. Причем эта фирма брала на себя обязательство пересылать Гурвичу и деньги, как своему представителю, на его шанхайский текущий счет. Кроме того, была приобретена действовавшая приемно-передающая коротковолновая станция мощностью 50 ватт; эта станция должна была обеспечивать связь на дальность 1500–2000 км при наличии наружной антенны.

Прибыв в Шанхай, Гурвич прошел таможенный досмотр. Согласно китайской таможенной декларации, в Китай было запрещено ввозить какие бы то ни было радиопринадлежности, оружие и опиум. Естественно, что чиновник, получив небольшую взятку, пропустил два чемодана с радиостанцией без какого-либо досмотра.

Ситуация к приезду Гурвича, по его словам, была следующая. Полная растерянность в связи с провалом «Алексеева» и «…безответственная ликвидация этого провала». Единственно, что реально сохранилось, – это полученные деньги по чекам «Алексеева» и автомобиль у «Громова» (Горбатюка), зарегистрированный на его имя.

Квартира «Алексеева», как выяснилось, провалена не была, но обстановка, обошедшаяся кассе в 1200 мексиканских долларов, куда-то исчезла. Ни одна из явок «Алексеева» не была использована Гурвичем в силу их полной непригодности. Ликвидация фотоателье, произведенная Гогулем и его прежним фотографом, не принесла никаких денег. Машину же Гурвич предложил Горбатюку немедленно продать и деньги внести в кассу.

Гурвичем была дана следующая оценка сотрудников аппарата резидентуры.

«Станислав» (Гогуль) – чрезвычайно неразвитый человек, неграмотный как общественно, так и «грамматически». Не обладает инициативой и требует неослабного надзора. Гурвич предполагал использовать Гогуля временно «для оказания услуг технического характера». С этой целью Гогуль должен был открыть свое небольшое дело «по специальности механического монтажа».

Никандрова, так же как и Гогуль, произвела на Гурвича впечатление «общественно очень мало развитого человека», а вследствие того, что она знала только русский язык, как технический работник была непригодна. Никандрова продолжала поддерживать связь с «Иностранцем». От всесторонней оценки Горбатюка Гурвич отказался. Заметив, однако, что считает его безответственным в части расходования денег.

Из агентов Гурвич принял «Иностранца», которому первоначально дал далеко не блестящую характеристику. Он отметил, что последний работал исключительно по денежным мотивам и пока мало себя оправдывал, в связи с чем Гурвич принял решение урезать положенные «Иностранцу» Горбатюком 1000 мексиканских долларов в месяц до 300 долларов, оговорив, правда, возможность выплаты премиальных за хорошую работу. При этом Гурвич не преминул отметить, что считает возможным «развить» «Иностранца», так как «связи у него, безусловно, имеются».

По приезде Гурвич установил, что китайской агентурной сети как таковой уже не существовует. Оставлен был только один человек якобы для связи с ЦК, причем предварительная проверка показала, что и этой связи нет. Гурвич высказал сомнение в существовании агентурной сети и прежде, так как никто эту сеть не проверял, и выплачивались деньги только одному китайцу, которого знал Гогуль, а поступавшие в весьма ограниченном количестве материалы просто могли брать из китайской печати. Этот вопрос Гурвич еще собирался выяснить.

«Коммерсант» (Лурье, Эттингоф), рекомендованный Горбатюком, произвел на Гурвича впечатление ловкого дельца, к которому он собирался еще присматриваться и «развивать» его.

«Коммерсантом», в свою очередь, был рекомендован курьер – Илья Аграчев. Аграчев занимался мелкой торговлей, постоянно курсировал из Шанхая в Харбин и обратно. Связь с курьером поддерживалась через «Коммерсанта». Аграчев мог провозить небольшие пакеты один раз в шесть недель, за что ему оплачивался проезд третьим классом (около 80 мексиканских долларов за поездку). Первую, пробную поездку новый курьер уже совершил с малоценным материалом. По дороге в Харбин Гурвич, который не был известен Аграчеву, наблюдал за ним со стороны при прохождении таможенного досмотра и остался им доволен.

В двадцатых числах октября в Харбин пришло сообщение из Москвы о подготовке к работе в Китае «восточника Лядова», которого следовало устроить на «дороге», вне Харбина, желательно в Шанхае. Речь шла об устройстве на КВЖД выпускника Восточного факультета Военной академии РККА. А спустя несколько дней поступила более категоричная телеграмма, указывавшая, что Лядова надо устроить в Шанхае.

Как раз в эти дни решалась участь Горбатюка. Советское руководство КВЖД приняло решение об освобождении его от занимаемой должности и последующем отзыве. Оказывается, накопилось целое дело с материалами о том, что Горбатюк пьянствовал и предавался разврату с таким недопустимым размахом, что компрометировал СССР С ним долго канителились, так как он спекулировал на «особых заданиях», которые он имел от ряда лиц, в том числе от Я. К. Берзина. Одна из местных газет опубликовала статью о дебоше с участием Горбатюка: управляя автомобилем в пьяном состоянии, он врезался в какой-то английский автомобиль, разбил его и «перевернул какую-то леди».

В общем, оставлять Горбатюка дальше было никак нельзя. В результате по согласованию с руководством Китайско-Восточной железной дороги было принято решение о назначении Лядова в Шанхай вместо Горбатюка на должность заведующего агентством КВЖД. Лядова, которому был присвоен псевдоним «Сян», предполагалось назначить помощником Гурвича с поручением использовать имевшиеся большие легальные возможности и заниматься разработкой тех людей, которых ему будет указывать Гурвич.

Таким образом, в состав резидентуры, которая развертывалась как нелегальная, вводился советский представитель. Во второй половине ноября 1928 г. Лядов был уже в Харбине.

Тем временем Гурвич собрал рацию, которая временно хранилась у Гогуля, и сообщил о готовности приступить к работе в радионаправлении Шанхай – Владивосток в любое время. Через Харбин в Центр была направлена программа, по которой Гурвич собирался работать.

25 октября 1928 г. до Шанхая добрался «Имре» – Бела Белович Кассони^221. Первоначально Кассони предполагалось направить в Кантон, положив этим самым начало в построении треугольника, намеченного Центром, т. е. Шанхай – Кантон – Ханькоу. Однако время внесло свои коррективы.

В декабре 1928 г. в Шанхай прибыл «Райнис» – К. Е. Даниленко, который должен был стать нелегальным резидентом в Ханькоу. Организация руководства и связи, а также обеспечение «крышевого» прикрытия возлагались на Гурвича.

Переход на нелегальное положение поставил перед военной разведкой проблемы, о которых уже в той или иной степени говорилось и к решению которых приступили со второй половины 1927 г. Так, если при осуществлении руководства агентурной сетью резидентуры с позиций сотрудников наших официальных миссий вопрос о легализации и маскировке «руководящей головки» и обслуживающего технического аппарата решался сравнительно просто и легко, то при вынесении всей ее работы «на улицу» этот вопрос вызывал большие затруднения. Необходимо было прежде всего сменить весь руководящий состав всех переводимых на нелегальное положение резидентур. Нельзя было оставить на нелегальной работе в той же стране людей, работавших ранее в официальной миссии и поэтому основательно учтенных полицейскими властями. При назначении новых резидентов приходилось считаться не только с качествами назначаемого, характеризовавшими его пригодность для работы, но и данными, благоприятствовавшими или препятствовавшими легализации этого работника в данной стране.

Чтобы сам резидент и его ближайшие помощники имели возможность просматривать поступавший агентурный материал, фотографировать и сохранять его до отправки в Центр, написать организационное письмо, вести хотя бы самый упрощенный учет оперативных денежных средств и т. д., не проваливая при этом себя и агентурную сеть, нужно было организовать «целый ряд контор, лавочек, фотоателье и конспиративных квартир». Все это нужно было соответствующим образом легализовать перед местными властями, для чего опять-таки требовались надежные и нескомпрометированные люди и немалые денежные средства. Без этого резидентуры, конечно, существовать и работать не могли. Эту сложную работу, естественно, легче было проделать в крупных странах с развитой экономикой и мировыми связями, с тем чтобы «…постепенно переноситься оттуда в более мелкие, отсталые страны».

Перевод на нелегальное положение резидентур на Дальнем Востоке по плану IV управления Штаба РККА был отнесен на вторую очередь. Однако в связи с изменением обстановки в Китае пришлось форсировать мероприятия и в этом регионе. Параллельно с существовавшими резидентурами, замаскированными органами КВЖД, были приняты меры по созданию

«…достаточно солидных баз для безболезненного перевода на нелегальное существование китайских резидентур, когда это окажется необходимым». Для этой цели было создано в Мукдене коммерческое предприятие под видом представительства солидной американской фирмы. Другая, менее солидная, фирма имелась в Харбине, а третья – «небольшая лавочка» – в Тяньцзине. Об этом было по крайней мере заявлено по состоянию на 1 января 1929 г.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) вывести сотрудников разведки из официальных представительств СССР трактовалось слишком узко. Резидентуры под прикрытием органов КВЖД предпочитали к таковым не относить. Более того, считали возможным продолжать связывать их с создаваемыми нелегальными резидентурами.

По состоянию на 1 января 1929 г. в Харбине существовали две резидентуры: под легальным прикрытием генконсульства СССР и нелегальная резидентура.

В агентурную сеть харбинской резидентуры под прикрытием генконсульства к этому времени были включены:

– № 1701, «А. И.» – осведомитель по воинским перевозкам на КВЖД;

– № 1705, «Степаничук» – переводчик с японского языка при правлении КВЖД; обрабатывал японскую прессу и добывал секретную военную и экономическую литературу, карты и т. п.;

– № 1706, «Мори» – японец, служащий в Харбинском отделе правления ЮМЖД; доставлял экономический материал по ЮМЖД, иногда секретный; являлся ценным осведомителем;

– № 1707, «Сяньшин» – японец, имел связь с японскими военными кругами и журналистами;

– «УПР» (Андреев) – сотрудник паспортного стола; имел связи с полицией, доставал китайские паспорта.

Под псевдонимом «А. И.» проходил бывший колчаковский генерал Александр Тимофеевич Сукин^222, который сотрудничал с военной разведкой с 1925 г. Сукин являлся «на дороге начальником Отдела военных перевозок».

С отзывом сотрудников харбинской резидентуры под прикрытием генконсульства весь агентурный аппарат был потерян, за исключением «А. И.» – Сукина.

К сотрудничеству с разведкой А. Т. Сукин был привлечен своим братом Николаем^223, тоже бывшим генералом, служившим в армии Колчака. Николай Сукин в своей автобиографии писал, что в начале 1924 г. в Харбине по предложению «особоуполномоченного т. Ракитина» он составил доклад «О системе и характере китайской охраны КВЖД и об охранных войсках Японии на Южно-Манчжурской железной дороге». Доклад был отправлен в Москву.

В феврале 1924 г. Ракитин предложил Н. Т. Сукину организовать «по заданию Москвы агентуру в Южной Маньчжурии» и «обследовать армию Чжан Цзолиня». Переговоры о деталях операции бывший генерал, по его свидетельству, вел «с секретарем тов. Ракитина – тов. Мельниковым Борисом Николаевичем». Так Н. Т. Сукин воспринял должность Мельникова. Он привлек к сотрудничеству с военной разведкой своего брата Алексанра Тимофеевича (псевдоним «Искандер»), своего бывшего адъютанта Николая Васильевича Евсеева и жену брата^224, которая исполняла роль курьера.

11 мая 1925 г. Н. Т. Сукин выехал из Харбина в Москву в распоряжение Реввоенсовета СССР. В скором времени он был принят на службу в РККА. Его же брат, Александр Тимофеевич, продолжил сотрудничество с разведкой. Он выехал в СССР только в 1933 г., так как дальнейшее пребывание в Харбине грозило ему репрессиями со стороны китайских властей. Отъезд А. Т. Сукина из Харбина был организован нелегально.

Харбинскую нелегальную резидентуру возглавлял «Фриц» – Евгений Густавович Шмидт. В Китае он находился по документам на имя Отто Грюнберга и занимался торговлей галантереей и «дамскими принадлежностями». Его жена легализовалась под «крышей» организации, поддерживавшей связи с католическими монахинями и обеспечивавшей их питанием.

Среди сотрудников нелегальной резидентуры значился уже упоминавшийся «Барон» – Василий Дидушок, который одновременно являлся помощником легального резидента по агентуре и имел самостоятельную группу экономических осведомителей. Дидушок возглавлял небольшую фирму, о которой уже шла речь выше.

В агентурную сеть нелегальной резидентуры Шмидта входили № 1702, 1709, 1715 и 1716.

Белоэмигрант № 1702 «Молодой» (Поляков) получил китайское подданство и служил драгоманом в Главном штабе охранных войск в Харбине. К сотрудничеству с военной разведкой его привлек А. Т. Сукин. Поляков располагал большим кругом знакомств из разных слоев населения, начиная с «мелкого шпика» и кончая сотрудниками иностранных консульств и руководителями Белого движения. Поляков был лично связан с атаманом Семеновым, его адъютантом Слуцким и пользовался у них большим доверием.

Несмотря на то что он не имел постоянного доступа к документальным данным, от него поступало много ценного военно-политикого и экономического материала. Информация его почти всегда была своевременна и достоверна. Именно поэтому Поляков характеризовался как главный осведомитель. Получаемые от него военные сводки «дислокационного характера» наполовину принадлежали А. Т. Сукину.

№ 1709, «Александр», являлся осведомителем по Белому движению, был связан с Сербиновичем и кирилловцами, харастеризовался как малоценный сотрудник.

Под № 1715 скрывался бывший генерал Александр Иванович Андогский^225. Он освещал деятельность русских монархических организаций; его информация была воспринята как неактуальная, и от услуг Андогского пришлось отказаться.

Агент № 1716, «Американец» – Лиллестром, был вицеконсулом американского генконсульства в Харбине. Он передавал доклады американских консулов в Китае, адресованные Вашингтону, и директивы государственного департамента, поступавшие в Китай.

Нелегальная резидентура в Харбине не была радиофицирована и замыкалась на харбинскую резидентуру, находившуюся под легальным прикрытием. Это была мина замедленного действия, которая ждала своего часа.

На начало 1929 г. разведка велась и с позиций консульства в Цицикаре. В число агентов-источников резидентуры под легальным прикрытием входили:

– № 1743 (военный осведомитель, давал сведения по воинским перевозкам);

– «Николай» (добывал сведения по Белому движению; характеризовался как малоценный источник);

– № 1747 (китаец-адвокат, имел связь с чиновниками и военнослужащими; передавал ценный материал);

– № 1748 (китаец в штабе 18-й дивизии, доставлял шифротелеграммы и секретный материал;

– «У» (адъютант дубаня Ван Фулиня, поставлял ценный военный материал).

Буквально через полгода, в июле 1929 г., в связи с конфликтом на КВЖД сотрудники советского консульства в Цицикаре, равно как и все сотрудники советских дипломатических, консульских и торговых представительств в Северном и Северо-Восточном Китае, были отозваны. И ценная агентура цицикарской резидентуры была потеряна, так как ее некому было передать.

Нелегальным резидентом в Мукдене был «Генрих» – Генрих Б. Шварц. Созданная им агентурная сеть состояла из: вербовщика-осведомителя № 1751 («Старик»); немца, служащего немецкой фирмы (он поставлял ценный военный и политико-экономический материал, имел связь с крупными китайскими чиновниками); агентов-источников.

К числу агентов-источников относились:

– № 1752 – китаец, служащий китайской фирмы; поставлял ценный военный материал;

– № 1756 – немец, инженер; добывал ценный материал заказов арсенала иностранным фирмам;

– № 1755 – немец, инженер, работал в арсенале; добывал ценный технический материал.

В состав агентурной сети входили и малоценные агенты, оба русские, – № 1753 и 1754. Здесь же, в Мукдене, имелось «маскировочное предприятие», которое возглавлял «Франц-Иосиф» – Франц Глот.

В Пекине имелся некий Тамберг, китайский подданный, который получал сведения политического характера от чиновников дипломатического корпуса. Информация передавалась им очень редко из-за отсутствия связи.

Проваленный шанхайский сотрудник Портнов, проявивший полную неспособность к агентурной работе, числился нелегальным резидентом тяньцзиньской резидентуры. О его деятельности было известно, что он имел четырех осведомителей, лавочку для прикрытия; при этом достоверность сведений, которые он направлял в Центр, оценивалась как «сомнительная».

В том, что касается Южного Китая, в Центре считали, что в Шанхае уже была создана совершенно нелегальная резидентура, во главе которой стоял опытный и энергичный работник с двумя квалифицированными помощниками, окончившими Восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе. Такими выпускниками Восточного факультета являлись Б. Б. Кассони и, судя по всему, К. Е. Даниленко. При этом признавалось, что резидентура существовала всего несколько месяцев и находилась в стадии развертывания. Помимо создания прочной агентурной сети в Шанхае перед резидентурой было поставлено задание организовать подрезидентуры в Ханькоу и Кантоне.

Согласно схеме, нелегальная шанхайская резидентура состояла из Гурвича, нелегального резидента, двух его помощников (Кассони и Лядов, заведующий агентством КВЖД) и технического сотрудника (Гогуль), а также двух «связистов» – связников (Никандрова и Лурье) и единственного осведомителя-источника – «Иностранца». Таким образом, изначально было допущено нарушение заявленных принципов перевода на нелегальные позиции из-за включения в состав нелегальной резидентуры разведчика Лядова, находившегося в Шанхае под легальным прикрытием.

Шанхайская резидентура помимо прямой радиосвязи с Москвой (установлена в начале января 1929 г. через Владивосток) была связана с резидентурой под легальным прикрытием – генконсульство в Харбине, через которое в Шанхай поступали указания и деньги. Сюда же направлялись курьеры с материалами для передачи в Центр.

С представительством бостонской экспортной конторы у Гурвича дело не заладилось. Он установил связь с «Эмерсоном» – доктором Гольпером, человеком, лично известным руководству IV управления. Оказывается, Салнынь вырос с братьями Гольпер. Он же и привлек одного из них к разведывательной работе, представив его лично Я. К. Берзину. Отсюда и привилегированность положения Гольпера, и его завышенные требования, и претензии к Центру, и личные обращении к Берзину. Доктор Гольпер, проживавший в Китае по бразильскому паспорту, был представителем шанхайского отделения «Вост-вага». В последующем фирма Гольпера, получив определенную самостоятельность от «Воствага», продолжала сохранять связи как с самим «Воствагом», так и с Москвой. Именно эту фирму Гурвич на первых порах предполагал использовать в качестве своего прикрытия. В конце декабря 1928 г. Гурвич доложил в Центр, что установил с Гольпером связь и использует его фирму как «крышу» для себя, хотя числится по книгам на службе у его брата. Шанхайская фирма Гольпера имела агентство в Берлине, что позволяло безболезненно осуществлять оттуда переводы в Шанхай.

Однако использование фирмы в качестве «крыши» требовало дальнейшего продолжения вложений со стороны Центра, и немалых. Гурвич должен был внести 10 тыс. американских долларов. Центр согласился на выделение такой суммы. Было принято решение передать Гольперу означенную сумму, когда тот поедет в марте за товаром в Европу через Москву, и еще 2500 долларов для открытия Даниленко фирмы в Ханькоу.

В конце апреля Гольпер был в Москве, привез с собой доклад и отчет Гурвича о работе. Ему выдали оговоренную сумму и еще 4000 долларов на резидентуру для перевода из Берлина в Шанхай.

Доверие к Гольперу было безграничным. Через него, например, к концу августа 1929 г. была передана для нужд шанхайской резидентуры огромная по тем временам сумма – 17 350 американских долларов, переведенных через Берлин, не считая 10 000 долларов, выделенных Центром на развитие фирмы. Гольпера использовали в качестве курьера для доставки почты в обе стороны, когда он через Москву направлялся в Европу для закупок товара и возвращался обратно в Китай.

В конце февраля 1929 г. Гурвич с подачи Гольпера запросил на развитии коммерции у Центра помимо выделенных сумм «платину и камни» и получил положительный ответ за подписью Бортновского. Однако «платину и камни» он не получил. Когда в сентябре того же года Гурвич напомнил об обещанной помощи, то Москва в резкой форме отказала ему.

Но шанхайский резидент продолжал настаивать на своем. Он сообщал, что уже продано больше половины привезенного Гольпером товара из Европы и, несмотря на большие расходы, связанные с приездом семьи Гольпера и его брата, уже сейчас чистая прибыль составила 300 американских долларов. Это не так уж и много. Однако Гурвич ссылался на то, что им не было потрачено ни одного доллара на свою «крышу», кроме 10 тысяч, первоначально отпущенных на это мероприятие. Словом, коммерция требовала новых вложений.

В связи с предполагавшейся очередной поездкой Гольпера в Европу для закупки товаров нужны были деньги. Поэтому Гурвич взывал к Центру выдать обещанные платину и камни, иначе поездка не окупится. В качестве последнего аргумента Гурвич использовал предупреждение, что с отказом Гольперу он лишался «крыши», чем подрывалась его работа.

Центр был неумолим, ответив, что ничем не может помочь Гольперу. Ответ был резонным. Ведь 10 тыс. долларов уже выделили для создания «крыши». Однако резидент не успокоился и продолжал политику ультиматумов, сообщая в Москву, что бизнесмен ставит вопрос о ликвидации фирмы во избежание траты основного капитала. Гурвич считал фирму Гольпера здоровой и безубыточной, ее можно было использовать и в Европе.

Гурвич не сознавал, что его пытаются превратить в дойную корову. От всей этой переписки отдавало нечистоплотностью партнера. В новой депеше из Шанхая от 4 декабря 1929 г. он сообщал, что Гольпер выезжает в Москву с почтой резидентуры за три месяца. В ней Гурвич указывал, что, полагаясь на обещание Центра дать ему платину и меха для реализации, Гольпер привлек к делу брата. Не выполнив своего обещания, подчеркивал Гурвич, «мы их посадили на мель». Сам Гурвич, дескать, не давал Гольперу «проедать» основной капитал, а имевшийся оборотный капитал не оправдывал поездки за товаром. И еще один аргумент в пользу дополнительных вливаний: лучшей «крыши», по мнению Гурвича, для Кассони было не найти. Мало было одного сотрудника фирмы, едва стоявшей на ногах, – Гурвича, теперь туда же подтягивался и его заместитель.

Как выяснилось впоследствии, подавляющая часть всего товара для фирмы в Ханькоу, созданной для прикрытия «Райниса» (Даниленко), была получена из Шанхая от Гурвича и Гольпера в счет денег, выделяемых для Даниленко. Около 90 % всего товара, поступившего к Даниленко, было получено от Гольпера. Но это было еще не все. Гольпер (с ведома Гурвича) преднамеренно пытался сбывать в Ханькоу большую часть залежавшегося и неходового товара. Так, Даниленко было передано большое количество шерсти очень плохих цветов. Эта шерсть пролежала у Даниленко полтора года мертвым грузом, несмотря на попытки продать ее ниже себестоимости. В результате Даниленко был вынужден вернуть шерсть обратно в Шанхай.

Подобная история произошла и с шелком, который был прислан из Шанхая не того артикула и «не тех цветов». Поступавший товар не находил сбыта в Ханькоу даже по бросовым ценам. А Гурвич приказывал «жить и вести работу» на деньги, полученные от продажи шелка.

Создалось критическое положение. Даниленко был, как и Гурвич, никудышний коммерсант. Все его старания, беготня по городу в течение многих недель не дали никаких результатов. Он был вынужден дважды ходить на квартиру к представителю Центрсоюза и просить у него в долг деньги, что не могло не привлечь к нему внимания. Еще бы: нелегальный сотрудник разведки обращался за помощью к советскому представителю. Затем Даниленко стал занимать деньги у индусов. Наконец, ему удалось убедить Гурвича, что присланный товар неходовой, и непроданный товар был возвращен в Шанхай.

4 ноября 1929 г. Даниленко получил письмо от Гурвича, что ему посылается партия одеял. А в начале декабря были получены ящик фланели и другие товары. В апреле 1930 г., во время ликвидации фирмы, Даниленко продавал шелк и фланель за половину цены, потеряв при этом около 1000 американских долларов. Кто должен нести ответственность за эти потери, горе-коммерсант Даниленко не знал: Гурвич категорически отрицал, что ему специально посылался плохой товар.

Ясно было одно, что ни тот, ни другой не были готовы к коммерческой деятельности, отсюда и столь плачевные результаты. Однако в ситуации противостояния прав, как всегда, оказался руководитель, который был связан со своим подчиненным еще и по коммерческой работе.

Таким образом, в нарушение всех правил конспирации создаваемую фирму в Ханькоу, по сути, превратили в филиал шанхайской фирмы. В такой ситуации провал одного звена неизбежно должен был повлечь провал другого.

Показательны в этом отношении рассуждения нелегального резидента харбинской резидентуры (с мая 1929 г. по март 1931 г.) «Кости» – Леонида Абрамовича Анулова. Этот разведчик на собственном опыте убедился в проблематичности использования небольшой коммерческой фирмы в качестве прикрытия.

Анулов считал, что, создавая фирму на какие-нибудь три тысячи долларов, «наш работник» этой фирмой не маскируется, а расшифровывается. Искушенный обыватель легко мог определить, что сотрудники подобной фирмы существуют за счет не мифических прибылей, а некоего побочного дохода. Возникали разные догадки, и незадачливый коммерсант попадал под подозрение. Более того, когда сотрудник разведки со своей фирмой выбивался из ограниченного круга знакомых «на главную коммерческую улицу», где все начинали проявлять к нему интерес, это уже служило предпосылкой к расшифровке нелегального работника.

Анулов, опираясь на свой собственный опыт и опыт своих предшественников, пришел к выводу, что следует раз и навсегда отказаться от практики создания карликовых фирм в качестве прикрытия.

В Харбин (а равно и в любой другой город, где имелись иностранные концессии и проживали в большом количестве иностранцы), по его мнению, надо было приезжать либо представителем какой-нибудь известной иностранной фирмы, либо служащим крупной иностранной фирмы, созданной Разведупром. Руководителем такой фирмы следовало назначать человека, коммерчески развитого, и чтобы он мог лет пять там жить безвыездно и не заниматься при этом агентурной работой. Такая фирма, по мнению Анулова, могла бы служить «прикрытием» как для резидента, так и для связника.

Гурвич поручил Даниленко восстановить связь с агентом-китайцем «Жоржем», бывшим источником «Марка» – Рахманина. «Жорж» владел английским и французским языками и находился здесь же, в Ханькоу, где работал корреспондентом одной из иностранных газет. В свое время его характеризовали как ценного информатора. Это был первый и единственный агент Даниленко, которым, по мнению Гурвича, он только «пользовался и нисколько не разработал его возможностей». Судя по всему, этот источник был весьма ценен, и Гурвич предвзято отнесся к оценке работы и Даниленко, и его агента. По настоянию Даниленко «Жорж», не оставляя работы в редакции, устроился в штаб 18-й дивизии Лу Дипина во время ее пребывания в Ханькоу, затем им были предприняты попытки поступить на службу в ханькоуский офис провинциального правительства.

«Жорж» благодаря своим связям получил выход на штаб жандармерии и штаб 22-й дивизии в провинции Хубэй. Именно отсюда в течение 1929 г. поступали информация о коммунистическом движении в провинциях Хубэй, Хунань, а иногда и в Цзянси, материалы по организации и состоянию милиции – «Миньтуаней», данные о левогоминьдановских организациях в Ухани и т. д. Материалы оформлялись в виде сводок и готовились к отправке в Шанхай.

Основная проблема заключалась в отсутствии хотя бы какой-то налаженной связи между Ханькоу и Шанхаем. Вначале ставка делалась на курьеров. Однако первый курьер появился только через полтора года после приезда нового «начальника».

После многократных обращений Даниленко к Гурвичу приехал Лядов, сообщивший, что он никаких материалов с собой не возьмет. Затем Даниленко поступило указание: посылать сводки на кусочке бумаги – «бандероли газеты». Это была простая отписка, так как кусочек бумаги был слишком мал и очень плох по качеству. Даниленко предпринял несколько попыток, и все они оказались неудачными.

Только с середины июля 1928 г. была найдена единственно возможная в тех условиях форма пересылки сводок: «химические письма» на обратной стороне газеты. Такие сводки – две-три страницы очень убористого текста – Даниленко посылал сначала четыре-пять раз в месяц, а затем по директиве Шанхая – по восемь раз в месяц. Ни одно из его писем-бандеролей (а их было около 50) не было потеряно или задержано.

11 июля 1929 г. Гурвич докладывал в Центр о том, что материалы из Ханькоу обесцениваются вследствие плохой связи с Шанхаем. Сам же Даниленко, по утверждению Гурвича, показал себя слабым работником, и поэтому рацию ему доверить было нельзя. На основании этих не вполне аргументированных доводов Гурвич поставил вопрос об отзыве Даниленко в СССР.

Отсутствие реакции со стороны Центра подвигло Гурвича на новую депешу. Во второй половине сентября 1929 г. он написал на имя Берзина, что перспективы работы Даниленко «…малые и ограничиваются пока материалами по коммунистическим отрядам». Гурвич снова подчеркнул неудовлетворительный характер связи с Ханькоу – материалы поступали только два раза в месяц. И невзирая на то, что в Ханькоу тот был «легализован прилично», автор депеши вновь поставил вопрос об отзыве Даниленко.

Центр тем не менее отрицательно отнесся к предложению шанхайского резидента. Чего было не занимать Гурвичу, так это настойчивости. Между тем Даниленко продолжал присылать в Шанхай информацию (полученную от «Жоржа»), на основании которой в резидентуре составлялись сводки и отправлялись шифртелеграммами в Москву, однако без ссылок на источник.

«Имре» (Кассони) так и не был отправлен в Кантон. Ему на руководство был передан «Иностранец». В ноябре 1928 г. в Шанхай поступила оценка деятельности «Иностранца» и определены основные направления его работы в дальнейшем. В письме Центра, в частности, отмечалось, что материал, представленный «Иностранцем», очень ценный и что следовало серьезно начать работу с этим источником. По характеру представленных материалов, согласно оценке Центра, источник был наиболее осведомлен о деятельности иностранных консулов и настроениях правивших китайских кругов. В этих двух направлениях и предлагалось шанхайской резидентуре вести работу с агентом, освещая попутно и другие вопросы, в первую очередь военные.

Казалось бы, эта оценка должна была разрешить вопрос о доверии Центра к «Иностранцу», однако этого не произошло. Высказывалось мнение, что помимо советской разведки он наверняка сотрудничает и с другими иностранными разведками. Далее утверждалось, что «…он не дает всех материалов, к которым имеет доступ». И, наконец, в вину «Иностранцу» вменялось то, что он знает всех сотрудников шанхайской резидентуры.

У Кассони, правда, подобных сомнений не было, хотя «Иностранец» находился на связи с ним в течение года. Кассони считал его преданным работником, которого следовало использовать в будущем. В ходе общения у Кассони установились доверительные отношения с «Иностранцем». Ему удалось сделать то, что не удалось ни Горбатюку, ни Дидушку, – собрать о личности «Иностранца» достаточно исчерпывающую информацию и разобраться в мотивах его поступков.

Настоящая фамилия «Иностранца» была Зусман. В Китае он был известен под фамилией Дэкросс (Декрос). Родился в 1891 г. в Польше, отец – польский еврей, мать – иностранка («будто бы англичанка»). Воспитывался и учился во Франции. Владел свободно французским, английским, немецким, испанским языками и плохо – русским. Утверждал, что во время Первой мировой войны служил во французской армии летчиком; это подтверждали фотокарточки в форме французского военного летчика, заснятого на аэроплане. В 1918 г. вместе с французской военной миссией при гетмане П. П. Скоропадском был на Украине, вероятно, в качестве переводчика. Впоследствии он несколько раз посещал Америку – бывал в Мексике и США. По его словам, все это время был связан с разведывательной и политической деятельностью. В Мексике «Иностранец» сотрудничал с одной из революционных партий. В США был рабочим на разных предприятиях, в том числе в Детройте у Форда; работал на одной из киностудий в Голливуде в качестве специалиста по летному делу (даже снимался в картине «Крылья»). В Калифорнии «Иностранец» познакомился с членами отдела Гоминьдана в Сан-Франциско и получил рекомендательное письмо к видным гоминьдановским деятелям в Китае. Он оставил Америку и, нанявшись матросом, прибыл в Китай как раз в то время, когда советские военные советники были отозваны из страны.

Имея рекомендательные письма, «Иностранец» легко устроился военным советником при главной квартире Чан Кайши и установил дружеские отношения в первую очередь с деятелями, говорившими по-французски, такими как Ху Ханьминь, Ло Вэньгань и другими.

«Иностранец» последовательно занимал несколько официальных должностей – от советника до директора бюро советников, в том числе и в Департаменте разведки и подготовки». К концу 1927 г. он стал начальником разведки Шанхай-Вузунского гарнизона и имел «….хорошо организованное и сильно развитое учреждение в Шанхае». Число сотрудников и агентов отдела «Иностранца» превышало 200 человек. Это была наивысшая точка его карьеры и влияния в Китае, и к этому времени относятся его первые контакты с шанхайской резидентурой. По его собственному признанию, он уже на Украине свел знакомство с большевиками и хотел сотрудничать с ними, а в Шанхае сам стал искать связи с советской разведкой.

Так «Иностранец» вышел на Горбатюка. Связь с ним была закреплена настолько, что «Иностранец» «…считал себя нашим работником, органически связанным с шанхайской резидентурой», а свою работу на китайцев по мере возможности подчинял указаниям резидентуры. Никаких фактов, свидетельствовавших о его связях с другими иностранными разведками, выявлено не было.

На отдел, возглавляемый «Иностранцем», возлагались задачи по выявлению китайских коммунистов и слежка за деятельностью иностранцев в Шанхае. Для этой цели он имел несколько бюро в международном сеттльменте и во французской концессии. Но свою основную задачу – борьбу с коммунистами – «Иностранец», по его утверждению, выполнял очень вяло, аресты и расстрелы первоначально были сокращены до минимума, зато после ухода «Иностранца» с этой должности картина резко изменилась – в день расстреливали в среднем по пять-восемь коммунистов. Подобная деятельность «Иностранца» тем не менее вызвала гнев местной коммунистической организации. И его жизнь в течение нескольких недель была в серьезной опасности до тех пор, пока шанхайский резидент «Алексеев» не предупредил КПК и ему не придали молодого коммуниста «Чжана» как секретаря, через которого «Иностранец» мог всегда сообщать о готовившихся налетах. После этого расстрелы китайских коммунистов фактически прекратились. Все это не могло не вызвать подозрений со стороны китайского начальства, и доверие к «Иностранцу» было подорвано. Полиция международного сеттльмента воспользовалась сложившейся ситуацией и закрыла его отдел, обвинив «Иностранца» в связях с коммунистами. Китайцы же уволили его весной 1928 г. и этим существенным образом ограничили его возможности. Весь последующий год, до сентября 1929 г. включительно, «Иностранец» был занят тем, что пытался восстановить подорванное доверие со стороны китайцев. Он начал с того, что укрепил свои связи с деятелями левого крыла Гоминьдана и устроился на неофициальную службу в Министерство иностранных дел.

Еще занимая официальную должность и являясь влиятельным человеком в китайских кругах, «Иностранец» попросил прикомандировать к нему одного из «наших работников», которого он мог бы официально устроить у себя помощником. Это было обещано Горбатюком.

Приехав в Шанхай 25 октября 1928 г., Кассони получил от Гурвича распоряжение познакомиться с «Иностранцем» и поступить к нему на службу. Ситуация к этому времени коренным образом изменилась: «Иностранец» только что начал свою работу в Министерстве иностранных дел, но в неофициальном качестве и поэтому не мог устроить советского разведчика в МИД. Все же он свел Кассони как якобы старого друга со своими китайскими знакомыми и с большинством своих источников. Вскоре всем стало известно, что Кассони, являясь в прошлом майором австрийского Генерального штаба, работает с «Иностранцем» в качестве его помощника и советника по военным вопросам. Это полуофициально было признано также Министерством иностранных дел во время первой поездки «Иностранца» на Север Китая (январь 1929 г), в течение которой «Имре» (Кассони) представлял доклады китайскому МИД (за подписью «майор Ласло»). В дальнейшем эти доклады составлялись совместно, но все военные вопросы отрабатывались Кассони.

Первоначально «Иностранец» получал от Министерства иностранных дел за работу скромное вознаграждение в размере 500 мексиканских долларов в месяц. По мере роста заинтересованности в работе их тандема эта сумма была увеличена вдвое, а по возвращении из Харбина после конфликта на КВЖД было обещано выплачивать ежемесячно с 1 октября 1929 г. по 1700 долларов за ценную работу «Иностранца» и Кассони, как говорили в министерстве.

В отношении агентурной работы с «Иностранцем» деятельность Кассони первоначально выражалась в инструктировании «патрона» и контролировании его источников. В дальнейшем сведения собирали оба; доклады составлялись «Иностранцем» после сопоставления и корректировки информации.

Согласно полученной в январе 1929 г. директиве Центра, предполагалось, что работа «Иностранца» должна быть направлена в первую очередь на выяснение позиции китайских руководящих кругов и политических деятелей. Одновременно предписывалось освещать военно-политические и «широкие стратегические вопросы». Этим он и занимался до конца сентября 1929 г. Попутно, главным образом из материалов, добытых для Министерства иностранных дел, предоставлялись сведения контрразведывательного характера – о деятельности атамана Семенова, белоэмигрантах, выявленных советских агентах, о намерении полиции провести аресты коммунистов и т. д.

Помимо китайских связей к сотрудничеству было привлечено несколько агентов (по большей части русских) французской полиции и японской разведки, в том числе генерал Власьевский, доктор Крайтнер и другие. В процессе вербовки находился начальник разведки агентства ЮжноМаньчжурской железной дороги.

Русские агенты давали сведения о деятельности японской разведки в Шанхае и активности белогвардейцев в этом городе. Власьевский поддерживал связь с Семеновым и давал материалы «Братства русской правды» о выявленных советских агентах. Крайтнер представлял все материалы, разработанные германской военной миссией.

Характеризуя «Иностранца», Кассони пытался ответить на вопрос, почему он пошел на сотрудничество с советской разведкой. Материальная заинтересованность не была здесь определяющим фактором, так как сумма, выплачиваемая ему шанхайской резидентурой, не покрывала полностью даже его расходов по добыванию интересовавших разведку сведений и он должен был доплачивать из средств министерства. Кроме того, даже при его полуофициальной связи с китайским МИД, любая иностранная разведка платила бы ему гораздо больше, чем советская. Он мог бы по крайней мере параллельно работать на другие иностранные разведки и хорошо зарабатывать. Однако «Иностранец», по утверждению Кассони, этого не делал. Во время скитаний по всему миру «Иностранец» лишился подданства и не имел никакого паспорта – оказался человеком «без национальности». Его судьба в Китае зависела от частых и неожиданных перемен в политической обстановке, и поэтому он искал для себя, по его выражению, «страну упора». Этим требованиям, по его мнению, отвечал Советский Союз, страна победившей революции, где все его способности, такие как знание иностранных языков, умение приспосабливаться к любой обстановке, находчивость и т. д., вполне могли быть востребованными.

По утверждению Кассони, в течение 1929 г. «Иностранец» работал (исключая китайцев) только на советскую разведку. Его связи с сотрудниками других разведок были, как доносил Кассони, «…более или менее случайными и всегда с нашего ведома и разрешения, а часто по нашим заданиям». Его работа для Министерства иностранных дел самими китайцами оценивалась как отличная, но она производилась под контролем резидентуры. Все сведения, передаваемые «Иностранцем» китайцам, предварительно проверялись Кассони, а зачастую и Гурвичем. Отметал Кассони и другое обвинение против «Иностранца», что он якобы частенько не давал сведений, несмотря на то что располагал ими.

В этой связи Кассони отмечал, что информационные возможности «Иностранца» не были постоянны и сильно зависели от любых изменений в расстановке китайских руководящих кругов. Так, в частности, в начале работы с Кассони, «Иностранец» (как и во все время его сотрудничества с разведкой) делал ставку на возможность прихода к власти «левого» Гоминьдана, вернее, блока Фэн Юйсян – Ван Цзинвэй. В этом случае и он сам, и Кассони, без всякого сомнения, получили бы хорошие официальные назначения. Когда в ноябре 1928 г. «Иностранец» устроился секретарем Военного министерства, он имел возможность получать «хорошие сведения».

После ухода Фэна и отставки военного министра его связи с Военным министерством прервались. Когда в августе 1929 г. прежний военный министр вернулся на свой пост, «Иностранец» опять восстановил прерванные связи. В результате намечалось его назначение на должность по линии Военного министерства, о чем свидетельствовало письмо министра, адресованное лично «Иностранцу». Копия письма была представлена в Центр. В Министерстве иностранных дел, несмотря на положительную оценку его работы, «Иностранец» тем не менее особым доверием никогда не пользовался и только в последние два месяца 1929 г. мог получать интересовавшие разведку сведения о направлениях внешнеполитической деятельности Китая, в частности инструкции по проведению китайско-советских переговоров.

Было одно обстоятельство, которое, возможно, привело к провалу Кассони и «Иностранца», желавшего устроиться в Москве и стать «нашим» работником». Ему еще при Горбатюке была обещана поездка в СССР для установления непосредственной связи с Центром, а потом уже Гурвич заверял его, что летом 1929 г. он поедет в отпуск в Москву. Однако в мае 1929 г. ему в этой поездке было отказано, и он усмотрел в этом недоверие к себе и посчитал, что сотрудничество с ним в скором времени подойдет к концу. Естественно, что при таком раскладе он попытался отыскать «опору» в другом месте. Об этом «Иностранец» сказал Кассони «только постфактум», сообщая, что он связан продолжительное время с китайской компартией через своего секретаря «Чжана», а после отказа в поездке в Москву решил укрепить эту связь, вплоть до вступления в компартию. Центр в конце концов принял решение направить «Иностранца» в Москву.

Надуманным, по мнению Кассони, было и обвинение в том, что «Иностранцу» якобы известна вся шанхайская резидентура и он только ждет удобного момента для провокации. «Иностранец» после отъезда Горбатюка и Натальи Никандровой никого, кроме Кассони, не знал и не сделал никаких попыток выявить кого-либо еще из числа сотрудников резидентуры или агентов. Что касается собственной безопасности, то Кассони был уверен, что «Иностранец» за весь год не подвергался никаким опасностям и мог бы продолжать работу в том же духе, без угрозы провала, разумеется, при умелой организации связи с резидентом.

Такую же позицию занял и Гурвич, который 23 октября 1929 г. докладывал Берзину, что в связи с отъездом «Иностранца» в «Мекку» (Москву) он намерен дать оценку его работе. Учитывая особенности оперативной обстановки в Шанхае, по словам Гурвича, «Иностранец» был нужным работником и всегда сохранял лояльность Москве. Он предлагал использовать его в одной из стран Западной Европы или возвратить обратно в Китай после поездки в Москву. Однако ни того, ни другого сделано не было. В учетной карточке «Иностранца» было записано, что его исключили из агентурной сети как двойника в 1930 г.

Таким образом, в течение 1928–1929 гг. «Иностранец» был основным источником шанхайской резидентуры, дававшим ценную разведывательную информацию.

Выступал он и в качестве вербовщика. В частности, им был привлечен к сотрудничеству китаец «Лева», местный агент Ван Цзинвэя, который информировал шанхайскую резидентуру о взаимоотношениях последнего, находившегося на тот момент в Германии, с Фэн Юйсяном. Оба являлись основными оппонентами Чан Кайши в Южном Китае.

21 ноября 1929 г. Гурвич доносил из Шанхая, что «Лева» получил письмо от Фэн Юйсяна для Ван Цзинвэя, в котором Фэн обещал поддержку последнему. Информация, полученная от «Левы», оценивалась как ценная.

До Шанхая между тем докатывались сведения о провалах, происходивших за многие сотни километров от города.

В начале апреля 1929 г. в Шанхай поступило предупреждение по поводу Никандровой и Гогуля. В частности, сообщалось, что, по имевшимся сведениям, туда выехал «провокатор Лебедь», бывший сотрудник разведывательного пункта во Владивостоке, который знал Никандрову и, возможно, Гогуля. Предлагалось принять меры предосторожности. Уже 19 апреля Гурвич сообщил в Центр, что «провокатор Лебедь» прибыл в Шанхай и наводил справки о Гогуле и Никандровой.

Никандрова выехала в Центр в начале мая. С Гогулем было сложнее. Тот отказался покинуть Шанхай, что наводило Центр на некоторые подозрения.

Гурвич считал, что Москва сгущает краски в отношении Гогуля, который «просто деклассирован», но с Лебедем не связан, и не желает покидать Шанхай из-за семьи. По мнению Гурвича, рвать с Гогулем было нельзя, однако следовало настоять на его отъезде. В итоге Гогуль был изолирован – получал деньги, а от агентурной работы его отстранили. Во Владивосток он был переброшен только в конце 1929 г.

В начале мая 1929 г. Гурвич информировал Москву о том, что из полиции поступил список на 38 лиц, за которыми осуществляется наблюдение; на каждого имеются фотографии и характеристики. В этом списке присутствовали Никандрова, Лядов и Лурье. Однако это не означало еще, что их принадлежность к разведывательной деятельности в целом и к шанхайской резидентуре в частности была раскрыта.

4 мая 1929 г. в связи с отъездом Никандровой и изоляцией Гогуля шанхайский резидент запросил у Центра присылки помощников. И Москва пошла навстречу: в течение трех месяцев в Шанхай прибыли три человека. Но в силу поспешности подбора разведчиков без учета их состояния здоровья, позволявшего переносить климатические условия страны, двое из них уже к концу года покинули Китай.

Первой в Шанхай прибыла «Джо», о чем Гурвич доложил в Москву 30 мая 1929 г. Она открыла студию английского языка и имела четырех учеников. «Джо» обеспечивала связь резидента с «Имре» и радистом. Уже 28 августа Гурвич сообщил в Центр, что женщина измучена местным климатом, больна, настаивает на работе вместе со своим мужем И. Е. Овадисом (Черновым)226 здесь или по месту его назначения. В этой связи Гурвич ходатайствовал о переводе Овадиса в Китай. Центр всерьез отнесся к этому предложению. Но уже в ноябре шанхайский резидент стал настаивать на замене «Джо», так как врач запрещал ей оставаться в Шанхае из-за непрекращающихся сердечных приступов. Четыре месяца непрерывных дождей с последующей жарой делали пребывание «Джо» в Шанхае опасным для ее жизни. «Очевидно, нужно будет отзывать, пригодится в другом районе», – прокомментировали в конце декабря 1929 г. в Центре сложившуюся ситуацию. Гурвич рекомендовал Центру посылать в Шанхай работников со здоровыми легкими и сердцем, а также обучать их радиоделу.

20 июля 1929 г. Гурвичу сообщили, что в его распоряжение через Владивосток направлен «Джон» – Альберт Фейерабенд (американец латышского происхождения), к которому советовали присмотреться и использовать его предположительно в Кантоне. По мнению Центра, командируемый как американский подданный мог бы жить в Кантоне и без особой «крыши», так как «дряная лавочка» могла его только скомпрометировать.

Пробыв месяц в Кантоне, Фейерабенд вернулся в Шанхай в начале октября. Из его доклада следовало, что город на военном положении и переполнен войсками. Основаться в Кантоне, по словам Фейерабенда, было нельзя, а можно поселиться в Гонконге, но с обязательной легализацией, для чего требовались деньги. Центр посчитал, что в Гонконге делать ему нечего; требование же «крыши» со стороны американца было признано необоснованным – с таким паспортом, как у него, можно было «жить сколько угодно».

Гурвич, со своей стороны, поставил вопрос об отзыве вновь прибывшего в связи с его малограмотностью и отсутствием возможности найти ему применение в Шанхае. Результатом затянувшейся переписки с Центром явилось решение Берзина, датированное концом октября 1929 г., срочно отправить А. Фейерабенда в Америку.

7 мая в Шанхай поступило сообщение о направлении нового человека в резидентуру – «связистки» Р. С. Беннет^227, которая имела настоящие американские «сапоги» и могла быть использована как для внутренней (с сотрудниками резидентуры), так и для внешней (с агентами) связи.

По прибытии Раисы Беннет («Юзя», «Жозефина») ей была поручена шифровальная работа; она также занималась обработкой англо-американской прессы. Ее прикрытием было преподавание английского языка.

В первых числах августа в Шанхай прибыл из Америки японец «Жорж» – Кито Гинити. Гурвичу предписывалось дать японцу задание, установить военные связи в Корее и наладить работу. Одновременно предлагалось рассмотреть возможность его переезда в Японию для ведения там разведывательной работы в будущем.

Их встреча состоялась, и вскоре японец убыл в Корею с намерением восстановить там старые связи. 20 августа 1929 г. Гурвич доложил в Москву, что получил письмо от Кито из Сеула, в котором тот просил 1200 американских долларов и сообщал адрес и явку. «Видимо, для «крыши», считает, что может осесть там», – высказал предположение Гурвич.

Уже в начале сентября Центр сообщил Гурвичу что связать Кито с аппаратом в Токио пока не может. Шанхайскому резиденту предлагалось по-прежнему держать с ним связь и финансировать его работу. Выделение денег «для крыши» было сочтено нецелесообразным, пока не будет полной ясности, насколько Кито подходит для «нашей работы». Вскоре Центр усомнился в необходимости постоянного пребывания Кито в Корее. Гурвичу было дано указание, что Кито может жить и в Шанхае и вести работу «оттуда».

В октябре Кито уже был в Шанхае. Он легализовался как служащий японской фирмы и начал представлять сводки японской прессы. Гурвич считал, что Кито – способный парень и ему надо дать возможность развернуться как на «нашей» работе, так и в местной японской колонии, что должно было облегчить его работу на Корею.

В связи с этим Гурвичу было предписано «особенно часто» не встречаться с Кито и ни в коем случае не знакомить его ни с кем из аппарата, особенно с «Иностранцем».

3.5. Макс Клаузен – верный соратник Рихарда Зорге

«Одной рукой в ладони не хлопнешь».

(Китайская пословица)

В начале января 1929 г. с Владивостоком состоялся радиообмен, который Гурвич квалифицировал как «блестящий». Отныне устойчивая радиосвязь с Москвой (через Владивосток) была установлена.

Однако уже в конце февраля Гурвич пожаловался, что работать самому на рации весьма опасно и запросил радиста.

22 марта 1929 г. радист прибыл. Это был «Ганс» – Макс Готфрид-Фридрих Клаузен^228. Он родился 27 февраля 1899 г. в Нордштранде, на маленьком острове в Северном море у западного берега Земли Шлезвиг-Гольштейн. Его отец был мелким торговцем велосипедами. Мать умерла, когда Максу было всего три года. И он перебрался к своему дяде по отцовской линии, у которого и проживал до 1914 г. – до окончания начальной школы. Мечтой Макса было стать механиком, но началась Первая мировая война, которая нарушила все его планы. Идти учиться было некуда. Поэтому Макс стал помогать отцу, занимаясь ремонтом велосипедов. В 1915 г. он поступил в обучение к кузнецу. В 1917 г. Клаузена призвали в армию, в войска связи, и в начале 1918 г. он был отправлен на французский фронт.

«До этого времени я не имел ни малейшего понятия о политике и поэтому был исправным солдатом. Но агитация старых солдат и страшное убийство людей заставили меня переменить взгляды. Во время заключения мира я стал революционером. Но тогда я не знал, что между социалистами и коммунистами была разница», – писал о себе Макс Клаузен.

В марте 1919 г. он обратился с просьбой о демобилизации из армии, так как его отец возражал против продолжения службы. После ухода из армии Макс решил продолжить обучение ремеслу кузнеца, но оказался физически не способным для этой профессии из-за последствий отравления газами на фронте. Он год проработал помощником воспитателя в исправительной школе. И только после смерти отца Клаузен почувствовал себя свободным человеком и в 1921 г. уехал в Гамбург.

Там он поступил моряком на небольшое судно и через два года стал настоящим «морским волком». Весной 1922 г. Клаузен вступил в Союз моряков в Штеттине. А уже летом того же года был арестован за участие в забастовке судовых механиков и приговорен к трехмесячному тюремному заключению. В 1923 г. Клаузен снова вернулся в Гамбург, где стал членом Союза моряков Гамбурга, но все еще не имел связи с коммунистической партией. В последующие годы Макс плавал на различных судах; он все больше и больше приобщался к политике. Этому способствовало и посещение коммунистической ячейки моряков в Гамбурге.

Поворотным в судьбе Макса, как он сам считал, оказался 1927 г., когда он на большом танкере «Нептун» попал в Батуми, где команда была очень тепло встречена местными жителями, что и подтолкнуло его к решению вступить в коммунистическую партию. По возвращении в Гамбург он направился в коммунистическую ячейку моряков, где и заявил о своем желании вступить в партию.

Кандидатский билет Клаузен получил от Августа Рата, одного из руководителей ячейки, а через шесть месяцев стал полноправным членом компартии Германии. С этого момента жизнь Клаузена определялась указаниями партии. Круг его обязанностей был достаточно широк – от привлечения в партию новых членов и проведения пропагандистской работы среди сочувствующих до сбора денег в пользу Международной организации помощи борцам революции. Когда Клаузен оказался без работы, ему поручили распространять листовки, газеты, организовывать собрания.

Летом 1928 г. на вечеринке, которую Клаузен устроил для своих друзей, он сказал присутствовавшему там Августу Рату, что во время войны служил в войсках связи. Вскоре его пригласили в помещение коммунистической ячейки моряков и представили человеку, назвавшемуся Сигизмундом, который сказал, что хочет послать Клаузена в Москву, где он получит хорошую работу. Это был советский разведчик Сигизмунд Абрамович Скарбек^229, работавший в Германии под именем Сигизмунда Крейцера.

Макс Клаузен начал готовиться к поездке в Москву. 28 сентября 1928 г. у него на руках был настоящий паспорт, полученный в городском управлении Гамбурга. Объяснение, что он собирается в Голландию на работу по приглашению друга, удовлетворило полицейского чиновника.

Спустя несколько дней Клаузен вместе со Скарбеком выехали в Берлин, где встретились с человеком по имени Георг, который забрал паспорт Макса и дал ему другой. Это был австрийский паспорт на имя Генриха Рихтера. Клаузену также сообщили адрес, куда он должен был явиться по прибытии в Москву. Его Макс должен был выучить наизусть. Ему это не удавалось, поэтому Клаузен купил роман Томаса Манна и отметил буквы в этой книге, чтобы не забыть адрес: Большой Знаменский переулок, дом № 19.

В начале октября Клаузен выехал из Берлина в Москву. Оказавшись в столице СССР, он сразу же направился по этому адресу. Тогда он еще не знал, что в особняке располагался центральный аппарат IV (разведывательного) управления Штаба РККА.

После нескольких формальных вопросов его отвели в комнату, где уже находились три человека. Как впоследствии выяснилось, один из них был преподавателем радиодела, венгром по национальности, а двое других – будущие ученики: Вильгельм Максимович Тель (Георг Максимович Шульце)230 и Келлерман. Вместе с ними он должен был обучаться специальности радиста-коротковолновика.

В течение первых двух месяцев М. Клаузен проходил подготовку по теории и практике радиосвязи с использованием азбуки Морзе. Несколько недель спустя Макс был снова вызван на Большой Знаменский, как выяснилось, для опознания только что прибывшего человека. Это был Йозеф Вейнгарт^231, проживавший в СССР под именем Йозефа Иогановича Манеса. Он также был членом коммунистической ячейки моряков в Гамбурге. Макс знал его очень хорошо. Зеппель, как называли его окружающие, также присоединился к начинавшим радистам.

После двух месяцев подготовки Клаузена и его товарищей перевели в Кунцево, где им отвели маленький деревянный домик, в котором были установлены радиопередатчик и приемники. Здесь он под руководством А. У. Филимонова^232 настойчиво приобретал навыки в сборке радиостанций и работе на них. Обучение давалась нелегко. И все же Макс Клаузен первым из трех учеников-радистов успешно выдержал экзамен. И почти сразу же был командирован за границу, в Китай.

В Шанхае он остановился в отеле «Плаза», как ему было указано в Москве. Уже на следующий день в его комнату зашел человек и спросил: «Как поживает Эрна?» «С Эрной все в порядке, от нее привет», – ответил Клаузен.

Гостем оказался шанхайский резидент «Джим» – Гурвич, который отвел Макса Клаузена к «Мише» – Константину Мишину, белоэмигранту, офицеру старой русской армии. Мишин покинул Россию в 1918 г. и поселился в Шанхае. Здесь он испробовал множество разных профессий: с мандолиной в руках ходил по улицам и ресторанам Шанхая; много лет был офеней – торговал вразнос перочинными ножами, бритвами и другим мелким товаром. Целыми днями, летом и зимой, бродил

Мишин со своим коробом. В результате такой жизни здоровье его сильно пошатнулось – он заболел туберкулезом. «Я должен сказать, что Мишин был замечательным человеком, – напишет в 1946 г. о русском эмигранте Клаузен в своем отчете по поводу своей нелегальной деятельности за рубежом в пользу СССР. – Он делал все, что только было в его силах. Он всегда сожалел, что эмигрировал во время революции. Я думаю, о нем следует помнить как об одном из людей, которые отдали свою жизнь за пролетарскую революцию».

В Шанхае Мишин проживал в трехэтажном жилом доме на улице Даумер, № 9. В нем Клаузену отвели две комнаты на третьем этаже, но рации там еще не было. Спустя несколько дней Гурвич познакомил его с Гогулем, который жил на улице Фош. Именно у него на квартире находилась радиостанция, и отсюда Гурвич проводил радиосеансы. Через некоторое время радиостанцию перенесли в квартиру Мишина. Первые недели Клаузен провел в изучении особенностей работы на этой радиостанции; одновременно он приступил к изучению английского языка, которым совсем не владел. Освоив работу на собранной рации, Макс стал обучать этому ремеслу и Мишина.

Клаузен в переписке проходил под псевдонимами «Макс» и «Ганс». Псевдонимы были, как правило, незатейливыми и совпадали с именами разведчиков (агентов) или наиболее распространенными именами той или иной национальности (в данном случае «Ганс» или «Фриц»). Самих же немцев в переписке по странной ассоциации нередко называли «колбасниками».

5 июля 1929 г. Гурвич информировал Москву, что по заданию национального правительства «Иностранец» выехал на разведку в Мукден и для ведения переговоров с атаманом Семеновым. Семенов через «Иностранца» выступил с инициативой формирования русской бригады в Маньчжурии. «Иностранец» готов был провести переговоры с белогвардейцем в нужном IV управлению русле. Очевидно, что в организации белогвардейской бригады Москва не была заинтересована.

15 июля 1929 г. приказом из Харбина был уволен со своей должности заведующего агентством КВЖД Лядов. Ему было предписано явиться в Читу для получения дальнейших указаний.

В связи с закрытием генконсульства в Харбине прерывалась радиосвязь с Москвой, так как харбинская нелегальная резидентура так и не была радиофицирована и продолжала поддерживать связь с Москвой через советское представительство. Опыт предыдущих налетов на советские консульства в Китае с последующим отзывом их сотрудников ничему не научил. Оказались невыполненными и решения Центра о переводе разведки на нелегальные рельсы, что предполагало безусловную радиофикацию нелегальных резидентур.

Накануне описываемых событий, в мае, в Харбин прибыл «Костя» – Анулов, назначенный нелегальным резидентом вместо находившегося там с июня 1927 г. «Фрица» – Шмидта. Следом за Ануловым в Харбине появился назначенный его помощником «Бенедикт» – Сигизмунд Скарбек. Новых руководителя резентуры и его заместителя объединяло одно – оба никогда не были не то что в Китае, а на Дальнем Востоке вообще со всеми вытекавшими отсюда последствиями.

Анулов вынужден был констатировать почти «…полное отсутствие технических элементов аппарата, как-то: явочных квартир, фотографии, курьерской связи и т. д.». Судя по всему, наличие до последнего времени «под боком» резидентуры «крыши» (генконсульства) расслабляюще действовало на нелегального резидента Шмидта. Из-за отсутствия явочной квартиры Анулову приходилось носить при себе в течение недели огромную сумму – 17 тыс. американских долларов.

Вербовать новых источников в тот период нагнетания напряженности, по оценке нового резидента, не было возможности. Во-первых, отсутствие сочувствия со стороны большей части «…общественного мнения, которое считало, что большевикам в Маньчжурию не вернуться». Во-вторых, из-за отсутствия специальных подготовленных для этой работы людей. Непосредственно самому резиденту, Анулову, заниматься вербовкой источников было невозможно из-за перегруженности чисто технической работой и по причине малой его осведомленности о местной обстановке в силу кратковременного пребывания здесь, в Харбине. Более того, «принцип агентуры», утверждал Анулов, «… не рекомендует резиденту заниматься личной вербовкой ввиду легкости провала по этой линии».

В ситуации надвигавшегося китайско-советского вооруженного конфликта было принято единственно правильное и единственно возможное решение – опереться на уже имевшуюся агентуру и восстановить старые связи.

15 июля 1929 г. Центр потребовал от резидента в Шанхае свежей информации по Китаю в связи с китайской акцией на КВЖД. От Гурвича требовалось выяснить позицию нанкинского правительства и разузнать все о планировавшихся военных мероприятиях, выявить иностранные державы, поддерживающие китайцев, а также определить позиции иностранных государств в целом по конфликту на КВЖД.

Тем временем ситуация в Маньчжурии обострялась, а у нелегального резидента Анулова в Харбине не было ни рации, ни радиста, который только готовился к отправке из Москвы в Китай. В этой тупиковой ситуации Центром было принято решение, согласно которому Гурвичу следовало развернуть рацию в Харбине и обеспечить связь с Москвой до прибытия харбинского радиста. К выполнению этой сложной задачи шанхайским резидентом были привлечены Кассони, Гогуль и «Иностранец».

21 июля 1929 г. Гурвич доложил в Москву, что он выезжает в Харбин вместе с Гогулем, но свою поездку считает крайне неподготовленной. Своим заместителем в Шанхае он оставил «Джо», так как за Кассони была почти непрерывная слежка. Гурвич подчеркнул, что оставаться в Харбине ему можно максимум 10 суток, не возбуждая подозрения консула.

Вскоре в Шанхай вернулся «Иностранец». Он получил задание от Министерства иностранных дел Китая установить рации в Шанхае, Мукдене, Пекине и Харбине для связи с агентами. Ему также предписывалось расширить сеть на Севере Китая – в штабах и правительственных органах за счет китайских и иностранных агентов. Для выполнения этой задачи требовались радисты и агенты с иностранными и белогвардейскими паспортами. Такое совпадение заданий не могло не насторожить Центр.

6 августа 1929 г. Центр запретил какие бы то ни было «коалиции» с «Иностранцем» по устройству радиосвязи в Харбине. У Центра не было доказательств о двурушничестве «Иностранца». Однако подозрения имелись, и они представлялись вполне обоснованными: Гуравичу была поставлена задача организовать радиосвязь из Харбина и «наладить там информацию»; в это же самое время «Иностранец» получил такое же указание от китайцев. У Центра создавалось впечатление полной осведомленности «Иностранца» о наших мероприятиях.

Однако события развивались своим чередом, и запоздалые предупреждения Центра ничего изменить не могли. В связи с тем что Харбин находился на военном положении, проезд с рацией или ее частями без соответствующего прикрытия был обречен на провал. Приобрести рацию на месте, в Харбине, не зная местного радиорынка и в условиях дефицита времени, не представлялось возможным. Оставалось одно – везти из Шанхая вторую рацию, собранную к тому времени Клаузеном. Но как?

План, который разработал Гурвич, должен был способствовать преодолению существовавших трудностей. Гурвич рассчитывал на легальные возможности «Иностранца» по перевозке различных грузов. И верил в его надежность.

В 20-х числах июля Гурвич и Гогуль выехали в Харбин без рации; им необходимо было подготовить место для организации радиосвязи с Центром. В Харбине шанхайский резидент подобрал квартиру для рации, встретился с Ануловым, уже месяц сидевшим без связи, и взял от него депеши, которые надо было отправить из Шанхая.

В начале августа выехали в Харбин Кассони, Клаузен и «Иностранец» с рацией, собранной Максом в Шанхае. Привлечение «Иностранца» было продиктовано необходимостью провоза рации – он был «крышей» в поездке. У «Иностранца» на руках имелось письмо от Министерства иностранных дел, разрешавшее провоз рации. Как утверждал Гурвич, «Иностранец» не знал радиста и, пробыв несколько дней в Харбине, вернулся назад.

В отчете о работе в Китае Макс Клаузен уточняет некоторые детали этой операции. Летом 1929 г. он сам начал монтировать передатчик. Посоветовавшись с Гурвичем, купил специализированный американский журнал и нашел там схему передатчика «Армстронг». Но так как к тому времени у него не было еще достаточного опыта, передатчик, который Клаузен сконструировал, оказался очень громоздким. Чтобы сделать передатчик удобным для переноски, Макс вмонтировал его в чемодан. Когда из Москвы поступило указание ехать в Харбин и установить там радиосвязь с «Висбаденом» (так в оперативной переписке назывался Владивосток), эту рацию и решено было взять с собой.

Гурвич объяснил Клаузену, что передатчик в Харбин повезет его приятель, французский дипломат, которого Макс не знал. Этим «дипломатом» был «Иностранец». Когда пароход, на котором Клаузен, Кассони и «Иностранец» прибыли из Шанхая в Дальний, ошвартовался к причалу, среди других чемоданов, выгруженных на палубу парохода, Макс увидел и свой чемодан с передатчиком. Он сильно перепугался, так как тогда еще не знал, что багаж дипломатов не подлежит досмотру.

Не дожидаясь прибытия передатчика, Гурвич, оставив Гогуля для связи с Ануловым, 6 августа убыл в Шанхай. Путь обратно занял десять дней из-за наводнения в Маньчжурии и холерного карантина шанхайских пароходов в Дайрене.

По приезде в Харбин Клаузен снял комнату в пансионате, подобранном ему Гурвичем. Особой легенды пребывания Клаузена в Харбине разработано не было. Людям, которые интересовались, что он делает в Харбине, Макс отвечал, что приехал на несколько месяцев, чтобы познакомиться с городом.

Поскольку тогда Клаузен не знал еще о существовании комнатных антенн, он должен был просить администрацию пансионата разрешить ему развернуть антенну на крыше, объяснив, что хочет установить приемник.

Первой задачей было смонтировать приемник. Это было нелегко, так как магазины, где он мог купить радиодетали, принадлежали японцам, которые проявляли повышенный интерес к покупателям-иностранцам. И когда один из торговцев спросил Макса, что он собирается делать с коротковолновым приемником, Клаузен сделал вид, что не понимает вопроса, и покинул магазин. Больше там он не показывался. Несмотря на трудности, Макс все-таки достал необходимые детали для приемника и сборал его в один день.

Теперь встал вопрос о передатчике. Сам передатчик у него уже был, но не хватало ключа и некоторых деталей. Обойдя весь Харбин, Клаузен конце концов купил необходимые комплектующие, за исключением ключа. Ключ он сделал сам из лезвия небольшой пилки, прикрепив его к куску железа. Эта конструкция мало напоминала ключ, но работать на нем было можно. Передатчик Клаузен поместил в чемодан, который поставил под кровать. Приемник же всегда держал на столе.

В Харбине Макса нашел Скарбек, его знакомый по Гамбургу. В последующем телеграммы для отправки в Центр Макс получал именно от него.

21 августа 1929 г. Макс Клаузен впервые вышел на связь с Москвой. Уже 22 августа он получил телеграмму, в которой Кассони предписывалось рацию передать Анулову, а самому вернуться в Шанхай. Предполагалось, что вместе с ним следовало выехать и Гогулю. Макс же должен был оставаться в Харбине до прибытия радиста из Москвы. Центр требовал от Анулова принять все меры по выяснению перебросок китайских войск и складывавшейся политической обстановки. Газетная информация Центр уже не удовлетворяла.

Клаузен вспоминал, что ему приходилось работать почти каждый день. Обстановка в пансионе была «ужасной». Его комната выходила непосредственно в коридор, где все время находились люди. Радист не испытывал страха, но сильно нервничал, так как ответственность была слишком велика. Незначительный шум от работы ключа мог испортить все. И эта нервотрепка продолжалась около шести недель.

Другая трудность заключалась в том, что надо было куда-то девать вышедшие из строя батареи. В комнате Клаузен хранить их не мог, поэтому укладывал по пять-семь штук в чемодан, выносил их в парк и в темноте выбрасывал. Всегда приходилось тщательно проверять, нет ли рядом посторонних.

Однажды положение сильно усложнилось. Как-то возвращаясь домой, Клаузен заметил двух человек, которые выглядели необычно. Они прохаживались вдоль дома и рассматривали антенну на крыше. Лифтер пояснил, что один из незнакомцев – директор радиостанции, находившейся неподалеку от пансионата, а другой – «офицер в гражданском платье».

На следующее утро Клаузен пошел на радиостанцию и зарегистрировал свой приемник. На вопрос о характеристиках приемника он ответил, что приемник длинноволновый, так как полагал, что коротковолновые приемники в Харбине запрещены. У Макса же приемник мог принимать передачи и на коротких, и на длинных волнах. По окончании работы он всегда настраивал станцию только на прием длинных волн.

На радиостанции Клаузену выдали железный жетон, который он должен был повесить на дверях своей комнаты. Макс жил в постоянном ожидании, что кто-нибудь придет с радиостанции осмотреть его приемник, но так никто и не появился.

29 августа в Харбин прибыл радист-немец Келлерман, знакомый Клаузена по радиошколе. Гогуль и Кассони к тому времени уже выехали в Шанхай.

26 сентября рация была перевезена на новую квартиру. Эта квартира принадлежала агенту харбинской резидентуры – американскому вице-консулу в Харбине, который передавал доклады американских консулов в Китае, адресованные Вашингтону, и поступавшие из США директивы. Клаузену пришлось самому устанавливать радиостанцию. Только после этого он был отправлен обратно в Шанхай, куда и прибыл 14 октября.

В конце августа Гурвич ходатайствовал перед Москвой о представлении к ордену Красного Знамени Кассони и Клаузена «…за отличную работу в связи с установкой рации в Харбине».

Тем временем харбинский резидент Анулов, получив рацию, стал направлять в Центр информацию: «документальные материалы военного характера» добывались через «А. И.» и «Ал. Ив.», а «недокументального характера» – через № 1702.

Развить агентурную сеть в этих условиях было чрезвычайно трудным занятием. В этой связи максимум внимания было обращено на усиление качественной стороны имевшейся сети и использование ее возможностей, а также на восстановление старых связей. Так, «старый агент» «Ал. Ив.», китаец, подполковник Генерального штаба, занимавший должность адъютанта дежурного генерала штаба охранных войск, «возобновил работу во время конфликта».

«Ал. Ив.» работал «из-за сочувствия к нам», имел доступ к документальным данным, однако не использовал эту возможность «…по причине отсутствия опыта в работе и малограмотности», хотя считался одним из лучших офицеров. Агент часто выезжал на инспекции с генералами, но не мог «…изложить на бумаге сущность этой инспекции». От него поступали копии документов, сделанные от руки. При этом «Ал. Ив.» всегда делал отметку на передаваемой информации – достоверна она или нет. Анулов писал: «…В работе ленив и нуждается в частом подталкивании…» Чтобы его научить работать, полагал Анулов, нужно было «еще потратить год» и связать его с человеком, который говорит по-китайски. Судя по всему, к сотрудничеству с разведкой китайца «Ал. Ив.» привлек «А. И.» – А. Т. Сукин.

Псевдонимы «А. И.», «Ал. Ив.», под которыми скрывались А. Т. Сукин и китайский агент соответственно, свидетельствовали о небрежности резидентов на месте при выборе «кличек», что создавало предпосылку к путанице. И тот, и другой агенты в отдельных документах проходили как «Александр Иванович», и это при том, что одно время в состав агентуры харбинской резидентуры входил Александр Иванович Андогский.

Продолжала поступать информация и от № 1716, вицеконсула генконсульства США в Харбине.

С объявлением военного положения местные условия работы значительно ухудшились. В такой стране, как Китай, «человек с ружьем» имел все права. Поспорив с китайским солдатом в автобусе, № 1702 при выходе был ранен этим солдатом из маузера, несмотря на то, что он имел «офицерский значок из штаба» и прекрасно говорил по-китайски. В результате ранения агент около двух недель находился на излечении. Что касается рядового населения, то оно было в сильной степени терроризировано, что в значительной степени затрудняло работу. Движение по улицам разрешалось до 11 часов вечера. С наступлением темноты даже в тех районах города, которые считались отосительно безопасными для проведения встреч, встречаться все-таки было нельзя из-за патрулей, которым «принадлежала вся власть». Встречаться с работниками аппарата приходилось под видом знакомых коммерсантов, а с источниками – вечером, до 23 часов. Но в обоих случаях встречи были сопряжены со значительным риском.

27 ноября 1929 г. Анулов получил телеграмму за подписью Берзина, в которой сообщалось, что поступавшие из Харбина телеграммы ценны, однако им следовало придать более систематизированный вид.

Перед харбинской резидентурой в качестве основной ставилась задача следить за дислокацией войск, переброской подкреплений из Мукдена, взаимоотношениями генералитета, особенно Чжан Цзосяна (в 1928–1932 гг. – председатель правительства провинции Цзилинь, заместитель командующего пограничными войсками Северо-Восточного Китая) и Чжан Сюэляна, а также отслеживать политико-моральное состояние китайских частей в зоне боевых действий.

Центр высоко оценил деятельность харбинской резидентуры в ходе конфликта на КВЖД. Агентуре в Китае приходилось работать буквально в боевых условиях. Тем не менее в Харбине бесперебойно функционировала нелегальная резидентура, удовлетворительно освещавшая оперативные переброски китайских войск и политическую жизнь края. Центр отметил также эффективность использования во время конфликта на КВЖД радиостанции, установленной в Харбине. Она безотказно работала «до последних дней», благодаря чему имелась возможность своевременно передавать информацию о положении в Маньчжурии.

Резидентура во время ведения боевых действий находилась в абсолютно нелегальных условиях и вне всякой связи с советскими учреждениями в Маньчжурии. За весь период конфликта провалов по линии харбинской резидентуры не было. Во главе харбинской резидентуры, как подчеркивал Центр, стоял товарищ с большим агентурным опытом.

За обеспечение боевых действий в Маньчжурии разведин-формацией Леонид Анулов был награжден орденом Красного Знамени, а его помощник – Сигизмунд Скарбек – серебряными часами.

Однако деятельность шанхайского резидента Гурвича и сотрудников резидентуры Макса Клаузена, Кассони, Гогуля, а также агента «Иностранца», которыми в совершенно незнакомой и непривычной для них обстановке был налажен канал бесперебойной передачи информации от имевшейся агентуры и были достигнуты столь впечатляющие результаты, оказалась обойденной вниманием.

Использование рации в Харбине и Шанхае дало положительные результаты. В 1930 г. было решено организовать рации в Кантоне и Ханькоу.

7 сентября 1929 г. Гурвич доложил, что японскому секретному агенту Мияте Рутвалону было поручено следить за «Иностранцем» и Кассони. Задание, как выяснилось, было не местное, оно поступило из Японии. Французская же полиция, в свою очередь, запросила Бухарест о подданстве Кассони. 3 октября он уже выехал в СССР через Японию, при нем была почта из Шанхая. А следом за Кассони, в 20-х числах октября, Шанхай покинул «Иностранец», причем своевременно, так как у него был обыск, в ходе которого, впрочем, ничего не нашли.

Вернувшись в Москву, Кассони, имея за плечами годичный опыт пребывания в Шанхае, решил поделиться с коллегами своими соображениями по организации агентурной работы с китайцами. Он считал, что подход здесь должен быть иной, чем в других странах.

Совершенно ошибочно считать, утверждал Кассони, что китайский агент – дешевый. Всегда можно найти за 40–75 мексиканских долларов в месяц профессионального агента-детектива, который давал бы сведения и ответы на любой запрос. Но доверять подобным сведениям нельзя, так как они либо почерпнуты из китайских газет, либо просто выдуманы. Верные сведения, подчеркивал Кассони, можно было получить только от чиновников, особенно от секретарей высокопоставленных лиц. Это были, как правило, молодые люди, сорящие деньгами и любившие похвастать (особенно при понимавшем китайские события иностранце) своим знанием и влиянием «в высокой политике». Несмотря на всю продажность китайской бюрократии, указывал Кассони, требовался очень большой срок для того, чтобы перейти к вознаграждению прямой уплатой. Эти секретари получали жалованье около 250–300 мексиканских долларов, воровали сколько можно. Кроме того, все они как один являлись родственниками влиятельных и богатых людей. Один Чан Кайши имел в учреждениях национального правительства в Нанкине, по неполному подсчету, 53 родственника. К таким людям невозможно было подойти с 50 долларами.

Кассони уточнил некоторые требования, предъявляемые к нелегальным работникам-вербовщикам. Они должны владеть английским, хорошо знать Китай, быть в курсе современных китайских событий и хотя бы минимально владеть основами китайского языка и письменности, что очень ценится китайцами. Сам Кассони приобрел, к примеру, несколько ценных «друзей» посредством умения писать около 1500 иероглифов.

Лучше всего, утверждал Кассони, отправлять работников под видом людей, изучающих Китай, его язык, экономику или политику. Это давало возможность вступления в контакт с молодыми китайскими профессорами, окончившими колледжи в Америке или университеты в Англии. При умелом «обращении» такие связи могли перейти в дружбу. Нелегал становился своим среди родственников и друзей новых знакомых и, таким образом, «врабатываясь» медленно, но упорно в китайскую среду, где можно было подобрать людей, которые были бы ценны в дальнейшем как источники.

Однако на подобное «врастание» требуется много времени, так как ко всякому иностранцу китайцы относятся с подозрением и даже при хороших деловых связях редко допускают иностранцев в свою частную жизнь. Следует быть все время рядом с ними, ходить вместе в кино, в дансинг, играть в китайскую игру маджонг. Последнее особенно важно, так как все китайцы любят играть в эту игру и очень ценят иностранца, который усвоил ее правила. В целом следует вести такую жизнь, какую ведет европеизированный молодой китаец. Для этого, как отмечал Кассони, наш работник, конечно, должен иметь навыки «джентльмена». Кроме того, он должен уметь правильно построить беседу. При умелом ведении разговора китаец, который всегда готов спорить о политике, заговорит об интересующей теме, и если ему возражать (при этом не выказывая своего невежества, а демонстрируя иную точку зрения), тот обязательно расскажет все, что ему известно от начальства, влиятельных родственников и друзей. Если таким образом будут получены сведения из двух, трех не зависимых друг от друга источников, то после их сопоставления можно получить более или менее достоверную информацию.

Подобный способ сбора сведений может продолжаться довольно долго (до одного года), «…тем более что в Китае, как правило, документов почти нет, и даже официальные телеграммы, декларации и протоколы большей частью служат маскировкой истинных намерений».

В этот период, по мнению Кассони, вознаграждение должно производиться не прямой оплатой, а дружескими услугами. Такими услугами могут быть небольшие займы (которые никогда не возвращаются), приглашения на обеды, в кино и кабаре, игры в маджонг (где китаец никогда не оплачивает проигрыша, а выигрыш всегда забирает), даже приглашения для них женщин («среди китайцев много любителей иностранок, а в Шанхае такого товара много»).

Если окажется, что источник ценен, то можно переходить к следующему этапу работы, когда он будет давать письменные доклады по интересующим разведку темам, а в уплату будет более смело требовать разные суммы «взаймы». Эти сведения, конечно, должны быть также проверены из других источников, хотя бы словесных. К такому этапу работы Кассони, по его словам, смог перейти только к концу года своего пребывания в Китае и то только с двумя «друзьями»-источниками.

Дальнейшее развитие дела, т. е. установление прямой оплаты и взаимоотношений «разведчик – агент-источник», едва ли является оправданным в условиях Китая, считал Кассони. От регулярного агента очень трудно избавиться, а при часто и неожиданно меняющейся обстановке, когда при смене начальника меняется и весь состав учреждения, хороший агент сегодня может завтра стать совершенно бесполезным.

Кассони утверждал, что подобный метод работы должен быть правилом в Китае и только в исключительных случаях следует прибегать к вербовке источника на западноевропейский лад, когда он будет регулярно добывать нужные сведения, не требующие почти никакой проверки.

В связи с отъездом «Иностранца» Гурвич усилил вербовку новых агентов. «Коммерсант» (Лурье) привлек к сотрудничеству бывшего русского кавалерийского офицера «Тенора», недавно прибывшего из Харбина. Друг «Тенора», бывший штабной офицер Фэн Юйсяна, работал во французской полиции и имел связь с Нанкином. По заданию Гурвича «Тенор» стал членом «Братства русской правды» и «Казачьего союза». Первый материал, который поступил от друга «Тенора», был об армии Чан Кайши. Телеграммы, составленные на основании данных, полученных от «Тенора» и уже упоминавшегося «Левы», часто оценивались как ценные.

Помимо установленной радиосвязи с Центром и действовавшей курьерской связи между Харбином (далее шанхайские материалы направлялись диппочтой из генконсульства и, наоборот, почта из Москвы поступала в генконсульство) и Шанхаем Гурвич пытался наладить еще один канал связи. Он запрашивал у Москвы адрес для посылки книг, в обложки которых можно было бы вкладывать негативы в уменьшенном виде.

Уже 28 июня Гурвичу был передан адрес для отправления книг: Москва, Центр, Никольская, 1/3, книгоиздательство «Прометей». Для пробы предлагалось прислать малоценный материал. Вскоре в Шанхае получили еще один адрес – на сей раз берлинский.

19 октября Москва получила через Берлин книги с негативами, направленные Гурвичем. Подготовка материалов для отправки в Центр по указанному каналу была позднее подробно описана Максом Клаузеном.

Он получил от резидента фотоаппарат, который был «страшно больших размеров». Это была цейссовская камера. Именно им он должен был фотографировать документы. Так как это был аппарат, производивший съемку на удаленном расстоянии, Клаузен прикреплял на стене шесть документов и делал снимок. Затем он проявлял пленку и помещал ее в предварительно разрезанный переплет книги. Для этого использовались издания с особенно толстыми переплетами. Попрактиковавшись, Макс стал настоящим специалистом в этой области. Эти книги отправлялись с китайской почты в книжный магазин Гамбурга.

Каждый раз почтовый чиновник заставлял Клаузена вскрывать бандероли и внимательно просматривал книги, но никогда ничего не обнаруживал. Макс гордился «чистотой» своей работы, и, действительно, она была высокого качества. Опыт с книгами показал, что на посылку корреспонденции из Шанхая в Гамбург требовалось полтора месяца. На страницы направляемых в Центр книг также наносился тайнописный текст, что, правда, не всегда давало положительные результаты.

В ноябре 1929 г. от Гурвича, проводившего Кассони в Москву, избавившегося от «Джона» – Фейерабенда и оставшегося только с больной «Джо», потребовали выехать в Кантон для налаживания там работы. В ответ Гурвич, сам страдавший болезнью горла и ожидавший замены, ответил Москве, что не может разорваться на части и выехать в Кантон, так как он в Шанхае один, не говоря уже о том, что болезнь горла прогрессирует. В Шанхае же, указывал Гурвич, он еще мог продержаться до смены.

Центр прореагировал на этот крик души, пояснив, что имелась в виду лишь кратковременная поездка в Кантон после прибытия «смены». От Гурвича потребовали срочно сообщить явку для отправляемого в Шанхай корейца в «качестве связиста с китайскими источниками». По приезде замены шанхайскому резиденту предлагалось откомандировать больную «Джо» в Центр.

Известие о направлении корейца в резидентуру, похоже, не обрадовало Гурвича. И на то были свои основания. Корейская колония в Шанхае была весьма немногочисленной и находилась под строгим надзором японской консульской полиции, которая прибегала к частым арестам даже без формального повода. Легализоваться корейцу в Шанхае тоже было очень трудно, так как требовало много времени. В этой связи Гурвич предложил направить в Шанхай «китайца со знанием английского». Корейца же следовало обучить радиоделу «с целью посылки его с нашим японцем в Корею».

Однако предложения Гурвича не устраивали Центр. Кореец, носивший псевдоним «Ветлин», предназначался для нового агентурного аппарата. Поэтому Гурвичу запрещалось втягивать его в работу, а предписывалось передать своей замене.

Намечался приезд новых сотрудников и отъезд «старых» работников.

Примечания и комментарии

1 Конфуций (настоящее имя Кун-Цзы) (ок 551–479 до н. э.) – древнекитайский мыслитель. Основные взгляды Конфуция изложены в книге «Лунь юй» («Беседы и суждения»).

2 Игнатьев Николай Павлович (17(29).01.1832, Санкт-Петербург – 20.06(3.07). 1908, Киевская губ.) – государственный деятель, дипломат-панславист. Граф. Генерал от инфантерии (1878). Его крестным отцом был будущий император Александр II. Окончил Пажеский его величества корпус (1849), Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду с большой серебряной медалью (1851).

Из Пажеского корпуса вышел в лейб-гвардии гусарский полк (1849), штаб-ротмистр (1851). По Генеральному штабу службу проходил при штабе главнокомандующего гвардейским и гренадерским корпусом (1852), квартирмейстер 2-й легкой гвардейской кавалерийской дивизии, капитан (1854), флигель-адъютант (1855).

Военный представитель в Лондоне (7.06.1856-16.10.1857). Был отозван из Англии из-за того, что при осмотре военной выставки «по рассеянности» положил в карман ружейный патрон новейшего образца.

Генерал-майор (1858). Возглавлял военно-дипломатическую миссию в Хиву и Бухару (1857–1858), которая явилась одной из самых крупных и хорошо подготовленных за всю историю взаимоотношений России со среднеазиатскими ханствами.

Чрезвычайный посланник в Китае (17.05.1859-21.08.1961). Добился подписания Пекинского договора (1860), устанавливавшего восточную границу с Китаем. Россия получила территорию площадью целых 800 тыс. кв. км, признание прав сухопутной торговли, привилегии в дипломатических связях и плавании по рекам. Генерал-лейтенант (1860). Директор Азиатского департамента МИД (21.08.1861-14.07.1864), чрезвычайный посланник и полномочный министр в Константинополе (25.03.1864-14.01.1877). Командировка в Берлин, Лондон, Париж и Вену (февраль – март 1877 г.) с целью добиться нейтралитета европейских держав в Русско-турецкой войне. Подписывал Сан-Стефанский мирный договор с Турцией (1878).

Министр государственного имущества (25.03-4.05.1881), министр внутренних дел (4.05.1881-30.05.1882), член Государственного совета (с 3.12.1877). Генерал-адъютант (1882). Почетный член Николаевской академии Генерального штаба, президент Славянского благотворительного общества (1888).

Похоронен в имении Крупнодерницы Киевской губернии. На его мраморном саркофаге были высечены две даты: «Пекин 14 ноября 1860 г» и «Сан-Стефано 19 февраля 1978 г».

3 Сунь Ятсен (Сунь Чжуншань, Сунь Вэнь) (12.11.1866-12.03.1925, Пекин) – китайский революционер, основатель партии Гоминьдан, один из наиболее почитаемых в Китае политических деятелей. Родился недалеко от Кантона. Происходил из простой крестьянской семьи, положение которой несколько улучшилось после того, как старший брат Суня эмигрировал на Гавайские острова, где составил себе состояние, основав преуспевающую скотоводческую ферму. Когда Суню исполнилось 12 лет, старший брат взял его к себе, решив дать ему образование в одной из миссионерских школ на Гаваях. Спустя три года Сунь Ятсен, воспитанный в христианских воззрениях, вернулся на родину, где продолжил образование в одной из миссионерских школ в Гуандуне. Затем поступил в медицинский институт в Гонконге, который окончил в 1892 г.

Основатель и руководитель Синчжунхуэя (Союза возрождения Китая), Чжунго гэмин Тунмэнхуэя (Китайского революционного объединенного союза), Чжунхуа Гэминдан (Китайской революционной партии), Чжунго Гоминьдан (Китайской национальной партии). Избран первым временным президентом Китайской Республики (1912). Президент Китайской Республики, формально объединившей пять южных провинций (1921–1922). Глава республиканских правительств в Кантоне (1917–1918 и 1923–1925). Генералиссимус. Умер от рака печени. В 1940 г. Сунь Ятсен посмертно получил титул «отца нации».

4 Юань Шикай (16.09.1859, Хэнань – 6.06.1916) – китайский военный лидер и политический деятель эпохи заката династии Цин, наместник в Корее (1885–1894), первый президент Китайской Республики. Генералиссимус. Во второй половине 90-х гг. XIX в. – командир корпуса Бэйянской (Северной) армии, возглавил подготовку Бэйянской (Северной) армии. Основал более 11 специализированных военных школ, в которых была принята система обучения по западным стандартам. Губернатор провинции Шаньдун (1899–1901), активно участвовал в подавлении Ихэтуаньского восстания. Наместник столичной провинции Чжили (1901–1908), в которой провел ряд реформ, ориентированных на европеизацию Китая. В 1909 г. уволен в отставку. После начала Синьхайской революции – главнокомандующий и глава правительства (2.11.1911) при императоре Пу И. Проводил политику лавирования между революционным лагерем и монархией.

Временный президент Китайской Республики (с 15.02.1912). Избран постоянным президентом Китайской Республики (6.11.1913). В декабре 1915 г. Собрание народных представителей проголосовало за конституционную монархию. Юань Шикай издал декрет, в котором объявил, что, «подчиняясь народной воле», он «вынужден» стать императором. Планы Юань Шикая по восстановлению монархии и занятию императорского трона встретили бурный протест со стороны противников и не нашли поддержку среди его сторонников. 8.05.1916 г. Юань Шикай восстановил разогнанный им парламент. Спустя месяц, 6.06.1916 г., Юань Шикай скончался.

5 Чжан Цзолинь (Чжан Юйтин) (19.03.1875, Хайчэн, провинция Фэн-тянь (ныне Ляонин) – 4.06.1928) – военный и политический деятель Китая. Родился в крестьянской семье. Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. хунхузы («краснобородые», представители тайного общества, разбойники) под началом Чжан Цзолиня использовались как русской, так и японской армиями в качестве разведчиков. С этого времени берут начало связи Чжан Цзолиня с Японией. Боевые успехи и дерзость хунхузов Чжан Цзолиня сделали имя их предводителя широко известным во всей Маньчжурии, и он был принят со своим отрядом на военную службу в ряды китайских регулярных войск.

Генерал-губернатор провинции Фэнтянь (с 1911). Отношения Чжан Цзолиня с Японией характеризовались постоянным возникновением противоречий и его борьбой за получение как можно большей самостоятельности. Но так как Чжан Цзолинь использовал для своего укрепления японские капиталовложения, японское оружие и японских советников, то ему приходилось расплачиваться за это все большей экономической и политической зависимостью от Японии, которой он пытался противиться, но в большинстве случаев был вынужден покоряться. Через посредничество японских советников Чжан Цзолинь стал совладельцем многих японокитайских предприятий на северо-востоке страны.

1916–1928 гг. – глава фэнтяньской (мукденской) клики милитаристов. В сентябре 1918 г. назначен генерал-инспектром северо-восточных провинций и получил возможность увеличить численность своих войск. В конце мая 1922 г. провозгласил автономию северо-восточных провинций и объявил об учреждении управления главнокомандующего по обеспечению спокойствия северо-восточных провинций. Пекин официально признал власть Чжан Цзолиня над Маньчжурией – правитель Автономных Трех Восточных Провинций Китайской Республики Маньчжурии.

В 1920–1922 и 1924–1928 гг. контролировал пекинское правительство. Декабрь 1926 – июнь 1927 г. – главнокомандующий объединенными вооруженными силами северных милитаристов – Аньгоцзюнь (Армия умиротворения государства). С июня 1927 г. – генералиссимус Аньгоцзюня. Убит в результате покушения, организованного японцами.

6 Фэн Гочжан (7.01.1859-12.12.1919) – китайский военный и политический деятель. Во главе императорских войск участвовал в подавлении революционных выступлений (1911). После образования Китайской Республики был назначен главой Военного совета при президенте Юань Шикае. Участник подавления Антиюаньшикайского восстания (1913). В 1914 г. произведен в фельдмаршалы.

Военный губернатор в провинции Цзянсу (1912–1916). Один из основателей чжилийской милитаристкой клики, которая получила свое название от столичной провинции, выходцами из которой были большинство ее членов. Из 24 дивизионных командиров 12 человек были родом из провинции Чжили. Территория, контролировавшаяся чжилийской группировкой, всегда включала в себя столичную провинцию Чжили, а также несколько провинций бассейна р. Янцзы. Организация чжилийской клики была очень похожа на китайский клан.

Не поддержал попытку Юань Шикая объявить себя императором. После смерти Юань Шикая занял пост вице-президента (1916), затем стал временным президентом Китайской Республики, до проведения выборов (июль 1917 – сентябрь 1918).

7 У Пэйфу (22.04.1878-4.12.1939) – военный правитель Центрального Китая, глава так называемой чжилийской клики северных милитаристов. Окончил первый курс офицерской школы в Баодине по специальности «разведка и картография».

В ходе Русско-японской войны по заданиям японцев вел разведку русской армии в Маньчжурии. Здесь был захвачен в плен и отправлен в Мукден. Спустя два месяца был признан виновным в шпионаже и приговорен к смертной казни. Но при перевозке из Мукдена в Харбин ему удалось бежать.

Служил верой и правдой Юань Шикаю. Выступил против подписания Китаем мирного договора, за аннулирование тайных японо-китайских соглашений и поддержал патриотические выступления студентов против антинациональной политики аньфуистского правительства.

Генерал-инспектор провинций Хубэй и Хунань (с 6.08.1921). Неординарным шагом генерала было его сотрудничество с китайскими коммунистами. Когда в мае 1922 г. разразилась первая Чжили-Фэнтяньская война, китайские коммунисты и рабочие активно помогали У Пэйфу в транспортировке войск, благодаря чему он одержал стремительную победу над Чжан Цзолинем. После победы У Пэйфу были восстановлены старая конституция и старый парламент с Ли Юаньхуном на посту президента. Обеспечил себе контроль во вновь сформированном правительстве. После войны сотрудничество с коммунистами было продолжено. Однако предоставленные коммунистам свободы были весьма ограничены и вылились в расстрел полицией бастующих рабочих и казни профсоюзных деятелей в ходе всеобщей забастовки, начавшейся 4.02.1923 г.

Дуцзюнь Хубэя и Шаньдуна (1923–1926). Потерпев поражение от НРА в ходе Северного похода в 1926 г., нашел убежище у своего бывшего подчиненного – сычуаньского милитариста Янь Сэня, перешедшего к этому времени на сторону национального правительства. Объявил об уходе с политической арены. Четыре года оставался в Сычуани, изучая буддийские каноны и конфуцианскую классику.

В 1930 г., когда Янь Сишань выступил против Чан Кайши в Бэйпине, У Пэйфу взял на себя миссию миротворца, но на самом деле безрезультатно пытался образовать «третью силу». Публично критиковал Чжан Сюэляна и нанкинское правительство за пассивность в организации отпора японскому агрессору. В январе 1938 г. ему был предложен пост советника во временном правительстве Китайской Республики на Севере Китая, который он отверг. В начале 1939 г. под нажимом японцев согласился стать «комиссаром умиротворения» на переговорах с Чунцином, куда переместилось правительство Чан Кайши после захвата Японией Нанкина и Уханя. Однако он выдвинул предварительное условие – вывод японских войск из Китая.

В середине ноября 1939 г. поранил десну во время еды, после чего у него развилось серьезное воспаление. Японский военный врач сделал ему операцию на дому, в результате которой он умер.

8 Цао Кунь (1862–1938) – дуцзюнь (военный и гражданский губернатор) провинции Чжили, второй по значимости после Фэн Гочжана лидер чжилийской милитаристской клики. После смерти Фэн Гочжана в 1919 г. формально оставался главой группировки, но вскоре ее фактически возглавил генерал У Пэйфу, которому Цао Кунь передал командование армией.

Президент Китайской Республики (1922, октябрь 1923–1924). Во второй раз был избран при известных обстоятельствах подкупа членов парламента. Предпринял бесплодную попытку поставить под контроль Пекина все вооруженные силы Китая и ликвидировать систему дуцзюната.

Навсегда покинул политическую арену Китая после того, как Чжан Цзолинь взял реванш и нанес поражение силам чжилийцев (1924).

9 Дуань Цижуй (6.03.1865, Хэфэй, провинция Аньхой – 2.11.1936, Шанхай) – китайский военачальник и политический деятель. Генерал, глава прояпонской аньхойской клики милитаристов. В 1885 г. поступил в военную академию в Тяньцзине, которую окончил в 1889 г. За проявленное рвение в учении получил почетное прозвище «тигр». После выпуска был отправлен в Люйшунь для наблюдения за строительством укреплений. В 1888–1891 гг. изучал военное дело в Германии. После возвращения в Китай (1891) преподавал в военной академии в Вэйхайвэе. В 1896 г. был назначен Юань Шикаем начальником артиллерии армии; стал ближайшим его помощником.

Юань Шикай, став президентом, назначил Дуань Цижуя главнокомандующим армией и военным министром (1912). Дуань не поддержал планов Юань Шикая по восстановлению монархии. Имея в своем распоряжении значительную военную силу, он, однако, не использовал ее против Юань Шикая, а предпочел уйти в отставку «по болезни». 8.05.1915 г. Юань восстановил парламент и назначил Дуаня премьером Государственного совета (кабинета министров) и главнокомандующим армией.

После смерти Юань Шикая был наиболее влиятельным генералом в бэйянской армии. Вокруг него сформировалась аньхойская милитаристкая клика, контролировавшая пекинское правительство в 1917–1920 гг.

Премьер-министр китайского правительства в Пекине (1916–1920 гг. с небольшими перерывами). Правительство Дуаня получало всемерную поддержку Японии, и практически вся его политика, как внутренняя, так и внешняя, была под контролем Японии. Подписал соглашение с Японией об участии Китая в интервенции против Советской России (1918).

После поражений армии аньхойской группировки от войск Чжан Цзолиня, У Пэйфу и др. (весна 1920) пытался застрелиться, но остался жив и вскоре удалился на территорию японской концессии в Тяньцзине и занялся изучением буддизма.

Временный правитель Китая (1924–1926). Не имея военной силы, был номинальным главой государства. Подал в отставку (апрель 1926) и снова отправился на отдых в посольский квартал Тяньцзиня.

Принял предложение нанкинского правительства переехать в Центральный Китай и поселился в Шанхае (начало 1933).

10 Янь Сишань (1883–1960). Учился сначала в военном училище в Тайюане (столице Шаньси), а затем – в Японии. В годы учебы стал членом организованного Сунь Ятсеном Китайского революционного объединенного союза и в период Синьхайской революции выступил со своей бригадой на стороне революционных войск. После этого (с 1912) получил пост военного губернатора Шаньси, а с сентября 1917 г. исполнял обязанности и гражданского губернатора провинции. Получил от центрального правительства в Пекине титул «образцового дуцзюня» (1918). В сентябре 1927 г. перешел на сторону Чан Кайши. Командующий 3-й армейской группой НРА, министр внутренних дел (1928–1929).

После разгрома северных милитаристов представлял одну из значительных сил оппозиции Чан Кайши, выступая против него в союзе с Фэн Юйсяном, Чжан Сюэляном и др. После неудачного выступления в 1930 г. вместе с Фэн Юйсяном ненадолго укрылся в Маньчжурии. Когда Япония захватила Маньчжурию, поддержал Чан Кайши в его политике несопротивления агрессору и вернулся в Шаньси в качестве председателя правительства провинции. В 1930 г. – заместитель главнокомандующего сухопутными, морскими и воздушными силами нанкинского правительства, командующий 3-м фронтом НРА (1930). Принял участие в первом походе Чан Кайши против сил КПК (конец 1930 – начало 1931), затем до начала 1932 г. находился в отставке.

Член ЦИК Гоминьдана с 1929 г. Командующий войсками НРА в провинции Шаньси (1932–1937).

С приближением победы коммунистов в гражданской войне 19461949 гг. ЦК КПК выступил с требованием о наказании главных преступников (43 руководящих деятеля Гоминьдана). Янь Сишань попал в этот список, В марте 1949 г. бежал из окруженного Тайюаня на самолете. Умер на Тайване.

11 Тан Цзияо (1883–1927) – военный губернатор провинции Юньнань (1916–1927). Родом из юньнаньского города Хуэйцзэ. В конце 1922 г. после преодоления множества трудностей в Юньнане открылся Восточный континентальный университет, на строительство и содержание которого Тан Цзияо вложил и собственные средства, за что он был избран почетным ректором. В 1920 г. выступил инициатором создания федерации югозападных провинций, в противовес провинции Гуандун (1920). В 1927 г. вышел в отставку.

12 Морель Николай Михайлович (3.11.1869, Санкт-Петербург – 5.12.1920, Одесса). Окончил Третью Санкт-Петербургскую классическую гимназию, Михайловское артиллерийское училище (1892), Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду (1905).

После выпуска из училища был назначен в Киевскую крепостную артиллерию, позже служил в 37-й артиллерийской бригаде. По окончании академии служил в 198-м пехотном резервном Александро-Невском полку (25.11.1905-02.08.1906 и 1.12.1906-29.01.1907), затем – старший адъютант штаба 9-й сибирской стрелковой дивизии (10.01.1907-23.12.1910), помощник делопроизводителя Главного управления Генерального штаба (23.12.1910-5.04.1913), помощник военного агента в Японии (5.04.191310.07.1916), военный агент в Китае (1917). Генерального штаба полковник (6.12.1914). Участник Белого движения на юге России. Генерал-майор. Взят в плен красными в конце октября 1920 г. Расстрелян в Одессе (по другим данным – в Херсоне). Награжден орденами Св. Станислава III степени (1901); Св. Анны III степени (1909; 21.03.1910).

13 Блонский Василий Васильевич (3.05.1875 – после 1945) – офицер-востоковед; знаток японского языка. Окончил Владимирский киевский кадетский корпус, Александровское военное училище, Восточный институт по китайскому и японскому отделению. Проходил службу в 11-м ВосточноСибирском полку во Владивостоке. Участник подавления «Боксерского» восстания в Китае, Русско-японской войны 1904–1905 гг. Помощник военного агента в Китае (16.11.1910-1.08.1916). Полковник (с 6.05.1915). Автор статей о русской эмиграции в Китае.

14 Кременецкий Константин Александрович (6.12.1868-?). Окончил классическую гимназию, военно-училищные курсы при Московском юнкерском училище (1891).

Выпущен офицером во 2-й пеший батальон Забайкальского казачьего войска. Участник похода в Китай 1900–1901 гг., командир сотни 3-го Забайкальского казачьего дивизиона (1900–1902). В 1902 г. командирован штатным слушателем в Восточный институт в г. Владивостоке. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Командирован в Читу в распоряжение штаба войск Забайкальской области (2.02–12.05.1904). Командирован в распоряжение военного комиссара Мукденской провинции (12.05.1904), исполнял должности секретаря военного комиссара (15.05-1.12.1904), начальника отделения комиссариата (1.12.1904-5.07.1905), помощника военного комиссара 1-й армии в г. Таолу (5.07–20.10.1905), начальника отделения комиссариата (20.10–20.11.1905).

После расформирования комиссариата откомандирован для продолжения курса Восточного института (20.11.1905), который окончил в 1908 г. по китайско-монгольскому отделению по первому разряду. За представленное письменное сочинение «Исторический очерк завоевания Тибета» решением конференции Восточного института награжден золотой медалью. Командирован в распоряжение генерал-квартирмейстера штаба Приамурского военного округа (1.06.1908), назначен в распоряжение военного агента в Китае (18.10.1908-21.08.1913). Переводчик при штабе Приамурского военного округа (21.08.1913-27.05.1917). Подполковник армейской кавалерии (с 5.10.1913). Помощник военного агента в Шанхае (27.05.1917–1918).

15 Афанасьев Сергей Иванович (? – 27.12.1934, ст. Имяньпо, Китай). Генерал-майор. Сотрудник военной разведки под «прикрытием» консульства в Цицикаре с 1910 г. Директор русской гимназии в Имяньпо. Член Дальневосточного союза военных, который являлся филиалом Русского общевоинского союза (РОВС), существовавшего на Западе. Похоронен на местном кладбище.

16 Ли Юаньхун (1864, провинция Хубэй -1928). Окончил военноморское училище в Тяньцзине, принимал участие в Японо-китайской войне 1894–1895 гг. Командуя дивизией императорских войск в провинции Хубэй, принял предложенное ему восставшими солдатами командование революционными силами (1911). Избран вице-президентом Китайской Республики (февраль 1912).

После смерти президента Юань Шикая стал президентом Китайской Республики (июнь 1916). В 1917 г. вышел в отставку и уехал в Тяньцзинь. В июне 1922 г. вновь вернулся на пост президента. Изгнан войсками генерала Фэн Юйсяна, занявшими Пекин в июне 1923 г. После этого активной роли в политике не играл.

17 Чан Кайши (Цзян Цзеши, Цзян Чжунчжэн) (31.10.1887, местечко Сикоу, провинция Чжэцзян – 5.04.1975, Тайвань) – военный и политический деятель Китая. Его отцу принадлежала соляная лавка. Получил традиционное конфуцианское образование. В первый раз женился в 15 лет, невеста была на пять лет старше жениха. Брак никоим образом не помешал ему учиться и делать карьеру. В 1906 г. выдержал конкурс и поступил на краткосрочные курсы подготовки офицеров при военной академии в Баодине, недалеко от Пекина. Большинство преподавателей были японскими офицерами. Зимой 1907 г. направлен в составе группы китайских курсантов в Японию на учебу в пехотном училище Синбу.

По рекомендации своего шанхайского знакомого Чэнь Цимэя, одного из активных сторонников Сунь Ятсена в 1908 г. вступил в организацию, созданную последним, – Китайский революционный объединенный союз.

После завершения трехлетнего курса обучения выпущен из японского пехотного училища и направлен на стажировку в качестве кадета в артиллерийский полк японской армии (1909).

Впервые увидел доктора Сунь Ятсена и с энтузиазмом воспринял его размышления о проблемах Китая и о неизбежности революции (1910). После начала антимонархической революции 1911 г. активно помогал Чэнь Цимэю, который возглавил революционное правительство провинции Цзянсу в борьбе против маньчжурской династии. Участвовал в неудачной попытке Чэнь Цимэя свергнуть власть Юань Шикая в Шанхае (1913). Последующие аналогичные попытки также потерпели неудачу (июль 1915, апрель 1916). По рекомендации Чэнь Цимэя в 1914 г. получил возможность познакомиться с доктором Сунь Ятсеном. Благодаря своему положению в Шанхае Чэнь Цимэй способствовал установлению связей Чан Кайши с представителями национального бизнеса и руководителями тайных обществ. По протекции Чэнь Цимэя Чан Кайши устроился работать маклером на шанхайской бирже.

В 1917 г. назначен консультантом по военным вопросам Ставки генералиссимуса Сунь Ятсена. Началось тесное сотрудничество с Сунь Ятсеном, который вызвал Чан Кайши в Кантон, где находился тогда центр революционных сил под руководством Сунь Ятсена, и назначил его начальником оперативного управления (1918). Однако уже в мае 1918 г. в связи с установлением директории и отстранением Сунь Ятсена от власти Чан Кайши вернулся к работе на шанхайской бирже. По просьбе Чан Кайши доктор Сунь написал ему на память девиз: «Оставаться спокойным и невозмутимым; хранить чувства почтения, благоговения и уважения; сохранять беспристрастность и независимость; быть последовательным и отличаться постоянством» (1919).

Позднее уклонился от данного ему Сунь Ятсеном поручения выехать в Кантон для сотрудничества с Чэнь Цзюнмином, объявившим о восстановлении власти республиканского правительства Юга (октябрь 1920). Лишь через полгода, в апреле 1921 г., после избрания Сунь Ятсена президентом Китайской Республики, наконец прибыл в штаб Чэнь Цзюнмина, но с самого начала не сработался с ним. После переворота, совершенного Чэнь Цзюнмином, вместе с Сунь Ятсеном и его женой Сун Цинлин покинул Кантон и уехал в Шанхай (лето 1922). Назначен начальником штаба войск правительства Южного Китая в Кантоне, которое возглавил Сунь Ятсен (начало 1923).

Глава делегации Гоминьдана в СССР (1923). Начальник военной школы Хуанпу (с 1924), командующий 1-м корпусом НРА (с 1925). Председатель Постоянного комитета, заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана, главнокомандующий НРА, член Военного совета национального правительства (с 1926). Август 1927 – январь 1928 г. – в отставке. Председатель Военного совета, главнокомандующий сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами Китайской Республики (с 1928). Председатель национального правительства (1928–1931), председатель Исполнительного юаня (1930–1931, 1935–1938). Председатель, начальник Генерального штаба Военного совета национального правительства (с 1932). Заместитель председателя (1935–1937), председатель ЦИК Гоминьдана (1937–1938).

Летом 1937 г. вынужден был пойти на прекращение гражданской войны и создание вместе с коммунистами единого национального фронта для борьбы с японскими захватчиками.

После капитуляции Японии в 1945 г. отверг предложение КПК о создании коалиционного правительства и в июне 1946 г. развязал новую гражданскую войну. Потерпев поражение от народно-освободительной армии, вместе с остатками своих войск бежал на Тайвань (конец 1949), где при военной, политической и материальной поддержке США создал марионеточное государство «Китайская Республика» и стал ее президентом.

18 Карахан Лев Михайлович (наст. фамилия Караханян, псевд. «Михайлов», «Шах») (20.01.1889, Тифлис – 20.09.1937, Москва) – советский государственный деятель, дипломат. Армянин. Сын присяжного поверенного. Член РСДРП с 1904 г., примыкал к меньшевикам. Окончил реальное училище.

В 1905 г. переехал в Харбин, где впервые был арестован за партийную деятельность. Основные средства заработка в тот период – репетиторство и репортерство.

В 1910–1915 г. учился на юридическом факультете Петербургского университета. Участвовал в профсоюзном движении (с 1912 г.). В 1915 г. арестован и сослан в Томск. Сдал экстерном экзамен за курс Томского университета (1916).

Освобожден из ссылки после Февральской революцией. В апреле 1917 г. возвратился в Петроград. Был избран членом ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов 1-го созыва (июнь 1917). На 6-м съезде РСДРП(б) вместе с группой «межрайонцев» был принят в члены большевистской партии (август 1917). Член президиума и секретарь Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов (август 1917). В дни Октябрьской революции – член Петроградского ВРК.

Секретарь советской делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске (ноябрь 1917 – начало 1918). Заместитель народного комиссара по иностранным делам (март 1918–1920). Представитель РКП(б) в бюро Исполкома Коммунистического интернационала (1919).

Полпред в Польше (с 1921).

Глава миссии РСФСР (1923–1924), полпред (1924–1926) СССР в Китае. В апреле 1925 г. был выбран старшиной дипломатического корпуса в Пекине.

Заместитель наркома иностранных дел (1927–1934). Женат на артистке балета Марине Семеновой. Член ЦИК СССР.

Посол в Турции (до 3.05.1937). Отозван в Москву и арестован. Военной коллегией Верховного суда приговорен 20.09.1937 г. к смертной казни. Расстрелян в тот же день. Тело кремировано в Донском монастыре. Реабилитирован посмертно (1956).

19 Попов Михаил Георгиевич (1884, Астрахань – 17.08.1930, Москва). Русский, дворянин, беспартийный. Окончил Астраханское реальное училище (1901), Алексеевское военное училище (1903), Восточный институт во Владивостоке (1912). Выпущен младшим офицером 1-й роты 13-го Восточно-Сибирского полка. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Попал в японский плен (декабрь 1904). Впоследствии Попов напишет: «Пребывание в плену в Японии толкнуло меня на изучение восточных языков». В Восточном институте изучал японский и китайский языки; проходил практику в Японии и дважды в Китае (1906–1912).

По окончании института произведен в чин штабс-капитана и возвращен в свой полк.

Участник Первой мировой войны в составе 13-го Сибирского полка (который был переименован в Восточно-Сибирский полк), начальник команды конных разведчиков, командир роты (с сентября 1915). Дважды тяжело ранен, в том числе в голову. За личную храбрость, проявленную в боях в Польше, удостоен Золотого Георгиевского оружия. Командир 13-го Сибирского полка, полковник (1916). В декабре 1917 г. на общем собрании полка был переизбран на своей должности.

В марте 1918 г. демобилизован и получил назначение в Наркоминдел, в Восточный отдел.

Направлен в Шанхай консулом «в качестве частного лица» (конец 1918). Пробыв в Китае два месяца, вернулся во Владивосток, где был причислен к большевикам и арестован правительством Автономной Сибири генерала Иванова-Ринова. Освобожден из-под ареста (март 1919); работал переводчиком в одной из американских фирм. Командирован Приморской областной земской управой в Шанхай (весна 1920), где встречался с Сунь Ятсеном. По возвращении из Китая был назначен товарищем управляющего (заместителя министра) по внутренним делам. Заведующий китайского отдела МИД ДВР (июнь – июль 1921).

Зачислен на восточный факультет Военной академии преподавателем японского языка и экономики Японии (1921), преподаватель китайского языка в Институте востоковедения.

Арестован органами ОГПУ 23.12.1929 г. В обвинительном заключении от 10.08.1930 г. утверждалось, что им велась подготовительная работа в расчете, «…с одной стороны, на совершение индивидуальных террористических актов над тт. Сталиным, Бухариным, а в свое время над т. Дзержинским и др., а с другой – на совершение такого террористического акта, который повлек бы за собой уничтожение почти всего советского правительства, вождей и руководителей ВКП(б)…» М. Г. Попов, указывалось далее, был связан в течение ряда лет (с 1905 г.) с японскими спецслужбами на почве шпионажа в пользу Японии. Приговорен к высшей мере наказания – расстрелу 13.08.1930 г., расстрелян 17.08.1930 г. Реабилитирован 16.01.1989 г.

20 Юрин Игнатий Леонович (наст. фамилия Гинтовт-Дзевалтовский Игнатий Людвигович-Маринович, Gintowt-Dziewaltowski Ignacy) (1888, Плишки Виленской губ. – декабрь 1925) – польский революционер, участник Октябрьской революции. Поляк. Учился в Львовском политехническом институте и Петербургском психоневрологическом институте, но учебы не закончил.

С 1908 г. – член Польской партии социалистов, в апреле 1917 г. вступил в РСДРП(б), занимался революционной агитацией в войсках.

Участник Первой мировой войны. Апрель – август 1915 г. – курсант Павловского военного училища. Штабс-капитана гвардейского гренадерского полка, командовал ротой. После Октябрьской революции перешел на службу в РККА.

Октябрь 1917 г. – член Петроградского ВРК. С 26.10(8.11) 1917 г. – комиссар Зимнего дворца. C 27.10(9.11) 1917 г. – заместитель командующего войсками Петроградского военного округа. 1918 г. – главный комиссар Управления военно-учебных заведений Всероссийского Главного штаба. С октября 1918 г. – комиссар Всероглавштаба. Июнь – август 1919 г. – заместитель народного комиссара по военным и морским делам Украинской ССР. Август – октябрь 1919 г. – народный комиссар по военным и морским делам Украинской ССР Октябрь 1919 – март 1920 г. – помощник командующего Восточным фронтом, член Реввоенсовета 5-й армии.

1920 г. – член Дальбюро ЦК РКП(б), военный министр Дальневосточной Республики, министр иностранных дел Дальневосточной республики. В этот период использовал псевдоним «Игнатий Юрин».

Август 1920 – май 1921 г. – дипломатический представитель ДВР в Китае. По согласованию с НКИД РСФСР в июне 1920 г. в Китай была послана из столицы ДВР Верхнеудинска (Улан-Удэ) дипломатическая миссия во главе с Юриным (Дзевалтовским). Юрин предложил установить консульские отношения между Китаем и ДВР, заключить торговый договор и решить проблему КВЖД. Однако миссия в Пекине была принята только в качестве торговой делегации.

С января 1922 г. – уполномоченный народного комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции РСФСР на Юго-Востоке. Апрель 1922 – март 1923 г. – член Экономического совета Юго-Востока РСФСР. Март 1923 – май 1924 г. – заместитель председателя правления Российского общества добровольного воздушного флота. 1924 г. – представитель Исполнительного комитета Коминтерна при Болгарской коммунистической партии.

Март – ноябрь 1925 г. – резидент Разведывательного управления Штаба РККА в Прибалтике.

В ноябре 1925 г. бежал в Польшу. Был советником маршала Пилсудского. Предположительно отравлен советскими агентами.

21 Виленский-Сибиряков Владимир Дмитриевич (наст. фамилия Виленский) (8.07.1888, Томск – 2.07.1942, Соловки). Русский. После окончания Томского ремесленного училища работал литейщиком на металлургических заводах Сибири. Профессиональный революционер. Арестован на ст. Иланская по делу о революционной пропаганде среди железнодорожников и осужден на четыре года каторжных работ (1908). По окончании срока каторги сослан на поселение в Якутскую область, где находился до Февральской революции 1917 г. Назначен Временным правительством комиссаром в Вилюйском крае. Позднее был избран председателем Якутского совета рабочих и солдатских депутатов.

После Октябрьской революции редактирует «Известия Иркутского революционного комитета», избирается в ЦИК Советов Сибири. После разгрома чехословаками советской власти в Сибири переходит на нелегальное положение. Перейдя фронт в апреле 1919 г., прибывает в Москву с докладом о положении дел в Сибири. Назначенный в Комиссию по сибирским делам при СНК, Виленский совершает обратный путь вместе с Красной армией. С занятием Иркутска Виленский командируется в качестве первого полномочного представителя на Дальний Восток, где он ведет переговоры с японцами в Дайрене. В Москву Виленский возвращается через Китай и Монголию. На VIII съезде Советов (декабрь 1920) избирается во ВЦИК от Сибири и получает назначение на должность политического комиссара Академии Генерального штаба, где он принимает деятельное участие в подготовке плана реформирования академии.

Член дипломатической миссии РСФСР в Китае (1922). С конца 1922 г. в Москве. Состоял секретарем редакции «Известий»; был одним из организаторов Общества политкаторжан и редактором «Каторги и ссылки»; был также одним из инициаторов образования Общества изучения Урала, Сибири и Дальнего Востока и редактором журнала «Северная Азия».

В период 1926–1927 гг. стоял на платформе Троцкого и вел активную фракционную борьбу, за что был исключен в ноябре 1927 г. из ВКП(б), выслан в Пермь на три года. В 1929 г. сделал заявление об отходе от оппозиции и в 1930 г. снова принят в ряды партии. В 1936 г. вновь исключен из членов ВКП(б), на сей раз окончательно. В последние годы занимался главным образом журналистикой, был редактором газеты «Известия ЦИК СССР» и историко-революционного журнала «Каторга и ссылка».

Вновь арестован 22.06.1936 г., приговорен к восьми годам тюрьмы с дальнейшим поражением в правах на 5 лет. Забрали и жену, Марию Митрофановну, и дочерей – Марию и Лидию. До освобождения не дожил. Умер от истощения и болезней в той же тюрьме, где сидел в царское время. Реабилитирован в 1957 г.

Виленскому-Сибирякову принадлежит ряд работ, посвященных изучению политики и экономики Дальнего Востока: «За Великой Китайской стеной», «Япония», «Китай», «Монголия», «Советская Россия у берегов Тихого океана», «Манчжурская проблема», «Японский империализм», «Сунь Ятсен – отец китайской революции», «Гоминдан» и др. В 1931 г. вышла его книга «Царство Колчака. Сибирская быль» – художественное произведение, основанное на фактах. Редактировал перевод основных сочинений Сунь Ятсена «Капиталистическое развитие Китая», «Записки китайского революционера».

22 Войтинский Григорий Наумович (наст. фамилия Зархин; псевд. «Григорьев», «Григорий», «Тарасов») (5(17).04.1893, Невель Витебской губ. – 11.06.1953, Москва) – советский политический деятель, ученый-китаевед. Еврей, сын мелкого служащего, приказчика лесного двора. Окончив в 1907 г. четырехклассное городское училище; три года работал наборщиком в типографии в Витебске, затем еще три года счетоводом в Стругах-Белых. Эмигрировал в Америку (1913), жил в США и Канаде; был студентом, рабочим. Вернулся в Россию (1918). Вступил в РКП(б) и начал работать в Красноярском совете рабочих депутатов, участвовал в Гражданской войне на Дальнем Востоке. Во Владивостоке приговорен белогвардейцами к пожизненной ссылке на Сахалин (1919), где принимал участие в установлении советской власти – товарищ председателя ревкома в Александровске (1920).

Представитель Иностранного отдела Дальбюро ЦК РКП(б), секции восточных народов Сиббюро ЦК РКП(б) в Китае, член Президиума Дальневосточного секретариата Коминтерна (1920–1921), заведующий Дальневосточным бюро Восточного отдела ИККИ (1922–1923), председатель Дальневосточного бюро Восточного отдела ИККИ (1923).

Представитель ИККИ в Китае (1924–1927, с перерывами). Председатель Дальбюро в Шанхае (1926–1927). Член Восточного лендерсекретариата ИККИ (1927).

Заместитель председателя плодоовощного центра Всероссийской сельскохозяйственной кооперации (1927–1929). Секретарь Тихоокеанского секретариата Профинтерна (1932–1934). С 1934 г. на научнопедагогической работе.

23 Чэнь Дусю (наст. имя Чэнь Цяньшэн, псевд. «Старик») (8.10.1879, Хуайнин (ныне Аньцин), провинция Аньхой – 27.05.1942, Чианчинь, провинция Сычуань) – китайский политик, основатель и первый генеральный секретарь Коммунистической партии Китая. В 1898 г. поступил в академию Циши (в настоящее время Чжэцзянский университет) в Ханчжоу. В 1900 г. переехал в Шанхай, а в 1901 г. отправился продолжать образование в Японию.

Лидер движения за новую культуру в Китае (1915). В 1915 г. начал издавать в Шанхае ежемесячный журнал «Циннянь» («Юность»), позднее переименованный в «Синь циннянь» («Новая молодежь»), выходивший до 1926 г. В 1917 г. занял пост заведующего отделением гуманитарных наук в Пекинском университете, где также преподавал литературу. Один из лидеров «Движения 4 мая» (1919).

Летом 1920 г. основал марксистскую организацию. В 1921 г. на I съезде, на котором была основана Коммунистическая партия Китая, был избран секретарем Центрального бюро. Организационную помощь ему оказывал заведующий дальневосточным сектором Восточного отдела Исполкома Коминтерна Григорий Войтинский. 1922–1925 гг. – председатель ЦИК КПК, 1925–1927 гг. – генеральный секретрь ЦИК (ЦК) КПК. 1924–1928 гг. – член ИККИ.

После разрыва в 1927 г. всех отношений между КПК и Гоминьданом и начала преследования коммунистов в неудачах коммунистов обвинили Чэнь Дусю. В 1927 г. он был вынужден уйти с поста руководителя партии. В 1929 г. исключен из КПК за «троцкистскую деятельность». В дальнейшем – лидер китайских троцкистов.

В 1932 г. арестован гоминьдановской полицией. Освобожден по амнистии в 1937 г. после начала Японо-китайской войны. Уехал в небольшой городок Чианчинь в провинции Сычуань, где изучал философию и древнекитайскую филологию.

24 Полевой Сергей Александрович (2.09.1886, Пирятин, Украина – 16.09.1971, Майами, штат Флорида, США) – российский востоковед. В 1899 г., после смерти родителей, переехал к родственникам в Польшу, откуда перебрался в Москву, где окончил гимназию одним из лучших учеников. В возрасте старше 20 лет поступил в Институт восточных языков во Владивостоке, где изучал китайский язык и литературу, историю Китая, его религию и обычаи; маньчжурский, монгольский, а также английский языки; посещал курсы японского и корейского языков. С 1913 г. продолжил учебу в Петербургском университете. В 1915 г. получил степень магистра и был призван в армию на должность главного цензора.

В июле 1917 г. Полевой представил в Гл авноеуправление Генерального штаба (ГУГШ) проект организации «сети военно-политической агентуры в Китае и Японии». Располагая широкими связями в различных кругах, он брался «насадить» агентов-резидентов в «важнейших городах» этих стран. Полевой был принят на службу в русскую военную разведку в качестве «военно-политического агента» и получил псевдоним «Дальневосточник». Совместно с ним в ГУГШ были разработаны принципы организации агентурной сети, которые сводились к следующему: «Сотрудники военно-политического агента вербуются только им самим. Они могут быть разделены на три категории: 1) Резиденты-осведомители (лица, занимающие высокое положение в разведываемой стране, пользующиеся обширными связями, как среди иностранцев, так и среди туземцев). 2) Разъездные агенты (ближайшие сотрудники военно-политического агента, проверяющие туземных агентов на местах и исполняющие различные поручения военно-политического агента). Вербоваться они должны только из русских людей. 3) Туземные агенты, находящиеся в различных пунктах, служащие в различных учреждениях – иностранных и туземных». В августе 1917 г. Полевой выехал в Китай, однако организовать агентурную работу не успел.

После Октябрьской революции в России Полевой остался в Китае, где получил должность преподавателя русского языка и литературы в Нанкинском университете. Вскоре его пригласили в Пекинский университет. Профессор Полевой принял активное участие в демонстрации протеста 4 мая 1919 г., вызванной отказом стран Антанты рассматривать на Парижской мирной конференции вопрос о предоставлении суверенитета Китаю. Выступая в этот день на митинге, он призвал китайский народ к сплочению и национальной независимости. Работа на факультете стала невыносимой: денег не платили, курс Полевого под любым предлогом пытались отменить. Полевые вынуждены были давать уроки русского языка и литературы на дому. Помимо этого, Сергей Александрович становится представителем московской компании «Международная книга». Дальнейшие события в Китае едва не стали трагическими для семьи Полевых. В начале декабря 1937 г. в Пекин ворвались японские войска. Университет был закрыт. 17 декабря арестовали сначала Сергея Александровича, а затем и жену, Веру Степановну. Полевого освободили спустя 17 месяцев, в 1939 г. В этом же году семья Полевых выехала в США.

В Кембридже (Массачусетс) Полевой подписал контракт о преподавании на факультете восточных языков Гарвардского университета и начал работу над составлением «Большого китайско-английского словаря». В 1956 г. С. А. Полевой вышел на пенсию и уехал с женой в Майами (Флорида). Скончался Сергей Александрович 16 сентября 1971 г. в возрасте 85 лет. Тело его кремировали. В апреле 1988 г. писатель из Владивостока Лев Князев, друг семьи Полевых, развеял прах С. А. Полевого на родине, в Украине.

25 Иванов Алексей Алексеевич (псевд. «А. Ивин») (1885–1942) – китаевед-историк, экономист, филолог Первый советский доктор наук по истории Китая. В молодости принимал участие в революционной деятельности, был арестован, затем уехал в Париж, где учился в Школе живых восточных языков. Свободно владел французским и китайским языками. В 1917 г вернулся в Россию. С 1917 г. – переводчик дипломатической миссии Временного правительства в Китае. После Октябрьской революции перешел на сторону советской власти, в связи с чем был уволен с дипломатической службы.

В 1918–1921 гг. фактически являлся редактором ежедневной французской социалистической газеты «Journal de Pekin», выходившей в Пекине. Одновременно являлся профессором Пекинского университета (1917–1927). Корреспондент газеты «Правда» в Китае (1927–1930). В дальнейшем – на исследовательской и педагогической работе. Репрессирован. Арестован в Москве 13.01.1935 г. по обвинению в «систематической антисоветской агитации и распускании клеветнических слухов о руководстве ВКП(б)».

26 Чэнь Цзюнмин (13.01.1878-22.09.1933) – юрист, попутчик Сунь Ятсена. В 1906–1908 гг. учился в Кантонской академии права и политологии (диплом с отличием). В 22 года получил ученую степень сюцай. Один из вдохновителей анархистских террористических группировок времен революции 1910–1911 гг.

Военный губернатор провинции Гуандун, главнокомандующий войсками гуандунской провинции (1920). Военный министр, министр внутренних дел правительства Сунь Ятсена (1921–1922). Был приверженцем федеральных взглядов и противником централистской модели, насаждаемой сверху насильственно. Вследствие разногласий на этой почве поднял мятеж против Сунь Ятсена, изгнав его из Гуандуна (июнь 1922).

Принципиальный противник идеи Северного похода. Вытеснен из Кантона (1923), разбит войсками кантонского правительства в ходе двух Восточных походов (1925).

27 Маринг Генрик (наст. фамилия Хенк Снейвлит, Hendricus Josephus Franciscus Marie Sneevliet, псевд. «Маринг», «Марлинг», «Маренг», «доктор Саймон», «мистер Филип», «Брауэр», «Андерсен» и др.) (13.05.1883, Роттердам – 13.04.1942) – основатель голландской и индонезийской коммунистических партий, один из основателей Коммунистической партии Китая.

После завершения учебы в 1900 г. начал работать на голландских железных дорогах и вступил в Социал-демократическую рабочую партию (СДРП, Sociaal Democratische Arbeiders Partij) и профсоюз железнодорожников. В профсоюзе придерживался радикальных позиций.

С 1913 по 1918 г. жил в Голландской Ист-Индии. В 1914 г. стал одним из основателей Индийской социал-демократической ассоциации (Indische Sociaal-Democratische Vereeniging), в которой состояли как голландцы, так и индонезийцы. Работал в железнодорожном профсоюзе, который впоследствии стал основой индонезийского коммунистического движения.

После революции 1917 г. в России влияние Снейвлита на индонезийских рабочих, и особенно на голландских солдат и матросов, стало пугать власти. 5.12.1918 г. был выслан из голландской Индии в Нидерланды. В том же году участвовал в работе II конгресса Коминтерна в Москве и Петрограде как представитель Коммунистической партии Индонезии, в которую была преобразована ISDV. После этого был послан Коминтерном в Китай, чтобы помочь организовать Коммунистическую партию Китая.

3.06.1921 г. прибыл в Шанхай. Стал одним из организаторов первого съезда Коммунистической партии Китая.

В декабре 1921 г. посетил Сунь Ятсена на юге Китая. Затем вернулся в Пекин и передал советскому представителю Александру Пайкесу два послания для отправки в Москву: одно – в Исполком Коминтерна о союзе между КПК и Гоминьданом, другое – в Наркомат иностранных дел, предлагавшее назначить советского представителя в Южный Китай. Постоянным представителем СССР на юге Китая был назначен Михаил Бородин.

В 1922 г. организовывал союз между КПК и Гоминьданом.

В апреле 1922 г. отплыл из Шанхая и через Сингапур, Марсель, Амстердам и Таллин прибыл в июле 1922 г. в Москву. Здесь представил Исполкому Коминтерна подробный доклад о ситуации в Китае. После этого вернулся в Китай и 25 августа 1922 г. встретился в Шанхае с Сунь Ятсеном. После этого китайские коммунисты начали массово вступать в Гоминьдан, оставаясь в то же время членами КПК. Зимой 1922–1923 гг. снова прибыл в Москву и обсудил с руководством Коминтерна китайские вопросы.

В 1927 г., после ухудшения отношений с руководством компартии Голландии вышел из коммунистической партии и основал свою собственную, Революционную социалистическую партию (РСП, Revolutionair Socialistische Partij), которая после слияния с Независимой социалистической партией (НСП) была преобразована в Революционную социалистическую рабочую партию (РСРП, Revolutionair Socialistische Arbeiders Partij). Эта партия в 1934 г. подписала Декларацию четырех вместе с Международной коммунистической лигой, возглавляемой Львом Троцким, НСП и Социалистической рабочей партией Германии. Однако вскоре РСРП порвала с троцкистами.

В 1933 г. был избран в нижнюю палату Генеральных штатов.

После оккупации Голландии немецкими войсками во время Второй мировой войны организовал ячейку Сопротивления. Два года скрывался от нацистов в подполье, но был пойман и казнен 12.04.1942 г.

28 Вашингтонская конференция проходила с 12 ноября 1921 по 6 февраля 1922 г. В ее работе приняли участие девять держав: США, Великобритания, Франция, Италия, Бельгия, Голландия, Португалия, Япония и Китай. Странами – участницами конференции были подписаны: «Договор четырех держав», «Договор пяти держав» и «Договор девяти держав о принципе «открытых дверей» в Китае, закреплявший иностранное присутствие в стране. Подписавшие его державы обязывались: «уважать суверенитет, независимость и территориальную и административную неприкосновенность Китая»; «предоставлять Китаю полнейшую и ничем не стесненную возможность развиваться и поддерживать у себя жизнеспособное и прочное правительство»; «использовать свое влияние в целях действительного установления и поддержания принципа равных возможностей для торговли всех наций на территории Китая»; воздерживаться от использования существовавшей «…ныне в Китае обстановки в целях получения специальных прав и преимуществ, могущих нанести ущерб правам подданных или граждан дружественных государств, или от поддержания деятельности, враждебной безопасности этих государств». В целом принятые в Вашингтоне решения закрепили итоги Первой мировой войны на Тихом океане и в Азии. Соединенные Штаты сумели добиться больших, по сравнению с другими участниками, преимуществ: равенства флотов с Великобританией, аннулирования англо-японского договора 1902 г. об англо-японском военно-политическом союзе и отказа Японии от «исключительного» положения в Китае.

29 Зиновьев Григорий Евсеевич (наст. фамилия Радомысльский Овсей-Герш Аронович) (8.09.1883, Елисаветград Херсонской губ., ныне г. Кировоград, Украина – 25.10.1936, Москва) – советский политический и государственный деятель, революционер. Еврей, из семьи владельца молочной фермы. Получил домашнее образование. Член РСДРП с 1901 г., после ее раскола примкнул к большевикам (1903), сотрудничал в партийном еженедельнике «Вперед!».

В 1907 г. избран в ЦК РСДРП.

В 1908–1917 гг в эмиграции, член заграничного бюро РСДРП. Становится близким помощником В. И. Ленина.

После Февральской революции 1917 г. возвратился в Россию из Швейцарии через Германию и Швецию в знаменитом «опломбированном» вагоне (3.04.1917). Накануне Октябрьской революции 1917 г. выступил (вместе с Каменевым) против вооруженного восстания в целях свержения Временного правительства; свою точку зрения довел до ряда большевистских организаций на местах.

Председатель Петроградского (Ленинградского) совета (1917–1926). Член РВС 7-й армии (14.07–26.11.1919), возглавлял комитет обороны Петрограда (июль 1919). Кандидат в члены Политбюро (1919–1921), член Политбюро (1921–1926) ЦК РКП(б). Член ЦК РСДРП – РСДРП(б) – РКП(б) (1907–1927).

Председатель Исполкома Коминтерна (1919–1926). Вместе с И. В. Сталиным и Л. Б. Каменевым выступал против Л. Д. Троцкого, добиваясь его политической дискредитации (1923–1924). Вместе с Каменевым выступал против Сталина, который начинал их отстранять от принятия решений. Пытался защищать себя и ленинградскую партийную организацию от обвинений в стремлении ликвидировать нэп, в неверии в возможность окончательно построить социализм в одной стране и др. Пытался доказать, что истинным «ликвидатором» и «пораженцем» является Бухарин. Предупреждал об опасности недооценки экономической и политической роли кулаков и опасности утверждений, что нэп – это социализм. Его выступления квалифицировались как «новая оппозиция».

Выступил вместе с Троцким против Сталина, сформировав на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) «объединенную оппозицию» (1926). На том же пленуме выведен из Политбюро. Отстранен от руководства Коминтерном (октябрь 1926). Исключен из ЦК (октябрь 1927). После проведения альтернативных демонстраций в Москве и Ленинграде (7.11.1927) исключен из партии. Восстановлен в партии после признания своих «ошибок» (1928). Ректор Казанского университета (с 1928).

Вновь исключен из партии и отправлен в сслыку в Кустанай за то, что, зная о существовании «контрреволюционной группы» М. Н. Рютина и получая от нее документы, не сообщил об этом руководству (октябрь 1932). Восстановлен в ВКП(б) после покаяния (1933). Работал в Центросоюзе (1933–1934). Член редколлегии журнала «Большевик» (до 1934).

Очередной раз исключен из партии и арестован (16.08.1934) по подозрению в причастности к убийству С. М. Кирова. Осужден 16.01.1935 г. к 10 годам тюремного заключения. После повторного следствия обвинен по делу об «антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре», приговорен к расстрелу (24.08.1936). Реабилитирован посмертно 13.06.1988 г.

30 Петров Федор (Раскольников Федор Федорович, наст. фамилия Ильин) (28.01.(9.02). 1892, Петербург, – 12.09.1939, Ницца, Франция) – советский военный и государственный деятель, писатель и журналист, дипломат. Русский. Из семьи священника. По окончании реального училища (1908) студент Петербургского политехнического института.

Член РСДРП с 1910 г., большевик. Сотрудник газеты «Звезда», секретарь редакции «Правды» (1911–1912). В 1914 г. призван на флот, учился в Отдельных гардемаринских классах (окончил в 1917 г., 25 марта произведен в мичманы). Участник Февральской и Октябрьской революций 1917 г. Заместитель наркома по морским делам, член РВС Восточного фронта, член РВСР (1918–1919). Командующий Волжско-Каспийской военной флотилией (1919–1920), командующий Балтийским флотом (1920–1921).

Полпред РСФСР в Афганистане (1921–1923).

Член Оргбюро, заведующий Восточным отделом ИККИ, член редколлегии журнала «Коммунистический интернационал» (1924–1926). Воглавлял Постоянную комиссию по работе в армии при Орготделе (конец 1922). Руководитель Постоянной военной (антивоенной или военно-конспиративной) комиссии при Орготделе (с 1924). Ответственный секретарь Ближневосточного секретариата (1926), руководитель Восточного лендерсекретариата (1927). Был ответственным редактором журналов «Молодая гвардия», «Красная новь» и издательства «Московский рабочий».

Полпред СССР в Эстонии, Дании, Болгарии (1930–1938). Отозван с зарубежной работы (1938). Ввиду угрозы ареста остался за рубежом. Выступал с обвинением И. В. Сталина в массовых политических репрессиях. Заочно исключен из партии, объявлен «врагом народа», лишен советского гражданства. Скончался при невыясненных обстоятельствах. Реабилитирован 10.07.1963 г.

31 Мицкевич-Капсукас Викентий Семенович (наст. фамилия Мицкявичюс-Капсукас Винцас Симанович) (26.03.(7.04).1880, д. Будвечяй, ныне Вилкавишкского р-на, – 17.02.1935, Москва) – один из организаторов и руководителей компартии Литвы, деятель международного коммунистического движения, первый литовский литературный критик-марксист. Литовец, из крестьян. В 1890–1897 гг. учился в гимназии в Мариямполе. В 1902–1904 гг. изучал вольным слушателем философию и экономику в Бернском университете.

Член Социал-демократической партии Литвы (с 1903). Кооптирован в члены ЦК партии (1905). Участник революции 1905–1907 гг. в Литве. Возглавил заграничное бюро СДПЛ (1914). Член РСДРП(б) с июня 1917 г. (с зачетом партстажа с 1903 г.). Делегат VI съезда РСДРП(б), II Всероссийского съезда Советов, член Петроградского ВРК, участник Октябрьской революции 1917 г. в Петрограде.

Председатель Центрального бюро литовских секций при ЦК РСДРП(б) – РКП(б) (с октября 1917), комиссар по литовским делам при Наркомнаце РСФСР (с декабря 1917), председатель ЦК компартии Литвы (с декабря 1918). Председатель советского правительства Литвы (декабрь 1918 – февраль 1919), председатель СНК Литовско-Беларусской ССР (февраль – июль 1919). На партийной нелегальной работе в Вильно (1920–1921).

Делегат II (1920) и III (1921) конгрессов Коминтерна.

В Коминтерне с конца 1923 г. Заведующий (декабрь 1923 – декабрь 1926), заместитель заведующего (декабрь 1926 – июль 1927) Орготдела, член Секретариата ИККИ (февраль 1924), член Постоянной комиссии по работе в армии (Постоянная военная комиссия) и Постоянной комиссии по нелегальной работе при Орготделе (с ноября 1924), член Оргбюро (июль 1924 – декабрь 1926), член Балканского лендерсекретариата и лендерсекретариата окраинных (приграничных) государств (июль 1927 – ноябрь 1932), в редколлегии журнала «Коммунистический интернационал» (с 1926). Заведующий Польско-Прибалтийским лендерсекретариатом (ноябрь 1932 – февраль 1935).

32 Уншлихт Иосиф Станиславович (19(31). 12.1879, г. Млава Плоцкой губ., ныне Польша – 29.07.1938, Москва) – советский государственный, партийный и военный деятель. Поляк, по другим анкетным данным – еврей. Из мещан. Окончил Высшие технические курсы в Варшаве по специальности «элетротехник». Член партии Социал-демократия королевства Польши и Литвы (СДКПиЛ) с 1900 г. (с этого же года засчитан стаж в РСДРП). Участник революции 1905–1907 гг. Член Варшавского, Лодзинского окружного партийных комитетов и Краевого правления СДКПиЛ (1907–1911).

Сослан на поселение в с. Тунгура Иркутской губернии (1916). После Февральской революции 1917 г. – член Иркутского исполкома Совета и комитета РСДРП.

С апреля 1917 г. в Петрограде. В июле 1917 г. арестован и заключен в «Кресты». Делегат VI съезда РСДРП(б) (апрель 1917). Во время Октябрьской революции 1917 г. член Петроградского ВРК и исполкома Петроградского совета. Депутат Учредительного собрания от Петрограда.

Член коллегии НКВД (декабрь 1917). Во время немецкого наступления на Петроград в феврале 1918 г. был одним из организаторов обороны Пскова. Председатель Центральной коллегии по делам пленных и беженцев (Центропленбеж).

Нарком по военным делам и член ЦИК, заместитель председателя Совета обороны Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики (существовала в феврале – августе 1919), член Президиума ЦК КП Литвы и Белоруссии (февраль – апрель 1919). Член РВС 16-й армии (с 27.04.1919), Западного фронта (с декабря 1919). Член Польскогог бюро ЦК РКП(б), Временного ревкома Польши (июль – август 1920 г.).

Первый заместитель председателя ВЧК – ГПУ (1921–1923). Начальник Секретно-оперативного управления (СОУ), в состав которого входил Иностранный отдел ВЧК – ГПУ.

Член РВСР и начальник снабжения РККА (1923–1925).

Первый заместитель председателя РВС СССР и заместитель наркомвоенмора (1925–1930). В этом качестве курировал деятельность советской военной разведки. По совместительству с 1927 г. заместитель председателя Осоавиахима. Член китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).

Член Ревизионной комиссии ВКП(б) (1924). Кандидат в члены ЦК ВКП(б) (1925–1937). Заместитель председателя ВСНХ СССР (1930–1933), главный арбитр при СНК СССР, начальник Главного управления ГВФ (1933–1935). Член ВЦИК и Президиума ЦИК СССР. Секретарь Союзного Совета ЦИК СССР (с февраля 1935).

Награжден орденом Красного Знамени.

Арестован НКВД СССР 11.06.1937 г. по обвинению в причастности к руководящему центру шпионско-диверсионной так называемой Польской организации войсковой (ПОВ) и проведении активной вражеской деятельности против СССР.

На следствии виновным себя признал и показал, что в организацию ПОВ он был вовлечен в 1917 г. Возглавил московский центр ПОВ (1918), являясь наркомвоеном Литвы и Белоруссии, подготовил сдачу Вильно полякам (1919). Показал, что, будучи заместителем председателя Реввоенсовета Республики и заместителем председателя ВЧК, «…проводил активную шпионскую и другую вражескую деятельность против СССР».

Признал себя виновным в том, что им были вовлечены в организацию ПОВ Славинский, Будзинский, Пестовский, Ленский-Лещинский, Бортновский-Бронковский, Сташевский, Медведь, Муклевич и другие.

28.07.1938 г. при рассмотрении дела в Военной коллегии Верховного суда СССР от ранее данных им показаний отказался и виновным себя ни в чем не признал. Заявил при этом, что «в организации ПОВ» он никогда не состоял и все показания дал исключительно потому, что не мог переносить длительного допроса.

По ст. 58-1а, 58-8 и 58–11 УК РСФСР осужден к высшей мере наказания. Растрелян 29.07.1938 г. Реабилитирован 17.03.1956 г.

33 Гешке Оттомар (1882–1957). Немец, в германском социалистическом движении с 1908 г. Вступил в Коммунистическую партию Германии вскоре после ее основания. Примыкал к ее левому крылу.

Делегат IV и V конгрессов Коминтерна; на V Конгрессе (июль 1924) избран в Президиум и Секретариат ИККИ. Член Постоянной комиссии по работе в армии (Постоянная военная комиссия) и Постоянной комиссии по нелегальной работе при Орготделе (с ноября 1924). Председатель ЦК Международной организации помощи борцам революции (1924–1933). Кандидат в члены Президиума Исполкома Коминтерна (февраль 1928), представитель ИККИ в Исполкоме Профинтерна (с 22.03.1926).

В ходе внутрипартийной борьбы в КПГ выступил против Э. Тельмана, в результате чего был лишен руководящих позиций в партии и Коминтерне (1928).

Арестован и заключен в концлагерь Бухенвальд (1933), где находился до 1945 г. В том же году вернулся в Берлин. Являлся президентом ассоциации жертв фашизма.

34 Богуцкий Вацлав Антонович (псевд. «Вацек») (1884, местечко Буракув, Польша – 19.12.1937, Москва) – деятель российского и польского революционного движения. Рабочий-металлист. Член Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ) с 1904 г.

Занимался партийной и профессиональной работой. При царском правительстве был восемь раз арестован, просидел в тюрьмах четыре года. В 1910 г. бежал в Америку.

В 1912 г. вернулся в Россию. Участник борьбы за советскую власть в Белоруссии (1918–1919); был членом исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов от армии. Во время немецкой оккупации был арестован, но вскоре бежал из тюрьмы, уехал в Гродно.

В 1919 г. принимал участие в съезде компартии Литвы и Белоруссии, был избран членом ЦК этой партии и занимал пост председателя ЧК в Минске.

1921 г. – член и секретарь Центрального бюро компартии Белоруссии и зам. председателя Совнаркома Белоруссии (до 1924).

1923 г. – член ЦИК СССР, 1924 г. – член Президиума ЦИК СССР Делегат X, XI и XII съездов РКП(б). 1922 г. – секретарь Центрального бюро КП(б) Белоруссии и заместитель председателя СНК БССР.

16-19.01.1924 г. – делегат XIII конференции РКП(б).

С 1924 г. – представитель ЦК компартии Польши в ИККИ (с 1924 г.). Июль 1924 г. – кандидат в члены ИККИ, член Оргбюро ИККИ.

1925–1930 гг. – член ЦК компартии Польши.

Март 1926 г. – член Президиума ИККИ, март 1926 г. – член Секретариата для Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы, с ноября 1924 г. член Постоянной комиссии по нелегальной работе при Орготделе.

С 1929 г. на профсоюзной работе. Член ЦИК СССР.

Необоснованно репрессирован в 1937 г. Включен в «расстрельный список» 13.12.1937 г. Расстрелян 19.12.1937 г. Реабилитирован посмертно.

35 Эйдукевич Франц Викентьевич (наст. фамилия Эйдукявичус Пранас Винцович) (25.09(7.10).1869, Кибартай, Литва – 7.03.1926, Москва) – один из организаторов КП Литвы. Родился в семье рабочего-железнодорожника. Литовец. Рабочий-металлист.

В революционном движении с конца 80-х гг. – в Каунасе, затем в Риге, Гродно. Участник революции 1905–1907 гг. в Лодзи, Вильнюсе. Член ЦК Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ), сотрудничал в большевистской печати («Социал-демократ», «Правда»). Подвергался арестам. 1915–1918 гг. – председатель Центрального бюро рабочих профсоюзов в Вильнюсе. Член Коммунистической партии с 1918 г. С мая 1918 г. – на подпольной партийной работе; в октябре один из организаторов I съезда КП Литвы, избран председателем ЦК. Участвовал в установлении советской власти в Литве, был председателем Президиума Вильнюсского совета. После падения советской власти в Литве (1919) – на руководящей советской и хозяйственной работе в РСФСР. Делегат X съезда РКП(б). 1924–1925 гг. – секретарь Постоянной комиссии по нелегальной работе.

36 Красный интернационал профсоюзов (Профинтерн) – международная организация революционных профсоюзов, существовавшая в 1921–1937 гг. Был создан на проходившем в Москве 3-19.07.1921 г. международном конгрессе революционных профессиональных и производственных союзов, «…которым реформистские лидеры закрыли доступ в Амстердамский интернационал профсоюзов». На конгрессе присутствовало 380 делегатов из 42 государств Европы и Америки, а также от некоторых стран, находившихся в колониальной и полуколониальной зависимости (Китай, Корея, Мексика, Аргентина, Чили, Австралия и др.). Конгресс отверг теорию «нейтральности профсоюзов», высказался за тесные связи с Коминтерном, избрал Центральный совет из представителей 28 стран. Совет избрал Исполнительное бюро. Генеральным секретарем был избран А. Лозовский.

В программе (1921), построенной на основе ленинского учения о профсоюзах, Профинтерн призвал рабочих всего мира бороться за свержение капитализма и установление диктатуры пролетариата, за социализм. Профинтерн выступал «против реформистской политики сотрудничества классов», а также против «левых сектантов», которые требовали выхода из профсоюзов, возглавляемых реакционными лидерами, и создания параллельных союзов. Важнейшей задачей Профинтерна было достижение единства мирового профдвижения на основе совместной борьбы рабочих за повседневные требования, против капиталистической эксплуатации.

Профинтерн стремился активизировать забастовочную борьбу пролетариата, способствовал развитию женского, молодежного, крестьянского движения, созданию просветительных, спортивных и кооперативных организаций рабочего класса, организации помощи бастующим рабочим и политическим заключенным.

Красный интернационал профсоюзов активно участвовал в борьбе против массовых увольнений, за установление пособий по безработице и введения социального страхования. Одновременно Профинтерн энергично включился в антифашистское и антивоенное движение.

В соответствии с линией VII конгресса Коминтерна (1935) Профинтерн стал добиваться вхождения своих небольших профсоюзов в крупные реформистские профсоюзы и объединения крупных левых профсоюзов с реформистскими профсоюзами на равных началах, на платформе борьбы с фашизмом. Во Франции, Чехословакии, США, Румынии, Индии, Испании, Канаде и некоторых других стран в 1935–1937 гг. произошло объединение профсоюзов. К концу 1937 г. значительная часть секций Красного интернационала профсоюзов перестала существовать. В связи с этим и Профинтерн прекратил свою деятельность.

37 Коммунистический интернационал молодежи (КИМ) – международная молодежная организация, существовавшая в 1919–1943 гг. КИМ являлся секцией Коминтерна и действовал под его руководством. Идея создания КИМ принадлежала В. И. Ленину. I учредительный конгресс КИМ, на котором присутствовало 29 делегатов из 13 стран (представляли 219 тыс. членов молодежных организаций) состоялся 20–26.11.1919 г. в Берлине. Конгресс принял решение о создании КИМ и его вступлении в Коминтерн. КИМ ставил своей задачей создать широкое массовое движение молодежи в защиту ее экономических, политических и культурных интересов, содействовать изучению молодежью теории и практики марксизма-ленинизма.

Особое внимание уделялось борьбе против милитаризма и войны, в поддержку СССР

Высшим органом КИМ были конгрессы, в промежутках между ними – Исполком, избиравший Президиум и Секретарниат.

В августе 1928 г. свыше 40 организаций, входивших в КИМ, насчитывали 2157 тыс. членов (из них 2030 тыс. членов ВЛКСМ). В октябре 1935 г. в 56 секций КИМ входило 3773 тыс. человек, в том числе 3500 тыс. членов ВЛКСМ.

В соответствии с решениями VII конгресса Коминтерна (25 июля – 20 августа 1935 г.) VI конгресс КИМ (25.09–11.10.1935 г.) выдвинул задачу создания широкого единого фронта молодежи для борьбы против наступления фашизма и опасности войны. В обстановке Второй мировой войны деятельность КИМ способствовала организации антифашистской борьбы молодежи.

В мае 1943 г., вслед за роспуском Коминтерна, Коммунистический интернационал молодежи был распущен.

38 Международная организация помощи борцам революции (МОПР) (в капиталистических странах Международная Красная помощь). Создана в конце 1922 г. по предложению Общества старых большевиков на основе решения IV конгресса Коминтерна в «…целях защиты трудящихся от белого террора и помощи его жертвам». Оказывала материальную, юридическую, моральную поддержку политзаключенным и их семьям, семьям погибших революционеров независимо от их партийной принадлежности. Была одним из средств осуществления политики единого рабочего и народного фронтов, интернационального воспитания масс.

К1932 г. МОПР объединяла 70 национальных секций, включавших около 14 млн человек (из них 9,7 млн человек входили в МОПР СССР, взносы которой в фонд помощи жертвам террора были наиболее значительными).

В 1923–1939 гг. МОПР была инициатором и организатором международных кампаний протеста против террора на Балканах, в Польше, Китае, прибалтийских и других странах, в защиту американских рабочих-революционеров Н. Сакко и Б. Ванцетти, проводила совместно с другими международными объединениями интернациональные кампании за освобождение Г. Димитрова, Э. Тельмана, А. Грамши, К. Осецкого и других антифашистов, помогала преследуемым участникам февральского вооруженного выступления 1934 г. в Австрии, октябрьских боев 1934 г. в Испании, национально-революционной войны испанского народа 1936–1939 гг. Среди активных деятелей МОПР были Ю. Мархлевский, П. Н. Лепешинский, В. Мицкявичюс-Капсукас, К. Цеткин, Е. Д. Стасова, Сэн Катаяма, В. Пик и другие видные деятели коммунистического движении.

В конце 1937 г. руководство МОПР было переведено из Москвы в Париж, где находилось до сентября 1939 г. С начала Второй мировой войны деятельность МОПР в международном масштабе прекратилась. Секция МОПР СССР существовала до 1947 г.

Работой МОПР руководил Исполком (до марта 1923 г. – Центральное бюро, март 1923 – июль 1924 г. – ЦК), избиравший Президиум и Секретариат. Одним из руководителей МОПР являлся Вильгельм Мюнценберг (1931–1938).

Орган Исполкома МОПР – журнал «МОПР» издавался на русском языке в 1923–1926 гг., на немецком, английском, французском языках – в 1926–1938 гг. (с 1936 г. под названием «Единство»). МОПР и его секции проводили значительную и многообразную издательскую работу (только в 1932 г. они издавали свыше 90 журналов, газет, бюллетеней).

39 Международная организация рабочей помощи (Межрабпом) – организация пролетарской солидарности. Основана в сентябре 1921 г. в Берлине на Международной конференции комитетов помощи населению голодающих районов Советской России. Впоследствии стала центром организации оказания помощи борющимся в капиталистических странах пролетарским массам и революционерам – жертвам капиталистической реакции. Руководящим органом Межрабпома являлся Центральный комитет. До 1933 г. ЦК находился в Берлине. Одним из руководителей Межрабпома являлся Вильгельм Мюнценберг (1931–1935). Прекратила деятельность в 1935 г.

40 Бейка (Бейко) Давид Самуилович (30.08.1885, Добельский р-н, Латвия – 6.02.1946) – деятель латышского и международного рабочего движения, крупный партийный и хозяйственный работник, публицист. По образованию – учитель. Латыш, член Латышской социал-демократической рабочей партии (с 1903). В годы революции 1905 г. был одним из руководителей отрядов «лесных братьев». Находился в эмиграции в США с 1910 по 1917 г.

1919–1923 г. – член советского правительства Латвии (1919 г. – нарком промышленности), член ЦК компартии Латвии. Делегат VIII съезда РКП(б). Участник создания III Коммунистического Интернационала, делегат II и III конгрессов Коминтерна.

После поражения латышских коммунистов был направлен на работу в Коминтерн. 11.11.1920 – май 1921 г. – руководитель Конспиративного отдела (с 11 ноября 1920 по).

Весной 1921 г. неожиданно уходит из Коминтерна, причем на такую работу, которая поневоле вызывает мысль, что его уход из ИККИ был вызван какими-то крупными неприятностями. В дальнейшем – создатель коммун «Сарканайс стрелниекс» и «Дарбс» из бывших латышских красных стрелков в Вяземском уезде. С конца 1922 г. – секретарь Вяземского укома РКП(б), с зимы 1923 г. – секретарь Ярцевского райкома, с 1924 г. – секретарь Смоленского губкома РКП(б). С июля 1926 г. – секретарь Архангельского губкома РКП(б). 1927–1932 гг. – председатель Всесоюзного совета промысловой кооперации (Всекопромсовета). 1932–1935 гг. – уполномоченный Наркомтяжпрома СССР в СНК РСФСР

После возвращения в СССР арестован 20.04.1938 г. 22.04.1939 г. приговорен к 20 годам исправительно-трудовых лагерей. Срок отбывал в северных лагерях, где и погиб спустя семь лет.

41 Пятницкий Иосиф Аронович (наст. фамилия Таршис Иосель Ориолов) (17(29).01.1882, Вилькомир Ковенской губ. – 29.07.1938) – советский

партийный и государственный деятель. Еврей, родился в семье столяра-краснодеревщика. Читать научился самоучкой по газетам и листовкам на еврейском, литовском и русском языках. В 13 лет отдан на обучение к дамскому портному. Работал портным в Паневеже, Ковно и Вильно. В социал-демократическом движении с 1898 г. Вступил в нелегальный профсоюз дамских портных, вскоре стал его секретарем и кассиром.

Агент «Искры» с 1901 г. Арестован 14.03.1902 г. Через пять месяцев совершил побег из Лукьяновской тюрьмы в Киеве вместе с Н. Бауманом и М. Литвиновым и еще семью «искровцами».

В материалах Департамента полиции и Киевского губернского жандармского управления от 5.09.1902 г. отмечалось следующее:

«Таршис Иосель:

…П. 18. Место воспитания, образование: ни в каких учебных заведениях не был. Совершенно неграмотен по-русски и малограмотен по-еврейски.

…П. 22. Основания для привлечения к дознанию: агентурная связь и данные наблюдения, из коих известно, что Таршис был знаком с многим крупным деятелям и носил в партии конспиративную кличку «Виленец».

В марте 1903 г. в Лондоне впервые встретился с Лениным, Крупской и другими членами редакции «Искры». Участвовал в подготовке II (июль – август 1903, Брюссель – Лондон) и III (апрель 1905) съездов РСДРП. Член РСДРП с 1903 г.

Участник революции 1905–1907 гг. в Одессе и Москве.

С 1911 г. руководил всей транспортно-технической и конспиративной деятельностью Заграничного центра партии. Неоднократно арестовывался полицией. С 1914 г. находился в енисейской ссылке.

В Москве с 23.03.1917 г. Направлен на работу среди железнодорожников. Активный участник Октябрьской революции 1917 г. в Москве и Московской обл. Председатель профсоюза железнодорожников РСФСР (с февраля 1919). Член Исполкома Моссовета и ВЦИК РСФСР (1918–1922). Секретарь МК РКП(б) (1920), кандидат в члены ЦК РКП(б) (1920–1921). Член ЦКК (1924–1927), член ЦК ВКП(б), ВЦИК и ЦИК СССР (1927–1937).

На руководящей работе в Коминтерне (март 1921 – август 1935). Заведующий Отделом международной связи (1921–1922), член Секретариата (1923–1926), Политсекретариата (с 1926), член, заведующий Оргбюро (1923–1926), заведующий Орготделом (1926–1928) ИККИ. Член Президиума (1931–1935), Политкомиссии Политсекретариата Исполкома Коминтерна (с 1933).

10.08.1935 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение по «Вопросу делегации ЦК ВКП(б) в ИККИ»: «1. Ликвидировать Политсекретариат ИККИ, как орган, не оправдаший себя в практической работе. 4. Ввиду заявления тт. Димитрова и Мануильского, поддержанного т. Сталиным, о невозможности совместной работы с т. Пятницким в руководящих органах ИККИ, признать целесообразным перевод т. Пятницкого на другую работу».

С августа 1935 г. – в аппарате ЦК ВКП(б).

Арестован 7.07.1937 г., расстрелян 29.07.1938 г. Реабилитирован посмертно.

42 Вомпе Петер (Павел Александрович) (1890–1925). Кандидат в члены Бюро Исполкома Коминтерна, член Постоянной нелегальной комиссии (с декабря 1922) при Орготделе ИККИ.

Член Бюджетной комиссии ИККИ (с января 1823 г.), заведующий Отделом международной связи (с декабря 1922). Находясь на этом посту, неоднократно выезжал за границу, длительное время – с осени 1923 г. – находился в Германии. По возвращении из зарубежной командировки в начале 1925 г., будучи тяжелобольным, лечился в санатории, где скончался в августе того же года. В некрологе, посвященном памяти П. Вомпе, И. А. Пятницкий отмечал его мягкий характер, скромность и тактичность. В то же время, писал Пятницкий, это был сознательный и начитанный марксист, сторонник диктатуры пролетариата.

43 Грольман Михаил Григорьевич (псевд. «Освальд») (31.12.1896, Рига – 25.02.1938). Немец. Из семьи мелкого торговца. Детство провел в Латвии. Окончил восемь классов гимназии в Риге, три курса медицинского факультета Юрьевского университета. Примыкал к меньшевикам (1917–1918).

На военной службе с апреля 1917 г. Член исполкома Совета солдатских депутатов 12-й армии (октябрь 1917 – январь 1918). Статистик районного совета Петрограда.

Член РКП(б) с 1919 г. С того же года в РККА. Участник Гражданской войны в 15-й армии (март 1919 – декабрь 1920).

Сотрудник Регистрационного управления Полевого штаба РВСР (1921).

С 1922 г. – на работе в Исполкоме Коминтерна. Заведующий Отделом международной связи (1925). По заданиям ОМС неоднократно выезжал в страны Европы и Америки. Сотрудник Орготдела (1925–1928), помощник заместителя заведующего Орготделом (1925–1928), заместитель заведующего Латиноамериканским лендерсекретариатом (сентябрь 1928).

В феврале 1933 г. исключен из партии, в апреле того же года осужден по ложному обвинению, приговорен к трем годам тюремного заключяения. В 1937 г. – начальник планово-производственного отдела «Балхашстроя».

Вторично арестован 5.01.1937 г. в Караганде как член руководства «крупнейшей вредительской организации» на «Балхашсгрое». Приговорен выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР в Алма-Ате 25.02.1938 г. к высшей мере наказания (по справке КГБ – к 10 годам ИТЛ без права переписки). Дата смерти 27.03.1939 г, согласно «свидетельству о смерти», выданному КГБ СССР, – фальсифицирована. На самом деле М. Г. Грольман расстрелян сразу после вынесения приговора. Реабилитирован определением Военной коллегии Верховного суда СССР 9.07.1957 г.

44 Абрамович Александр Емельянович (псевд. «Альбрехт», «Арно», «Вудро», «Макс», «Хабер») (27.03.1888, хутор Ново-Мацкулы Тираспольского уезда Херсонской губ. – 21.01.1972, Лиепая). Еврей, из семьи крупного землевладельца. Окончил 4-ю гимназию в Одессе (1904). Поступил на медицинский факультет Новороссийского университета, откуда был исключен (1905) за участие в антиправительственных выступлениях. Изгнан из родного дома, вынужен был пойти работать на завод.

Член РСДРП с марта 1908 г. В том же году поступил вольноопределяющимся в 60-й Замосцкий полк, расквартированный в пригороде Одессы.

Спустя полтора месяца был арестован по обвинению в участии в военной большевистской организации и приговорен к четырем годам каторги. Освобожден под поручительство (1911) и отправлен на вечное поселение в Восточную Сибирь.

Бежал за границу в Швейцарию. Работал на часовых заводах. Работу сочетает с учебой на медицинском факультете Женевского университета, который так и не окончил.

В 1911 г. позакомился с В. И. Лениным и вступил в переписку с ним. Участвовал в работе Швейцарской социалистической партии и местного Интернационального рабочего союза (с 1915 г.).

В Россию возвратился вместе с Лениным, Зиновьевым, И. Арманд и другими партийными деятелями (3.04.1917) в знаменитом «опломбированном» вагоне. Был ответственным руководителем Охтинской районной организации РСДРП(б), членом Петроградского комитета партии.

Откомандирован на Румынский фронт для работы пропагандистом. Записался добровольцем в 49-й запасной пехотный полку в Одессе (август 1917). Избирается председателем солдатского комитета маршевого полка, председателем Совета солдатских депутатов гарнизона и членом Президиума Румчерода (Исполкома Совета солдатских и матросских депутатов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесского военного округа). Член одесского комитета РСДРП(б). Участвовал в вооруженном восстании, установившем в Одессе советскую власть.

Отозван из Одессы, получил задание формировать части Красной армии. Разъездной инструктор ЦК РКП(б) (с мая 1918). Начальник отряда особого назначения Московского ВО. Участвовал в боях против восставшего чехословацкого корпуса (лето – осень 1918).

С целью налаживания связей «с революционными элементами в Европе» нелегально перебрасывался в Германию (февраль 1919) и Францию (август 1919).

Представитель ИККИ в романских странах (Франция, Италия, Бельгия, Испания, Португалия и французская Швейцария) (с августа 1920). С чешским паспортом на имя Франтишека Залевского прибыл во Францию, имея на руках около 600 тыс. франков для передачи представителям западноверопейских левых и коммунистических партий. В конце января 1921 г. арестован в Ницце по обвинению во въезде в страну по подложным документам. По «делу Залевского» было арестовано 18 французских граждан. Выпущен из тюрьмы для депортации в Швейцарию (май 1921).

В Советскую Россию возвратился в июле 1921 г. Заместитель управляющего делами ИККИ (с 24.07.1921), уполномоченный в Балканской коммунистической федерации в Вене (начало 1923 – сентябрь 1924).

В сентябре 1924 г. по собственной просьбе, считая, что «оторвался от масс», увольняется из аппарата ИККИ и по направлению ЦК РКП(б) полгода работает инструктором Екатеринославского губернского комитета партии.

В 1925 г. возвратился на работу в Организационный отдел Исполкома Коминтерна. Заведующий Отделом международной связи (1925 – сентябрь 1926). Референт Орготдела ИККИ (сентябрь 1926 – январь 1927). Представитель ИККИ в Шанхае (январь – апрель 1927). Представитель ОМС в Шанхае (декабрь 1927 – январь 1931). В августе 1931 г. уволен из аппарата Коминтерна по собственному желанию.

В 1931–1932 гг. учится в Московском институте красной профессуры на агробиологическом факультете, по окончании которого был направлен на партийную работу в Сибирь. Секретарь парткома завода и шахты. Заведующий кафедрой марксизма-ленинизма в Томском государственном университете (с 1934). В июле 1949 г. освобожден от занимаемой должности «за плохое руководство кафедрой». Доцент кафедры марксизма-ленинизма Томского электромеханического института инженеров транспорта (1949–1953). Консультант Томского горкома КПСС (1954–1956). Переехал на постоянное место жительства в Латвию.

Награжден орденом Ленина (1947).

45 Абрамов Александр Лазаревич (псевд. «Александров», «Миров», «Лазарев») (1895, с. Шавли бывшей Ковенской губ. – 25.11.1937, Москва). Еврей, из мещан. В детстве испытал сильное влияние со стороны своих братьев – членов Бунда. Образование получил в Германии.

Член РСДРП с 1916 г. Участник Февральской и Октябрьской революций в Москве.

Заведующий пунктом связи Секретного отдела – Конспиративного отдела – Отдела международной связи ИККИ в Берлине под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства СССР в Германии (отдел печати). По одному из свидетельств, «Абрамов работал в отделе печати советского постпредства в Берлине с 1921 по 1926 год. На самом деле он ведал распределением денежных средств и следил за тем, чтобы инструкции Коминтерна, предназначенные для Германии и большей части Центральной Европы, доходили по назначению. В самый разгар активизации деятельности Коминтерна в Германии аппарат Абрамова насчитывал 25 человек».

Сентябрь 1926 – октябрь 1936 г. – заведующий Отделом международной связи.

1936 г. – помощник начальника 4-го (разведывательного) управления Генштаба РККА. В этой должности руководил «испанским направлением». Один из главных организаторов разведывательной работы во время Гражданской войны в Испании.

Арестован 21.05.1937 г. Приговорен к высшей мере наказания 25.11.1937 г. Расстрелян. В 1958 г. реабилитирован.

46 Сярэ Артур Янович (псевд. «Мэнни», «Эдуард») (1896 г., г. Юрьев, ныне Эстония —?). Эстонец, из семьи рабочего пивоваренного завода. Член РСДРП(б) с 1.09.1917 г.

1912–1916 гг. – конторщик на телефонной фабрике в г. Юрьеве.

Участник Первой мировой войны. В царскую армию призван в 1916 г.; служил нижним чином в 180-м пехотном запасном полку в Петрограде (до мая 1917).

Июль 1917 – август 1918 г. – помощник заведующего счетной частью Управления городского железнодорожного транспорта в Петрограде.

1918–1919 гг. – комиссар финансов Эстонской Советской Республики.

1919 г. – уполномоченный политотдела 7-й армии.

1920–1921 гг. – сотрудник Регистрационного управления Полевого штаба РВСР – Разведупра Штаба РККА. Помощник резидента под прикрытием советского представительства в Эстонии под фамилией Мэнни.

С ноября 1922 г. – на работе в Исполкоме Коминтерна. Май 1924 – май 1927 г. – представитель ОМС ИККИ в Пекине.

Вторая половина 1927 – май 1928 г. – помощник заведующего финансовым отделом Наркоминдела.

В мае – августе 1928 г. проходил сборы командного состава запаса при IV управлении Штаба РККА.

Резидент в Дайрене (1932) под прикрытием консульства, резидент в Нанкине (с сентября 1933) под псевдонимом «Эдуард». Советник Синьцзянского дубаня (1937). Вместе с ним в Китае работала его жена Юлия Гансовна в качестве шифр-работника.

Из служебной записки: «Из работников Разведуправления Сярэ хорошо знали Берзин, Аппен, Сулацкий и Рогачев. Сярэ характеризовался в то время как политически развитый, выдержанный, устойчивый, имеющий навыки штабной работы офицер».

47 Ломинадзе Виссарион Виссарионович (псевд. «Бесо») (25.05. (6.06).1897, Кутаиси – 19.01.1935) – советский партийный деятель. Грузин. Родился в семье учителя. С 1913 г. участвовал в работе студенческих социал-демократических организаций (Кутаиси, Петербург). Член коммунистической партии с марта 1917 г.

С апреля 1917 г. работал в Военной организации Петербургского комитета РСДРП(б). С августа 1917 г. – секретарь Кутаисского комитета партии. Летом 1918 г. арестовывался меньшевистскими властями. 1918–1919 гг. – председатель Тбилисского комитета, 1919–1920 гг. – член Бакинского комитета РКП(б), член Президиума ЦК КП Азербайджана, член исполкома Бакинского совета. 1920–1921 гг. – член бюро Орловского губкома РКП(б). 1921–1922 гг. – партийный организатор Выборгского р-на в Петрограде, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа.

1922–1924 гг. – секретарь ЦК КП Грузии.

1924–1925 гг. – слушатель курсов марксизма при Коммунистической академии.

1925–1926 гг. – секретарь Исполкома КИМ. С мая 1925 г. – представитель КИМа в Исполкоме Коминтерна. Март – декабрь 1926 г. – член

Президиума ИККИ от КИМа. Июль – ноябрь 1927 г. – представитель Коминтерна в Китае. 1930 г. – Первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б).

1931–1932 гг. – начальник научно-исследовательского сектора Наркомснаба СССР 1932–1933 гг. – парторг машиностроительного завода в Москве. Август 1933 – 19.01.1935 г. – 1-й секретарь Магнитогорского районного комитета ВКП(б).

Делегат X–XIIV съездов партии; на XIV–XV съездах избирался кандидатом в члены ЦК, на XVI – член ЦК ВКП(б) (13.07-1.12.1930, выведен из состава членов ЦК ВКП(б) опросом). Покончил жизнь самоубийством: застрелился по дороге из Магнитогорска в Челябинск.

Награжден орденами Ленина (1933) и Красного Знамени (1921).

48 Куусинен Отто Вильгельмович (Otto Ville Kuusinen) (22.09.(4.10).1881, с. Лаука, Финляндия – 17.05.1964, Москва) – деятель Коммунистической партии и Советского государства, международного коммунистического и рабочего движения. Герой Социалистического труда (1961), академик АН СССР (1958).

Родился в финской семье портного. Окончил историко-филологический факультет Гельсингфорского университета (1905). Член СДП Финляндии с 1904 г. Возглавлял левое крыло финляндской социал-демократии. Во время революции 1905–1907 гг. – командир отряда Красной гвардии в Хельсинки. Редактор центральной газеты СДП «Tyomies» (1907–1916). Председатель исполкома финской СДП (1909–1910 и 1911–1917). Депутат финляндского сейма (1908–1917). Делегат Копенгагенского (1910) и Базельского (1912) конгрессов II Интернационала.

Один из руководителей революции в Финляндии, народный уполномоченный по просвещению в революционном правительстве (1918). Участвовал в создании компартии Финляндии (август 1918). 1919–1920 гг. – на подпольной работе в Финляндии.

Делегат I, III–VII конгрессов Коминтерна. Член ИККИ с III конгресса. Член Президиума, секретарь (1921–1939), член Политсекретариата ИККИ (1926–1935). Заведующий Восточным лендерсекретариатом ИККИ (1928–1935).

Председатель Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР и заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР (1940–1958). Член ЦК ВКП(б), (с 1941) затем ЦК КПСС. Член Президиума и секретарь ЦК КПСС (1952–1953 и с 1957). Депутат Верховного Совета СССР (с 1940).

Награжден пятью орденами Ленина, а также медалями.

Автор трудов по истории революционного движения в Финляндии, вопросам международного и коммунистического движения.

«Куусинен мог любую идею изложить просто и понятно, – вспоминает сын И. А. Пятницкого, Владимир Иосифович. – Поэтому он часто писал речи и доклады для других деятелей Коминтерна. Ему поручали обоснование всех зигзагов коминтерновской политики, которые проводились под давлением Сталина, вместе с ними он сам менял свою точку зрения и всегда оставался в фарватере сталинского руководства и никогда не высовывался. По возможности старался находиться в тени. Поэтому и остался жив во время чистки руководства Коминтерна в 30-е годы. Пятницкий посмеивался над ним, называл «флюгером», Куусинен молча пожимал плечами, и они вместе весело смеялись…»

Находившийся в эмиграции Л. Д. Троцкий писал: «Куусинен – один из тех, которые погубили финляндскую революцию 1918 г. Под напором событий и масс Куусинен, наперекор своим лучшим намерениям, вынужден оказался встать на почву революции, но, как верный себе филистер, он хотел совершить ее по самым лучшим вегетарианским образцам. В период восстания он, со свойственным ему одному красноречием, призывал почтеннейшую публику, во избежание жертв, сидеть по домам. Но зато тем более наступательный дух развил Куусинен по отношению к левому крылу в Коминтерне, когда он огляделся и убедился, что он, по шекспировскому выражению, не хуже всех тех, которые не лучше его. Здесь он ничем не рисковал. Он плыл по течению, как и те, которые командовали им. Маленький резонер развернулся в большого кляузника. В той лжи, которою эпигоны за последние годы отравляли сознание международных рабочих, можно сказать, львиная доля принадлежит Куусинену. Это звучит парадоксом. Но бывают условия, когда львиная доля достается зайцу. Как показывает его колониальный доклад на VI конгрессе, Куусинен целиком остался тем же, чем был, когда помог финской буржуазии зарезать финский пролетариата, а китайской буржуазии разгромить пролетариат Китая».

49 Пайкес Александр Константинович (псевд. «Соколов», «Соколов А.») (1873–1958). Еврей. Учитель. В революционном движении с 90-х гг. XIX в., социал-демократ. С 1902 г. – один из руководителей Красноярской с.-д. организации. После II съезда РСДРП – меньшевик.

7(20).09.1903 г. обыскан в Красноярске, в ноябре скрылся в Женеву. Работал в брошюровочной ЦК РСДРП. В сентябре 1904 г. – уполномоченный ЦК по приему экспедиции РСДРП, затем ее заведующий. После Октябрьской революции вышел из меньшевистской партии.

Член РКП(б) с 1918 г. – уполномоченный Народного комиссариата продовольствия РСФСР в Саратове. 1918-7.02.1920 гг. – член коллегии Народного комиссариата государственного контроля РСФСР. С 7.02.1920 г. – член коллегии Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции РСФСР, заместитель народного комиссара государственного контроля РСФСР, член Сибирского революционного комитета. С декабря 1921 г. – уполномоченный СНК РСФСР в Китае. 9.11.1922-7.02.1923 гг. – полномочный представитель РСФСР в Литве. С 1923 г. – в ВСНХ СССР.

50 Иоффе Адольф Абрамович (10(22).10.1883, Симферополь, – 17.11.1927, Москва) – участник революционного движения в России; советский партийный и государственный деятель. Еврей, из семьи богатого купца. Член РСДРП с конца 90-х гг. XIX в., примыкал к меньшевикам. Член РСДРП(б) с 1917 г. Кандидат в члены ЦК РКП(б). Член ВЦИК, ЦИК СССР.

По окончании гимназии в 1903–1904 гг. учился на медицинском факультете Берлинского университета, в 1906–1907 гг. – на юридическом факультете Цюрихского университета.

Участник революции 1905–1907 гг. (Севастополь, Одесса). Находясь в эмиграции, являлся членом Заграничного бюро ЦК РСДРП (1906–1907). Вместе с Л. Д. Троцким и М. И. Скобелевым издавал в Вене газету «Правда» (1908–1912). В России неоднократно подвергается арестам и ссылкам.

После Февральской революции 1917 г. приезжает из сибирской ссылки в Петроград и входит в группу «межрайонцев». Совместно с Л. Д Троцким издает журнал «Вперед».

На VI съезде РСДРП(б) (26.07(8.08) – 3(18).08.1917 г.) принят в большевистскую партию. Избран в состав Секретариата ЦК и введен в редколлегию газеты «Пролетарий» (одно из названий «Правды») (август 1917).

Член Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Член Петроградского Военно-революционного комитета. Делегат 2-го Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, избран членом ВЦИК. Член Учредительного собрания (от Пскова).

20.11.1917 – январь 1918 г. – председатель советской делегации на переговорах о мире с Германией в Брест-Литовске. В числе других подписывает перемирие с Германией и ее союзниками (2.12.1917).

По вопросу о заключении мира с Германией стоит на позициях Троцкого – «ни мира, ни войны». Подает заявление в ЦК о том, что, являясь противником заключения мира, отказывается от участия в работе советской делегации. Однако ввиду «категорического постановления ЦК», считающего обязательным его участие в мирной делегации, вынужден «в интересах сохранения возможного единства партии подчиниться этому решению» и выехать в Брест-Литовск «„лишь как консультант, не несущий никакой политической ответственности» (24.02.1918).

Делегат VII съезда РКП(б) (6–8.03.1918 г.), избран кандидатом в члены ЦК. Член Петроградского бюро ЦК РКП(б) (март – апрель 1918).

Полпред РСФСР в Берлине (апрель – декабрь 1918).

Член Совета обороны, нарком госконтроля Украины (1919–1920), член Туркестанского бюро ЦК РКП(б) (1921).

Глава делегации РСФСР на переговорах в Китае об установлении дипломатических отношений (1922–1924). Полпред в Австрии (1924–1925).

Зампред Главного концессионного комитета СССР.

Участник «новой оппозиции», сторонник Троцкого (с 1925).

Будучи смертельно больным, покончил жизнь самоубийством.

51 Геккер Анатолий Ильич (25.08.(6.09).1888,Тифлис – 1.07.1937, Москва) – советский военачальник, комкор (1935). Член Коммунистической партии с сентября 1917 г. Обрусевший немец, из семьи военного врача. Окончил Владимирское военное училище в Санкт-Петербурге (1909), курсы при Николаевской военной академии (1916–1917).

На военной службе с 1909 г. в Отдельном корпусе Пограничной стражи. Участник Первой мировой войны. Ротмистр. Награжден четырьмя орденами.

Активно участвовал в революционном движении. Делегат съезда Всероссийского армейского союза от Румынского фронта (сентябрь 1917), в декабре того же года был избран начальником штаба 33-го армейского корпуса, а затем 8-й армии. Командующий 8-й армией (январь 1918).

Участник Гражданской войны. Один из организаторов Красной армии. Командующий войсками в Донбасе, начальник штаба Украинского фронта (апрель – май 1918). Военно-политический комиссар Беломорского ВО, командующий Вологодским тыловым районом и Котласским районом, комендант Астраханского укрепрайона, командир 13-й стрелковой дивизии, командующий 13-й армией (август 1918 – февраль 1920). Ранен. Начальник штаба войск внутренней охраны РСФСР (апрель – июль 1920), командующий 11-й армией (сентябрь 1920 – май 1921), командующий Отдельной кавказской армией (май 1921 – январь 1922). Начальник Военной акдемии РККА (январь – август 1922). Военный эксперт дипломатической миссии, военный атташе при полпредстве СССР в Китае (август 1922 – май 1925), член правления КВЖД (1925–1929).

Военный атташе при полпредстве СССР в Турции (февраль 1931 – ноябрь 1933). В распоряжении Главного управления кадров РККА (19331934). Начальник Отдела внешних сношений Наркомата обороны (июнь 1934 – февраль 1937). В распоряжении Главного управления кадров РККА (февраль – июнь 1937).

Арестован 30.05.1937 г. Приговорен к высшей мере наказания 1.07.1937 г. Расстрелян. Реабилитирован 22.08.1956 г.

Награжден орденами Красного Знамени Республики Армения № 1 (1921), РСФСР (1921), Республики Азербайджан (1929).

52 Фэн Юйсян (26.09.1882, провинция Аньхой – 1.09.1948) – китайский военный и политический деятель, поэт, эссеист. Родился в бедной семье. Выдвинувшись за время службы в императорской армии, поступил в Баодинскую военную школу, которую окончил в 1910 г.

Будучи офицером, участвовал в революционных событиях 19111915 гг. В 1918 г. назначен комиссаром обороны Чандэ в провинции Хунань, где начал претворять в жизнь свою программу «искоренения трех зол» – опиекурения, азартных игр и проституции; программа касалась не только армии, но и местного населения. Еще в последние годы Цинской династии заинтересовался миссионерской литературой по христианству, посещал классы методической церкви по изучению Библии и стал христианином. Начал активно обращать в христианство солдат и офицеров.

Военный губернатор провинции Шэньси (1921); продолжает осуществлять социальные реформы, начатые в Чандэ. Запретил проституцию, бинтование ног женщин.

В конце 1922 г. переведен в Пекин с назначением на должность комиссара-инспектора армии. Примыкал к чжилийской клике милитаристов. Изменил своему командиру У Пэйфу и в октябре 1924 г. осуществил «столичный переворот». Заняв Пекин, заявил о поддержке Сунь Ятсена и переименовал свои войска в «национальные армии». Сам стал главнокомандующим и командующим 1-й национальной армией.

В начале 1925 г. обратился к СССР за помощью оружием и советниками. Подобное обращение объяснялось безысходным положением национальных армий. Поддержка Гоминьдана и воинствующий антиимпериализм Фэн Юйсяна были причиной того, что его стали называть «красным генералом». Однако Фэн не принял идеологии коммунизма и всячески отмежевывался от подобных подозрений.

Осенью 1925 г. борьба за передел контролируемых территорий обострилась. У Пэйфу объединился с Чжан Цзолинем против Фэн Юйсяна, обвинив последнего в «большевизме» и образовав против его армий «антикрасный союз». Оказавшись в изоляции, Фэн решил на время покинуть арену политической борьбы. В начале 1926 г. уезжает в Советский Союз, где встречался с советскими руководителями. Одновременно объявляет о своем вступлении в Гоминьдан.

Из Москвы возвратился осенью 1926 г. Авторитет Фэн Юйсяна и помощь СССР способствовали быстрому восстановлению сил национальных армий.

Военный министр, заместитель председателя Исполнительного юаня (1928–1929). Командующий 2-й армейской группой НРА (1928–1929). В это время армия Фэн Юйсяна являлась самой большой по численности и фактически независимой военной силой в северных провинциях. В декабре 1928 г. было принято решение сократить войска под его командованием. Это привело к обострению отношений между Фэн Юйсяном и Чан Кайши. Военные действия между НРА и национальной армией Фэн Юйсяна (октябрь – декабрь 1929 г.) закончились поражением Фэн Юйсяна. В октябре 1930 г. нанкинские войска заняли опорную базу Фэн Юйсяна – г. Кайфын и разбили его армию, которая потеряла после этого значение важного военного фактора в Китае. Решающим оказалось выступление Чжан Сюэляна в поддержку Чан Кайши.

Член ЦИК Гоминьдана (1928–1929, 1931–1948). Главнокомандующий объединенной антияпонской народной армией провинции Чаха (май – сентябрь 1933). Заместитель председателя Военной комиссии ЦИК Гоминьдана с 1936.

После победы над японцами выступил против узурпаторской политики Чан Кайши и развязанной им гражданской войны в Китае. Направлен в США в качестве специального уполномоченного по изучению ирригационных работ (сентябрь 1946). Со своими единомышленниками создал в Нью-Йорке «Зарубежную ассоциацию за мир и демократию в Китае», которая потребовала прекратить военную и финансовую помощь Чан Кайши, вывести американские войска, не предоставлять Чан Кайши политических займов, невмешательства во внутренние дела Китая (ноябрь 1947). Летом 1948 г. ему было предложено покинуть США в связи с истечением срока действия паспорта.

Из США отплыл 1.07.1948 г. вместе со всей семьей на советском пароходе «Победа». 1 сентября, когда судно вошло в Черное море, на нем вспыхнул пожар. Фэн Юйсян и его младшая дочь погибли.

53 Бородин Михаил Маркович (наст. фамилия Грузенберг, он же Александр Гринберг, Александр Хумберг, Майкл Берг, Георг Браун, М. Браун, Никифоров, псевд. «Англичанин», «Банкир») (9.07.1884, Яновичи, Витебский район, Белоруссия – 29.05.1951). Еврей. Член РСДРП с 1903 г.

В 1907–1918 гг. находился в эмиграции в США. В 1918–1920 гг. работал в Мексике и Западной Европе по линии НКИД. Секретарь Агитационно-пропагандистского отдела ИККИ (1921). Ответственный за русское и английское издания «Коммунистического интернационала» (1923). Главный политический советник ЦИК Гоминьдана и кантонского (затем уханьского) правительства Китая. Член Дальбюро ИККИ (октябрь 1923 – июль 1927). По возвращении из Китая в СССР вскоре был назначен заместителем наркома труда РСФСР (1927–1932). Заместитель ответственного руководителя ТАСС (1932–1934), главный редактор Совинформбюро (1934–1949), главный редактор газеты «Moscow news» (1949–1951).

Арестован 26.01.1949 г. в ходе начавшейся кампании по борьбе с «космо-политами»; умер в исправительно-трудовом лагере в Сибири. По другим данным, сидел в Лефортовской тюрьме и был расстрелян. Реабилитирован посмертно в 1956 г.

54 Герман Иоганн Гансович (1894, Нарва, Эстония – 3.09.1938). Полковник (13.12.1935). Эстонец. Окончил гимназию и бухгалтерские курсы в Петербурге (1913), школу прапорщиков военного призыва в г. Гатчина (1916). Владел английским языком.

Участник Первой мировой войны в составе 439-го пехотного полка.

Член РКП(б) с 1919 г. В РККА с того же года. Помощник начальника штаба по оперативной части в Эстонской стрелковой бригаде, затем дивизии (1919–1920); воевал против войск генералов А. И. Деникина, П. Н. Врангеля и вооруженных формирований Нестора Махно.

Слушатель Военной академии РККА (с 1920), окончил ее основной курс и Восточный отдел (1923).

Военный советник в южнокитайской группе советников, участвовал в организации школы Вампу и подготовки там специалистов для НРА Принимал участие в подготовке боевых операций НРА в Гуандуне (июнь 1923 – март 1926).

Начальник сектора 3-го (информационно-статистического) отдела, помощник начальника того же отдела (сентябрь 1926 – март 1933). В распоряжении Разведывательного управления РККА (1933 – февраль 1936), начальник отделения 1-го (западного) отдела Разведупра (февраль – октябрь 1936).

Военный советник республиканской армии в Испании (1936–1938). Награжден орденом Ленина (17.07.1937).

Арестован 8.06.1938 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 3.09.1938 г. к высшей мере наказания по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян 3.09.1938 г. Реабилитирован 28.06.1957 г.

55 Поляк (псевд. «Поллак») В. Е. (1890–1947) – старший советник школы Вампу, в составе южнокитайской группы военных советников в Кантоне (1923–1924). В Секретариате РВС СССР (1924–1927), в Управлении делами Штаба РККА. В дальнейшем – на службе в РККА. Полковник, репрессирован.

56 Смоленцев Павел Иванович (1896–1937). Полковник (1936). Русский. Из крестьян. Учился в Политехническом институте. Окончил Военную академию РККА (1921–1923). Владел немецким и английским языками.

Участник Первой мировой войны. Окончил школу прапорщиков (1915). Младший офицер пулеметной команды, подпоручик.

Член РКП(б) с 1919 г. В РККА с 1918 г. Инструктор батальона по пулеметному делу, помощник коменданта г. Смоленска, командир роты, начальник команды пешей разведки, помощник начальника оперативного отдела Оперативного управления Полевого штаба РВСР (1918–1920). Военный советник в Китае, в распоряжении Разведупра Штаба РККА, помощник начальника отдела Разведупра (октябрь 1923 – апрель 1928).

В резерве РККА, заместитель (помощник) начальника Специального управления Всесоюзного электрообъединения ВСНХ СССР (апрель 1928 – апрель 1931).

Начальник 1-го сектора Военно-технического управления РККА, начальник 1-го сектора, помощник начальника Управления связи РККА (апрель 1931 – сентябрь 1932).

Сентябрь 1932 – август 1934 г. – заведующий авиационным отделом Амторга (США), торговой организации, занимавшейся как комиссионер-посредник экспортом советских товаров в США и импортом товаров из США в СССР.

Август 1934 – январь 1935 г. находился в распоряжении Разведывательного управления штаба РККА. С января 1935 г. – начальник 2-го отдела Технического управления РККА.

Репрессирован, реабилитирован посмертно.

57 Терещатов Николай Илларионович (1886, Кишинев – 2.02.1940, Москва). Русский. Окончил Военную академию РККА.

Участник Первой мировой и Гражданской войн.

Член ВКП(б). Сотрудник военной разведки. В 1923–1926 гг. находился в Китае в составе гуанчжоуской группы военных советников. Участник реорганизации Народно-революционной армии Китая и боевых операций в

Гуандуне. Один из организаторов школы Вампу, руководил организацией тактической, стрелковой и строевой подготовки.

В дальнейшем сотрудник 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР Капитан госбезопасности. Награжден орденом Красного Знамени (22.02.1938) в связи с XX годовщиной образования РККА.

Арестован 23.11.1938 г. по ложному обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации в органах НКВД. Включен под номером 294 в «Сталинский расстрельный список категории 1» от 16.01.1940 г. Приговорен к высшей мере наказания 1.02.1940 г. Расстрелян 2.02.1940 г. Реабилитирован 30.11.1955 г.

58 Черепанов Александр Иванович (21.11.1895, с. Кислянское ныне Юргамышского р-на Курганской обл. – 1984, Москва). Генерал-лейтенант (1943). Русский. Член КПСС с 1926 г. Сын крестьянина. В 1916 г. окончил 1-ю Иркутскую школу прапорщиков, Военную академию РККА (1923), Курсы усовершенствования высшего начсостава (1928).

С мая 1915 г. – в русской армии. Участвовал в Первой мировой войне, командовал ротой. Штабс-капитан.

С декабря 1917 г. – в Красной гвардии. В РККА с 1918 г. Во время Гражданской войны воевал на Северо-Западном и Западном фронтах; командир полка, затем начальник штаба и командир бригады.

Лето 1923–1927 г. – военный советник в Китае. С июня 1924 г. возглавлял группу советников в школе Вампу, руководил организацией тактической, стрелковой и строевой подготовки, был советником при 1-й пехотной дивизии.

С 1927 г. – на строевых должностях в РККА: помощник командира стрелковой дивизии, командир дивизии, участвовавшей в боях на КВЖД. С октября 1933 г. – командир стрелкового полка. С июля 1935 г. – помощник начальника, затем начальник Группы контроля НКО.

Август 1938 – ноябрь 1939 г. – вновь в Китае, главный военный советник при нанкинском правительстве.

После возвращения в СССР занимал должность старшего преподавателя Военной академии Генштаба.

Участник Великой Отечественной войны: главный инспектор при главнокомандующем Северо-Западного направления (с июля 1941), командующего 2 3-й армией (сентябрь 1941 – июль 1944). С ноября 1944 г. – помощник, затем заместитель председателя Союзной контрольной комиссии в Болгарии, с мая 1947 г. – председатель этой комиссии и главный советник Болгарской народной армии.

С мая 1948 г. – заместитель начальника Управления высших военноучебных заведений.

С ноября 1955 г. – в запасе. Был награжден орденом Ленина, пятью орденами Красного Знамени, орденом Кутузова II ст., медалями, иностранными орденами.

Сочинения: Боевое крещение. – М., 1960; Первые бои Красной армии. – М., 1961; Под Псковом и Нарвой. Февраль 1918 г. – М., 1963;

Северный поход Национально-революционной армии Китая. (Записки военного советника). – М., 1968; В боях рожденная. 3-е изд. – М., 1976; Записки военного советника в Китае. 2-е изд. – М., 1976.

59 Павлов Павел Андреевич (1892–1924) (псевд. «Говоров»). Русский. Родился в семье генерал-лейтенанта. Учился в Петербургском политехническом институте; будучи студентом, увлекся социалистическими идеями.

Участник Первой мировой войны. Призван в армию в 1914 г., окончил школу прапорщиков и произведен в офицеры лейб-гвардии Волынского полка. Штабс-капитан.

В РККА с 1918 г. В Гражданскую войну командовал Правобережной группой 12-й армии и дивизией на Южном фронте. В 1920–1921 гг. командовал Сводно-курсантской дивизией в боях против Врангеля и Махно. Принимал участие в подавлении басмачества в Средней Азии. Комкор. Награжден орденом Красного Знамени за борьбу с бандитизмом.

Командирован по линии РВС СССР начальником южнокитайской группы военных советников в Кантон (апрель 1924). Утонул при переправе через р. Дунцзян (16.07.1924).

60 Блюхер Василий Константинович (19.11.(1.12). 1889, д. Барщинка Ярославской губ. – 9.11.1938) – советский полководец. Маршал Советского Союза (1935). Русский, из крестьян. Член РСДРП с 1916 г.

Работал слесарем в Петрограде и под Москвой. Отбывал тюремное заключение за призыв к забастовке (1910–1913). Участвовал в Первой мировой войне рядовым, затем младшим унтер-офицером. Был награжден двумя Георгиевскими крестами и медалью. Тяжело ранен и уволен из армии (январь 1915). Работал слесарем в Сормове и Казани.

После Февральской революции 1917 г. по решению Самарской партийной организации вступил добровольцем в 102-й запасной полк в Самаре для организации революционной работы среди солдат. Избран товарищем председателя полкового комитета, членом Самарского совета солдатских депутатов. В марте 1918 г. был избиран председателем Челябинского совета и назначен начальником штаба Красной гвардии. С конца 1918 г. – председатель Челябинского ревкома.

Участвовал в борьбе с дутовщиной. После мятежа чехословацкого корпуса возглавил окруженные в районе Оренбурга советские войска и совершил с ними 1500-километровый рейд по Уралу. Награжден первым орденом Красного Знамени (28.09.1918). Состоял в должностях начальника 30-й и 51-й стрелковой дивизии и помощника командующего 3-й армией, участвовал в боях против войск Колчака.

В августе – ноябре 1920 г, командуя 51-й стрелковой дивизией, участвовал в обороне Каховского плацдарма и штурме Перекопа.

Военный министр, главнокомандующий Народно-революционной армией и председатель Военного совета Дальневосточной республики (1921–1922). Руководил разгромом белогвардейских частей под Волочаевкой. Командир 1 – го стрелкового корпуса (с июня 1922), затем командующий Ленинградским укрепрайоном. Прикомандирован к Реввоенсовету СССР для выполнения особо важных поручений (1924).

Руководитель южнокитайской группы военных советников в Гуанчжоу. Решение командировать Блюхера в Китай было принято советским руководством 2.08.1924 г. по просьбе Сунь Ятсена, последовавшей после трагической гибели 18.07.1924 г. комкора П. А. Павлова, первого начальника южнокитайской группы военных советников. Прибыл в Пекин 27.09.1924 г., а спустя месяц – в Кантон (в конце октября). Блюхером была подготовлена «Общая записка перспектив ближайшей работы», с которой он ознакомил Сунь Ятсена. В записке бьши изложены разносторонние мероприятия по обороне Кантона, подготовке к Восточному походу с целью очищения той части территории провинции Гуандун, которая была занята войсками генерала Чэнь Цзюнмина, что должно было послужить укреплению революционной базы Гоминьдана на Юге Китая. Поскольку у Сунь Ятсена на первом плане продолжала оставаться подготовка к Северному походу, Блюхер настаивал на предварительном упрочении позиций в Гуандуне. Сунь Ятсен оказал Блюхеру полное доверие. Главные усилия В. К. Блюхера на первом этапе его работы были направлены на укрепление обороны Кантона и строительство армии. Много внимания уделял также военной школе Вампу.

Работая на Юге Китая, внес неоценимый вклад не только в реформирование и строительство армии кантонского правительства, но и сыграл выдающуюся роль в разгроме войск Чэнь Цзюнмина (первый Восточный поход, февраль – март 1925). Благодаря его огромным усилиям удалось также отстоять Кантон, разбив мятежных юньнаньских и гуансийских милитаристов (конец мая – середина июня 1925). Все это укрепило в 1925 г. позиции Гоминьдана и его правительства в Гуандуне, создало предпосылки для подготовки НРА к Северному походу.

В период первой командировки работал в Китае в общей сложности в течение года (октябрь 1924 – сентябрь 1925). Причем в Кантоне находился по 7 июля 1925 г. Затем выехал в Шанхай и Пекин. Вероятно, по заданию Москвы провел не менее месяца в Калгане, в распоряжении Национальной армии Фэн Юйсяна, где работала калганская группа советских военных советников.

Вторая командировка в Кантон состоялась по настоятельной просьбе Чан Кайши, готовившегося в качестве главкома НРА предпринять Северный поход, для успешного осуществления которого ему был необходим талант Блюхера как военного стратега и полководца. Прибыл в Кантон в конце мая 1926 г. Его предложения коренным образом изменили стратегический план Северного похода. К концу ноября 1926 г. НРА успешно завершила первый этап Северного похода. Блюхером были разработаны планы наиболее значительных военных операций (взятие Учана, Хубэйская, Цзянсийская, Хэнаньская и др.), в руководстве которых он принимал непосредственное участие.

После апрельских событий 1927 г. являлся главным военным советником уханьского правительства. По плану, составленному Блюхером, войска уханьской группировки в конце апреля начали поход на Север Китая (третий этап Северного похода), в ходе которого было нанесено крупное поражение Чжан Цзолиню.

Раскол с уханьским правительством и уханьским Гоминьданом привел к отзыву всех советских военных специалистов из Китая. В. К. Блюхер покинул Китай во второй половине сентября 1927 г.

6.08.1929 г. назначен командующим Особой Дальневосточной армией (впоследствии ОКДВА – Особая краснознаменная Дальневосточная армия).

Кандидат в члены ЦК ВКП(б) (1934–1938), член ВЦИК, ЦИК СССР

Необоснованно репрессирован. Арестован 22 октября 1938 г. в Сочи. Умер в тюрьме на допросе 9.11.1938 г. Реабилитирован посмертно (1956).

Награжден двумя орденами Ленина (1931, 1938); пятью орденами Красного Знамени (1918, 1920, дважды в 1921, 1928); орденом Красной Звезды (1930); медалью «XX лет РККА» (1938).

В 1938 г. Чан Кайши, еще не зная, что В. К. Блюхера нет в живых, трижды обращался к советскому руководству с просьбой снова командировать советского маршала в Китай в качестве главного военного советника. По оценке Чан Кайши, приезд в Китай В. К. Блюхера «…равнялся бы присылке стотысячной армии».

61 Таиров Владимир Христофорович (наст. фамилия Тер-Григорян Рубен Артемьевич) (Тер, Теруни,) (26.06.1894, с. Испаганджук, Нагорный Карабах – 22.08.1938). Армянин. Из крестьян. Член РСДРП с 1915 г. Учился в Киевском коммерческом училище (1916), вместе с которым эвакуирован в Саратов, где был арестован и два месяца сидел в тюрьме за участие в социал-демократической сходке. Окончил Военно-академические курсы высшего комсостава РККА, Восточный отдел Военной академии РККА (1925). Владел французским и английским языками.

После Октябрьской революции работал в финансовой секции Моссовета.

В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны – военком 1-й калмыцкой дивизии, 9-й армии, военком и член РВС 10-й армии, Первой конной армии, служил в политотделе Северо-Кавказского фронта.

В октябре 1924–1927 гг. находился в Китае под фамилией Теруни. Комиссар штаба южнокитайской группы советских военных советников.

Заместитель начальника группы по политчасти командующего ОКДВА (1927–1929).

Помощник начальника IV управления Штаба РККА и начальник 2-го отдела управления (с июля 1929). Неоднократно выезжал в служебные командировки в страны Западной и Центральной Европы, Азии. Член Военного совета ОКДВА (1932–1935).

Полпред СССР и уполномоченный ЦК ВКП(б) в Монголии (19351937).

Награжден орденом Ленина «за выдающуюся работу в области внешней политики» (1937).

Арестован 5.08.1937 г. Расстрелян 22.08.1938 г. Реабилитирован посмертно после XX съезда КПСС в марте 1956 г.

62 Юэ Вэйцзюнь (1883–1932). Командующий 2-й национальной армией (1925–1926), военный и гражданский губернатор провинции Хэнань (1925–1926), главнокомандующий объединенными силами национальных армий южного направления (1926), член правительства Шэньси (1927). Заместитель командира 3-го корпуса (1928–1929), командир 34-й дивизии НРА (с 1930 г.). Взят в плен частями Красной армии (март 1931). Казнен коммунистами.

63 Чичерин Георгий Васильевич (12(24). 11.1872, с. Караул Кирсановского уезда Тамбовской губ. – 7.11.1936, Москва) – политический деятель, дипломат. Русский. Родился в дворянской семье. Окончил историкофилологический факультет Петербургского университета (1896) и с 1897 г. работал в архиве Министерства иностранных дел.

С 1904 г. – участник революционного движения. В том же году эмигрировал в Германию, где в 1905 г. вступил в РСДРП, меньшевик. Вел активную работу среди социалистической молодежи. В конце 1907 г. был арестован в Берлине и выслан из Пруссии (1908). Жил в Германии и во Франции. В 1915 г. переехал в Лондон; был одним из организаторов и секретарем Комитета помощи русским политкаторжанам и ссыльнопоселенцам.

После Февральской революцией занимался отправкой политэмигрантов в Россию. В Лондоне вел антивоенную пропаганду, за что 22.08.1917 г. был арестован английскими властями. 28.11.1917 г. Наркоминдел направил ноту советского правительства Великобритании с требованием освободить Г. В. Чичерина. 3.01.1918 г. Г. В. Чичерин был освобожден. 6.01.1918 г. прибыл в Петроград, вступил в РСДРП(б). 8.01.1918 г. назначен заместителем народного комиссара иностранных дел РСФСР.

24.02.1918 г. возглавил советскую делегацию на переговорах о мире с Германией. 3.03.1918 г. участвовал в подписании Брестского мира. С 30.05.1918 г. – народный комиссар иностранных дел.

В трудных условиях Гражданской войны и интервенции проявил себя талантливым дипломатом. Руководитель советской делегации на Генуэзской (1922), Лозаннской (1922–1923) конференциях. Подписал Раппальский мирный договор с Германией (1922), договоры о ненападении и нейтралитете с Турцией (1925), Ираном (1927) и др.

Член Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).

В 1925 г. тяжело заболел и в последующие годы вынужден был на длительное время отвлекаться на лечение. В июле 1930 г. освобожден от обязанностей наркома иностранных дел.

1925–1930 гг. – член ВЦИК и ЦИК СССР, член ЦК ВКП(б).

Советник германского посольства Густав Хильгер, неоднократно встречавшийся с Чичериным, писал в своей книге: «Этот маленький человечек умел представлять интересы своей страны на международных конференциях с таким большим достоинством, такой замечательной эрудицией, блестящим красноречием и внутренней убежденностью, что даже его противники не могли не относиться к нему с уважением».

64 Мельников Борис Николаевич (21.12.1895, Селенгинск Забайкальской обл. -28.07.1938). Русский, из казаков. Член РКП(б) с 1916 г. Окончил городское реальное училище. В 1915 г. поступил на кораблестроительное отделение Петроградского политехнического института. Через год был призван на военную службу и отправлен на учебу в Михайловское артиллерийское училище, которое окончил в 1917 г. Подпоручик. Военную службу проходил в Иркутске.

1917–1918 гг. – начальник иркутского гарнизона, член и секретарь местного ревкома, председатель Совета солдатских и рабочих депутатов в г. Троицко-Савске. В октябре 1918 г. был взят в плен японцами на станции Тайга. Вместе с ним в плен попал и С. Г. Вележев, будущий главный резидент ИНО в Китае. Сидел в тюрьме в Хабаровске и после освобождения в декабре 1918 г. эмигрировал в Китай. Добрался до Ханькоу, где проживал его дядя. Отсюда был выслан обратно во Владивосток; здесь опять был посажен белогвардейцами в местную тюрьму. В заключении находился десять месяцев, до конца января 1920 г.

После разгрома Колчака назначен членом Военного совета временного Приморского правительства. 5.04.1920 г. был арестован японцами вместе с другими членами Военного совета С. Г Лазо и А. Н. Луцким. Впоследствии Мельников вспоминал: «Сидели мы под чужими фамилиями… 8-го апреля группа, состоявшая из 4-х человек (Лазо, [В. М.] Сибирцев, Петров и Луцкий), были вызваны по их вымышленным фамилиям и высланы неизвестно куда». Как стало известно позже, они погибли мученической смертью в г. Уссурийске в мае 1920 г. Оставшиеся в живых были освобождены 11 апреля.

Областным комитетом партии Мельников был отправлен на Амур, где был назначен комиссаром штаба Амурского фронта. Участвовал в операциях по ликвидации семеновских войск в Забайкалье, был комиссаром 2-й Амурской армии и членом Реввоенсовета Восточного фронта. Помощник начальника Разведывательного управления штаба помощника Главкома по Сибири (февраль 1922).

После реорганизации Разведупра Сибири (июнь 1922) откомандирован в Москву, где работал в Разведупре Штаба РККА начальником 2-го (восточного) отделения агентурной части (июль 1922 – май 1923). В июне

1923 г. был направлен в служебную командировку в Харбин под «прикрытием» сотрудника управления уполномоченного НКИД СССР. В июне

1924 г. отозван в Москву и назначен заведующим отделом Дальнего Востока Наркоминдела. В НКИД проработал с июля 1924 г. по октябрь 1928 г. Член Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).

Направлен в Харбин генеральным консулом СССР по линии Наркомата по иностранным делам, член правления КВЖД (1928–1931). Временный поверенный в делах СССР в Японии (1931).

Заместитель начальника IV управления Штаба РККА, начальник 2-го (агентурного) отдела (февраль 1932 – июнь 1933). Уполномоченный НКИД СССР при Дальневосточном крайисполкоме (1933–1935), ответственный инструктор ЦК КП(б)У (1935). Заведующий службой связи секретариата ИККИ под фамилией Мюллер (1935–1937).

Награжден орденом Красного Знамени (1933).

Арестован 4.05.1937 г., расстрелян 28.07.1938 г. Реабилитирован 10.03.1956 г.

65 Лонгва Роман Войцехович (27.6 (9.07).1891, Варшава – 8.02.1938). Поляк. Вступил в Союз молодых социалистов (1910), член Польской партии социалистов (ППС) (1910–1918). В марте 1912 г. арестован, находился до сентября 1913 г.

На военной службе с 1914 г. Окончил Алексеевское военное училище (1915). Штабс-капитан 66-го Бутырского пехотного полка.

Участник подавления корниловского мятежа (август 1917), Октябрьской революции. Комендант почты и телеграфа, заведующий военным отделом польского комиссариата Наркомнаца (декабрь 1917 – август 1918).

Член РКП(б) с 1918 г. С этого же года в РККА. Участник Гражданской войны. Начальник штаба Западной стрелковой дивизии (июнь – август 1918), командир 1-й стрелковой бригады (август 1918 – февраль 1919) этой же дивизии. Участник боев против войск генералов П. Н. Краснова и А. И. Деникина. Начальник Западной (52-й) пехотной дивизии на Западном фронте (февраль – сентябрь 1919), 2-й стрелковой дивизии (сентябрь 1919 – август 1920) на фронте под Петроградом. Командующий формирующейся 1-й Польской Красной армии (август – октябрь 1920), начальник 5-й стрелковой дивизии (с октября 1920).

Начальник отделения Разведывательного управления Полевого штаба РВС Республики (ноябрь 1920 – ноябрь 1921), начальник Разведывательного управления штаба Вооруженных сил Украины и Крыма, член коллегии ГПУ УССР (с ноября 1921). Начальник и комиссар Разведотдела (1922–1925), помощник (с 1923), исполняющий должность начальника штаба Украинского военного округа (с ноября 1924).

Секретарь Китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) (1925), секретарь комиссии А. С. Бубнова в Китае (1926). Военный атташе при полпредстве СССР в Китае (сентябрь 1926–1927).

Командир и комиссар 43-й стрелковой дивизии (1927–1930), инспектор войск связи РККА (1930–1932), заместитель начальника (1932–1935), начальник (1935–1937) Управления связи.

Комкор (20.11.1935).

Награжден орденами Красного Знамени (1920), Красной Звезды (1936).

Арестован 21.05.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда 8.02.1938 г. по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 15.09.1956 г.

66 Бортновский Бронислав Брониславович (Бронек, Петровский, в Коминтерне – Бронковский) (12.04.1894, Варшава – 3.11.1937). Поляк, из семьи чиновника. Владел польским и немецким языками.

Активист Союза социалистической молодежи, член партии Социал-демократия Королевства Польши и Литвы (СДКПиЛ) (1912), с этого же года засчитан стаж в РСДРП. Учился в Политехническом институте в Варшаве.

Занимался партийной работой в Варшаве и Домровском бассейне. Арестован и заключен в тюрьму (1914); сослан в Саратов. После Февральской революции 1917 г. – один из создателей Саратовского комитета СДКПиЛ, сотрудник изданий «Социал-демократ» и «Трибуна». Позднее красногвардеец в Петрограде, сотрудник польского комиссариата Наркомнаца.

Сотрудник ВЧК: секретарь Ф. Э. Дзержинского, следователь Отдела по борьбе с контрреволюцией (с начала 1918). Тяжело ранен при штурме английского посольства в Петрограде (30.08.1918), лечился до конца 1919 г., но правая рука навсегда осталась парализованной.

В РККА с января 1920 г. Заведующий информацией Региструпра Полевого штаба Западного фронта, заместитель начальника, начальник Разведотдела штаба Западного фронта (1920–1921).

Заместитель А. К. Сташевского, объединенного резидента в Берлине ИНО ГПУ и Разведупра в Штаба РККА (февраль 1922 – декабрь 1924). Курировал журнал «Война и мир», созданный по инициативе Разведупра через частное немецкое издательство.

Декабрь 1924 – апрель 1925 г. – в резерве 2-го отдела, апрель 1925 – июль 1929 г. – помощник начальника Разведывательного управления (IV управления) Штаба РККА и одновременно с октября 1926 г. – начальник 2-го отдела того же управления. Член Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).

В июле 1929 г. назначен состоящим в распоряжении Главного управления РККА в связи с болезнью, а в январе 1930 г. зачислен в резерв РККА.

Работал в аппарате компартии Польши: представитель Компартии Польши, член Секретариата Политбюро и Политбюро ЦК Компартии Польши. Член Постоянной военной комиссии при Орготделе ИККИ (1926–1928), член Президиума ИККИ (1931–1932), член Политсекретариата ИККИ (1933), член ИККИ от КП Польши, член Президиума ИККИ (1935). В 1930–1934 гг. работал в Германии и Дании. С 1934 г. руководил Польско-Прибалтийским секретариатом ИККИ, кандидат в члены Политкомиссии Президиума ИККИ. 14.06.1937 г. исключен из списков сотрудников аппарата Исполкома Коминтерна.

Награжден орденом Красного Знамени (23.02.1928).

Репрессирован как «враг народа». Арестован 10.06.1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 3.11.1937 г. был признан виновным в том, что в 1916 г. был завербован в польскую шпионскую и диверсионновредительскую организацию «ПОВ». Якобы по заданиям этой организации он в 1918 г. внедрился в ЧК – ОГПУ и использовал там свое пребывание для парализации оперативных мероприятий; передавал 2-му отделу польского Главного штаба шпионские сведения, выдал польской разведке всю известную ему агентуру по линии ОГПУ и Разведупра РККА и проводил провокаторскую работу внутри Коммунистической партии Польши, для чего внедрился на работу в Коминтерн.

На предварительном следствии виновным себя признал и дал подробные показания в отношении своей контрреволюционной деятельности и назвал большое количество своих соучастников. В суде виновным себя не признал, от своих показаний на предварительном следствии отказался и заявил, что оговорил не только себя, но и всех названных им лиц.

Произведенной в 1955 г. дополнительной проверкой установлено, что Бортновский-Бронковский был осужден необоснованно по сфальсифицированным органами НКВД материалам. Проверкой также установлено, что следствие в отношении поляков проводилось с грубейшим нарушением социалистической законности, с применением мер физического и психического воздействия к арестованным.

Реабилитирован в июле 1955 г.

67 Берзин Ян Карлович (Павел Иванович) (наст. фамилия Кюзис Петер Янович) (25.11.1889, хутор Клигене Яунпилсской волости Курляндской губ. – 29.07.1938) – один из создателей и руководитель советской военной разведки. Армейский комиссар 2-го ранга (27.06.1937).

Латыш, из семьи батрака. В 1902 г. поступил в учительскую семинарию в г. Гольдингене Курляндской губернии, которая была закрыта в ноябре 1905 г. в связи с революционными событиями.

Член РСДРП с 1905 г. Весной 1906 г. вступает в отряд «лесных братьев», действовавший в Мадленском районе. В ходе одной из перестрелок были убиты несколько стражников. Раненный, Кюзис был арестован. Военным судом г. Ревеля приговорен в июле 1907 г. к смертной казни, замененной восемью годами тюрьмы ввиду несовершеннолетия. В тюрьме провел всего два года (все по той же причине), работая в тюремной аптеке.

Выйдя из тюрьмы в 1909 г., включается в нелегальную партийную работу.

Арестован и сослан в Иркутскую губернию (1911), откуда совершил побег весной 1914 г., используя документы на имя Яна Карловича Берзина. С тех пор стал носить эти имя и фамилию.

Призван в армию (1915), агитатор на Северо-Западном фронте.

Участвует с отрядом латышских стрелков во взятии Зимнего дворца (1917). Член Выборгского и Петроградского комитетов РСДРП(б).

Сотрудник аппарата ВЧК; участвует в подавлении выступления левых эсеров в Москве и Ярославле (1918). Секретарь отдела Управления делами НКВД, член редколлегии «Вестника НКВД РСФСР» (1918 – начало 1919).

Товарищ наркома внутренних дел Латвии (март – май 1919). Начальник политотдела 11-й Петроградской стрелковой дивизии, начальник особого отдела ВЧК Армии Советской Латвии (позднее 15-й армии) (1919). Участник боевых действий на Петроградском направлении, в составе войск Западного фронта дошел до Варшавы (1920).

По рекомендации Ф. Э. Дзержинского переходит на работу в Регистрационное управление Полевого штаба РВСР. Начальник оперативного (агентурного) отдела (декабрь 1920 – декабрь 1921), заместитель начальника Разведывательного управления Штаба РККА (в последующем Разведывательного отдела Управления 1 – го помощника начальника Штаба РККА) (декабрь 1921 – март 1924).

Начальник советской военной разведки: Разведота (март – апрель 1924); Разведывательного управление Штаба РККА (апрель 1924 – сентябрь 1926); IV управления Штаба РККА (сентябрь 1926 – август 1934); Информационно-статистического управления Штаба РККА (август – ноябрь 1934); Разведывательного управления РККА (ноябрь 1934 – апрель 1935). Член Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).

Весной 1934 г. нарком внутренних дел Г Г Ягода направляет секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину записку о работе IV управления Штаба РККА, в которой сообщает о провалах военной разведки за период с первой половины 1933 г. по начало 1934 г. В связи с этим 26.05.1934 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает специальное постановление об агентурной работе IV управления. С целью устранения выявленных недостатков предлагается в том числе «…в кратчайший срок перестроить всю систему агентурной работы на основе создания небольших, совершенно самостоятельно работающих и не знающих друг друга групп агентов», связь между Центром и каждой группой организовать «самостоятельно», «максимально усилить» конспирацию «во всех звеньях агентурной системы».

Секретным приказом от 15.04.1935 г. наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова Берзин освобождается от руководства Разведупром. В приказе выражалась уверенность в том, «…что и в будущей своей работе т. Берзин вполне оправдает свой заслуженный авторитет одного из лучших людей Рабоче-крестьянской Красной армии». Приказ об освобождении от должности явился следствием провала в феврале 1935 г. в Дании резидентуры во главе с А. П. Улановским.

С апреля 1935 г. – начальник Разведотдела Особой краснознаменной Дальневосточной армии – «второй заместитель по политической части командующего войсками ОКДВА (для руководства работой разведки)»; занимает эту должность до мая 1937 г., несмотря на то что в это время (октябрь 1936 – май 1937) находился в Испании главным военным советником (псевдоним – генерал Гришин).

Май – август 1937 г. – начальник Разведывательного управления РККА.

Награжден орденом Ленина (1927), двумя орденами Красного Знамени.

Арестован в ночь на 29.11.1937 г.

Обвинялся в том, что:

«1. Являлся членом центра латышской фашистско-шпионской организации.

2. По заданию английской и немецкой разведок, агентом которых являлся в течение ряда лет, организовал в Разведывательном управлении РККА фашистско-шпионскую организацию и через членов этой организации [О. А.] СТИГГУ, [К. М.] БАСОВА-АБЕЛТЫНЯ, [И. А.] РИНКА, [Ю. И.] ГРОДИСА и других передавал английской, немецкой, японской, польской и др. разведкам особо важные сведения об СССР и РККА.

3. По заданию руководства антисоветского военного заговора, через участников фашистско-шпионской организации, работающих за границей, установил связь с генштабами и правительствами Японии, Германии и Польши, а также с антисоветскими зарубежными организациями.

4. Организовал террористическую группу в составе [Э. К.] ПЕРКОНА, [А. П.] ЛОЗОВСКОГО и др.

5. Находясь в специальной командировке, проводил предательскую работу, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п. 1 «б», 8 и 11 УК РСФСР».

Приговорен к высшей мере наказания 29.07.1938 г.) (судебное заседание длилось вместе с написанием и оглашением приговора всего 20 минут) и в тот же день расстрелян.

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 29.07.1938 г. «…в отношении БЕРЗИНА Яна Карловича, он же Павел Иванович, по вновь открывшимся обстоятельствам» отменен, и дело о нем прекращено «за отсутствием состава преступления» 23.07.1956 г.

68 Бубнов Андрей Сергеевич (псевд. «Ивановский») (22.03(3.04). 1884, Иваново-Вознесенск – 1.08.1938) – советский политический деятель. Русский. Из семьи купца. Окончил реальное училище, учился в Московском сельскохозяйственном институте (исключен за революционную деятельность).

Член РСДРП с 1903 г. Активный участник Октябрьской революции, член Петроградского ВРК. В годы Гражданской войны – член РВС армий и фронтов.

Кандидат (1919–1920, 1922–1924), член ЦК РКП(б) – ВКП(б) (с 1924), секретарь ЦК ВКП(б) (1925). Заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК РКП(б) (1922–1924). Начальник Политуправления РККА, член Реввоенсовета СССР, член Китайской комиссии Политбюро и одновременно редактор газеты «Красная звезда» (1924–1929). Председатель инспекционной комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) в Китае (февраль – апрель 1926 г). Нарком просвещения РСФСР с 1929 г.

Арестован 17.10.1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу 1.08.1938 г. и в тот же день расстрелян. 14.03.1956 г. реабилитирован. 22.03.1956 г. КПК при ЦК КПСС восстановлен в партии.

69 Путна Витовт Казимирович (31.3(12.04). 1893, д. Мацконяй Молетской волости Виленской губ. – 12.06.1937) – советский военачальник, комкор (1935). Литовец, из крестьян.

Участник Первой мировой войны. На военной службе с 1915 г. Окончил школу прапорщиков (1917). Член РСДРП(б) с 1917 г.

В РККА с 1918 г. В Гражданскую войну – военный комиссар г. Витебска и военком 1-й Смоленской пехотной дивизии, командир 228-го Карельского стрелкового полка, командир и военком 2-й бригады 26-й стрелковой дивизии, начальник 27-й Омской стрелковой дивизии (декабрь 1919 – сентябрь 1922).

Окончил Курсы усовершенствования высшего комсостава (1923).

Начальник и комиссар 2-й Московской пехотной школы (май 1923 – апрель 1924), начальник Управления боевой подготовки РККА (апрель – октябрь 1924), помощник инспектора РККА по пехоте (с ноября 1924).

В спецкомандировке в Китае – начальник группы военных советников в Калгане (май – июль 1925).

Заместитель начальника УВУЗ РККА (октябрь 1925 – февраль 1927), командир 2-го стрелкового корпуса (февраль – июнь 1927).

Военный атташе при полпредстве СССР в Японии (август 1927 – октябрь 1928), в Финляндии (ноябрь 1928 – апрель 1929), Германии (май 1929 – июль 1931).

Командир и военком 14-го стрелкового корпуса (июль 1931 – январь 1932), командующий Приморской группой войск ОКДВА (январь 1932 – июль 1934).

Военный атташе при полпредстве СССР в Англии (июль 1934 – август 1936). Награжден тремя орденами Красного Знамени (1920, 1921 – двумя), орденом Трудового Красного Знамени Белорусской ССР (1932).

Арестован 20.08.1936 г., специальным присутствием Верховного суда СССР 11.06.1937 г. приговорен в высшей мере наказания. Расстрелян. Реабилитирован 31.01.1957 г.

70 Климов Анатолий Яковлевич (Арвис) (2.09.1898, Тюмень – 19.02.1970, Москва). Русский. Родился в семье дорожного мастера. Окончил реальное училище в Тюмени (1915). Август 1915 – декабрь 1918 г. – студент Восточного института во Владивостоке. В январе 1920 – феврале 1921 г. продолжил учебу и окончил Восточный институт. Окончил Восточный отдел Военной академии РККА (1923). Владел английским и китайским языками.

В революционном движении с 1905 г. Эсер (1916 – сентябрь 1918 г.), отстоял в нелегальном рабочем кружке при Дальзаводе.

Член РКП(б) с декабря 1918 г. Член президиума, товарищ председателя, председатель Центрального бюро профсоюзов (декабрь 1918 – январь 1920) во Владивостоке. С апреля 1919 г. находился на нелегальном положении, с августа того же года – в заключении.

Секретарь Дальневосточного секретариата Коминтерна в Иркутске февраль – ноябрь 1921, в течение пяти месяцев был прикомандирован к полпредству СССР в Пекине (1922), заведующий отделом партийной жизни газеты «Красное знамя» во Владивостоке (август 1923 – январь 1925). Участник V конгресса Коминтерна (1924).

В распоряжении Разведуправления Штаба РККА: военный советник во 2-й народной армии, консул в Шанхае и Калгане (январь 1925 – май 1927), 1-й секретарь полпредства СССР в Монголии (май 1927 – декабрь 1929).

В январе 1930 – октябре 1931 г. работал и учился в Международном аграрном институте и в Институте красной профессуры, секретарь Тихоокеанского секретариата профсоюзов во Владивостоке под фамилией Арвис.

В загранкомандировке по линии IV управления Штаба РККА (октябрь 1931 – октябрь 1932), помощник начальника 2-го отдела (октябрь 1932 – октябрь 1933), в распоряжении этого же управления.

Ответственный референт по Монголии и Туве во 2-м восточно-политическом отделе НКИД СССР (октябрь 1933 – июль 1935), работал в Западном Китае в г. Карашаре (июль 1935 – февраль 1937), консул СССР в Львове (Польша) (февраль 1937 – февраль 1939).

Инструктор Главного управления учебных заведений (февраль 1939 – сентябрь 1941), старший научный сотрудник Тихоокеанского института АН СССР (сентябрь 1941 – май 1948), старший преподаватель Института востоковедения.

Репрессирован. Находился в заключении (май 1948 – июнь 1954). Реабилитирован. Доцент МГИМО.

С февраля 1955 г. – персональный пенсионер. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

71 Петкевич Николай Юлианович (псевд. «Дорен», «Дюфрен») (18951936). Участвовал в Гражданской войне, командовал корпусом. В Китае с апреля 1925 г.; старший советник по артиллерии. Принимал участие в постройке бронепоездов, формировании пулеметной школы, преподавал тактику. Числился генерал-майором китайской армии. После возвращения в СССР занимал должность командующего артиллерией Московского военного округа.

Был награжден тремя орденами Красного Знамени.

72 Каратыгин Петр Петрович («Рагон») (1887-15.02.1940). Русский, беспартийный. Из потомственных почетных граждан. Окончил 1-ю Саратовскую гимназию, Алексеевское военное училище (1909), ускоренный 2-месячный курс Академии Генерального штаба. Полковник старой русской армии. Современниками характеризовался как блестящий знаток художественной литературы.

В Первую мировую войну – обер-офицер для поручения штаба 49-й пехотной дивизии. С октября 1918 г. – преподаватель тактики Первых саратовских командных курсов РККА. С декабря 1918 г. – зав. оперчастью пограничной бригады. С апреля 1919 г. – начальник оперативного отделения штаба Туркестанского фронта РККА. С сентября 1919 г. – начальник оперативного управления штаба Южного фронта. С 12.01.1921 г. – начальник оперативного управления штаба войск Украины и Крыма РККА.

Находился в группе военных советников в Китае, в Калгане.

В 30-е годы работал помощником начальника отдела Центрального архива Красной армии.

Репрессирован. В соответствии с резолюцией Сталина «За» на «расстрельном списке» от 16.01.1940 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда 14.02.1940 г. по «обвинению» в шпионаже и участии в контрреволюционной террористической организации к высшей мере наказания. Расстрелян. Реабилитирован 18.08.1956 г.

73 Скалов Георгий Борисович (псевд. «Синани») (7.05.1896, Москва – 1940). Русский, сын ученого-агронома, старший из шести детей разорившегося помещика. Семья распалась, когда мальчику было девять лет, и он живет сначала с матерью-учительницей в Петербурге, Рогачеве, Минске, а затем с отцом в Оренбурге и Самаре, где окончил реальное училище (1912). По его словам, в те годы он «…сочувствовал революции и считал себя анархистом, имея, однако, об анархизме более чем туманное представление». Поступил в Петербургский институт инженеров путей сообщения, но через полгода, весной 1915 г., добровольно ушел в армию на правах вольноопределяющегося. «Патриотического подъема у меня не было, – вспоминал он, – но мне казалось «стыдным» сидеть в тылу, когда на фронте страдает и умирает народ».

Осенью 1915 г. произведен в прапорщики; заведует хозяйством запасной батареи, а полгода спустя назначается начальником мобилизационного отделения инспектора артиллерийского округа в Казани. В Казани много читает, знакомится с марксистской литературой, однако «…сколько-нибудь ясного представления о различии большевизма и меньшевизма не имел, сводя их только к вопросу об отношении к войне». Был «оборонцем».

В январе 1917 г. бригада, в которой Скалов проходит службу, направляется во Францию для помощи союзникам по Антанте. Однако воинский эшелон задерживают в Петрограде – началась Февральская революция. 20-летний поручик избирается членом комитета и командиром бригады, членом Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Входит в руководство Совета вместе с трудовиком Керенским, эсерами Авксентьевым, Черновым, меньшевиками Мартовым, Даном, Чхеидзе, Гвоздевым, межрайонцем Троцким и большевиками Сталиным, Молотовым, Зиновьевым, А. Г Шляпниковым. После I съезда Советов становится членом первого (меньшевистско-эсеровского) ВЦИК от Петрсовета и входит в бюро Военного отдела ВЦИК.

Весной 1919 г. вступает в РККА; член РКП(б) с ноября 1919 г. Участник Гражданской войны в Средней Азии. Входит во Временное правительство Хорезмской Народной Советской Республики, работает уполномоченным Совета интернациональной пропаганды в Синьцзяне. После свержения эмира Бухары назначается помощником Н. В. Куйбышева – полпреда РСФСР и представителя РКП(б) и Коминтерна в Бухаре. В качестве члена Реввоенсовета Ферганской армейской группы координирует борьбу против басмачества (конец 1920 г.). После участия в подавлении Кронштадтского мятежа был награжден орденом Красного Знамени. Затем вновь на Востоке – возглавляет ТуркЧК (1921).

По собственной просьбе отзывается из Туркестана (конец 1922) и по решению ЦК РКП(б) назначается ректором Московского института востоковедения.

По предложению председателя РВС М. В. Фрунзе, знавшего Скалова по Туркестану, направляется в Китай. Здесь под псевдонимом «Синани» руководит кайфынской группой военных советников; инструктор кантонского комитета компартии Китая, а после отъезда Бородина в Ханькоу – советник кантонского правительства.

Вернувшись в 1927 г. в СССР, учится на Восточном факультете Военной академии им. М. В. Фрунзе. В 1929 г. направляется в Монголию руководителем правительственной делегации СССР.

В августе 1930 г. Скалов, состоящий в распоряжении IV управления Штаба РККА, постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) передан в распоряжение ИККИ, но при этом оставлен на особом учете в штабе РККА – в IV управлении. В 1930–1931 гг. – инструктор ИККИ. В 1932 г. – заведующий лендерсекретариатом Центральной и Южной Америки.

Арестован 29.03.1935 г. Накануне, 26 марта, на заседании парткома ИККИ, отводя от себя обвинения, Скалов заявил, что его посылали за границу по линии разведки, следовательно, он пользовался доверием. Он проходил по «кремлевскому делу» – существовавшему якобы в Кремле заговору ряда служащих, работников комендатуры, военных и других лиц с целью покушения на И. В. Сталина. Во главе «заговора» был поставлен Л. Б. Каменев. Скалов «признал себя виновным» в антисоветских разговорах и террористических намерениях против Сталина. Основанием для таких обвинений явился разговор с руководящим сотрудником Коминтерна венгерским коммунистом Лайошем Мильгорфом (Людвиг Мадьяр) после демонстрации на Красной площади 7.11.1934 г. Мильгорф обратил внимание на то, что советские вожди на трибуне Мавзолея являются удобной мишенью для потенциальных террористов. Он говорил, что в СССР руководство страны слишком «сконцентрировано», тесно связано со Сталиным и политическое убийство вождей имело бы страшные последствия.

27.07.1935 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к 10 годам ИТЛ с конфискацией имущества и поражением в правах на три года. Умер в лагере.

74 Корнеев Николай Васильевич (8.05.1900, д. Каменка Богородицкого уезда Тульской губ. – июль 1976, Москва). Русский. Член РКП(б) с 1918 г. Окончил Екатеринославскую инженерную школу (1919), Высшую военную школу связи в Москве (1924), восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1929), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1935).

В РККА с 1919 г. Командир взвода инженерного батальона 14-й армии, начальник связи 413-го стрелкового полка, для особых поручений при штабе 138-й стрелковой бригады (июль 1919 – апрель 1921).

Командир отдельной роты связи 3-го стрелкового корпуса (июль 1924 – февраль 1925), начальник связи того же корпуса (февраль 1925 – июль 1926).

С июля 1926 г. – в распоряжении Разведывательного управления Штаба РККА, спецкомандировка в Китае – начальник штаба калганской группы военных советников, в последующем – советник при начальнике связи НРА.

На специальной работе в ОКДВА (июнь – декабрь 1929), начальник

I-й части штаба 35-й стрелковой дивизии (декабрь 1929 – март 1930), 2-й части (1931 – 15.05.1932), помощник начальника (15.05.1932 – октябрь 1935) штаба 19-го стрелкового корпуса. Начальник разведотдела штаба Ленинградского ВО (октябрь 1935 – ноябрь 1936).

Окончил Академию Генштаба РККА (ноябрь 1936 – август 1938). Старший преподаватель кафедры оперативного искусства Академии Генштаба РККА (14.08.1938–1940). Доцент.

Участник Советско-финляндской войны 1939–1940 гг., председатель комиссии по ее описанию (1940–1941).

Участник Великой Отечественной войны. Начальник штаба Орловского ВО, начальник штаба 20-й (июль – октябрь 1941), 24-й (август – октябрь 1942) армий, исполняющий должность заместителя начальника СевероЗападного фронта по тылу (октябрь – декабрь 1942), начальник штаба

II-й армии (31.12.1942 – декабрь 1943).

Генерал-лейтенант (4.10.1943).

В распоряжении ГРУ Генштаба КА (декабрь 1943 – январь 1944; декабрь 1944 – июль 1945). Начальник советской военной миссии в Югославии (январь – декабрь 1944).

Старший преподаватель кафедры военного искусства Академии Генштаба (июнь 1946 – июль 1947).

С ноября 1950 г. в отставке.

Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Суворова II ст., Кутузова II ст., Красной Звезды, многими медалями.

Некролог: «Красная звезда». 31.07.1976 г.

75 Ван Цзинвэй (Ван Чжаомин) (4.05.1883-10.11.1944) – политик Китая, принадлежавший к левому крылу Гоминьдана. Был соперником Чан Кайши. Близкий соратник Сунь Ятсена. В революционном движении с 1904 г. Член ЦИК Гоминьдана (с 1924); председатель национального правительства в Кантоне, председатель Военного совета и председатель Политсовета ЦИК Гоминьдана (1925–1926). В марте 1926 г. выехал из Китая. Председатель Политсовета ЦИК Гоминьдана в Ухани (апрель – август 1927), председатель национального правительства в Ухани. В 1928–1929 гг. – в эмиграции во Франции, лидер группировки «реорганизационистов» (1928–1931). Председатель Исполнительного юаня (1932–1935), министр иностранных дел (1932). В октябре 1932 – марте 1933 г. находился на лечении в Европе. В ноябре 1935 г. ранен в результате покушения. В феврале – декабре 1936 г. вновь на лечении в Европе. Заместитель председателя Совета обороны, председатель Политсовета ЦИК Гоминьдана (1937), заместитель председателя Гоминьдана (1938).

В декабре 1938 г. бежит из временной столицы Китая в г. Чунцине и переходит на сторону Японии.

30.03.1940 г. в Нанкине было создано центральное правительство Китайской Республики (в значительной степени подконтрольное Японии) во главе с Ваном, которое также стали называть «национальным правительством».

9.01.1943 г. объявил войну Великобритании и США от имени Китайской Республики, после чего выступил с совместной японо-китайской декларацией о ведении войны «до победного конца».

Во второй половине 1944 г. тяжело заболел и был помещен на лечение в клинику университета в Нагое (Япония), где и скончался.

76 Горев Владимир Ефимович (псевд. «Высокогорец», «Никитин», «Гордон») (10.10.1900, д. Шапорово, ныне Велижского р-на Смоленской обл. – 20.06.1938). Белорус. Комдив (1937). Из служащих. Окончил один курс Петроградского института путей сообщения, Военно-академические курсы Высшего комсостава (1924), Восточный отдел Военной академии РККА (1925).

С 1915 г. – в партии анархокоммунистов. Член РКП(б) с 1920 г.

В РККА с марта 1918 г. Участник Гражданской войны. Сотрудник канцелярии Военной академии РККА (март – июль 1918). Боец партизанского отряда «Буревестник» (июль 1918 – июль 1919). В распоряжении политотдела 2-й армии, особой группы Южного фронта, политотдела Юго-Восточного фронта (июль 1919 – март 1920). Военный следователь, в распоряжении командира 51-й бригады, начальник команды пеших разведчиков 15 3-го стрелкового полка, уполномоченный особого отдела 16-й армии Западного фронта (март 1920 – декабрь 1921); начальник секретариата особой части (декабрь 1921 – июль 1922); заместитель начальника особого отдела Московского военного округа (июль 1922 – октябрь 1923).

Военный советник в Китае, в калганской (1925–1926) и гуанчжоуской (1926–1927) группах, при 4-м (железном) корпусе Чжан Факуя, участник Северного похода. Имел псевдонимы «Никитин» и «Гордон».

Военный руководитель Коммунистического университета трудящихся востока им. Сталина (май 1925 – октябрь 1927).

Прослушал курс 2-го созыва 1927/28 учебного года общевойскового отделения Курсов усовершенствования высшего комсостава (КУВКС) при Военной академии им. М. В. Фрунзе. В распоряжении Главного управления РККА (сентябрь 1928 – январь 1930), проходил стажировку в должности командира 99-го стрелкового полка.

В распоряжении IV управления Штаба РККА, нелегальный резидент в США (январь 1930 – май 1933).

Помощник начальника автобронетанковых войск (май 1933 – февраль 1936), командир и военком 31-й отдельной механизированной бригады Ленинградского военного округа (февраль 1935 – сентябрь 1936).

Военный атташе при полпредстве СССР в Испании (сентябрь 1936 – октябрь 1937). Отозван и зачислен в распоряжение Главного управления по начсоставу РККА (октябрь 1937 – январь 1938).

Печатался в газете «Красная звезда» и военных журналах под псевдонимом «Высокогорец».

Награжден орденом Ленина (1937), Красного Знамени (1937), Красной Звезды (1936), серебряными часами (1920).

Арестован 25.01.1938 г. Расстрелян 20.06.1938 г. Реабилитирован 13.10.1956 г.

77 Куйбышев Николай Владимирович (13(25).12.1893, Кокчетав – 1.08.1938) – военный деятель, комкор (1936). Брат В. В. Куйбышева. Окончил военное училище (1914), Высшие военно-академические курсы (1922).

Участник Первой мировой войны, командир батальона.

Член РКП(б) с 1918 г. С того же года в РККА. В Гражданскую войну военком 3-й стрелковой дивизии, комбриг (1918–1919), командир 9-й стрелковой дивизии, командир 2-го стрелкового корпуса (1919–1920).

После войны комендант и комиссар Кронштадта (1922–1923), начальник и комиссар Высшей стрелковой школы «Выстрел» (1923–1924), помощник командующего Туркестанским фронтом (1924–1925).

Руководитель южнокитайской группы военных советников в Гуанчжоу (сентябрь 1925-май 1926).

Командир и комиссар стрелкового корпуса (1926). Начальник Командного управления Главного управления РККА (1927), помощник командующего Московским ВО (1928). Командующий Сибирским ВО (1929). Начальник Главного управления РККА (1930).

Руководитель военно-морской инспекции НК РКИ (1931–1934). Член Комиссии партийного контроля (с 1934), член бюро КПК при ЦК ВКП(б) (с 1935).

Командующий Закавказским ВО (с 1937)

Депутат Верховного совета СССР 1-го созыва.

Награжден четырьмя орденами Красного Знамени (1920, 1920, 1921, 1922).

Арестован 2.02.1938 г. Признал себя виновным в участии в антисоветском, троцкистском, военно-фашистском заговоре, а также в том, что он являлся шпионом немецкой, польской, японской и литовской разведок. Приговорен к смертной казни 1.08.1938 г. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

78 Чжан Готао (псевд. «Спиридонов», «Амосов», «Попов», «Чжан Бяо») (1897, уезд Пинсян провинции Цзянси – 3.12.1979, Торонто, Канада) – китайский политический деятель. Учился в Пекинском университете.

Один из основателей КПК (1921). Член ЦИК (ЦК) КПК (1921–1923, 1925–1938), член Политбюро ЦК КПК (1927–1938).

Генеральный секретарь Всекитайского секретариата профсоюзов (с августа 1921). В 1924 г. участвовал в I съезде Гоминьдана, в который вошла КПК.

Кандидат в члены Исполкома Коминтерна и его Президиума (1928–1935), член ИККИ (1935–1938). Член делегации КПК в Коминтерне (1928–1930).

Секретарь Подбюро ЦК КПК Советского района – на стыке провинций Хубэй, Хэнань и Аньхой, председатель РВС района Хубэй – Хэнань – Аньхой (1931). Заместитель председателя ЦИК Китайской Советской Республики (1931–1934). Председатель Северо-Западного РВС (1933–1935), заместитель председателя РВС КСР, главный политкомиссар ККА (1935–1936). Секретарь Северо-Западного бюро ЦК КПК (1936–1938), заместитель председателя правительства Пограничного района Шэньси – Ганьсу – Нинся (1937–1938).

В 1937 г. был обвинен в предательстве и смещен с руководящих постов в партии. После этого порвал с КПК (1938) и перешел на сторону Чан Кайши. Жил в Чунцине, не занимая кокой-либо ответственной должности. После поражения националистов в 1949 г. эмигрировал в Гонконг. В 1968 г. переехал в Канаду. За год до смерти принял христианство.

79 Аппен Александр Петрович (Appenis Aleksanrdis, псевд. «Хмелев») (3(15).08.1893, д. Аксеново Псковской губ. – 11.11.1937). Полковник (1935). Латыш. Из крестьян. Окончил церковно-учительскую школу (1908), 2-ю школу прапорщиков в Омске (1917), вечерние курсы усовершенствования высшего и старшего начсостава при РУ Штаба РККА (1930), основной факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1931–1932).

Работал учителем церковно-приходской школы (1908–1909), учился в Псковской учительской семинарии, откуда был отчислен, жил дома (1909–1911). Десятник землемерной компании в Томске (1911–1912), межевой техник Томского округа путей сообщения (1912–1915).

Участник Первой мировой войны с 1915 г. Служил в санитарном отряде, рядовой пулеметной команды, команды связи 42-го Сибирского стрелкового полка. По окончании школы прапорщиков оставлен в школе полукурсовым офицером, затем служит в 37-м запасном полку. Прапорщик.

Заведующий советскими театрами, секретарь профсоюза в г. Торопец (февраль – июнь 1918).

В РККА с 1918 г. Член РКП(б) с 1919 г. В Гражданскую войну воевал на Западном и Северном фронтах (1918–1919). Командир взвода пулеметной команды Торопецкого батальона, начальник команды связи, полковой адъютант 5-го Псковского стрелкового полка (август 1918 – январь 1919), помощник начальника, начальник оперативного отделения (январь – ноябрь 1919), помощник начальника, начальник оперативного управления (ноябрь 1919 – март 1920) штаба Армии Советской Латвии – 15-й армии. Награжден золотыми часами от ВЦИК (январь 1920). Бывший член РВС армии, комиссар полевого штаба РВСР К. Х. Данишевский охарактеризовал его как «очень дельного и хорошего работника» (март 1920).

Начальник оперативного отделения, отдела Регистрационного управления Полевого штаба РВСР (март – декабрь 1920), Регистрационного отдела РВС Кавказского фронта, РУ штаба 11-й армии (январь 1921 – май 1922). Воевал при установлении советской власти в Грузии (1921).

Военный атташе при полпредстве РСФСР в Персии (май 1922 – март 1923). Начальник разведотдела 5-й краснознаменной армии (март 1923 – июнь 1924), исполняющий должность начальника Управления штаба той же армии, в резерве при Главном управлении штаба РККА (июнь – сентябрь 1924).

Помощник начальника агентурного отдела Разведупра штаба РККА (1924–1925).

Военный советник при Военном отделе (Военной комиссии) ЦК КПК в Шанхае (1925–1927).

В 1927 – марте 1930 г. – в распоряжении РУ Штаба РККА.

Помощник начальника 2-го отдела (март 1930 – октябрь 1931), заместитель начальника 3-го отдела (май 1932 – январь 1934) IV управления Штаба РККА. Начальник разведотдела Белорусского военного округа (январь 1934 – июнь1937). 7.06.1937 г. откомандирован из Разведупра в распоряжение Управления кадров начальствующего состава РККА «…за сокрытие своего социального происхождения (выходец из кулацкой семьи)».

Награжден орденом Красного Знамени (20.02.1928).

Арестован 10.08.1937 г. Приговорен к высшей мере наказания по постановлению НКВД СССР и Прокурора СССР 4.11.1937 г.; обвинялся по ст. 58, пп. 1 «а», 1 «б», 5, 7, 8, 11 УК РСФСР. Расстрелян 11.11.1937 г. Реабилитирован 28.04.1956 г. по определению Военной коллегии Верховного суда СССР.

80 Го Сунлин (1883–1925). Окончил Пекинское военное училище и пользовался большим авторитетом в качестве преподавателя военной стратегии у курсантов военной школы в Фэнтянь. В результате реорганизации армии, проведенной после ее поражения в войне против чжилий-ской группировки в 1922 г., внутри фэнтяньской клики выделилась группа из более молодых офицеров, получивших военное образование либо за границей, либо в китайских военных училищах и обладавших знаниями современной воинской науки. Эта группировка противостояла старым мукденским военачальникам, на которых опирался Чжан Цзолинь с самого начала своей военной карьеры.

Являлся одним из выдающихся офицеров новой формации. Чжан Цзолинь обещал назначить его губернатором Цзянсу, но не выполнил обещания из-за протеста старых генералов, которым доверял больше.

Уже в годы учебы сына Чжан Цзолиня, Чжан Сюэляна, в военной школе между ним и Го Сунлином устанавливаются дружеские отношения. К осени 1925 г. Го Сунлин командует 6-й бригадой мукденских войск, а Чжан Сюэлян – 2-й бригадой. Часто замещает Чжана в его отсутствие. 2-я и 6-я бригады, лучшие в составе мукденских войск, фактически находились под его командованием. Эти бригады располагались на фронте Пекин – Юйгуань и противостояли войскам Фэн Юйсяна, в то время главного противника Чжан Цзолиня.

Го Сунлин никогда не решился бы на восстание против Чжан Цзолиня, авторитет которого в армии был очень велик. Однако Го Сунлин, и особенно Фэн Юйсян, осознавали необходимость демократических преобразований в стране. Вступив в сговор с Фэн Юйсяном, Го Сунлин начинает стремительное наступление на Мукден. Его наступление остановлено только благодаря помощи японских войск.

81 Чжан Цзунчан (1881–1932) – военный губернатор провинции Шаньдун (1925–1928), в 1926–1927 гг. – главнокомандующий объединенными войсками провинций Чжили и Шаньдун. Один из ближайшмх соратников маршала Чжан Цзолиня. С 1928 г. – в отставке. Убит в результате покушения.

82 Егоров Александр Ильич (13(25). 10.1883, Бузулук Самарской губ., ныне Оренбургской обл. – 23.02.1939, Москва) – военачальник, маршал Советского Союза (20.11.1935). Русский, из мещан. Окончил шесть классов Самарской классической гимназии (1901), Казанское пехотное юнкерское училище по первому разряду (1905).

На военной службе с 1901 г. Вольноопределяющийся 1-го разряда в 4-м гренадерском полку Кавказской гренадерской дивизии (май 1901 – май 1902). Офицер 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка (с 6.10.1905 г.), нес караульную службу в г. Баку. Принимал участие в содействии городским властям по наведению порядка в г. Тифлисе (ноябрь 1905 – январь 1906), подавлении мятежа гражданского населения г. Гори (1.10.1906). Награжден орденом Св. Станислава III ст. (1907). До перевода на Украину (1911) нес патрульно-охранную службу на железной дороге.

Участник Первой мировой войны. С 7.10.1916 г. – командир батальона 196-го пехотного запасного полка в г. Твери. С 19.12.1916 г. – помощник руководителя курсов прапорщиков в Риге. С 1.11.1917 г. – командир полка 33-й пехотной дивизии 12-й армии. Имел шесть боевых наград, в том числе Георгиевское оружие. Полковник (1917).

С конца ноября 1917 г. – член комиссии по демобилизации старой армии в составе Особой комиссии, руководимой В. И. Лениным; участвовал в разработке декрета «Об организации Рабоче-крестьянской Красной армии».

В РККА с 1918 г., инспектор по формированию и обучению Красной армии. С 5.06.1918 г. – заместитель председателя Высшей военной инспекции, врид комиссара Всероссийского Главштаба, председатель Высшей аттестационной комиссии Наркомвоенмора.

Член РКП(б) с июля 1918 г. (в партии эсеров с августа 1917).

В августе 1918 г назначен командующим войсками, сражавшимися против белоказаков генерала П. Н. Краснова на участке Балашов – Камышин, развернутыми в 9-ю армию (сентябрь – ноябрь 1918), командующий 10-й (декабрь 1918 – май 1919), 14-й (июль – октябрь 1919) армиями. При наступлении войск генерала А. И. Деникина на Москву, Егоров был назначен командующим войсками Южного фронта (октябрь 1919 – январь 1920), ставшим в то время главным фронтом Советской Республики. В январе – декабре 1920 г. – командующий войсками ЮгоЗападного фронта.

Командующий войсками Киевского ВО (январь – апрель 1921).

Командующий войсками Петроградского ВО и одновременно командующий 7-й армией (апрель – сентябрь 1921).

Командующий войсками Западного фронта (сентябрь 1921 – январь 1922), который сохранялся и по окончании военных действий (октябрь 1920) в связи с угрозой со стороны мирового империализма. Поэтому основной задачей А. И. Егорова была поддержка постоянной высокой боевой готовности личного состава войск.

Командующий Кавказской краснознаменной армией (до августа 1923 г. – Отдельная Кавказская) (февраль 1922 – апрель 1924).

Командующий Вооруженными силами и член Реввоенсовета Украины и Крыма (апрель 1924 – май 1925).

Военный атташе при полпредстве СССР в Китае (октябрь 1925 – март 1926). Вместе с В. К. Блюхером и другими советскими специалистами оказывал помощь правительству Сунь Ятсена, китайским революционерам в создании Народно-революционной армии Китая и организации национальных командных кадров.

Заместитель и председатель Военно-промышленного управления, член коллегии ВСНХ СССР (май 1926 – май 1927).

Командующий войсками Белорусского военного округа (май 1927 – июнь 1931). В конце 1930 г. – первой половине 1931 г находился на стажировке в Германии, где возглавлял группу командиров РККА. По окончании командировки сделал доклад комиссии НКО о состоянии германской армии и ее вооружения.

Начальник Штаба (июнь 1931 – сентябрь 1935), Генерального штаба РККА (сентябрь 1935 – май 1937). Заместитель наркома обороны (май 1937 – январь 1938).

В конце января 1938 г. снят с должности и назначен командующим войсками Закавказского военного округа (февраль того же года).

Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва, член ВЦИК и ЦИК СССР.

Награжден двумя орденами Красного Знамени (1919, 1928), орденом Красного Знамени Грузии (1924) и Азербайджана (1921), Почетным революционным оружием (1921).

Репрессирован по ложному обвинению. Арестован 27.03.1938 г. Расстрелян в день Красной армии – 23.02.1939 г. Реабилитирован 14.03.1956 г.

83 Трифонов Валентин Андреевич (27.08(8.09). 1888, ст. Новочеркасская области Войска Донского (ныне Ростовской обл.) – 15.03.1938). Русский. Отец – донской казак, купец и промышленник. Родителей потерял в раннем возрасте, воспитывался у родственников.

Член РСДРП с 1904 г. Учился в ремесленном училище в г. Майкопе, выслан на родину за организацию забастовки. Участник вооруженного восстания в Ростове в1905 г. Арестован и выслан в Тобольскую губернию. Бежал из ссылки; занимался нелегальной работой в качестве инструктора боевых дружин. Вновь арестован в Саратове (1906), через год был выслан в Туринск. Из ссылки бежал, работал секретарем екатеринбургского комитета РСДРП. Спасаясь от ареста, уехал на юг. Арестован в Ростове-на-Дону (1908). В тюрьме находился около года. Сослан в Березов, откуда совершил побег. Секретарь тюменской организации РСДРП. Вновь арестован и выслан в Туруханский край (1910) на три года.

По окончании срока ссылки приехал в Петроград (1914). Поддерживал связь с партийной организацией через В. М. Молотова, М. И. Калинина и др. Организовал типографию в Петрограде (1915).

После Февральской революции был избран секретарем большевистской фракции Петроградского Совета рабочих депутатов (февраль – июнь 1917). Секретарь бюро центральной комендатуры Красной гвардии (август 1917), член Главного штаба Красной гвардии Петрограда (с 22 октября г.).

Член коллегии Наркомвоена (с декабря 1917). Принимал участие в разработке Устава РККА.

Член коллегии ВЧК, начальник формирования Уральской армии, участвовал в формировании Волжско-Камской военной флотилии, начальник укрепленных районов Уральской армии, член Реввоенсовета 3-й армии (июнь 1918 – апрель 1919).

Военком Донского экспедиционного корпуса, член РВС Особой группы Южного фронта, член РВС Юго-Восточного и Кавказского фронтов (1919–1920).

Делегат IX (март – апрель 1920) и X (март 1921) съездов РКП(б).

Заместитель начальника Главного топливного управления (Главтоп), председатель правления Всероссийского нефтяного синдиката (Нефтесиндикат), член Промышленного банка Республики (до ноября 1923).

Председатель Военной коллегии Верховного суда СССР (ноябрь 1923 – ноябрь 1925).

Помощник военного атташе при полпредстве СССР в Пекине (ноябрь 1925 – март 1926).

Торгпред СССР в Финляндии (1926 – весна 1928). Член Президиума Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук (1928–1929). Заместитель председателя (1929–1932), председатель (1932 – июнь 1937) Концессионного комитета при Совнаркоме СССР. Одновременно член Высшего военно-академического совета, член коллегии Госплана СССР

Арестован 21.06.1937 г. Приговорен к смертной казни как участник «троцкистской диверсионно-вредительской организации». Сокамерник вспоминал его слова: «Нас всех взяли с прикупом. То ли битьем, то ли со страху наговорите, – но непременно что-нибудь скажите». Расстрелян. Реабилитирован 3.11.1955 г.

Сочинения: Контуры грядущей войны. Работа над книгой завершена в 1937. Не опубликована.

84 Кубяк Николай Афанасьевич (29.07(10.08). 1881, Мещовск Калужской губ. – 27.11.1937). Русский. Окончил приходскую школу. Член партии с 1898 г.

После Октябрьской революции – секретарь, с марта 1918 г. – председатель Петроградского губкома партии и зам. председателя губисполкома. С 1920 г. – председатель ЦК союза Всеработземлеса, инструктор ЦК РКП(б).

С 1922 г. – секретарь Дальбюро ЦК РКП(б) и Далькрайкома партии.

Член ЦК в 1923–1934 гг. (кандидат в 1934–1937 гг.), член Оргбюро ЦК (16.04.1927-26.06.1930), секретарь ЦК ВКП(б) (16.04.27–11.04.1928). С 1928 г. – нарком земледелия РСФСР С 1931 г. – председатель Ивановского облисполкома. С 1933 г. – председатель Всесоюзного совета по коммунальному хозяйству при ЦИК СССР Член ВЦИК и ЦИК СССР На Июньском (1937) пленуме ЦК исключен из кандидатов в члены ЦК и из партии.

Арестован в июне 1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 27.11.1937 г. приговорен к расстрелу и в тот же день расстрелян. Реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР 14.03.1956 г. 22.03.1956 г. КПК при ЦК КПСС восстановлен в партии.

85 Лепсе Иван Иванович (Lepse Janis) (2(14).07.1889, Рига – 6.10.1929, Москва). Латыш. Окончил начальное училище и образовательные курсы. Член партии с 1904 г.

1914–1915 гг. – в русской армии, демобилизован.

1917 г. – председатель райкома партии в Петрограде. 1918 г. – секретарь Петроградского союза металлистов.

1919–1920 гг. – на военно-политической работе в Красной армии: член Комитета обороны Петрограда, член РВС 7-й армии, военком 10-й стрелковой дивизии, военком 11-й стрелковой дивизии.

С 1920 г. – секретарь, председатель Петроградского совета профсоюзов. Член Центрального правления Союза металлистов, с 1924 г. – член ЦК (кандидат с 1922 г.), с 2.06.1924 г. – кандидат в члены Оргбюро ЦК. 1921–1929 гг. – председатель ЦК Союза рабочих-металлистов, одновременно с 1924 г. – член Президиума ВЦСПС и с 1926 г. – ВСНХ СССР С 1924 г. – член Исполнительного бюро Профинтерна.

Награжден орденом Красного Знамени.

Похоронен на Красной площади в Москве.

86 Тань Янькай (1880–1930) – политический деятель и военачальник. Военный и гражданский губернатор провинции Хунань (1911–1913, 19161917, 1918–1920). Член Гоминьдана с 1923 г. Член ЦИК Гоминьдана с 1924 г. Председатель Политсовета (1926–1927), член Президиума Военного совета ЦИК Гоминьдана, командир 2-го корпуса НРА, председатель кантонского правительства (1926). И. о. председателя Уханьского правительства (1927). Председатель национального правительства (1928), председатель Исполнительного юаня (1928–1930).

87 Чжу Пэйдэ (Чжу Ичжи) (1889–1937). Член Гоминьдана с 1920 г. Член ЦИК, член Политсовета ЦИК Гоминьдана с 1926 г., член Военного совета ЦИК Гоминьдана с 1927 г. Член кантонского правительства (1925–1926). Командующий 3-м корпусом НРА (1926–1927), член уханьского правительства, командующий 5-й армией. Председатель правительства провинции Цзянси (1927–1929). Начальник Генерального штаба НРА (1929–1932). В дальнейшем находился на руководящих военных и партийных постах.

88 Разгон Израиль Борисович (псевд. «генерал Ольгин») (1892, Темир-Хан-Шура (ныне г. Буйнакск), Дагестан – 2.12.1937). Корпусной комиссар (26.11.1935). Еврей. Отец – музыкант. Образование общее – среднее, военное – высшее. Учился в вузе, был исключен за участие в революционном кружке. Окончил Военно-академические курсы (до 1924), Военную академию РККА, Курсы усовершенствования высшего начсостава при Военно-морской академии (1928).

Член ВКП(б) с 1908 г. (по другим данным – с 1907 г.).

Работал журналистом в различных изданиях. Был знаком с Л. Н. Толстым.

За участие в революционной деятельности был арестован и сослан в Архангельский край.

Участник Первой мировой войны: в 1914 г. добровольцем ушел в армию. В 1916 г. попал в плен к австровенграм в боях под Перемышлем. Бежал из концлгеря и пробрался в Россию. В 1917 г. стал прапорщиком.

В РККА с 1918 г.: командир полка особого назначения; 1919 г. – военком 17-й стрелковой дивизии; 1920 г. – член комиссии по обследованию конной группы Д. П. Жлобы, действовавшей летом 1920 г. под его командованием против войск Врангеля; военком 1-го конного корпуса на Западном фронте.

1921–1923 гг. – помощник командира 1-го конного корпуса по политической части, военком штаба Петроградского военного округа, помощник военкома Военной академии РККА (одновременно ее курсант). 1923 г. – врид военкома Военной академии РККА.

С апреля1923 г. – заместитель назира (наркома, министра) по военным делам – главнокомандующего Народной армией Бухарской Республики (формально назиром был председатель СНК Ф. Ходжаев, фактически военными делами он вообще не занимался), затем (с января 1925) – военный атташе СССР в Бухаре.

1925–1926 гг. – военный советник при правительстве Гоминьдана в Китае («генерал Ольгин»), помощник по политчасти начальника южнокитайской группы военных советников (Н. В. Куйбышева), советник военной школы Гоминьдана (школа Вампу). Отозван из Китая в марте 1926 г. по требованию Чан Кайши.

С декабря 1926 г. – военком Гидрографического управления Морских сил РККА. С мая 1928 г. – начальник Гидрографического управления Морских сил РККА. Май 1932 – февраль 1936 г. – помощник (заместитель) командующего Черноморским флотом. С февраля 1936 г. – помощник командующего Балтийским флотом по материальному обеспечению. Март – август 1937 г. – начальник Управления вооружения Морских сил РККА.

Кавалер четырех солдатских Георгиевских крестов. Награжден орденом Красного Знамени (1928), орденом Красной Звезды I ст. Бухарской Народной Советской Республики (1924).

Арестован 16.08.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 2.12.1937 г. к высшей мере наказания по обвинению в участии в контрреволюционной организации. Расстрелян в тот же день. Определением Военной коллегии от 2.06.1956 г. реабилитирован.

89 Рогачев Виктор Павлович (1897-6.05.1930, Москва). Русский. Окончил 1-й курс Петроградского политехнического института, Павловское военное училище (1916), Военную академию РККА (1924). Владел английским, немецким и французским языками.

Участник Первой мировой войны; начальник команды пеших разведчиков, прапорщик.

Член РКП(б) с 1919 г. В РККА с 1919 г. В Гражданскую войну – секретарь комиссара штаба Наркомвоенмора Украины, командир батальона, полка, бригады (1919–1921).

Военный атташе при полпредстве РСФСР в Персии (1921).

В распоряжении Разведывательного управления Штаба РККА, заместитель начальника южнокитайской группы военных советников в Кантоне (сентябрь 1924 – май 1926). Помощник военного атташе при полпредстве СССР в Китае (май 1926 – май 1927).

В распоряжении IV управления Штаба РККА (май – декабрь 1927), помощник начальника 4-го отдела IV управления Штаба РККА (декабрь 1927 – май 1930).

Командир и военком 1-го стрелкового полка Московской пролетарской стрелковой дивизии (31.08.1928 – май 1930). Как значится в Приказе РВС СССР от 31.05.1930 г. № 030, командир 1-го стрелкового полка Рогачев, «один из лучших боевых командиров РККА», был убит случайным выстрелом из револьвера на сборе начальствующего состава Московской пролетарской стрелковой дивизии.

Награжден орденом Красного Знамени (1928).

Похоронен на Новодевичьем кладбище.

90 Сунь Чуаньфан (1885–1935). Военный губернатор провинции Фуцзянь (1923–1924). Отходит от чжилийской клики милитаристов (в конце 1924), ориентируется на США. К 1925 г. частично или полностью установил контроль над провинциями Чжэцзян, Фуцзянь, Цзянсу, Аньхой и Цзянси. Военный губернатор провинции Чжэцзян (1924–1926), провинции Цзянсу (1925–1927). Во время Северного похода НРА (июль 1926 – март 1927) войска Сунь Чуаньфана были разгромлены. 3.03.1927 г. генерал Сунь Чуаньфан эмигрировал в Японию.

Убит в результате покушения.

91 Рафес Моисей (Моше) Григорьевич (псевд. «Борисов», «Макс», «Вильд») (1883, Вильна – 12.08.1942, Коми АССР) – участник социал-демократического движения в России с 1899 г., видный деятель Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России) и Еврейской секции (Евсекции) Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Еврей. Родился в семье виноторговца. Получил традиционное еврейское образование, затем учился в русской начальной школе. Экстерном сдал за пять классов гимназии. Вскоре сблизился с активистами Бунда и занялся партийной работой.

В 1913 г. сослан властями на север, вскоре бежал в Петербург, где продолжал вести партийную работу. В середине 1916 г. вновь арестован, освобожден после Февральской революции 1917 г.

1917 г. – секретарь ЦК Бунда и как один из его лидеров вошел в исполком Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. В тот период примыкал к правому крылу Бунда и призывал к активной борьбе с большевиками.

Конец 1917–1918 гг. – член правительства (министр) Центральной Рады Украины.

В связи с революцией в Германии (ноябрь 1918) и событиями Гражданской войны круто изменил свои политические позиции. Возглавил левое крыло Бунда, вступил в резкую полемику с меньшевиками. В 1919 г. перешел на сторону большевиков и вступил в РКП(б). В конце Гражданской войны был комиссаром Красной армии.

В 20-е годы работал в органах Коминтерна и курировал китайскую компартию. В 1920-1930-е гг. считался одним из ведущих теоретиков «китайской революции». С 1920 г. – сотрудник отдела агитации и пропаганды ИККИ. В июне 1920 г. активно участвовал в обсуждении тезисов по национальному и колониальному вопросам, представленным В. И. Лениным Второму конгрессу Коминтерна. Март 1921 – март 1922 г. – секретарь (зав.) еврейского отдела ЦК Компартии Польши.

Апрель 1922 – сентябрь 1924 г. – начальник агитпропотдела Политуправления РККА. Делегат XII съезда ВКП(б) от ПУР РККА.

1923–1926 гг. – сотрудник аппарата Коминтерна: 1923–1924 гг. – член коллегии Восточного отдела; октябрь 1924 – сентябрь 1925 г. – зам. зав. Агитационно-пропагандистским отделом (АПО), зав. агитационным подотделом АПО ИККИ. 1926 г. – секретарь Дальневосточного бюро (Дальбюро) ИККИ в Шанхае. 1926–1927 гг. – на практической партийной работе в революционном Китае.

1927–1928 гг. – зав. иностространным отделом ТАСС. 1930-е гг. – сотрудник Наркомата просвещения РСФСР 1934 г. – зам. председателя Среднеазиатского бюро ВЦСПСС; с 26.10.1934 г. – 1-й заместитель наркома просвещения Узбекистана. Последняя должность – директор учебного комбината «Магнитостроя».

Арестован 11.05.1938 г. Осужден Военной коллегией Верховного суда СССР 2.06.1940 г. на 10 лет лишения свободы (ст. 58–11, 17-58-8 УК РСФСР). Заключение отбывал в лагерях в Коми АССР, где и умер. Реабилитирован посмертно.

92 Мандалян Татеос (Татес) Гегамович (Марченко Сергей Георгиевич, Черняк, «Профессионал») (1901, Александрополь Эриванской губернии – 28.07.1941, Москва). Армянин. Из семьи торговца. Образование среднее.

Член РСДРП(б) с 1917 г. Находился на профсоюзной работе в Закавказье (1920–1923). Сотрудник Профинтерна (с 1923 г.). Представитель Профинтерна в Китае (1926 – март 1927). Член Дальбюро ИККИ в Шанхае (июнь 1926 – март 1927). Председатель Воронежского совета профсоюзов (1927–1936).

Член Центральной контрольной комиссии ВКП(б.) (13.07.193026.01.1934).

Политический помощник генерального секретаря ИККИ Г. Димитрова (1936–1937).

Поверенный в делах СССР в Испании (под фамилией Марченко Сергей Григорьевич) (1937 – март 1939).

Арестован 22.08.1939 г. Приговорен к расстрелу 7.07.1941 г. Военной коллегией Верховного суда СССР по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян 28.07.1941 г. Похоронен в Коммунарке Московской обл. Реабилитирован.

93 Насонов Николай Михайлович (Назонов, «Чарли», «Юноша») (1902–1938). Русский. Член РКП(б) с 1919 г.

Секретарь Тамбовского губернского комитета комсомола (19211922). Член Дальневосточного бюро ЦК КСМ (1922–1923). Секретарь Владивостокского губкома РКСМ (1923–1924). Секретарь Среднеазиатского бюро ЦК КСМ (1924–1925).

Член Дальбюро ИККИ (июнь 1926 – март 1927). Представитель Исполкома КИМ в Китае (январь 23.04.1927). Член Исполкома КИМ (1927).

Представитель КИМ в США (1927–1928).

Член негритянского бюро (25.12.1928–1932), заведующий негритянской секцией (1932–1933) Восточного лендерсекретариата ИККИ. Перед негритянской секцией ставилась задача объединения всей работы среди негров в рамках Восточного лендерсекретариата. Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

94 Фокин Николай Алексеевич (псевд. «Молодой») (1899, Ржев Тверской губ. – 4.03.1939). Русский. Из семьи кустаря-красильщика. Образование высшее. Учился в Ржевской гимназии (исключен за революционную деятельность), Московском электромеханическом училище, окончил Коммунистический институт им. Я. М. Свердлова (1924).

С ноября 1918 г. – один из организаторов и секретарь Ржевского горкома РКСМ. С июля 1919 г. – член, с сентября 1919 г. – председатель Тверского губкома РКСМ; проводил работу по мобилизации молодежи в РККА.

Член РКП(б) с 1919 г. С 1920 г. – в ЦК КСМ Туркестана, 1921–1922 гг. – секретарь ЦК КСМ Туркестана, член Среднезиатского бюро ЦК РКСМ.

С ноября 1924 г. – инструктор ЦК РЛКСМ, член Исполкома и зав. восточным отделом КИМ. 1926 – март 1927 г. представитель Исполкома КИМ в Китае, июнь 1926 – март 1927 г. член Дальбюро ИККИ в Шанхае. Июль 1927–1930 г. заведующий Восточным отделом ИККИМа. С 1928 г. – в Профинтерне. В 1930–1933 г. – заместитель заведующего Восточным отделом Профинтерна.

С 1933 г. – в Наркомате путей сообщения: зам. начальника политотдела Закавказской железной дороги, зав. сектором партработы Политуправления Наркомата, начальник отделения пассажирской службы Казанской ж. д.

Делегат IV–VIII съездов ВЛКСМ и IX–X съездов РКП(б).

Арестован 15.08.1937 г. 4.03.1939 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда к расстрелу по обвинению в шпионаже, участии в контрреволюционной организации, подготовке террористических акта. Расстрелян 4.03.1939 г. Реабилитирован 21.12.1968 г.

95 Тан Шэнчжи (Тан Мэнсяо) (1889—6.04.1970). Командир 8-го корпуса НРА, военный губернатор, председатель правительства провинции Хунань (1926). Член Политсовета ЦИК Гоминьдана, член Военного совета уханьского правительства, командующий 4-м фронтом 1-й армейской группы, командующий 4-й армейской группой НРА (1927).

Ноябрь 1927 – апрель 1929, январь 1930 – апрель 1931 г. – в отставке. С 1929 г. командующий 5-й армией НРА.

В дальнейшем – на военных и государственных постах.

После падения гоминьдановского режима в 1949 г. занимал пост заместителя председателя правительства провинции Хунань.

96 Бакулин Алексей Венедиктович (Буров-второй) (12(24).03.1899, Санкт-Петербург – 7.03.1939). Русский. Из крестьян. Окончил высшее техническое училище в г. Миасский Завод (1916), Военно-политические академические курсы в Москве (1925), восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1927–1929). Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва.

1916–1917 гг. – чертежник металлургического завода, г. Златоуст. 1917 г. – ученик слесаря напилочного завода в г. Миасский Завод, инструктор Всероссийской земской переписи в Оренбургской губернии.

Член РКП(б) с 1918 г. Март – май 1918 г. – редактор газеты «Известия» г. Миасский Завод.

В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны. 1918–1922 гг. – политработник на Восточном фронте: военком дивизии, бригады, начальник политуправлений Приамурского и Дальневосточного фронтов.

Май 1925 – октябрь 1927 г. – в распоряжении Разведывательного – IV управления Штаба РККА: в составе южнокитайской группы военных советников в Кантоне, преподавал в военной школе Вампу.

1926–1927 гг. – вице-консул генерального консульства СССР в Ханькоу.

С июня 1929 г. стажировался в войсках на должности помощника по разведке начальника оперативной части штаба 35-й стрелковой Сибирской дивизии.

Январь 1930 – июль 1931 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА; консул в Китае.

Ответственный референт 2-го Восточного отдела НКИД СССР

Июль 1931 – сентябрь 1933 г. – помощник заведующего Организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б). Затем на политработе в НКПС. Август 1937 – апрель 1938 г. – народный комиссар путей сообщения. 5.04.1938 г. снят с должности как несправившийся с работой.

Награжден орденом Ленина.

Арестован 23.07.1938 г., осужден и расстрелян 7.03.1939 г. Реабилитирован 25.08.1956 г.

Сочинения: Записки об уханьском периоде китайской революции. – М., 1930.

97 Е Тин (1896, провинция Гуандун – 8.04.1946) – китайский военный деятель. Родился в крестьянской семье. Окончил военную школу в г. Баодин.

1922 г. – офицер в полку личной охраны Сунь Ятсена. 1924–1925 гг. – на учебе в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ) в Москве; тогда же вступил в Компартию Китая. Во время Северного похода 1926–1927 гг. командовал отдельным полком 4-го корпуса Национально-революционной армии; затем заместитель командира 25-й дивизии 4-го корпуса, командир 24-й дивизии 11 – го корпуса НРА Начальник Учанского гарнизона (1927). Один из руководителей Наньчанского и Кантонского восстаний. В 1928 г. учился в Военной академии в Советском Союзе. 1928–1932 гг. – в эмиграции в Европе. В период антияпонской войны с 1937 г. командовал Новой 4-й армией. В январе 1941 г. был вероломно захвачен гоминьдановцами и по приказу Чан Кайши заключен в тюрьму, где находился до 4.03.1946 г.

Погиб в авиационной катастрофе.

98 Розенберг Артур (1889–1943) – германский политический деятель, историк и археолог.

В 1919 г. вступил в компартию. Один из теоретиков левого крыла партии. С 1924 г. – член ЦК, с 1925 г. – член Исполкома Коминтерна от компартии Германии. Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.03.1927 г. назначен членом Дальбюро Исполкома Коминтерна. К месту назначения не выехал. В 1927 г. порвал с коммунистическим движением. Написал ряд трудов по истории большевизма и Веймарской республики. В 1933 г. эмигрировал в США.

99 Рой Манабендра Натх (наст. фамилия Нарендранатх Бхаттачария) (1892, Бенгалия – 1948; по другим данным 1887–1954) – деятель индийского и международного коммунистического движения. Делегат II–V конгрессов Коминтерна. Из семьи брамина.

Принимал участие в деятельности подпольных революционных организаций в Индии. Революционную деятельность начинал как революционер-террорист. В 1907 г. стал членом террористической группы «Югунтар». Руководил радикально-националистической группой «Гадр». Затем сыграл большую роль в распространении марксистских взглядов среди индийских революционеров.

В начале Первой мировой войны скрылся из Индии, попал в Китай, после этого эмигрировал в Японию, США и, наконец, в Мексику. Там он вступил в Мексиканскую социалистическую партию, затем стал одним из основателей компартии Мексики. По мандату этой партии он в 1920 г. через Берлин прибыл в Москву как делегат II конгресса Коминтерна. На конгрессе Рой был избран в Исполком Коминтерна, где в 1920–1927 гг. работал в качестве одного из руководителей Восточной комиссии.

По окончании работы конгресса Рой прибыл в Ташкент. Здесь он принял деятельное участие в создании первой эмигрантской группы индийских коммунистов, которая была 17.10.1920 г. основана под названием Коммунистическая партия Индии.

После II конгресса стал одним из видных деятелей Коминтерна, возглавлял в Берлине Заграничный центр этой организации. Член ИККИ с совещательным голосом (с 1921), кандидат в ИККИ (1922), член Президиума ИККИ (с 1926). Член Дальбюро ИККИ в Шанхае (апрель – август 1927). Жил в Москве до 1929 г.

Впоследствии Рой разошелся во мнениях с руководством Коминтерна, был исключен из этой организации в 1928 г. на VI конгрессе. После исключения из Коминтерна – член бюро Интернационального объединения коммунистических оппозиций (ИВКО) в Берлине (1929).

С 1930 г. в Индии; в 1931–1936 гг. находился в тюрьме. После освобождения возглавлял левое крыло Индийского национального конгресса (ИНК). Являлся членом Исполкома ИНК. В 1940 г. исключен из ИНК за поддержку стран антигитлеровской коалиции. Создал и возглавил Радикальнодемократическую партию Индии (1940–1948), не пользовавшуюся большой известностью. Стал проповедовать философию «новый гуманизм» и остался известным в Индии как философ и мыслитель.

Находясь в эмиграции, Троцкий напишет о Рое: «Индийское движение представлено в Коминтерне Роем. Вряд ли можно вообще больше причинить вреда индийскому пролетариату, чем причинили Зиновьев, Сталин и Бухарин через посредство Роя. В Индии, как и в Китае, велась и ведется работа сплошь на буржуазный национализм… Через посредство Роя руководство Коминтерна поддерживает стремя будущим индийским Чан Кайши. Взгляды Роя – помесь из эсеровщины и либерализма под соусом борьбы с империализмом… Катастрофа подготовляется в Индии с такой же планомерностью, как это было проделано в Китае».

100 Бухарин Николай Иванович (парт. псевдоним «Николай», лит. псевд. «Н. Б-х-н», «К. Твардовский», «Nota Bene») (27.09(09.10).1888, Москва – 15.03.1938, Коммунарка Московской обл.) – советский политический, государственный и партийный деятель, академик АН СССР (1928). Русский. Родился в семье школьного учителя. Окончил гимназию. В 1907–1911 гг. учился на экономическом отделении юридического факультета Московского университета (был исключен в связи с арестом).

Член РСДРП с 1906 г, большевик. Член Московского комитета РСДРП (1908–1910). В июне 1911 г. арестован и сослан на три года в Онегу (Архангельская губ.), в том же году бежал из ссылки и нелегально выехал в Ганновер, потом в Австро-Венгрию. В эмиграции продолжал заниматься самообразованием, изучая сочинения как основателей марксизма и социалистов-утопистов, так и своих современников.

В Первую мировую войну поддерживает лозунг В. И. Ленина о превращении «империалистической войны в войну гражданскую».

После Февральской революции 1917 г. возвращается в Россию. Редактор газеты «Социал-демократ» и журнала «Спартак», член Московского областного бюро РСДРП(б) и исполкома Московского совета рабочих и солдатских депутатов. Избран членом ЦК РСДРП(б) (лето 1917).

Принимает участие в Октябрьской революции 1917 г. Лидер группы левых коммунистов, выступающих против заключения мира с Германией, за революционную борьбу как средство приближения мировой революции (конец 1917 – начало 1918).

Один из авторов программы партии, принятой VIII съездом РКП(б), и ее популярного изложения – работы «Азбука коммунизма».

Один из организаторов и член Президиума Социалистической (с 1924 г. – Коммунистической) академии. Кандидат в члены (с 1919), член (с 1924) Политбюро, член ВЦИК и ЦИК СССР.

Член Президиума и секретарь ИККИ (с 1919), член Политсекретариата ИККИ и член советской делегации в ИККИ (с 1926).

Ответственный редактор газеты «Правда» (декабрь 1917 – апрель 1929). Утвержает, что победу социализма в СССР должны обеспечить рыночное соревнование, гражданский мир в «двухклассовом обществе» рабочих и крестьян (при сохранении диктатуры пролтариата). Выдвигает лозунг: «Всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь» (1925). В декабре этого же года отказывается от него. Поддерживает Г Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и И. В. Сталина против Л. Д. Троцкого в борьбе за власть после смерти В. И. Ленина, В. И. Сталина – против «новой оппозиции» Зиновьева и Каменева (1926–1927).

Совместно с А. И. Рыковым и М. П. Томским составляет «правую оппозицию» в Политбюро курсу на отказ от нэпа, который проводит Сталин (1928–1929). Выступает против «военно-феодальной эксплуатации крестьянства» и «создания полицейского государства».

Снят с занимаемых должностей (1929), признает взгляды правой оппозиции ошибочными. Несмотря на это «раскаяние», выведен из состава Политбюро ЦК ВКП(б), а в следующем году исключен из партии (1930).

Заведующий сектором, член Президиума ВСНХ (1929–1932). Член коллегии и заведующий сектором производственно-технической пропаганды Наркомата тяжелой промышленности (с1932).

На XVII съезде ВКП(б) (1934) призывает к сплочению «вокруг т. Сталина как персонального воплощения ума и воли партии», после чего избран кандидатом в члены ЦК и назначен главным редактором «Известий».

Член комиссии по разработке новой конституции, предлагает ввести альтернативные выборы в Верховный Совет СССР с участием кандидатов от союза беспартийных. В 1936 г. вновь снят со всех должностей.

На заседании Пленума ЦК ВКП(б) (февраль – март 1937) принято решение исключить его из партии и дать санкцию на арест. На судебном процессе по «антисоветскому правотроцкистскому блоку» (март 1938) отверг свою причастность к конкретным преступлениям (шпионаж, диверсии, убийства, намерение убить В. И. Ленина в 1918 г.), но признал «общую политическую ответственность за них».

Приговорен к расстрелу (13.03.1938). Реабилитирован посмертно и восстановлен в партии (1988).

В. И. Ленин в «Письме к съезду» (в так называемом завещании Ленина) дает Н. И. Бухарину достаточно неоднозначную оценку: «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики».

Может ли политик быть ценнейшим и крупнейшим марксистским теоретиком, не будучи марксистом? В ленинской оценке (если именно В. И. Ленин был ее автором) содержится и упрек самой партии, которая немарксиста и недиалектика принимает в качестве любимца и теоретика.

101 Танака Гиити (6.03.1863, Хаги – 29.09.1929, Токио) – японский государственный и военный деятель. Полный генерал (1921). Барон (1920).

В 1897–1902 гг. проходил стажировку в частях армии Российской империи, по возвращении из которой был назначен начальником русской секции в Генштабе Японии. В Русско-японскую войну 1904–1905 гг. – в штабе Маньчжурской армии. В годы Первой мировой войны был на некоторое время прикомандирован к японской военной миссии в России.

Один из главных организаторов японской военной интервенции на советском Дальнем Востоке. Военный министр (1918–1921 и 1923–1924); премьер-министр, министр иностранных дел и министр по делам колоний (1927–1925). Лидер партии Сэйюкай (с 1925). При нем прошли две волны массовых арестов коммунистов – в марте 1928 г. и в апреле 1929 г.

102 Самойлов Владимир Константинович (7.09.1866-1.02.1916 ст. ст). Генерального штаба генерал-майор (1909). Образование получил в Петровском Полтавском кадетском корпусе. В службу вступил 1.10.1884 г. Окончил Николаевское инженерное училище (1887), Николаевскую академию Генштаба (1893; по 1-му разряду).

По окончании инженерного училища выпущен подпоручиком (7.08.1887) в 4-й понтонный батальон. Позже служил в Закаспийской саперной роте командиром роты, помощником старшего адъютанта Приамурского военного округа, обер-офицером для поручений при командующем войсками Амурской области, штаб-офицером для особых поручений при командующем войсками Приамурского военного округа, штаб-офицером для особых поручений при главном начальнике Квантунской области, исполняющим должность начальника штаба 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады. Участник военных действий в Китае 1900–1901 гг.

Военный агент в Японии (28.08.1902-27.01.1904). За небольшой срок, отпущенный ему до начала войны (чуть менее полутора лет), Самойлову так и не удалось завести негласную агентуру из числа иностранцев. Вместе с тем В. К. Самойлов, блестящий аналитик, установил широкий круг знакомств как среди японцев, так и иностранных военных агентов. Сведения, полученные им на доверительной основе от знакомых, а также собранные путем наблюдения и осведомления и почерпнутые из местной прессы, создавали основу для последующих обобщений и выводов. Он своевременно докладывал из Токио о подготовке Страны восходящего солнца к войне с Россией.

После отзыва из Японии находился в распоряжении начальника Генерального штаба – в качестве военного эксперта при графе С. Ю. Витте (председателе Совета министров в 1905–1906 гг.), участвовал в подготовке и заключении Портстмутского мирного договора с Японией. Весьма сдержанный на «добрые слова» Витте в мемуарах писал о Самойлове как о «человеке весьма умном, культурном и знающем».

Военный агент в Японии (10.01.1906–1916). Сбор разведывательных сведений продолжал осуществлять сформировавшимся ранее методом. Работа по заведению негласной агентуры ограничивалась отпускаемыми на эти цели средствами. В своей деятельности пытался найти ответ на вопрос: готовится ли Япония к новой войне, и если да, то против кого направлены эти приготовления? Им были сделаны выводы, что Япония не намерена сокращать издержки на военные расходы, и в принципе «…новая война с нами за окончательное преобладание на Дальнем Востоке не представляется совершенно невозможной».

Д. И. Абрикосов, дипломат, служивший с Самойловым в посольстве в Токио в канун Первой мировой войны, отмечает своеобразие личности полковника, хорошее знание им японского языка и местных обычаев. Последнему, по словам Абрикосова, во многом способствовала связь холостяка Самойлова с японской подругой.

Во время Первой мировой войны на связи и руководстве военного агента находился всего один негласный агент.

Умер на борту парохода в пути из Кобе в Шанхай.

Награжден орденами Св. Станислава III ст. (1896); Св. Анны III ст. (1898); Св. Станислава II ст. (1899); Св. Владимира IV ст. с мечами и бантом (1900); Св. Анны II ст. с мечами (1901); Золотым оружием с надписью «За храбрость» (высочайшее повеление 20.04.1902); орделами Св. Владимира III ст. (1904); Св. Станислава I ст. (25.03.1912).

103 Вележев (Ведерников, «Жан») Сергей Георгиевич (1885, д. Ксихонка, ныне Задонского р-на Воронежской обл. – 1972, Москва). Русский. Сын священника. Учился в Горном институте в Петербурге. Окончил Промышленную академию. Работал учителем. Член РСДРП с 1905 г.; в 1917–1918 гг. – меньшевик-интернационалист; член РКП(б) с 1918 г.

Участник Первой мировой войны, прапорщик.

Участник Гражданской войны. Командир взвода казачьей батареи (май 1917), член Омского военно-окружного комитета, помощник командующего войсками Омского военного округа (август – октябрь 1917 г.). Арестован в Петрограде (12.10.1917). Включен в состав Центросибири, член коллегии Сибирского военного комиссариата (апрель 1918).

В октябре 1918 – апреле 1919 г. находился в плену у японских интервентов. Затем (с октября 1919) воевал в партизанском отряде, позднее – помощник командира, командир эскадрона, действовавшего в районе Хабаровска (с октября 1919).

С марта 1920 г. – член Хабаровского райвоенкомата, с апреля – начальник штаба Хабаровского (Восточного) фронта. Июль – ноябрь 1920 г. – член Военного совета Амурского фронта, с февраля 1921 г. – комиссар Оперативного управления, с июня – заместитель начальника, а с октября – начальник Разведывательного управления Штаба помощника главкома по Сибири. Затем находился на штабной работе в армии и в органах ОГПУ – НКВД СССР

Помощник начальника ИНО ОГПУ (1923–1929). В 1924 г. направлен в Бизерту на приемку от Франции флота Вооруженных сил Юга России.

Главный резидент ИНО в Китае (1925–1927) под фамилией Ведерников. Работает «под крышей» сотрудника полпредства СССР в Пекине, генерального консульства в Ханькоу. Начальник Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ (апрель – ноябрь 1929), одновременно начальник Высшей пограничной школы (май – ноябрь 1929). В аппарате ЦК ВКП(б) (декабрь 1929–1931).

1931–1933 гг. – слушатель Промышленной академии. Директор киевского завода «Арсенал». 1934–1937 гг. – на хозяйственной работе. Член ЦИК УССР (1935–1937).

В годы Великой Отечественной войны работал в системе Наркомата цветной металлургии. С 1948 г. – инженер Главвольфрамрудмета.

С 1957 г. – персональный пенсионер.

Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

104 Минскер Яков Григорьевич (Минский) (6.12.1891, Киев – 24.09.1934, Москва). Еврей. Родился в семье портного. Окончил 4 класса ремесленного училища. В 1903 г. поступил в Киевское художественное училище, из которого отчислен в 1906 г. за участие в забастовке учащихся. Член партии социал-революционеров (1911–1918). Член РКП(б) с декабря 1918 г.

Участник революционного движения в Киеве; арестован в октябре 1912 г. и сослан на поселение в Иркутскую губернию.

После Февральской революции 1917 г. призван в армию, в которой прослужил три месяца. В Красной армии не служил.

Летом 1917 г. работал в Харбине в эсеровском издательском товариществе. В августе 1917 г. назначен комиссаром по учреждениям Союза городов. За сотрудничество с советской властью исключен из партии эсеров, от которых был избран в Совет рабочих и крестьянских депутатов.

На II съезде Советов Сибири избран в ЦИК Советов Сибири (Центросибирь), где заведовал информационным отделом. В августе того же года избран в президиум ЦИК Центросибири.

После поражения советской власти в Сибири ушел в подполье. Избран в подпольный ревком во Владивостоке.

29.01.1919 г. арестован колчаковской контрразведкой в Иркутске, переведен во владивостокскую тюрьму, где находится до 31.01.1920 г.

После освобождения становится уполномоченным Приморского краевого комитета РКП(б), а затем Дальбюро ЦК РКП(б) в полосе отчуждения КВЖД. Руководил работой профсоюзов в Харбине.

На службу в Разведывательное управление поступил в декабре 1920 г. Иностранными языками не владел. Являлся «ответственным руководителем центральной резидентуры Маньчжурии при Управлении политической инспекции Народной революционной армии» и находился в командировке в полосе отчуждения КВЖД «для обеспечения и руководства всей агентурной работой в данном районе» (декабрь 1920 – апрель 1921).

Заместитель уполномоченного ИККИ в Дальневосточном секретариате Коминтерна (Иркутск) (апрель 1921 – февраль 1922). Консул и управляющий конторы Наркомвнешторга в городах Персии (июнь 1922 – май 1925).

С 1925 г. – в ИНО ОГПУ. Находился на разведывательной работе в Персии – консул и управляющий конторы Наркомвнешторга (июнь 1922 – май 1925). Резидент ИНО ОГПУ в Шанхае под прикрытием должности вице-консула в генконсульстве (ноябрь 1925 – декабрь 1926). Резидент ИНО ОГПУ в Турции под прикрытием должности атташе при полпредстве СССР (с декабря 1926).

В 1929 г. был отозван в СССР и работал в центральном аппарате ИНО ОГПУ. С 1933 г. – начальник отделения Дальнего Востока ИНО ОГПУ.

Умер в Москве.

105 Тагеев Борис Леонидович (30.11.1871, Петербург – 4.01.1938) – один из известных военных писателей начала ХХ в. Семейная легенда гласит, что его предок Бакир-ибн-Мухаммад Такхи родился в Персии в 1811 г. и был сыном персидского шаха от одной из его многочисленных жен. Бакир был привезен в Санкт-Петербург к своему дяде, которому стал помогать в торговле коврами. Отец Тагеева – чиновник Петербургского учебного округа. В Петербурге Бакир был крещен по православному обычаю и получил имя Борис, а фамилия была русифицирована из Такхи в Тагеев.

Не ясно, где учится Борис в Петербурге. Впоследствии он будет утверждать, что учился в Морском кадетском корпусе, откуда его отчислили из-за участия в дуэли в роли секунданта. Ф акты эти не подтверждаются архивными документами. Образование – домашнее. По многим предметам (в том числе рисованию и музыке) его обучали отец и хорошо образованная мать, которая в совершенстве знала немецкий и владела французским языком. Борис овладел и основами английского языка, на котором с 1907 г. писал статьи, позже – и книги.

В 1886 г. переехал с семьей в Среднюю Азию, куда отца назначили на должность члена Ферганского областного суда в г. Новом Маргелане (ныне г. Фергана). Быстро освоил местные языки и обычаи и вскоре ничем не отличался от своих сверстников. Этому способствовал и его внешний облик. В Новом Маргелене Бориса безуспешно пытались устроить на учебу в Ташкентскую гимназию за казенный счет; так он и остался без среднего образования.

В 1891 г. поступил вольноопределяющимся в 15-й Туркестанский линейный батальон, который дислоцировался в Новом Маргелане. В 1892 г. принял участие в Памирской военной экспедиции полковника М. Е. Ионова в качестве охотника (добровольца). Добросовестно служил солдатом, унтер-офицером; сдал экзамен на офицерский чин.

В газете «Варшавский дневник» в 1896 г. опубликовал свой очерк «Памир» впервые под псевдонимом «Рустам-Бек». Был военным корреспондентом на Греко-турецкой войне (апрель – май 1897).

В сентябре 1897 г. Тагеев переправился с помощью контрабандистов через Аму-Дарью на территорию Афганистана и путешествовал по стране с разведывательными целями под именем Муллы-Магомада-Али-Ходжи, таджика. В Кабуле наблюдал за манёврами афганской армии. Изучал военноинженерные сооружения в столице Афганистана. Был разоблачен как чужестранец и брошен в тюрьму, откуда его освободили благодаря вмешательству российских властей. Причина разоблачения крылась в незнании Тагеевым в совершенстве местных языков, относившихся к персидской группе, и в нарушении местных обычаев в одежде и поведении.

В начале 1898 г. возвратился в Петербург и продолжил сотрудничество в газетах и журналах («Нива», «Россия», «Исторический вестник»). Выступал перед офицерами Петербургского ВО с лекцией об Афганистане и его армии (1901). В том же году составляет и редактирует «Военный альманах», в 1902 г. – «Альманах армии и флота».

С началом Русско-японской войны 1904–1905 гг. призван в армию из запаса и прикомандирован к Главному штабу. Был направлен в качестве офицера для особых поручений на Дальний Восток для обобщения военного опыта. При себе имел также корреспондентское удостоверение Российского телеграфного агентства. На театре военных действий был прикомандирован к штабу кавалерийской дивизии генерала А. В. Самсонова; принимал участие в сражениях, которые затем описал в очерках, опубликованных в газетах под рубрикой «Вести из армии генерал-адъютанта Куропаткина». Вошел в историю Русско-японской войны как один из первых русских военных корреспондентов.

1.06.1904 г. участвовал в известном сражении под Вафаньгоу под командованием генерала Самсонова, был ранен в ногу. Больше месяца находился в осажденном Порт-Артуре. В июле 1904 г. при попытке покинуть крепость на китайской джонке попал в японский плен. Содержался в лагере Мацуями. В лагере записывал рассказы и воспоминания своих товарищей.

За время пребывания в плену у него вышли в России пять отдельных книжек и сборников рассказов.

После подписания Портсмутского мира русские военнопленные начали возвращаться на родину. Одним из первых из Мацуями во Владивосток прибыл Тагеев. 9.11.1905 г. он отправился в Санкт-Петербург. Железной дороги через Хабаровск тогда еще не было, поэтому Борис Леонидович ехал через Харбин, но здесь застрял из-за начавшейся всеобщей забастовки. Активно сотрудничал с демократической местной прессой. Несколько месяцев занимал должность редактора газеты «Новый край» в Харбине. Здесь же опубликовал в 1906 г. книгу «Гибель славного «Рюрика».

Литературно-публицистическая деятельность Тагеева многим не нравилась: военные и чиновники посчитали его публикации «разлагающими дух армии». В середине 1906 г. по доносу его арестовали, но друзья помоги ему бежать. Побег из-под стражи автоматически причислил Бориса Леонидовича к революционерам. С этого момента он перешел на нелегальное положение.

Из Харбина выехал в Нагасаки, а оттуда через Филиппины, Австралию и Гавайские острова перебрался в США.

В 1908 г. жил на юге Франции, где написал и издал под псевдонимом «Рустам-Бек» две публицистические книги: «Панама русского флота (до войны, на войне, после войны)» (1908) и «Корень зла. Царские опричники на Дальнем Востоке» (1909).

Участник Первой мировой войны. Поступил на английскую службу в чине подполковника волонтерских войск; был фронтовым корреспондентом газеты «Дейли экспресс».

После войны возвратился в США, работал в газетном синдикате, принадлежавшем финансовой группе Генри Форда. Сотрудничал в еженедельнике «Советская Россия». Был военным экспертом на советско-американских переговорах об установлении политических и экономических отношений.

17.02.1921 г. прибыл в Петроград и остался в Советской России. Работал сотрудником журнала «Вестник милиционной армии».

В 1920–1922 гг. сотрудничал с советской военной разведкой. Советник при дипломатической миссии ДВР в Пекине (март – апрель 1922). Был отозван в Москву и 18.07.1922 г. арестован по ложному обвинению. Спустя месяц его освободили.

Некоторое время являлся косультантом «Союздетфильма». Работал в журнале «Огонек», «Рабочей газете», «Гудке». С 1926 по 1934 г. написал девять книг, изданных довольно большими тиражами и принесших автору немалые средства. Сочинения эти были сильно политизированы и полны критического яда в адрес буржуазного общества, что в устах автора звучало довольно фальшиво.

19.10.1937 г. арестован. Приговорен к высшей мере наказания «…за измену Родине, организацию контрреволюционных выступлений и соучастие в совершении террористических актов». Расстрелян в январе 1938 г. Реабилитирован посмертно за отсутствием состава преступления.

106 Мартенс Людвиг Карлович (20.12.1874 (1.01.1875), Бахмут Екатеринославской губ., ныне Артемовск, – 19.10.1948, Москва) – участник русского и международного революционного движения, советский ученый, хозяйственный деятель. Доктор технических наук (1935). Родился в буржуазной семье.

Член Коммунистической партии с 1893 г. Будучи студентом Петербургского технологического института, участвовал в марксистских кружках. В 1895 г. вступил в ленинский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». В 1896 г. арестован, после 3-летнего заключения выслан в Германию, где стал членом Германской социал-демократической партии. В 1906 г. эмигрировал в Англию, в 1916 г. – в США; за границей продолжал революционную работу.

В 1919 г. назначен официальным представителем советского правительства в США; организовал «Общество технической помощи Советской России». Ввиду отказа американского правительства признать РСФСР отозван в Москву.

С 1921 г. – член Президиума ВСНХ, председатель Главметалла, занимал и другие должности. 1924–1926 гг. – председатель Комитета по делам изобретений при ВСНХ. 1926–1936 гг. – директор научно-исследовательского дизельного института, 1927–1941 гг. – также главный редактор «Технической энциклопедии». Автор трудов по двигателям внутреннего сгорания. С 1941 г. – персональный пенсионер, занимался научно-редакционной деятельностью. Один из немногих соратников В. И. Ленина, переживший массовые репрессии 30-х годов.

107 Гусев Андрей Поликарпович (1897-?). Русский, из крестьян, родился в г. Егорьевске Рязанской губернии. Образование – двухклассное. По профессии конторщик.

Участник Первой мировой войны (с 1916), рядовой. Член РКП(б) с ноября 1918 г. В феврале 1918 г. вступил добровольно в РККА. Привлечен к сотрудничеству с Разведуправлением Сибири (январь 1922), после расформирования которого «передан на руководство» разведотдела штаба НРА.

108 Яковлев Павел Дмитриевич (псевд «Дунин Лаврентий Михайлович», «Н. Сизов»; кличка «Маруся») (1891, Москва – 10.1924, Москва). Русский, из семьи военного фельдшера и белошвейки. Окончил Пензенское реальное училище.

Член Поволжской боевой организации партии социалистов-революционеров (с 1909). За участие в экспроприации (1911) был приговорен к шести годам каторги, по окончании срока которой направлен в ссылку в Киренский уезд Иркутской губернии (1916).

Создал крестьянские кооперативы в Усть-Кутской волости. Избран председателем уездного крестьянского съезда, заместителем председателя окружного бюро Восточно-Сибирского края и председателем губернского Совета крестьянских депутатов (1917). Редактор газеты «Наша деревня».

Председатель губернской земской управы (фактически губернатор Иркутской области) (1917). Убежденный сторонник Временного правительства.

Октябрьскую революцию 1917 г. воспринял как свержение демократии; в Иркутске создал Комитет защиты родины и Учредительного собрания. Проводил мобилизацию юнкеров, офицеров и казаков для борьбы с большевиками. Поднял восстание против большевиков, которое заканчивается поражением (декабрь 1917). Ушел в подполье.

В марте 1918 г. назначен Временным правительством Автономной Сибири, находившимся в Харбине, руководителем эсеровских организаций на территории Восточной Сибири. В апреле 1918 г. арестован вместе с группой офицеров.

После падения власти большевиков в Восточной Сибири в июне 1918 г. становится губернским комиссаром в Иркутске (фактически губернатором). Создает специальное охранное отделение, которое работает и против колчаковской контрразведки. Пользуясь своей властью, сохраняет профсоюзы, разрешает празднование революционных праздников, включая Первомай, отменяет сотни смертных приговоров, в том числе для большевиков, освобождает несовершеннолетних политзаключенных. Сохраняет жизнь комиссарам и чекистам Чудновскому, Янсону, Минскеру, переправив их во владивостокскую тюрьму, «подальше от военного суда».

Создает в Иркутской губернии земское самоуправление, возрождает кооперацию, открывает Иркутский университет. Поддерживает в Иркутске зачатки демократии, постоянно вступая в конфликты с военными властями, ограничивая самоуправство карателей и борясь с опастностью справа. Настолько осмелел, что приезжает в Омск и выступает на заседании Совета министров (декабрь 1919) с требованием отстранить Колчака от командования и вернуть власть ее законным представителям – эсерам-областникам.

Участвует в заговоре с целью свержения Колчака. В декабре 1919 г. бежит от колчаковской контрразведкой, когда заговор был раскрыт. В январе 1920 г. участвует в боях по обороне Иркутска от подходивших частей каппелевцев.

Когда власть в Иркутске перешла к большевикам, участвовал в формировании дивизии из эсеров, которая в походном порядке ушла в Забайкалье, а затем – в Маньчжурию.

Оказавшись в Харбине, меняет фамилию на «Дунин», становится служащим КВЖД. Избран профсоюзным секретарем рабочих и служащих КВЖД.

С начала 1921 г. до августа 1922 г. сотрудничал с военной разведкой. С разрешения Сибирского бюро и Сибирского ревкома возвратился в Советскую Россию. В августе – марте 1923 г. занимал должность заместителя начальника Разведуправления Штаба НРА ДРВ, затем служил в разведотделе 5-й армии.

В марте 1923 г. арестован в Новониколаевске, однако вскоре был освобожден и вызван в Москву. Сотрудничал с органами ОГПУ, вел работу против эсеров-областников, оказавшихся в столице.

В октябре 1924 г. арестован и расстрелян без суда.

109 Сташевский Артур Карлович (наст. фамилия Гиршвельд, псевд. «Верховский», «Степанов») (1890, г. Митава Курляндской губ, ныне г. Елгава, Латвия – 29.07.1937). Еврей. Окончил 4 класса гимназии. Владел немецким, французским, английским и польским языками.

Член СДКПиЛ с 1906 г. В 1908 г. эмигрирует. Работал на фабриках в Париже и Лондоне.

В 1918 г. приезжает в РСФСР Член РКП(б) с 1918 г.

Участник Гражданской войны, военком 4-й стрелковой дивизии. Начальник Разведотдела штаба Западного фронта (1919–1920). Окончил Лефортовскую школу красных командиров.

Первый объединенный резидент Разведупра Штаба РККА (в последующем – Разведывательный отдел Управления 1 – го помощника начальника Штаба РККА) и ИНО ВЧК (затем ГПУ, ОГПУ) в Берлине (1921–1924) под прикрытием должности секретаря торгпредства РСФСР (СССР).

В 1925–1935 гг. работал во Внешторге. В июне 1936 – апреле 1937 г. – торгпред СССР в Испании.

Один из первых военных разведчиков, награжденных орденом Красного Знамени (1922).

Арестован 8.07.1937 г. Приговорен к высшей мере наказания 21.08.1937 г. и в тот же день расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

110 Логановский Мечислав Антонович (1895, г. Кельцы, Польша – 29.07.1938). Поляк, из семьи адвоката. Окончил гимназию в Ченстохове (1914), Первые Московские артиллерийские курсы красных командиров (1919).

Член Польской партии социалистов (ППС) с 1914 г., сотрудничал с «Польской организацией войсковой». В начале 1915 г. арестован и этапирован в Нижнегородскую тюрьму, в которой находился до марта 1916 г. Освобожден под надзор полиции. Бежал от мобилизации в Оренбург, позднее перебрался в Москву. Работал на фабрике фирмы «Крамер».

После Февральской революции активно работает в ППС.

Участник Октябрьской революции 1917 г. в Москве. Член Московского областного комитета ППС. Вышел из Польской партии социалистов и в июле 1918 г. вступил в РКП(б).

Участник Гражданской войны. Служил в Западной стрелковой дивизии, сформированной из поляков. Участвовал в боевых действиях, был ранен. Май – август 1920 г. – начальник и комиссар разведки 15-й армии, комендант и военком Белостокского округа, занимался организацией артиллерии формируемой Польской Красной армии.

Был отозван в распоряжение Ф. Э. Дзержинского и в феврале 1921 г. направлен на работу в ИНО ВЧК. Апрель 1921 – сентябрь 1923 г. – руководитель объединенных резидентур советской разведки в Варшаве под прикрытием представительства РСФСР в Польше. Сентябрь 1923 – май 1925 г. – объединенный резидент в Вене под прикрытием должности 1-го секретаря полпредства СССР в Австрии.

В 1925 г. был переведен на работу в НКИД. 1925–1927 гг. – руководитель политотдела и член коллегии – заведующий отделом Прибалтийских стран и Польши (ноябрь 1925 – август 1927 г.). Сентябрь 1927 – январь 1931 – поверенный в делах при полпредстве СССР в Персии. 1931–1934 гг. – в центральном аппарате НКИД.

1934–1937 гг. – член коллегии Наркомата внешней торговли и заместитель наркома внешней торговли. С апреля 1937 г. – заместитель наркома пищевой промышленности.

Награжден орденом Красного Знамени (1923).

Арестован 16.05.1937 г. Расстрелян в июле 1938 г. Реабилитирован 12.12.1956 г.

111 Давтян (Давыдов) Яков Христофорович (10.10.1888, с. Верхние Акулисы Нахичеванского края – 28.07.1938, Москва). Армянин. Из семьи мелкого торговца. Окончил Первую тифлисской гимназии (1907), поступил в Петербургский университет, но был исключен за политическую деятельность. Член РСДРП с 1905 г.

Принимал активное участие в деятельности Петербургской организации РСДРП. Работал в военной организации партии, в редакции газеты «Голос казармы», вел агитацию среди солдат. В конце 1907 г. был арестован полицией, был выпустили из тюрьмы под залог и эмигрировал в Бельгию. Учился в Политехническом университете, получил инженерное образование.

Первая мировая война застала Давтяна в Брюсселе. Был арестован оккупационными властями Германии за ведение антигерманской агитации. Свыше семи месяцев просидел в одиночном заключении Аахенской тюрьмы, после чего его переводили в различные концентрационные лагеря. За неоднократные побеги отправили в штрафной лагерь.

После долгих хлопот нашего полпредства в Берлине в сентябре 1918 г. Давтян вернулся в Россию. Сентябрь 1918 – февраль 1919 г. – член президиума Московского губернского Совета народного хозяйства (фактически, председателем); одновременно занимался партийной работой, вначале в Замоскворецком райкоме, затем в Московской окружной организации.

В феврале – апреле 1919 г. входил в состав миссии российского Красного Креста, решавшей вопросы возвращения на родину солдат и офицеров Русского экспедиционного корпуса, находившихся во Франции.

В июне 1919 г. направляется на Украину в качестве особоуполномоченного Совета обороны для инспекции политотделов военных учреждений.

Сентябрь 1919 – январь 1920 г. – начальник политотдела 1-й Кавказской кавалерийской дикой дивизии, сражавшейся с деникинскими войсками в ходе наступления от севера Царицына до Кавказа.

В начале 1920 г. отозван в Москву для работы в Наркомате иностранных дел. Занимал пост заведующего отделом Прибалтийских стран.

По ходатайству Ф. Э. Дзержинского Оргбюро ЦК РКП(б) 12.11.1920 г. принимает решение «откомандировать Давтяна Я. Х в распоряжение ВЧК». 20.12.1920 г. он становится первым начальником Иностранного отдела ВЧК (внешней разведки), совмещая этот пост с работой в Наркомате иностранных дел. В ИНО выступал под фамилией «Давыдов» в целях конспирации. Я. Х. Давыдовым было разработано положение об Иностранном отделе ВЧК, были решены вопросы его структуры и штатного состава. Работой ИНО ВЧК формально руководил до конца 1921 г.

С лета 1921 г. фактически работал в Наркомате иностранных дел. Назначен полпредом РСФСР в Литве (август 1921 – сентябрь 1922). Ноябрь 1922 – апрель 1924 г. – советник полпредства РСФСР в Пекине в Китае. Совмещал дипломатическую работу с разведывательной деятельностью: главный резидент ИНО ВЧК в Китае и объединенный резидент ИНО ВЧК и военной разведки. Летом 1924 г. был послан в Танну-Тувинскую Республику (Западная Монголия) в качестве полпреда и председателя полномочной комиссии ЦИК СССР для урегулирования отношений и инспектирования советских учреждений. По возвращении был назначен полпредом в Венгрию, но не поехал ввиду нератификации Венгрией подписанного с СССР договора.

В 1925 г. переводится в НКИД. 1925–1927 гг. – советник полпредства СССР во Франции. Осень 1927 – декабрь 1929 г. – полномочный представитель СССР в Персии.

1930–1932 гг. – на партийной и административной работе. Заместитель председателя треста Чаеуправления, организует партийную работу на фабрике «Большевичка». Некоторое время (февраль – июнь 1930) являлся ректором Ленинградского политехнического института. 1.06.1930 г. был назначен директором Ленинградского машиностроительного института. Однако уже 23.01.1931 г. был освобожден от этой должности в связи с переходом на работу в ВСНХ СССР.

Затем несколько лет вновь находился на дипломатической работе: 1932–1934 гг. – полпред СССР в Греции, 1934–1937 гг. – в Польше.

В 1935 г. был избран членом ЦИК СССР

Арестован 21.11.1937 г. по обвинению в принадлежности к «троцкистско-зиновьевскому блоку», «антисоветской террористической организации». 28.07.1938 г. осужден Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение в тот же день в г. Москве. Реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР 25.04.1957 г.

112 Зейбот Арвид (Арвед) Янович (Грандт Иван Петрович) (21.08.1894 г., Рига – 9.11.1934, Москва). Латыш из семьи крестьянина, ставшего фабричным рабочим. Окончил Рижское городское реальное училище (1912). Студент механического факультета Рижского политехнического института до мая 1913 г., затем перевелся на физикоматематический факультет Петроградского университета. В марте 1916 г. вынужден был оставить университет в связи с провалами в революционных организациях.

Член социал-демократии Латышского края с 1912 г.

До Февральской революции 1917 г. – помощник заведующего статистическим бюро при Латвийском комитете в Петрограде по оказанию помощи беженцам.

Член рижского Совета рабочих депутатов. Редактор газеты «Зинотайс». До захвата немцами Риги был членом правления Лифляндского земского совета. Во время оккупации разрабатывал архив жандармерии. С августа 1917 г. – статистик Союза потребительских обществ Латвии. Был арестован немцами и отправлен в концлагерь, откуда был освобожден в марте 1918 г. после заключения Брестского мира.

В сентябре – ноябре 1918 г. значился секретарем миссии РСФСР в Голландии (до места назначения миссия не добралась).

Январь – май 1919 г. – комиссар статистики советской Латвии.

В РККА с июня 1919 г. Июнь 1919 – январь 1920 г. – начальник политотдела 15-й армии. С февраля 1920 г. – секретарь Заграничного бюро ЦК компартии Латвии (Псков).

С 27.09.1920 г. – помощник начальника Регистрационного управления Полевого Штаба РККА. С 15.04.1921 г. – начальник Разведывательного управления Штаба РККА.

9.02.1924 г. обратился в ЦК Политбюро РКП(б) с просьбой о переводе на другую работу. В заявлении А. Я. Зейбот писал: «Я нахожусь на разведывательной работе в штабе с 1920 года. Сначала, пока надо было насаждать агентуру и чистить тот аппарат, который создавался в прежние годы и носил весьма случайный характер, требовалась чисто организационная работа, с которой плохо ли, хорошо ли, но все-таки можно было справляться. В последние годы обстановка резко изменилась в том отношении, что после насаждения работающей агентуры центр тяжести работы переносится на систематическое военное изучение иностранных вооруженных сил, а для этого необходимы глубокие военные знания и узкая специализация в этом направлении. Не питая никакой склонности к военной работе, я поднимал в течение последних двух лет несколько раз вопрос о моем освобождении от этой работы, но напрасно, так как иногда этому мешала напряженная международная обстановка, иногда говорилось, что ввиду бедности в людях отпускать работников РВС не согласен. Сейчас, с одной стороны, условия изменились, так как появились новые работники, есть заместитель т. Берзин, с другой стороны, настало самое последнее время заменить меня и для пользы дела, и для пользы меня самого: сидя четвертый год на работе, к которой не чувствуешь никакого влечения, начинаешь терять инициативу, заражаешься косностью, одним словом, видишь, что начинаешь портиться…»

Решением ЦК ВКП(б) направлен в распоряжении ЦК с 22.02.1924 г. Сдал дела и должность начальника Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА. Зачислен в резерв Штаба РККА и 5.03.1924 г. убыл в распоряжение комиссара Штаба РККА. В июне 1924 г. уволен из армии в бессрочный отпуск.

С 21.11.1924 г. – в правлении Китайско-Восточной железной дороги под фамилией Грандт Иван Петрович. 1924–1926 гг. – консул, затем генеральный консул СССР в Харбине.

С 1928 г. – в Народном комиссариате путей сообщений, Народном комиссариате Рабоче-крестьянской инспекции, Совете народных комиссаров СССР – помощник заместителя председателя СНК СССР Я. Э. Рудзутака.

Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

113 Ленцман Ян Давидович (17.11.1881, хутор Блайзас Добленского уезда Курляндской губ. – 7.03.1939, Москва). Латыш, из крестьян. Окончил начальную сельскую школу, в последующем занимался самообразованием.

Работать начал слесарем на механическом заводе «Феникс», затем работал на фабрике «Везувий» в Либаве.

Член Либавского комитета Латышской социал-демократической рабочей партии с 1904 г. Принимал активное участие в революционной деятельности, неоднократно подвергался арестам и ссылке. Делегат II съезда ЛСДРП (1905). Член ЦК Социал-демократия Латышского края (СДЛК) – новое название ЛСДРП.

В 1906–1908 гг. находился в эмирации в Швеции, Германии, Швейцарии, Дании. Нелегально возвратился в Россию. Работал в Баку на нефтяных промыслах, кочегаром на пароходе, электромонтером на заводе. Член Бакинского комитета РСДРП(б) в Баку вместе с С. Г Шаумяном и П. А. Джапаридзе.

Из Баку переехал в Вологодскую губернию, где работал на ст. Сухона слесарем-электромонтером писчебумажной фабрики «Сокол».

В 1911 г. возвратился на родину. В 1912–1915 г. играл видную роль в большевизации СДЛК В январе 1914 г. стал членом ЦК СДЛК Вел партийную работу в Риге.

В 1915 г. арестован и в 1916 г. сослан в Иркутскую губернию. Совершил побег, непродолжительное время работал в Москве, после чего вновь был направлен на партийную работу в Ригу. Член Рижского комитета Социал-демократии Латышского края.

Был делегатом 7-й (апрельской) конференции и VI съезда РСДРП. На I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов выдвинут в состав ВЦИК.

После оккупации Риги немецкими войсками был оставлен на подпольной партийной работе. Арестован и после шести месяцев заключения в концлагере выслан в Советскую Россию.

С июля 1918 г. – председатель Ярославского губернского военно-революционного комитета; возглавлял подавление мятежа левых эсеров.

4.12.1918-13.01.1920 гг. – комиссар внутренних дел правительства Латвии, заместитель председателя правительства Латвии. Одновременно 9.04–31.05.1919 г. – член РВС Армии Советской Латвии; 31.05.191920.02.1920 гг. – член РВС 15-й армии Западного фронта.

Февраль – август 1920 г. – заместитель председателя Зарубежного бюро компартии Латвии, действовавшего, как и другие партийные загранбюро, в тесном контакте с военной разведкой.

Август 1920 – 12 апреля 1921 г. – начальник Региструпра Полевого штаба РВСР. Обратился к руководству РВСР с просьбой о выделении сумм, необходимых для дальнейшей работы. При этом заметил, что «принял Региструпр в нерабочем состоянии»: если какие сведения и добывались, то только войсковой разведкой, причем из-за нескоординированности действий Центра и его местных органов каждый действовал в меру своего понимания дела. Поэтому в Латвию различные органы разведки посылали «примерно 700 агентов», а в Грузию – «не менее 500». Поскольку подходящих людей найти было трудно, то на агентурную работу за рубеж и в местные органы «посылали кого придется». Ленцман утверждал, что среди агентов процветали пьянство, провокации и спекуляции. При нем произошли значительные изменения – были созданы небольшие аппараты, которые давали более ценную информацию, чем прежние громоздкие организации.

Освобожден от занимаемой должности «из-за назначения на хозяйственные работы».

Апрель 1921–1924 г. – начальник Петроградского торгового порта, член Петроградского губкома РКП(б).

1924–1925 гг. – заместитель председателя правления Китайско-Восточной железной дороги.

1925–1931 гг. – председатель правления Совторгфлота, управляющий сибирским филиалом «Гипромеза» в Томске, помощник начальника Управления государственных доходов Наркомата финансов, начальник общей группы отдела кадров строительства Дворца советов.

1931–1937 гг. – в латышской секции Коминтерна.

Награжден орденом Красного Знамени (1928).

Арестован 24-11-1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания 7.03.1939 г. по обвинению в шпионской провокаторской деятельности, участии в «латышской фашистско-шпионской организации» и подготовке террористического акта. Приговор приведен в исполнение в тот же день.

Реабилитирован в 1956 г.

114 Аралов Семен Иванович (18(30).12.1880, Москва – 22.05.1969, Москва) – первый руководитель советской военной разведки. Русский. Родился в «средней купеческой замоскворецкой семье». Окончил Московское коммерческое училище.

1902–1903 гг. – вольноопределяющийся Перновского гернадерского полка. Примкнул к революционному движению. С началом Русско-японской войны призван в армию и зачислен прапорщиком в Ростовский полк (июнь 1905 г.), однако вскоре был демобилизован.

Командирован от Государственного банка Российской империи, где числится бухгалтером, в Харбин. Имел тайное поручение – вручить писателю Н. Г Гарину-Михайловскому письмо от М. Горького с просьбой передать деньги для РСДРП. Активно выступал в солдатской среде гарнизона Харбина, призывая к вооруженному восстанию и захвату власти. Принял участие в декабрьском вооруженном восстании в Москве (1905) – организовал дома склад оружия.

В 1908 г. поступил на экономический факультет Московского коммерческого института. Без отрыва от учебы служил наставником в Рукавишниковском исправительном приюте для малолетних преступников и вел занятия на Пречистенских вечерних курсах для рабочих. Диплом об окончании института не получил: с началом Первой мировой войны вновь призывается на военную службу (июль 1914).

Прапорщик 7-го гренадерского Самогитского полка, командир роты 215-го Сухаревского пехотного полка 54-й дивизии. Старший адъютант штаба 174-й пехотной дивизии (с 14.02.1917), штабс-капитан. За время войны принял учатие в двадцати сражениях. Награжден пятью боевыми орденами.

В мае 1917 г. избран председателем комитета 174-й пехотной дивизии, возглавлавил фракцию социал-демократов в комитете 3-й армии; как делегат армии участвовал в августе 1917 г. в заседаниях Государственного совета. Примыкал к меньшевикам-интернационалистам, стоял на позициях оборончества. С августа 1917 г. – помощник командира 114-го Новоторжского пехотного полка. В январе 1918 г. демобилизован.

С 1918 г. – член РСДРП.

Февраль – сентябрь 1918 г. – начальник оперативного отдела (Оперода) Московского военного округа, Народного комиссариата по военным и морским делам. Назначен членом РСВСР (8 октября), Военно-революционного трибунала (9 октября), военным комиссаром Полевого штаба РВСР (24.10.1918).

5.11.1918 – 21.06.1919 г. – начальник Регистрационного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики – первого центрального органа советской военной разведки.

Совмещение нескольких ответственных должностей не могло не сказаться на руководстве разведкой. Являясь комиссаром Полевого штаба и членом РВСР, практически все время находился вне Москвы. Поэтому 23.02.1919 г. Аралов направил в Москву телеграмму из Смоленска, где в то время находился Полевой штаб, в которой обосновывал необходимость делегирования своих полномочий: «Штатом Региструпр предусматривался начальник Управления и консультант. На консультанта возлагается специальное хозяйственное внутреннее руководство. На комиссаров и меня – политическое, и выбор агентов в политическом отношении. Инструктирование же агентов и задание и поверка их знаний – на консультантов. Ввиду своих частых отъездов и отсутствием из Москвы я своим приказом, а не штатом, назначил тов. Павулана для решения неотложных политических вопросов. Предлагаю держаться лично штатов и приказа и работать в полном контакте и взаимодействии комиссаров и специалистов, каковое до сих пор было…»

Уже с весны 1919 г. происходит подбор кандидатуры н а должность члена РВСР и, как следствие, начальника Региструпра вместо С. И. Аралова.

Председатель РВСР Л. Троцкий передал в ЦК РКП(б) ряд кадровых предложений в связи с реорганизацией Украинского фронта. Аралова он предложил назначить членом РВС 12-й армии (5.06.1919), которую предстояло сформировать из частей 1-й и 2-й Украинских советских дивизий. Назначение состоялось через две недели.

Октябрь 1920 г. – председатель делегации Главного командования армиями РСФСР на переговорах с поляками в Бердичеве об установлении демаркационной линии

Январь – март 1921 г. – член комиссии по формированию Украинского военного округа и заместитель командующего войсками этого же округа.

Затем находился на дипломатической работе по рекомендации В. И. Ленина. Полпред РСФСР в Литве (март – ноябрь 1921), Турции (декабрь 1921 – апрель 1923), Латвии (май 1923 – ноябрь 1925).

Март – ноябрь 1925 г. – член коллегии НКИД Ноябрь 1925 – октябрь 1927 г. – заведующий восточным отделом НКИД. Октябрь 1927 – октябрь 1929 г. – член коллегии НКИД.

Октябрь 1929 – декабрь 1930 г. – член Президиума ВСНХ СССР.

1931–1938 гг. – председатель акционерного общества «Экспорт-лес», член коллегии сектора культуры Наркомфина, начальник Главного управления государственного страхования Наркомфина.

В 1938–1941 гг. – заместитель директора Государственного литературного музея.

Участник Великой Отечественной войны. Ушел добровольцем на фронт; прошел путь от рядового народного ополчения Киевского района столицы до полковника. С декабря 1941 г. – начальник отдела управления 33-й армии; в составе армии участвовал в битве под Москвой. Сентябрь 1945 – октябрь 1946 г. – командир отдельной 23-й трофейной бригады.

1946–1957 гг. – на партийной работе в Москве.

С 1957 г. на пенсии.

Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны I ст. и II ст., Красной Звезды, Знак Почета, многими медалями.

Сочинения: Ленин вел нас к победе. – М., 1962; Воспоминания советского дипломата. 1922–1923. – М., 1960.

Похоронен на Новодевичьем кладбище. Некролог: «Известия». 28.05.1969 г.

115 Воронин (Птицын) Николай Михайлович (4.12.1884, д. Сушево Ярославской губ. – после апреля 1942). Комкор. Русский. Из бедной крестьянской семьи. Окончив три класса сельской школы, поступил в Демидовский лицей, но продолжить образование не смог.

В 1896 г, в 12-летнем возрасте, был вынужден отправиться в Петербург на заработки. В столице в течение двух лет работал учеником в булочной, затем в колбасной мастерской. В 1901 г. вернулся в Ярославль и устроился чернорабочим на завод. Работая на заводе, близко сошелся с эсерами-максималистами и в 1907 г. вступил в ПСР и стал одним из партийных активистов.

После покушения на ярославского губернатора А. А. Римского-Корсакова 28.02.1907 г., совершенного эсеровским террористом Владимиром Веселовым, Воронин был вынужден покинуть Ярославль и перебраться в Донбасс, в г. Юзовку, где устроился на работу в железнодорожные мастерские.

Там стал членом рабочего кружка, в котором, как позднее он писал в анкетах, «получил первое марксистское воспитание». В 1910 г. был принят в РСДРП и в том же году за проведение революционной агитации среди рабочих г. Петрозаводска был арестован, девять месяцев находился под стражей, а затем в административном порядке сослан в Енисейскую губернию.

После Февральской революции в апреле 1917 г. приехал в Петроград, где устроился на работу оптиком-шлифовальщиком и подручным слесаря на Петроградский оптический завод. Одновременно активно занимался партийной работой. В период подготовки Октябрьской революции участвовал в формировании отрядов Красной гвардии. После захвата власти большевиками был направлен на работу в Государственный банк.

Во время наступления немцев под Псковом в феврале 1918 г. вновь занялся формированием рабочих отрядов и их отправкой на фронт.

В марте 1918 г. Воронина посылают на юг страны для организации военных трибуналов. С апреля по сентябрь 1918 г. являлся заведующим отделом юстиции Воронежского губисполкома, одновременно был членом губкома партии и губисполкома. А в начале сентябре того же года его мобилизовали в Красную армию и направили комиссаром в Острогожскую бригаду 8-й армии. 25 сентября был ранен в ногу и попал в госпиталь.

После выздоровления Воронина назначили председателем ревтрибунала 8-й, а затем 13-й армии. А в июне 1919 г. стал членом Реввоенсовета 14-й армии. В сентябре был контужен в боях под Курском и временно потерял память. Поэтому по выписке из госпиталя его отозвали в Москву, где 12.10.1919 г. он был назначен членом Революционного военного трибунала при РВС Республики.

В конце февраля 1920 г. откомандировывается на Кавказ в распоряжение председателя Реввоенсовета 1-й Трудовой армии, а в апреле его назначили помощником командующего армией по политической части.

В сентябре 1920 г. Воронина направляют в Ашхабад, где он до мая 1921 г. был членом Реввоенсовета 1 – й армии и одновременно входил в состав Закаспийского облисполкома. Затем его перевели в Ташкент и назначили членом Реввоенсовета Туркестанского фронта (23.06.192130.10.1922). Как член Реввоенсовета фронта в конце мая 1921 г. принимал участие в разгроме остатков отряда атамана Дутова, находящихся в крепости Суйдун (современный Шуйдин), в приграничной китайской провинции Синьцзян.

1922–1925 гг. – член Реввоенсовета Петроградского (Ленинградского) военного округа.

В августе 1924 г. был назначен членом Совета по наблюдению и руководству учебной и политической жизнью военных академий Ленинграда с оставлением в должности члена Реввоенсовета ЛВО.

Май – октябрь 1925 г. – военный атташе при советском полпредстве в Пекине. С октября 1925 г. – в резерве РККА.

В июле 1926 г Воронина неожиданно вызвали в Центральную контрольную комиссию ВКП(б), которая привлекла его к партийному суду «…за попустительство к растратам его подчиненного – военного комиссара штаба ЛенВО тов. Беляева, использование своего служебного положения в личных целях и другие некоммунистические поступки». В результате ему был вынесен строгий выговор с предупреждением и запрещено занимать ответственные советские и партийные посты в течение двух лет.

С октября 1926 г. – в долгосрочном отпуске.

Будучи уволенным из армии, устроился на работу заведующим учетностатистическим отделением налогового подотдела Ленинградского губфинотдела, а в сентябре 1927 г. подал апелляцию на решение ЦКК. Назначенное ЦКК дополнительное расследование не только подтвердило ранее установленные факты, но и выяснило новые подробности. Так, при заполнении анкет по советской и партийной линии в период с 1918 по 1921 г. и в автобиографии Воронин указал ложные сведения о вступлении в партию в 1910 г, судимости в 1907 г., ссылке по суду, об участии в подпольной партийной работе. Неправильно указал сведения о своем социальном положении, присвоив рабочий стаж в дореволюционный период. Кроме того, будучи членом Реввоенсовета ЛВО, «…знал о растратах в/к штаба округа тов. Беляева. Несмотря на требования и предложения ряда партийных товарищей о снятии Беляева с должности, сопротивлялся этому, попустительствовал в отношении Беляева и содействовал сокрытию им части растрат выданных 15 000 руб. за счет РВС. Неоднократно совместно с некоторыми подчиненными из штаба округа пьянствовал в общественных местах и на частных квартирах при участии женщин». Поэтому 7.10.1927 г. Воронин «…за обман партии, выразившийся в сокрытии своего прошлого, за присвоение себе революционного и партийного стажа, за авантюру и использование своего служебного положения» был исключен из рядов ВКП(б).

В дальнейшем некоторое время работал в Ленинграде. В 1934 г. был назначен помощником начальника Воркутинского отделения Ухто-Печерского ИТЛ НКВД. В системе ГУЛАГа проработал до июня 1940 г., после чего был откомандирован в распоряжение ОК ГУЛАГ НКВД, а в сентябре вышел на пенсию и вернулся в Ленинград.

Зимой 1941/1942 г. находился в блокадном городе; в апреле был направлен на работы в Волховский район, где его дальнейшие следы теряются.

Награжден двумя орденами Красного Знамени и орденом Красного Полумесяца I ст. Бухарской Народной Советской Республики (1925).

116 Благодатов Алексей Васильевич (псевд. «Роллан») (1893-?). Генерал-лейтенант (19.04.1945). Русский.

Участник Первой мировой (поручик) и Гражданской войн (принимал участие в уничтожении формирований батьки Махно). Окончил Военную академию РККА (1924).

После учебы в 1925 г. был направлен на работу в аппарат военного атташата полпредства СССР в Китае (занимался вопросами разведки). С апреля 1926 г. – начальник штаба хэнаньской группы Народно-революционной армии Китая. С 1927 г. – начальник штаба и заместитель главного советника гуанчжоуской группы, участвовал в Северном походе.

При возвращении в СССР был захвачен чанкайшистами и некоторое время находился в тюрьме.

В конце 30-х годов служил в войсках Ленинградского военного округа (командир Балтийского стрелкового полка, затем начальник штаба, командир корпуса). Комбриг. Репрессирован 31.07.1938 г. Освобожден 11.12.1939 г.

После освобождения был старшим преподавателем Военной академии Генерального штаба.

Участник Великой Отечественной войны. Генерал-майор (27.01.43). В 1943–1945 гг. командовал 68-м стрелковым корпусом, был заместителем командующего 57-й армией, представителем 3-го Украинского фронта при Первой Болгарской армии. Исполнял должность коменданта Вены (Австрия).

После войны был начальником факультета Военной академии Генерального штаба Советской армии.

Автор многих работ по военной тематике и книги «Записки о Китайской революции 1925–1927 гг.».

117 Лапин Альберт Янович (наст. фамилия Лапинь, псевд. «Сейфуллин») (15(27).05.1899, Рига – 21.09.1937) – советский военный деятель, комкор (1935). Латыш, из рабочих. В 1907 г. вместе с семьей переехал в Москву. Окончил коммерческое училище, Военную академию РККА (1927).

Работал на фабрике «Богатырь» в Москве.

Член РСДРП(б) с 1917 г.

Участник октябрьских боев 1917 г. в Москве – красногвардеец Лефортовского отряда, член главного штаба московской Красной гвардии, начальник орготдела Московского военкомата, член Московского комитета партии.

В РККА с 1918 г. В Гражданскую войну 1918–1920 гг. выезжал в июне 1918 г. на фронт, в Казань, для подавления восстания белочехов, был комиссаром разведотдела штаба и Политуправления 5-й армии, командовал полком, бригадой и 30-й стрелковой дивизией на Восточном и Западном фронтах. После тяжелого ранения в позвоночник признан негодным к военной службе.

По личной просьбе был принят командующим 5-й армией М. Н. Тухачевским и назначен начальником оперативного отдела штаба армии. Затем командовал 30-й стрелковой дивизией, 80-й бригадой 27-й Омской стрелковой дивизии; дошел в 1920 г. до Варшавы.

1921–1922 гг. – командующий войсками по охране железных дорог Дальневосточной республики, начальник Амурской стрелковой дивизии, врид главкома ДВР, командующий восками Приамурского и Забайкальского округов, командир дивизии.

1925–1926 г. – военный советник в Китае. Был начальником штаба в кайфынской группе военных советников (с февраля 1926), после расформирования группы, – начальник штаба Калганской группы. С апреля по август 1926 г. исполнял обязанности военного атташе при советском полпредстве в Пекине.

По окончании Военной академии РККА командовал 19-м Примерным стрелковым корпусом, был начальником штаба Дальневосточной армии, начальником управления Штаба РККА. 1932–1937 гг. – помощник командующего войсками Белорусского военного округа и Особой краснознаменной Дальневосточной армии по ВВС.

Награжден орденом Ленина и тремя орденами Красного Знамени.

Арестован 17.05.1937 г. Особым отделом НКВД как участник «латышской фашистской организации». Подвергался пыткам и избиениям. Покончил жизнь самоубийством в тюрьме. В найденной после смерти записке говорилось: «Мне надоело жить, меня сильно били, поэтому я дал ложные показания и наговорил на других лиц. Я ни в чем не виновен». Реабилитирован посмертно.

118 Сухоруков Василий Тимофеевич (псевд. «Донецкий», «Василий), (21.03.1898, Луганск, Украина – 08.1988, Москва). Полковник (1935). Русский. Из рабочих. Окончил Макеевское народное училище (1909), Командные курсы связи (1919), основной курс (1922, с перерывами) и Восточное отделение Военной академии РККА (1924). Владел английским языком.

Член РСДРП(б) с июня 1917 г.

В Красной армии с 1918 г. Участник Гражданской войны. Начальник отделения информационно-статистической части РУ при Военсовете НРА ДВР (июль – октябрь 1921).

Сентябрь 1924 – февраль 1928 г. – в распоряжении РУ Штаба РККА, работал в Китае: сотрудник для поручений генконсульства СССР в Харбине, вице-консул в Мукдене, генконсульстве СССР в Ханькоу.

В распоряжении отделов IV управления Штаба РККА (ноябрь 1928 – февраль 1929; июль – декабрь 1933), помощник начальника 2-го (февраль 1929 – май 1931), начальник 4-го отдела (внешних сношений) (май 1931 – июль 1933).

Военный атташе при полпредстве СССР в Латвии (декабрь 1933 – декабрь 1934), в Болгарии (декабрь 1934 – март 1937), резидент военной разведки. Созданная им агентурная сеть охватывала все балканские страны. От нее поступали весьма важные сведения, в частности: «С помощью болгарских офицеров и других специалистов, связанных с «ИГ-Фарбениндустри», мы получали ценную информацию о состоянии промышленности гитлеровской Германии» (В. Т. Сухоруков).

1937–1938 гг. – в распоряжении РУ Штаба РККА.

28.04.1939 г. осужден к 15 годам лишения свободы как «активный троцкист периода 1923 г.». Приговор отменен Военной коллегией 24.07.1943 г. с прекращением дела, однако 7.10.1943 г. Пленум Верховного суда СССР возвратил материалы дела на доследование. 8.03.1944 г. вновь был осужден Особым совещанием при НКВД СССР к восьми годам лишения свободы. Освобожден в 1955 г. Реабилитирован, восстановлен в кадрах Советской армии и в январе 1956 г. уволен в запас в звании полковника.

Научный сотрудник Центрального музея Советской армии.

Награжден орденом Красного Знамени (1933) «за исключительную храбрость, мужество и умелое руководство боевыми действиями».

Сочинения: 11-я армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге.

119 Попов Дмитрий Федорович (24.10.1894, Борисоглебск Тамбовской губ., ныне Воронежской обл. – 31.01.1960, Москва). Генерал-майор (1940). Русский, из рабочих. Окончил Чугуевское военное училище (1916), основной курс (1922), Восточное отделение (1924) Военной академии РККА. Владел английским и китайским языками. Член РКП(б) с 1918 г.

В Первую мировую войну командовал ротой, поручик.

В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны. Помощник (июнь 1919), врид командира полка (июнь – август 1919), командира саперной роты (сентябрь 1919), помощник начальника оперативного отдела штаба 13-й армии (сентябрь – ноябрь 1920).

Сентябрь 1924 – январь 1928 г. – в распоряжении РУ Штаба РККА, на разведывательной работе в Китае.

Январь 1928 – октябрь 1930 г. – начальник сектора 2-го отдела, помощник начальника 1-го отдела РУ Штаба РККА.

Командир 57-го стрелкового полка, комендант г. Владивостока, командир и военком 2-го отдельного резервного стрелкового полка (октябрь 1930 – апрель 1935), старший преподаватель тактики специального факультета Военной академии им. М. В. Фрунзе (апрель 1935 – март 1941).

Участник Великой Отечественной войны. Командир 237-й стрелковой дивизии (март 1941 – август 1942), зам. командующего армией, начальник Управления по подготовке младшего комсостава Главного управления формирования и укомплектования войск Красной армии (август 1942 – июль 1943).

Арестован 30.07.1943 г. по обвинению в антисоветской агитации. Осужден Военной коллегией Верховного суда СССР на 10 лет лишения свободы с конфискацией имущества. 27.07.1953 г. приговор отменен, реабилитирован. С сентября того же года в запасе.

Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды, медалями.

Похоронен на Донском кладбище.

120 Военная академия РККА ведет свою историю от Николаевской академии Генерального штаба, основанной 26.11.1832 г. (в 1909 г. была переименована в Императорскую Николаевскую военную академию).

Николаевская академия Генерального штаба была военно-научным центром Российского государства. За время существования из ее стен выпущено несколько тысяч офицеров с высшим военным образованием, которые занимали практически все высшие административные и командные посты в армии и закладывали основы высшей военной школы России.

3.05.1918 г. реорганизована в Академию Генерального штаба РККА. В первый набор (ноября 1918) было принято 183 слушателя. В 1921 г. преобразована в Военную академию РККА. Приказом Реввоенсовета Республики от 9.01.1922 г. академия была удостоена ордена Красного Знамени. С 31.10.1925 по 1998 г. академия носила имя М. В. Фрунзе.

Начальники академии:

– Климович Антон Карлович (1918–1919);

– Снесарев Андрей Евгеньевич (1919–1921);

– Тухачевский Михаил Николаевич (1921–1922);

– Геккер Анатолий Ильич (1922);

– Лебедев Павел Павлович (1922–1924);

– Фрунзе Михаил Васильевич (1924–1925);

– Эйдеман Роберт Петрович (1925–1932).

121 Снесарев Андрей Евгеньевич (1(13).12.1865, Старая Калитва, ныне Россошинского р-на Воронежской обл. – 4.12.1937, Москва) – ученый-востоковед. Русский. Окончил Московский университет (1888), Военно-учебные курсы Московского пехотного юнкерского училища (1889), Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду (1899).

Служил в 1-м лейб-гренадерском Екатеринославском полку.

Первое знакомство А. Е. Снесарева с Востоком происходит в 1899 г. – он совместно с полковником А. А. Полозовым в июне 1899 г. – феврале 1900 г. находился в Индии с целью военно-географического изучения территорий, лежащих между Русским Туркестаном и Британской Индией, а также для сбора военно-статистических сведений об англо-индийской армии. Маршрут экспедиции пролег из Ташкента через Андижан, Ош, Памирское нагорье, припамирские княжества Хунзу и Нагар, княжество Гильгит, верхнее течение Инда, Сринагар в Лахор. Экспедиция в Индию дает А. Е. Снесареву богатый военно-политический, военно-географический и этнографичекий материал, который им в полном объеме использовался в ряде военно-востоковедных работ – «Северо-Индийский театр» (1903), «Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе» (1906), «Святой город Индии» (ок. 1906) и др.

В июне 1899 г. – феврале 1900 г. проходил службу по Генеральному штабу в Туркестанском ВО: и. д. старшего адъютанта штаба округа (апрель 1900), и. д. старшего адъютанта отчетного отделения, обер-офицер для поручений при штабе округа (август 1900).

Осенью 1901 г, находясь в четырехмесячном отпуске, посетил Великобританию, работал в библиотеке Британского музея, собирал материалы к своей будущей книге «Северо-Индийский театр».

Начальник Памирского отряда (1902), старший адъютант штаба округа (1903). Участвовал в рекогносцировках на Памире и в Восточной Бухаре; занимался военно-географическими исследованиями, которые обобщил в работах: «Краткий очерк Памира» (1902), «Памиры» (1903) и др.

Летом 1904 г. командируется для рекогносцировки путей из Ферганы в Восточную Бухару. Материалы поездки были описаны в работах: «Поездка в Горную Бухару» (1904) и «Восточная Бухара» (1906). Редактирует сборник «Сведения, касающиеся стран, сопредельных с Туркестанским ВО», выступает с лекциями на военно-востоковедные темы в Ташкентском офицерском собрании. За время службы в Туркестане самостоятельно овладевает языками индустани (урду), персидским и сартовским (узбекским).

В 1904–1910 гг. проходил службу в Главном штабе и Главном управлении Генерального штаба (ГУГШ), занимался изучением государств и армий стран Востока. И. д. столоначальника (ноябрь 1904 г.), столоначальник VII отделения Генштаба, помощник делопроизводителя управления генерал-квартирмейстера Генштаба, врид делопроизводителя 3-го обер-квартирмейстера ГУ Генштаба (май 1906), делопроизводитель ГУ Генштаба (14.11.1908-12.09.1910). В этот период он плодотворно работал над рядом военно-востоковедных работ по Афганистану, Индии, англо-русским отношениям в Центральной Азии. Активный член Императорского Общества востоковедния, возглавлял его Среднеазиатский отдел (с 1905). В составе русской делегации принимал участие в работе XV международного конгресса ориенталистов в Копенгагене; сделал два доклада на немецком языке: «Религия и обычаи горцев Западного Памира» и «Пробуждение национализма в Азии» (1908).

В предвоенный период активно публиковался в печати, вел лекционную работу, занимался переводами с иностранных языков.

В 1909 г. был прикомандирован к 3-му Финляндскому стрелковому полку для цензового командования батальоном; в 1910 г. – начальник штаба 2-й казачьей сводной дивизии.

Участник Первой мировой войны. Начальник штаба 2-й сводной казачьей дивизии; командир 133-го пехотного Симферопольского полка (октябрь 1914). Генерал-майор (август 1915). Начальник штаба 12-й пехотной дивизии (декабрь 1915), командир 64-й пехотной дивизии (сентябрь 1916), начальник штаба XII армейского корпуса (январь 1917), командир 159-й пехотной дивизии (апрель 1917), командир IX армейского корпуса. Генерал-лейтенант (октябрь 1917). Кавалер ордена Св. Георгия III и IV степени, награжден Георгиевским оружием.

Добровольно перешел на службу к большевикам: военрук СевероКавказского ВО (май 1918), начальник Западного района обороны (сентябрь 1918), командующий Западной армией (ноябрь 1918), начальник Академии Генерального штаба РККА (1919–1921). Уволен со службы (1921).

1921–1930 гг. – ректор и профессор Института востоковедения, профессор ряда военных академий РККА.

Арестован 27.01.1930 г. по делу так называемого Национального центра, охватывавшего профессуру гражданских вузов Москвы. Приговорен к высшей мере наказания (13.08.1930), замененной (13.01.1931) на 10 лет ИТЛ. При нахождении под стражей был обвинен в организации и руководстве контрреволюционной офицерской организацией (дело «Весна»). Обвинение признал, и вновь был приговорен к расстрелу (18.07.1931) с заменой на 10 лет ИТЛ. С 1930 по 1934 г. находился в Соловецком лагере особого назначения. Затем в Свирлаге, досрочно освобожден как тяжелобольной человек (1934).

Умер в Москве, похоронен на Ваганьковском кладбище.

Реабилитирован в 1958 г. за отсутствием состава преступления.

122 Аболтин Владимир Яковлевич (псевд. «Аварин В. Я.») (19.09.(01.10). 1899, мест. Руйена Валмиерского уезда Лифляндской губ., ныне г. Руен, Латвия – 8.11.1978, Москва) – видный советский экономист и политик. Латыш. Из крестьян. Окончил четыре класса духовной семинарии, Первые пехотные курсы комсостава (1920), разведывательные курсы (1921), Восточный отдел (турецкий класс) Военной академии РККА (1924) с характеристикой: «Может быть использован на ответственной военной или политической работе на Востоке». Доктор экономических наук (1935), профессор (1955).

Член РСДРП(б) с июня 1917 г.

Март 1917 – июнь 1918 г. – секретарь Наукшенского волисполкома Лифляндской губернии, секретарь профсоюза торгово-промышленных служащих в Риге, корректор в редакции газеты «Рабоче-крестьянский листок» в Нижнем Новгороде. В период немецкой оккупации находился на нелегальной партработе в Северной Латвии; организатор боевой дружины, комиссар краснодобровольческого батальона (июнь 1918 – апрель 1919).

В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны на Дону и Кубани, в районе Петрограда. В составе слушателей пехотных курсов участвовал в боях против белоказаков на Дону, а осенью 1919 г. против армии Юденича под Петроградом.

После окончания пехотных курсов комсостава служил в 9-й армии командиром роты. Уполномоченный РВС в 9-м ударном отряде (март – сентябрь 1920). По окончании разведывательных курсов в марте 1921 г. назначен начальником организационно-осведомительного отдела политотдела армии.

С апреля 1921 г. – сотрудник военной разведки. Заведующий информацией, начальник РО штаба дивизии.

Август 1921 – июнь 1922 г. – в специальной командировке в Турции по линии РУ Штаба РККА.

Август – декабрь 1924 г. – в резерве назначений НКИД по должности секретаря консульства, секретарь делегации пограничной комиссии СССР и Турции.

Январь 1925 – июль 1926 г. – председатель Полномочной комиссии ЦИК по приему Северного Сахалина, агент НКИД на о. Сахалин в г. Александровске; в резерве НКИД.

Апрель 1927 – июнь 1928 г. – консул генконсульства СССР в Харбине.

Январь 1929 – апрель 1935 г. – проректор Института востоковедения, старший научный сотрудник Института мирового хозяйства и мировой политики.

Апрель 1935 – декабрь 1937 г. – корреспондент ТАСС в Китае; в резерве ЦК ВКП(б).

Один из руководителей советской внешней разведки П. А. Судоплатов писал о нем: «Видный аналитик Разведупра Красной армии перед войной, а позднее наш крупный экономист-международник В. Аболтин еще в 1940 году подготовил записку руководству Наркомата обороны о неизбежности внезапного нападения японского флота на стратегические объекты Англии и США на Дальнем Востоке».

Октябрь 1938 – сентябрь 1939 г. – директор Учительского института иностранных языков в Иваново.

Декабрь 1942 – май 1943 г. – в составе Резервного отдельного латышского пехотного полка, но в боевых действиях участия не принимает.

Репрессирован. Реабилитирован в 1946 г.

После освобождения работал в АН СССР: старший научный сотрудник Института мирового хозяйства (1947), Института экономики (декабрь 1947 – декабрь 1952), заведующий сектором Института экономики (декабрь 1952 – июль 1956), заместитель директора, потом заведующий сектором Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО, июль 1956 – ноябрь 1978). Исполнял обязанности директора ИМЭМО (1965–1966).

Награжден орденами Ленина, Октябрьской революции, медалями.

Похоронен на Ново-Кузнецком кладбище.

В. Я. Аболтиным написано и опубликовано семь монографий (Империализм в Маньчжурии. Т. 1, 2. – М., 1931–1934; Независимая Маньчжурия – М., 1932 (2-е изд., доп. 1934); Борьба за Тихий океан. – М., 1947; Китайская Народная Республика. – М., 1950 и др.), 10 брошюр и около 400 статей. Часть их переведена на иностранные языки (некоторые подписаны псевдонимом Аверин).

123 Боровой Павел Юрьевич (04.1902, под Варшавой —?). Еврей, из служащих. Учился в Харбине. Окончил Восточный отдел (китайский класс) Военной академии РККА (1924). Владел английским и китайским языками. Член РКП(б) с 1920 г.

В феврале 1920 – июне 1921 г, после возвращения в СССР, находился на руководящей военной, партийной и комсомольской работе в Приморье, Харбине (нелегально) и Чите.

Затем начал работать в Разведуправлении Народно-революционной армии Дальневосточной республики – заместитель начальника 2-го (агентурного) отдела РУ штаба НРА ДРВ, г. Чита (июнь 1921 – июль 1922).

Июль – сентябрь 1922 г. – в распоряжении Разведупра Штаба РККА.

По окончании академии – сотрудник Восточного секретариата ИККИ (сентябрь 1924 – апрель 1925; июль – декабрь 1926); секретарь и управляющий консульства СССР в Тяньцзине (май 1925 – июнь 1926).

Январь 1927 – май 1928 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА; вице-консул генерального консульства СССР в Шанхае (апрель – август 1927).

Май 1928 – июнь 1930 г. – консул консульства СССР в Чугучаке, Китай; июль 1930 – декабрь 1931 г. – ответственный референт по Западному Китаю в НКИД СССР.

Январь 1932 – февраль 1933 г. – культорг, заместитель секретаря, секретарь парткома шахты им. Ильича в Кадиевке (Серго), Донбасс.

Март 1933 – февраль 1936 г. – помощник заведующего Западного отдела НКИД СССР; март 1936 – июнь 1938 г. – вице-консул, генконсул генерального консульства СССР в Нью-Йорке.

Июнь – октябрь 1938 г. – в резерве НКИД СССР С октября 1938 г. – старший научный сотрудник Музея революции в Москве.

Погиб на фронте в начале Великой Отечественной войны.

124 Зильберт Иосиф Исаевич (1899, Лодзь, Польша – 15.04.1939). Дивизионный комиссар. Еврей. Из служащих. Окончил основной курс и восточный факультет Военной академии РККА (1924). Член РКП(б) с 1918 г.

Участник Гражданской войны.

По окончании академии – в распоряжении Разведупра Штаба РККА. Октябрь 1924 – июль 1926 г. – военный советник южнокитайской группы воепнных советников в Гуанчжоу, преподавал в школе Вампу. Участвовал в боях в Гуандуне и Северном походе.

Сентябрь 1926 – февраль 1927 г. – помощник начальника 4-го отдела РУ РККА. В заграничной командировке в Китае, где был арестован (1927), освобожден по ходатайству правительства СССР (1930).

Февраль 1931 – август 1932 г. – заместитель начальника 3-го отдела РУ РККА.

Август 1932 – январь 1935 г. – начальник и военком Научноиспытательного института ВВС РККА.

Октябрь 1932 – январь 1938 г. – резидент IV управления (Разведупра) во Франции и США.

Награжден орденами Красного Знамени (1931), «Знак Почета» (1936).

Арестован 19.09.1938 г. органами НКВД. Осужден как «враг народа» и расстрелян. Реабилитирован 27.06.1957 г.

125 Мамаев Иван Кириллович (1895, д. Трегубовка ныне Петровского р-на Саратовской обл. – 1938). Майор (1936). По другим данным, родился в 1896 г. в Китае, в семье служащих КВЖД. Русский. Окончил Коммерческое училище в Харбине (1914), 1-ю школу прапорщиков в Петергофе (1916), Восточный отдел Военной академии РККА (1924), Вечерние курсы усовершенствования высшего и старшего начсостава при IV управлении Штаба РККА (1930), основной факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1932). Владел китайским и английским языками. Также учился на юридическом факультете Московского университета (1914–1916.).

Член партии социалистов-революционеров (ноябрь 1918 – апрель 1920).

Участник Первой мировой войны, младший офицер.

Январь – май 1918 г. – счетовод Управления КВЖД в Харбине, май 1918 – апрель 1920 г. – начальник юридического отдела ревкома в г. Никольске-Уссурийском, член подпольного ревкома во Владивостоке, командир партизанского отряда в Приморье, начальник штаба и член повстанческого ревкома, секретарь областной палаты труда во Владивостоке.

В апреле 1920 г. входит в состав Иностранного отдела Дальбюро РКП(б) во Владивостоке. Выезжает в Харбин для организации харбинского отделения Дальневосточного комитета Корейской компартии, где предполагалось оборудовать типографии для печатания брошюр, предназначенных для распропагандирования японских войск, находившихся в Приморской области (апрель – сентябрь 1920). Референт Дальневосточного секретариата ИККИ в Иркутске (сентябрь 1920 – март 1922). Преподаватель политэкономии в Коммунистическом университете трудящихся Востока (март – август 1922).

По окончании академии – советский военный советник в южнокитайской группе (август 1924 – январь 1927); преподавал в школе Вампу, участвовал в боях в Гуандуне и Северном походе в качестве военного советника 7-го (гуансийского) корпуса.

Март 1927 – июль 1929 г. – помощник начальника 4-го отдела IV управления Штаба РККА. Июль – октябрь 1929 г. – в распоряжении РУ Штаба РККА. Октябрь 1929 – октябрь 1931 г. – начальник сектора, помощник начальника 3-го отдела IV управления Штаба РККА.

После окончания основного факультета академии стажировался в должности командира батальона бригады им. Калиновского в Московском ВО (июнь – октябрь 1932).

Октябрь 1932 – июль 1935; февраль 1936 – март 1937 г. – в распоряжении Разведуправления РККА. Июль 1935 – февраль 1936 г. – помощник начальника 2-го (агентурная разведка на Востоке) отдела Разведуправления Штаба РККА; находился на разведывательной работе в Китае.

С марта 1937 г. – старший преподаватель кафедры страноведения Военной академии им. М. В. Фрунзе. Уволен в декабре того же года.

Награжден оденом Красного Знамени (1928).

В 1938 г. арестован и расстрелян. Реабилитирован посмертно.

126 Мацейлик Федор Георгиевич (1.11.1895, д. Тикеевка ныне Волынской обл., Украина – 14.06.1938). Комбриг (1935). Украинец. Из мещан. Окончил учительскую семинарию (1915), Чугуевское военное училище (1916), основной курс (1922), Восточный отдел (1924) Военной академии РККА. Владел английским, урду и польским языками. Член РКП(б) с 1924 г.

На военной службе с июля 1915 г., командир роты, подпоручик.

В РККА с 1918 г. Помощник начальника штаба 3-й бригады, оперативного отдела, начальник штаба 3-й бригады Армии Латвии (октябрь 1918 – сентябрь 1919).

По окончании Восточного отдела академии – военный советник в южнокитайской группе военных советников в Гуанчжоу, преподавал в школу Вампу (октябрь 1924 – август 1927). Участвовал в боевых действиях в Гуандуне и Северном походе в качестве военного советника при 3-м (юньнаньском) корпусе.

Декабрь 1927 – июль 1930 г. – помощник начальника 1-го отдела, начальник 2-го сектора 2-го управления Штаба РККА. Награжден орденом Красного Знамени (1928).

Июль 1930 – январь 1935 г. – в распоряжении Разведывательного управления. Январь – декабрь 1935 г. – начальник отделения 1-го отдела;

декабрь 1935 – ноябрь 1937 г. – помощник, заместитель начальника Отдела внешних сношений, одновременно врид начальника этого же отдела (февраль – ноябрь 1937) НКО СССР

Арестован 23.11.1937 г., 10 июня включен в «сталинский расстрельный список» и 14.06.1938 г. расстрелян. Реабилитирован 21.07.1956 г.

127 Римм Карл Мартынович (Клязь Зельман, «Пауль») (1891, Старо-Анценская вол. Веросского у. Лифляндской губ., ныне окрестности г. Выру, Эстония – 22.08.1938, Москва). Полковник (1935). Эстонец, из крестьян. Начальное образование получил в приходской школе (1907), затем батрачил. Окончил Юрьевскую учительскую семинарию. Слушатель Юрьевского учительского института (с 1915). Военное образование: окончил Алексеевское военное училище (1916), Военную академию РККА (1924). Член РКП(б) с 1918 г.

С 1911 г. работал сельским учителем в д. Леписту.

В 1916 г. мобилизован в армию и направлен на учебу в Алексеевское военное училище, по окончании которого произведен в прапорщики. Служил младшим офицером в 228-м запасном полку (г. Златоуст) (до февраля 1917). С июня по октябрь 1917 г. находился в Латышском запасном полку (г. Вольмар). Последний чин – подпоручик. После Октябрьской революции покидает полк и возвращается домой.

Член местного Совета крестьянских депутатов (1918), организует первый в Эстонии отряд Красной гвардии.

После оккупации Прибалтики Германией переезжает в Вологду. Член райвоенсовета, ответственный за набор пополнения в Красную армию.

Участник Гражданской войны. В РККА с 1918 г. Командир пулеметной роты и помощник начальника штаба дивизии. Воевал в Екатеринбурге, Архангельске, под Нарвой. Ранен в руку.

Во время учебы в академии командировался за рубеж – в Германию и Эстонию. Во время вооруженного восстания в Эстонии (Ревель, декабрь 1924) – военный советник восставших.

После возвращения в Советскую Россию назначен начальником командных курсов РККА, затем начальником штаба дивизии.

Март 1925 – январь 1930 г. – помощник начальника части, начальник сектора 3-го отдела Разведывательного управления Штаба РККА.

Май – октябрь 1927 г. – стажировка в должности начальника оперативной части штаба 57-й Уральской стрелковой дивизии.

Март 1930 – февраль 1936 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА. 1930–1931 гг. – на разведработе в Австрии, помощник резидента в Италии.

Январь 1932 – ноябрь 1932 г. – на нелегальной разведывательной работе в Шанхае: помощник резидента «Рамзая». Ноябрь 1932 – август 1933 г. вместе со Г Л. Стронским руководил шанхайской резидентурой. 1933–1935 гг. – резидент в Тяньцзине. В 1935 г. отозван в СССР в связи с провалом шанхайской резидентуры.

Начальник отделения 2-го отдела РУ Штаба РККА (с 1935).

Из служебной характеристики К. М. Римма: «В имеющихся в личном деле материалах Римм характеризуется как человек, обладающий средними военными познаниями, общее и политическое развитие тоже среднее, возлагаемую на него работу выполняет добросовестно, но не достаточно быстро, ленив как при выполнении заданий, так и при работе над повышением своих знаний, больших усилий не прилагает.

В 1936-37 годах трижды подвергался дисциплинарному взысканию за формальное, бездушное отношение к делу и за проявленную небрежность в хранении секретных материалов (оставлял в открытой комнате на столе секретные документы и не запертый сейф)».

Уволен из РККА в декабре 1937 г.

Арестован 11.12.1937 г. Обвинялся в том, что:

«1. Являлся с 1920 года активным участником эстонской шпионско-фашистской националистической организации.

2. В 1924 году совместно с руководителем эстонской организации АНВЕЛЬТОМ подготовил поражение Ревельского восстания и разгром революционных рабочих организаций Эстонии.

3. Как участник эстонской организации принимал участие в организации диверсионно-повстанческих групп на эстонцев с целью подготовки их к вооруженному выступлению в тылу Красной армии на случай войны.

4. Передавал для эстонской и германской разведок шпионские материалы о состоянии Красной армии, т. е. в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58, 1-б, 8 и 11 УК РСФСР».

Военной коллегией Верховного суда СССР 22.08.1938 г. приговорен к расстрелу, приговор приведен в исполнение в тот же день. Реабилитирован 1.06.1957 г.

128 Григорьев Григорий Моисеевич (настоящая фамилия Абрамсон) (1901, Одесса – 1997) – китаист. Подполковник. Еврей. В 1906 г. переехал вместе с семьей в Харбин. Окончил харбинскую гимназию. Член РКП(б) с июля 1920 г.

В 1919 г. переехал во Владивосток, где поступил на работу в издательство Совета профсоюзов обкома РКП(б). После оккупации города японцами ушел в подполье (апрель 1920) с документами Григорьева. В дальнейшем жил под этой фамилией.

На службе в РККА с ноября 1920 г. В 1922–1924 гг. учился на Восточном отделении Военной академии РККА (специальность – китаист). Затем работал референтом НКИД.

В 1925–1927 и 1931–1933 гг. находился на работе в Китае по линии ИНО ОГПУ под прикрытием должностей секретаря, вице-консула, консула в Цицикаре и Тяньцзине.

В 1934–1938 гг. работал в полпредстве СССР в США.

По возвращению в СССР – сотрудник ГУ ШОСДОР (Главного управления строительством шоссейных дорог) НКВД СССР. В годы Великой

Отечественной войны находился на фронте в автомобильно-дорожных войсках.

После войны был назначен зам. начальника кафедры китайского языка Военного института иностранных языков. В 1949 г. уволен из института и из армии.

Декабрь 1949 – декабрь 1965 г. – старший редктор китайских словарей в словарной редакции издательства «Советская энциклопедия». С 1966 г. и до выхода на пенсию в 1980 г. работал в Институте востоковедения АН СССР Один из основных авторов «Большого китайско-русского словаря», который вышел в 1983–1984 гг.

Награжден орденами Красного Знамени, Красной Звезды, четырьмя медалями. Лауреат Государственной премии СССР.

129 Эйтингон Наум Исаакович (24.11.(6.12).1899, Шклов Могилевской губ. – 3.05.1981, Москва) – один из руководителей органов государственной безопасности, генерал-майор НКВД (1945). Свободно владел шестью языками.

Еврей, из семьи конторщика шкловской бумажной фабрики. Учился в Могилевском коммерческом училище. Оставил 7-й класс училища и начал работать инструктором отдела статистики городской управы и в отделе по выборам в Учредительное собрание (1917).

Член партии социал-революционеров (май – август 1917). Член РКП(б) с октября 1919 г.

Октябрь 1917 – март 1918 г. – в отделе по пенсиям убитых на войне Могилевского совета. Март – август 1918 г, во время оккупации Могилева немецкими войсками, – рабочий, кладовщик на бетонном заводе.

С ноября 1918 г. – на работе в Могилевском совете, в Губпродукте. Делопроизводитель 2-го разряда и инструктор по товарообмену губернского продовольственного комитета, занимается организацией продразверстки (зима 1918–1919).

1919 г. – на учебе на курсах при Всероссийском совете рабочей кооперации.

С мая 1920 г. – уполномоченный Особого отдела Гомельского укрепрайона – в военной контрразведке. С марта 1922 г. – член коллегии Башкирского отдела ГПУ. С мая 1923 г. – помощник начальника отделения Восточного отдела Секретно-оперативного управления ОГПУ. 1923–1925 гг. – на учебе в Военной академии РККА.

Назначен на работу в ИНО ОГПУ. Заместитель руководителя резидентуры ИНО ОГПУ в Шанхае под прикрытием должности вице-консула генконсульства (с конца 1925 г.). Резидент в Пекине. Апрель 1927 – июль 1929 г. – резидент в Харбине под прикрытием должности в генконсульстве.

1929–1930 гг. – «легальный» резидент ОГПУ в Турции.

1930–1931 гг. – заместитель начальника Особой группы при председателе ОГПУ.

1931 г. – начальник 8-го отделения ИНО ОГПУ (научно-техническая разведка). 1931–1933 гг. – в командировках во Франции и Бельгии.

С апреля 1933 г. – начальник 1-го отделения (нелегальная разведка) ИНО ОГПУ. В длительных зарубежных командировках в США, Китае, Иране и Германии.

С 1936 г. – заместитель резидента НКВД в Мадриде, отвечает за организацию партизанских отрядов и диверсионных групп.

1938–1939 гг. – резидент в Мадриде. Один из руководителей операции (кодовое название «Утка») по физическому уничтожению Льва Троцкого, (1939–1940). 20.08.1940 г. Рамон Меркадер, завербованный Эйтингоном в Испании, выполнил задание по физическому устранению Троцкого.

В мае 1941 г. возвратился в Москву через Китай.

1941–1942 гг. – заместитель начальника Первого (разведывательного) управления НКГБ – НКВД СССР по организации разведывательнодиверсионной работы в тылу врага.

Август 1942 – октябрь 1946 г. – заместитель начальника 4-го управления НКВД. Играл ведущую роль в проведении во время войны оперативных игр «Монастырь» и «Березино», которые позволили на протяжении нескольких лет снабжать немцев дезинформацией.

Конец 1946–1947 гг. – командировка в китайской провинции Синьцзян (Восточный Туркестан) для оказания помощи китайским коммунистам в установлении полного контроля над этой провинцией.

С февраля 1947 г. – заместитель начальника Отдела «ДР» (служба проведения диверсий и актов индивидуального террора) – Бюро № 1 МГБ СССР (с сентября 1950).

После войны занимался организацзией борьбы с националистическим подпольем в Литве.

В октябре 1951 г. был арестован по «делу о сионистском заговоре в МГБ» в рамках развернувшейся борьбы с космо-политизмом. Обвинялся в том, что обучал врачей-заговорщиков ведению террористических актов против И. В. Сталина и членов советского правительства. Освобожден из заключения после смерти Сталина (март 1953). Восстановлен в органах госбезопасности и назначен заместителем начальника 9-го (разведывательно-диверсионного) отдела МВД СССР. 21.07.1953 г. вновь арестован, но уже по «делу Берии». Осужден в март 1957 г. к 12 годам лишения свободы.

Освобожден 20.03.1964 г.

С 1965 г. – старший редактор издательства «Международные отношения».

Реабилитирован посмертно в апреле 1992 г.

Награжден двумя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова II ст. и Отечественной войны I ст., двумя орденами Красной Звезды.

130 Алексеев Владимир Павлович (16.04.1900, ст. Ляховичи Барановичского уезда Минской губ. – 1988). Русский. Из семьи железнодорожника.

После окончания гомельской городской гимназии учился в Харьковском технологическом институте (1918–1919). Окончил Восточный отдел Военной академии РККА. Член РКП(б) с 1919 г.

Председатель Гомельского уездного комитета комсомола, сотрудник земельного отдела уездного исполкома.

В РККА в 1919–1920 гг. Тяжело ранен.

С 1921 г. – в органах ВЧК – ОГПУ: заместитель председателя Гомельской губ. ЧК (1921) и ЧК – ГПУ Башкирской АССР

1923–1925 гг. – уполномоченный Восточного отдела ОГПУ

С 1925 г. – на заграничной разведработе в Харбине по линии ИНО. С 1928 г. – резидент ИНО в Японии (под фамилией В. В. Железнякова) под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства СССР.

В 1932 г. по решению ЦК партии переведен на работу в Наркомат иностранных дел и направлен в Японию: 1-й секретарь, генеральный консул (1932–1934).

1935–1938 гг. – в Секретариате ИККИ О. В. Куусинена, ответственного за связи с компартиями Японии, Индии, Кореи и Сиама. Референт по Японии.

В 1938 г. арестован, приговорен к 10 годам лагерей. С 1949 г. находился на поселении в Красноярском крае. Из ссылки освобожден в 1954 г. Реабилитирован в 1956 г.

Награжден орденом Красного Знамени (1967).

131 Рахманин Влас Степанович (псевд. «Марк») (10.02.1894, с. Мордово ныне Рязанской обл. – ?). Майор (1936). Русский, из крестьян. Окончил учительскую семинарию в Рязани (1914), Виленское военное училище (1917), военно-исторический факультет Военной академию РККА (1925). В 1936–1938 гг. учился в Военной академии Генерального штаба РККА. Из иностранных языков владел «немецким языком (слабо)». Член РКП(б) с 1920 г.

Участник Первой мировой войны, прапорщик.

В РККА с 1919 г. Участник Гражданской войны.

По окончании академии – для особых поручений 3-го отдела (август 1925 – январь 1926) Разведуправления Штаба РККА, январь 1926 – апрель 1928 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА. Работал в Китае под прикрытием сотрудника консульства в Харбине и Шанхае.

«В политическом отношении подготовленный и выдержанный партиец. Имеет хорошую работоспособность и настойчивость. За время руководства резидентурой в Харбине зарекомендовал себя с хорошей стороны и приобрел довольно богатый агентурный опыт» – значилось в характеристике Рахманина от 15.07.1927 г.

В резерве РККА, начальник отдела мобилизационного планирования ВСНХ СССР (апрель 1928 – февраль 1931).

В распоряжении IV управления Штаба РККА, прикомандирован к Отделу внешних сношений Народного комиссариата по военным и морским делам (НКВМ) (февраль 1931 – март 1933). Помощник начальника 1-го отдела Управления делами НКВМ и РВС СССР (март 1933 – ноябрь 1933), затем состоял в распоряжении Управления по комначсоставу РККА. Уволен из РККА в мае 1938 г. Репрессирован.

132 Салнынь Кристап (Христофор Интович, Христофор Завадский, Христофор Фогель, Христофор Лауберг, «Гришка», «Гри», «Осип», Виктор Хугос) (26.8.1885, Рига – 08.05.1939). Бригадный комиссар (13.12.1935). Окончил Курсы усовершенствования комсостава по разведке при IV управлении Штаба РККА (1930). Владел немецким и английским языками.

Латыш, сын батрака. Из автобиографии: «Пропитание себе начал зарабатывать с 9-летнего возраста, сперва нанимаясь на лето пастухом у зажиточных крестьян, а потом работая у печников на постройках домов до поступления в школу и во время школьных каникул. В 1900 году я кончил 2-классную народную школу и через некоторое время определился на 4 года учеником в столярную мастерскую Брик и Иогансен в Риге. На втором году обучения поступил в Русское Ремесленное Училище, которое посещал по вечерам после работы в мастерской. Кое-какие понятия о революционном движении я уже получил от своего отца, который… состоял в кружке латвийских социалистов на лесопильном заводе Е. Домбровской, на котором он работал носчиком».

Член социал-демократического кружка «Пристав» (1902). Организует кружок «Боя» (1903), в который входят сплавщики леса на Двине. Приобретает опыт боевой подпольной работы.

Из автобиографии: «Из нескольких членов наших кружков уже в начале 1904 г. была создана небольшая группа, человек 4–5, «боевиков», обязанностью которых было, кроме другой партработы, еще пойти по требованию в другие районы около заводов и фабрик и «проучить» дубинкой тех мастеров или лизунов из рабочих, которые делали доносы на наших товарищей… Скоро после январских дней 1905 г. и расстрела рабочих-демонстрантов в Риге у железного моста начали формироваться группы «боевиков» из наиболее активных молодых рабочих заводов и фабрик. и я целиком ушел на эту работу»»

Среди первых акций группы Салныня – убийство сотрудника рижской жандармерии и по совместительству священника Натауской церкви. Переходит на нелегальное положение. Член Латышской социал-демократической рабочей партии (ЛСДРП).

Участвует в освобождении из Рижской центральной тюрьмы руководителей ЛСДРП (1905), которым грозит смертный приговор за организацию подпольной мастерской по изготовлению «ручных бомб». Переезжает в Петербург, где выполняет поручения городского комитета РСДРП и представляет боевиков Прибалтийского края в Боевой технической группе (БТГ) при ЦК РСДРП. «Все это были совсем молодые люди, но они поражали своим огромным революционным энтузиазмом, боевым опытом, выдержской и дисциплинированностью. Почти всем они прошли школы партизанской борьбы в отрядах боевых дружин и «лесных братьев». Их опыт и революционная закалка оказались очень ценными для нашей работы» (из воспоминаний одного из членов БТГ о Салныне и его товарищах).

Участвует в ликвидации матроса-провокатора в Баку. Задержан во время экспроприации почтового отделения в Либаве, бежит из-под ареста (1906).

Участвует в доставке из Бельгии через Ригу в Петербург большой партии «маузеров», «браунингов» и взрывателей к бомбам (1907).

Живет в Лондоне (с 1908), обеспечивает один из каналов транспортировки революционной квартиры в Россию. В США (с 1912), работает в паровозоремонтных мастерских и продолжает политическую деятельность в рядах латышской объединенной организации при Американской социалистической партии.

Возвращается с первой партией политэмигрантов в Россию, оседает во Владивостоке (апрель 1917). Работает в вагоносборочных мастерских и занимается партийной работой во Владивостокской организации РСДРП(б).

В Сан-Франциско (с сентября 1917). Участвует в работе отделения Красного Креста сибирских красных партизан (с начала 1920). С первым транспортом медикаментов отправляется в Россию через Китай. В Шанхае передает медикаменты представителю Коминтерна Г Н. Войтинскому.

Выезжает в Благовещенск, где добровольцем вступает в Народно-революционную армию ДРВ (ноябрь 1920). Из автобиографии: «В 19211922 годах до окончания оккупации Дальнего Востока иностранными войсками и белобандитами работал в тылу противника (в Приморье. – Авт.) по заданиям 2-й Амурской армии, потом 5-й краснознаменной армии».

Работает в Разведотделе штаба Петроградского военного округа (1922).

Отправлен с транспортом оружия в Болгарию (1924) для партизанского (четнического) движения. Около четырех месяцев под псевдонимом «Осип» в составе одного из отрядов принимает оружие, поступающее из СССР, совершает диверсии на железной дороге.

Нелегальный резидент, советник (при штабе) 1-й национальной армии, участник вооруженного конфликта на КВЖД, руководит диверсионной работой в тылу китайских войск (1925 – апрель 1929 г., с перерывами).

Находится в странах Центральной и Восточной Европы по линии IV управления Штаба РККА (1930–1932), создает боевые группы, главным образом из болгарских эмигрантов.

Помощник начальника Разведотдела (с октября 1932), начальник 3-го сектора 4-го отдела (1933–1935) штаба ОКДВА Помощник начальника РО штаба ОКДВА (февраль 1935 – февраль 1936), решает задачи организации в Северном Китае разведывательно-диверсионных и партизанских отрядов, действующих против японской армии.

Выдержка из приказа по ОКДВА от 26.08.1935 г. в связи с 50-летием Х. И. Салныня: «Обладает твердым характером и сильной волей. Специализировался по вопросам партизанской войны и подрывного дела. В трудных условиях не теряется, обладает большим мужеством и личной храбростью, быстро ориентируется в обстановке и быстро принимает решения. Умеет управлять людьми и подчинять их своей воле. Любит дисциплину и сам дисциплинирован. С подчиненными тактичен; пользуется авторитетом и любовью. Все возложенные задачи, по существу требующие большого риска, выполнял безотказно. Заслуженный крупный боевик-партиец с большим стажем партийной работы».

Заместитель начальника спецотделения «А» (активная разведка) Разведупра РККА (февраль 1936 – июнь 1937).

Находится в Испании, советник XIV (партизанского) корпуса под псевдонимом «Виктор Хугос» (июнь 1937 – март 1938).

Награжден орденом Красного Знамени (1928), орденом Ленина (2.11.1937). «За исключительно добросовестную работу при выполнении особо ответственных заданий» награжден золотыми часами (10.10.1935).

Арестован в Москве 21.04.1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 14.03.1939 г. по обвинению в «участии в контрреволюционной, диверсионной, террористической и шпионской организации» приговорен к расстрелу; приговор приведен в исполнение 8.05.1939 г. Реабилитирован 25.07.1956 г.

133 Винаров Иван Цолов (Иван Цолович, Иван Гаврилович, «Ванко», «Март») (24.02.1896, г. Плевен, Болгария – 25.07.1969). Полковой комиссар (1936). Болгарин, из рабочих.

Участник Первой мировой войны. Член Болгарской социал-демократической рабочей партии («тесняков») с конца 1916 г. По заданию партии занимался изъятием оружия для ее нужд со складов Союзной контрольной комиссии, активный сотрудник нелегального канала связи Варна – Севастополь, Одесса. Осенью 1921 г. арестован, а в декабре 1922 г. бежал в СССР Член РКП(б) с апреля 1923 г.

В составе группы РУ Штаба РККА занимался переброской оружия для БКП (апрель 1924 – октябрь 1925), которая готовила вооруженное восстание и разворачивала партизанское движение.

После трехмесячного обучения в специальной военной школе в г. Тамбове находился в Болгарии и Австрии, помогал болгарским коммунистам, которые покидали страну из-за репрессий, обрушившихся после покушения в апреле 1925 г. на царя в храме «Света неделя» в Софии.

На нелегальной работе в Китае (1926–1929).

Окончил Коммунистический университет им. Свердлова, Курсы усовершенствования комсостава по разведке при РУ Штаба РККА (апрель 1929 – июнь 1930).

Находится в Чехословакии, Германии и Австрии в качестве руководителя резидентуры «А» (конец 1930 – ноябрь1932).

Из характеристики Центра о деятельности Винарова в этот период следовало, что «…в Чехословакии на многих военных заводах он организовал рабочие тройки, а на заводе Шкода и на военном комбинате в Брно, выпускавшем пулеметы, танки, самолеты, имел несколько таких троек».

Кроме спецработы выполнял и другие задания Центра. Так, из Бухареста он получал копии румынских шифротелеграмм государственного значения, которые оценивались как «весьма ценные». Им добыто и выслано в Центр несколько образцов авиационной аппаратуры Чехословакии и 17 незаполненных греческих паспортов; представлено большое количество ценных и весьма ценных информационных материалов по авиационной промышленности и средствам связи Чехословакии. Кроме того, в Праге была оборудована радиостанция для связи на случай войны».

Окончил особый факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933–1936).

В связи с испанскими событиями командирован во Францию (декабрь 1936) «…в качестве резидента по специальной работе против испанских мятежников». В командировке находится до февраля 1938 г.

За период с декабря 1936 по февраль 1938 г. ему удалось подобрать, подготовить и послать нужных людей в Испанское Марокко, Танжер, Португалию, Италию и Германию для организации диверсионных актов на транспортах, идущих во франкистскую Испанию. Кроме того, он добыл и выслал в Центр 45 паспортов разных стран и оборудовал в Париже радиостанцию для связи резидентуры с Москвой.

В июле 1938 г. был отчислен из Разведупра РККА и уволен из РККА. В июне 1940 г. приказ об увольнении был отменен, тогда же назначен преподавателем кафедры общей тактики Военной академии им. М. В. Фрунзе.

Участник Великой Отечественной войны. Занимался подготовкой болгарских политэмигрантов для партизанской войны в Болгарии (19411944), выполнял задание в Турции (1941), командир интернационального полка ОМСБОН, неоднократно выполнял задания в тылу врага.

Советник при партизанской армии в Югославии (с мая 1944), в звании генерал-майора командовал 9-й пехотной дивизией болгарской армии (1945 – январь 1946). Прикомандирован к Военному министерству Болгарии (с сентября 1946).

Находился на командных постах в строительных войсках. Помощник министра, министр путей сообщения и строительства, начальник Главного управления путей сообщения при Совете министров НРБ (1949–1964).

Председатель Общества болгаро-советской дружбы.

Герой социалистического труда НРБ (1964).

134 Бурлаков Леонид Яковлевич (псевд. «Аркадий») (27.10. 1897, Бугульма Самарской губ. – 11.07.1957, Москва). Подполковник. Русский. Сын выходца из крестьян, служившего конторщиком на КВЖД. Окончил 2-классное училище, один курс Урало-Казахстанской промакадемии в Свердловске.

Основная профессия – слесарь. Работал во Владивостоке, Свеаборге и Петрограде, примыкал к большевикам. Вступает в красногвардейский отряд союза горняков (июнь 1918), занимается национализацией золотых приисков. В последующем сочетает подпольную работу с работой по специальности. Скрывается от призыва в колчаковскую армию. Арестован во Владивостоке белыми (ноябрь 1919) и приговорен к расстрелу, но бежал из-под ареста. С 31.01.1920 г., после поражения Колчака, назначается адъютантом политотдела Военного совета Приморья (с 31.01.1920). В марте этого же года вступает в РКП(б).

Сотрудник Приморского областного отдела Госполитохраны Дальневосточной Республики (август 1920).

Военный разведчик с 1922 г. Заместитель резидента, резидент Разведотдела штаба Народной революционной армии ДВР (в последующем 5-й армии). Во время эвакуации белых войск Дитерихса из Приморья по своей инициативе организует и перебрасывает на Русский остров отряд рабочих, которые задерживают эвакуацию белыми библиотеки Военной академии и таким образом спасают ценное имущество – до двухсот тысяч томов. За спасение библиотеки был награжден РВС 5-й армии серебряными часами.

Под руководством Салныня работает по переброске оружия в Китай для снабжения кантонской армии. В сентябре 1925 – апрель 1930 г. сидел в китайской тюрьме.

После освобождения из тюрьмы лечится в Москве (апрель 1930 – декабрь 1931).

Помощник начальника разведки 57-й стрелковой дивизии (декабрь 1931 – февраль 1932), РО штаба ОКДВА (февраль – ноябрь 1932), РО Морских сил Дальнего Востока – Тихоокеанского флота (ноябрь 1932 – март 1936); создавал разведпункты в Китае, Корее и Японии, базы на территории Дальнего Востока на случай войны. Начальник отделения Разведотдела Тихоокеанского флота (март – июль 1936).

Из служебного документа: «…Специальную работу любит и является фанатом этого дела. В подборе кадров исключительно грамотен, умеет их не только подбирать, но и воспитывать. Особенно ценен своими знаниями в условиях работы на Дальнем Востоке. Предусмотрителен. Умело использует связи для нашей работы.

Тов. Бурлаков безупречно дисциплинирован и выдержан. Обладает сильной волей. К себе и подчиненным требователен, но в то же время демократичен.

Инициативен и решителен. Беззаветно предан пролетарской революции. Физически вынослив. Личным оружием владеет хорошо».

В распоряжении РУ РККА (июль 1936 – сентябрь 1938), преподает в Центральной школе подготовки командиров штаба (ЦШПКШ) РККА.

Арестован 20.09.1938 г., находился под следствием (сентябрь 1938 – декабрь 1940). Особым отделом НКВД Тихоокеанского флота дело прекращено 4.12.1940 г. «за недостаточностью улик». Проживал у родных в Омске, где находилась его семья. Затем переехал в Москву и оформил пенсию.

В июле 1941 г. по мобилизации Леонид Яковлевич попадает в распоряжение НКВД. Занимался подготовкой зафронтовых разведчиков и партизан (июль 1941 – август 1944). Несколько раз сам выполнял задания за линией фронта. В 1943 г. находился в партизанском отряде А. И. Воропаева, сформированном из сотрудников НКВД в 1942 г. для борьбы с «абверкомандой 103».

В запасе с сентября 1945. Работал на заводе.

Награжден орденом Красного Знамени (1931).

«Заслуженный работник НКВД СССР» (июнь 1942).

Похоронен на Новодевичьем кладбище.

135 Чусов Иван Григорьевич (псевд. «Ракитин») (1896, с. Рамонь Воронежской обл. – 25.05.1959). Комбриг. Русский. Экстерном сдал экзамен на звание народного учителя. Окончил Рязанские кавалерийские курсы (1920), основной курс (1922) Военной академии РККА и комвуз Красной профессуры (1924). Русский, из служащих. Член РКП(б) с 1917 г.

Работал в конторе сахарного завода, учителем.

С началом Первой мировой войны призван в армию; служил в 5-м пулеметном полку. Чусов, как наиболее грамотный, производится в унтер-офицеры. Февральская революция застает его в школе прапорщиков; в октябре 1917 г. становится подпоручиком. В связи с роспуском старой армии после октября 1917 г. Чусов возвратился в Рамонь, где жил некоторое время у родителей. Однако вскоре вступил в РККА.

Участник Гражданской войны. В 1920 г. как командир взвода участвовал в разгроме отрядов повстанцев Антонова. После ликвидации мятежа командует подразделением на Дону, на Северном Кавказе, участвует в форсировании Сиваша при штурме Перекопа.

За участие в подавлении мятежа Антонова был награжден орденом. Из приказа РВСР от 31.08.1922 г. № 183: «Чусов Иван Григорьевич, начальник автопулеметного отряда, награждается орденом Красного Знамени за подавление банд Антонова на тамбовщине».

По окончании основного факультета академии – начальник оперативного отдела штаба, начальник штаба Бухарской группы войск Туркестанского фронта. Затем отзывается в распоряжение Генерального штаба; учится в вечернем двухгодичном комвузе Красной профессуры.

В разведывательных органах с 1924 г. Служил на должностях помощника начальника разведотдела и начальника разведотдела штаба Северного военного округа (СВО), находился в длительной служебной командировке по линии Разведывательного управления в Китае, Японии (секретарь ВАТ СССР) и Испании. По оперативной линии был помощником резидента. Во время гражданской войны в Испании был советником войск Каталонии.

По возвращении из Испании был награжден орденом Ленина и вскоре репрессирован. Смертная казнь обошла Чусова, но вышел он из тюрьмы надломленным и преждевременно постаревшим.

Награжден орденами Красного Знамени и Ленина.

136 Позднеев Дмитрий Матвеевич (1865, Орел – 1942) – востоковед. Русский, из семьи священника. Окончил историческое отделение Киевской духовной академии (1889), факультет восточных языков по китайско-монголо-маньчжурскому разряду Петербургского университета (1893). Во время учебы выделялся своими исключительными способностями. Все три его курсовые работы были отмечены золотыми медалями («Историкогеографический очерк юго-восточной Монголии по Мэн-гу-ю-муцзи», «История восточного Туркестана в XVIII веке», «Исторический очерк уйгуров»). По окончании университета едет в годичную командировку в Западную Европу, где совершенствует знания в библиотеках Лондона, Парижа. Берлина (1893–1894). Приват-доцент Петербургского университета, лектор по истории Китая (1894–1898).

В 1898–1904 гг. находился в командировке в Китае. Во время восстания ихэтуаней («боксерского» восстания) Позднеев с женой и годовалой дочерью находятся в осажденном посольском квартале в Пекине. Здесь ведет дневник, который потом обрабатывает и издает в Орле с приложением перевода императорских указов, печатавшихся в Пекине во время восстания.

С. Ю. Витте, у которого в Министерстве финансов работал Позднеев, обратил внимание на его редкие деловые качества и работоспособность и привлек молодого востоковеда к участию в развитии торговоэкономических связей России с Китаем.

15.03.1903 г. Д. М. Позднеев от имени России подписал соглашение о новом дополнительном тарифе для русского морского ввоза. Витте назначил его управляющим отделением Русско-Китайского банка, созданного в конце 1895 г., и заведующим Пекинским отделением правления «Общества КВЖД». За плодотворную деятельность китайский император Гуансюй пожаловал ему орден Двойного Дракона 3-й степени.

За четыре годы службы в Министерстве финансов (пока не ушел со своего поста С. Ю. Витте) многократно ездил по Китаю, Маньчжурии и Монголии, изучал природные условия, экономику, обычаи народов. До 1903 г. им была опубликована серия статей по проблемам торговли (порты Маньчжурии, пошлины). В 1904 г. возвратился в Россию.

1904–1905 гг. – директор Восточного института во Владивостоке. На этом посту сменил своего старшего брата Алексея. С 1906 г. – сотрудник отделения Российского телеграфного агентства; в это время изучает японский язык.

1910–1917 гг. – директор Практической восточной академии Императорского общества востоковедения (официального статуса высшего учебного заведения академия не имела), где преподавал японский язык. В это же время пишет свой капитальный труд в трех книгах – «Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России».

В 1917–1937 гг. преподавал историю и экономику Японии и Китая в Ленинградском государственном университете, Ленинградском восточном институте и в Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе (с 1923) в Москве.

Сотрудничал с Разведывательным управлением Штаба РККА. В марте – сентябре 1926 г. находился в поездке по Маньчжурии с разведывательными целями.

Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Сочинения: Исторический очерк уйгуров. – СПб, 1899; Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России. Т. 1–2. – Токио; Иокогама, 1909; Япония. Страна, население, история, политика. – М., 1925; Современный Китай. (Борьба за китайский рынок) – Л., 1925.

137 Хэ Лун (22.03.1896, провинция Хунань – 8.06.1969) – китайский военный деятель. Маршал (1955). Командир 1-й дивизии 9-го корпуса НРА (1926), командир 15-й отдельной дивизии НРА (1926–1927), командир 20-го корпуса НРА, и. о. командующего 2-м фронтом (с июня 1927). Командир 4-го корпуса Красной армии Китая, секретарь фронтового комитета КПК в западной части провинций Хунань и Хубэй (1928–1930). Командующий 2-й, затем – 3-й армейской группой Красной армии Китая (1930–1931). Член ЦИК Китайской Советской Республики (1931–1934). В дальнейшем – на руководящих постах НРА.

После начала Японо-китайской войны 1937–1945 гг. в августе 1937 г. был назначен командиром 120-й пехотной дивизии 8-й народно-революционной армии.

По окончании Второй мировой войны командовал войсками в гражданской войне 1947–1949 гг. После победы коммунистов занимал пост заместителя председателя правительства, возглавлял китайский спортивный комитет. С 1956 г. – член Политбюро КПК. В 1966 г. за «антипартийную деятельность» снят со всех постов и исключен из партии.

Умер в 1969 г. в заключении.

138 Цзинь Юньэ (1881–1935). Заместитель главнокомандующего войсками У Пэйфу, командир 1-го корпуса, военный и гражданский губерн атор провинции Хэнань, военный губернатор провинции Шэньси, начальник Уханьского гарнизона (1926–1927). В дальнейшем – на военных постах.

139 Лебедев Иван Васильевич (псевд. «Лубе») (27.01.1891, Острожский у. Воронежской губ. – ?). Полковник. Русский.

Участник Первой мировой войны; подпоручик 6-го Сибирского стрелкового полка. Член ВКП(б) с мая 1918 г.

В РККА с 1918 г., доброволец. С июля 1918 г. по январь 1920 г. сидел в качестве заложника у Колчака. Командир дивизии Народно-революционной армии Дальневосточной республики, армейский губвоенком в г. Омске. Участвовал в боях с атаманом Семеновым.

В 1925 г. был командирован Разведупром Штаба РККА на работу в Китай. С июня по сентябрь 1925 г. состоял в группе советников при 2-й армии Юэ Вэйцзюня в г. Кайфыне (провинция Хэнань). Возглавлял группу Скалов, с которым Лебедев, по его словам, «…вел непрерывную борьбу и по партийной, и по служебной линиям». Лебедев не был согласен с линией поведения Скалова в работе, так как эта линия, по его мнению, «расходилась с указаниями т. Фрунзе», который перед отправкой в Китай давал общее направление в работе.

Борьба Лебедева с Синани закончилась обвинением в склоке и исключением его из кайфынской группы.

После этого был направлен в центральную пекинскую резидентуру, возглавляемую Рыбаковым. Короткий период 1926 г, между отъездом Рыбакова и прибытием нового резидента Островского, исполняет обязанности руководителя резидентры.

С конца 1926 г. – начальник агентурного пункта во Владивостоке, имеет «торговую контору в Харбине и филиал во Владивостоке». В Пекине и во Владивостоке связан с «активкой» (Салнынь, Винаров).

Получает строгий выговор по партийной линии с формулировкой «за запутанность в денежной отчетности» (1928) и увольняется из IV управления.

После увольнения из разведорганов находился на руководящих должностях в промышленности. Последняя должность – директор Щелковского химического комбината.

В 1931 г. вновь призван в армию и назначен командиром 57-го стрелкового полка. Обращается к руководству IV управления с просьбой рассмотреть возможность вновь принять на службу (1933). Положительного ответа не получил.

Учился в Военной академии им. М. В. Фрунзе. В 1937 г. врид военного комиссара Академии Генштаба комбриг Жигур запросил Разведупр РККА отзыв на партработу и поведение слушателя академии Лебедева во время заграничной командировки. Жигура, в частности, интересовало, не было ли у Лебедева троцкистских связей. Жигур также утверждал, что, «…по имеющимся в партбюро материалам, Лебедев имел в то время подозрительные коммерческие сношения с японцами на почве продажи им металлического лома». В ответе, подписанном 9.09.1937 г. зам. начальника РУ РККА С. Г Гендиным, повторяется причина объявления строгого выговора, а также подчеркивается, что «…Лебедев по своей работе был связан с [К. Ю.] Янелем (репрессирован 31.05.1937 г.) и [Р. В.] Лонгвой (репрессирован 21.05.1937 г.)».

140 Звонарев Константин Кириллович (настоящая фамилия Звайгзне Карл Кришьянович) (21.06.(03.07.),1892, местечко Швиттенское, ныне Баусского района, Латвия – 25.08.1938). Латыш, из крестьян. Полковник (1936). Окончил вечернее отделение Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933). Член РКП(б).

С 1908 г. член Социал-демократии Латышского края. Член ВКП(б).

На военной службе с октября 1913 г, прошел подготовку в учебной команде 205-го пехотного Шемахинского полка.

Участник Первой мировой войны в составе 52-й пехотной дивизии. Старший унтер-офицер.

В РККА с 1918 г. В период Гражданской войны находился в рядах 16-й стрелковой дивизии Красной армии, был начальником редакционного отдела Политуправления 15-й армии Западного фронта (1918–1920).

С сентября 1920 г. – в Региструпре Полевого штаба РВСР. Заведующий хроникой, начальник отделения прессы Информационного отдела, в оперативном (агентурном) отделе (сентябрь 1920 – январь 1921).

Помощник военного атташе при полпредстве СССР в Литве (19211922), военный атташе при полпредстве СССР в Турции (1922–1924).

Помощник начальника Разведывательного управления Штаба РККА, начальник 2-го (агентурного отдела) Разведупра (1924–1926).

Апрель 1927 – апрель 1933 г. – в резерве РККА. Заместитель директора военного завода «Вишхимз» в г. Чердыни (1927), заведующий мобилизационным отделом Наркомата почт и телеграфов, Наркомата связи СССР, заместитель инспектора войск связи РККА по совместительству.

Преподаватель, начальник кафедры разведки Военной академии им. М. В. Фрунзе (апрель 1933 – март 1937).

Март – ноябрь 1937 г. – в распоряжении Разведупра РККА, временно исполнял должность начальника 8-го отдела Разведывательного управления.

Арестован органами НКВД 29.11.1937 г. Расстрелян 25.08.1938 г. Реабилитирован 16.05.1956 г.

Сочинения: Агентурная разведка. Т. I. Русская агентурная разведка всех видов до и во время войны 1914–1918 гг. Издание IV управления Штаба РККА. – М., 1929; Агентурная разведка. Т. II. Германская агентурная разведка до и во время войны 1914–1918 гг. Издание IV управления Штаба РККА. – М., 1931.

141 Бородин (Грузенберг) Федор (Фред) Михайлович (21.01.1908, г. Чикаго – 1941). Еврей, из служащих. Окончил Московскую артиллерийскую школу им. Л. Б. Красина (1930), основной (1935) и специальный (1938) факультеты Военной академии им. М. В. Фрунзе. Капитан (1938). Владел английским и немецким языками.

Вместе со своими родителями и младшим братом находился в Китае (1923–1926), где его отец М. М. Бородин был главным политическим советником ЦИК Гоминьдана и кантонского (затем уханьского) правительства (1923–1927). Сотрудник школы контрразведывательной и разведывательной службы в Кантоне (1926).

В РККА с 1926 г. Красноармеец 1-го автомотополка (август – октябрь

1926), командир взвода 4-го артполка в г. Бобруйске и артподразделений Московской пролетарской стрелковой дивизии (апрель 1930 – февраль 1932).

В распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА. Секретарь военного атташе при полпредстве СССР в Германии (февраль 1932 – апрель 1935, декабрь 1935 – июль 1936).

С сентября 1938 г. – редактор Военного издательства НКО СССР.

Погиб в начале Великой Отечественной войны.

142 Ефремов Михаил Григорьевич (27.02(11.03).1897, Таруса ныне Калужской обл. – 19.04.1942, в районе Вязьмы) – советский военачальник. Генерал-лейтенант (1940). Герой Российской Федерации (31.12.1996, посмертно). Учился на Пречистенских вечерних рабочих курсах. Окончил школу прапорщиков на Кавказе (1917), Курсы усовершенствования высшего начсостава (1928), Курсы партполитподготовки командиров-единоначальников при Военно-политической академии (1930) и Военную академию им. М. В. Фрунзе (1933).

Работал гравером-инструментальщиком на заводе в Москве.

Участник Первой мировой войны. Призван в армию в 1915 г.

Участник Гражданской войны. Командовал ротой, батальоном, полком, бригадой, дивизией. Участвовал в боях за освобождение Баку, возглавлял группу бронепоездов (1920).

После Гражданской войны командовал дивизией, корпусом.

1925–1927 гг. – член южнокитайской группы военных советников, старший советник при начальнике Главного штаба НРА генерале Ли Цзи-шэне.

С мая 1937 г. командовал последовательно войсками Приволжского, Забайкальского, Орловского, Северо-Кавказского и Закавказского военных округов. С января 1941 г. назначен первым заместителем генерал-инспектора пехоты Красной армии.

В начале Великой Отечественной войны непродолжительное время командовал 21-й армией, Центральным фронтом, был заместителем командующего Брянским фронтом. 19.10.1941 г. вступил в командование 33-й армией, действовавшей в районе Наро-Фоминска. При прорыве из окружения с частью сил 33-й армии 19.04.1942 г. был тяжело ранен, застрелился, не желая сдаваться в плен.

Указом Президента РФ посмертно удостоен звания Героя Российской Федерации.

Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Трудового Красного Знамени, двумя орденами Красного Знамени Азербайджанской ССР, а также Почетным революционным оружием.

143 Семенов Николай Александрович (30.12.1893, Саратов – 25.08.1938). Русский. Окончил Александровское военное училище (1914), Военную академию РККА (1923). Комбриг (1935). Владел немецким, французским и польским языками. Член РКП(б) с 1919 г.

Участник Первой мировой войны. Командир батальона; штабс-капитан.

В РККА с 1918 г. Инструктор, командир сводной роты Саратовской пехотной дивизии, Первых саратовских командных курсов (август 1918 – декабрь 1919). Заведующий Саратовскими окружными военнохозяйственными курсами (декабрь 1919 – октябрь 1920).

Оперативный адъютант штаба, начальник штаба «группы т. Соколенко», 79-й бригады (май – сентябрь 1921).

Командир роты 9-го Кавказского стрелкового полка (август 1923 – апрель 1924). Помощник начальника 1-го отдела Оперативного управления Штаба РККА (апрель 1924 – декабрь 1925).

Начальник 1-го отдела Разведывательного управления Штаба РККА (декабрь 1925 – июнь 1926). Преподаватель школы Вампу, начальник информационно-разведывательного отдела штаба южнокитайской группы военных советников (июнь 1926–1927).

Командир 33-го стрелкового полка (декабрь 1927 – октябрь 1928). Начальник 1-го отдела, помощик, заместитель начальника штаба Ленинградского ВО (октябрь 1928 – ноябрь 1932).

Военный атташе при полпредствах СССР в Литве (ноябрь 1932 – октябрь 1933), Польше (октябрь 1933 – октябрь 1936) и Франции (декабрь 1936 – декабрь 1937).

Арестован 8.12.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 25.08.1938 г. по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре к высшей мере наказания. Расстрелян 25.08.1938 г. Реабилитирован 6.07.1957 г.

144 Жигур Ян Матисович (Струмбис) (29.01.1895, усадьба Козары, ныне Цесисского района, Латвия – 22.08.1938) – военный деятель. Комбриг (1935). Латыш. Окончил Военную академию РККА (1923). С 1912 г. член Социал-демократии Латышского края.

Участник Первой мировой войны. Поручик.

В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны. Командир 40-й стрелковой дивизии (апрель – июль 1919).

В сентябре 1923 г. направлен в «секретную командировку от Разведупра» в Германию.

С июня 1924 г. – помощник, заместитель начальника 3-го отдела Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА.

Военный советник в Китае под псевдонимом «Струмбис» (1925–1927), начальник информационно-разведывательного отдела штаба южнокитайской группы военных советников (1927).

Заместитель начальника Военно-химического управления РККА, старший преподаватель Военной академии им. М. В. Фрунзе, в Академии Генштаба РККА – помощник начальника кафедры тактики высших воинских соединений (май 1930 – октябрь 1937).

Награжден орденом Красного Знамени (1928).

Арестован 14.12.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 22.08.1938 г. по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян 22.08.1938 г. Реабилитирован 7.08.1956 г.

145 Чжоу Эньлай (псевд. «Москвин», «Су Гуан», «Чэнь Гуан», «Шао Шань») (5.03.1898, г. Хуайан, провинция Цзянсу – 8.01.1976, Пекин) – политический деятель Китая, первый премьер Госсовета КНР с момента ее образования в 1949 г. и до своей смерти, видный дипломат.

Член компартии Китая с 1922 г. 1920–1924 гг. – в эмиграции в Западной Европе. 1924–1926 гг. – член Постоянного комитета, заведующий Военным отделом Гуандунского комитета КПК, политкомиссар Военной школы Хуанпу (Вампу). В 1925–1926 гг. – глава гражданской администрации района Восточной реки провинции Гуандун

Член, председатель Военной комиссии ЦИК (ЦК) КПК (1926–1927). Один из руководителей Третьего восстания рабочих Шанхая (март

1927).

Член ЦК КПК с 1927 г., кандидат (1927–1928), член Политбюро ЦК КПК с 1928 г.

Делегат VI конгресса Коминтерна (1928). Секретарь Военной комиссии ЦК КПК (1929–1930). Кандидат в члены (1928–1931), член ИККИ (1931–1943).

Член Президиума ЦИК (ЦК) КПК (1931–1937). Секретарь Бюро ЦК КПК советских районов (1932–1933), политкомиссар 1-го фронта, генеральный политкомиссар Красной армии Китая, заместитель председателя Реввоенсовета Китайской Советской Республики (1932–1937). Глава делегации КПК на переговорах с Гоминьданом, член Северного бюро КПК (1937).

В 1939–1940 гг. находился на лечении в СССР

Глава представительства КПК в Чунцине и Ухане, заместитель секретаря Чанцзянского и секретарь Южного бюро ЦК КПК (1940–1945).

Премьер Государственного административного совета КНР (19491954). Премьр Государственного совета КНР (с 1954). Заместитель председателя ЦК КПК (1956–1966, с 1973), член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК (с 1956).

146 Бай Чунси (Бай Цзяньшэн) (1893–1966) – китайский военный и политический деятель. Один из руководителей гуансийской милитаристской клики. Член Гоминьдана с 1924 г.

В период Северного похода начальник штаба 7-го корпуса НРА, заместитель начальника штаба НРА (1926–1927), начальник Усун-Шанхайского гарнизона, член Военного совета нанкинского правительства (1927). Заместитель командующего 4-й армией НРА, командир 13-го, затем 15-го корпусов НРА (1928–1932).

Член ЦИК Гоминьдана (с 1931). Председатель правительства провинции Чжэцзян (1936). Заместитель начальника Генерального штаба НРА (1937–1938). В дальнейшем на военных и государственных постах.

После падения гоминьдановского режима бежал на Тайвань (1949).

147 Цюй Цюбо (И Тянь, Страхов, Стронг, Цюй Вито, Цюй Вэйто) (1899–1935).

Член ЦИК (ЦК) КПК с 1925 г. В руководстве КПК с 1927 г. Генеральный секретарь ЦК КПК (август 1927 – июнь 1928), член Политбюро ЦК КПК (1927–1930).

Член Президиума и Политсекретариата ИККИ, глава делегации КПК в ИККИ (1928–1930). Член ЦИК Китайской Советской Республики (1931–1934). Нарком просвещения Китайской Советской Республики (1931–1935). Казнен гоминьдановцами.

148 Чжан Тайлэй (1899–1927) – деятель КПК. Кандидат в члены (19251927), член ЦК КПК, кандидат в члены Политбюро, секретарь Южного бюро ЦК КПК, секретарь Комитета КПК провинции Гуандун (1927). Погиб во время Кантонского восстания.

149 Ли Лисань (Бо Шань, Лапин, Ли Мин) (1899, Лилин, провинция Хунань – 22.06.1967) – китайский партийный и государственный деятель. Родился в семье учителя.

В 1919–1921 гг. учился и работал во Франции, где вступил в коммунистическую партию. В 1921 г. из Франции был выслан.

Возвратившись в Китай, вступил в созданную КПК. 1922–1925 гг. – на партийной работе в Аньюане и Шанхае. Секретарь Уханьского комитета КПК (1923). Секретарь профсоюзной комиссии Шанхайского комитета КПК, председатель Шанхайской федерации профсоюзов (1924–1925). Член делегации КПК в Коминтерне (1925–1926). Член Исполкома Всекитайской федерации профсоюзов (1926–1927). Секретарь комитета КПК провинции Гуандун (1927–1928).

Член ЦК КПК с 1927 г. Член временного Политбюро ЦК КПК (1927

1928). Член Политбюро ЦК КПК (ноябрь 1928 – январь 1931).

В 1930–1945 гг. жил и работал в СССР Член делегации КПК в ИККИ (1932–1935).

В 1938 г. незаконно репрессированн в СССР; по 1940 г. находится в заключении. Реабилитирован.

С 1945 г. – член Северо-восточного бюро ЦК КПК. 1948–1953 гг. – первый заместитель председателя Всекитайской федерации профсоюзов. 1949–1954 гг. – министр труда КНР Во время «Культурной революции» стал объектом травли хунвэйбинов. Покончил жизнь самоубийством.

150 Чжан Факуй (1896–1980) – военачальник гоминьдановкой армии. Командующий 2-м фронтом НРА (1927–1928). 1928–1929 гг. – в отставке. Командир 4-й дивизии 4-го корпуса НРА, затем командующий 3-й армией вооруженных сил провинции Гуанси, член правительства провинции Гуан-си (1929–1931). Сентябрь 1930 – апрель 1931 г. – вновь в отставке.

1931 г. – член Военного совета национального правительства в Кантоне. 1931–1935 гг. – в отставке. 1936–1937 гг. – командующий войсками на стыке провинций Фуцзянь, Чжэцзянь, Аньхой и Цзянси. В дальнейшем на военных постах.

151 Тесленко Е. В. (псевд. «Терещенко» (1898–1972). Выпускник Академии Генштаба. Участник Гражданской войны. Советник при штабе Цан Кайши (1925–1927). С мая 1925 г. – военный советник в военной школе Хуанпу (Вампу). Во время 2-го Восточного похода (октябрь 1925) – советник в Первой (образцовой) дивизии Гуанжоуской армии. Участник Северного похода. Советник в 24-й отдельной дивизии Е Тина (январь – август 1927).

После возвращения в СССР служил на руководящих постах в военной промышленности.

152 Зенек Иосиф Яковлевич (Бачич) (1894, г. Львов – 21.11.1937, Ленинград). Хорват. Полковник (1935). Окончил Военную академию РККА (1925). Член РКП(б) с 1918 г.

Участник Первой мировой и Гражданской войн. В РККА с 1918 г.

В распоряжении Разведупра Штаба РККА, военный советник в южнокитайской группе советников в Гуанчжоу (1925–1927). Преподавал в школе Вампу. Участвовал в боевых действиях в Гуандуне и Северном походе в качестве военного советника при 2-м корпусе генерала Тань Янькая.

Сотрудник 2-го управления Штаба РККА (1927–1929).

Помощник военного атташе при полпредстве СССР в Германии (1929–1932).

1932–1937 г. – на командных должностях в войсках; начальник Лениградской танкотехнической школы; в распоряжении командного управления РККА.

Награжден орденом Красного Знамени.

Арестован 25.07.1937 г. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР 15.11.1937 г. приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 21.11.1937 г. Реабилитирован 28.11.1956 г.

153 Ли Цзунжэнь (13.08.1892, Гуйлинь, провинция Гуанси – 30.01.1969, Пекин) – китайский политический, государственный и военный деятель. Генерал. Сын учителя. Военное образование получил в г. Гуйлинь. В молодости вступил в Гоминьдан. Военный губернатор провинции Гуанси, командир 1-го корпуса гуансийской армии (1924–1927). Командир 7-го корпуса НРА, член Особого комитета Гоминьдана, член Постоянного комитета Военного совета (1926–1927). Член Военного совета уханьского правительства (1927). Командующий 4-й армейской группой НРА (1928

1929). Главнокомандующий вооруженными силами провинции Гуанси (1929–1930). Командующий 4-й армейской группой НРА (1932–1937).

1937–1938 гг. командующий 5-м фронтом в Хайпее. 1938 г. – заместитель командующего, 1941 г. – вновь командующий 5-м фронтом. 1938–1940 гг. – председатель гоминьдановского правительства. 19451948 гг. – главком гоминьдановских войск Северного Китая со штабом в Бэйпине (Пекин).

28.04.1948 г. по предложению Чан Кайши Национальная ассамблея избрала Ли Цзунжэня вице-президентом.

21.01.1949 г. Чан Кайши сложил с себя обязанности президента и передал пост Ли Цзунжэню. Пытался рядом политических манёвров добиться соглашения с коммунистами, но в октябре 1949 г. китайские коммунисты установили полный контроль над территорией Китая. После переезда гоминьдановского правительства на Тайвань Ли Цзунжэнь уехал в Нью-Йорк (США), где лег в клинику для лечения хронического заболевания двенадцатиперстной кишки.

В январе 1952 г. возглавил Контрольный юань Китайской Республики на Тайване, а в марте 1954 г. вновь утвержден Национальной ассамблеей вице-президентом.

В 1960-х гг. стал открыто выступать за соглашение с коммунистическим Китаем. В июле 1965 г. выехал в КНР, где пользовался покровительством со стороны руководства КПК; выступал с антисоветскими заявлениями. Умер в клинике.

154 Ли Цзишэнь (1885–1959) – гоминьдановский военачальник. Командир дивизии Гуандунской армии (1923–1924).

Член ЦИК (1926–1923). Кандидат в члены Постоянного комитета ЦИК Гоминьдана (1926–1933).

Командир 4-го корпуса НРА, начальник штаба НРА, начальник военного департамента правительства провинции Гуандун (1924–1926).

Председатель правительства провинции Гуандун, командующий 8-й армией НРА (1927–1929). Один из организаторов подавления «Кантонской коммуны» (декабрь 1927).

Член национального правительства, член Постоянного комитета Военного совета (1928).

1929–1931 гг. – под домашним арестом.

Командующий войсками НРА на стыке провинций Хубэй, Хэнань и Аньхой (1932–1933).

Председатель народно-революционного правительства в провинции Фуцзянь (ноябрь 1933 – январь 1934). Один из организаторов и руководителей Национально-революционной лиги Китая в Гонконге (1934–1938).

Основатель Революционного комитета Гоминьдана – античанкай-шистской политической организации, установившей союз с КПК (1948).

После провозглашения Китайской Народной Республики (1.10.1949 г.) избран заместителем председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей.

155 Сун Мэйлин (1897, Шанхай – 23.10.2003, Нью-Йорк) – китайский политический деятель, жена Чан Кайши. Образование получила в США: окончила колледж по специальностям «английская литература» и «философия» (1917). После возвращения в Шанхай работала в ассоциации молодых христианских женщин.

В 1927 г. вышла замуж за Чан Кайши. Активно участвовала в политике. Была переводчиком, секретарем и советником своего мужа. Вместе с Чан Кайши в 1934 г. участвовала в организации «движения за новую жизнь», ставившего своей целью обновление и укрепление Китая через восстановление традиционных конфуцианских моральных ценностей.

Министр авиации гоминьдановского правительства (1936–1938). Председатель руководящего женского комитета Генсовета «Общества за новую жизнь» (1937). Почетный председатель Ассоциации культуры Китая и США (1939).

После поражения Чан Кайши в гражданской войне Сун Мэйлин продолжала играть важную роль в тайваньской политике. В 1975 г. уехала в США.

156 Сун Цинлин (Линь Тай, Цин Линь, Мадам Сузи) (27.01.1893, Шанхай – 29.05.1981, Пекин) – китайский политический деятель, жена Сунь Ят-сена (с 1915). Образование получила в США, в женском колледже Wesleyan College. Один из лидеров левого крыла Гоминьдана. Член КПК с 1981 г.

По возвращении в Китай в 1913 г. работала секретарем у Сунь Ятсена. В 1926 г. на II Всекитайском съезде Гоминьдана была избрана членом ЦК и начальником сектора по работе среди женщин. 1926–1935, 1945–1949 гг. – член ЦИК Гоминьдана. 1935–1945 гг. – кандидат в члены ЦИК Гоминьдана. Март – июль 1927 г. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана, член уханьского правительства. Поддерживала политику союза между Гоминьданом и Коммунистической партией Китая.

После раскола между Гоминьданом и КПК уехала в СССР; в эмиграции находилась с осени 1927 по август 1931 г. В 1929 г. была избрана почетным председателем Второй конференции Антиимпериалистической лиги, образованной в феврале 1927 г. В 1931 г. возвратилась в Китай. Занималась работой в сфере благотворительности. В 1932 г. основала Китайскую лигу прав человека.

1936–1945 гг. – член Исполкома Всекитайской ассоциации спасения родины. С 1948 г. – почетный председатель Революционного комитета Гоминьдана.

После победы коммунистов в гражданской войне жила в КНР 1949 г. – заместитель председателя Центрального народного праительства КНР. 1954–1959, 1975–1981 гг. – заместитель председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей. С 1954 г. – председатель (затем почетный председатель) Общества китайско-советской дружбы. 1959–1975 гг. – заместитель председателя КНР 16.05.1981 г., за 13 дней до смерти, была избрана почетным Председателем КНР

157 Сун Цзывэнь (Т. В. Сун) (1894 – апрель 1971, Сан-Франциско, США) – китайский политический деятель, один из руководителей Гоминьдана. Выпускник Гарвардского университета. Брат Сун Цинлин, жены Сунь Ятсена, шурин Чан Кайши.

Член ЦИК Гоминьдана с 1926 г. Министр финансов национального правительства в Кантоне (1925–1926), министр финансов уханьского правительства (1927). Министр финансов нанкинского правительства (19281931). Заместитель председателя, и. о. председателя Исполнительного юаня, министр финансов (1929–1931, 1932–1933), член Постоянного комитета Экономичесого совета национального правительства (1933–1935). Председатель правления Центрального банка Китая (1932–1933, 1935–1939). Председатель Исполнительного юаня (1945–1947).

В связи с признанием на VI съезд Гоминьдана (май 1945) необходимости улучшения отношений с СССР правительство Китая направило в конце июня 1945 г. в Москву представительную делегацию, которую возглавил Сун Цзывэнь. 14.08.1945 г. были подписаны «Договор о дружбе и союзе между СССР и Китаем», Соглашения о КВЖД, Порт-Артуре, порте Дальнем и ряд других документов.

В последующем – председатель правительства провинции Гуандун. После разгрома войск Чан Кайши частями НОАК выезхал во Францию. В последующем проживал в США.

158 Чэнь Южэнь (Чэнь Евгений) (1879–1944) – деятель Гоминьдана. Родился в Тринидаде. Образование получил в США. Китайским языком не владел.

Советник Сунь Ятсена по международным вопросам (1922), секретарь Сунь Ятсена (1924). Член ЦИК Гоминьдана (с 1924 г.). И. о. министра иностранных дел кантонского правительства (1926–1927). Министр иностранных дел уханьского правительства (1927). С 1927 г. находился в оппозиции Чан Кайши. В эмиграции в СССР и в Западной Европе (осень 1927 – апрель 1931). Участник политической борьбы в Гоминьдане, министр иностранных дел правительства в Кантоне (май – сентябрь 1931). Настаивал на решительном вооруженном сопротивлении японской агрессии в связи с захватом Японией Маньчжурии в 1931 г. Член Югозападного политического совета (1933). В 1933 г. ушел в отставку в связи с разногласиями с Чан Кайши.

Министр иностранных дел Народно-революционного правительства в провинции Фуцзянь (конец 1933 – начало 1934). В эмиграции (1934–1938).

Арестован японцами в Гонконге и перевезен в Шанхай (1942). Несмотря на оказываемое давление, от сотрудничества с японцами отказался.

Умер в японской тюрьме.

159 Дэн Яньда (1895–1931) – деятель левого крыл а Гоминьдана. Кандидат в члены ЦИК Гоминьдана (1926–1927). На руководящих постах в военной школе Хуанпу (1924–1925). Начальник Главного политуправления НРА (1926–1927), сторонник сотрудничества с КПК. В 1927–1930 гг. находился в эмиграции в СССР, Германии и других странах Европы. Председатель правления Временного комитета действия Гоминьдана, оппозиционного Чан Кайши (1930–1931). Вышел из Гоминьдана (1931). Создал партию «Третий путь». Убит по приказу Чан Кайши. После убийства Дэн Яньда партия «Третий путь» распалась.

160 Хуан Шаосюн (Хуан Шаохун) (1895–1966). Губернатор провинции Гуанси (1924–1925). Председатель провинции Гуанси (1925–1927), комиссар 7-го корпуса НРА (1925–1927). Кандидат в члены ЦКК (1926–1928), член ЦКК (1928–1949) Гоминьдана. В дальнейшем находился на военных и государственных постах.

161 Хуан Цисян (1898–1970). Команд. 4-го корпуса НРА (1927). Конец 1927 – начало 1928 г. – в отставке, жил в Гонконге. 1928–1929 гг. – студент Берлинского университета. Председатель Военной комиссии Временного комитета действия Гоминьдана, оппозиционного Чан Кайши (1930–1932).

В дальнейшем находился на военных и государственных постах.

162 Нейман Гейнц (Нойман Хайнц) (1902–1937) – деятель германского социал-демократического, а затем коммунистического движения. Член компартии с 1921 г. Еврей. Редактор (с 1922), внешнеполитический редактор (с 1924), главный редактор (с 1929) газеты «Die Rote Fahne» («Красное знамя»).

Представитель партии в Исполкоме Коминтерна (с 1925). Член Секретариата ИККИ (1925–1926), член Среднеевропейского и Британско-Американского лендерсекретариатов (1927–1928). Кандидат в члены Президиума ИККИ (1931–1932).

Представитель ИККИ в Китае (1927), один из организаторов восстания в Кантоне (декабрь 1927).

Кандидат в члены ЦК (1927), член ЦК КПГ (с 1929), кандидат в члены Политбюро и член Секретариата ЦК КПГ (1929–1932). Возглавлял в КПГ так называемую большевистскую фракцию (группа Неймана – Реммеле) (с конца 1920-х гг.). Был соперником Э. Тельмана, но потерпел поражение. В октябре 1930 г. выступил вместе с Геббельсом на митинге в Берлине, организованном КПГ и НСДАП. Депутат рейстага (1930–1932). В 1932 г. был подвергнут критике за ошибки в борьбе против нацизма.

Направлен инструктором Коминтерна в Испанию (1932). Арестован в Швейцарии (1934), выслан из страны (май 1935). С 1935 г. жил в СССР

В 1937 г. репрессирован. 1.11.1937 г. включен в так называемый «сталинский расстрельный список». Расстрелян. Реабилитирован посмертно.

163 Похвалинский Борис Александрович (псевд. «Веселов») (1893, Нижний Новгород – 15.03.1938, Москва). Русский. Образование незаконченное высшее. Член РКП(б) с 1920 г.

Руководитель органов госбезопасности Дальневосточной республики (ноябрь 1920 – январь 1921).

В последующем заведующий отделом Дальнего Востока НКИД СССР, консул СССР в Кантоне (Гуанчжоу) (1927), ответственный секретарь Владивостокского окружного комитета ВКП(б) (1929), 1-й секретарь полпредства СССР в Латвии (1937).

Арестован 5.11.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верхоаного суда СССР 15.03.1938 г. к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 3.03.1956 г.

Сочинения: Похвалинский Б. А Кантонская трагедия. Разгром генерального консульства СССР в Кантоне в 1927 г. (Рассказ очевидца) / / Кантонская коммуна. (К сорокалетию восстания в Гуанчжоу). – М., 1967.

164 Су Чжаочжэн (Чжао Чжэн, Ли Куан, Ли Гуан, Соу Чжао Кинг, Су Чжаоцзун, наст. имя Су Цзи) (1885–1929) – деятель Коммунистической партии Китая. Член КПК с 1925 г.

Член Китайского революционного объединенного союза Сунь Ятсена (с 1908). Участник Синьхайской революции 1911–1912 гг. Организатор Всекитайского объединенного союза моряков (1921). Один из руководителей Сянганской стачки моряков в 1922 г. и Сянган-Гуанчжоуской (Гонконг-Кантонской) забастовки 1925–1926 гг. в Китае. Член Исполкома (1925–1926), председатель Исполкома Всекитайской федерации профсоюзов (ВФП) (1926–1928). Министр труда в Уханьском правительстве (1927).

Член ЦК КПК (1927–1929). Кандидат в члены Политбюро ЦК КПК, член Постоянного комитета Временного Политбюро ЦК КПК (1927–1928). Член ИККИ и Исполкома Профинтерна (1928–1929).

165 Сунь Фо (Сунь Кэ) (1891–1973) – деятель Гоминьдана, сын Сунь Ятсена.

Член ЦИК Гоминьдна (1926). Член кантонского правительства, член правительства Гуандун, мэр Кантона (1925–1926). Заведующий Молодежным отделом ЦИК Гоминьдана, министр путей сообщения Уханьского правительства, министр финансов нанкинского правительства (1927). В 1927 г. порвал с Чан Кайши. В начале 1932 г. вошел в коалиционное правительство, включавшее представителей ранее враждовавших течений Гоминьдана, но уже в следующем году в связи с разногласиями с Чан Кайши вышел из него.

Председатель Законодательного юаня Китайской Республики (1932–1948).

1935–1949 гг. – председатель Китайско-советского общества культурных связей.

В апреле 1939 г. прибыл в Советский Союз в качестве специального полномочного посла Китая. Он привез с собою письмо Чан Кайши И. В. Сталину. Цель визита – просить советское правительство о более широкой и эффективной помощи Китаю в его борьбе с японским агрессором. Результатом этого визита явилось заключение в Москве 13.06.1939 г. Договора между правительствами Союза Советских Социалистических Республик и Китайской Республики о реализации кредита на сто пятьдесят миллионов американских долларов.

В конце 30-х – начале 40-х гг. активно пропагандировал национальное единство (совместно с вдовой Сунь Ятсена, Сун Цинлин).

В 1949 г. выехал из Китая во Францию, затем в США. Глава Экзаменационного юаня на Тайване (1965).

166 Боев Христо (Петашев Христо Боев; в СССР: Петашев Христо Боевич, Русев Федор Иванович; Дымов Христофор Иванович) (25.12.1895, с. Одерне под Плевной, Болгария – 1.10.1968, София). Болгарин, из служащих. Окончил гимназию в г. Габрове (1914), школу офицеров запаса в Софии (1915), Военную академию РККА (1921), промышленный факультет Военной академии механизации и моторизации им. Сталина (1935). Владел немецким, английским, французским и сербским языками. Член БКП с 1919 г.

Преподаватель в родном селе.

Участник Первой мировой войны. С 1915 г. – на военной службе в составе болгарских войск на стороне Германии и Австро-Венгрии. Командир роты, капитан.

Участник Владайского восстания в болгарской армии в сентябре

1918 г. После поражения восстания бежал в Россию.

Сотрудник Болгарской коммунистической группы в Москве. Весной

1919 г. возвратился в Болгарию; в мае того же года организовал канал связи София – Варна – Одесса – Севастополь.

В РККА с октября 1920 г. В распоряжении Разведывательного управления Штаба РККА – Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА – Разведупра Штаба РККА. Август 1921 – июнь 1923 г. – резидент в Болгарии, создал широкую агентурную сеть, которая проникла в государственный аппарат и среду белой эмиграции. Сотрудничал с разведкой Болгарской компартии.

Июнь 1923 – июнь 1925 г. – на разведывательной работе в Австрии и Югославии. Июнь 1925 – декабрь 1926 г. – резидент в Чехословакии под прикрытием должности вице-консула полпредства СССР под именем Х. И. Дымова. После провала (ноябрь 1926) выслан из страны. Согласно данным чехословацкой полиции, нити от организации Дымова тянулись в Австрию, Италию и Францию.

Декабрь 1926 – декабрь 1927 г. – начальник сектора 2-го отдела РУ.

Февраль 1928–1931 гг. – на нелегальной работе в Турции под видом австрийского бизнесмена, резидент.

1931–1932 гг. – в распоряжении IV управления Штаба РККА.

Февраль 1935–1938 гг. – по окончании Военной академии механизации и моторизации – в распоряжении Разведупра РККА. Апрель 1936–1938 гг. – резидент в Китае. Обосновался в Шанхае под именем немецкого коммерсанта Юлиуса Бергмана.

В 1936 г. присвоено воинское звание военный инженер 2-го ранга.

В июле 1938 г. уволен из РККА.

В 1939–1941 гг. работал военным переводчиком.

С началом Великой Отечественной войны включен в состав омсбон – Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (июль 1941 г.); готовил подпольщиков для работы в Болгарии. Служил в Разведотделе штаба Черноморского флота.

С февраля 1943 г. – редактор болгарской литературы в Москве, в «Издательстве иностранной литературы».

В июне 1945 г. возвратился в Болгарию. Занимал ответственные посты в МВД и органах госбезопасности – зам. директора Госбезопасности, зам. министра внутренних дел. Посол НРБ в Великобритании, ГДР, Польше, Японии.

По решению Пленума ЦК БКП в 1962 г. был отстранен «…от ответственной партийной и государственной работы… за грубые нарушения социалистической законности».

Награжден орденом НРБ II ст. (1959), орденом Ленина (1967).

167 Тонких Иван Васильевич (25.07.1877, с. Танкой Читинского уезда Забайкальской обл. – 3.07.1939, Москва). Русский. Окончил Нерчинское уездное училище, Иркутское пехотное юнкерское училище (1897), Николаевскую академию Генерального штаба (1908; по 1-му разряду). Владел французским, немецким, английским и китайским языками.

Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Был ранен.

По окончании академии служил на различных командных и штабных должностях в 3-м Сибирском армейском корпусе и Иркутском военном округе.

2.03–24.09.1911 гг. – заведующий разведывательным отделением Управления генерал-квартирмейстера штаба Иркутского ВО. 26.0623.08.1911 г. – в секретной командировке в Маньчжурии. 24.09.1911-27.01.1913 г. – помощник начальника разведотделения штаба Иркутского ВО. 27.01.1913 г. командирован в Пекин на два года для изучения китайского языка.

Участник Первой мировой войны. Штаб-офицер для поручений управления генкварта штаба Северо-Западного фронта (28.01–23.06.1915). И. д. начальника штаба 5-й Кавказской дивизии (23.06–03.10.1915). Начальник разведотделения управления генкварта штаба Западного фронта (3.10.1915-11.09.1916). Командир 1-го Верхнеудинского полка (11.09.1916-30.08.1917). 15.08.1916 г. присвоено звание Генерального штаба полковника.

В антибольшевистских вооруженных формированиях являлся начальником штабов Дальневосточной казачьей группы (16–23.09.1918), затем 4-го Восточно-Сибирского армейского корпуса (23.09.1918-3.01.1919), Южной группы войск Западной армии (26.04–23.05.1919), Южной отдельной армии (23.05–18.09.1919), Оренбургской армии (18.09.1919-6.01.1920) войск А. В. Колчака. 16.05.1919 г. присвоено звание генерал-майора. Начальник штаба походного атамана в вооруженных силах Российской восточной окраины (1920).

Эмигрант; в 1925 г. проживал в Пекине. Стал сотрудником военного атташе полномочного представительства СССР в Китае – переводчик в аппарате военного атташе А. И. Геккера. Привлечен к сотрудничеству с военной разведкой «…и послан на работу по разложению белых в белогвардейский отряд Нечаева, организованный китайским милитаристом Чжан Цзунчаном».

Затем Тонких работал в белогвардейском отряде Гущина, сформированном из белоэмигрантов, пожелавших возвратиться в Советскую Россию и своей боевой деятельность в интересах СССР доказать преданность советской власти.

Работал в группах советских военных советников в Кайфыне, Калгане и в пекинской резидентуре Разведупра, где обрабатывал иностранную прессу.

В 1927 г. арестован вместе с группой сотрудников полпредства во время нападения на советское полномочное представительство в Пекине. По имеющимся сведениям, на следствии и в тюрьме, в которой он просидел в течение полутора лет, вел себя достойно.

Освобожден из тюрьмы в 1928 г. и выехал в СССР С 1929 г. находился в распоряжении IV управления Штаба РККА. Затем пенсионер РККА, жил в Москве.

Арестован 22.08.1937 г. Военным трибуналом Московского ВО по обвинению в шпионаже приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян на Донском кладбище в Москве.

Награжден орденами Св. Анны IV ст. (1901); Св. Станислава III ст. с мечами и бантом (1904); Св. Анны III ст. с мечами и бантом (1904); Св. Владимира IV ст. с мечами и бантом (1904); Св. Станислава II ст. с мечами (1905); Св. Анны II ст. (1911).

168 Ли Дачжао (Ли Шоучан, Циньхуа) (1889–1927). Один из первых китайских коммунистов. Основатель Пекинского марксистского кружка в 1920 г. Член КПК с 1921 г. Член ЦИК КПК с 1922 г. Руководитель Северного бюро ЦИК КПК с 1921 г.

Казнен по приговору суда Чжан Цзолиня.

169 Узданский Стефан Лазаревич (Тадеушевич) (Еленский Стефан Андреевич, Абрам Бернштейн) (14.02.1898, Варшава – 3.11.1937). Полковник (1936). Еврей, в некоторых анкетах писал, что поляк. Происходил из семьи купца 2-й гильдии. Окончил Московское реальное училище, Алексеевское военное училище в Москве (1917), Военную академию РККА (192 3), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933). Владел немецким и французским языками. Член РКП(б) с 1918 г.

На военной службе с 1917 г.; прапорщик. Служил в 124-м пехотном полку.

Участник Октябрьской революции 1917 г. Состоял в отряде Красной гвардии в Сокольниках.

В РККА с 1918 г. Командир роты стрелкового полка 15-й армии, помощник начальника оперативного управления штаба 1-й армии, секретарь русско-украинской делегации Минско-Несвижской погранкомиссии. Участник подавления Кронштадтского мятежа (1921).

По окончании академии находился в распоряжении Разведупра – Разведывательного отдела Управления 1 – го помощника начальника Штаба РККА – IV управления. Военный атташе полпредства СССР в Польше (под фамилией Еленского Стефана Андреевича), помощник резидента (август 1922 – апрель 1924), в Австрии (апрель – декабрь 1924).

Помощник начальника 5-й части, начальник технического бюро 3-го отдела Разведупра Штаба РККА (декабрь 1924 – март 1926).

В распоряжении IV управления, помощник резидента на нелегальном положении во Франции (март 1926 – октябрь 1932). Арестован французской полицией (апрель 1927), осужден к пяти годам тюремного заключения и содержания в центральной тюрьме Пуасси. Как значится в служебной записке: «На следствии и суде Узданский вел себя стойко и нашей работы не раскрыл. Тюремные застенки отбывал в чрезвычайно тяжелых условиях, в результате чего получил серьезную психическую травму».

По возвращении из Франции находится на излечении (ноябрь 1931). Назначен комдивом.

Начальник сектора 3-го отдела IV управления – Разведывательного управления Штаба РККА (октябрь 1932 – январь 1935); проходил стажировку в должности командира батальона в 49-м стрелковом полку.

Помощник начальника отделения 1-го отдела (январь – июль 1935), заместитель начальника того же отдела (июль 1935 – июнь 1937) Разведывательного управления РККА.

Из служебной характеристики: «За период работы в РУ РККА Узданский характеризовался исключительно с положительной стороны. За успехи в разведывательной работе и проявленные мужество и стойкость Узданский в марте 1933 г. был награжден орденом Красного Знамени, а в феврале 1936 г. присвоено воинское звание полковник».

Арестован 14.06.1937 г. На допросе 10.05.1937 арестованный «германский агент» О. О. Штейнбрюк показал следующее: «УЗДАНСКИЙ, зам. нач. 1-го отдела Разведупра, завербован мной в 1935 году. Вербовка УЗДАНСКОГО проведена мною на базе того, что он служил на бронепоезде Троцкого. УЗДАНСКОГО, МАКСИМОВА и [Т. С.] МАЛЛИ я предлагал передать НИДЕРМАЙЕРУ лично при встрече с ним в Берлине, поездка туда должна была состояться в 1937 году. УЗДАНСКИЙ предлагал мне устроить на работу в Разведупр его агента, бывш. работника 2-отдела Польгенштаба БОГУСЛАВСКОГО, которого я хотел было взять, но меня предупредили из ОО НКВД, чтобы я от этого человека отказался. Через несколько дней выяснилось, что это человек разоблачен как польский разведчик».

Расстрелян. Реабилитирован 25.12.1955 г.

Награжден орденом Красного Знамени (1933).

Автор секретного справочника Разведупра Штаба РККА «Франция. Справочник по вооруженным силам» (1925).

170 Витолин Алексей Мартынович (14.11.1893, Рига – 1.09.1938). Бригадный комиссар (1937). Латыш. Окончил основной факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1935). Владел немецким и французским языками.

Член Социал-демократии Латышского края, агитатор Рижского комитета СДЛК (1912–1915), в ссылке в Нарымском крае (1915–1917). Освобожден после Февральской революцией.

В мае 1917 г. приехал в Москву, призван в армию. Службу проходил в 56-м запасном полку.

Участник Гражданской войны. В декабре 1918 г. мобилизован в РККА: телефонист, председатель товарищеского суда, делопроизводитель в частях Латышской дивизии. Воевал против войск генералов А. И. Деникина и П. П. Врангеля.

Демобилизован в сентябре 1921 г.

В военной разведке с февраля 1922 г. Сотрудник, помощник заведующего бюро прессы, начальника 3-й части 3-го отдела (февраль 1922 – декабрь 1924), начальник 2-й части 2-го отдела Разведотдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА – Разведупра Штаба РККА (декабрь 1924 – июнь 1925).

Резидент в Варшаве – (июль 1925 – ноябрь 1927).

Помощник начальника 2-го (агентурного) отдела Разведупра Штаба РККА (ноябрь 1927 – февраль 1929). В распоряжении Разведупра Штаба РККА (февраль 1929 – апрель 1931). Помощник начальника 2-го отдела Разведупра Штаба РККА (апрель 1931 – апрель 1934).

Из характеристики деятельности Витолина: «За время работы в тяжелых условиях проявлял неизменное хладнокровие, умело руководил аппаратом».

В июле 1937 г. уволен из РККА.

Арестован 2.12.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 1.09.1938 г. по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации к высшей мере наказания. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 13.07.1957 г.

171 Кирхенштейн Рудольф Мартынович (7.05.1891, местечко Мазсалаца Вольмарского у. Лифляндской губ., ныне Латвия – 25.08.1938). Полковник (1936). Латыш, из крестьян. Окончил школу прапорщиков (1916), Курсы разведки и военного контроля Региструпра Полевого штаба РВС (1920), особый факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1935). Владел немецким, французским и итальянским языками. Член Социал-демократии Латышского края (1907).

На военной службе с 1914 г. Младший офицер 152-го Владикавказского стрелкового полка, в резерве латышских стрелков (1917–1919), командир роты 4-го Латышского стрелкового полка, член полкового комитета и комиссар 6-го Тукумсского полка (октябрь 1917), командир и комиссар 6-го Торошинского полка латышских стрелков.

В Разведотделе штаба 15-й армии (июнь – сентябрь 1919).

Заведущий прессой, заместитель начальника, начальник Регистрационного отделения (отдела) – Разведупра Петроградского ВО (1920–1922), начальник и военком Разведотдела штаба Кавказской краснознаменной армии (1922–1924).

В распоряжении Разведупра Штаба РККА. Резидент в Берлине (19241926). Резидент в Париже, Италии (с 1927).

Исполнял должность для особо важных поручений при начальнике IV управления Штаба РККА. Помощник начальника 2-го отдела IV управления (март – июль 1930).

Резидент в Англии (июль 1930 – июнь 1931).

Окончил вечерние курсы усовершенствования высшего и среднего начсостава при IV управлении Штаба РККА.

Помощник, заместитель начальника 2-го отдела IV управления (июнь 1931–1933).

Резидент в Швейцарии (декабрь 1935).

Награжден орденом Красного Знамени (1931).

Арестован 2.12.1937 г. По приговору Кирхенштейн признан виновным в том, что являлся участником латышской националистической организации и французским агентом. На предварительном следствии признал себя виновным и показал, что «…в 1933 году он был завербован в антисовесткую латышскую организацию». В суде от показаний, данных им на предварительном следствии, отказался, назвав их ложными.

25.08.1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР был осужден по ст. ст. 58-1б, 58-8 и 58–11 УК РСФСР и расстрелян.

Реабилитирован 9.07.1957 г.

172 Песс Август Яковлевич (Август Лиллемяги) (17.01.1895, Каркельская вол. Валкского у. Лифляндской губ., ныне Эстония – 29.07.1933). Латыш. Родился в семье сельского кузнеца. «Образование низшее, пополнено самообразованием». Окончил двухлетние Вечерние курсы усовершенствования высшего и среднего начсостава при IV управлении (1930).

Работал слесарем.

Член Социал-демократии Латышского края с 1912 г. Член РСДРП с марта 1913 г. На партийной работе. В январе 1915 г. арестован и осужден на четыре года каторги; освобожден после Февральской революции 1917 г. Член районного и Рижского комитетов СДЛК (1917–1918).

В период немецкой оккупации работал в подполье. Арестован немцами в начале 1918 г., сидел в тюрьме.

В Советской Латвии – председатель следственной комиссии Ревтрибунала (1918–1919).

Участник Гражданской войны. В РККА с 1919 г. Пулеметчик (рядовой) с февраля 1919 г., комиссар 3-й бригады с апреля 1919 г., комиссар 4-й стрелковой дивизии 15-й армии (август 1919 – март 1920 г.). Участвовал в боях на Западном фронте под Ригой, Двинском, Режицей, Себежем.

Март 1920 – октябрь 1924 г. – в распоряжении РУ Штаба РККА: резидент в Ревеле (Эстония) (1920–1922), Гельсингфорсе (Финляндия) (1922–1923) под прикрытием должности помощника военного атташе (под фамилией Августа Лиллемяги). Выслан из страны после провала агентурной группы Рейно Дрокилло.

1923–1924 гг. – сотрудник для связи Берлинского центра под прикрытием должности в полпредстве СССР.

Октябрь 1924 – июнь 1926 г. – помощник, заместитель начальника 2-го (агентурного) отдела IV управления Штаба РККА.

Июнь 1926 – январь 1928 г. – в распоряжении IV управления: резидент в Вене (май 1927 – январь 1928).

Январь 1928 – июль 1933 г. – заместитель начальника 2-го отдела IV управления.

С 1931 г. тяжело болел.

Награжден орденом Красного Знамени (1928).

Из представления к награждению орденом Красного Знамени: «Тов. Песс в свою работу всегда вкладывал революционную преданность и никогда не уклонялся от самых опасных и сложных поручений».

173 Биркенфельд Янис Кришевич (Христианович) (Тропин, «Жанис») (29.12.1894, Кольберская вол., Лифляндской губ., ныне Валмиерского р-на, Латвия – 9.02.1967, Рига). Полковой комиссар (1936). Латыш, из рабочих. Окончил учительскую семинарию в г. Вольмаре (1916). Член Социал-демократии Латышского края с 1912 г.

Август 1916 – май 1917 г. – преподаватель в Трикатенском приходском училище в Валкском уезде Лифляндской губ. Апрель 1917 г. – член Видземского Совета безземельных, май – декабрь 1917 г. – председатель Валкской уездной земской управы. Декабрь 1917 – февраль 1918 г. – учитель в приходском училище в Вольмарском уезде.

Февраль – декабрь 1918 г. – член партийного Видземского центра и член ЦК Социал-демократии Латвии; декабрь 1918 – август 1919 г. – член Лиепайского комитета компартии Латвии.

Август 1919 – март 1920 г. – в заключении в Рижской центральной тюрьме. В результате обмена политзаключенными выехал в Советскую Россию. Март – сентябрь 1920 г. – секретарь Заграничного бюро Компартии Латвии в Пскове.

В РККА с 1920 г.

Октябрь 1920 – сентябрь 1938 г. – в военной разведке: резидент в Ревеле (октябрь 1920 – сентябрь 1922), начальник отделения агентурного отдела (части) Разведотдела управления 1-го помощника начальника Штаба РККА (1922–1924).

В распоряжении Разведуправления – IV управления Штаба РККА: резидент в Праге (1924 – август 1925), резидент в Риме (август 19251929).

Апрель 1929 – март 1930 г. – помощник начальника 2-го отдела IV управления.

Март 1930 – июнь 1938 г. – в распоряжении IV управления – Разведупра РККА: работал в Италии и Франции.

Репрессирован. В сентябре 1938 – ноябре 1950 г. находился в заключении в северо-восточных лагерях. В ноябре 1950 – августе 1952 г. был на инвалидности: содержался в доме инвалидов в Магадане, позднее проживал в г. Иолатань в Туркмении (на иждивении жены), на ст. Инчукалн Сигулдского района Латвийской ССР (на иждивении сына). С августа 1952 г. – нормировщик научно-опытного хозяйства Кримулда АН Латвийской ССР.

Реабилитирован в 1955 г.

Похоронен на кладбище Лесное (г. Рига).

Некролог: «Советская Латвия». 12.02.1967 г.

174 Анулов Леонид Абрамович (настоящая фамилия Москович, псевдонимы «Акулов», «Костя») (28.07.1897, мест. Ганчешты Кишиневского уезда Бессарабской губ., ныне под г. Кишиневым, Республика Молдова – 5.09.1974, Москва). Майор (1936). Еврей. Из служащих. Окончил высшее начальное училище, Третьи советские командные артиллерийские курсы в Одессе (июль 1919), Курсы усовершенствования по разведке при Разведотделе Управления 1 – го помощника начальника Штаба РККА, командный факультет Военной академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина (1935). Учился на Курсах иностранных языков при Разведуправления РККА. Владел идиш, молдавским, румынским языками.

Член РКП(б) с 1919 г.

На военной службе с мая 1916 г. Рядовой.

Участник большевистского подполья в Бессарабии (1917–1918). Сотрудник Москпленбежа – Московской коллегии по делам пленных и беженцев (1918).

В РККА с 1918 г.

В июле 1919 – октябре 1922 г. – в зарубежной командировке по линии Региструпра Полевого штаба РВСР – Разведупра Штаба РККА.

Октябрь 1922 – октябрь 1923 г. – помощник уполномоченного КРО

ГПУ.

Ноябрь 1923 – август 1925 г. – в распоряжении Разведупра Штаба РККА: помощник резидента в Праге.

Заведующий сектором, помощник начальника 2-й части 2-го отдела (август 1925 – ноябрь 1926 г).

В распоряжении IV управления Штаба РККА – резидент в Праге (ноябрь 1926 – октябрь 1927 г.).

В октябре 1927 – июне 1929 г. – начальник сектора 2-го отдела IV управления Штаба РККА. Награжден портсигаром к юбилею РККА (февраль 1928) как зарубежный работник, «имеющий многолетний агентурный стаж».

В июне 1929 – марте 1933 г. находился в распоряжении IVуправления Штаба РККА: нелегальный резидент в Харбине (Китай) (1929–1932); нелегальный резидент в Риме (1931–1932).

По окончании академии состоял в распоряжении того же управления (февраль 1935 – июль 1937): нелегальный резидент в Париже (1935–1936), затем был направлен на разведработу в Португалию (ноябрь 1936). В связи с возникшей угрозой разоблачения вынужден был бежать из страны (май 1937) в Париж, где находился до апреля 1938 г.

Отозван из Франции в СССР в связи с арестом двух его братьев органами НКВД, одному из которых он содействовал в получении виз на въезд в СССР.

Арестован в июне 1938 г, находился под следствием в Лефортовской тюрьме. 4 мая 1939 г. осужден на 15 лет исправительно-трудовых лагерей. До 1953 г. отбывал срок в Ухте (Коми АССР) и Красноярском крае. В 1953–1955 гг. находился в ссылке. Реабилитирован в июне и освобожден в июле 1955 г.

Награжден орденом Красного Знамени (1930) «за отличия в боевых операциях при ликвидации конфликта на КВЖД в 1929 г.» и орденом Ленина (1937).

Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

175 Буков (Альтман) Борис Яковлевич («Питер», «Саша»). Полковой комиссар. Еврей. Окончил Курсы усовершенствования комсостава при IV управлении Штаба РККА (1929), военно-промышленный факультет Военной академии химической защиты РККА (сентябрь 1932 – февраль 1935), промышленный факультет Военной академии механизации и моторизации РККА им. Сталина. Владел немецким языком.

Член РКП(б) с 1919 г. Участник Одесского подполья.

В распоряжении Разведупра – IV управления Штаба РККА: на нелегальной работе в Польше (с 1922 г.); арестован, просидел в тюрьме два с половиной года; помощник резидента в Берлине (с середины 1925 – до лета 1926); резидент в Ковно (Эстония) (август 1926–1928).

С 1928 г. – начальник сектора 2-го отдела, помощник начальника 2-го отдела IV управления – Разведуправления РККА.

По окончании академии находился в распоряжении Разведупра РККА: выехал за границу в 1935 г., нелегальный резидент в США (1936–1939). Работал чрезвычайно плодотворно.

Июль 1939 – сентябрь 1940 г. – преподаватель Центральной школы подготовки командиров штабной службы, сентябрь 1940 – июнь 1941 г. – старший преподаватель кафедры разведки 3-го факультета Высшей специальной школы Генштаба Красной армии.

С июня 1941 г. – начальник кафедры страноведения 2-го Московского государственного педагогического института иностранных языков.

176 Касванд Эдуард Оттович (1889, усадьба Микаде, ныне с. Рещено Вольмарского района, Латвия – 2.04.1938). Полковник (1935). Латыш. Окончил Псковский учительский институт (1913), Военную академию РККА (1924).

Член Социал-демократии Латышского края. Член РКП(б) с 1919 г.

1914–1917 гг. – на военной службе, подпоручик.

В РККА с 1919 г. Участник Гражданской войны. Помощник начальника, начальник штаба бригады, служил в политотделе 11-й дивизии и 15-й армии (февраль 1919 – сентябрь 1920).

Июнь 1921 – ноябрь 1922 г. – помощникначальника информационностатистического отдела Разведупра Штаба РККА.

Декабрь 1923 – май 1924 г. – на стажировке в войсках в должности командира роты.

Помощник начальника 3-го отдела (май 1924 – январь 1926) Разведупра Штаба РККА. Резидент в Берлине (январь 1926 – январь 1929). Заместитель начальника 3-го отдела Разведупра (январь 1929 – март 1930). В распоряжении IV управления Штаба РККА (март 1930–1933).

Командир и военком 245-го стрелкового полка, начальник штаба 65-й стрелковой дивизии (1933 – февраль 1936).

Начальник отделения Центральной школы подготовки командиров штабной службы Разведупра РККА (февраль 1936 – декабрь 1937).

Арестован 2.12.1937 г. органами НКВД по ложному обвинению: «Входил в состав разведупровской шпионской латышской организации в аппарате РУ РККА». Расстрелян в апреле 1938 г. Реабилитирован 11.06.1957 г.

177 Страздынь Ян Мартынович (1894–1963, Москва). Полковник. Латыш, из рабочих. Окончил школу прапорщиков (1916). Член Социал-демократии Латвии с июля 1917 г.

В РККА с 1918 г. Командир отряда, полка, политработник (19181923).

1923–1925 г. – помощник начальника разведчасти штаба армии, разведотдела штаба Сибирского ВО.

С 1925 г. – в распоряжении Разведупра – IV управления Штаба РККА: начальник Разведота Монгольской армии (февраль 1925 – ноябрь 1926); резидент в Стокгольме (март 1927 – сентябрь 1928).

Сентябрь 1928 – март 1931 г. – помощник начальника оперативной части штаба 11 – го стрелкового корпуса; март 1931 – март 1938 г. – преподаватель Военно-хозяйственной академии.

В марте 1938 г. арестован органами НКВД и уволен из РККА. В апреле 1940 г. восстановлен в кадрах РККА. Преподаватель военной географии Военной академии им. М. В. Фрунзе (1940–1945).

Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, «Знак Почета», медалями.

Похоронен на Новодевичьем кладбище.

178 Фрейман Ян Янович (Ланге Карлис) (11.04.1899 – не раньше февраля 1938). Батальонный комиссар (1936). Латыш, из рабочих. Член Социал-демократии Латвии.

В РККА с 1919 г. Участник Гражданской войны в составе 1-й Латышской бригады 1-й Латышской дивизии.

Сотрудник военной разведки с ноября 1920 г. Заведующий сектором 1-го отделения Регистрационного управления Полевого штаба РВСР (январь 1921). Помощник резидента (апрель 1922 – август 1923).

В распоряжении начальника Разведотдела в Туркестане (192 3-1924), для поручений при начальнике Разведупра Штаба РККА (октябрь 1924 – ноябрь 1925). Помощник начальника 4-й части 3-го отдела Разведупра Штаба РККА (ноябрь 1925 – июнь 1926).

В распоряжении IV управления Штаба РККА (июнь 1926 – октябрь 1932). Резидент в Риге под прикрытием должности секретаря военного атташе при полпредстве СССР в Латвии (июнь 1926 – май 1928). Вел активную разведывательную деятельность; арестован и выслан из страны.

Начальник сектора 3-го отдела IV управления Штаба РККА (октябрь 1932 – январь 1934).

Помощник командира батальона 102-го стрелкового полка (январь 1934 – январь 1935).

Помощник начальника, начальник отделения, помощник начальника Разведотдела Ленинградского ВО (февраль 1935 – февраль 1938).

Репрессирован как «участник латышской фашистко-шпионской организации», «завербованный» О. А. Стиггой. Как значится в обвинительном заключении, «…работу по предательству агентуры Разведупра в Латвии вели ФРЕЙМАН и СТИГГА, которые систематически выдавали латвийской разведке агентуру Разведуправления по Латвии».

Реабилитирован посмертно.

179 Тылтынь Ян Альфредович (Ян-Альфред Матисович) (4.031897, Мезотенская вол. Бауского у. Курляндской губ., ныне г. Бауска, Латвия – 11.02.1942). Комбриг (1935). Латыш, из крестьян. Окончил Митавское реальное училище, Алексеевское военное училище (1916), пулеметные курсы в Латышском стрелковом полку (1917), два курса Военной академии РККА (1920–1922). Владел немецким, французским и английским языками. Член РКП(б) с 1918 г.

В россиской армии командир роты 3-го Курземского латышского стрелкового полка, подпоручик.

Участник Гражданской войны. В РККА с 1918 г.: командир роты, батальона, помощник командира полка, начальник штаба партизанских отрядов, командир 85-го стрелкового полка, бригады (1918–1920). В августе 1920 г. попал в плену к полякам; вернулся в РСФСР по обмену военнопленных в феврале 1921 г.

Август 1920 – май 1930 г. – в распоряжении Разведупра Штаба РККА: технический сотрудник венской резидентуры, помощник нелегального резидента, резидент во Франции (1922–1926); окончил два курса Политехнического института в Париже по специальности «авиамоторостроение»; самостоятельная работа в Берлине (1926–1927); нелегальный резидент в США (ноябрь 1927–1930), где работал вместе с женой Марией Юрьевной Шуль (Тылтынь).

Июль 1930 – март 1931 г. – помощник командира механизированной бригады по технической части, март 1931 – март 1932 г. – начальник автобронетанковых войск Белорусского ВО, март 1932 – июнь 1936 г. командир и военком 5-й отдельной мотомеханизированной бригады в г. Борисове.

Июнь 1936 – ноябрь 1937 г. – в распоряжении Разведывательного управления РККА; спецкомандировка в США. Участник гражданской войны в Испании.

Награжден орденом Ленина (1936), тремя орденами Красного Знамени (1920, 1922, 1928). Из представления к награждению орденом Красного Знамени (1928): «Тылтынь считается одним из преданнейших, способнейших и лучших нелегальных работников нашей зарубежной сети».

Арестован 27.11.1937 г. НКВД СССР по обвинению в принадлежности к германским разведорганам и латышской контрреволюционной организации.

На следствии виновным себя признал и показал, что для шпионской деятельности на германскую разведку он был завербован в 1927 г. в Берлине сотрудником советского полпредства Грикманом, а в 1929 г. начальником Разведупра РККА Берзинем был вовлечен в антисоветскую латышскую организацию, возглавлявшуюся Рудзутаком и Кнориным.

При рассмотрении дела в Военной коллегии Верховного суда СССР от всех своих показаний отказался, в связи с чем дело было возвращено на доследование (26.08.1938).

В процессе дополнительного расследования Тылтыню было предъявлено дополнительное обвинение в принадлежности к польским и французским разведорганам, однако виновным он себя также ни в чем не признал.

Дело Тылтыня вторично было возвращено Военной коллегией Верховного суда СССР на доследование (31.05.1939).

При третьем рассмотрении дела в Военной коллегии Верховного суда СССР (15.02.1940) по-прежнему виновным себя не признал и пояснил, что сразу же после ареста оклеветал себя в результате «…зверского избиения, которому я подвергался в Лефортовской тюрьме».

В последнем слове Я. А. Тылтынь заявил:

«Все показания, данные на предварительном следствии против меня, совершенно ложны и не соответствуют действительности. Все мое обвинение шито белыми нитками, и оно при объективной проверке может лопнуть, как мыльный пузырь.

Некоторые лица, я считаю, давали показания, потому что они были врагами, а поэтому давали ложные показания с целью оклеветать честных коммунистов. Другие давали показания после избиений, а третьи, которых я не знаю, почему дают ложные на меня показания, я объяснить не могу.

Прошу подробнее рассмотреть мое дело и покончить с ним, ибо я прихожу к помешательству».

Военной коллегией Верховного суда СССР был признан виновным в том, что являлся участником контрреволюционной организации, а «…в 1936–1937 гг. выполнял задания врага народа [С. П.] Урицкого по передаче иностранным разведкам сведений, содержащих государственную тайну Советского Союза». 15.02.1940 г. он был осужден по статьям 58-1 б, 17-58-8 и 58–11 УК РСФСР к 15 годам ИТЛ.

Реабилитирован 26.03.1957 г.

180 Гурвич (Гурвич-Горин) (Шефтель) Александр Иосифович (псевд. «Джим») (25.01.1898, Ковенская губерния – 1.09.1938). Бригадный инженер (1935). Родился в многодетной (восемь детей) еврейской семье. Жил в Риге. Окончил городское училище в Риге (1912), Высшую военную школу связи комсостава РККА (192 3). Владел русским, немецким и английским языками. Член РСДРП(б) с июля 1917 г.

С началом Первой мировой войны несколько месяцев работает в аккумуляторном цехе завода «Сириус» (Рига). После эвакуации завода и нескольких месяцев безработицы уехал в Петроград. До марта 1918 г. работал на телефонном заводе шведской фирмы «Л. М. Эриксон» (токарь по металлу и электротехник). Сдал экстерном экзамены за 6 классов реального училища.

С 1916 г. участвовал в работе заводского кружка межрайонников и социал-революционеров-интернационалистов.

После Февральской революции 1917 г. избран старостой автоматного отделения завода и помощником начальника заводской Красной гвардии.

На военной службе в РККА с марта 1918 г. (добровольно по «направлению завкома»). Направлен на учебу на 9-месячные ускоренные курсы – электротехническое отделение Военно-инженерного техникума (бывшее Николаевское инженерное училище). Специализировался по телеграфнотелефонному и радиоделу.

Инструктор в 1-м Советском инженерном полку (ноябрь 1918, Москва). Начальник 1-го кабельного отделения маршевой 1-й отдельной телеграфной роты и одновременно комиссар роты (декабрь 1918).

В январе 1919 г. вместе с ротой убыл в 8-ю армию Южного фронта, в частях которой воевал всю Гражданскую войну.

С июля 1919 г. – начальник связи 2-й бригады 40-й Богучарской дивизии 8-й армии. С сентября 1919 г. – начальник связи Давыдковского узла связи 8-й армии в Воронежской губернии. 22.10.1919 г. назначен начальником связи Анненковского узла 8-й армии. С ноября 1919 г. – начальник узла связи в Боброве. С января 1920 г. – начальник узла связи 8-й армии, Кавказского фронта и Миллерово-Донской области.

После взятия Красной армией г. Ростов-на-Дону в марте 1920 г. провел экстренные работы по восстановлению связи Кавказского фронта. Тогда же был назначен начальником Тимашевского узла связи 8-й армии.

Участвовал в боях с Мамонтовым на Донском фронте (1919) и под Ростовом (1920), на Терском повстанческом фронте. Награжден комплектом кожаного обмундирования от члена Реввоенсовета Южного фронта И. Т. Смилги (5.03.1920); часами от начальника связи 8-й армии после взятия Новороссийска за организацию связи Полевого штаба армии (10.04.1920).

В сентябре 1923 г. направлен в «секретную командировку от Разведупра» в Германию. За выполнение задания в ходе командировки награжден пистолетом «Маузер».

По возвращении из командировки работал в Научно-испытательном институте связи Военно-технического совета Связи РККА (19241925).

В письме от 25.12.1935 г. на имя начальника Разведупра С. П. Урицкого Гурвич подчеркивал, что с 1923 г, с момента его перехода в ряды Разведупра, он начал «будировать разведчиков» о переходе на радиосвязь в агентурных условиях. В 1925 г., писал Гурвич, тов. Берзин назначил его помощником резидента в США и приказал «…изучить досконально американскую радиосвязь для применения ее в агентурной службе».

За свое трехлетнее пребывание в США в качестве помощника резидента Я. А. Тылтыня Гурвич окончил в Нью-Йорке радиоинститут «Radio Corporation of America». По окончании института работал в течение восьми месяцев в испытательной лаборатории фирмы «Price Radio Corporation». Кроме того, при отъезде в Советский Союз он сдал государственный экзамен на «radio operator first class» с правом работы на мощных станциях. Вся эта учеба дала Гурвичу возможность также овладеть в совершенстве английским языком, что открывало перед ним возможности легализации «урожденным американцем».

Гурвич стал первым нелегальным резидентом в Китае (октябрь 1928 – апрель 1930). За успешное выполнение оперативных заданий награжден золотыми часами с надписью «От РВС СССР» (1930).

Начальник 2-й части IV управления Штаба РККА (1930).

Конец 1930–1935 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА – Информационно-статистического управления РККА – Разведывательного управления РККА. «Организовывал европейскую радиосвязь» – под его руководством были развернуты радиостанции в интересах нелегальных резидентур в Берлине, Париже, Риме, Вене, Стокгольме.

1935 – декабрь 1937 г. – начальник НИИ по технике связи при Разведупре.

Репрессирован 13.12.1937 г. В ходе допроса 9.06.1937 г. арестованный «немецкий агент» О. О. Штейнбрюк показал: «Осенью 1936 года [А. Х.] АРТУ-ЗОВ составил список якобы бывших троцкистов, к которым, как он сказал, надо присматриваться и хорошенько изучить их, с тем чтобы постепенно подчинить их себе и в случае необходимости использовать для разведки». Из этого списка Штейнбрюку «запомнились» 13 человек. Последним в этом списке был «13. ГУРВИЧ – нач. радиоотдела».

Расстрелян 1.09.1938 г. Реабилитирован 25.07.1957 г.

181 Крымов Маргазиан Галлиулович (Крыймов Миргазиян Галиуллович) (1891, дер. Мукмень Бугульминского уезда Самарской губ., ныне Республика Татарстан – 15.04.1945, г. Самбор, Чехословакия). Генерал-майор. Татарин, из служащих. Окончил учительскую семинарию, школу прапорщиков (1916), основной курс Военной академии РККА (1924), Восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1926), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933).

На военной службе, окончил школу прапорщиков (1916). Прапорщик.

Активный участник Октябрьской революции (1917) и Гражданской войны в Башкирии (1918–1921). Один из организаторов и командир 1-го мусульманского полка в Челябинске (1917–1918).

В РККА с 1918 г.: заведующий военным отделом Центральной мусульманской военной коллегии в Москве (1918). Организатор мусульманских пехотных курсов в Казани, исполняющий должность командира мусульманской стрелковой бригады, начальник штаба экспедиционного корпуса (1918–1921), воевал против Унгерна в Монголии.

По окончании академии находился в распоряжении IV управления Штаба РККА: помощник резидента (ноябрь 1926 – май 1927), резидент (май 1927 – март 1931) под прикрытием должности сотрудника аппарата ВАТ при полпредстве СССР в Турции.

Помощник начальника (март 1931 – март 1932), начальник (март – октябрь 1932) Разведотдела штаба Кавказской краснознаменной армии.

В распоряжении Управления по начсоставу РККА (октябрь 1932 – март 1933).

Начальник штаба 1-й Казанской стрелковой дивизии (июнь 1933 – апрель 1935). В распоряжении Управления по начсоставу РККА (апрель – июль 1935).

Преподаватель кафедры общей тактики Военной академии им. М. В. Фрунзе (июль 1935 – октябрь 1938).

В октябре 1938 г. уволен из РККА. Статья об увольнении изменена в ноябре 1939 г. с оставлением Крымова в запасе. Работал в Москве.

Участник Великой Отечественной войны (1943–1945), командир 387, 127, 38-й стрелковых дивизий.

Погиб при освобождении Чехословакии.

182 Смагин Василий Васильевич (24.12.1894, Санкт-Петербург – 26.08.1938). Полковник (1935). Русский, из рабочих. Окончил Военноавтомобильную школу (1915), 3-ю Петергофскую школу прапорщиков (1916), основной курс Военной академии РККА (1924) и Восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1926), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1932).

Военную службу начал в царской армии. Служил в Маньчжурии, начальник команды разведчиков. Поручик.

В РККА с февраля 1918 г. Участник Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке, комиссар Дальневосточной Красной армии (19181921).

Обучение в Военной академии РККА совмещал с исполнением должности помощника начальника 4-го оперативного отдела (управления) Штаба РККА.

Октябрь 1926 – май 1930 г. – в распоряжении Разведупра Штаба РККА – IV управления Штаба РККА: резидент под прикрытием должности секретаря, помощника военного атташе при полпредстве СССР в Японии.

Май 1930 – июль 1933 г. – начальник сектора, помощник, заместитель начальника 3-го отдела IV управления Штаба РККА.

Июль 1933 – июнь 1934 г. – начальник Отдела внешних сношений Штаба РККА.

Июнь 1934 – январь 1935 г. – в распоряжении Управления по начсоставу РККА.

Январь 1935 – декабрь 1937 г. – старший преподаватель кафедры общей тактики Военной академии им. М. В. Фрунзе.

Арестован 16.12.1937 г. за то, что «…во время японской интервенции на ДВ находился в Хабаровске и тогда еще был приктечен к японскому шпионажу. В 1931 году СМАГИН, по прямому заданию японцев, составил дезинформационный доклад с явно ложной версией о двух типах японской дивизии и с явным преувеличением технического оснащения японской армии. Это было выгодно тогда японцам, т. к. в связи с начатой ими авантюры в Китае, японцы нуждались в преувеличении своей мощи в глазах европейских стран и СССР. Аналогичную дезинформационную работу СМАГИН проводил в докладах и справках, составленных для НКО и Генштаба РККА».

Приговорен Военной коллегией Военного суда СССР 26.08.1938 г. к высшей мере наказания по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 18.07.1961 г.

183 «Востваг» – Западно-восточноевропейское товарообменное акционерное общество (так было объявлено в «Известиях» за 1927 г.), а по существу являлось концессионным советско-германским обществом. Организовано в 1922 г. в Берлине с целью создания «прикрытия» для агентурных работников и решения финансовых задач. Ее основателями были братья Эренлиб, сотрудники советской военной разведки польского происхождения. Членом правления (фактическим руководителем) общества с 1927 г. являлся С. И. Мрочковский. Глобальные вопросы деятельности «Воствага» решались на Политбюро ЦК ВКП(б) по представлению наркомвоенмора или его заместителя.

В последующем «Востваг» выступал в качестве финансовой базы для организации «…мобилизационной сети коммерческих предприятий, которые во время войны должны служить опорными пунктами, как по снабжению, так и по связи».

Учитывая возможность изменения обстановки в Германии, еще в 1931 г. бьша создана особая фирма во Франции под названием «Спекомэр», куда к приходу Гитлера путем различных комбинаций была переведена значительная часть капитала. Предпринимались меры к постепенной замене «Воствага» другой фирмой и сведению его к такому положению, при котором его можно было бы без больших трудностей ликвидировать.

К маю 1934 г. капитал фирмы составляет 3 млн 10 тыс. золотых рублей. В том же году на покрытие заказов по специальным авиаприборам и обородованию к ним из прибылей «Воствага» было выделено 612 тыс. долларов. Для закупки образцов вооружения и техники для нужд Красной армии из оборотных средств сети коммерческих предприятий, созданных при участии «Воствага», неоднократно изымались суммы до 1 млн долларов.

В начале января 1935 г. Я. К. Берзин донес наркому обороны СССР К. Е. Ворошилову, что состояние фирмы способствует выполнению поставленных перед ней задач:

– обеспечению возможности открытия в любом пункте дочерних предприятий или представительств других фирм, под видом которых могла бы работать наша разведка;

– обеспечению линии связи и возможности передвижения людей и переброски денег;

– накоплению достаточного запаса валюты для финансирования агентуры на первый период войны, когда переброска денег из Союза будет чрезвычайно трудна;

– завязыванию таких коммерческих связей, которые позволили бы фирме во время войны производить для СССР крупные закупки предметов вооружения и сырья, если бы это потребовалось.

В этой связи начальник Разведупра РККА отмечал: «Лично полагаю, что созданную с большими трудностями фирму (весь «куст») ликвидировать не следует. Необходимо осуществить внедрение фирмы (не под флагом Востваг) в Маньчжурии и, если удастся, в Японии, а также укрепить личный состав фирмы новыми проверенными людьми».

С оставлением Я. К. Берзиным поста начальника советской военной разведки ликвидация «Воствага» и созданных им дочерних фирм стала вопросом времени и заняла несколько лет. Сотрудники Разведупра «под крышей» коммерческих структур отзывались в массовом порядке, чтобы быть в скором времени репрессированными. Вырученные многомиллионные суммы были переданы С. И. Мрочковским в конце 30-х гг. советскому государству и явились хорошим подспорьем накануне войны. По сути, так и не удалось создать дочерние фирмы, связь которых с фирмой-донором «Воствагом», а значит и с Советским Союзом, не прослеживалась бы.

«Востваг» просуществовал до июля 1941 г.

184 Яновский Бронислав Болеславович (наст. фамилия Эренлиб Аарон Лазаревич) (19.05.1897, Минск – 25.01.1938, Москва). Полковой комиссар (1937). Еврей, из служащих. Образование среднее. Владел польским и немецким языками. Член РСДРП(б) с 1917 г.

Вместе с братом Абрамом Эренлибом (Сигизмундом Болеславовичем Яновским) основал в Берлине на деньги, выделенные Разведупром, «Востваг». Референт полпредства СССР в Германии (1924–1925).

Начальник финансовой части 2-го отдела (сентябрь 1925 – сентябрь 1926), помощник начальника того же отдела IV управления Штаба РККА (сентябрь 1926 – декабрь 1929).

В распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА (декабрь 1929 – сентябрь 1937). Работал в Монголии по линии «Воствага». Последняя должность – директор АО «Меховая торговля» в Лондоне.

Арестован 11.11.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 25.01.1938 г. к высшей мере наказания по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 10.03.1956 г.

185 Мрочковский Стефан Иосифович (14.08.1885, Елисаветград, ныне г. Кировоград, Украина – 22.02.1967, Москва). Корпусной комиссар (1935). Еврей. Член РСДРП с 1905 г. Окончил реальное училище, юридический факультет Харьковского университета (1912). Владел французским, английским и немецким языками. Член партии с 1905 г.

Работал присяжным поверенным. Член Елисаветградского совета и Ревкома на Украине (1917–1918). Схвачен деникинцами и посажен в тюрьму, сумел бежать (1919). Член Харьковского губисполкома (1920). Агитатор-пропагандист, сотрудник органов народного образования в Елисаветграде, Кисловодске, Харькове и Москве (1919–1921).

Заместитель главы делегации РСФСР – СССР в Международной комиссии по Рижскому мирному договору (подписан между РСФСР и

Польшей 18.03.1921 г.) и одновременно руководитель комитета ВСНХ по реэвакуации иностранных предприятий (1921–1925).

С 1921 г. выполняет отдельные задания Разведупра Штаба РККА.

В РККА с 1925 г. и с того же года в распоряжении Разведупра Штаба РККА. Председатель правления акционерных обществ «Берсоль» и «Метахим» (1925–1927), через которые осуществлялись некоторые из секретных программ советско-германского сотрудничества.

Член правления (фактический руководитель) концессионного советско-германского общества «Востваг» (1927).

С 1933 г. жил в Париже. Руководитель фирмы «Спекомэр».

В 1939 г. арестован французами и заключен в концлагерь. Освобожден после оккупации Франции немцами.

С 1940 г. находился в Нью-Йорке и Вашингтоне.

В 1942 г. отозван в СССР.

18.01.1943 г. был арестован. Существует легенда, что когда у Сталина спросили, что делать с Мрочковским, тот ответил: «Пусть немного посидит». Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к 15 годам лишения свободы по обвинению в антисоветской деятельности. 23.07.1952 г. приговор был отменен. Освобожден 20.08.1952 г. Восстановлен в кадрах армии, но вскоре вышел в отставку по болезни (26.10.1952).

Персональный пенсионер с 1953 г.

Награжден орденом Красной Звезды (1937) и орденом Ленина (1965).

Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Некролог: «Красная звезда». 26.02.1967 г.

186 Берлинский центр был учрежден в конце 1921 г. под крышей полпредства РСФСР. Первым руководителем Берлинского центра был назначен А. К. Сташевский, известный также как Верховский.

Перед А. К. Сташевским, выступавшим в качестве объединенного резидента Разведупра и ИНО ОГПУ, стояли задачи:

– создать «работоспособную» агентурную сеть в Германии и других европейских странах;

– объединить в оперативном отношении и взять под свое руководство уже имевшиеся агентурные группы и резидентуры;

– создать условия для организации агентурной сети в США;

– наладить линии нелегальной связи Берлинского центра с европейскими государствами.

С самого начала Берлинскому центру была предоставлена в определенной степени организационная автономность в работе.

С поставленными задачами Сташевский с успехом справился. К 1.10.1924 г. Берлинский центр создал резидентуры в Германии, а также в Австрии, Чехословакии, Италии, Франции и Польше. Собственно в берлинской резидентуре насчитывалось 26 агентов-источников.

В состав парижской, пражской, венской, римской, варшавской резидентур были включены соответственно 25, 5, 36, 4 и 11 агентов-источников.

Однако руководить созданными в Европе агентурными организациями из одного Берлинского центра становилось все сложнее. В ряде случаев Берлинский центр выходил из-под контроля руководства Разведывательного управления Штаба РККА и по некоторым вопросам вообще его не информировал или ставил перед свершившимся фактом. Поэтому в конце 1924 г. было принято решение о ликвидации Берлинского центра и создании самостоятельных резидентур в Европе и на Балканах с непосредственным их подчинением Разведупру.

187 Ошанин Илья Михайлович (22.04.1900, Ярославль – 5.09.1982, Москва) – китаист. Профессор. Лауреат Государственной премии СССР (1982). Русский. Родился в семье русского дворянина, юриста. Окончил Варшавскую гимназию с золотой медалью (1918). Владел греческим, латинским, немецким, французским и польским языками.

В РККА вступил добровольцем в Москве. Однако был признан негодным к строевой службе по причине слабого зрения, поэтому его назначили в Высшую военную инспекции на должность письмоводителя, затем – в Управлении связи РККА, где до 1922 г. работал делопроизводителем. По ходатайству начальства Ошанину разрешили слушать лекции по китайскому языку в Военной академии РККА.

Поступил учиться в Институт востоковедения на дипломатический факультет, который окончил в 1924 г. В том же году направлен на должность переводчика в советское торгпредство в Пекине. Через год был по приказу полпреда включен в аппарат военных советников, работавших во 2-й национальной армии Фэн Юйсяна. После поражения армии в феврале – марте 1926 г. был переведен в Шанхай, где почти год работал переводчиком Военного отдела ЦК КПК.

Драгоман в генконсульстве в Шанхае (1927) до его закрытия в конце

года.

После возвращения в СССР занимался научной и педагогической деятельностью. С 1956 г. – заведующий сектором восточных словарей Института востоковедения АН СССР. Редактор 4-томного китайско-русского словаря.

Автор более 50 научных работ.

188 Семенов Григорий Иванович (псевд. «Андрей», «Жорж») (1891, Юрьев (ныне Тарту) Эстляндской губ. – 8.10.1937). Бригадный комиссар (1935). Русский. Получил домашнее образование. Владел французским и немецким языками.

Анархист (1905–1915); член партии эсеров с 1915 г., член ВКП(б) с 1921 г.

В 1912–1915 гг. находился в эмиграции во Франции.

Участник Первой мировой войны. Рядовой инженерного полка 12-й армии Северного фронта. Член армейского комитета, военного комитета при ЦК Петроградского комитета, комиссар 3-го конного корпуса, руководитель боевой организации Партии социалистов-революционеров (1917).

Во время Октябрьской революции 1917 г. входил в бюро военной комиссии при ЦК ПСР. После разгона Учредительного собрания – руководитель боевой группы эсеров, глава военного комитета. Организатор покушений на руководителей советского государства.

В сентябре 1918 г. арестован. В тюрьме содержался до весны 1919 г. Выпущен на поруки по ходатайству А. С. Енукидзе.

Один из активистов эсеровской группы «Народ» (Меньшинство партии социал-революционеров – МПСР) (1919). Состоял в боевом отряде МПСР на Южном фронте, входит в отряд М. А. Гинзбурга (Магессера). Одновременно сотрудничает с ВЧК.

В РККА с 1920 г., сотрудник военной разведки. Выполнял задания советского командования в тылу польской армии. Был арестован поляками.

Вернувшись в январе 1921 г. из Польши с нелегальной работы, вступает в ВКП(б). Написал письмо в Политбюро ЦК, что как член партии хочет разоблачить эсеров за их антисоветскую террористическую работу в 1917–1918 гг. Получив одобрение, написал брошюру и выступал не только в качестве обвиняемого, но и свидетеля на процессе в 1922 г. В числе группы лиц был полностью освобожден от всякого наказания.

В феврале 1921 г. был зачислен в Регистрационное управление Полевого штаба Реввоенсовета Республики. Откомандирован в распоряжение ЦК РКП(б) (февраль 1922). Вновь зачислен в Разведуправление» (сентябрь 1923). Направлен на нелегальную работу в Германию с заданием сбора информации о технологии фольфрамового производства. После выполнения задания вернулся в СССР и в июне 1924 г. опять был откомандирован в ЦК ВКП(б).

В 1922–1924 гг. работал с перерывами инспектором Главэлектро ВСНХ, затем директором завода «Радио» (1925 и 1927).

С марта 1927 по май 1929 г. еще раз находился на службе в IV управлении Разведуправлении. Направлен в Китай (апрель 1927 – январь 1928).

С 1.06.1929 г. был уволен из рядов IV управления Штаба РККА. В том же году Московская контрольная комиссия (МКК) ВКП(б) объявила Г И. Семенову строгий выговор с предупреждением за проявление неустойчивости по основным вопросам политики партии.

После возвращения из Китая сменил большое число руководящих должностей в сельском хозяйстве и на производстве: председатель крупного колхоза «Краснознаменец» (1929); начальник строительства механического и чугунолитейного завода в г. Болшево и директор завода № 4 «Мосмета» под Москвой (1930); начальник авиаремонтной базы ВО ГВФ (1931), старший инспектор Главэнерго (декабрь 1931 – февраль 1932).

По путевке Наркомтяжпрома 1.03.1932 г. назначен начальником УКСа завода им. Ворошилова, откуда в апреле 1935 г. был откомандирован в распоряжение Спецмаштреста г. Москвы.

Решением парткома завода им. Ворошилова исключен из партии (1.02.1935 г.), но бюро райкома оставило его в рядах партии.

В апрель 1935 г. вновь принят на службу в Разведуправление и в конце

1935 г. направлен в МНР, однако вскоре себя расконспирировал и в мае

1936 г. был отозван в Москву.

В ноябре 1936 г. направлен в командировку в Испанию с задачей пробраться в тыл мятежников и ликвидировать Франко и генерала Э. Молу. Ввиду его «неприглядного прошлого» в конце января 1937 г. отозван из Испании и по прибытии в Москву 11 февраля был арестован органами НКВД.

Заместитель начальника спецотделения «А» (активная разведка) Разведупра РККА Салнынь сообщил в марте 1937 г. следователю, который вел дело Семенова, о работе своего подчиненного следующее.

По прибытии в Испанию Семенов, с санкции нашего резидента, в корне изменил полученное задание и занялся организацией партизанского движения в провинции Эстремадура. С этой целью он ездил в Барселону, Мадрид и Валенсию, подбирая людей для будущих партизанских отрядов и добывая оружие, средства и т. д.

Салнынь поставил в вину своему подчиненному и давнему знакомому, что сам Г И. Семенов на территории мятежников ни разу не был. Выполнение заданий командования республиканской армии о проведении диверсий в тылу противника он всецело возложил на своего помощника, который с несколькими испанскими товарищами взорвал пять поездов мятежников и при этом погиб.

Наличие положительных результатов за такой короткий срок (от момента прибытия до отзыва прошло всего два месяца) в расчет не принималось. И о заслугах Г И. Семенова как организатора проведенных акций Салнынь предпочитал умалчивать, настаивая на том, что «…о поездке в тыл противника для ликвидации руководителей мятежников и их штабов Семенов мало думал и даже подготовку людей в этих целях оставил на задний план».

Г. И. Семенов был обвинен в участии в «контрреволюционной организации правых». Приговорен к высшей мере наказания 8.10.1937 г. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 22.08.1961 г.

Сочинения: Военная и боевая работа социалистов-революционеров за 1917–1918 гг. – Берлин, 1922.

189 Мазалов Алексей Антонович (16.0 3.1897, с. Грязное, ныне Тимского р-на Курской обл. – 13.08.1937). Полковник (1936). Русский, из крестьян. Окончил 3-ю Иркутскую школу прапорщиков (1917).

Член РСДРП(б) с 1917 г.

На военной службе с мая 1916 г. Младший офицер 35-го пехотного Брянского полка, прапорщик.

В 1917–1918 гг. – студент Курского народного университета.

Участник Гражданской войны. В РККА с 1918 г.: губвоенком и начальник гарнизона в Курске и Тамбове (май 1918 – февраль 1920), военком инженерного батальона Литовской стрелковой дивизии (апрель – август 1919), военком Управления дивизионных инженеров и инженерного батальона 4-й стрелковой дивизии (август 1919 – февраль 1920).

Начальник разведывательного отделения штаба Западного фронта и уполномоченный РВС по ведению секретной работы (февраль 1920 – июль 1921). Командир партизанского отряда, один из руководителей партизанского движения в Белоруссии и Литве. Награжден золотыми часами (1920).

В 1921–1925 гг. учился в Военной академии РККА.

Эксперт на показательном процессе социалистов-революционеров и свидетель по делу Г. И. Семенова (1922). Стажировка в должности командира роты, командира полковой школы 41-го стрелкового полка 14-й стрелковой дивизии в г. Коврове (август 1925 – сентябрь 1926).

Начальник сектора 3-го отдела IV управления Штаба РККА (октябрь 1926 – июнь 1929), начальник Разведотдела штаба Белорусского ВО (июнь 1929 – июль 1931).

В июле – октябре 1931 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА. В октябре 1931 – декабре 1934 г. – военный атташе при полпредстве СССР в Эстонии.

Декабрь 1934 – январь 1935 г. – в распоряжении Управления по начсоставу РККА.

Январь – июль 1935 г. – в распоряжении Разведупра РККА. Июль 1935 – апрель 1937 г. – заместитель начальника 1-го отдела того же управления.

С апреля 1937 г. – в распоряжении Управления по начсоставу РККА.

Арестован 14.06.1937 г. Расстрелян 13.08.1937 г. Реабилитирован 8.12.1956 г.

190 Горбатюк Александр Яковлевич (24.08.1891, Киев – 2.07.1937, Москва). Украинец. Окончил двухклассное городское училище в г. Овруч, железнодорожные курсы при Управлении Юго-западной железной дороги, Военную академию РККА (1924). Член РКП(б) с 1.02.1919 г.

Работал на ЮЗЖД. На Украине при немецко-гетмановском правительстве за участие в забастовке был выслан в Кобрин (1918), где находился в заключении.

В 1919 г. вступил в РККА. В 1926 г. уволился из армии.

В октябре 1926 – январе 1929 г. находился на работе в Китае (Харбин и Шанхай) по линии Народного комиссариата путей сообщения. Кадровым сотрудником разведки не являлся.

В Китае предложил свои услуги разведке. Ранее был знаком с Я. К. Берзиным и при случае ссылался на «приятельство» с ним. В августе 1927 г. обратился к Берзину с письмом, в котором среди прочих проблем, в основном относившихся к коммерческой деятельности КВЖД, поднимал вопрос о своем назначении на должность заведующего агентством КВЖД в Шанхае. В ноябре 1928 г. занял эту должность. «Что касается Шанхая, – писал он руководителю советкой военной разведки, – то сообщаю, что поставленные себе задачи – экономическое освещение района, содействие нашим работникам, организация связи – почти осуществлены».

В последующем занимал должность начальника 3-го отдела штаба Киевского ВО, находился в распоряжении Управления по начсоставу РККА.

Арестован 16.05.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда 2.07.1937 г. к высшей мере наказания по обвинению в активном участии в военно-фашистской тертрористической организации. Расстрелян в тот же день. Определением Военной коллегией Верховного суда от 3.10.1957 г. реабилитирован.

191 Чжоу Фэнци (1879–1938). Командир 26-го корпуса НРА (19261927), заместитель военного коменданта Шанхая, председатель правительства провинции Чжэцзян (1927). С сентября 1927 г. в отставке. Убит в результате покушения.

192 Шмидт Евгений Густавович (наст. фамилия Кальнын, псевд. «Филипс», «Фриц») (1887, Рига, по другим данным в г. Либаве Курляндской губ. – 22.08.1938, Москва). Образование среднее. Латыш. Отец – батрак, мать – крестьянка. Владел русским, английским, латышским и немецким языками. Член Социал-демократии Латышского края с 1908 г.

С четырнадцати лет работал на заводе.

За революционную деятельность преследовался полицией. Вынужден был эмигрировать из России (Риги) в Бельгию, а в начале 1914 г. из Бельгии – в США (Нью-Йорк), откуда возвратился на родину только в 1917 г.

В РККА с 1918 г., политический комиссаром, занимал различные командные должности. В 1923–1925 гг. служил в Ленинградском таможенном округе.

С 1926 г. находился в распоряжении IV управления. С июня 1927 г. – в Харбине. По состоянию на 1.01.1929 г. – нелегальный резидент, с июля того же года – связник в резидентуре нелегального резидента «Кости» – Анулова. В Китае проживал по латышскому паспорту под фамилией Отто Гринберг как бухгалтер часовой фирмы. В Харбине находился три года с небольшими перерывами.

Из характеристики, данной ему резидентом, следует, что он хорошо знает местную обстановку и людей, смелый и вместе с тем осторожный работник в нелегальных условиях, «не разложился и работать в дальнейшем может», что поддерживает связь с большинством источников резидентуры, фотографирует, шифрует, печатает и т. д.

Шмидту не доверяли «на почве интриг в финансовых делах». На него писали доносы, его обвиняли за грехи других и т. п. Считалось, что к роли резидента он мало подходит.

Из Харбина Шмидт переехал в Шанхай на помощь Зорге. Здесь он проходил под псевдонимом «Филипс».

В декабре 1932 г. выехал в Москву.

С 1936 г. состоял в распоряжении РУ РККА.

Арестован 3.12.1937 г. По обвинению в «участии в контрреволюционной организации» приговорен к расстрелу 22.08.1938 г. Приговор приведен в исполнение в тот же день. Реабилитирован 1.06.1957 г.

193 Акимов Владимир Михайлович («Петя Силин», «Бе Цзя») (4.11.1901, с. Папузье, ныне Карсунского р-на Ульяновской обл. – 2.1957, Москва). Генерал-майор (1942). Русский. Из крестьян. Окончил 4 класса Кустанайского реального училища (1919), Китайское отделение Туркестанских курсов востоковедения РККА в Ташкенте (1925), восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1930–1932). Владел китайским и английским языками. Член РКП(б) с 1919 г.

Рядовой армии адмирала А. В. Колчака по мобилизации (ноябрь – декабрь 1919).

В РККА с декабря 1919 г.: участник Гражданской войны на Восточном фронте и в среднеазиатских республиках (1919–1920); красноармеец-телефонист, политрук, секретарь военкома артиллерийского дивизиона 2-й Туркестанской стрелковой дивизии (декабрь 1919 – сентябрь 1922).

Август 1925 – сентябрь 1927 г. – военный советник в Китае в калганской и гуанчжоуской группах; инструктор на курсах офицеров пехоты на севере страны, на юге – в школе Вампу; советник 2-й пехотной дивизии. Участвовал в штурме Учана. За успешное выполнение заданий во время командировки награжден орденом Красного Знамени (1927).

Ноябрь 1927 – февраль 1928 г. – помощник начальника 4-го отдела Управления военно-учебных заведений (УВУЗ) Главного управления РККА.

Февраль 1928 – октябрь 1929 г. – в резерве РККА с откомандированием для работ в Коммунистическом университете трудящихся Востока им. Сталина.

Октябрь 1929 – июль 1930 г. – командир батальона 26-го стрелкового Ленинградского полка, 222-го стрелкового Усть-Лабинского полка.

Начальник сектора 3-го отдела (май 1932 – январь 1935 г.), помощник начальника (январь – октябрь 1935), начальник китайского отделения (октябрь 1935 – февраль 1936) 2-го отдела Разведупра РККА. Помощник начальника отдела по кадрам (февраль 1936 – июль 1938) того же управления.

В 1936–1938 гг. восстанавливал по поручению Коминтерна радиосвязь с ЦК КПК, являлся начальником автотрассы по снабжению Китая советской военной техникой (г. Ланьчжоу).

В июле 1938 г. уволен из РККА, в июне 1939 г. восстановлен в кадрах армии.

Июнь 1939 – февраль 1941 г. – в распоряжении 5-го Управления НКО, занимал должность начальника 1-го отделения отдела спецзаданий, преобразованного в июле 1939 г. в 11-й отдел Генштаба.

Участник Великой Отечественной войны. Командир 209-й стрелковой дивизии (октябрь 1941 – февраль 1942). Снят с должности «за допущенное обморожение личного состава» и отдан под суд военного трибунала. Восстановлен в прежней должности (январь 1943 – апрель 1944).

Апрель – декабрь 1944 г. – командир 86-го стрелкового корпуса.

После окончания войны был помощником командующего войсками военного округа.

Награжден орденом Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, тремя орденами Красной Звезды, медалями.

Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Некролог: «Красная звезда». 5.03.1957 г.

194 Панюков Владимир Николаевич (12.07.1896, с. Небдино Усть-Сысольского уезда Вологодской губ., ныне Республики Коми – 15.03.1938). Комбриг (1936). Коми, из крестьян. Окончил гимназию в Усть-Сысольске, учился в Варшавском политехникуме. Окончил 3-ю Петергофскую школу прапорщиков (1915), китайское отделение Туркестанских курсов востоковедения РККА в Ташкенте, Курсы усовершенствования высшего комсостава при Военной академии РККА (1925). Член РКП(б) с 1918 г.

На военной службе с 1915 г. Участник Первой мировой войны на Юго-западном фронте в составе 305-го Лаишевского пехотного полка, командир взвода, роты, батальона. Поручик. Начальник Усть-Сысольской уездной милиции.

Участник Гражданской войны. В РККА с 1918 г.: командир батальона, полка, бригады (август 1918 – сентябрь 1921); начальник штаба, временно исполнял должность командующего частями особого назначения (ЧОН) Туркестанского фронта, начальник штаба ЧОН Петроградского ВО (сентябрь 1921 – апрель 1924).

Апрель 1924 – май 1925 г. – помощник командира 56, 44, 15-й стрелковых дивизий, начальник Организационно-мобилизационного отдела штаба Украинского ВО.

Май 1925 – сентябрь 1927 г. – военный советник южнокитайской группы в Гуанчжоу под псевдонимом «Коми». Переводчик, преподаватель в школе Вампу. К началу Северного похода был назначен советником при командире 26-го корпуса генерале Бай Чунси.

Октябрь 1927 – февраль 1932 г. – по возвращении из командировки помощник командира 6-й и 34-й стрелковых дивизий, начальник штаба Главного управления частей по охране промышленности СССР.

1932–1934 гг. – в распоряжении IV управления Штаба РККА. Военный советник Главного штаба Монгольской армии.

1934–1936 гг. – помощник, заместитель начальника 6-го (внешние сношения) отдела Народного комиссариата обороны.

Февраль 1936 – май 1937 г. – начальник 9-го отдела Разведупра РККА.

С мая 1937 г. – в распоряжении Управления по начсоставу РККА.

Награжден орденом Красного Знамени (1923), орденом МНР Полярная Звезда (1933).

Арестован 13.08.1937 г. Расстрелян 15.03.1938 г. Реабилитирован 11.04.1956 г.

195 Сахновская (Чубарева, Флерова) Мирра (Мария) Филипповна (1897, Вильно, ныне г. Вильнюс, Литва – 31.07.1937). Еврейка. Окончила Военную академию РККА (1924). Член РКП(б) с 1918 г.

Участница Гражданской войны, подавления Кронштадтского мятежа, политработник 2-й Украинской и 44-й дивизий, Первой конной армии.

По окончании академии являлась военным советником южнокитайской группы в Гуанчжоу, начальником штаба группы, преподавала в школе Вампу.

Начальник сектора 2-го отдела, помощник начальника 4-го отдела, в распоряжении IV Управления Штаба РККА (сентябрь 1926 – февраль 1928).

29.12.1928 г. исключена из ВКП(б) за принадлежность к троцкистам. Репрессирована. Решением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 5.01.1929 г. выслана в Сибирь сроком на три года. 23 декабря того же года решение было отменено.

Февраль 1928 – август 1932 г. – для особых поручений Научноуставного отдела Штаба РККА, начальник учебного отдела вечерней Военно-технической академии РККА.

Август 1932 – март 1934 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА, занималась вопросами подготовки партизан для будущей войны и соответствующей подготовкой коминтерновских кадров.

Март 1934 – март 1935 г. – в распоряжении Управления по начсоставу РККА с прикомандированием к штабу Московской Пролетарской стрелковой дивизии.

Март – июнь 1935 г. – в распоряжении Разведупра РККА.

Июнь 1935 – апрель 1937 г. – начальник санаторного отделения Симферопольского военного госпиталя в Кичкинэ, санатория «Кичкинэ» Киевского военного округа.

Награждена орденом Красного Знамени (1921).

Вторично арестована 15.04.1937 г. Приговорена Военной коллегией Верховного суда 31.07.1937 г. к высшей мере наказания. Расстреляна в тот же день. Реабилитирована 29.10.1959 г.

196 Угер Давид Александрович (псевд. «Реми») (30.11.1895, Киев (по другим данным в г. Бердичев) – 29.12.1937). Еврей. Военный инженер 1 ранга (1935). Член РКП(б) с 1918 г. Окончил автотехнические курсы Высшей военной автобронетанковой школы (1921), инженерный факультет Военно-воздушной академии РККА им. Н. Е. Жуковского (1930).

Красногвардеец, участник Октябрьской революции в Киеве.

В РККА с 1918 г. Политработник в стрелковых частях, медицинских подразделениях, накопительных пунктах (октябрь 1918 – ноябрь 1920).

По окончании военной автобронетанковой школы – командир в военно-учебных заведениях, командир Отдельной учебной автотанковой бригады (1922–1923), военный комендант района Москвы (февраль 1921 – апрель 1924).

В июле 1924 – июле 1926 г. – в зарубежной командировке: военный советник по авиации в Китае, начальник авиаотряда и авиации НРА

По окончании Военно-воздушной академии находился в распоряжении IV управления Штаба РККА: сотрудник IV управления Штаба РККА – инженер-моторист авиаотдела «Амторга» в США (май 1930 – декабрь 1933). Затем (до 1935) в загранкомандировке в Германии по линии того же управления.

Ноябрь 1935 – июнь 1937 г. – начальник Научно-испытательного автобронетанкового полигона РККА.

С июня 1937 г. – в запасе РККА.

Репрессирован. Расстрелян 29.12.1937 г. Реабилитирован посмертно.

197 Штальман Рихард (наст. фамилия Ильнер Артур, псевд. «Рихард») (1891–1975). Немец. Плотник из Кёнигсберга. Слушатель военной школы в Москве (1924–1927).

1927–1928 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА: помощник нелегального резидента в Шанхае (декабрь 1927 – март 1928).

По возвращении в Москву – инструктор Орготдела ИККИ по антивоенной работе, позже – член Заграничного бюро германской компартии в Швеции. Сотрудник аппарата Балканской коммунистической федерации, ответственный редактор журнала «La Federation Balcanique» (1931–1936).

Во время гражданской войны в Испании под псевдонимом «Рихард Штальман» был заместителем командира 11-го батальона Интернациональной бригады.

В годы Великой Отечественной войны – инструктор Комиссии при ИККИ (с 1943 г. – при Политуправлении Красной армии) по работе среди военнопленных.

198 Миткевич Ольга Александровна (Александрович, «Ольга») (1889, Подольск -1943) – профессиональная революционерка. Окончила Московский коммерческий институт, химическое отделение Московских высших женских курсов. Член РСДРП с 1905 г.

Секретарь Курского губкома РКП(б) c марта 1919 г.

Октябрь 1919–1920 гг. – начальник политотдела 13-й дивизии 8-й армии Южного фронта. После окончания Гражданской войны – на партийной и хозяйственной работе в Донбассе, Николаеве, Ярославле, Москве. Делегат IX, XIII, XVI, XVII съездов ВКП(б).

1927–1928 гг. – представитель Профинтерна в Китае.

С 1932 г. – парторг ЦК ВКП(б) н а заводе № 22 в Ф илях; н азн ачена решением Политбюро ЦК ВКП(б). 1933–1935 гг. – директор завода № 22.

Не являясь сотрудником Разведывательного управления РККА, привлекалась к выполнению отдельных поручений в интересах разведки. Последний раз – на авиасалоне в Париже в 1935 г.

В 1937 г. тяжело заболела. Известно, что из больницы Миткевич отправила письмо Сталину и Берии, пыталась хлопотать о многих так называемых врагах народа. Сразу по выходе из больницы была арестована (30.12.1937). Реабилитировали посмертно после XX съезда партии.

Награждена орденом Ленина.

199 Хассис Абрам Исаакович (1894 – 14.12.1927, Кантон). Окончил Восточный факультет Военной академии РККА (1924). Еврей. Член РКП(б) с 1916 г.

В рядах Красной армии проходил службу в качестве командира и политкомиссара.

С октября 1924 г. работал в отделе Дальнего Востока Наркоминдела. Секретарь генерального консульства в Шанхае, а затем секретарь генерального консульства в Ханькоу (1925). С декабря 1926 г. – вице-консул генерального консульства в Кантоне. Расстрелян солдатами гуандунского генерала Ли Фулиня в декабре 1927 г. во время неудавшегося кантонского восстания.

200 Мартынов Александр Самойлович (наст. фамилия Пикер) (5.01.1865, Пинск, – 5.07.1935, Москва) – член редколлегии журнала «Коммунистический интернационал».

201 Пеппер Джон (наст. фамилия Погани Йозеф, псевд. «Ланг», «Стронг», «Свифт», «Джонс») (1886, Будапешт – 8.02.1938, Коммунарка Московской обл.) – венгерский профессиональный революционер, видный деятель Коминтерна. Доктор философских наук. Член социал-демократической партии Венгрии с 1905 г. Член компартии Венгрии с 1919 г. Кандидат в члены ВКП(б).

Нарком по военным делам Венгерской Советской Республики (21.03-1.08.1919 г.).

С 1919 г. – сотрудник аппарата ИККИ. Заведующий Информационным отделом (декабрь 1924 – апрель 1926) и Агитационно-пропагандистским отделом (апрель 1926 – сентябрь 1928) ИККИ. Кандидат в члены Оргбюро (январь 1926), член Секретариата ИККИ (март 1926). Ответственный секретарь для Англии, Ирландии, Голландии, Австралии и Южной Африки (март 1926 – июль 1927), член Среднеевропейского и Британско-американского лендерсекретариатов (с июля 1927). Был представителем Коминтерна в Соединенных Штатах под именем Джона Пеппера.

Член редколлегии «Коммунистического интернационала» (с января 1926)

В 1929 г. был освобожден от работы в Коминтерне и Китае. Работал в Госплане. Последняя должность – начальник бюро рекламы Наркомата пищевой промышленности СССР.

Арестован 29.07.1937 г. В «сталинском расстрельном списке» от 3.02.1938 г. проходил как Пепер-Погань Джон Вильгельмович.

Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 8.02.1938 г. к расстрелу как участник контрреволюционной организации. Расстрелян в тот же день. Место захоронения – Московская обл., Коммунарка. Реабилитирован в мае 1956 г. Военной коллегией Верховного суда СССР

202 Чжан Сюэлян (3.06.1901, провинции Фэнтянь – 14.10.2001, Гавайи). Окончил Северо-восточную военную академию – одно из лучших учебных заведений страны (1922). Член ЦИК Гоминьдана с 1928 г. Главнокомандующий вооруженными силами Трех Восточных Провинций (Маньчжурия) (1928). Командующий пограничными войсками Северо-восточного Китая (1928–1932). Заместитель главнокомандующего сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами Китайской Республики (1930–1931).

В 1933–1934 гг. находился в отставке.

Заместитель, и. о. командующего войсками НРА в провинции Хубэй и Хунань (1934–1935). Заместитель, и. о. командующего войсками НРА в Северо-западном Китае (1935–1936).

Вошел в историю как главный герой события известного как Сианьский инцидент (12.12.1936), во время которого главнокомандующий Гоминьдана Чан Кайши был арестован собственными генералами – Чжан Сюэляном и Ян Хучэном, требовавшими прекратить гражданскую войну и вступить в единый фронт с коммунистами против японской агрессии. Как следствие, Сюэлян более 50 лет провел под домашним арестом на Тайване. В декабре 1993 г. тайваньские власти разрешили ему и жене посетить родных в США. В 1995 г. супруги переехали на постоянное жительство на Гавайи.

203 Гу Мэнъю (1888–1973). Профессор, декан, заведующий учебной частью Пекинского университета (с 1922 г.). Член ЦИК Гоминьдана (с 1926), член Политсовета ЦИК Гоминьдана (с 1927), заведующий Отделом пропаганды ЦИК Гоминьдана (1927). Один из лидеров группировки «реорганизационистов» (1929–1931). Министр железных дорог (1932–1935).

В дальнейшем – на партийных и государственных постах.

204 Ху Ханьминь (1879–1936). Член «Объединенного союза» Сунь Ятсена (с 1905). Член ЦИК Гоминьдана (с 1924). Губернатор провинции Гуандун (1924). Министр иностранных дел кантонского правительства (1925). Глава делегации Гоминьдана в СССР (1925–1926). Председатель национального (нанкинского) правительства (апрель – август 1927). Председатель ЦИК Гоминьдана и председатель Законодательного юаня (сентябрь 1928 – февраль 1931). В феврале – октябре 1931 г. находился под домашним арестом. В 1931–1936 гг. жил в Гонконге.

205 Си Си Ву (У Чаошу) (1887–1934). Член ЦИК Гоминьдана (с 1926), секретарь Политсовета ЦИК Гоминьдана (1924). Министр иностранных дел национального правительства в Кантоне (1925–1926). Министр иностранных дел нанкинского правительства (1927–1928). Посол в США (1928–1931). Председатель правительства провинции Гуандун (1931).

В дальнейшем – на государственных постах.

206 Тань Пиншань (1886–1956). Член КПК с 1921 г. Член ЦИК (ЦК) и Политбюро ЦК КПК (1926–1927). Министр сельского хозяйства в Уханьском правительстве (март – июнь 1927). С 1927 г. отошел от КПК. Один из организаторов Китайской революционной Крестьянско-рабочей демократической партии (1928).

207 Миф Павел Александрович (наст. фамилия – Фортус Михаил Александрович) (3.08.1901, Херсонская губ. – 10.09.1939) – советский партийный деятель, историк. Доктор экономических наук (1935). Большевик с мая 1917 г.

Участник Гражданской войны.

В 1920–1921 гг. учился в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова. 1922–1925 гг. – на партийной работе в Украине. С ноября 1925 г. – проректор по хозяйственной части Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (Москва). В 1926–1927 гг., в период острейшей борьбы с троцкизмом, возглавлял университетскую фракцию сталинистов. Резко критиковал тогдашнего ректора Карла Радека и его сторонников. В апреле 1927 г. был назначен новым ректором университета вместо Радека.

Одновременно с 1927 г. находился на ответственной работе в Исполкоме Коминтерна. В 1927 г. был в Китае, являясь руководителем агитационно-пропагандистского отдела ЦК Компартии. Участвовал в работе V (1927) и VI (1928) съездов Компартии Китая, 4-го Пленума ЦК КПК (1931).

До 1935 г. несколько раз посещал Китай с миссиями Коминтерна. С 1935 г. являлся помощником генерального секретаря Исполкома Коминтерна Г. Димитрова, занимаясь в основном китайскими делами.

Бурный карьерный рост вскружил голову Мифу: по отзывам современников, «…главный коминтерновский китаевед вел себя как высокомерный, властный и самоуверенный чиновник».

Репрессирован в 1938 г.

Сочинения: Уроки шанхайских событий. – М.; Л., 1926; Китайская коммунистическая партия в критические дни. – М.; Л., 1928; Китайская революция. – М., 1932; 15 лет героической борьбы. К 15-летию Компартии Китая (июль 1921 – июль 1936). – М., 1936.

208 Сян Чжунфа (Тэ Шэн) (1880, Шанхай – 24.06.1931) – один из руководителей КПК. Работал на заводе, в судоходной компании. В 1921 г. стал заместителем председателя профсоюза моряков судоходной компании Han Shiping. В том же году Сян вступил в КПК.

Член ЦК, член временного Политбюро ЦК КПК (с 1927), генеральный секретарь ЦК КПК (1928–1931). Член Делегации КПК в Исполкоме Коминтерна (1927–1928). Член Президиума ИККИ (с 1928). Вялый и безынициативный, он шел на поводу у Ли Лисаня и Чжоу Эньлая. «Сян Чжунфа, бывший прежде простым рабочим, не обладал ни серьезными политическими знаниями, ни организаторскими способностями, – писала Маомао (Дэн Жун), дочь Дэн Сяопина. – Генеральным секретарем КПК он стал исключительно по протекции Коминтерна. Сян Чжунфа никогда не соблюдал дисциплины, более того, даже взял себе в наложницы женщину из публичного дома».

21.06.1931 г. арестован во французской концессии французской полицией и передан местным китайским властям. Не выдержав пыток, дал показания. Казнен гоминьдановцами спустя три дня после ареста.

209 Сян Ин (Сян Дэлун, Хан Ин) (1898–1941) – китайский военный деятель, один из руководителей КПК. Член ЦК КПК с 1923 г. Член Политбюро ЦК КПК с 1928 г.

В 1926 г. стал заведующим Орготдела Федерации профсоюзов провинции Хубэй. Секретарь комитета КПК провинции Цзянсу, член ИККИ (1928). Председатель Всекитайской федерации профсоюзов (1929–1930). Секретарь Чанцзянского бюро ЦК КПК (1930). Член Бюро (1931–1933), и. о. секретаря Бюро ЦК КПК советских районов (1931). Заместитель председателя ЦИК Китайской Советской Республики (1931–1934). Секретарь подбюро ЦК КПК в провинции Цзянси, командующий и политкомиссар Центрального военного округа (1934–1937). Секретарь Юго-восточного подбюро, позднее Бюро ЦК КПК, заместитель командующего 4-й армией НРА (1937–1941). Погиб в январе 1941 г. во время разгрома гоминьдановцами штабной колонны армии.

210 Цай Хэсэнь (1895 – август 1931, Кантон) – деятель Коммунистической партии Китая, один из первых китайских сторонников марксизма. Родился в семье крестьянина-бедняка. В 1919 г. выехал во Францию, где организовал среди китайских рабочих и студентов в Париже общество по изучению социализма и ячейку Социалистического союза молодежи Китая. В 1921 г. вступил в КПК. Был выслан из Франции за пропаганду коммунистических идей.

Член ЦИК (ЦК) КПК с 1922 г., член Политбюро ЦК КПК (1927–1928, 1931). Один из руководителей антиимпериалистического движения «30 мая» в Шанхае (1925).

Представитель КПК в Исполкоме Коминтерна (1925–1927). Член делегации КПК в ИККИ (1928–1931). Заведующий Отделом пропаганды, и. о. секретаря Северного Бюро ЦК КПК (1927). Заведующий Отделом пропаганды ЦК КПК (июль – ноябрь 1928). Летом 1931 г. направлен КПК для работы секретарем комитета КПК провинций Гуандун и Гуанси. В Сянгане (Гонконге) был схвачен английской тайной полицией и выдан гоминьдановцам. В начале августа 1931 г. казнен в Кантоне гоминьдановцами, которые сначала подвергли его пыткам, а затем распяли на стене камеры.

211 Гайлис Август Юрьевич (Фрейлих) (наст. фамилия Гайлитис, псевд. «Валин») (1895, пос. Старый Мюльгартен, под Ригой, – 26.10.1937, Москва). Комбриг (1936). Латыш, из семьи рабочего (отец – грузчик, рабочий на лесопильных заводах; мать – чернорабочая на лесопильных заводах и случайных работах). Имел двух братьев и сестер, отца потерял в возрасте семи лет. Окончил Военную академию РККА (1923).

Член РСДРП(б) с 1917 г.

Во время Первой мировой войны унтер-офицер действующей армии, служил в 5-м латышском полку (командир – полковник И. И. Вацетис) 12-й армии.

Сотрудник комиссариата по снабжению Красной гвардии в г. Луга – инструктор, член коллегии Лужского уездного Чека (февраль – июль 1918). В августе 1918 г. добровольно вступил в РККА – сначала красноармейцем 9-го латышского полка в Кремле (служил около 10 дней), потом по собственному желанию был направлен на Восточный фронт и участвовал в боях под Казанью в качестве красноармейца совместно с частью бойцов 5-го латышского полка. В бою в силу сложившихся обстоятельств стал руководителем «сборного китайско-латышского отряда» и организовал эвакуацию армейского склада на ст. Юдин (недалеко от ст. Свияжск).

До декабря 1918 г. – комиссар 5-го латышского полка. Затем, в течение декабря, – адъютант командующего латышскими войсками на Южном фронте. Январь 1919 – март 1920 г. – комиссар оперативного отдела (управления) штаба латышской армии (переименована затем в 15-ю армию), март – сентябрь 1920 г. – начальник и комиссар оперативного управления штаба 15-й армии.

Учебу в академии совмещал с работой в Разведывательном управлении Штаба РККА в качестве составителя справочника по вооруженным силам Латвии (1922).

В сентябре 1923 г. направлен в «секретную командировку от Разведупра» в Германию: военный инструктор при Саксонском комитете партии Германии (сентябрь – октябрь 1923). Был арестован и в октябре 1923 – марте 1924 г. находился в тюрьме.

Начальник сектора 3-го (информационного) отдела и помощник начальника 2-го (агентурного) отдела Разведывательного управления Штаба РККА (апрель – декабрь 1924).

Военный советник при ЦК Компартии Германии (декабрь 1924 – март 1926).

В распоряжении заместителя народного комиссара по военным и морским делам и заместителя председателя РВС СССР, секретарь Китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б), секретарь заместителя председателя РВС СССР И. Уншлихта (март – конец 1926).

Помощник, врид начальника 4-го отдела IV управления Штаба РККА (сентябрь 1926 – август 1929).

Командир батальона (4 месяца) и 241-го стрелкового полка в Калуге (август 1929 – август 1930).

Руководитель группы военных советников при ЦК КПК, член Дальневосточного бюро ИККИ в Шанхае (сентябрь 1930 – апрель 1931).

Помощник начальника 2-го отдела IV управления Штаба РККА (ноябрь 1931 – декабрь 1932).

Начальник 2-го (Разведывательного) отдела штаба ОКДВА (декабрь 1932 – апрель 1937).

Начальник 2-го отдела Разведывательного управления РККА (апрель – июль 1937).

Награжден орденом Красного Знамени (1928), двумя золотыми часами (получены в 15-й армии и ОКДВА) и наградным оружием (шашкой) в ОКДВА.

Арестован 26.07.1937 г., обвинялся в том, что:

«а) являлся германским шпионом с 1923 года и японским шпионом с 1932 года;

б) являлся участником антисоветского троцкистского террористического военного заговора, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1а, 58-6 и 58-8,11 УК РСФСР».

Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила: «ВАЛИНА-ГАЙЛИСА Августа Юрьевича к высшей мере уголовного наказания – расстрелу с лишением военного звания – комбрига и с конфискацией принадлежащего ему имущества.

Приговор окончательный и в соответствии Постановления ЦИК СССР от 1/XII-1934 г. приводится в исполнение немедленно».

Реабилитирован 1.06.1957 г.

Сочинения: Вооруженное восстание. – М.;Л., 1931.

212 Рудник Яков Матвеевич («Анри», «Генри», «Генрих», «Марин») (1894, под Киевом – 1963). Капитан административной службы. Еврей. Окончил коммерческое училище, затем учился в Петербургском политехническом институте, откуда был призван в армию, служил рядовым электротехнического батальона. Окончил Петергофскую школу прапорщиков (1917). Член РСДРП(б) с 1917 г.

Участвовал в штурме Зимнего, подавлении восстания юнкеров, мятежа Керенского – Краснова. Организатор Красной гвардии Финляндии.

В начале 1918 г. был членом коллегии ВЧК в Петрограде, работал в политотделе Высшей военной инспекции. Летом 1918 г. руководил нелегальной доставкой оружия в Киев.

В конце 1918 – начале 1919 г. учился в Академии Генерального штаба, затем был на нелегальной работе в Украине и Крыму. В марте 1919 г., спасаясь от ареста, вместе с демобилизованными французскими солдатами отплыл из Одессы во Францию. Там активно участвовал в коммунистическом и забастовочном движении, за что подвергался преследованиям. В Россию вернулся в сентябре 1920 г, был политработником на Южном фронте, работал в аппарате Коминтерна.

В февраль 1921 г. направлен резидентом советской военной разведки во Францию, где был арестован и осужден на два года.

С 1925 г. – сотрудник Отдела международной связи ИККИ сначала в Австрии, а потом в Китае, в Шанхае (с 1928). В Шанхае находился с женой, Татьяной Николаевной Моисеенко-Великой.

В январе 1930 г. сменил А. Е. Абрамовича (А. Е. Альбрехта) на посту представителя ОМС ИККИ в Китае.

15.06.1931 г. супруги Рудник были арестованы и находились в заключении до 1937 г. Вернулся в СССР в 1939 г. Работал на кафедре китайского языка Института востоковедения.

В 1941–1943 гг. служил в армии, работал в Красном Кресте и преподавал в МГИМО. Цензор Мособлгорлита, вновь в Институте востоковедения.

Похоронен на Новодевичьем кладбище.

213 Фейергерд Фридрих Карлович (Шнейдер, Фриц Келлер, «Фриц», «Норов») (19.01.1897, Кишинев – 27.10.1937). Немец, член КПГ с 1919 г.

Сотрудник полпредства РСФСР – СССР в Германии (1922–1926), секретарь полпреда Н. Н. Крестинского. Сотрудник ОМС ИККИ в Шанхае (с 1927).

Сотрудник IV управления Штаба РККА, на нелегальной работе во Франции (с 1937).

Арестован 13.08.1937 г. Реабилитирован 25.07.1957 г.

214 Рыльский Игнатий Антонович (наст. фамилия Любинецкий Ян Антонович; псевд. «Аустен», «Аустин», «Бигман», «Остен», «Остин», «Пауль», «Пол», «Шоу») (1893, д. Маленец Радомской губ. (Польша) – 26.10.1937, Москва) – ответственный работник компартии Польши. Образование низшее.

Член ЦК компартии Польши (1925–1929). Сотрудник Международной ленинской школы (1927–1928). Руководитель Дальбюро ИККИ в Шанхае с небольшим перерывом (март 1928–1930; август 1930 – август 1931). 1931–1934 гг. – сотрудник, 1934–1935 гг. – заместитель заведующего ОМС ИККИ.

Арестован 20.07.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда 26.10.1937 г. к расстрелу; обвинялся в участии в антисоветской террористической организации. Расстрелян в тот же день. Определением Военной коллегией Верховного суда от 29.04.1955 г. реабилитирован.

215 Эйслер Герхард (псевд. «Герхард», «Роберт», «Робертс») (1897–1968). Австриец. Брат известного композитора Ганса Эйслера и Рут Фишер, немецкой коммунистки, одного из лидеров Коммунистической партии Германии, а затем Ленинбунда; длительное время была международным коммунистическим курьером.

В годы Первой мировой войны лейтенант австро-венгерской армии. Член компартии Австрии с 1918 г.

В 1920 г. переехал в Германию и вступил в КПГ Во время «германского Октября» – секретарь Генриха Брандлера в рабочем правительстве Саксонии (1923). Подвергался преследованиям, находился на нелегальном положении.

Кандидат в члены ЦК КПГ (1927–1928). Представитель ИККИ в Китае, член Дальбюро Коминтерна в Шанхае (1929–1931). Учился в Международной ленинской школе. Референт Англо-американского лендерсекретариата ИККИ (1932–1933).

В 1933–1936 гг. под псевдонимом «Эдвардс» был представителем Коминтерна при Компартии США.

В 1936–1937 гг. находился на работе в Загранбюро ЦК КПГ в Праге. Сражался в рядах антифашистов в Испании. Организатор и комментатор подпольной радиостанции КПГ

В 1941–1950 гг. находился в эмиграции в США, где неоднократно арестовывался. В мае 1950 г., будучи выпущенным под залог, бежал из Америки на польском судне «Баторий» в ГДР, где возглавил Госкомитет по радиовещанию.

Умер во время официальной поездки в СССР

216 Харди Джордж (Hardy George) (псевд. «Георг», «Джордж») (18841966) – деятель международного профсоюзного движения. Родился в Великобритании в семье бедного сельскохозяйственного рабочего. В 1906 г. эмигрировал в Канаду. Был членом Американской федерации труда. В 1911 г. вступил в организацию «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ), занимал в ней руководящие посты. В 1922 г. был исключен из ИРМ за критику оппортунистической линии руководства этой организации. Участвовал в рабочем и профсоюзном движении Германии, Великобритании, Китая, Южной Африки. Член ЦК и Политбюро КП Великобритании (1922–1926).

В 1924–1926 гг. был представителем КПВ в Профинтерне.

1927–1930 гг. – представитель Профинтерна в Китае, 1929–1930 гг. – секретарь Тихоокеанского секретариата профсоюзов, член Дальбюро Коминтерна в Шанхае.

С 1930 г. – инструктор Англо-американской сеции Профинтерна.

Сочинение: Те бурные годы. – М., 1957.

217 Масси Александр («Беренс», «Бернс») (1905–1947). С 1926 г. – член ЦК компартии Великобритании, член Исполкома КИМ, сотрудник Восточного секретариата ИК КИМ.

Представитель КИМ в Китае, член Дальбюро ИККИ в Шанхае (1929). Секретарь ЦК КСМ Великобритании (1929–1932). Секретарь ИК КИМ (1932–1938), член президиума Исполкома КИМ (с 1937 г.).

218 Като (наст. фамилия Сано Манабу) (1892–1953). С 1923 г. член ЦК

КПК.

В начале 1925 г. вошел в созданное Центральное бюро, целью которого являлось воссоздание Коммунистической партии Япония (КПЯ). В декабре 1926 г. на III (восстановительном) съезде КПЯ был избран членом ЦК КПЯ.

Член президиума ИККИ, с сентября 1928 г. – член Восточного лендерсекретариата. С марта 1929 г. – член Дальневосточного бюро Исполкома Коминтерна в Шанхае.

В июне 1929 г. арестован и выслан в Японию.

7 июня 1933 г. заявляет о разрыве с КПЯ и Коминтерном, и выступает в поддержку действий Японии в Маньчжурии.

219 Чжу Дэ (Чжу Юйцзе) (6.11.1886, д. Лицзявань уезда Илун, провинция Сычуань – 6.07.1976, Пекин) – китайский военный, государственный и политический деятель. Из крестьян. Окончил военное училище в г. Куньмин. В 1922–1925 гг. учился в Германии, там же в 1922 г. вступил в Коммунистическую партию Китая. В 1925–1926 гг. находился в СССР

Один из организаторов и руководителей Наньчанского восстания 1927 г. Кандидат в члены ЦК (1930–1934), член ЦК и член Политбюро ЦК КПК (с 1934). Член ЦИК, председатель РВС, нарком по военным делам Китайской Советской Республики (КСР, 1931–1937).

Главнокомандующий Китайской Красной армией (1931–1937). Командующий 8-й армией НРА (1937–1945), главнокомандующий Народноосвободительной армией Китая (1945–1954).

Секретарь ЦК КПК (1945–1956), заместитель председателя ЦК КПК (1956–1966). Член Постоянного комитета Политбюро ЦК КП Китая (1956–1969 и с 1973).

Заместитель председателя КНР (1954–1959). Председатель Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей (с 1959).

В период «культурной революции» подвергался нападкам хунвэйбинов.

220 Дидушок (Дидушек) Василий Федорович (псевд «Барон», «Фридрих», «Окунь», «Толстяк», «Людвиг», «Гюбнер») (1889, Княжин, Галиция – 3.11.1937, Сандармох, Карелия). Украинец. Владел семью языками. Член ВКП(б).

Участник Первой мировой войны; капитан австрийской армии. Командир первой сотни, затем куреня Украинских сечевых стрельцов (УСС) в составе австро-венгерской армии.

С 1917 г. в русском плену. На службе Центральной Рады. Один из организаторов куреня сечевых стрельцов в Киеве (1917).

С 1920 г. – нелегальный сотрудник РУ Штаба РККА; к сотрудничеству с разведкой привлечен братом Петром. Работал в Польше, Румынии, где был осужден за шпионаж (1923) и провел три года в тюрьме.

Сотрудник нелегальной резидентуре в Харбине (1926 – февраль 1929), в Финляндии (1929–1930). Заместитель резидента в Вене (19311932), резидент в Берлине.

В 1932 г. был отозван из Берлина. Приговорен 2.09.1933 г. коллегией ОГПУ к расстрелу с заменой на 10 лет ИТЛ как германский шпион – якобы «…передавал такую информацию, которая могла быть представлена только германской разведкой». Отбывал наказание в Соловках.

Особой тройкой УНКВД Ленинградской области 9.10.1937 г. приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 3.11.1937 г. Место захоронения – в Карелии (Сандармох).

Реабилитирован посмертно.

221 Кассони Бела Белович (псевд. «Имре») (20.10.1895, Будапешт – 15.03.1938, Москва). Майор (1936). Венгр, из семьи государственного служащего. Окончил военное училище в Австро-Венгрии (1915), основной (1926), Восточный (1928) факультеты Военной академии им. М. В. Фрунзе, Курсы переподготовки и усовершенствования комсостава шифровально-штабной службы при 5-м отделе Управления РККА. Владел немецким, английским, французским, русским и китайским языками. Военный переводчик 1-го разряда по английскому языку (1933).

Член РКП(б) с 1920 г.

Участник Первой мировой войны в составе австро-венгерской армии, воевал на Восточном фронте. Командир эскадрона 30-го Гонведского полка (с марта 1915). Поручик. В июне 1916 г. попал в плен под г. Черновцы.

В РККА с 1920 г. В Гражданскую войну – помощник командира, командир взвода, кавалерийского дивизиона, начальник пулеметной команды на Южном фронте (1920–1921). Преподаватель Вторых московских пехотных курсов, Высшей особой военной школы (1921). Командир пулеметного эскадрона 4-го кавполка 2-й отдельной Туркестанской кавалерийской бригады Туркестанского фронта (1922).

По окончании академии находился в распоряжении IV управления Штаба РККА (июль 1928 – декабрь 1929). Сотрудник нелегальной резидентуры в Шанхае (октябрь 1928 – ноябрь 1929). Для особых поручений (декабрь 1929 – март 1930), начальник сектора 3-го отдела (март 1930 – июнь 1931), начальник сектора, помощник начальника 5-го отдела (июнь 1931 – февраль 1936), заместитель начальника НИИ по технике связи при Разведупре РККА (февраль 1936 – май 1937).

Награжден револьвером «Вальтер» «…за работу в связи с событиями на Дальнем Востоке» (1930).

Арестован 15.05.1937 г. В ходе допроса 10.05.1937 г. арестованный сотрудник Разведупра О. О. Штейнбрюк назвал среди «известных ему» 13 «агентов иностранных разведок, работающих в советских учреждениях», и Б. Б. Кассони.

Реабилитирован 16.02.1967 г.

222 Сукин Александр Тимофеевич (23.03.1887, станция Буранная Оренбургского у. Оренбургской губ. – не ранее 28.03.1938, Узбекистан). Русский. Из дворян, сын есаула. На военной службе с 1904 г. Окончил 2-й Оренбургский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище и Офицерскую гимнастическую школу.

Службу проходил в различных частях Оренбургского казачьего войска. С 1918 по 1920 г. участвовал в Белом движение, генерал-майор. Затем эмигрировал в Харбин, работал на КВЖД.

В 1933 г. выехал в СССР. Жил в Ташкенте. Арестован в 1937 г. По обвинению в измене Родине и шпионажу приговорен к высшей мере наказания. Включен в «Список лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда Союза ССР» от 28.03.1938 г.

223 Сукин Николай Тимофеевич (23-11-1878, станция Буранная Тургайской обл. (ныне территория Оренбургской обл.) – 26-11-1937, Алма-Ата). Русский. Из дворян, сын есаула. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1899) и Академию Генерального штаба (1908). Служил в казачьей конноартиллерийской бригаде. Участник Белого движения. Генерал-лейтенант (1920).

Участник Первой мировой войны. Полковник, старший адъютант отделения генерал-квартирмейстера штаба 1-й армии (в начале 1917) – В войсках Временного Сибирского правительства и правительства Директории. 14-07-1918-3-01-1919 г. – начальник штаба Уральского отдельного корпуса (с 26-08-1918 г. – 3-го Уральского армейского корпуса)-

Командир 6-го Уральского корпуса в составе Западной армии войск А. В. Колчака (3-01.-26.05-1919 г.).

В феврале 1919 г. на 3-й очередной круг Оренбургского казачьего войска подал записку с резкой критикой политики А. И. Дутова и войскового правительства. В результате «за грубую клевету на войскового атамана и правительство» войсковой круг лишил генерал-майора Н. Т. Сукина звания оренбургского казака-

Во главе своего корпуса принимал активное участие в наступательной операции колчаковских войск к Волге весной 1919 г. Приказом верховного правителя и верховного главнокомандующего от 14-02-1919 г. ему была объявлена благодарность, а приказом от 20-04-1919 г. награжден орденом Св. Владимира III ст. с мечами.

В результате контрнаступления Красной армии на Восточном фронте многие части корпуса генерала Н. Т. Сукина оказались разгромлены-Поэтому 6-й Уральский армейский корпус был расформирован, а Сукин 1 -06-1919 г. назначен в распоряжение начальника штаба верховного главнокомандующего.

30-08.1919 г. зачислен в резерв чинов Генерального штаба при управлении 1-го генерал-квартирмейстера при верховном главнокомандующем. Участник Сибирского Ледяного похода, до середины февраля 1920 г. – начальник северной колонны 2-й армии. Летом 1920 г. временно занимал пост начальника штаба главкома всеми вооруженными силами Российской Восточной окраины.

Эмигрировал в Китай. В мае 1925 г. выехал из Харбина в Москву. Был принят на службу в РККА. Служил преподавателем военных дисциплин-Проживал в Алма-Ате. Арестован 23-04-1937 г. отделом УГБ НКВД Казахской ССР. Осужден 26–11.1937 г. Особым совещанием НКВД СССР по обвинению по ст. 58-1а УК РСФСР. Расстрелян. Реабилитирован 30-12-1989 г. Военной прокуратурой ТуркВО на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16–01.1989 г.

Награжден орденами Св. Станислава III ст. (4-12-1909); Св. Анны III ст. (13–02.1913); Св. Владимира III ст. (20-04-1919)-

224 Сукина Лидия Павловна (30.01.1889 —?). Дворянка, русская, жена А. Т. Сукина.

225 Андогский Александр Иванович (25.07.1876-20.02.1931). Генерального штаба генерал-майор (сентябрь 1917). Из дворян. Образование получил в Императорском Санкт-Петербургском университете. Сдал экзамены на офицерский чин при Павловском военном училище (1899). Окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду (1905).

На службу вышел в лейб-гвардейский Московский полк (1899).

По Генеральному штабу службу проходил в лейб-гвардейском Московском полку (1905–1907), помощник старшего адьютанта штаба войск Петербургского ВО.

1911–1914 гг. – штатный преподаватель военных наук в Императорской Николаевской военной академии (ИНВА; так с 1909 г. стала называться Николаевская академия Генерального штаба). Подполковник (1911).

Участник Первой мировой войны. В августе 1914 г. состоял в штабе 2-й армии. Позже был начальником штаба 3-й гвардейской пехотной дивизии. Полковник (1914). С июля 1915 г. – командир 151-го пехотного Пятигорского полка.

С ноября 1916 г. служил в ИНВА. С 1917 г. – экстраординарный профессор. С июля 1917 г. – начальник академии. В 1918 г. вместе с академией эвакуирован в Казань. После ее занятия войсками полковника Каппеля (лето 1918) перешел на сторону белых. Во главе академии и вместе со всем ее штатом переехал в Екатеринбург, затем в Томск и Омск (август 1918 – январь 1919).

Генерал-квартирмейстер (январь – июль 1919 г.), начальник Ставки (штаба) главнокомандующего адмирала Колчака (июль – октябрь 1919 г.). Затем вернулся на должность начальника Академию Генштаба.

После разгрома армии Колчака в ноябре 1919 г. выехал во Владивосток. В декабре 1919 – сентябре 1922 г. работал в администрации Владивостока (городской голова).

После захвата Владивостока Красной армией убыл в Японию, где проживал до августа 1923 г. Был приглашен в Токио к Хирохито, наследнику императора Японии, как специалист по военным делам.

В 1923 г. выехал в Китай. В эмиграции проживал в Харбине. Был директором 1 – го Харбинского смешанного реального училища, заведующим кафедрой финансового и железнодорожного права в Институте ориентальных и коммерческих наук.

Вскоре после оккупации Маньчжурии милитаристской Японией покончил с собой.

Награжден орденами Св. Станислава III ст. (1908); Св. Анны III ст.

(1911).

Находясь на преподавательской работе в академии, занимался изучением Афганистана. Ему принадлежит работа «Военно-географическое исследование Афганистана как района наступательных операций русской армии» (1907).

В эмиграции изучал военно-политическую обстановку на Дальнем Востоке, опубликовал работу «Пути к разрешению тихоокеанской проблемы» (1926). Книга, в основе которой лежало исследование американояпонских военно-политических и экономических противоречий в Тихоокеанском регионе, во многих отношениях оказалась пророческой. Андогский ошибся в дате начала войны между США и Японией на несколько лет (в основном из-за невозможности предвидеть начало экономического кризиса в США в начале 30-х гг.). Книга имела большой успех и оказала существенное влияние на умонастроения русской эмиграции в Китае.

Автор трудов:

Военно-географическое исследование Афганистана, как района наступательных операций русской армии. – ЖОРВЗ, 1907, кн. 4;

Служба связи в бою пехотного полка. Выводы о наиболее целесобразных способах связи в бою в руках ротного, батальонного и полкового командиров, по указаниям боевого опыта Русско-японской войны и применительно к «Строевому пехотному уставу». – СПб, 1908;

Учебник элементарной тактики. – СПб, 1909;

Военно-исторические примеры к лекциям по «Службе Генерального штаба». – СПб, 1914;

Встречный бой. Стратегическое исследование способов и примеров ведения встречного боя в современную эпоху на почве военноисторических примеров. – Пг., 1918;

Академия Генерального штаба в 1917-18 гг. – Омск, 1919;

Как создавалась Красная армия Советской России (уроки недавнего прошлого). Критико-исторический очерк. – Владивосток, 1921;

Пути к разрешению тихоокеанской проблемы (Доклад, прочитанный в ОИМК 22 и 29 мая и 5 июня 1925 г.). – Харбин: Тип. КВЖД, 1926; (ОИМК – Общество изучения Маньчжурского края. – Авт.);

Железнодорожное право. (Лекции, читанные на железнодорожных курсах при службе эксплуатации). – Харбин: Изд-во Железнодорожных курсов при службе эксплуатации КВЖД, 1926.

226 Овадис Иосиф Ефимович (Чернов, «Макс», «Юзя») (30.11.1900, Кременец, бывшей Волынской губ. (ныне Тернопольская обл., Украина —?). Батальонный комиссар. Еврей. Отец имел собственную мельницу и был совладельцем механического завода. Окончил гимназию (1918), Восточный факультет Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе (1929). Владел английским языком. Был знаком с восточными языками: урду, персидским и арабским. Член РКП(б) с 1919 г.

Участник Гражданской войны. В 1920 г. добровольно вступил в РККА. Агитатор-организатор (январь – май 1920); комиссар бригады и начальник политотдела 2-й Донской стрелковой дивизии (июнь 1920 – июль 1922).

Помощник начальника Политуправления Северо-Кавказского ВО (август 1922 – сентябрь 1923), Туркестанского фронта (октябрь 1923 – октябрь 1924); военком, начальник политотдела 6-й отдельной Алтайской кавалерийской бригады (октябрь 1924 – октябрь 1925); старший инспектор Политуправления РККА (декабрь 1925 – август 1927).

По окончании академии – помощник начальника оперативной части 3-й Туркестанской дивизии (июнь 1929 – январь 1930).

В январе 1930 г. был откомандирован в распоряжение IV управления и зачислен состоящим в распоряжении с 1.02.1930 г. В заграничных командировках под прикрытием должности корреспондента ТАСС в Кабуле (Афганистан) (май 1930 – декабрь 1931), Нанкине, Мукдене, Шанхае (Китай) (февраль 1932 – апрель 1935).

Заведующий редакцией радиотелеграфной информации для заграницы ТАСС при СМ СССР (май 1935 – декабрь 1948).

Награжден орденом Трудового Красного Знамени (1940).

227 Беннет Раиса (Рэй) Соломоновна (псевд. «Юзя», «Жозефина») (8.04.1899, Петрозаводск – 9.10.1937). Еврейка. Участница рабочего и коммунистического движения в США, член американской компартии. Образование высшее.

В СССР с 1927 г., вступила в РКП(б). Преподавала английский язык в Военной академии им. М. В. Фрунзе.

В 1928–1935 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА: сотрудница нелегальной резидентуры в Шанхае (1929–1930)

Арестована 15.07.1935 г. по так называемому кремлевскому делу. По постановлению Особого совещания при НКВД СССР отбывала наказание в лагере (1935–1937). По обвинению в «участии в антисоветской деятельности» приговорена Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу 9.10.1937 г.; приговор приведен в исполнение в тот же день. Реабилитирована 19.09.1957 г.

228 Клаузен Макс Готфрид-Фридрих (псевд. «Ганс», «Макс», «Изоп») (27.02.1899, Нордштранде, Германия – 15.09.1979, Берлин). Немец.

Участник Первой мировой войны. Служил в германской армии (1917–1919). Окончил курсы радистов, службу проходил в корпусе связи на Западном фронте. Демобилизован в 1919 г.

Радист на кораблях торгового флота. Участник рабочего движения, член Союза моряков с 1922 г. За участие в забастовке судовых механиков был осужден на три месяца тюрьмы.

С октября 1928 г. находился в СССР, куда прибыл по приглашению нелегального сотрудника IV управления в Германии С. А. Скарбека. Прошел подготовку в качестве радиста. Сотрудник нелегальных резидентур Гурвича (Горина) и Рихарда Зорге в Шанхае (март 1929 – ноябрь 1931). Обеспечивал бесперебойную связь с Центром.

В декабре 1931 – августе 1933 г. находился на разведработе в Мукдене, радист.

В 1933–1935 гг. под фамилией Раутман жил вместе с женой в СССР под Саратовом в городке Красный Кут (Республика немцев Поволжья), где работал механиком в местной МТС, участвовал в радиофикации МТС и колхозов.

По просьбе Р. Зорге направлен радистом нелегальной резидентуры в Токио (лето 1935). Наладил регулярную связь с Москвой, Хабаровском и Владивостоком.

18 октября 1941 г. был арестован японцами и осужден на пожизненное заключение. Освобожден 9.10.1945 г.

Проживал в квартире своего бывшего компаньона в Урава, близ Токио. 23.10.1945 г. по собственной инициативе восстановил связь с резидентурой под прикрытием посольства СССР в Японии.

Из служебной записки: «В начале ноября 1945 г. Центр дал указание нашему резиденту оказать «ИЗОПУ» материальную помощь и соблюдать в отношении с ним строжайшую осторожность и конспирацию, не строя никаких планов по его использованию на нашей работе в Японии в настоящее время.

Наш резидент считал оставление «ИЗОПА» и его жены в Японии нежелательным со всех точек зрения. Это объяснялось главным образом тем, что прошлой деятельностью «ИЗОПА» и его настоящими связями заметно начала интересоваться американская контрразведка, особенно в направлении выяснения обстоятельств успешной деятельности резидентуры «ИНСОНА» (Зорге. – Авт.) в течение шести лет. КРО американцев толкала «ИЗОПА» на прямой контакт с нашими представителями в Токио, задабривал его продовольственной и другой поддержкой, держа его под наблюдением и соответственно обрабатывая. «ИЗОП» ответил американцам, что к советскому представительству он никакого отношения не имеет, а обо всех мероприятиях американцев в отношении его своевременно информировал нашего связника».

Учитывая просьбу «Изопа» и настояния резидента, Центр принял решение осуществить его переброску самолетом 17 января 1946 г. (втайне от американцев и японцев) по тщательно разработанному плану. Переброска прошла благополучно.

Накануне прибытия четы Клаузен в Москву в 10-м отделе (отдел организовывал разведку Японии) 1-го управления Главного разведывательного управления Генштаба КА были сформулированы предложения относительно дальнейшей судьбы военных разведчиков и представлены 19 февраля 1946 г. по команде:

«1. По прибытии в Москву обеспечить всем необходимым, разместив на конспиративной квартире.

2. Рассмотреть возможность представления «ИЗОПА» к правительственной награде – «Ордену Ленина», а его жену – к ордену «Красная Звезда» (при условии сохранения за обоими советского гражданства).

3. Обеспечить трехмесячное санаторное лечение обоих на Кавказе.

4. Рассмотреть возможность выдачи единовременного пособия в размере: «ИЗОПУ» – 50 000 руб., его жене – 25 000 руб.

5. Устроить на постоянное местожительства в Восточной Германии (согласно решению командования от 27.11.45)-

6. Назначить персональную пенсию обоим в валюте по месту постоянного жительства, обеспечив приличными жилищными и материальными условиями.

7. Обязать «ИЗОПА» описать историю работы и провала резидентуры «ИНСОНА» по плану Отдела».

С 1946 г. проживал в ГДР (до 1964 г. под фамилией Христиансен).

Награжден орденом Красного Знамени (1965), оденами ГДР: Карла Маркса и «За заслуги перед Отечеством» в золоте.

229 Скарбек Сигизмунд Абрамович (псевд. «Бенедикт», «Крейцер») (1897, Ленчиц, Польша – 1974, Москва). Батальонный комиссар (1936). Еврей, из рабочих. Окончил военный факультет Инженерно-технической академии связи им. Подбельского (1935).

Член РКП(б) с 1918 г. В Германии с 1918 г.

Член польского Бунда, Союза Спартака (1916–1918), компартии Германии (1918–1920).

В 1920 г. приехал в Советскую Россию. Заведующий сектором в Центропечати, электромонтер на заводе «Динамо», заведующий складом в Минске (май 1920 – апрель 1922). Одновременно учился на вечерних курсах Ломоносовского техникума.

Апрель 1922 – январь 1924 г. – на партийной работе в Польше и Германии.

С января 1924 г. – в распоряжении Разведупра Штаба РККА: находился на нелегальной работе в Германии (январь 1924 – апрель 1929) и Китае (1929–1931).

Награжден серебряными часами «за работу в связи с событиями на Дальнем Востоке» (1933).

Март 1931 – июнь 1933 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА.

Сентябрь 1935 – июль 1938 г. – по окончании академии в распоряжении Разведупра РККА.

С марта 1936 г. – заместитель нелегального резидента Л. Е. Маневича в Италии. В мае 1937 г. арестован итальянской контрразведкой. Приговорен к 30 годам тюремного заключения, содержался в тюрьме на о. Сан-Стефано. Уволен из РККА (июль 1938).

Освобожден американскими войсками в 1943 г. и некоторое время работает у них переводчиком. Вывезен в Москву в сентябре 1944 г. Для выяснения всех обстоятельств провала был передан в органы контрразведки. 28.02.1945 г. осужден Особым совещанием НКВД к пяти годам лишения свободы по статье 7-35, «как социально опасный элемент». По июльской амнистии 1945 г. срок заключения был сокращен; освобожден 9.08.1947 г.

В 1948–1954 гг. работал на различных предприятиях в Курске.

Похоронен на Новодевичьем кладбище.

230 Тель Вильгельм Максимович (Шульце Георг Максович) (23.09.1906, Берлин – 22.08.1938, Москва). Интендант 3-го ранга (1936). Немец, из рабочих. Образование – неполное среднее. Член КПГ с 1926 г. Член ВКП(б) с 1930 г.

Участник революционного движения в Германии с 1920 г., комсомольский (с 1921), партийный (с 1926) работник. Член Агитационнопропагандистской комиссии райкома КПГ Берлин – Бранденбург.

С сентября 1928 г. – сотрудник IV управления Штаба РККА. В 1928–1934 гг. находился в загранкомандировках в Германии и других странах.

Январь – декабрь 1934 г. – фототехник, инженер по фототехнике отдельной лаборатории при IV управлении. Декабрь 1934 – ноябрь 1937 г. – в распоряжении Разведупра, использовался в качестве радиста.

Арестован 5.11.1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 22.08.1938 г. к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 14.10.1967 г.

231 Вейнгарт Йозеф (Манес Йозеф Иоганович, он же Зеппель Фридрихович, «Зеппель», «Зепп») (1903, Диссен, Германия – 1944, Германия). Немец, из семьи кустаря-портного. Учился в морском училище, окончанию которого помешала революция в Германии. Окончил радиошколу IV управления Штаба РККА (1929). Владел английским языком. Член компартии Германии (с 1921 г.).

1919–1928 гг. – матрос торгового флота. Заходил в порты Европы, Африки, Азии, Америки и Австралии. С 1919 г. – член профсоюза моряков в Гамбурге. В 1920 г. вступил в Союз молодежи Независимой социал-демократической партии Германии. За революционную деятельность и участие в Гамбургском восстании подвергался арестам: в Гамбурге – в 1921, 1923 и 1924 г., в Бельгии – в 1923 г.

С согласия ЦК КПГ в 1928 г. «…был завербован на разведработу в нашу берлинскую резидентуру Боровичем и Кариным и при их содействии в том же году приехал в СССР».

В СССР проживал под фамилией «Манес». Под этой же фамилией проходит по всем документам и переписке.

С 1929 г. – на зарубежной работе по линии IV управления в Вене. Биография во многом похожая на биографию Макса Клаузена, жизненный путь пересекался с которым и в Германии, и в Москве.

Январь 1930 – май 1933 г. – радист нелегальной резидентуры в Шанхае. В Китае жил по своим документам.

После командировки до 1936 г. служил в аппарате РУ РККА в качестве радиоинструктора и начальника боепитания курсов РУ РККА.

В 1936 г. оформил гражданство СССР (до этого являлся германским подданным).

В 1936 г. командирован в Синьцзян радиоинструктором радиошколы в Урумчи. Одновременно на него была возложена работа по организации радиосвязи с Центром и нелегальными радиоточками «по нашей линии».

По работе в Шанхае в период 1930–1933 гг. и в аппарате РУ РКККА характеризовался исключительно с положительной стороны как хороший работник, в совершенстве владеющий радиоделом. Однако в Синьцзяне «…на практической работе по выполнению наших задач до сих пор достаточно себя не проявил».

В июне 1938 г. наркому обороны было направлено ходатайство об увольнении Ю. И. Манеса из рядов РККА. Приказом НКО СССР (июль 1938) уволен из рядов РККА по ст. 43 пункт «а», в результате чего отозван из Синьцзяна и в декабре 1938 г. направлен на учет в Сокольнический РВК г. Москвы.

Мотивом к отзыву Вейнгарта (Манеса) из зарубежной работы и увольнению из РККА послужил отрицательный ответ 5-го отдела ГУГБ НКВД на запрос бывшего начальника отдела кадров ГРУ полковник Тулякова И. Ф. о наличии на Манеса компрометирующих материалов. В запросе Тулякова говорилось:

«Данные сведения необходимы в связи с тем, что Манес до 1928 года был немецким подданным и проживал в Германии. В 1928 году был завербован врагами народа Боровичем и Кариным, при их содействии в том же году приехал в СССР. Манес по Берлину был знаком с врагами народа Корк, Кариным, Боровичем и Лерманом. За время работы в РУ он тесно был связан с врагами народа Валиным, Риммом и их семьями».

В своем ответе 5-й отдел ГУГБ НКВД сообщил, что «…в соответствии с имеющимися у него материалами, он считает нецелесообразным дальнейшее использование Манес на зарубежной работе по линии РУ РККА».

В отдельных источниках приводятся данные, что Вейнгарт был заброшен на территорию Германии, где был арестован гестапо и погиб в 1944 г.

232 Филимонов Александр Ульянович (22.12.1898, станица Урюпино, ныне г. Урюпинск Волгоградской обл. – 14.04.1939). Майор. Русский, из рабочих. Окончил высшее начальное училище (1914), радиошколу и класс радионадсмотрщиков электромеханического батальона в Петрограде (1917), Курсы усовершенствования комсостава при Ленинградской военной школе связи (1930), военный факультет Инженерно-технической академии им. Подбельского (1938). Член ВКП(б) с 1920 г.

Работал помощником машиниста нефтяных двигателей. На военной службе с 1916 г. Унтер-офицер.

1917–1927 гг. – радист 1-го разряда, старший радист практической разведывательной радиостанции Туркестанского фронта, командир взвода радиороты, старший радиотехник, помощник начальника радиотелеграфного полигона.

Сентябрь 1927 – июнь 1930 г. – радист, в распоряжении IV управления Штаба РККА; обучал радиоделу сотрудников управления, которые проходили разведподготовку.

Июнь 1930 – апрель 1933 г. – помощник начальника 2-й (производственной) части, инженер по фототехнике; апрель 1933 – январь 1935 г. – начальник отдельной лаборатории; январь – июль 1935 г. – начальник мастерских НИИ по технике связи IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА.

Награжден орденом Красного Знамени (1930).

Арестован 3.10.1938 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 13.04.1939 г. к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже. Расстрелян 14.04.1939 г. Реабилитирован 7.03.1956 г.

Библиография

Источники

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

В. К. Блюхер в Китае. 1924–1927 гг. Новые документы главного военного советника / Составитель, отв. редактор, автор введения и примечаний А. И. Картунова. – М., 2003.

Документы внешней политики СССР 1917–1939: В 22 т. – М., 19571993.

Внешняя политика СССР: Сборник документов. Т. 3. 1925–1934. – М., 1945.

ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае.

Документы. Т. I. 1920–1925 гг. – М., 1994.

ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае.

Документы. Т. II. 1926–1927. В двух частях. Ч. 1 и 2. – М., 1996.

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. III. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. 1927–1931. В двух частях. Часть 1-я и 2-я. – М.,1999.

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. IV. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. 1931–1937. В двух частях. Часть 1-я и 2-я. – М., 2003.

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. V ВКП(б), Коминтерн и КПК в период антияпонской войны. 1937 – май 1943. – М., 2007.

ВКП(б), Коминтерн и Япония. 1917–1941 гг. – М., 2001.

Военные архивы России. Вып. 1. 1993.

Из китайского архива В. А. Трифонова // Проблемы Дальнего Востока. № 3. 1990.

ИККИ и ВКП(б) по китайскому вопросу (Основные решения). – М.; Л., 1927.

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. Решения «Особой папки». 1923–1939. – М., 2001.

Решения, тезисы и воззвания конгрессов Коммунистического Интернационала и пленумов ИККИ. – Л., 1932.

Российская эмиграция в Маньчжурии: военно-политическая деятельность (1920–1945). Сборник документов. – Южно-Сахалинск, 1994.

Русско-китайские отношения. 1689–1916. Официальные документы. – М., 1958.

Системная история международных отношений в четырех томах 1918–2000. Т. 2. Документы 1910-1940-х годов. – М., 2000.

Советско-китайские отношения. 1917–1957. Сборник документов. – М., 1959.

Советско-китайский конфликт 1929 г. Сборник документов. – М., 1930.

Шестой расширенный Пленум Исполкома Коминтерна (17 февраля – 15 марта 1926 г). Стенографический отчет. – М.; Л., 1927.

Литература

АбловаН. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае: международные и политические аспекты истории (первая половина ХХ в.). – М., 2004.

Абрамов В. В. Тагеев Б. Л. – писатель, путешественник, разведчик (Из семейной хроники) // Из глубины времен. 2005.

Аджибеков М, Шахназарова Э. Н., Шириня К К Организационная структура Коминтерна. 1919–1943. – М., 1997.

Антонов В. С., Карпов В. Н. Расстрелянная разведка. – М., 2008. Балакшин П. Смутное время Китая // Проблемы Дальнего Востока. № 1–3. 1992.

Балакшин Петр. Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке. – Сан-Франциско, Париж, Нью-Йорк, 1958.

Бармина В. А Советский Союз и Синьцзян. 1918–1941. – Барнаул,

1999.

Большая советская энциклопедия. Издание первое.

Благодатов А В. Записки о китайской революции. 1925–1927. – М., 1979.

Воронцов В. Б. Судьба китайского Бонапарта. – М., 1989.

ГаленовичЮ. М. «Белые пятна» и «болевые точки» в истории советско-китайских отношений (1917–1991 гг.). В 2 т. – М., 1992.

Галенович Ю. М. Цзян Чжунчжэн, или неизвестный Чан Кайши. – М.,

2000.

Григорьев А.М. Борьба в ВКП(б) и Коминтерне по вопросам политики в Китае (1926–1927 гг.) // Проблемы Дальнего Востока. № 2, 3. 1993.

Григорьев АМ. Революционное движение в Китае. 1927–1931 гг.: Проблемы стратегии и тактики. – М., 1980.

Горбунов Е.А. Схватка с черным драконом. Тайная война на Дальнем Востоке. – М., 2002.

Далин С. А Китайские мемуары. 1921–1927. – М., 1982. Дипломатический словарь. Т. I. – М., 1948.

Дипломатический словарь. Т. II. – М., 1950.

Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «большая история»: иностранцы Московского электрозавода в советском обществе 1920-1930-х гг. – М., 2000.

История дипломатии. 2-е изд. Т. 3. Дипломатия на первом этапе общего кризиса капиталистической системы. – М., 1965.

История Китая: Учебник / Под ред. А. В. Меликсетова. – М., 2004. История Северо-Восточного Китая XVII–XX вв. В 2 кн. Кн. 2: СевероВосточный Китай. 1917–1949 гг. – Владивосток, 1989.

Капица М. С. Советско-китайские отношения. 1917–1958. – М., 1958.

Каретина Г. С. Военно-политические группировки Северного Китая: Эволюция китайского милитаризма в 20-30-е годы ХХ в. – Владивосток, 2001.

Каретина Г. С. Чжан Цзолинь и политическая борьба в Китае в 20-е годы ХХ в. – М., 1984.

КатковаЗ.Я., Чудодеев Ю. В. Китай – Япония: любовь или ненависть? К проблеме эволюции социально-психологических и политических стереотипов взаимовосприятия (VII в. н. э. – 30-40-е годы ХХ в.). – М., 2001.

Китайские анекдоты и притчи // Проблемы Дальнего Востока. № 2. 1991.

Китайская военная стратегия / Сост., пер., вступ. статья и ком. В. В. Малявина. – М., 2002.

Крюков М. В. Улица Мольера, 29. Секретная миссия полковника Попова (документальная повесть). – М., 2000.

Линдер И. Б., Чуркин С. А Красная паутина: Тайны разведки Коминтерна. 1919–1943. – М., 2005.

Линь Цзюнь. Советская дипломатия и Китай в 20-е годы. По документам Архива МИД России // Новая и новейшая история. № 3. 1997.

Лурье В.М, Кочик В. Я. ГРУ: дела и люди. – СПб, 2002.

Малявин В. В. Китайская цивилизация. – М., 2000.

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминьдан. 1919–1929. – М., 1999.

Маомао. Мой отец Дэн Сяопин. – М., 1995.

Милитаристы на скамье подсудимых. По материалам Токийского и Хабаровского процессов. – М., 1985.

Мировицкая Р. А Советский Союз в стратегии Гоминьдана (20-30-е годы). – М., 1990.

На китайской земле. Воспоминания советских добровольцев. 19251945. – М., 1974.

Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. Т. 2: 1917–1933 годы. – М., 1996.

Пантелеев Михаил. Агенты Коминтерна. Солдаты мировой революции. – М., 2005.

Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М., 2007.

Панцов А В. Тайная история советско-китайских отношений. – М., 2001.

Пескова Г. Н. Становление дипломатических отношений между Советской Россией и Китаем. 1917–1924 гг. По материалам Архива внешней политики России // Новая и новейшая история. № 4. 1997.

Пескова Г. Н. Становление дипломатических отношений между СССР и Китаем в 1924–1929 гг. // Новая и новейшая история. № 1, 2. 1998.

Петров В. Русский Шанхай // Проблемы Дальнего Востока. № 4. 1991.

ПогребецкийА. И. Денежное обращение и финансы Китая / Предисловие С. М. Измайлова. – Харбин, 1929.

Подалко П. Э. Из истории российской военно-дипломатической службы в Японии (1906–1913 гг.) // Япония. Ежегодник. 2001–2002. С. 362–387.

Попов И. М. Россия и Китай: 300 лет на грани войны. – М., 2004.

Порецки Элизабет. Тайный агент Дзержинского. – М., 1996.

Пятницкий В. И. Осип Пятницкий и Коминтерн на весах истории. – Минск, 2004.

Руа Клод. Ключи к Китаю. – М., 1954.

Рябиков В. В. Н. Н. Яковлев – председатель Центросибири. – Новосибирск, 1955.

Сад камней. Мудрость Китая и Японии. – СПб, 2005.

Сапожников Б. Г. Китай в огне войны (1931–1950). – М., 1977.

Системная история международных отношений в четырех томах. 1918–2000. Том первый. События. 1918–1945. – М., 2000.

Славинский Д. Б. Советский Союз и Китай: история дипломатических отношений. 1917–1937 гг. – М., 2003.

Сунь-Цзы. Искусство войны. – Ростов-на-Дону, 2002.

Сунь Ятсен. Избранные произведения. – М., 1985.

Snow E. The Battle for Asia. – N.-Y., 1941.

Тихвинский С. Л. Путь Китая к объединению и независимости. 18981949. – М., 1996.

Усов В. Н. Советская разведка в Китае. 20-е годы ХХ века. – М., 2002.

Фирсов Фридрих. Секретные коды Коминтерна. 1919–1943. – М., 2007.

Черепанов А И. Записки военного советника в Китае. – М., 1976.

Чуйков В. И. Миссия в Китае. Записки военного советника. – М., 1981.

Широкорад А Б. Россия и Китай. Конфликты и сотрудничество. – М., 2004.

Юрьев М. Ф. Вооруженные силы КПК в освободительной борьбе китайского народа (20-40-е годы). – М., 1983.

Экономическое бюро Китайской Восточной железной дороги. Маньчжурия. Экономическо-географическое описание. Ч. I. Энциклопедия военной разведки России / Автор-составитель А. И. Колпакиди. – М., 2004.

Периодика

Правда.1919–1933. Известия. 1919–1933.

Приложение

Формирование военных угроз Советскому Союзу в 30-е годы XX в.

Как утверждалось в первом томе «Истории Второй мировой войны. 1939–1945», во второй половине 20-х и начале 30-х гг. были две антисоветские «военные тревоги». В 1927 г. – английская реакция, а в 1930 г. – французская усиленно провоцировали нападение ряда связанных с ними государств на Советский Союз. «Выражение «военная тревога», – указывали авторы первого тома, – укоренилось в истории международных отношений и дипломатии применительно к событиям 1875 г., когда Германия едва не напала на Францию». Ф. Энгельс посвятил этой «военной тревоге» статью «Официальный вой о войне». Упоминание термина «военная тревога» в самой статье Энгельса отсутствовало. Речь об этом шла только в примечании, к написанию которого соратник Маркса не имел никакого отношения. Из примечания следовало, что данная статья была написана Энгельсом «…в разгар военной тревоги 1875 г., спровоцированной бисмарковской Германией, готовившей новый разгром Франции».

События 1875 г. имели свою предысторию. 19 июля 1870 г. Франция объявила Пруссии войну. Париж стремился нанести решающее поражение Берлину, с тем чтобы исключить возможность создания единой и сильной Германии под эгидой Пруссии на своих границах, а также сохранить свое влияние в Европе. Русское правительство объявило о своем нейтралитете. Безусловно, это был дружественный по отношению к Пруссии нейтралитет. В результате в Вене, союзнице Парижа, отказались от немедленного вмешательства в войну на стороне Франции. С началом боевых действий последовали поражения войск Франции, исключавшие возможность вмешательства во Франко-прусскую войну третьей державы.

10 мая 1871 г. был подписан Франкфуртский мирный договор между Германией и Францией. Согласно условиям этого договора, к Германии отходили Эльзас и Восточная Лотарингия, территории с преимущественно немецким населением (правда, «офранцуженным» за два столетия и уже исповедовавшим католицизм). Незадолго до этого, 18 января 1871 г., в Зеркальной галерее Версальского дворца была провозглашена Германская империя, король Пруссии Вильгельм I был провозглашен германским императором.

Правительство и народ Франции отказались признать захват Эльзаса и Лотарингии. Из этого следовало, что при любых обстоятельствах Париж будет вести антигерманскую политику и пытаться сколачивать антигерманские блоки.

Как отмечалось в энциклопедическом словаре «Лярусс», потеря Эльзаса и части Лотарингии с 1,5 млн населения являлись «…настолько открытой раной, которая не могла никогда зарубцеваться», и включительно до 1914 г. она являлась источником желания реванша. «Великая цель» возвращения утраченных территорий накладывала отпечаток на все внешнеполитические и внутриполитические акции Третьей Республики.

В феврале 1875 г. французское правительство приняло закон об увеличении полкового состава с трех батальонов до четырех, что, по немецким расчетам, приводило к росту численности армии мирного времени на 144 тыс. человек. Быстрота, с которой Франция восстанавливалась из руин, могла беспокоить, но не вызывать особых опасений у Вильгельма и германского генералитета. Тем не менее канцлер Бисмарк решил воспользоваться этим для нового разгрома Франции. В марте был запрещен вывоз лошадей из Германии. В эпоху, когда артиллерия и обозы передвигались исключительно на конной тяге, такое решение было сразу воспринято как тревожный признак. В апреле по указанию Бисмарка было инспирировано появление в печати ряда статей, одна из которых под названием «Предвидится ли война?» вызвала бурный отклик в германской прессе.

Россия вполне определенно дала понять Франции, что если она предпримет войну с целью взять реванш, то будет действовать на свой страх и риск. Вместе с тем Петербург, равно как и Лондон, был не заинтересован в нарушении европейского равновесия в пользу Германии за счет длительного или даже кратковременного исчезновения Франции с политической арены как великой державы.

Берлину пришлось отступить.

Подобная история повторилась через два года – «военная тревога», возникшая в Западной Европе в январе – феврале 1877 г. Германия обвинила Францию в подготовке к войне (основания для этого, как и в 1875 г., имелись – наращивание вооружений Франции под руководством военного министра-шовиниста Буланже) и готовилась развязать вооруженный конфликт. Дело оставалось за малым – добиться гарантии нейтралитета России, чего, однако, не произошло. И Германии в очередной раз пришлось отказаться от своих воинственных замыслов.

Итак, весной 1875 г. Германия (как и зимой 1877 г.) готовила почву для вооруженного конфликта, обвиняя Францию в его разжигании и имея для этого определенные основания.

Подобное противостояние Советского Союза спустя 50 лет, сначала с Англией, а потом и Францией, действительно имело место, но причина в провоцировании подобных «военных тревог» коренилась не только и не столько в неиссякаемом и неистребимом антисоветизме западных держав.

Внешне обострение англо-советских отношений в 1927 г. выглядело следующим образом. 6 апреля китайская полиция совершила налет на наше полпредство в Пекине. Утверждалось, что инициаторами налета являлись Англия и Соединенные Штаты Америки. Более того, в третьем томе «Истории дипломатии», официальном издании под редакцией министра иностранных дел А. А. Громыко и ряда других ответственных работников Министерства иностранных дел, указывалось, что «…английский посланник в Китае подстрекал милитариста Чжан Цзолиня, хозяйничавшего в Северном Китае, к открытым действиям против СССР» Английские дипломаты пытались также использовать предательство Чан Кайши, захватившего власть в результате реакционного переворота, для того чтобы сколотить союз между ним и Чжан Цзолином, направленный против революционных сил Китая и против СССР».

Совершенно беспочвенные утверждения, не имевшие ничего общего с действительностью. Китай, раздираемый в ту пору китайскими милитаристами в борьбе за власть (при поддержке западных держав), не представлял собой никакой угрозы для Советского Союза ни в 1927 г, ни в последующем. Советско-китайский конфликт на КВЖД 1929 г. можно бьшо рассматривать как угрозу советским интересам в Китае, но не как угрозу СССР.

12 мая 1927 г. в помещениях общества «АРКОС лимитед» (акционерное англо-русское кооперативное общество, через которое осуществлялась большая часть торговли СССР с Англией; акционерами АРКОС были главным образом советские государственные организации) и торговой делегации Советского Союза в Великобритании был произведен обыск, который, по утверждению английского правительства, «…окончательно доказал, что из дома № 49, расположенного на улице Мургейт, направлялись и осуществлялись как военный шпионаж, так и подрывная деятельность на всей территории Британской империи».

27 мая министр иностранных дел Великобритании Чемберлен вручил советскому полпреду А. П. Розенгольцу ноту о расторжении английским правительством торгового соглашения 1921 г. и о приостановлении дипломатических отношений между СССР и Великобританией.

В своем ответе, врученном временному поверенному в делах Великобритании в СССР на следующий день, советское правительство «решительно» отвергло «…все обвинения в нарушении им когда бы то ни было торгового соглашения 1921 г. как совершенно бездоказательные и ни на чем не основанные». «Единственным источником этих обвинений, – говорилось далее в советской ноте, – как это неоднократно было установлено с полной неопровержимостью, являются недобросовестная информация, почерпнутая из подозрительнейших белоэмигрантских источников, и подложные документы (в том числе так называемое «письмо Зиновьева». —Авт.), которыми британское правительство охотно оперировало на всем протяжении существования отношений между ним и советским правительством.

Безрезультатность обыска торговой делегации, производившегося с максимальной тщательностью в течение нескольких суток, является наиубедительнейшим доказательством лояльности и корректности официальных агентов СССР. Советское правительство с презрением проходит мимо инсинуаций британских министров о шпионаже торговой делегации и считает ниже своего достоинства отвечать на них».

«Для всего мира совершенно ясно, – утверждалось в советской ноте, – что основной причиной разрыва являются поражение политики консервативного правительства в Китае и попытка прикрыть это поражение диверсией в сторону Советского Союза, а ближайшим поводом – желание британского правительства отвлечь общественное мнение от безуспешности бессмысленного полицейского налета на «АРКОС» и торговую делегацию и вывести британского министра внутренних дел из того скандального положения, в которое он попал благодаря этому налету».

Разрыв дипломатических отношений, однако, еще не свидетельствовал о подготовке Великобританией войны с Советским Союзом с направлением своих войск на континент. 4 июня 1927 г. лондонский журнал «Экономист» писал: «Никто, конечно, не предполагает, что Великобритания сама нападет на Россию, но в Европе опасаются, что Великобритания будет подстрекать Польшу и других соседей России напасть на нее и поддержит их при нападении».

Спустя сорок лет в «Истории дипломатии» утверждалось, что «английские правящие круги открыто подстрекали Польшу напасть на СССР». Именно «…в целях вовлечения Польши в войну против СССР было организовано злодейское убийство советского полпреда в Польше П. Л. Войкова». 7 июня 1927 г. польский подданный русского происхождения, белоэмигрант Б. Каверда смертельно ранил Войкова. «Английская рука, направившая удар со стороны польского подданного, видна здесь достаточно ясно», – писала «Правда» 9 июня 1927 г.

9 августа 1927 г. в резолюции, принятой объединенным Пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) по поводу международного положения говорилось следующее:

«1. Настоящее международное положение характеризуется, в первую голову, крайне напряженным отношением между империалистической Англией и пролетарским СССР, с одной стороны, военной интервенцией империализма в Китае, с другой, опасность контрреволюционной войны против СССР есть самая острая проблема текущего периода, что, разумеется, не исключает той или другой полосы некоторого улучшения отношений на том или другом фронте борьбы.

2. В основе этого обострения лежит факт укрепления капитализма – как в области чисто экономической, так и в области политической – в Европе, чрезвычайно расшатанной войной, а также в Японии, Соединенных Штатах, при одновременно растущих успехах революционного социалистического строительства в СССР, при развертывании народной революции в Китае, глубоком брожении среди колониальных народов и заметном полевении пролетарских масс в Европе.»

Резолюция ЦК и ЦКК ВКП(б) свидетельствовала о том, насколько серьезно в Советском Союзе воспринимали угрозу, исходившую от Великобритании.

Имелись ли основания для подобной оценки внешнеполитической ситуации со стороны советского руководства? Что подталкивало западные правительства, безусловно, ненавидевшие СССР (не жаловавшие, впрочем, до этого и Российскую империю), но не способные в той обстановке, в том числе и внутриполитической, пойти на прямое участие в интервенции, на планирование подобных мероприятий? А если и не на планирование такой интервенции, то хотя бы на серьезные разговоры об акциях, направленных на изменение существовавшего строя в Советском Союзе?

Для подобных если не действий, то планов вторжения, даже гипотетических, необходима была уверенность со стороны английского, а впоследствии и французского руководства в существовании крепкого антисоветского подполья в самом Советском Союзе. Подполья, н а которое смогли бы опереться интервенты, и даже не опереться, а использовать вторжение как спусковой крючок для восстания в СССР, которое бы «смело» большевиков. Белоэмигранты же, рассеянные за рубежом, не представляли собой той реальной силы, которая могла бы обеспечить успех интервенции.

Решениями Президиума ЦК КПСС от 5 января и 6 мая 1961 г. была создана комиссия, которая изучила «…материалы о причинах и условиях возникновения дела на т. Тухачевского М. Н. и др. видных военных деятелей». На основе этих материалов комиссией была подготовлена «Справка о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами тт. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям в измене Родине, терроре и военном заговоре». Эта «Справка», доложенная Н. С. Хрущеву Н. М. Шверником 26 апреля 1964 г. и позволяющая во многом ответить на поставленные вопросы, была опубликована в «Военных архивах России» (1993. Вып. 1) в документальном материале «М. Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор».

В конце мая 1921 г. в Германии открылся монархический съезд, на котором присутствовали делегаты из разных стран, избравшие Высший монархический совет (ВМС) во главе с бывшим членом Государственной думы Н. Е. Марковым-вторым. Совет обосновался в Берлине и занялся, по свидетельству генерала фон А. А. Лампе, «…разработкой норм временного управления Россией после падения большевиков». Монархисты группировались вокруг претендентов на русский престол – бывших великих князей Николая Николаевича и Кирилла Владимировича Романовых. Самая многочисленная часть монархистов, в том числе Высший монархический совет во главе с Марковым и, что самое немаловажное, Врангель, под командованием которого находились воинские подразделения, поддерживала Николая Николаевича, двоюродного дядю Николая II. В апреле 1926 г. участники Российского зарубежного съезда в Париже признали великого князя Николая Николаевича национальным вождем русской эмиграции (умер 5 января 1929 г.).

Руководители монархистов прекрасно понимали, что, не имея единомышленников на территории Советской России, сведенных в нелегальную организацию и опиравшуюся на реальные силы, они не смогут добиться свержения большевиков. Более того, наличие такой организации позволило бы им поднять свой авторитет в руководящих кругах западных государств и рассчитывать на их финансовую и военную поддержку.

Стремясь сохранить кадры Русской армии за границей в новых, эмигрантских условиях, генерал Врангель отдал 1 сентября 1924 г. приказ о создании Русского общевоинского союза (РОВС). В сентябре 1927 г.

Врангель переехал с семьей из Королевства сербов, хорватов и словенцев (СХС) в Бельгию, в Брюссель, где вскоре неожиданно тяжело заболел и скончался 25 апреля 1928 г. Спустя четыре дня, 29 апреля, великий князь Николай Николаевич назначил генерала Александра Павловича Кутепова председателем Русского общевоинского союза.

С ноября 1921 г. по апрель 1927 г. органами ВЧК – ОГПУ (с 1923 г.) велось агентурное дело под условным названием «Трест», основным назначением которого являлось обеспечение агентурного проникновения в монархические эмигрантские круги за границей и связанные с ними зарубежные белоэмигрантские военные организации (в частности, в Русский общевоинский союз), а также в разведки буржуазных государств. В этой связи органами ВЧК – ОГПУ была разработана легенда о существовании на территории СССР нелегальной контрреволюционной организации под названием «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР). Основным идеологом операции «Трест» был начальник контрразведывательного отдела ВЧК – ОГПУ Артур Христианович Артузов.

Органами ОГПУ принимались меры к тому, чтобы представить МОЦР за границей как мощную подпольную организацию, охватывавшую значительную часть командного состава РККА и способную возглавить контрреволюционные силы и свергнуть советскую власть.

В действительности «создание» такой нелегальной антисоветской организации имело целью способствовать получению данных о планах белой эмиграции, белоэмигрантских воинских формированиях, а также для дезинформации иностранных разведок и пресечения деятельности их агентуры на территории СССР.

Номинальным главой МОЦР считался Генерального штаба генерал от инфантерии Андрей Медардович Зайончковский, командующий 18-м армейским корпусом в 1916 г., крупный военный теоретик, автор научных трудов о Первой мировой войне, профессор Военной академии РККА (умер в 1926 г.). В состав политсовета МОЦР были включены черниговский помещик камергер Ртищев, барон Остен-Сакен, нефтепромышленник Мирзоев, тайный советник Путилов. Впоследствии в состав политсовета был включен генерал-лейтенант Генерального штаба Николай Михайлович Потапов, бывший военный агент в Черногории, начальник Главного управления Генерального штаба (ноябрь 1917 г. – май 1918 г.). Роль председателя политсовета отводилась Александру Александровичу Якушеву, бывшему управляющему департамента в Министерстве путей сообщения в чине действительного статского советника, являвшемуся к описываемому моменту сотрудником Наркомата путей сообщения.

Представителями мнимой монархической организации выступали различные агенты ОГПУ, которые еще в 1922 г. завязали контакты с разведорганами Эстонии и Польши, а позднее с разведками Латвии, Финляндии и Англии. С 1922 г. МОЦР установило регулярную связь с руководителями русской белой эмиграции великим князем Николаем Николаевичем, генералами Врангелем, Кутеповым и Миллером, а также с Марковым, Тальбергом, Араповым, Артамоновым, Лампе и многими другими видными белоэмигрантами, проживавшими за рубежом. Контакты на высшем уровне с представителями руководства белой эмиграции поддерживались А. А. Якушевым и Н. М. Потаповым, которые сознательно пошли на сотрудничество с органами ОГПУ.

В феврале 1922 г. сотруднику эстонской миссии в Москве Бирку была передана дезинформация о наличии на территории Советского Союза «Монархического объединения Центральной России», с тем чтобы он, не подозревая о фиктивном ее существовании, мог сообщить о ней белоэмигрантам и эстонской разведке. Позднее, 18 апреля 1922 г., Бирк был завербован советскими органами госбезопасности, после чего стал принимать активное участие в операции «Трест».

С эстонской разведкой и Генеральным штабом вооруженных сил Эстонии поддерживали связь (помимо Бирка) под видом шпионской деятельности и другие агенты ОГПУ. Так, в мае 1922 г. в Эстонию от имени МОЦР был направлен для установления связи агент Флейшер – бывший полковник русской армии. Для передачи эстонской разведке (совершенно обоснованно предполагалось, что с этими документами будет ознакомлено и военное руководство западных держав) Флейшеру был вручен ряд документов, в том числе «наказ», в котором говорилось следующее: «…МОЦР может взять на себя обязательства информировать эти государства о положении в России и предоставить в их распоряжение разведывательные материалы своего Военного штаба в пределах потребности именно тех государств, с которыми настоящие условия будут заключены».

В октябре 1923 г. Якушев и Потапов также от имени МОЦР установили связь с польским Генштабом и передали ему меморандум, в котором было указано:

«Организация существует уже почти три года, причем в стройной форме пребывает свыше полутора лет и имеет распространение по всей России.

Связь центра с местами поддерживается через местных уполномоченных по числу военных округов… Характер организации преимущественно военный, и членами ее состоят в большинстве военные, благодаря чему организация может проникать во все воинские части, из коих некоторые целиком принадлежат к ней. Кроме того, организация имеет своих людей почти во всех центральных правительственных учреждениях и в большинстве местных, чем объясняется ее большая осведомленность.

Целью организации является свержение большевиков путем производства военного переворота в России и восстановление в ней законности и порядка».

К этому же времени МОЦР под видом шпионских сведений направляло дезинформационные данные о РККА и другим разведкам западных стран.

Постановлением Политбюро ЦК РКП(б) от 11 января 1923 г. при ВЧК – ГПУ было создано специальное межведомственное бюро по дезинформации, в которое помимо сотрудников ОГПУ вошли представители от ЦК РКП(б), Народного комиссариата по иностранным делам, Революционного военного совета Республики, Разведупра Штаба РККА.

Перед Бюро по дезинформации ставились следующие задачи:

– учет поступающих как в ГПУ, так и в Разведупр и другие учреждения сведений о степени осведомленности иностранных разведок о России;

– учет и характеристика сведений, интересующих противника;

– выявление степени осведомленности противника о Советской стране;

– составление и техническое изготовление большого числа ложных сведений и документов, дающих неправильное представление противнику о внутреннем положении России, об организации и состоянии Красной армии, о политической работе руководящих партийных и советских органов, о работе НКИД и т. д.;

– разработка статей и заметок нужной направленности для периодической печати;

– подготовка почвы для выпуска в обращение разного рода фиктивных материалов, с представлением их в каждом отдельном случае на рассмотрение одного из секретарей ЦК.

С целью непосредственной разработки дезинформационных материалов в Разведупре Штаба РККА был создан так называемый «Аппарат Дез», в котором было сосредоточено изучение и суммирование всей имевшейся в управлении информации об оценке иностранными разведками состояния Красной армии. При этом, как уже отмечалось ранее, оперативная работа по передаче дезинформационных материалов возлагалась на КРО ОГПУ.

Примерно в июне 1923 г. агент Бирк установил с ведома ОГПУ связь с английским разведчиком в Ревеле Миклиджоном и его помощником – работником английского паспортного бюро эмигрантом Жидковым, который от имени английской разведки стал вести нелегальную переписку с «Трестом».

По этому вопросу сотрудник ОГПУ Стырне (один из помощников Артузова) 9 декабря 1924 г. писал: «Проводилась в этом отношении следующая дезинформационная работа: на средства от передачи сведений при Развед[ывательном] отделе Штаба РККА (Разведывательный отдел Управления 1 – го помощника начальника Штаба РККА существовал в ноябре 1922 г. – апреле 1924 г.; в 1924–1926 гг. – Разведывательное управление Штаба РККА. – Авт.) создано специальное отделение по работе Д., и по директивам Военного ведомства мы снабдили все штабы государств Центральной Европы (ибо хотя материалы фактически передавались только полякам, эстонцам, финнам и англичанам на основе взаимного обмена военными сведениями, документально установлено, что наши материалы имеются в латышском, французском, японском и немецком штабах); при этом мощь Красной армии была показана значительно сильней фактической».

«Из имеющихся в агентурном деле Трест документов видно, что органы ОГПУ с самого начала легендирования этой и подобных организаций распространяли за границей и в СССР ложные мнения о том, что большинство бывших царских офицеров, служивших в то время в РККА, значительное число советских военнослужащих и даже воинских частей враждебно относятся к советской власти и ждут момента, чтобы принять участие в совершении контрреволюционного переворота в СССР».

Агенты с ведома ответственных сотрудников ОГПУ сообщали белоэмигрантам и иноразведкам заведомо ложные, порочащие сведения о М. Н. Тухачевском, С. С. Каменеве, П. П. Лебедеве и других видных военных деятелях как о лицах, якобы враждебно относящихся к советской власти.

Михаил Николаевич Тухачевский – 1893 г. рождения, участник Первой мировой войны, подпоручик. В Красную армию вступил добровольно в 1918 г. Член РКП(б) с 1919 г. В Гражданскую войну военный комиссар обороны Московского района, командующий 1-й армией, помощник командующего Южным фронтом, командующий 8-й и 5-й армиями, Кавказским и Западным фронтами (1920–1921), 7-й армией при подавлении Кронштадтского мятежа, войсками Тамбовского района при ликвидации антоновщины. После Гражданской войны начальник Военной академии РККА, командующий Западным фронтом (1922–1924), начальник Штаба РККА (1925–1928), командующий войсками ЛВО (с 1928 г.), заместитель наркома по военным и морским делам и заместитель председателя РВС СССР (с 1931 г). Член ЦИК СССР всех созывов.

Сергей Сергеевич Каменев – 1881 г. рождения, участник Первой мировой войны, полковник Генерального штаба, начальник штаба стрелкового корпуса. В Красную армию вступил добровольно в 1918 г. Главнокомандующий Вооруженными силами Советской Республики (1919–1924), начальник Штаба РККА (1925 г.), заместитель наркома по военным и морским делам и заместитель председателя РВС СССР (с 1927 г.). Начальник Управления ПВО РККА (с 1934 г.). Член ВЦИК и ЦИК СССР. Умер в 1936 г.

Павел Павлович Лебедев – 1872 г. рождения, участник Первой мировой войны, генерал-майор Генерального штаба с 1915 г, генерал-квартирмейстер штаба Западного фронта (1916 г.). В Красную армию вступил добровольно в 1918 г. Начальник Полевого штаба РВСР и Штаба РККА (1919–1924), одновременно начальник Военной академии РККА (1922–1924). Начальник штаба, помощник командующего войсками военного округа (1925–1933). Умер в 1933 г.

Будучи в командировке в Берлине в декабре 1922 г, Якушев встречался с рядом белоэмигрантов, в том числе с председателем Высшего монархического совета Марковым. Во время этих встреч бьши выработаны для МОЦР «программа» и «тактика» борьбы с советской властью.

Так, в документе, озаглавленном «Тактика русской монархической партии», говорилось, что ближайшей целью «Монархического объединения Центральной России» является: «…Ниспровержение правительства коммунистической партии и захват от нее власти организованной силой, способной сразу установить порядок и приступить к государственному строительству… Все партии и группы, стоящие на антисоветской платформе, должны быть использованы для достижения ближайшей цели – ниспровержения большевиков… Очередной задачей в России является подготовка рабочих и армии».

Информируя Маркова о «проделанной» уже работе в СССР, Якушев заявил, что на их стороне в западных районах Советского Союза стоит до 25 процентов военнослужащих, в Москве и Ленинграде – от 15 до 18 процентов, на Украине и в других районах СССР также много поддерживающих их лиц.

На вопрос главы Высшего монархического совета, есть ли на Западном фронте старые генералы, Якушев ответил: «…Прежних генералов на Западном фронте почти нет вовсе, но на высших командных постах много бывших младших кадровых офицеров, которых и выдвигаем на ответственные посты по своей организации».

Далее председатель политсовета МОЦР сообщил Маркову: «Вообще во всех крупных частях имеем своих людей или среди командного состава, или в штабах… Имеем очень сильные связи в центре. Можно сказать, что почти во всех центральных учреждениях, особенно в военных, имеются наши люди, вследствие чего всегда можно влиять на назначение или отвод нежелательных лиц».

Как следовало из отчета Якушева, Маркова интересовало, не принадлежит ли к МОЦР кто-либо из советских военачальников, занимавших высокое положение в РККА. Поэтому он спросил: «…Как Тухачевский, Каменев, Лебедев, Брусилов?» «Они не входят официально в организацию, но первые трое, безусловно, наши, а четвертый слишком состарился и не представляет ничего интересного», – ответил Якушев.

Алексей Алексеевич Брусилов – 1853 г. рождения, генерал от кавалерии, генерал-адъютант Генерального штаба. Участник Первой мировой войны. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом (1916), Верховный главнокомандующий (май – июль 1917 г.). В 1920 г. вступил в Красную армию, председатель Особого совещания при главкоме Вооруженных сил Республики, инспектор кавалерии РККА (1923–1924 гг.), состоял при РВС СССР для особо важных поручений. Умер в 1926 г.

Это донесение Якушева свидетельствовало, что им в соответствии с разработанным сценарием уже в 1922 г. было создано за границей мнение о нелояльном отношении М. Н. Тухачевского, С. С. Каменева, П. П. Лебедева и других крупных военачальников к советской власти, чего так желали и ждали белоэмигранты и руководство западных стран.

Естественно, что после этого представители белой эмиграции и связанные с МОЦР через разведки генштабы западных стран стали особенно пристально интересоваться С. С. Каменевым, М. Н. Тухачевским и другими. Так, в 1923 г. польская разведка ставила перед «участниками» «Монархического объединения Центральной России» следующие вопросы:

«1) Сведения Высшей аттестационной комиссии.

2. Круг знакомых Троцкого, Склянского, Каменева, Лебедева, Шапошникова и др.

3. Штаты Разведупра.

4. Сведения по Западному округу…»

«Точный маршрут поездки главкома Каменева. 30 мая он выехал в Туркестан… Из Варшавы получены сведения, что Фрунзе и Тухачевский находятся в данное время в Штеттине. Просит срочно проверить…»

По мере нарастания поступления сведений о деятельности «Монархического объединения Центральной России» из-за границы все чаще и чаще стали поступать требования к руководителям МОЦР о вовлечении Тухачевского в эту организацию. Желая придать МОЦР более «авторитетный» и «могущественный» характер, органы ОГПУ выполнили это требование белоэмигрантских кругов и, пойдя фактически на дальнейшую компрометацию Тухачевского, сообщили за границу о якобы вовлечении его в организацию.

В обзоре, посвященном деятельности «Треста», составленном 15 сентября 1931 г. помощником начальника Особого отдела ОГПУ Стырне, по этому вопросу, в частности, отмечалось: «Затем на некоторое время «Трест» занял зарубежных монархистов якобы происходящими внутри самого «Треста» недоразумениями на почве привлечения к работе М. Н. Тухачевского. Дело в том, что неоднократно нам из-за рубежа рекомендовали вовлечь в «Трест» Тухачевского. Особенно монархическая молодежь хотела видеть в нем русского Бонапарта, предполагали, что он только прикидывается коммунистом, в действительности же монархист. «Поддавшись» этим настроениям, за границу было написано, что Тухачевского удалось привлечь в «Трест». Там это сообщение произвело эффект…»

Из этого же обзора следовало, что нелегально прибывшие осенью 1923 г. в Советский Союз из Франции представители генерала Кутепова – Захарченко и Радкович – были введены в заблуждение сотрудниками ОГПУ, выдававшими себя за участников МОЦР В своих письмах Кутепову они подтверждали участие Тухачевского в этой антисоветской организации.

В заграничных белоэмигрантских кругах на основе дезинформации из ОГПУ создавалось твердое убеждение о заговорщической деятельности Тухачевского.

В середине 1923 г. Якушев очередной раз выехал в командировку в Берлин и Париж. Там он встречался с белоэмигрантами Лампе, Климовичем, Миллером, Хольмсеном, великим князем Николай Николаевичем и другими. С ними Якушев обсуждал вопросы подготовки переворота в СССР, говорил с ними о РККА и личном составе МОЦР.

Перед отъездом Якушева в эту командировку были подготовлены вопросы, которые он должен был осветить при встречах с руководителями белой эмиграции. В частности, в вопроснике отмечалось следующее:

«Требуется:

Список генералов, находящихся в контакте с МОЦР и готовых выступить.

Список прежних крупных сановников, примыкающих к МОЦР

Список воинских частей, в которых имеется организация, с указанием местонахождения части и по возможности разделение частей по степени готовности на несколько разрядов. (Указать %-ное отношение).

<…>

5. Указать, не следует ли требовать скорейшего выступления.

6. Разрешить проводить мысль, что активная молодежь, томясь бездействием, все более начинает увлекаться фашизмом, почему, если пройдет еще некоторое время до решительных действий, все движение может принять иную форму и вылиться в фашизм.»

Как следовало из приведенного перечня вопросов, белая эмиграция, по сути, подстрекалась к вооруженному выступлению, исходя из хорошо подготовленной «почвы» в СССР

Для дезинформации белоэмигрантских кругов Якушеву также были вручены «Резолюция по военному вопросу» и резолюция якобы собиравшегося съезда МОЦР. В этом документе, в частности, говорилось:

<…>

«3. Считать, что основной задачей штаба и военной группы является упрочение монархических и национальных идей в Красной армии, что должно привести к превращению последней в национальную Русскую армию.

4. Основными моментами работы признаются:

а) Завоевание кадровым офицерством командных постов.

б) Борьба за единоначалие в Красной армии с упразднением комиссарского состава, причем в частях, где он упраздняется, кадровому офицерству предлагается для сохранения командных постов записываться в коммунистическую партию.

<…>

Направить все усилия к вхождению во все без исключения штабы и к созданию агитационных ячеек в частях.

Обратить самое серьезное внимание на насаждение наших людей во все арсеналы и склады боевых припасов и снаряжения.

<…>

13. Предложить штабу заняться изучением фашизма».

В «Резолюции по военному вопросу» указывалось также, что с ведома политсовета и штаба МОЦР разрешалось передавать агентурные материалы о Красной армии разведкам иностранных государств.

Для создания за границей представления о МОЦР как о всесильной организации, имевшей «прямые связи» с крупными должностными лицами РККА, органы ОГПУ и Разведупр РККА передавали агентам иностранных разведок различные фальшивые документы о боевой и мобилизационной готовности Красной армии, дислокации, численности, штатах и боевой оснащенности частей и соединений, фамилии командиров и начальников штабов корпусов и дивизий, провозной способности железных дорог, мощности военной промышленности и ряд других военных сведений, интересовавших разведки буржуазных государств, в частности Польши, Эстонии и др.

Однако опасаясь, что передача заведомо ложных сведений может провалить операцию «Трест», руководство ОГПУ наряду с дезинформационными материалами по этим вопросам передавало через своих агентов и действительные сведения о Красной армии, причем был передан ряд документов за подлинными подписями С. С. Каменева, И. С. Уншлихта и Б. М. Шапошникова.

В уже цитируемом обзоре, посвященном деятельности «Треста», датированном 15 сентября 1931 г, сотрудник Особого отдела ОГПУ Стырне указывал, что иностранным разведкам направлялись следующие материалы:

«1) агентурные донесения по заданиям иноразведок;

2) донесения, составляемые по собственной инициативе источника;

подлинные приказы или копии с них, поскольку таковые уже имелись у противников, или подлинные документы, передача которых вызывалась «тактическими» соображениями;

«подлинные», но переработанные приказы, документы или копии с них;

совершенно ложные приказы и другие равноценные документы;

официальные, неофициальные и секретные (устаревшие или потерявшие актуальное значение) военные издания;

инспирированные статьи и хроникерские заметки в печати».

Получение представителями белой эмиграции и иностранных генеральных штабов документов за подлинными подписями должностных лиц РККА, бесспорно, убеждало их в том, что они имеют дело с солидной антисоветской организацией, в состав которой входят видные военные руководители.

В конце 1923 г. – начале 1924 г., когда выяснилось, что органы ОГПУ «переиграли» с именем Тухачевского, было дано указание (кем – не установлено) о «выводе» Тухачевского из разработки операции «Трест». По этому поводу Стырне писал: «…Так как было признано неудобным «числить» Тухачевского в составе «Треста» и было поручено распоряжение прекратить игру с его фамилией, – пришлось для заграницы вывести его из состава «Треста».

В этой связи из Москвы сообщали, «…что руководитель «Треста» Заянчковский (А. М. Зайончковский. – Авт.) (который в то время еще и не знал о том, что он состоит в какой-то к.-р. организации), вопреки постановлению политического совета не допускает к практической деятельности Тухачевского и что на этой почве возник серьезный конфликт между Заянчковским и другими руководителями «Треста», дело якобы дошло до того, что крупнейшие руководители «Треста» вынуждены уйти в отставку и ждут замены». «Этот манёвр, – по мнению руководителей ОГПУ, – давал некоторую передышку, т. к. в роли ушедших, но еще не сдавших должности трестовские деятели могли некоторое время не проявлять особой деятельности. Работа организации якобы временно заглохла».

Кроме того, происшедший якобы конфликт должен был поднять авторитет Зайончковского в глазах Парижа, «…ибо там его считали недостаточно авторитетным, недостаточно сильным для руководства монархической организацией».

В результате этого «конфликта», судя по письмам из Москвы и разговорам с «племянниками», Марией Захарченко-Шульц и ее мужем Георгием Радковичем, представителей Кутепова, преданных ему и нелегально проживавших в то время в СССР и поддерживавших контакты с «Трестом», Зайончковский должен был остаться победителем. Он «…выигрывал в смысле и своего авторитета, и проявленной твердости и силы воли».

Написав по этому поводу с десяток писем и продержав «племянников» несколько недель в состоянии волнения за судьбы организации, было решено сообщить, что «конфликт» улажен и Тухачевского оставили в покое. Париж разразился рядом писем, в которых излагал свое удовольствие по поводу ликвидации всех недоразумений. «Племянники» тоже были довольны и тоже подробно писали за границу все те перипетии внутри-трестовской «склоки».

Однако, как это следовало из архивных материалов, органы ОГПУ при «выводе» Тухачевского из МОЦР не преследовали цели рассеять сложившееся за границей по их вине ложное представление о нем как о человеке, враждебно настроенном к советской власти.

Вместо того чтобы сообщить за границу, что Тухачевский отказался проводить какую-либо антисоветскую деятельность и порвал связь с МОЦР, органы ОГПУ представили дело так, как будто Тухачевский готов был и дальше проводить «практическую деятельность» в нелегальной антиправительственной организации, но его не допускает к такой «деятельности» руководитель «Монархического объединения Центральной России» – Зайончковский. Более того, ОГПУ сообщало за границу, что ряд руководящих работников МОЦР, солидаризируясь с Тухачевским, ушли из этой организации. Таким образом, «исход» Тухачевского и его сторонников из МОЦР подавался органами ОГПУ так, что все эти лица готовы продолжать антисоветскую деятельность, но вне вышеозначенной организации. Между тем органы ОГПУ и дальше продолжали компрометацию Тухачевского, создавая за рубежом еще большую уверенность о его враждебном отношении к советской власти.

Компрометирующие сведения о Тухачевском и других советских военных деятелях не оставались достоянием лишь белогвардейских организаций. Эти сведения или от белоэмигрантов, или напрямую попадали иностранным разведкам разных стран, раздувались, искажались и интерпретировались в выгодном для разведок и соответствовавших генеральных штабов свете. Запущенная ОГПУ легенда о Тухачевском как о видном военачальнике с антисоветскими настроениями, пройдя фильтры иностранных разведок, приобретала характер «секретных сведений», которые подхватывались советской агентурой за границей и возвращались в адрес авторов этой легенды в виде агентурных данных.

Несмотря на то что Тухачевский был «отстранен» от участия в «деятельности» МОЦР, им усиленно продолжало интересоваться руководство белоэмигрантских организаций.

Свидетельством тому являлось донесение агента ОГПУ Власова, выезжавшего в октябре 1926 г. в Париж для встречи с Кутеповым и другими представителями из белоэмигрантского руководства. «В отношении Красной армии Кутепов интерес проявлял только в области настроений – преимущественно у командного состава и взаимоотношений военнослужащих в служебное и неслужебное время; отчасти также интересовался бытом армии.

Из отдельных лиц интересовался т. Ворошиловым, Тухачевским и крупными военспецами из числа бывших полковников, генералов. Особенный интерес проявлял почему-то к Тухачевскому, спрашивал, не может ли быть он привлечен в ряды сторонников национального движения».

К 1927 г. работники ОГПУ, занимавшиеся разработкой операции «Трест», пришли к убеждению о необходимости ее свертывания. По их мнению, широкие связи, установленные участниками игры, все больше и больше вели к расшифровке операции. Предложение о завершении операции «Трест» было поддержано руководством ОГПУ. В связи с этим началась подготовка к «ликвидации» МОЦР.

Однако события развернулись по-другому. В апреле 1927 г. один из активных действующих лиц МОЦР, «заместитель Якушева по финансовым делам», сотрудник ОГПУ Опперпут (бывший русский офицер, проходивший под фамилией Стауниц) вместе с представительницей генерала Кутепова Марией Захарченко бежали за границу, где Опперпут сообщил, что «Монархическое объединение Центральной России» является специально созданной органами госбезопасности организацией.

В агентурном деле «Трест» имеется переведенный с польского языка документ, озаглавленный «Оценка доклада начальника Штаба Красной армии за время с 9.XII.25 г. – 19.III.27 г. на имя председателя Реввоенсовета». Из содержания этого документа следовало, что польская разведка получила доклад начальника Штаба РККА Тухачевского от «монархической организации». «Доклад, как это видно из архивных материалов, содержал ряд дезинформационных сведений. Однако с точки зрения военных данных он раскрывал важные вопросы, касающиеся мобилизационной и боевой готовности РККА, железнодорожного транспорта и т. п.». Польская разведка отметила, что «…в отношении формы подлинность документа не вызывает сомнения».

После измены Опперпута польская разведка в конце 1928 г. провела обстоятельный анализ «доклада» Тухачевского путем сопоставления его содержания с различными данными, в том числе с официальными выступлениями в печати Ворошилова, Тухачевского, Каменева и других советских военных руководителей. В разделе «Общий итог анализа доклада Тухачевского» польская разведка отмечала: «Таким образом, мы имеем дело с типичным фактом инспирации. Принимая во внимание сам характер инспирации, ранее уже сделанные наблюдения в отношении работы источника (монархическая организация) и в отношении метода ведения инспирации со стороны советского штаба (преувеличенно представляет в хорошем освещении ценность Советской армии) можно утверждать с полной уверенностью, что, несмотря на монархическое происхождение источника, откуда был получен документ, документ этот сфабрикован и доставлен советским штабом и что весь источник является просто его органом… Монархическая организация в Москве, имеющая представителей у нас в Варшаве и других заграничных центрах, является просто организацией советского шпионажа как по отношению к нам, так и по отношению ко всей русской эмиграции». Запоздалое прозрение.

Созданная самими органами ВЧК – ОГПУ легенда о существовании крупных антисоветских центров в СССР привела к тому, что на фоне ожидания предполагаемой интервенции стали уничтожать не существовавших в подавлявшем большинстве случаев иностранных шпионов и террористов.

В течение 1927 г. в Советском Союзе состоялось несколько судебных процессов над «иностранными шпионами и диверсантами». Уже 10 июня 1927 г., всего три дня спустя после убийства советского полпреда в Польше, «Правда» опубликовала официальное сообщение ОГПУ: «Ввиду открытого перехода к террористической и диверсионно-разрушительной борьбе со стороны монархической белогвардейщины, действующей из-за рубежа по указке и на средства иностранных разведок, коллегия ОГПУ постановила опубликовать приговор о высшей мере наказания – расстреле, вынесенный в заседании от 9 июня с. г.» в отношении 20 человек, из которых 14 было отнесено к террористам и иностранным шпионам, а шестеро были признаны английскими шпионами. Приговор был приведен в исполнение в тот же день.

Переход к открытой террористической деятельности, помимо убийства 7 июня 1927 г. П. Л. Войкова, состоял в следующем:

«3 июня 1927 г. в Москве в доме № 3/6 по Малой Лубянке, где проживали сотрудники ОГПУ, был обнаружен взрывной снаряд весом в четыре килограмма английского, как установила экспертиза, производства и зажигательные бомбы»;

7 июня на Центральный партийный клуб в Ленинграде, где состоялось заседание философской секции, было совершено нападение: в комнату, где находились заседавшие, было брошено две бомбы, одна из которых «…взорвалась, произвела большие разрушения и ранила многих участников заседания» (около 35 человек);

6 августа прорыв через границу в Финляндию трех террористов – организаторов взрыва в г. Ленинграде.

Среди приговоренных к расстрелу террористов были следующие лица:

П. Д. Долгоруков, «бывший князь и крупный помещик, член ЦК кадетской партии, в 1926 г. нелегально проникший из-за границы в Украину с целью создания антисоветских групп»;

Г. Е. Эльвенгрен, бывший штаб-ротмистр гвардейского кирасирского полка, «…участник многих антисоветских заговоров и террористических актов, в 1926 г. нелегально пробрался на территорию СССР для продолжения террористической деятельности»;

И. М. Сусалин, бывший полковник врангелевской армии, бывший начальник контрразведки Врангеля в Болгарии, «…организатор неудавшегося покушения на советского представителя Л. Б. Красина в 1926 г., пробравшийся нелегально в СССР с поручением от бывшего великого князя Николая Николаевича для организации и выполнения террористических актов»;

Н. А. Павлович, бывший начальник киевской боевой монархической дружины «Двуглавый орел», в прошлом деятель деникинской контрразведки;

Б. А. Нарышкин, бывший офицер Черниговского гусарского полка, монархист, приверженец великого князя Кирилла Владимировича, «…шпион иностранных представительств в Москве;

Е. Н. Щегловитов, сын царского генерала, монархист, «…занимавшийся шпионажем по заданиям иностранных разведок».

За шпионаж в пользу Великобритании был осужден ряд лиц, в том числе:

B. А. Евреинов, бывший царский консул и «…бывший начальник царской разведки в Персии, сотрудник Госбанка СССР, состоявший агентом британского поверенного Ходжсона, дававший последнему сведения шпионского характера и финансовых планах Госбанка и о войсках Московского военного округа»;

C. Е. Мазуренко, бывший колчаковский офицер, «…информатор английского поверенного о морском и железнодорожном транспорте и военных перевозках в СССР»;

А. Е. Скальский, «…состоявший на службе у английской разведки и освещавший состояние военной промышленности и авиации СССР».

Все вышеперечисленные лица к конкретным актам терроризма не имели никакого отношения.

Это был далеко не единственный судебный процесс над иностранными шпионами и террористами. В частности, с 3 по 12 сентября 1927 г. в Ленинграде выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР слушалось дело 26 английских шпионов.

Надуманное антисоветское подполье (наряду с действительными немногочисленными террористами, засылаемыми из-за рубежа) приобретало реальные имена и фамилии в «расстрельных списках».

Еще до провала операции «Трест» органы ОГПУ создали ряд других, подобных МОЦР, фиктивных антисоветских организаций, через агентуру которых направляли за границу дезинформационные материалы, а также компрометировавшие Тухачевского сведения.

По этому поводу сотрудники ОГПУ в документе, озаглавленном «Цели легенды «Трест», писали: «Посредством проработанных материалов о Красной армии (специально организованным для этой цели при Разведупре РВС отделением) дезориентировать разведку противника в желательном для Революционного] воен[ного] совета направлении. Эти материалы сперва распространялись нами через «Трест», а затем стали передаваться по другим линиям».

Создание параллельных «нелегальных антисоветских организаций» необходимо было ОГПУ для того, чтобы, во-первых, организовать передачу иностранным разведкам (а через них соответствовавшим генеральным штабам) и руководству белоэмигрантских организаций сведений и документов якобы из различных источников, что должно было окончательно убедить их в «доброкачественности» получаемых материалов, и, во-вторых, в случае провала операции «Трест» сохранить каналы для передачи дезинформации.

Одним из таких каналов, в частности, являлась, созданная органами ОГПУ в рамках операции «Синдикат-4» «нелегальная» «Внутренняя российская национальная организация» (ВРНО) с центром в Москве, ставившая своей целью «свержение советской власти». Операция «Синдикат-4» проводилась с 1924 по 1930 г.

В 1925 г. ОГПУ вело переписку через своего агента Ларсена-Пфейля с представителями берлинского объединения монархистов-кирилловцев. В том же году в Берлин под видом представителя штаба ВРНО был направлен бывший военный юрист, полковник Попов – агент ОГПУ, который встречался с представителями кирилловцев Бельгардом и генералом Бискупским.

Выяснив слабость кирилловского движения, ОГПУ направило свои усилия на установление связей ВРНО с немецкой и английской разведками. Имевшие место контакты с представителями немецкой разведки развития не получили.

Более результативна была «английская линия» в операции «Синдикат-4» через агента ОГПУ, бывшего генерал-майора Генерального штаба П. П. Дьяконова, имевшего обширные связи с русской белоэмиграцией. В 1926–1927 гг. Дьяконов провел переговоры о поддержке «антисоветской» деятельности ВНРО с английскими правыми консерваторами Локар-Лемпсоном – руководителем парламентской фракции консерваторов, Биркенхедом, Детердингом и др.

После этого за границу был направлен агент ОГПУ бывший военный юрист полковник А. Н. Попов, который от имени ВРНО встретился с вышеперечисленными английскими политическими деятелями, а также провел переговоры с уполномоченным начальника русского отдела МИД Великобритании Моором. На переговорах присутствовали бывший начальник английской разведки в России Торнхилл и руководитель английской разведки в странах Прибалтики Мак-Ферзон. Имя Тухачевского «как предполагаемого военного диктатора после свержения советской власти» упоминалось в подписанном 17 апреля 1928 г. плане командировки Попова и другого агента ОГПУ Де Роберти в Париж, Берлин и Лондон. На вопрос, кто будет в случае благоприятного переворота в Советской России поставлен во главе движения, агентам ОГПУ следовало отвечать: «Вероятнейшим спасителем России от возвращения комвласти и способом удержания благоприятных результатов предполагаемого переворота является диктатура лица, которое в момент переворота будет избрано поднявшими меч… Считаясь со свойствами характера, с популярностью как в обществе, так особенно в армии, и с жизненной подготовкой, организация наметила на эту роль Тухачевского, который, конечно, об этом не знает, но окружение его в этом случае настолько подготовлено в нужном направлении, что у нас нет никаких сомнений, что в решительную минуту он будет с нами и во главе нас».

В своем отчете от 27 июля 1928 г. о поездке во Францию Попов докладывал: «Во время второго свидания Кутепов поднял вопрос о переходном времени и необходимости на этот период установления твердой и сильной диктатуры. «Фотограф» (псевдоним Попова. – Авт.) ответил, что этот вопрос у нас разбирался и что мы именно решили, что первые 1 %-2 года… мы предполагали установить на этот срок диктатуру. Тогда Кутепов задал сразу вопрос, как мы в этом случае смотрим на Тухачевского. Таким образом, очевидно, Мельгунов (возглавлял группу белоэмигрантов, объединявшихся вокруг журнала «Борьба за Россию». – Авт.) передал Кутепову разговор с ним на эту тему, во время которого «Фотограф» указывал ему на Тухачевского как на предполагаемого нами в будущем диктатора. К этому времени Кутепов уже достаточно выпил, и «Фотограф», отвечая ему, заявил, что нами был намечен этот кандидат только потому, что в своих рядах мы не находили человека, пользующегося в армии и у населения такой популярностью и симпатией, как Тухачевский».

Прибывший в Москву в ноябре 1928 г. для перепроверки деятельности «Внутренней российской национальной организации» Огарев, представитель Кутепова, сообщил, что руководитель белоэмигрантского «Народно-революционного союза» в Париже Г Алексинский (бывший член 2-й Государственной думы от большевиков, подписавший в июле 1917 г. статью, «…разоблачавшую денежные связи В. И. Ленина с немцами») обращался к представителю французского Генерального штаба с просьбой оказать финансовую помощь для развития антибольшевистского движения среди эмиграции. В своем ответе французский представитель финансирование эмиграции обусловил получением разведывательных сведений: «…Денег дадут немедленно, если Алексинский будет доставлять материалы о вооруженных силах СССР В частности, ему было указано, что Генштаб интересуют сведения… о возможностях пропаганды в войсках идей бонапартизма путем выдвижения Тухачевского…»

25 апреля 1929 г. Попов писал С. П. Мельгунову, возглавлявшему одну из белоэмигрантских групп, заведомую ложь, которая укладывалась в общую дезинформационную схему: «Политическая обстановка в СССР обострилась до такой степени, что сейчас мы находимся накануне полосы открытых действий населения против большевизма… Три года назад мы еще не думали об открытых боях, сейчас же они стоят на очереди дня, и не столько благодаря деятельности нашей организации, сколько ввиду огромного подъема народной антибольшевистской стихии. В 1929 г. мы намерены впервые ударить по чужим рукам. Боевой план действий разработан нами объективно и достаточно серьезно…»

Агентура ВЧК – ОГПУ распространяла внутри страны и за рубежом слухи о якобы несоветских, бонапартистских настроениях Тухачевского, о группировании вокруг него различных антисоветски настроенных элементов из числа бывших офицеров и генералов русской армии. Распространялись также за границей и в СССР ложные слухи о существовании в РККА антисоветской организации и принадлежности к ней Тухачевского.

Таким образом, начиная с 1922 г. и по 1930 г. органами ВЧК – ОГПУ была создана версия о политической неблагонадежности М. Н. Тухачевского, С. С. Каменева и других военачальников и использована для дезинформации иностранных разведок и белоэмигрантских центров.

И не только это. Существовала угроза, что полученная дезинформация будет воспринята всерьез и запустит работу генеральных штабов, основываясь на полученной дезинформации. В 1927 г. с Англией этого не произошло. Это произошло позднее с Францией, когда французский Генштаб не мог не рассматривать всерьез возможность военного свержения существовавшего в СССР строя. Но как бы то ни было, запущенная дезинформация, пройдя через сито иностранных разведок и генеральных штабов, а также белоэмигрантских центров, возвращалась назад в виде достоверной информации, что давало все основания для ожидания неминуемой военной интервенции.

Операция «Синдикт-4» прекратила свое существование в 1930 г., так как агенты ОГПУ были заподозрены в причастности к исчезновению 26 января 1930 г. председателя РОВС Кутепова.

Из служебной записки: «В архивах КГБ при Совете министров СССР имеются и некоторые другие данные, говорящие о том, что органы ОГПУ, легендируя существование антисоветских организаций с различными наименованиями, вводили в игру имя Тухачевского и других руководящих работников Красной армии и советских государственных учреждений, сообщали на них иноразведкам различные ложные компрометирующие сведения».

Органы НКВД наряду с ничем не обоснованной компрометацией М. Н. Тухачевского старались держать его в поле своего зрения и предпринимали меры по освещению его взглядов и настроений. Тухачевский, как и другие военные специалисты, разрабатывался органами НКВД, причем в его агентурной разработке принимали участие сотрудники НКВД, которые участвовали и в легендированной разработке операции «Трест». Распространяемые агентами «компрометирующие» сведения о Тухачевском становились достоянием третьих лиц и возвращались назад в эти органы уже по другим каналам как агентурные данные. Получаемые таким путем материалы, как правило, не проверялись, а до определенного времени накапливались в архивах НКВД СССР

На Х Пленуме Исполкома Коммунистического интернационала (3-19 июля 1929 г.) утверждалось о наличии угрозы безопасности Советского Союза: «Нападение империалистов на Союз Советских Социалистических Республик является главной опасностью. Об этом свидетельствуют новые попытки создания и расширения антисоветского военного блока, лихорадочное вооружение граничащих с Союзом Советских Социалистических Республик государств (реорганизация румынской армии, бешенное вооружение Польши при помощи французского Генерального штаба, реакционный переворот в Афганистане при участии Англии и т. д.) и систематические провокации конфликтов с СССР путем нападения на дипломатические советские представительства.

Спровоцированное империалистическими державами нападение китайских контрреволюционеров на советское консульство в Харбине, наглое нарушение договорных отношений с СССР; захват Китайско-Восточной железной дороги китайскими милитаристами, массовые аресты и насилия над советскими рабочими и служащими».

В ожидании военной интервенции страна жила и в начале 1930-х годов. В докладе на XVI съезде ВКП(б) (26 июня – 13 июля 1930 г.) Сталин, останавливаясь на внешнеполитическом положении Советского Союза, подчеркивал: «…Мы имеем два ряда факторов и две различных тенденции, действующих в противоположных направлениях.

1. Политика подрыва экономических связей СССР с капиталистическими странами, провокационные наскоки на СССР, явная и скрытая работа по подготовке интервенции против СССР Это – факторы, угрожающие международному положению СССР, захват КВЖД китайскими милитаристами, финансовая блокада СССР, «поход» клерикалов во главе с папой против СССР (2 февраля 1930 г. папа Пий XI обратился с письмом к генеральному викарию в Риме кардиналу Помпили, в котором содержался призыв к католическому миру организовать «крестовый поход» против в СССР в связи с происходившими преследованиями религии. – Авт.), организация вредительства наших спецов агентами иностранных государств, организация взрывов и поджогов, вроде тех, которые были проделаны служащими «Лена – Гольдфильдс», покушения на представителей СССР (Польша), придирки к нашему экспорту (США, Польша) и т. п.».

Однако, по словам Сталина, имелся и целый ряд факторов, укреплявших международное положение Советского Союза. Ктаковым факторам им были отнесены следующие: «…2. Сочувствие и поддержка СССР со стороны рабочих капиталистических стран, рост экономического и политического могущества СССР, рост обороноспособности СССР, политика мира, неизменно проводимая советской властью». «Действиями этих факторов объясняются такие факты, как успешная ликвидация конфликта на КВЖД, восстановление отношений с Великобританией, рост экономических связей с капиталистическими странами и т. д.».

На этот раз были основания для беспокойства в связи с угрозой подготовки интервенции. Запущенная дезинформация все-таки заставила работать генштабы иностранных государств. И об этом докладывала разведка.

Документальная информация, поступившая (судя по всему в 1928 г.) из берлинской резидентуры ИНО ОГПУ, представляла особый интерес.

Речь шла «…о секретных совещаниях Генеральных штабов стран, граничащих с СССР: Польши, Латвии, Эстонии, Финляндии, Румынии при активном содействии Генерального штаба Франции. На этих совещаниях осуществлялась разработка военных планов в отношении СССР».

Создание ОГПУ на территории СССР мифических антиправительственных организаций и внедренная на основе этого дезинформация на Западе спровоцировали активизацию деятельности западных генеральных штабов. И не только. Польша, поддерживаемая Францией, всерьез готовилась к нападению на Советский Союз.

26 января 1926 г. начальник Штаба РККА М. Н. Тухачевский подписал директиву, в которой указывал, что одним из важнейших вопросов нашей подготовки к войне является определение характера предстоящих войн. В связи с этим всем центральным управлениям военного ведомства предлагалось приступить к подготовке исследования на указанную тему. Спустя два года, в 1928 г., IV управлением была издана фундаментальная монография под названием «Будущая война», которая состояла из шести частей (12 глав). В этом труде на основе в том числе и разведывательных данных анализировалась общая политическая обстановка в мире и рассматривались наиболее вероятные варианты будущей войны.

Исследовались также вопросы территориального размаха будущей войны и численности армий наших вероятных противников; подробно освещалась проблема экономического базиса будущей войны; давался подробный анализ состояния и перспектив развития оружия и боевой техники вероятных противников.

В монографии предполагалась неизбежность военного столкновения капиталистического мира с Советским Союзом. Столкновение это, отмечалось в «Будущей войне», скорее всего, должно было произойти в форме новой военной интервенции империалистов против СССР Однако в случае революции в одном из крупных капиталистических государств или же мощного революционного движения в странах третьего мира допускалось «…наше самостоятельное выступление на помощь тем социальным силам, которые подрывают капиталистический строй и несут ему окончательное разрушение».

В обоих случаях война между советским государством и капиталистическими странами рассматривалась как война классовая, как столкновение противоположных социально-экономических систем, борьба мирового империализма против первого советского государства. В выводах подчеркивалось, что «…будущая, неизбежная война капиталистического мира против СССР будет носить характер «большой» войны», которая «…с самого начала боевых действий приобретет весьма широкий размах как в отношении численности и вооружения… так и в отношении экономического напряжения воющих сторон». Продолжительность войны на территории наших западных границах теоретически определялась в три-четыре года, в зависимости от истощения людских ресурсов вероятных противников.

Исходя из характера будущей войны, авторы монографии подчеркивали необходимость тщательной и всесторонней подготовки страны к войне. Такая подготовка должна была включать в себя следующие элементы: создание военно-обученного людского резерва; повышение темпов индустриализации страны; развитие оборонной промышленности с учетом базирования снабжения Красной армии исключительно на внутреннем производстве. Генеральной линией в строительстве вооруженных сил СССР на ближайшие годы, по мнению руководства разведки, должно было стать усиленное перевооружение армии на современное оружие и боевую технику и, в первую очередь на современные средства «нападения-подавления». К таким средствам были отнесены артиллерия, танки, авиация.

Указывалось, что в обстановке будущей войны военно-морской флот не сможет сыграть самостоятельной роли. В этой связи представлялась нецелесообразной трата значительных средств на строительство надводного флота. Внимание предлагалось сосредоточить на усилении подводного флота и морской авиации.

Утверждалось, что тактическая и оперативная подготовка личного состава Красной армии должна строиться главным образом на опыте маневренного периода прошедшей мировой войны. Подчеркивалось, что для ведения операций на уничтожение армейских соединений противника «…необходимо создание мощных быстрых оперативных кулаков, которые не позволяли бы противнику ускользать из-под нашего удара».

Были проанализированы три варианта будущих войн. Наиболее вероятным на ближайшее пятилетие (1928–1932) был признан вариант нападения на СССР вооруженных сил западных стран-лимитрофов при материальной и технической поддержке Англии, Франции и их союзников. По оценке IV управления, Германия в краткосрочной перспективе должна была остаться на прежней позиции лавирования между Западом и Востоком, «…кладя в основу своей политики укрепление собственного международного положения и постепенное осуществление своих замыслов, замыслов возрождающегося германского империализма, но одновременно сохраняя деловые экономические отношения с нами».

В середине октября 1929 г. ИНО ОГПУ доложил И. В. Сталину агентурное сообщение неназванного агента от 8 октября: «Турецкий штаб в Анкаре получил из Германии, Польши и Англии сведения, что война СССР с Польшей произойдет в начале 1930 года… Польша через шведское посольство в Берлине обращалась к немцам с просьбой в момент войны пропустить через территорию Германии все то, что потребует Польша из Франции в момент войны, включая и войска… Несмотря на поддержку шведов, немцы в этом категорически отказали… Англичане предлагают туркам в момент войны или быть нейтральными, открыв свободный проход в Дарданеллы английскому флоту, или принять участие в войне против СССР… Среди военных атташе в Москве также циркулируют слухи о близкой войне».

Ожидание агрессии, самими же спровоцированной, ничем не обоснованное завышение возможностей военных организаций белой эмиграции и, в частности, Русского общевоинского союза (невзирая на имевшуюся серьезную агентуру ОГПУ в руководстве этой организации) привело к совершенно ненужным и ничем не оправданным действиям ИНО ОГПУ за границей. Так, 26 января 1930 г. агентами ОГПУ был похищен председатель РОВС генерал А. П. Кутепов. Подобные действия ИНО ОГПУ серьезно подрывали внешнеполитический авторитет Советского государства и были на руку врагам советской власти.

Запущенная же дезинформация поступала назад в виде агентурных донесений, что стало одной из причин, приведших к проведению в то время в Советском Союзе целого ряда сфабрикованных процессов, на которых звучали обвинения в связи с иностранными шпионскими центрами, в подготовке интервенции, создании контрреволюционных организаций, а также обвинения во вредительстве.

В декабре 1929 г. были произведены первые аресты, положившие начало еще одному сфабрикованному ОГПУ «академическому делу». Среди обвиняемых были академики С. Ф. Платонов и Е. В. Тарле. По «академическому делу» первоначально были приговорены к расстрелу 28 человек. В последующем приговор был оставлен в силе только в отношении шестерых. Они не были главными фигурантами дела, но все были бывшими офицерами.

В октябре 1930 г. в Москве, Ленинграде и Киеве начались одновременные массовые аресты бывших русских офицеров, не служивших в РККА.

В декабре аресты коснулись уже первых крупных командиров Красной армии из числа военспецов. В одном из служебных документов написано: «По версии ОГПУ, возникшей в процессе допросов, каждый год, весной, военспецы, «недобитые» офицеры, «гнилая» интеллигенция и кулаки ждали интервенции. Надеялись якобы, что вот придут добрые освободители от большевистского рабства, ну а за военспецами дело не станет: радостно переведут под знамена мировых капиталистов части Красной армии.

Эти байки о весне и стали поводом для изобретения кодового названия «Весна» применительно к «контрреволюционному офицерскому заговору». Основная масса лиц, проходивших по делу «Весна», была осуждена в мае – июне 1931 года».

В результате массовых арестов бывшего офицерства в 1930–1931 гг. было репрессировано не менее 10 тысяч человек, часть из которых была расстреляна. Основной удар ОГПУ был нанесен по кадровому офицерству, оставшемуся в СССР

С 25 ноября по 7 декабря 1930 г. в Москве состоялся открытый процесс над руководителями Промпартии (Промышленной партии), которая характеризовалась как «…подпольная контрреволюционная вредительско-шпионская организация верхушечной части буржуазной технической интеллигенции, действовавшая в СССР с 1926 по 1930 г. по заданию французской разведки. Программа Промпартии сводилась к свержению советской власти и восстановлению в СССР капитализма руками иностранных интервентов и остатков белогвардейцев. Промпартия направила свою вредительскую работу на подготовку благоприятных условий для иностранной военной интервенции, на подготовку диверсионных организаций и создание контрреволюционных и шпионских ячеек». Во главе Промпартии стояли якобы «первоначально Пальчинский и Хренников, а после их ареста – Рамзин, Ларичев, Чарновский и др.».

Не вызывает никаких сомнений, что процесс был сфальсифицирован. Но в отличие от подобных процессов в последующие годы он опирался на реальные планы Генерального штаба Франции по организации интервенции против Советского Союза силами третьих стран с привлечением белогвардейцев и с опорой на внутренние антисоветские силы. И следователи принудили подсудимых озвучивать переданный в их распоряжение (по-видимому, ИНО ОГПУ) материал. Поэтому все и выглядело так правдоподобно в ходе процесса.

Выступая 11 марта 1931 г. на VI съезде советов Союза ССР, заместитель наркомвоенмора С. С. Каменев, в частности, подтвердил, что у Народного комиссариата по военным и морским делам не было никаких сомнений по поводу фактов, «вскрытых» в ходе процесса над руководителями Промпартии. «План интервенции, вскрытый процессом вредителей, несомненно, прорабатывался французским Генеральным штабом, – заявил, развивая тему завершившегося трагического фарса, С. С. Каменев, которого трудно представить в качестве человека, который сознательно подыгрывал обвинению на процессе. – Участие французского Генерального штаба видно по всей той работе, которая велась в этом направлении в соседних нам государствах: в Польше, Румынии, в Черном море и в Балтике».

С. С. Каменев остановился на реализации самого плана развязывания войны. «Тут два момента, которые чрезвычайно поражают, – говорил С. С. Каменев. – Первый момент, это начало интервенции, которая мыслится французским Генеральным штабом после какого-то эпизода на нашей бессарабской границе, чрезвычайно напоминает начало империалистической войны, когда гимназист Принцип в Сараево стрелял в герцога Фердинанда, царская Россия заступается за интересы Сербии, в защиту Австрии вступает Германия, – и разворачивается империалистическая война. Но нас спровоцировать не так легко. Мы придерживаемся политики мира. Мы не один раз показали, как мы относимся ко всем провокациям вызова нас на войну, и последние события на КВЖД особенно показали это.

Второй момент выполнения, это то, что решающая роль выпадает на польскую и румынскую армии… Рядом с польскими и румынскими вооруженными частями должны были выступить бывшие белогвардейцы. С надеждой на пополнение белогвардейской армии бойцами. Ну, конечно, рассчитывают на кулаков», – подчеркивал заместитель наркомвоенмора.

Бывшего полковника Генштаба Каменева, главкома в годы Гражданской войны, имя которого наряду с именем Тухачевского также использовалось в «играх» ОГПУ, не могла не поражать бесперспективность планов интервенции с опорой на армии Польши и Румынии и силы белогвардейцев.

И позиция на этот раз французского руководства не вызывала ни у кого удивления. И Англия, и Франция были заклятыми идеологическими врагами СССР, которых спустя десятилетие только гитлеровская агрессия против Советского Союза и вопрос собственного выживания временно, ненадолго – до разгрома Германии, примирили с Советским Союзом.

30 октября 1930 г. во французской печати была опубликована статья «Когти СССР» Раймонда Пуанкаре (в июле 1929 г. подал в отставку по состоянию здоровья с поста премьер-министра). Говоря о большевиках и называя их фанатики, Пуанкаре писал: «Фанатики – это неизлечимое зло, против которого нет иного средства, как преградить дорогу заразе». Здесь Пуанкаре цитировал французского журналиста Огюста Говена. И далее, уже без ссылок на кого бы то ни было, обрисовав мрачными красками внутреннее положение СССР, Пуанкаре отмечал: «Больно констатировать, что нации вместо того, чтобы объединиться против борьбы с опасностью, которая им угрожает, остаются распыленными перед наличием огромного заговора против их спокойствия». Что это, как не облеченный в туманную форму призыв к объединению капиталистического мира для интервенции в СССР?

В своей статье Пуанкаре давал материал для идеологического обоснования интервенции, формулировал лозунги для ее популяризации. После этого могли ли быть какие-либо сомнения в том, что в бытность Пуанкаре премьер-министром французский Генеральный штаб разрабатывал планы вооруженного вторжения в Советский Союз?

На протяжении нескольких лет подряд перед разведывательными аппаратами, находившимися в западноевропейских странах, руководством разведки ставились задачи направить «максимум усилий» на вскрытие «…разработки военных мероприятий против нас в складывавшейся обстановке». В феврале 1931 г. в парижскую резидентуру IV управления были направлены следующие указания:

«…Нашими ближайшими задачами по вашей стране, к освещению которых надо направить усилия и организационные мероприятия, в общих чертах будут следующие:

1. Подготовка войны против СССР:

а) организация военных, политических и экономических блоков, направленных против СССР;

б) деятельность Франции в сопредельных с СССР странах, особенно в Польше и Румынии;

<…>

д) использование морских, воздушных и сухопутных сил Франции в случае войны против СССР;

е) оценка боеспособности армий западных лимитрофов французами и сведения французов о моб[илизационном] развертывании армий лимитрофов…»

19 марта 1932 г. по линии ИНО ОГПУ за подписью Балицкого и Артузова на имя Сталина поступила справка № 4215 о подготовке Францией и другими державами войны против СССР: «В результате последней встречи с известным вам источником получены нижеследующие дополнительные сведения о подготовке французским Генштабом интервенции против СССР.

Начальник штаба польской армии Гонсяровский категорически утверждает, что план существует и все глубже разрабатывается… В дополнение к прежним сведениям Гонсяровский рассказал:

1) Генерал Дебней совместно с маршалом Летьеном ведут переговоры с английским Генштабом о вовлечении его в число участников плана…

2) Между польским и японским генштабами заключено соглашение. Согласно этому соглашению, Польша обязана быть готовой оттянуть на себя силы большевиков, когда японцы начнут продвигаться на территории СССР.

3) Штаб считает, что Советы будут испытывать особенно сильные экономические затруднения перед сбором урожая. Гонсяровский лично руководит разведкой против СССР

4) Пилсудский посвятил в военные планы узкий круг лиц. Каждому из них даны специальные задания: а) Перацкий (военный министр Польши. – Авт.) подготавливает соглашение с галичанами и окончательный разгром оппозиционных партий…»

Далее в справке отмечалось, что Пилсудский недоволен французами и румынами, которые слабо готовятся к войне с СССР.

Угроза для безопасности Советского Союза к тому времени начинала формироваться и на Дальнем Востоке, и, конечно, не со стороны Китая, а Японии. Фашистская Германия пока еще не заявила о своих геополитических притязаниях.

Литература

М. Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор» / / Военные архивы России. 1 выпуск. 1993.

Документы внешней политики СССР. 1 января – 31 декабря 1927 г. Т. Х. – М., 1965.

К Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 18. Издание 2-е. – М., 1961. Решения, тезисы и воззвания конгрессов Коммунистического Интернационала и пленумов ИККИ. – Л., 1932.

XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. – М., 1931.

Русская военная эмиграция 20-40-х годов. Документы и материалы. Т. 2. Несбывшиеся надежды.1923. – М., 2001. БСЭ. Т. 47. – М., 1940.

Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР Книга 2-я. – М., 1978.

Дамаскин И. А Сталин и разведка. – М., 2004.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. I. – М., 1973.

История дипломатии. Т. III. – М., 1965.

Очерки истории российской внешней разведки. Т. 2: 1917–1933 годы. – М., 1996.

Прянишников Борис. Незримая паутина. ОГПУ – НКВД против белой эмиграции. – М., 2004.

Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России. (Материалы к истории Белого движения). – М., 1997.

Тинченко Ярослав. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930–1931 годы. – М., 2000.

Известия. 1930. 13 ноября.

Известия. 1931. 11 марта.

Правда. 1927. 9, 10 июня.

Content

Михаил Алексеев
Советская военная разведка в Китае и хроника «китайской смуты» (1922–1929)

Пролог Китай – это больше, чем отдельное государство, это отдельная цивилизация

1. Китайская империя и экспансия иностранных государств

2. Учреждение Китайской Республики и всплеск борьбы за власть в стране (1911–1918)

3. Советская Россия и Китай после Первой мировой войны (1918–1922)

Глава 1 Советская военная разведка в Китае (1922 г. – март 1927 г.)

1.1. «Международная коммунистическая партия»

1.2. Усилия, предпринимавшиеся Советским Союзом по созданию в Китае дружественного государства (1922–1926)

1.3. Кризис в отношениях с Гоминьданом (март 1926 – март 1927 г.)

1.4. «Пока этот подводный риф не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперед…»

1.5. Первые шаги военной разведки в Китайской Республике

1.6. «Узнать тысячу способов легко, добиться одного результата трудно»

1.7. «Я на таком острове, откуда очень трудно видеть бушующий океан»

Глава 2 1927 год – переломный в организации и ведении военной разведки

2.1. От разрыва с Чан Кайши до Кантонского восстания (март – декабрь 1927 г.)

2.2. Денежная система Китая. «Цена испанского доллара доходила до 1,4 мексиканского»

2.3. Принятие решения о переводе разведки на «нелегальные рельсы»

2.4. Тем временем в Китае

2.5. Попытки сохранения и развития агентурной сети в Шанхае

Глава 3 Первые шаги по созданию нелегальной резидентуры в Шанхае (1928–1929)

3.1. Создание нанкинского правительства (1928)

3.2. Конфликт на КВЖД – 1929 г.

3.3. Наследство «Алексеева»

3.4. Первый нелегальный резидент в Шанхае

3.5. Макс Клаузен – верный соратник Рихарда Зорге

Примечания и комментарии

Библиография

Приложение

Формирование военных угроз Советскому Союзу в 30-е годы XX в.

Литература