РЕЧИ

ЛИБАНИЙ

РЕЧИ

ТОМ I

Предисловие

Выпуская в свет первый том своего перевода Либания, позволяю себе сделть несколько слов прежде всего по поводу выбора автора. Греческие софисты IV–го в. пользуются не особенно высокой репутацией и по содержанию, и по стилю своих произведений. Подвергается сильному сомнению их любовь в истине, их беспристрастие. Их преувеличенное мнение о своих литературных заслугах, притязательный, хвастливый, напыщенный топ, ненатуральность стиля – все это не располагает читателя к особой симпатии. В частности Либаний, рядом с Юлианом и Фемистием крупнейшая литературная величина своего времени и своей школы, большею частью аттестуется новою критикою неблагоприятно, и как человек, и как писатель. Впрочем нередко дело идет о мимолётно брошенных эпитетах и голословных отзывах со стороны лиц, имевших мало случая изучать автора самостоятельно и во всей широте его литературной производительности. В устах же людей, избиравших нашего автора предметом специального изучения, эти отзывы неизменно смягчаются. Рядом с действительно непривлекательными чертами нравственной физиономии и стиля писателя, эти исследователи открывают, в обширном литературном наследии, оставленном нам Либанием, очень много такого, что значительно изменяет нашу точку зрения на предмет. [1]

{1 Новейшая характеристика Либания в только что вышедшей второй половине II–ой части Gescbichtc Л. griecli. Litt. ChrisVa, в обработка W. SchmiCa (Munchen. 1913J. S. 800–811. Об Άνηοχικός Frieilankr, Johannes v. Gaza n. Paulus Silentlarins, Lpg. 1912, S. 95 fg.}

Настоящий том полагает начало изучению Либания, поставленному себе задачею переводчиком, и, если читатели не будут удовлетворены Введением, где не дано еще общей оценки Либания, как общественного деятеля и писателя, то размеры книги и желание познакомить читателей со своим опытом перевода Либания, встретить компетентные указания и советы для продолжения работы побудили переводчика ограничиться пока тем, что им сделано. Перевод Либания не так легок. Искусственность его стиля, запутанность фразы, фигуральность выражения, нередко намеренная, в манере софистики IV в., неопределенность его порою заставляла переводчика долго вдумываться в действительный смысл той или другой фразы и её отношение к окружающему рассуждению. К каким различным пониманиям может вести текст, который при том не всегда дошел до нас в удовлетворительном виде в рукописях, можно видеть из полемики Forster'а. с теперь покойным голландским ученым Herwerden'ом, в praefatio critica к III–му тому его Издания речей Либания. Таким образом перевод является во многих случаях и интерпретацией мест, затруднительных для понимания, могущей оказать пользу и тем, кто в состоянии читать Либания и в подлиннике. Для таких мест переводчик, разумеется, будет особенно ждать компетентной критики своей работы.

Думаю, однако, что не ошибусь, если скажу, что Либаний не принадлежит к греческим авторам, к которым обращаются особенно охотно и часто. Историку приходится выискивать у него потребный материал среди словообильных риторических излияний, который сами по себе не могут его интересовать. Историк литературы, если он не занят данным её периодом специально, с такими авторами, как Либаний, Фемистий, знакомится только вскользь, по некоторым отдельным произведениям.

Между тем вот суждение о нашем авторе одного из новых ученых, очевидно, более глубоко входивших в его изучение (Gaetano Negri, L'imperatore Giuliauo l'Apostata, 2 ed., Milano, 1902, pg. 7):

«Либаний теперь слишком забыт. Его многочисленные сочинения, его богатый сборник писем, сохраненных, случай редкий, в большей части, являются одним из самых живых предметов в античной литературе и дают говорящее. изображение общества восточной империи в IѴ–ом веке. Любопытно наблюдать, как упадок духа и литературы греческой оказался менее быстрым и менее глубоким, чем упадок духа и литературы латинской. В то время, как последняя совсем угасла, чтобы возродиться вновь лишь с церковными писателями, на Востоке самые живые очаги интеллектуального движения остались возженными и сохранилась литературная традиция, делавшая возможным появление писателей, подобных Юлиану и Либанию».

Правда, эта красноречивая тирада не препятствует итальянскому ученому тут же честить Либания, как «ум поверхностный», причислять его в «скудным мыслью» (чтобы не сказать больше: pg. 6 vuoti di pensiero), как мелькают подобные эпитеты у всякого, кто обмолвится о Либании [1], но он же не забывает сказать о «нередко искреннем, неподдельном вдохновении» Либания, о его «страницах, по истине прекрасных и прочувствованных».

{1 Alice Gardner, Julian, pg. 40, говорит о «немногий светлых замечаниях, оживляющих его скучные и напыщенные страницы-, pg. 63 он говорит о малой заботе его о беспристрастной истине и точности и «о глубоком уважении, какие он питает к риторике или словам, и о его еще более глубоком почтении к своему собственному гению», см. о последнем, о самомнении, и Α'Lard. Schultze, Konstautiuopel (324–450) [Alt–chlsllicne Studte и Landschaftenj. Lpg. 1913, S. 2вЗ, справедливо в значительной степени оправдывает это положением этих профессоров в обществе.}

Не надо забывать и о «литературной традиции», которой не упускает из виду и Negri. В самом деле, Либаний и другие его современники, столь основательно усвоившее Гомера, трагиков, комиков, Фукидида и других поэтов и прозаиков поры расцвета афинской республики, представляются нам передатчиками литературного влияния позднейшим поколениям. Совершенно определенные факты литературного стиля знаменуют воздействие этой поры на самые поздние отпрыски византийской литературы. Позволю себе здесь привести первый подвернувшийся пример: В письмах Иоанна Евгеника, одного из ревностных противников унии эпохи Флорентийского собора, опубликованных недавно афинским профессором Ламбросом, в его Παλαιολύγεια καί Πελοποννησιακά [ιν 'Αθήναις–Λενψις. 1912, Τ. Α'), находим неоднократно мотивы, близко напоминающие переписку Либания. Так, ер. 9, Νιχηφόρφ τω πριγκιπι (Νικηφόρος ό Χειλάς cf. Georg. Schol. ер. 9, Λάμπρος, Τ. Β, οελ. 226, Δάμπρος,'Ιοτορία τ. Έλλάδος' Т. VI, 1908, σελ. 895) о передаче Никифору дурного отзыва о нем Иоанна, в чем Иоанн оправдывается перед своим адресатом, напоминает письма Либания Фемистию 60. 1134, Андрониву 1270, о распространении путем сообщения писем посторонним лицам неприязненных отношений. Более заметно сходство с Либанием в ер. 4. Τω Πεπαγωμένφ, p. 158,10: «Окружив себя толпою (χορός, так обычно и у Либания) учеников, говорить здесь о себе Иоанн, во главе коих стоить отличный Ниволай, пригласив и некоторых из друзей своих, и дважды, и трижды я прочитывал письмо с утехой, восхищением и многократными похвалами. Мне не втерпеж было не сделать и их участниками моего удовольствия. А они и сами, беря его в руки и многократно поцеловав, горели желанием прочитать, так сразу захваченные впечатлением его». Эта сцена не напоминает ли вполне те, какие изображает нам Либаний при получении им писем того или другого сановника или ритора? [1]

{1 См. нашу статью «Письма – энкомии ритора Либания»,. 1.}

Выражения восторга перед красотою письма (рукоплескание, κρότος, прыжки, σκίρτημα и т.под.), ер. 10, pg. 168, 14, напоминают подобные у Либания. Многие выражения фигуральные и пословичные в письмах Иоанна могли быть заимствованы у Либания. Так, «весна», «зима», «затишье», «гавань» в ер. 4 (срв. У нас, стр. 479, стр. 461, стр. 480), «золотое письмо» в ер. 10, pg. 167 (срв. у Либания, ер. 102, у нас, стр. 483), пословичное выражение δεύτερος πλοίς, ер. 12, pg. 169, 12 (часто у Либания, у нас, стр. 489). Допустимо, разумеется, другое посредство в традиции стиля, но переписка Либания известна была в ту пору, как видно из письма Луки Нотары Геннадию Схоларию, Λάμπρος, Παλαιολ. και Πελοπ., Т. В' οελ 193; οϊος ηρδς τον μίγαν Βασιλειον και ό θνραθεν σοφιστις Λιβάνίος, СМ. ЭТО указание на подложную переписку у Laube, о. и. 1., pg. 2 η. 3, о Луке Нотаре.

Приложения, так же, как Введение, знакомят читатели с перепиской Либания. При этом я преследовал цель частью дать понятие о разнообразном содержании и значении писем, частью, в I приложении, подготовить материал для характеристики Юлиана Отступника, которая будет дана во Введении ко 2–му тому. Вот личность, близкие отношения к коей Либания значительно возвышают интерес и к нашему софисту. В нашей научной литературе Юлиан обрисован недавно по его сочинениям проф. Ф. И. Успенским, в первом томе его Истории Византии. Мы надеемся, что сообщаемый нами материал, Надгробная речь Юлиану и другие речи и письма Либания, существенно дополнит для русского читателя то, что дает перевод Аммиана Марцеллина проф. Ю. А. Кулаковского. а во 2–ом томе попытаемся дать характеристику императора–философа, привлекши, разумеется, и его собственные сочинения и письма.

С. Шестаков.

Жизнь или о собственной доле.

1. Людей, составивших себе несправедливое мнение о моей доле, и тех, которые говорят обо мне как о счастливейшем человеке, в виду этого шумного одобрения, вызываемого моими речами, и тех, которые называют меня несчастнейшим существом, в виду непрерывных болей и страданий, надо попытаться поправить в их суждениях, из коих каждое далеко от истины, рассказом о прежних обстоятельствах моей жизни и о том, каковы они еще и сейчас, дабы все знали, что боги смешали в моей доле добро и зло и я не являюсь ни самым счастливым, ни самым несчастливым, и да не поразит меня стрела Немезиды.

2. Итак, во первых, если и это содействует счастью, быть гражданином великого и именитого города, пусть посмотрит любой на величину Антиохии, на то, какова она, на какое пространство раскинулась, какие источники ее поят, какие зефиры ласкают. И не видав города, можно все знать о нем по молве. Есть ли какой закоулок материка, моря, куда бы не достигла слава города? В величайшем же городе самым видным оказался мой род, по образованно, богатству, хорегиям, состязаниям, речам, которые отвечают на гнев [1] правителей. 3. Некоторые думают, что мой прапрадед прибыл из Италии, введенные в заблуждение одним сочинением, составленным на языке этой страны. Но он, действительно, мог писать на этом языке, но не был чужеземцем. Его украшало не столько знание италийского языка, сколько дар предсказания, благодаря коему он знал заранее о том, что сыновьям его, красивым, высоким и владеющим даром слова, предстоит погибнуть от меча. Это обстоятельство истощило крупный капитал нашего дома, так что отец мой содержал, жалея их, сестер, бывших на выданье. Деду же по матери, который был важным человеком и ритором, после того как он с трудом избежал подобной же смерти, приключилась кончина от болезни, причем он поручил совет на защиту двум борцам, из которых один окончил жизнь на посту наместника, а другой, отвергнувши такой пост. Итак в жизни этих людей одно дело милостивой судьбы, другое — не такое.

{1 φοραϊς mss. F. πορφύ αις coni Мог ϋύραις β. Anim φ&οραϊς ant δργαις Wyttenb. διαφοραϊζ M.Schmidt Ftiilol. Χ 611 όρμαϊς Gasda.}

4. Взяв жену из такого дома, отец мой, имев трех детей, из коих я был средним, умер, раньше зрелого возраста; получил он в приданое небольшую часть из значительного состояния, и тотчас в распоряжение им вступает отец матери. Мать же, побоявшись недобросовестности опекунов, и, вследствие скромности, необходимости входить с ними в переговоры, сама желая нам быть всем, все прочее попечение сохранила вполне за собою ценою большего труда, а за ученье платила деньги наставникам и не умела сердиться на ленивого сына, считая делом любящей матери никогда ни в чем не огорчать свое чадо, так что большая часть года у меня уходила на прогулки по полям, скорее, чем на ученье. 5. После того как у меня прошло таким образом четыре года, я достиг пятнадцатая года и мною овладела горячая любовь к красноречию, и в такой степени, что утехи полей были забыты, проданы голуби, ручные птицы, страсть к коим способна заполонить юношу, состязания коней, сценические представления, все было в забросе, и чем я особенно поразил и молодежь, и стариков, я воздерживался от посещения тех единоборств, где падали и побеждали мужи, которых можно бы назвать учениками тех трехсот, что были при Фермопилах. Эту литургию отправлял дядя мой но матери и звал меня посмотреть, а я поглощен был книгами. Говорят, что тот софист прорек обо мне задолго то, что и совершилось. 6. Куда же отнесем сиротство? С радостью узрел бы отца достигшим старости, но уверен также в том, что сейчас был бы на другой стезе жизни, когда бы отец мой дожил до седин. Сравнивая же настоящее мое положение с теми профессиями, разумею, заботами по должности сенатора или процессами, или, клянусь Зевсом, даже и троном наместника, нетрудно и так определить, куда правильно должно отнести это сиротство. 7. Но что касается целомудрия моей матери, которая отказала в приеме несчетному числу претендентов, даже тот, кто, сильно падок к наслаждениям, мне кажется, не дерзнет не согласиться с тем, что я принадлежал к числу счастливых детей, если прекрасно жить без – всякой скрытности, а это дает не только личная жизнь каждого, но жизнь тех, кто дали жизнь, потому что многим, проявившим себя безупречными, заграждал уста позор их родителей.

8, Затем, опять-таки, посещение школы лица, изливавшего красоту словес, доля ученика счастливого, а то, что посещал я его не так много, как бы следовало, но, пока исполнял это только для прилики, посещал, а когда меня воодушевляла любовь к учению, уже не имел того, кто должен был мне сообщить его, так как тот поток уже погас, доля несчастного. Итак, тоскуя по том, кого уже не было, и пользуясь руководством тех, кто были, какими то призраками софистов, словно те люди, что питаются ячменным хлебом вместо хлеба высшего качества, так как нимало не успевал, но грозила опасность, следуя слепым руководителям, впасть в бездну невежества, я с ними расстался и, дав отдых душе от творчества, а языку от речей, руке же от письма, занимался только одним, заучивал наизусть произведения древних при содействии человека, одаренного чрезвычайною памятью и способного делать юношей сведущими в красотах тех писателей. И я настолько ревностно был привержен к тому, что, даже когда он отпускал юношей, не покидал его, но и на пути через площадь в руках у меня была книга. Учителю приходилось даже прибегать к настоятельному требованию, которым он в ту минуту явно тяготился, а позднее хвалил. 9. Так прошло пять лет, в течение коих вся душа моя обращена была к этим занятиям, и божество содействовало тому, не прерывая хода ученья никаким недугом, так как и тот, что постиг меня, недуг головы…., он произошел следующим образом [2], Во время чтения Ахарнян Аристофана, я стоял подле сидевшего учителя, а солнце было закрыто настолько густыми облаками, что кто то назвал тот день ночью. Когда же загремел оглушительный удар грома Зевса и он в тот же момент пустил молнию, глаза мои были поражены огнем, а голова оглушена громом. Я думал, что мне не приключилось никакого внутреннего повреждения, но что тревога тотчас прекратится. Но когда я вернулся домой и возлег, дабы завтракать, мне стало представляться, что я слышу тот гром и та молния мелькает по комнате, и страх вызвал испарину и, выскочив из за трапезы, я спасаюсь на ложе. Я думал, что нужно промолчать о том и сохранить то втайне, а не сообщать врачам, чтобы избежать огорчения быть отвлеченным от привычных занятий приемом лекарств и другими средствами врачебного искусства.. 11. Это дало возможность пустить корни тому повреждению, которое в начале, как говорят, без труда было бы устранено. Благодаря этому, бедствие стало моим неразлучным спутником, усиливаясь своим путем и явилось в свою очередь и сюда, претерпевая, правда, некоторые периоды. поворота к лучшему, но не переставая преследовать меня, так зак я тогда, когда оно, кажется, ослабевает, оно не прекращается вполне. Но, как я сказал, кроме этого случая, в остальном я в ту пору не хворал, да и этот случай не помешал мне наслаждаться любимым занятием.

{2 Что это случилось, когда Либанию было 20 лет от роду, видна из ер. 639. Анаколуф в тексте.}

11. Итак, когда в душе образовался запас произведений, людей, могуществом своего слова больше всех прочих вызывавших общее восхищение, и меня потянуло в действительной жизни..., а был у меня друг, каппадокиец, некто Ясион, поздно приступившей к риторике, но в своем трудолюбии обретавший удовольствие не менее кого-либо другого, — этот Ясион чуть не ежедневно рассказывал мне о том, что слыхал от людей старшего поколения об Афинах и тамошней деятельности, сообщая о каких то Каллиниках и Тлеполемах и мощи слова немалого числе других софистов и о речах, в каких они одерживали победы друг над другом или терпели поражения. Под влиянием этих рассказов душой моей овладевало горячее желание посетить этот город, 12. Об этом заявить, что мне надо отправиться в морское путешествие, я намеревался позднее, а между тем, так как молва о трудах моих распространялась по городу и о моей скромности согласной с возрастом, — о скромности я говорю смело, потому что еще живы свидетели, которые при вашем желании встанут и засвидетельствуют, — я вижу немало их, здесь сидящих, — скромность эта была неприступна, не вследствие охраны и страха перед педагогами, которых сиротское мое положение естественно делало слабыми, а вследствие предусмотрительности судьбы, благодаря коей я и сам был себе стражем, и других охранял и прекращал предосудительные забавы, какими увлекались многие из юношей, бросив занятия красноречием, — так как, говорю я, весь город был полон молвою об обоих моих добрых качествах, отцы, у которых, подрастали девицы, через посредство обоих дядей моих приступали ко мне, один другого опережая количеством приданого, «но мое сердце не склонялось отнюдь на это», я полагаю даже, по примеру Одиссея, я пренебрег бы ради дыма Афин и божественным браком.

13. Итак мать плакала и даже слышать не хотела об этом деле, а из дядей старший считал нужным помочь ей, а мне велел отказаться от невозможного, так как он не позволит того, как бы сильно, я не желал. А когда младший устроил Олимпии Зевсу, а я уступил принуждению, божество наказует город, а скорее всю страну смертью Панольбия, таково было имя старшего из дядей, а так как мать не могла уже в той же степени подействовать слезами на другого — Фасганий не был способен уступить жалости, если она была во вред, — он убеждает ее снести недолговременную печаль, обещающую большие плоды, а мне открывает ворота.

14. В том, что сказано, ясно, что счастливо, и что не таково. Уже выехав, я тогда только вое чувствовал, как тяжко покидать родных. Итак я удалялся в слезах и горе, часто обращаясь назад в тоскливом желании увидать стены города. До Тиан слезы, отсюда слезы с жаром. В борьбе между двумя желаниями чувство стыда в соединении с одним из них перевесило па сторону последнего, так что приходилось продолжать путь недужному. В недуге, возраставшем от путешествия, переправляюсь через Босфор, мало чем отличаясь от трупа, и с мулами приключилось то же, а тот, на кого я возлагал надежды, что он отправит меня к Афине на царской колеснице, тот потерял эту свою великую силу и, во всем прочем оказывая мне гостеприимство с полною готовностью, заявил, что этого одного сделать не в состоянии. 15. А я глядел на море, уже замкнутое для судов временем года, но встретившись с одним известным кормчим, и помянув о плате, без труда убеждаю и, взошедши на корабль, ехал с удовольствием, так как застал Посидона благоприятным, и проплыв мимо Перинфа, Ройтея и Сигея и взирая с палубы на претерпевший страшнейшее бедствие город Приама, миновал Эгейское море, воспользовавшись ветром не хуже Нестора, так что невозможность услуги мне моего гостеприимного хозяина оказалась мне к выгоде. 16. Прибыв в Герест, затем в какую то гавань афинян, где я заночевал, на следующий день я был в городе и в руках, тех, в чьих быть не желал бы, затем на следующий день опять в руках других, в каких быть тоже не желал. А того, в расчете на чье руководство я явился, того я даже увидать не мог, чуть не в кувшине запертый, как у них бывает с приезжими юношами. Разлученные, мы громко протестовали, софист, лишаемый меня, я его. А тем, кто мною владели, не было никакого дела до крика, но меня стерегли, словно Аристодема сирийца, до дачи мною клятвы. Уже после того как я поклялся, что удовлетворюсь настоящими требованиями, кто то отворяет мне дверь, и я слушал одного немедленно в качестве ученика, а двух других согласно порядку, существующему для декламаций. 17. Рукоплескания поднялись сильные, для введения в обман тех, что тогда явились в первый раз, я же замечал, что явился на совсем неважное исполнение, так как власть над юношами захвачена людьми, недалеко от них ушедшими. А меня признали виновным перед Афинами и обязанным ответом за то, что не восхищаюсь руководителями. С трудом успокаиваю я гнев их, заявив, что восхищаюсь молча, но что болезненное мое состояние мешает мне кричать; а когда мои речи начала делаться достоянием публики в списках и другим путем, было признано, что с моей стороны естественно было не восхищаться.

18. И в этом, что сказано, подобает проследить деятельность богини. Итак, недуги и то обстоятельство, что, подобно путешественнику по торговым делам, я познакомился с гаванями, обманувшими мои ожидания, пользовавшимися громкою славою, но не таковыми оказывавшимися по опыту, это доля человека несчастливого, а то, что я воспользовался зимою не более трудною для плавания по морю, чем лето, и что произошло не так, как я добивался, а как было под давлением обстоятельств, это дары судьбы. Мне кажется, благоприятное плавание вы признаете и соглашаетесь, что сказано об этом подобающим образом, но что, с другой стороны, вы находите сказанное о двух софистах странным, если я утверждаю, будто то, к чему меня принуждали, было моей удачей. Нужно мне, разумеется, разрешить эту загадку, и к этому я приступаю.

19. С детства слыша, господа, о битвах групп учащихся среди Афин, причем в дело пускаются и дубины, и оружие, и камни, с поранениями, обвинениями и оправданиями по поводу них и наказаниями, в случае улик, в результате, о том, как юноши на все пускаются, дабы поднять дела у своих руководителей, я считал их доблестными в этом риске и правыми не менее, чем те, кто берутся за оружие в защиту отечества, и молил богов, чтобы и мне пришлось отличиться подобным образом и спешить в Пирей, Суний и прочие гавани для захвата юношей, сошедших с грузового судна, спешить в Коринф, чтоб подвергнуться там суду из–за захвата людей [3], и сменяя пиры пирами, после быстрой растраты состояния, рассчитывать на заем. 20. И вот богиня, зная, что я впаду в эту благовидную гибель, какой название весьма благозвучно, предстатель хора (состава школы) [4], ради того софиста, ради коего я считал нужным вынести это, мудрейшим образом, так она обыкновенно делает, отдалила меня от него, и, ведя за собою, делает учеником другого, у которого мне предстояло познакомиться только с трудами над речами. Α дело это сложилось еще таким образом. Сам я, как человек, обиженный вынужденностью клятв, не желал исполнять ни одной из тех общественных служб, о которых я сейчас сказал, да и никто другой не поручал мне, вследствие того, что я был задержан против воли, а вместе и существовало опасение, как бы, негодуя на это бремя, я не замыслил что либо иное, оправдавшись в клятве принуждением, какому меня подвергли. 21. Итак я не выполнял ни выходов, ни походов, ни тех состязаний, для которых является Арес, да и в великой битве, когда все вступили в рукопашную и те, кого возраст освобождал, я один, сидя где то в стороне, слышал, какое увечье получал каждый, а сам не был тронут теми ударами, какие гнев заставляет наносить друг другу, не дав никогда и не получив, даже не собираясь к тому или другому [5]. Впрочем как то принявшей ванну критянин, встретившись со мною, направлявшимся в баню, а шел я посредине двух своих спутников, ударил того и другого, не в отпор их нападения, а просто по своей наглости, а на меня даже не взглянул, но все же я считал себя оскорбленным тем, что подобная дерзость произошла на моих глазах. 22. Так все всех просили соблюдать благоразумие в присутствие меня, который в Афинах никогда даже до мяча не дотронулся и так сторонился от гульбы и товарищества тех, кто по ночам предпринимали походы на дома бедняков. Ведь и головы Скиллы или, если угодно, соседок страннейших, чем Сирены, благозвучных гетер, которые многих разорили, я заставил петь без успеха.

{3 Орат, к этому месту о суде ниже, 5 23.}

{4 Walden, The universities of ancient Greece, p. 270. 274. 296.}

{5 См. истолкование последних слов в схолии V.}

23. Но, с чего я начал, благодаря Судьбе, я избавился от тех многих бедствий, так что видал Коринф не в качестве обвиняемого или обвинителя, но то спеша на лаконский праздник, бичевание, то на пути в Аргос, чтобы быть посвященным в их мистерии. И об этом довольно. В самых речах, если бы я стал подражателем того, к кому отправлялся, — вед пристрастие к нему вызвало бы и этот результату — я бы последовал по стопам тех, которых вы сами знаете и о которых мне лучше молчать. Итак каков бы я был, если б вместо тех, кого я теперь вам напоминаю своими речами, я напоминал того скромного и скудного ритора?

24, Таким образом это богиня направила хорошо и надлежащим образом. К этому присоединилось, что, следуя тем руководителям, каким подобало, я нимало не нуждался во врачах для тела, так что сколько дней, столько и трудов, кроме тех, которые посвящены были празднествам, немногих, полагаю. А как считалось делом первой важности быть признанным достойным кафедры в Афинах, судьба, и об этом озаботившись, дала мне то следующим образом. 25. Был некий правитель родом из Италии, преисполненный гордости и полагавшей, что тамошняя молодежь не должна допускать никаких проступков. Во время безумств юношей он смещает их пастырей, как плохих пастырей, и отыскивает, вместо них тех, кто будет руководить молодежью, трех вместо такого же числа прежних. Правителю давали одобрительный отзыв о некоем египтянине и об одном моем соотечественнике, которые оба присутствуют. Одинаковой с ними удачей для трудов воспользовался и я, быв 25 лет; египтянину было на десять лет больше, другой»" был старше его; все же пришлось явиться на зов. Гнев начальника время успокоило и софисты остались на своих постах, но я был почтен должностью, на которую был выбран. Последующий период полон подозрительности, ни им, ни мне сон не шел, но бодрствовать одних заставляли их козни, меня опасение того, что придется претерпеть какую то неприятность. Но и тут судьба не оставила меня в жертву дерзости молодежи, но сдерживала их, не смотря на всю их горячность и возбудимость.

26. Упомянем и о другом немаловажном доказательстве того, как я был предметом попечения Судьбе. Моему отцовскому состоянию предстояло пойти в продажу, и это богиня, как таковая, знала заранее, а я имел намерение по прошествии еще четырех лет сверх прожитых удалиться из Афин, так как душа моя требовала усовершенствования. Ведь если в глазах прочих я представлялся как нельзя более удовлетворяющим всем требованиям, не так казалось мне самому. Но меня смущало опасение, как бы окружавшие меня каждый раз софисты не вздумали низвергнуть меня бессчетными испытаниями. Надо, следовательно, думалось мне, исследуя, изучать, 27. Когда дошло до меня в Афины известие о продаже, я все равно оставался бы там, не пользуясь ни мало приобретенным, что постигло многих из юношей, которые не смогли занять тамошних кафедр и дожили до старости, рта не раскрыв. Но судьба устрояет следующее: Был я в тесной дружбе с юношей из Гераклеи Криспином, который прожил там одинаковое со мною время и которому способность говорить природа подарила без больших трудов. Будучи моим сверстником, он смотрел на меня как на своего отца и, повинуясь моим распоряжениям в большом и малом, не срамил добродетелей отца, так как скромность руководила всеми его словами. Призывал его домой дядя, божественный по истине человек и больше имевший общения с богами, чем с людьми на земле. Хотя закон того не дозволял и карою на то дерзающему была смерть, но все же, свершая жизненный путь в сообществ Ь с ними самими, он смеялся над негодным законом и нечестивым законодателем. Когда, таким образом, последовал вызов и оставаться больше было нельзя, «сердце у него», по Гомеру, «сильно Жилось в груди», и сильнее, чем, если бы он шел в битву с врагом. Намереваясь среди граждан, знающих в том толк и занимающихся искусством речи, показать плоды трудов своих в Афинах, юноша, осторожный и не вкусивший подобных состязаний, естественно боялся. 28. Нуждаясь в помощнике и друге, который должен быть под рукою и ободрять его, он не нуждался в поисках такового, когда я был тут, и когда он сказал о своем беспокойстве и о том, в чем он нуждается, я, в виду, полагаю, дальности дороги, колебался. Все же дружба побеждала колебание и вместе с тем я думал, что, если в чем либо окажется пробел в моем курсе, я оправдаюсь тем, что снова вернусь к ним. 29. Эти соображения заставили меня взойти в повозку, и по благосклонности Гермеса и Муз, начав проявлять свое искусство, с Платей, мы проезжали всякий город, вызывая похвалы и величания и наименование благодетелей из Афин и даже тот македонец, что обычно нападал на путников в Македонии, не потревожил нас. Он напал, но удалился, подвергшись тому, что обычно причинял другим. 30. Нисколько не хуже того дело шло в Константинополе, куда отовсюду переселялись многие люди, отличавшиеся образованностью, которые хвалили меня и вызывали мое одобрение. Переправившись через то горло Понта, где, говорят, когда то в древние времена переправилась Ио в образе коровы, и проехав через Халкидон. Астакию и третий город, что стал малым из когда то большего, но обладает одним, что выше всякой величины, старцем, по сладости языка равняющимся Нестору и за то называемым этим самым именем скорее, чем, тем, какое дали ему отец и мать, встретив здесь гостеприимный прием, — то был свояк Криспина, — я являюсь в город Геракла, который основал этот герой после победы над псом подземных богов, и видел место подъема его оттуда. 31. По окончании Криспином всего того, из за чего он взял меня с собой в путь, я снова возвращался в Константинополь и, спустившись в большую гавань, обходя ее, осведомлялся, кто плывет в Афины. И вот, схватив меня за плащ, некто из учителей, — вы знаете его, разумею лакедемонца Никокла, — заставив меня повернуться к себе, сказал: «Не в этот путь надо тебе плыть, а в другой». «Какой же», спросил я, «другой, а не этот, может предпринять тот, кто стремится в Афины?» «У нас оставаясь; любезный друг, следует тебе руководить детьми многих здешних богатых людей. Оставь же заботу о корабле, слушайся меня и не обижай ни себя, ни нас, не беги от многих, великих благ, которые идут тебе в руки, и не плыви с тем, чтобы подчиняться другим, когда тебе возможно начальствовать. Эту царскую власть я завтра передам тебе, сорок юношей, из первых в здешнем городе. А раз будет заложен фундамент, то увидишь приток великого благополучия». Он рассказывал при этом, что сделал город для софиста Бемархия. Он просил меня, желая при моем посредстве побороть одного дрянного человека, из Кизика родом, негодного и неблагодарного, через него водворившегося в городе, но, по пословице, отплатившего, словно баран за прокорм [6]. 32. А я сказал, что поступлю так и не ослушаюсь, а сам тайком уехал. Когда же Эгейское море взволновалось и матросы заявляли, что совсем незнакомы с морем, я, став подле кормчего, потерявшегося в виду бедствия, обращаюсь с мольбою к Нерею и девам Нерея. Была ночь, когда грозила эта опасность. Солнце всходит, бросая на море лучи сквозь тучи, признав еще более жестоких ветров. Все мы рвали на себе волосы, но, видно, молитвы подействовали и все, что нас удручало, быстро прекратилось, так как морские боги успокаивали море. 33. А я уезжал, обещав остаться, не потому, чтобы я был лжецом и обманщиком и не тешась плутовством, но подкрепляя ту клятву, под какою предпринял выезд свой из Афин, которая обязывала к возвращению. Итак нарушение клятвы не представлялось мне удобным вступлением в мою профессию. Вот почему я уезжал. Явившись и не преступив клятвы, я в начале зимы поехал [7] на двухколесной повозке, претерпевая неприятности этого времени года, снова завершить слово делом. 34. Этому начальствованию над юношами в стольких провинциях и отделке немалого числа сочиненных речей и вообще тому званию, каким теперь я пользуюсь, должно признать единственною причиною снисхождение, оказанное мною другу сопутничеством ему при его отъезде, которое меня освободило от страха перед чужими местами. Если бы, с другой стороны, божество не вывело меня тогда, восторжествовала бы уверенность в необходимости всегда оставаться там. 35. Ведь и другого какого-либо человека по каменистому пути бог, бывало, доводил до счастливого конца, так и меня тогда. Когда я вступил на площадь, я вижу одного каппадокийца, который, посланный императором, явился занять кафедру, — совет ходатайствовал как раз в то время об этом лице, попросив о нем, признанном отличнейшим ритором, полагаю, на основании одного какого–либо состязания. Он стоял важный с важностью и я, узнав от какого то старика, кто он, откуда, как и для чего явился, с душою, уязвленною полученным сообщением, явился к тому, кто меня водворил в городе, и когда напомнил ему о его словах, он сказал: «Ты ребенок, совсем ребенок, если не знаешь, как много значит время, и при том, побывав в Дельфах. А о тех обещаниях, которым ты изменил своим отъездом, и тебе самому напрасно помнить и другому о них напоминать». Испытав этот второй удар, я удалился, обманувшись вместе в расчете своем на Афины, и в надежде. 36. А был там некто Дионисий, сицилиец родом, столь важный и влиятельный и по своим победам в процессах, я доброй славе в должностях, и гостеприимству, и по тому, с какой легкостью он мог уничтожить обидчика, что правителю были полезны сношения с Дионисием. Зная, из какой я семьи, в бытность свою наместником [8] Сирии и раньше завязав со мною переговоры вместе с этим Никоклом, он в то время лежал больной, что особенно вредило моему деду. А после того как почувствовал облечение, выслушав весь рассказ и какой невзгоде я подвергался, — ведь одному не одолеть двух, будь хоть Гераклом, по пословице [9], — он заявил, что это будет его делом, а мне не нужно отчаиваться, и прибавил изречение Платона, что отчаивающимся никогда не поставить трофея [10].

{6 См. Salzmann, Spricnworter u. sprichwortl. Kedensarton bei Libanios, S 70.}

{7 T. e , назад, в Константинополь, и потому в конце этой фразы: «снова завершить слово (т е., здесь, обещание Никоклу) делом».}

{8 επιΤροπενω. Επίτροπος, как определенный термин, procurator – Но у Либания здесь глагол, выбранный произвольно, в более неопределенном значении.

Cod. Theod. VIII 18, 4 — адресован Дионисию, в Гелиополь. По Gothofredus'y, II pg. 691, раньше комит в Финикии сирийской, см. lex IY de famosis libellis. О нем Sievers, S. 51, Anm. 5.}

{9 } SaUmann, S. 9.

{10 Plat,Criti. 108 c ά&υμίνντες άνδρες ου πω τρόπαιον εβΤησαν.}

37. Я приступаю к состязаниям и следовало бы кому либо другому повествовать об этом, так как человек о человеке мог бы рассказать откровенно, сколько было произнесено каждым речей, каковы они были по внешности, о победителях и побежденных, кто привлек на свою сторону город, и о том, как венок от того не был хуже, что не было содержания от императора. Им обильное кормление от императора, а меня кормили отцы учеников, убеждая к тому одни других, и в немного дней состав учеников возрос свыше 80-ти человек, благодаря приливу приезжих и переходу местных учеников, и те, которые страстно увлекались конскими состязаниями и сценическими зрелищами, перешли на занятия красноречием, а владыка написал указ, возвещающий, что я остаюсь там. Дело в том, что было опасение, как бы, при представившейся возможности отъезда, я не вспомнил о своей родине. 38. Оба софиста, разумеется, горевали, один совсем не расцветши, другой отцветши [11], один даже не достиг значения, другой лишился его. Итак они горевали и бранили меня все время, как назойливого, своекорыстного, ненасытного человека, который нигде остановиться не может, пускаясь в такие бесстыдные поношения. Но ведь те юноши, которые им изменяли, не были жертвою физического насилия, а было другое, что их к тому склоняло. Следовательно, подобно тому, как никто не обвинил бы в насилии красивых людей, если многие их любят, так и красота слова, действуя притягательно подобно магниту, не может служить к обвинению отца этой красоты в лукавстве.

{11 Любимейшее образное выражение Либания: «цвести», «отцветать». об успехе, прогрессе, об упадке.}

39. Пока они сетуют на то, что так сложились обстоятельства, является на седьмой месяц союзник им Бемархий, человек вполне овладевший Констанцием и теми из его придворных, что не были посвящены в тайны искусства, шумом и трескотней беззаконных слов стяжавший славу человека сильного в красноречии. Он находил опору в друзьях, что завелись у него с того времени. Ведь игральные кости и попойки, доводящие до опьянения, сильно содействуют завязке крепкой дружбы. Он переправился через пролив, «высоко держа голову, и величаясь» рукоплесканиями и теми деньгами, какие нажил, исполняя до Нила одну речь и восхваляя того, кто занял позицию

враждебную богам, сам принося жертвы богам, сообщая и повествуя, какой ему храм воздвигает Констанций. Он переправился, улыбаясь, в уверенности, что никто не устоит перед ним, но что получит победу без боя и потопит и меня самого, и всех моих сторонников. 40. Прежде всего, конечно, его огорчало и задевало за живое, что не произошло никакого обратного перехода к нему юношей. Затем, когда я предложил пред собранием речь, присутствуя и слушая ее, он пришел не в особенно приятное расположение духа, и так как друзья увещевали его загреметь и затмить речь речью, написав на ту же тему, что и я, и уверяли, что во всяком случае он с первого натиска меня повергнет, раз только он не потерял былую силу, окрыленный такими словами, спустя месяц он явился с речью, которая ту, с какой он вступил в состязание, если она и прежде вызывала одобрение, сделала еще пущим предметом восхищения. 41. Побежденный в этом, чего не опасался, будь о том даже пророчество божества, он выступил, с намерением в новом бою загладить поражение, с тою речью, какая доставила ему крупную денежную сумму, и вот, пока он ведет речь, о каких то колоннах, решетках, взаимно пересекающихся улицах, ведущих не знаю куда, сидевшие, не будучи в состоянии каждый в отдельности понять его, глядя друг на друга, спрашивали знаками тех, кто находился вдали, не испытывают ли и они того же впечатления, и я, вынесши впечатление одинаковое с прочими, пытался в речи, в угоду собранию, сообщить тому, что вызывало смутное представление, видимую ясность. 42. Уязвив себя этою второю речью, он препятствует появлению моей новой речи, убедив правителя в угоду ему не давать мне очереди. А тот был таков, что готов был всякому повиноваться. Когда же город тем сильнее принял мою сторону, чем более видел, как меня лишают моего права, тот благородный человек, вслед за Никостратом презиравший Исократа [12] увидал, что речами уже не одолеть ему речей скорее, чем быстротою ног быстроту моих, но что один способ избавления состоятелен, это, если меня больше не будет. 43. Если бы именно он в силах был убрать меня с дороги зельем, он прибег бы к такому напитку, но не имея к тому возможности, он ходил по городу, разглагольствуя о том, что побежден колдунами. Он говорил, что я нахожусь в сношениях с человеком, распоряжающимся звездами, через посредство коих он одним из людей доставляет благополучие, другим наносит вред, как те, что обладают властью династов, посредством телохранителей. Обличить то есть возможность на ребрах [13] переписчика, критянина, добропорядочного человека, не мало потрудившегося десницей в Афинах и всюду. 44. Пришедши же к убеждению, что один своим лаем ничего не достигнет и что ему нужна компания, без труда находит людей готовых содействовать, кроме софистов, поклонников поэтов. Помощников ему давали огорчение, страх и зависть. Софистами руководило все это, прочими зависть. Они пользуются, как удобным временем, безумием черни, спасаясь от коей правитель, раненый, находит убежище в укреплении Перинфа. Схватив жертв клеветы, заговорщики, заключив их в тюрьму, держали там, воображая, что мятежу и конца не будет. 45. Но когда безумцы опомнились, а правитель вернулся и заключение оказалось беззаконным, и он заявил, что намерен завтра придти на помощь мне и законам, отчего те охвачены были трепетом и винили друг друга, о что ты замыслило, божество! [14] В полночь ты лишило власти Александра и с наступлением дня предало город в руки Лимения, которого заговорщиком бы я не назвал, а и без клятвы желавшим того же самого. Он хотел, чтобы его считали за бога, и я его не считал даже серьезным человеком, так как рвение его достигало одной цели, быть посмешищем. 46. Он раньше вступления во власть, сидя на площади, испросил у Судьбы власти на столько лишь времени, чтобы в течение его можно было ему казнить меня смертью. Итак, когда он получил в свои руки суд, я, знавший это, ждал, питая уверенность в том, что есть же правда, к чему было основание в виду отсутствия обвинителя. Из заговорщиков одни, восхваляя его, предсказывали заключенным освобождение, так как, по их словам, он не позволил бы себе преступить соответствующий закон, а он, оказывая предпочтете перед законом льстецам, не видя истца, не вызвав ответчика, начало следствию положил пыткою, где я в первый раз услыхал, что палачи оказались бессильны. 47. Скрежеща зубами и встретив отпор в надежде на вторую жертву вследствие её сана, он грозил огнем изувеченному, заявляя, что не отстанет, пока не добьется желанных слов. Вместе с тем меня через ассессора увещевал не оказывать бесполезного сопротивления, но, если хочу остаться жив, уйти. Я решил, что будет крайним безумием погибнуть без пользы, и при том после победы, одержанной в пытке. 48. Меня манила и возможность обменять худший город на лучший, бременимый роскошью на воспитателя речей. А он и этот город заградил для меня указом, но не навсегда. Я явился туда через город Диониса. Дело в том, что жителей Ηикеи, как только узнали о моем выезде, через послов стали меня приглашать к себе, в своих приговорах осыпая меня всевозможными похвалами. Преклонившись перед Дионисом, я последовал приглашению, и, находясь снова среди юношей и занятий речами, новым приговором был призван в город Деметры, при чем правитель Вифинии снизошел на просьбу. 49. Они просили не по недостатку в софистах. У них был некий гражданин, пользовавшейся славою, и в речах он отличался опытностью, но поддавался гневу и как то дерзнул назвать сенат рабами своих предков. А когда те стали совещаться о наказании его и о том, чем наказать дерзкого, кто то сказал: «Бедствием бессмертным [15], так как прочие не будут продолжительны». Когда его спросили, что же разумеет он под этим, он сказал, что это я и те тяжкие труды, какие я причиняю своим соперниками. Итак я боялся, чтобы, встретив меня, он не оскорбил меня, и, оберегшись, этого речью своею обратил его в молчаливое бегство, так как и раньше он не был боек, а от гнева стал еще более медлительным. Ему, конечно, лучше было, раз явился я, молчать, чем говорить, не потому чтобы его творчество лишено было достоинств, — надо чтить правду, — но, забрав себе в голову какие–то страхи, будто против него действуют чарами, он воображением своим потемнил память и ушел со всевозможными грозными жестами и словами, так что многие из расходившейся толпы прятались друг за друга, дабы, все еще кипятясь, он не напал на кого–нибудь и не растерзал его.

{12 Sazmann, S. 'λ}

{13 Тут имеется в виду пытка, какую предлагал Бемархий и какая потом, см § 46, действительно применяется. Срв. Еще § 62.}

{14 См. orat LIX F (Laudatio Constantii et Constantis) § 94, vol. IV pg.255, δ: «в то время, как император выдерживал такую войну, внутри государства неожиданно возникает мятеж и сильное брожение овладевает величайшим из его городов, вторым после самого крупного…, § 95 «император, став посреди войны и мятежа и объятый массою дел, не смутился духом пред треволнением, но сладил с тем и с другим, так, как будто располагав полным досугом от одного из бедствий», и о подавлении восстания § 97: так прежде чем явился, уже потушил безумие мятежников, как переплыл пролив, будто прикрытый божественным облаком, как разделался с виновными, как разобрал дело неповинных, как никого не погубил, а злодеев проучил, сам предоставив сенату свободу речей, больше всего имел успех своими речами» и проч.

Sievers, подробно излагающий, по нашей речи, обстоятельства мятежа, относит его к 342 году, сближая с тем. о коем говорит Аммиан Марцеллин XIY 10, 2, S 52, Aum. 7.}

{15 άΰάναχος, срв. и о мятеже § 44: «они воображали, что мятеж будет нескончаем» [άϋάνατος).}

51. Это время, их было пять лет из всего прожитого мною, т. е., почти шестидесяти лет, я бы не ошибся, если б даже назвал весною или расцветом. Я могу столько же похвалить новые пять лет и дальнейшие пять, но эти, проведенный под покровом Деметры, выдаются среди них, выдаются по всему, по телесному здравию, душевному довольству, многочисленности декламаций, восторгами, какие вызывала каждая из них, по непрерывным цепям юношей, по приросту числа юношей, ночным трудам, труженичеству в течение дня, почестям, расположению, любви ко мне. 52. Если кого либо из них спросить тогда, что служить величайшим украшением города, можно было слышать, что это мои занятия в нем. В свою очередь город, который достиг такой величины и красоты и прочих благ, какие дает земля и море, говоря о предметах своей гордости, ничего бы не назвал вперед меня, так как и в противовес благоденствию соседнего города он ссылался на то, что тот изобилует театральными удовольствиями, а он успехами преподавания и что тот не мог сохранить то добро, которое у него было, а он приобрел то, которого у него не было. 53. А я напоминал человека, возлегшего подле источника прозрачной воды и под деревьями, с которых свешиваются всякие дары природы, увенчанного венком и все время угощаемого, подобно тому египтянину, который задумал, чтобы его короткий век стал долголетним. Но удовольствие мне доставляли не еда и питье, а хороший и подобающий успех красноречия и то, что Афины протестовали против Вифинии, как земледельцы против земледельцев, когда ставится плотина, препятствующая старому каналу течь по прежнему руслу [16]. Так и прежний прилив юношей, как он был с тех пор, что существует торг искусством слова, эта область остановила у себя и убедила не ходить далеко за плохим, когда можно получить лучшее близко. 54. К тому же тот гераклейский гражданин доставил мне на повозке груду книг, делая меня богатым в том, чего я желал. Ведь если бы он давал мне землю и грузовые суда и дома, сдаваемые под квартиры, я полагаю, я бы похвалил его и велел оставить все при себе Подобным образом поступил я с тем, кто приглашал меня на обед и вместе как жениха единственной дочери, которую он растил при большом состоянии, похвалив его намерение и посоветовав искать жениха, так как мне самому искусство мое заменяет жену. 55. К нему город Никомеда пылал таким безумным увлечением, что мне и в теплых ваннах приходилось продолжать свою преподавательскую деятельность и обывателям это не представлялось чем либо выходящим из правил. Так весь город был в моем распоряжении, подобно школе. Усваивая вступления, они, забросив прочие песни, всюду все время декламировали их. 56. Α ведь самым сильным источником довольства служить приобретение прямых друзей и из всего, что считается за благо, нет ничего, что бы не уступало этому, по словам Эврипида, который знал, что эти искренние друзья не только готовы отказаться от своего состояния в пользу близких им людей, но и умереть, из каковых был и сын Фетиды, который ценою жизни купил месть за Патрокла. Я приобрел дружбу нисколько не менее готовую на все, чем эта. 57. Если бы я сказал, что из них выдавалась дружба Аристенета, полагаю, никто бы из тех, кого я ставлю на втором месте, не прогневался бы на меня. Его по справедливости могла бы винить и мать моя, и всякий другой, кому отсутствие мое причиняло печаль. Действительно, он и достоинства его нрава явились лекарством слаще тех сладких привязанностей.

{16 Ή. orat. do pi § 19.}

58. А между тем, кто более меня привязан был к своей матери? Пусть докажет это сильными доводами. Она продала землю, принадлежавшую мне как наследство отца. Покупатель, отправляясь в Италию, из боязни, что позже, призвав покровительство законов, еще при жизни матери или по смерти её, восстану против продажи, просил или сейчас же уничтожить ее, или подтвердить. Итак я спросил, не был ли и я сам в числе проданных предметов, заявляя, что и в этом случае восставать не стану. А он протянул мне документ, чтобы к нему присоединена была подпись и этой руки, и последняя писала, а тот не верил своим глазам. 59. Хотя я считал с своей стороны возмутительным, если бы столь любимую не стал бы кормить на старости, живя с нею, но всякий раз, когда внимал звукам речи друга, это привязывало меня к месту, так что, даже когда возвращался сюда, я поступал так только по настоянию его, так как он грозил, что, если я для него пренебрегу этим долгом, он будет меня считать низким человеком.

60. Итак невзгоды судьба заглаживала большим числом благ более значительных и печали было немного, благодаря количеству удовольствий, а скорее не было ничего столь значительная, что могло бы огорчить, подобно тому как и борцам на состязании получаемые удары, не тяжки в виду значительности свергаемого подвига. Тем яснее проявится их превосходство, когда побежденные ими показывают свою силу.

61. Несовершеннолетний малый, соблазненный обещавшими тех, которые убивают кого уговорят, похитив тысячу пятьсот статиров, убежал, конечно, чтобы погибнуть, когда я намеревался получить от правителя слово. Но я декламировал с обычными жестами, при чем слушатели были в волнении по случаю воровства, так что мне удивлялись в двояком отношении, с одной стороны, как опытному оратору, с другой, что я стойко переношу такую потерю. Присоединился еще лишний повод к восхищенно, когда я отверг серебро, собранное в количестве, превысившем утерянное золото, по городам, которые пытались возместить мой убыток из своих средств.

62. Это оставим, так как потеря тут в деньгах, которыми должен пренебречь человек свободного воспитания. Но у софиста захворала рассудком жена, а он, не желая признать в этом результат плохого состояния организма, возвел обвинение на меня, и, следуя дурному примеру, и он тоже повлек к допросу переписчика, и когда жена умерла, со слезами явившись с могилы в суд, и тут не выступает обвинителем согласно законам, но нашел средство к тому, чтобы засадить этого человека в тюрьму. 63. После этого дело приняло обратное направление, потому что он избегал следствия, а я принуждал. Судья смеялся, стал ли бы я зря тратиться на подготовку смерти жены, миновав софиста, как если бы атлет, будучи в состоянии убить противника, отказался бы вступить с ним в рукопашную и сохранил ему жизнь, а мать его при посредстве демонов похитил бы [17]. Так, он старался ускользнуть, а судья, так как я не отпускал его, при помощи слуг привлек его и принуждал или наказать, или подвергнуться наказанию, так как, закон, по его словам, не дозволяет причинять поношение безосновательными обвинениями. Тогда он, пав на колени, стал молить, чтобы уйти ему без потери чести и обвинение это считать более результатом его скорби, чем сознательным поступком. 64. Судья сжалился над софистом и я не имел ничего против сострадания к нему. Мне бы только увидать врага прибегающим к извинению и никакого дальнейшего наказания не потребуется; даже если он хочет стать мне другом, я его не обижу отказом. А кто, видя, что преступник совестится своего поступка, по желал еще гибели его, тот зверский человек и не замечает, что, как человек, он может когда либо равным образом впасть в нужду просить такого же помилования. Но не так относились к нему вифинцы, но один, встречаясь с ним, сворачивал с пути, другой заботливо избегал встречи, и то, что обидчик не потерпел подобающего наказания, заставляло иного и бросать чем-нибудь в приговоренного, хотя он пользовался раньше большим расположением. 65. Теснимый со всех сторон и в виду того, что красноречие уже не помогало ему, в особенности вследствие тени, легшей на его нравственный облик, он обращается к подкупу юношей, не щадя больших доходов, поступивших ему с земли. Но они то, что дают, принимают, а себя ему не предоставляют, но тайна выведена была на свет, по городу пошли насмешки над тем, к какой уловке он прибег, на что надеялся и что потерпел. 66. А так как ему содействовал один только из вифинцев, во всем, что бы он не предпринял, отличавшийся неукротимым рвением, этот, заявив, что в толках, обличении и смехе насчет этих подарков не обойдено молчанием и имя его жены, как сообщницы в этом деле и в расходах на него, взошедши на колесницу, запряженную мулами, поехал в Каппадокию, к правителю, своему другу [18], который не прочь был из угождения нарушить закон, а этим двум юношам, в Афинах во всем угождавшим друг другу, предстояло и впредь всегда так действовать. Не смотря на то, что приготовления к персидской войне, тогда происходившей, и другие дела, не менее того требовавшие попечения, вынуждали его оставаться, правитель этот, признав маловажными все самые серьезные обязанности, встал и устремился, послав вперед воина с обнаженным мечем Мне приходилось следовать за ним в Никею с семью юношами, преступление коих заключалось в том, что они,, не продали себя. 67. Итак оплакивали нас еще живых, как афиняне, провожавшие жертвы для лабиринта. Но по воле судьбы предстояло явиться спасителем нам Гераклу, сыну Зевса, и он предвещал то, что сделает и как потушит огонь, во сне. Мне виделось, будто среди Никеи кто то из подражателей Антисфену гасит большой костер, садясь на него, и тело одолевает огонь. Я отправился в надежде на правоту дела и на обещание помощи. Защитники сопровождали нас до Либа, а там, спрятавшись, наблюдали, как обернется дело, и, появившись в конце, поздравляли, как лакедемоняне афинян после битвы при Марафоне. 68. И это, значит, было делом Геракла, который и от меня отвел тучу. Пели петухи и бирючи делали клич, слышался стук двери и кому то дело поручено, возглашал: спускаться. Мы, я и Алким (этого Алкима я по крайней мере считаю сыном какого-то бога, такой не мог бы быть сыном смертного), сидели в лавочке благовоний, поджидая свой черед. Незадолго до полудня появился клеветник, крича не в меру, словно полоумный, при чем слышались слова, что и Филагрий подвергся окраске, выражение, которое для меня было непонятным. 69. Немедленно затем вышел и судья и мы узрели друзей веселыми, как по случаю какого-либо счастливого события; что это было и как произошло, этого нельзя было узнать, прежде чем кто то из людей, ко мне расположенных, не подал издали рукою знака, что враг бежал, так как внезапно приключилась необходимость охраны закона. Дело в том, что, когда он постановил решение призвать в суд на явную смерть, явился какой то вестник о приближении Филиппа [19] и о том, что пора уже спешить принимать на границах суровую власть, и тот, испугавшись, заявил, что пора угождения прошла и закон вступает в силу, следовательно, нужно или снять свой донос, или не гневаться в случае неизбежной потери процесса. Вот почему тот помянул об окраске, в смысле перемены им убеждения. 70. И он, «снедая сердце свое», удалился домой, стеная, а тот, краснея за тех, кому хотел уступить, призвав меня и посадив подле себя в зале суда, потирая лицо рукою и издеваясь над речами друга своего в защиту софиста, просил меня иметь снисхождение за путешествие к нему и считать, что ничего из того, что было, не было, а когда я сказал, что и раньше его слов так было, просил доказательства сказанному, а доказательством является, если я приму его слушателем какой-либо речи в собрании никомидийцев. Хотя, говорил он, Филипп зовет, но да будет все же предпочтено это. 71. Я даю знак согласия и обещаю. Мы явились в Никомедию и я устроил декламацию. Тут откуда то, будто дух, явился клеветник, ведя с собою того падкого к подозрению человека и заявил, что его речь должна иметь место раньше, чем судья будет захвачен сильными рукоплесканиями. Тот был недоволен, но я соглашался. Вступив в покой, он, хотя и сам говорил, был в обществе пятнадцати человек, тогда как сам просил, чтобы моя партия отсутствовала. Дело в том, что, когда он увидал залу состязания, у него закружилась голова и память отлетела, и он закричал, что и тут я, чародей, не прекратил своего воздействия. А когда судья приказал ему читать, так как он прибыл, по его словам, судить о речах, а не о памяти, он отвечал, что под влиянием того же человека у него и глаза не в состоянии делать свое дело, «Но вот тот возьмет и прочтет», при этом указал на лучшего ив риторов. Тот, как только услыхал это, швырнув рукопись, удалился, оглашая площадь бессвязными словами. 72. На следующий день толпа собралась в помещении сената, где по соседств я модулировал и пробовал голос. Правитель готовился к выходу, а тот, кто с таким позором удалился, явился из акрополя вооруженный, чтобы покуситься на мою жизнь. Меня спасают двери храма Судьбы, где я и сидел. Правителя же и раньше речей я приобретаю на свою сторону, благодаря дерзости того человека, и он входит с благосклонностью и уходит, став моим поклонником, и тотчас письмами собрал в одну эту школу родственников, которые у него занимались у других, и детей друзей своих, слово, которое прослушал, читал, попросив его у меня и получив, и заявлял, что обязан клеветнику благодарностью не в пример прочим, так как он дал ему познакомиться с тем, чего не знать себе потеря.

{17 О смерти? с. αρπάζει на надписи, van Her гerden. Lexicon, s. σκορπιός, лат. ray ere.}

{18 Филагрию. в конце.}

{19 Praefectus praetorio Orientis, см. Seeck, Die BriefV les Libanius, S. 238.}

73. Пока это делалось и говорилось и молва дошла до тех, от кого я удалился, которые не только что города, но и самые маленькие из деревень рассчитывали сделать для меня недоступными своими клеветами, какой Телл, какие аргивские юноши, угодившие матери ездою в повозке, превзошли мое благополучие своим счастьем? Так что я полагаю, что и от обвинения, какое я взвел на богиню по поводу возникновения их, я освобожу богиню, раз испытание имело такие последствия. Ведь и Меланф не был, конечно, несчастен, когда ему предстояло, вместо того, чтобы жить в Мессене, царствовать в Афинах.

74. Когда слава моя возросла и несчетное число уст восхваляло меня, причем были и такие, которые говорили, что я водил компанию с людьми, коих пифийский бог прогнал бы пророчеством подобно убийце Архилоха, вследствие давления невиновных в моем удалении на тех, что в нем были виновны, к префекту поступаешь ходатайство об отдаче меня. Когда же я заявил, что обижу принявших меня и вместе с тем просил не повергать меня опять в тяжелое для меня молчание, удалившись, будто с намерением не принуждать, он переводить меня посредством высшего понуждения, царского указа. 75. Итак я горевал печалью пленников, которые, потеряв отечество и свободу, являются на чужбину, чтобы быть рабами. Ведь меня постигало лишение того, что было для меня наиболее приятным и полезным, и отправление туда, где меня ожидало огорчение и убытки. А именно предстояло или бражничать в компании людей сильных и проводить большею частью за трапезами дни и ночи, или считаться врагом и подвергаться неприязни. А это как можно более противоречит добрым свойствам души. Всякий согласится со мной, кто сам бывал в опьянении и видел другого в таком состоянии. 76. Итак декламаций речей я не прекратил и при таких условиях и собирались одни послушать речи, большинство же посмотреть на мои жесты, так как большинство того сената состояло из военных, а не людей школы [20]. Следовательно это обстояло совсем недурно, но составь учеников, который я привел с собою, как нельзя быстрее рассеялся, благодаря тому, что одни поддались чарам удовольствий, а у кого душа была благороднее, те, убоявшись, полагаю, этого города, как способного по своим свойствам развращать души юношей, одни, распустив паруса, удалились в Финикию, другие в Афины, а мне осталось только мое звание, так что иной всплакнул бы, из за скольких учеников какой снежной буре я отправился противостоять [21].

{20 μονσεΐον, обычно у Либания о риторической школе, ер. 94. Военное звание вообще не располагает к литературным интересами, см. ер. 366. 433. 570. 713. 768.}

{21 Срв. ниже, § 77: «когда настало лето».}

77. Итак я блуждал, напоминая тех, кто оплакивает умершего, тяготясь тем, что есть, тоскуя и о том, чего уже нет, и настолько сильно внедрилась в меня привязанность к вифинцам, не позволяя восхищаться ничем иным, что, когда наступило лето, я снова отправился туда, хотя никто меня не отпускал, а многие грозились, под властью бога [22] любви. Когда же людей погнала повальная болезнь, причем и я сам не остался нетронутым этим бедствием [23], по совету врачей, я вернулся в тот город, откуда бежал. Во второе лето то же самое и дерзнул сделать, и вынужден был, при чем голод заставил вернуться, как раньше зараза. Во время этого путешествия, в Либиссе — это станция, славящаяся могилой и сказанием относительно того героя, что лежит в ней [24], — тучи, сгустившиеся после совершенно ясной погоды и палящего зноя, вызывают и посылают на землю молнию, «и пред мулами Диомеда она ударилась в землю», и я пострадал, как то естественно при таком огне. 78. Ради чего же Судьба не допускала к возлюбленному поклонника города, неправо его лишенного? Она знала, что произойдешь землетрясение, от которого мне грозит и самому погибнуть. Причиняя такую печаль, она доставляла спасение, и лишая города, даровала старость, так как, и заставляя меня снова поспешно возвращаться в самый великий город, она поступала так, не повредить мне желая, но и тут излечивая некоторое бедствие. 79. В самом деле, видя в свою очередь, что некоторые по злобе. другие и по незнанию, удаление оттуда не называли тем, чем оно было в действительности, а переименовывали его в наказание и в приговор города, а не результат злобы какого либо бессовестного негодяя, она увидала, что этот позор может быть заглажен только одним способом, если снова уловленный городом я буду удержан там и буду поставлен во все те же условия, что и раньше, при чем меня будет окружать там некоторое число новых сыновей [25] и театры будут для меня наполняться людьми всех возрастов. 80. Впрочем тогда имелось нечто еще сверх того. В то время как правители всегда превосходили друг друга вниманием ко мне и почестями, четвертый, Феникс, человек, руководимый Харитами, возобновляет забытое постановление сената, и император, радуясь за город за такое его постановление, оказывает мне честь бессчетными дарами, из коих одни приносили сан, другие доход, так, чтобы без забот о земле иметь продукты земледелия. 81. А вот еще более значительное дело Судьбы, а скорее божества, какого бы кто ни назвал, в интересах преследующего, как я, славу ритора, — после свержения власти тиранов [26], которой Констанций положил конец одного путем договора, другого силою, он одаряет греков кротостью Стратегия [27], считая его добрые качества, как правителя, украшением своего царствования. 82. А он, хорошо знакомый со мною и начиная знакомиться с положением дела в Афинах, оплакивая последнее и хорошо помня о моем искусстве, попрекнул афинян, если, требуя, чтобы все ради красоты искусства снова ехали туда, не вводят того, которое лучше имеющегося у них. «Но пользуясь привозным хлебом и сами показав пример тем для всех, вы не считаете это чем либо предосудительным. Если же поступите так относительно красноречия, неужто от того пропадет ваш авторитет? Если бы я даже позолотил все ваши храмы, я не был бы для вас более благодетелем, чем вводя такое искусством. 83. А они говорили, что и сами давно это замышляли, но что с ними приключилось то, что бывает со многими, им помешала их совестливость, а получив вразумление, они будут умнее. И тотчас было написано постановление. А софистов страх помирил друг с другом, происходить частые совещания, частые посещения, соображали, как нужно отнестись к предстоящему событию. Раньше я не слыхал, чтобы афиняне предпринимали это они чтобы Судьба изобретала кому либо другому для славы что либо подобное. А между тем и раньше случалось, речи уступали речам, речи, у них сочинявшиеся, речам, написанным у других, но все же, по-видимому, они не приглашали ритора из другого города. 84· Это надо считать главным результатом благодеяний богини. Если и призванного другими из Афин, явившегося, чтобы получить начальствование над юношами, должно считать счастливым, то как велико счастье, когда приглашающими являются афиняне? я же был обрадован, подобно тому критянину призываемый по случаю недуга словесного искусства, овладевшего общественной жизнью, однако не был так забывчив, чтобы надеяться на мир и безопасность после тех войн, какие мне приходилось видеть, где случались поранения, доставлявшая работу многим врачам.

{22 т. е., Эрота, упомянутого в греческом тексте выше, в переводе «привязанность», срв. крылатый Эрот александрийских поэтов в письмах Либания, ер. 574. 833. orat. XXV § 26, vo. II pg. 549. 10.}

{23 Срв. ер. 495, где Либаний вспоминает о том времени, когда «в великом городе. бежав сюда от великого недуга», читал он Аристенету свое произведение (по Seeck'у, письмо 357–го года, S. 336).}

{24 Аррин . Π —λόγω ср. 93.}

{25 Либаний обычно называет своих учеников сыновьями.}

{26 Разумеются Ветранион и Магнентий. срв. Петр Патриц. 16 II. G. IV 190) и Zonal-. XIII 7—9.}

{27 Срв. 106. Ер. 396: «он согражданин мой и дает мне нраве отличаться».}

85. Итак было бы чрезвычайной наивностью думать, что те, которые берутся за оружие друг на друга, причем у них сила одинаковая, приобретенная в течение для всех равного времени, человека, только что прибывшего с вамерением унизить их искусство, поставят во главе своих школ [28] с жертвоприношениями, флейтами и хорами. Сверх того, что я видел, я сгашал, что Арабию [29], возвращавшемуся завтракать из бани, двое ваких то наемных людей залепили лицо грязью, а три пафлагонца, братья во всем, по происхождению, невежеству, дерзости, тучности, схватив с ложа египтянина [30] и притащив его к колодцу, грозили бросить туда и собирались так поступить, если он не поклянется оставить город; и он покинул его, так что, явившись в Македонию, окончил жизнь за другими занятиями.

{28 άγέλαι, τιοιμνίον § 233, Либаний о составе класса в школе, срв. Walden, pg. 296.}

{29 Незаконный сын Либания, он же Кимон.}

{30 Срв. § 25.}

86. Таким соображениям я предавался. А так как софисты, не выдерживавшие состязания со мною, утверждали, что дома я не мог бы иметь того же успеха, в виду того, что трудно добиться похвалы согражданина, — последние, если даже кто явится к ним со славою, стараются лишить его её и всякими хитростями умалить его значение, — Судьба, желая показать, что они говорят вздор, побуждает меня к просьбе об отпуске на четыре месяца, и, когда государь то дозволил и объявил, что мне следует вернуться раньше начала зимы, я узреваю дороги и ворота для меня самые дорогие узреваю храмы и портики, узреваю обветшавшие стены родного дома, седины матери, её брата, еще не лишенного названия отца, старшего брата, уже называемого дедом, толпу школьных своих товарищей, из коих одни оказались на постах начальников, другие помощниками тяжущимся, немногих отцовских друзей, город сильный множеством ученых, так что я вместе радовался, и боялся, радовался тому, что я гражданин такого большего и такого просвещенного города, а боялся потому, что в высшей степени трудно пленить столь большой город. 87. Но судьба и здесь помогала тому, чтобы и в ответах на вопросы со всех сторон, — это происходило в лавочках, — и когда наконец предстояло выступить в состязании, проявилось, каков я был. Во первых, им не понадобилось нимало людей, которые должны были льстиво зазывать каждого, но достаточно было, чтобы стало известным, что я буду говорить. Затем, не дожидаясь восхода солнца, они наполнили сенат, и тогда впервые он показался недостаточным, так что я осведомлялся, пришел ли кто, а слуга доложил, что некоторые и ночевали. 88. В то время, как дядя вводил меня с трепетом, сам я следовал за ним с улыбкой, так как судьба внушила мне отвагу и, гладя на толпу, как Ахилл на оружие, я наслаждался, поразив этим еще раньше, чем стал говорить. Но как достойным образом описать мне слезы, последовавшие за прологом, который многие выучили наизусть до ухода, о неистовстве, разразившемся вслед за второю частью речи! Не было никого, кто во вскакивании с места и всевозможных проявлениях восторга не отрекался бы от своей старости, своей природной медлительности, немощности, но и те, кому по болезни ног труд стоять, стояли и, когда я их усаживал, заявляли, что речь того им не дозволяет и, прервав ее просьбами, просили императора вернуть меня моим близким. 89. Так поступая, пока не утомились, они снова перешли к речи, объявляя счастливыми и меня, и себя, меня по искусству моей речи, себя, как радующихся достоинству сограждан, прекрасно делом уличив тщету известного изречения, показав, что зависть членов одного и того же отечества, к счастью друг друга, не представляет непременного правила. Не более светлым для Агамемнона был день взятия Трои, чем для меня этот, в который я получил то, что описал. Они и на пути моем в баню шли за мною, желая каждый прикоснуться ко мне.

90. Был здесь некто финикиец родом, которого высоко ценили за это искусство, сын софиста, внук софиста, и самый почет, каким он пользовался, истекал не менее от этого, чем от его искусства. Он получил по закону летний отпуск и отбыл домой, но когда были произнесены мною речи и все уходили, к нему посылают письмо, требующее, чтобы он поскорее принял начальство над юношами, так как они увлечены. «Если же промедлишь», гласило письмо, «ты явишься в опустевшую школу. Так Орфей, уходя, уведет всех с собою» [31] 91. И он тотчас явился, покину в в летнюю пору жену и дом, и увидав меня бледного и худого, что мне причинило болезнь, — дело в том, что во время моей декламации меня застигла болезнь—, заявил о своем сожалении, но борьбу начал и, как не ознакомившейся с моим искусством, уверяет, что одержит надо мною верх, и, сказав это, винил тех, кто за ним послали. Так пренебрегал мною и попирал лежачего тот, который постоянно состязался сам с собою, и, ухватившись за меня, потащил во дворец, требуя борьбы. Λ я, увидав государя, которого почтил бы, если бы он и не просил речи, теперь по его просьбе преподнес ему слово, угостив город иною речью, «слава коей теперь достигаешь небес». 92. Плача, покидал я плачущих, не плакали только люди высшего общества [32], но и обещали дать мне важное положение, если решусь жить у них. А мне важнее того важного положения, какое они обещали, было жить дома.

{31 Срв. ер. 394 л, где Либаний говорит о переходе к нему юношей от других учителей.}

{32 Для значения ос βέλχιοΐοι срв.. напр.. ер. 394 а у τον όημον η Τ ους βέλτιστους άν ιάσεις.}

93. В то время, как я взъезжал на крутой подъем на втором переезде, где, говорит предание, гиганты сражались с богами [33], правивший повозкой чуть не выколол мне глаза прутом, так что нижняя ресница была разучена; но самый глаз Судьба спасла. 94. После долгого пути мне больше, чем прежде, был неприятен этот город. Заявив правителю о своем намерении и убедив его и врачей, одних говорить, что наш климат лекарство для моей головы, а тот, что у них, вреден ей, а правителя просто принять это объяснение, я снова убеждаю кого то из людей, имеющих силу во дворце [34], поддержав мнение врачей, уговорить императора не препятствовать излечению недуга моей головы. А тот помог, но помог не из расположения, — по характеру своему он расходился со мною, — но желая показать, что, ничто им предпринятое, не останется безуспешным. 95. Но и тогда император не сразу позволяет удалиться, а я, получив отпуск и укладываясь в путь, получаю скорбное известие, что у меня умерла двоюродная сестра, а дядя лежит в пепле. Так Судьба сама губила свой дар. Мне уже не хотелось являться в город, когда вместо этой женщины предстояло узреть её могилу. Когда дядя узнал то и другое, и то, что я волен вернуться, и то, что не желаю, и третье, почему, и заплакал о том, что у него не будет единственного утешения — услыхать мой голос, пенял мне в письме, что я не выезжаю, я отправляюсь, не в том же настроена, чем раньше, но тогда в радостном и довольном, теперь — преисполненном скорби и угнетенном. 96. Надо заметит, что, помимо личного несчастья, некая невзгода постигла и государство, гнев государя, дошедшей до смертных казней [35]. Одни лежали мертвые, других он заключал в тюрьму, чтобы убить, все хороших людей. В числе них я увидал и своего учителя [36]. Я явился туда, где они были заключены, и переступив порог, пав на землю, рыдал среди плача всех. На следующий день они были освобождены и явилось мнение, будто со мной вошел некто из благодетельных божеств, благодаря коему буря утихла. 97. На следующий день, вступив в беседу с императором, во второй раз просившим меня о речи, я против воли, но движимый страхом, восхваляю его, расхаживая кругом. Присутствовал и учитель, еще не вполне оправившийся, и я ввожу его в речь, как он нередко хвалил мне язык царя, и этот довольный протягиваешь руку в знак того, что примирился, а тот, поклонившись, поцеловал, а я воскликнул приветствие, какое подобает при таких обстоятельствах по адресу государя, освободившего от страха старика–учителя.

{33 Срв. orat. V (Артемид ι) § 41 (Флегры, Фагры, Пагры) vol. I pg. 317, б Ϊ. Ер. 909, και гоѵто ΐοαοι Πάγραι (где Олимпий вручает Проклу посылаемый Татиану документу ιψ διφ έραν), Malal., pg. 202, 10 sqq. Bonn , где Παγρά в двух милях {μιλίά) от Аитиохии.}

{34 См. письмо 411–ое Датиану, ходатайство об отпуске на родину, «в виду несчастья дяди, бедности. братьев. удрученной старостью матери не презри меня, влекомого на чужбину, отчего им отечество становится горьким». Письмо, Датиану, а не Татиану, но Seeck'y, S. 113, писано (S. 321) летом, 355–го года.}

{35 Срв. ер. 394 а: «когда гроза прошла и я избежал смерти, о какой ты слышал», срв. Sievers, S. 63, Anm. 7. 8., Seeck, S. 316, что оба исследователя, и также Forster, ad loc, связывают с событием, описываемым Аммианом Марцеллином, XIV 7, 2, смертным приговором, которому цезарь Галл обрек всех членов антиохийского сената и отмены коего с трудом добился comes Orieiitis Гонорат.}

{36 Зиновия, см. ниже § 100, ер. 407, где говорится о смерти его и надгробном слове ему Либания.}

{37 См. об этих декламациях и об успехе их сейчас цитированное письмо: «я принялся за обучение», говорит Либаний о зиме этого (354–гог., Seeck, S. 320) года, «и толпа стекалась, граждане и приезжие, желавшие познакомиться с тем, каков я и в этом деле. Все соглашались, что я сочиняю недурные речи, но испытывали меня в другом. Было признано,одними, что я и в этом пе хуже, другими, что лучше, так что в непродолжительный срок состав учеников возрос до пятидесяти. Завтракать не приходилось, а работать до вечера. Удивлялись, в числе прочего, и этой воздержности в пище». - сноски в тексте нет.}

98. В то время как я проводил время среди декламаций многочисленных и способных привлекать молодежь, юноша, много съевший обедов, получая крупную плату за тело, прибежав к этому государю, заявил, что я владею головами двух женщин, отрезав их от туловищ, и одной пользуюсь против него, другою против старшего государя. Наградою за ложь было соложничество с каким-то плясуном, повиновавшимся кружку вышеупомянутого софиста. Получил ли он плату, то знают получивший и давший, а с какою целью он дерзал на то, на что дерзал, было отмечено. 99. А он его отправил в суд, не этого ожидавшего, но и он сам, и те, кем он был нанят, надеялись, что за обвинением немедленно последует смертная казнь. Итак судебного преследования он не возбудил, а лежал, закрывшись от стыда, на окраине города, у подошвы гор Все же государь, казалось, уже по одному факту обвинения должен был бы держать меня на плохом счету и показать это всячески на выходе, не удостоив меня даже взглядом. 100. Но он, выехав из толпы всадников на край рва, где я стоял, свиделся со мной, как раньше, и велел не медлить, но вспомнить о Фракии. А я сказал, что сделаю так, а сделал то, что давно решил, оставшись и не разлучаясь с отечеством. Между тем обещания нимало не были выполнены и тот, кто звал меня в преемники трудов в обучении юношей, Зиновий, довел себя иначе, заявляя, что сам любит этот труд и мне торопиться не нужно. 101. Это особенно» повредило моему положению, что я не напал тотчас и не обратил в бегство смятенных. Они спокойно упрочили свое положение, а я пребывал в доме в обществе пятнадцати юношей, большинство коих привез с собою, но еще не был в звании лица, находящегося на общественной службе, и уныние овладело моими близкими, овладело и мною самим, и тяготясь бездействием, подобно сыну Пелея, называя себя бременем земли, я дошел до того, что спас рассудок лишь питьем лекарств, оставаясь с теми, кто обманули мои надежды, а к другим возвратиться не имея возможности, дабы не подвергнуться насмешкам.

102. Тогда один старик, явившись ко мне, сказал, что нет ничего удивительного, если я не имею успеха, возлежа на ложе, наживаются те, кто сидят среди людей. «Но если хочешь», сказал он, «узнать массу жаждущих, отправляйся к какому-нибудь храму». В этом старика я не послушал, но, выдворив в другое место одного из торговцев с его квартиры, поселившись там, сам сидел в соседстве с площадью и местность принесла кое–какую пользу, так как к тем, о которых я сейчас сказал прибавилось больше, вдвое столько же юношей [38], но музей принадлежал другим, большой перевес для тех, кто им владели. Я обращаюсь к Каллиопе: «О наилучшая из Муз, руководительница нашего города, за что подвергаешь меня такому возмездию? зачем меня манила ты, богиня? зачем одного лишила, другого не даешь? Но обманувший роскошничает, а обиженного и отвергнутого ты оставляешь без внимания?» 103. Так говорил я, обращаясь издали, из портика к статуе, а немного дней спустя, сидя дома, что-то сочинял, и до меня донесся вопль, какой поднимает обыкновенно толпа, презревшая законы, так что я, остановившись в своем писании, стал соображать, чем могло это быть вызвано. Пока я так раздумывал, мой двоюродный брат, запыхавшись, поднялся ко мне и сообщил, что правителя [39] мертвого волочат его убийцы, издеваясь над трупом, а Евбул [40] с сыном, бегством спасшись от их камней, бежали куда-то на вершины гор, они же, после того как не удалось их убить, отвели гнев свой на его доме. «И вон дым, вестник пожара, поднимается и его можно видеть». 104. Так Патрокл, смертельно пораженный, потерял оружие, а того, кто меня звал, пока я отсутствовал, а, когда я явился, отверг, ничто не вынуждало бежать, но недуг, приковав к постели, надолго отдалил от юношей, и его угнетали две беды, жар и печаль при известии, что я водворился в сенате и составь учеников так велик, что невозможно раньше захода солнца, поруководить всеми. 105. Но, не смотря на такое его душевное настроение, я, посещая его, ухаживал за ним и нельзя было назвать дня, в который я не являлся бы повидать его. А между тем иной раз мне и отказывали в приеме, но все же я не переставал посещать и по смерти – его пролил по нем слезы и составил речь.

{38 Согласно уже цитированному нами фр. 407–му у Либания, в начале зимы 354–го года, только 17 учеников. В том же письме упоминается о приросте их до 50 человек. Это близко подходит к свидетельству речи, если введем вставку Cobeta (βίζ) перед ояоѵтоуѵ} одобренную и Forster''от, арр. crit., ad loc. Sievers, S. 64, Anm. 12.}

{39 Феофила, срв. orat. XIX (К императору Феодосию о мятеже), § 47, vol. Ц pg. 406, 5 F: «Скорее должен иной вспомнить о Констанции, кротком к преступлениям городов, который послал туда префекта. Стратегия по случаю смерти Феофила, какую принял этот хороший правитель, не заслужив её своим характером, убитый пятью кузнецами во время состязания колесниц». — Amm. Marc. XIV 7. 6.»}

{40 Евбул, см. orat. XIV, vol. II pg. 171,1 F,}

106. Раньше прибыл с властью, которая начальствует над прочими, Стратегий, что давно было ему предсказано. Получив столь важного друга, — таким был тот, кто давал Афины мне, а» меня Афинам, — я, с прибытком его, принялся помогать тем, кто, полагал я, будет нуждаться в заступниках. 107. Таким образом уже не слово только было моим делом, но день приходилось посвящать красноречию, а вечер действиям. Те, которых теснили люди сильные, те, кто были обвинены по злобе и для избавления нуждались в вмешательстве власти, те, кто добивались скорейшего постановления приговора, — много и других милостей может дать власть без ущерба законам, — они, одни сами, за других жены, просили явиться туда похлопотать за них. 108. Я же до полудня делал то же, что и прочие учителя, а затем, из них одни завтракали тотчас, другие, приняв предварительно ванну, а я оставался за теми же занятиями [41]. Когда наступление темноты поднимало меня с места, я отправлялся к другу, припоминая по нескольким запискам, имевшимся в руках, за кого следовало ходатайствовать. А он на одно соглашался, в другом, не соглашаясь, в виду того, что того не дозволяло право, объяснив мне это, отпускал, а скорее предлагал подождать, пока он примет ванну, как будто бы, не столько она, сколько вид мой способен был доставить ему отдохновение от трудов. Узнав это, я угождал ему ежедневными посещениями, а когда настоятельные дела не пускали меня, он через посланного осведомлялся, что помешало мне. 109. Немало огорчало противника моего [42] и то, что многие были облагодетельствованы, и то, что это делалось без взяток. Действительно, то самое обстоятельство, что обращавшихся ко мне за покровительством было много, устраняло надобность назначать плату за него, как за овощи или мясо. Особенно в досаду ему было количество декламаций и то, что они в свою очередь отличались по стилю [43] и он, сидя у себя, недоумевал, когда же я сочиняю речи, не зная того, что можно преодолевать и сон. 110. Итак он молчаливо скорбел, а если не молчал, узнавал, что молчать было лучше. Так, до средины лета он, против воли и с трудом, как конь, увлекаемый другим в одной паре с ним, шел, а когда время года прекратило наше сообщество, выехал, заявив, что вернется, но, удалившись, остался, потому будто бы, что влияние, каким располагал мой дядя, повредило ему. Но я привлекаю этого человека к речам [44] угрозами со стороны наместника и вместе с тем увеличением содержания [45], а когда снова ученики отходили от него и еще с большей готовностью, чем раньше, он ел и вместе был врагом, а в занятиях красноречием стал лучше, так как несколько исправил свою небрежность, но не настолько поднялся, сколько следовало. 111. Происходить, между прочим, следующее: префект, желая получить хвалу больше, чем другой кто, взыскивал с меня такой долг за власть свою, как находящейся в той должности, в случае занятия коей им я обещал его восхвалить. Еще при первом его появлении я обращался к нему с краткой приветственной речью. Но он желал, чтобы было выполнено упомянутое выше и не было пропущено молчанием ничто из того, о чем можно* было сказать. 112. Я же, что обещал, этого не отрицал, но заявил, что отдам долг при условии, если, вышедши из дому, он приметь мой труд в сенате. Префект сделает тем нечто необычное и это обстоятельство, что впервые так почтено было искусство речи, войдет в содержание моего слова. Он заявил, что почтить, но многие тому не верили. А он, действительно, явился, а когда понадобилось, в виду длинноты речи, во второй раз явиться ему, явился и снова, когда понадобилось и в третий раз, и тогда не отсутствовала. И теперь об этом расславляют все, кто, чье, что и в каком месте города слушал. 113. Пожелав же, чтобы слово было доставлено в лучшие из городов, так как таким образом оно дойдет и до всех, он поручил это десяти переписчикам. Одному из них софист показывает деньги и, извратив с ним пословицу, сделав общим достояние врагов и переставив большую часть слов одни на место других, и некоторые вставив, приглашает в то же место отставленного от власти, дабы он получил то же прославление. 114. Когда дело показалось чудом, как черепаха проявила быстроту коня, некто доносит о продаже речи, а получивший деньги, увидав бичи, признается и молит о прощении себе соблазненному, крупной платой, Итак, чтобы об этом знал большей круг людей, я веду продавца речи к наместнику Сирии Никентию и человек этот, не смотря на ожидаемое наказание, все же сознается в преступлена и уходит оправданный, так как я не потребовал дальнейшего возмездия ему. 115. А тот храбрейшей из софистов и тут не угомонился, но снова повторял старую ложь [46] и при том в покоях Стратегия. Тот выгнал его, а между тем молва уже предупреждала о преемнике его в его должности, Гермогене, как человеке грозном и свирепом; мне он не был знаком и я ожидал поэтому, что не буду уже иметь прежнего влияния. Но Гермоген оказался наилучшим правителем, не желавшим завязывать знакомство с многими, но кротким и больше повиновавшимся рассудку, чем гневу [47]. 116. Он тотчас призвал сенат и когда каждый высказал, что он считает полезным! для города, найдя моего дядю по его речи, сказал: «вот он, Фасганий!», так что Евбул и его партия чуть не упали. Затем, пригласив меня, просил быть ему таким другом, чтобы не имели в этом отношении никакого над ним преимущества Аристенет и Селевк, которые и побудили его стремиться к такому приобретению. «Да и справедливо», сказал я, «чтобы любящий тех был любим и мною».

{41 Срв. ер. 407, у нас, стр. 34, примеч. 3.}

{42 τον άντίχαΰήμενον.}

{43 μορφαΐζ срв. έτερα λέξει χύ\ έτεροις ρν^μοΐς об Александре в состязании с Геродом, Pliilostr. 79 Kayserη }

{44 άγων Eunap., vitae, 82. Liban , ерр. 341. 307. 574.}

{45 nvqoi) Walden, pg. 478 η. 1.}

{46 μνΰολογεύω срв. ер. 1503.}

{47 О Гермогене Амм. Marc. XIX 12, 6 отзывается, как о слишком мягком человеке. О занятиях его философией говорит в письме к Аристенету, ер. 20; Либаний и Гимерий, XIV На Гермогена, проконсула Эллады) § 20 sqq. Префект Востока см. Sozom. IV 24. 5. Апш. Marc. XXI G. 9. Cod Theod. I 7, 1 (359 г.). Стратегий упоминается в этом звании в cod. Theodos. в последний раз 7 июня 358 го г., Seeck, S. 173.}

117. Это доля счастливого человека, а несчастного то, о чем сейчас скажу. Мать, которая была всем для меня, око Азии, а мне крепкую защиту [48], дядю, похитила Судьба [49], одного раньше, а другая умерла, не снесши его смерти. И ничто из приятного для меня мне более не сладко, даже наиприятнейшее из всего, риторические декламации. Ведь и самое это занятие было любимейшим благодаря им, когда один словно молодел при рукоплесканиях и забывал о собственном несчастье, а другая радовалась чрезвычайно, всякий раз, как я приносил. к ней результат трудов моих в состязании. После этих похорон и похорон Евсевия [50], умершего раньше, превращение в развалины Никомедии и гибель того, кого похоронил в них город [51], были страшными бедствиями и такими, которые, не могли не вызвать глубочайшего горя, от которого у меня сразу показалась седина, и невзгоды, прибавившиеся к прежним, эти к тем, в одному другу другой и в дорогому мне городу, мать и её брат, все делают горьким, чем может поддерживаться желание жить, пока тот, кто без бою овладел всею землею, больше всякого философа возлюбивший во дворце мудрость, как бы из бегства вернул меня к прежней охоте в тому, что мне было в тягость. 119. Я стал смеяться, прыгать и с удовольствием и сочинял речи, и публично декламировал, когда жертвенники стали снова принимать кровь жертв, дым уносить тук [52] в небесам, боги чтиться праздниками, сведущими в коих остались только немногие старики, прорицания вступили в силу [53], красноречие стало снова цениться, римлянам вернулась их отвага, варвары одни были побеждены, другим предстояло подчиниться. 120. Этот благоразумнейший, справедливейший, искуснейший в красноречии и воинственнейший человек, враг одним нечестивцам [54], когда от нас пришли в нему послы без моего письма; воскорбел и сказал: «О Геракл! тот, кто писаниями своими подвергал себя опасности, молчит в пору безопасности». Он называл прибытком от путешествия своего сюда и то, что увидит меня и услышит мою речь, и на самых границах. при первом свидании со мною, молвил: «Когда услышим тебя?» [55]. А тот противник мой уже был дома, так как у него умерла жена, а дочери на выданье требовали его глаза, но говорили, что, если бы и жива была жена, он уехал бы.

{48 άνύ πύργου, срв. ер. 1100.}

{49 О смерти дяди ер. 95: «наш дом сгубила смерть дяди Умер, о боги, умер во всех отношениях лучший человек, Фасганий, которого ты (письмо адресовано Модесту, comes Orientis, 359—60 г., See к, S. 362 чтил больше всего и о болезни коего ты тревожился. Я желал бы немедленно вслед за ним, уйти теми. же путем». См. еще ер. 99. ер. 286, где Либаний говорит о составленном им в память его слове. Об έπίδειξις на смерть матери см. orat. LV (Ad Anaxentiam) § 3, vol IV pg 111, 14 F.}

{50 Из кружка теснейшей дружбой связанных с Либанием людей, см. ер. 31 (ο γε φιλεΖν μεηελετηκώς Εν о ) of ер. 318. Смерть его упомянута в письме 70–ом (по Seeds', S. 358, 359 г. Евсевий IX Seeck. (S 140).}

{51 Землетрясение в Никомедии 24 августа 358 г., Amm. Mire XII 7 6, при котором погиб закадычный друг Либиния Аристенет, викарий диоцезы Pietas. О смерти его у Либания см. ерр. 25. 31. Особенно о силе впечатления на Либания бедствия Никомедии ер. 391.В этом письме Либаний пишет: «Еще не избавился я вполне от головной боли, а меня застигла другая, сильнейшая невзгода, которая наполнила сушу мраком и по причине коей многие из друзей моих долгое время сидели надо много, пытаясь всевозможными утешениями спасти мой рассудок. Можешь ли вообразить, что со мной стало при известии о том, что самый дорогой мне город покрыл своими развалинами самых дорогих мне людей (ер 23, кроме Аристенета, упомянут Гиерокл)? Я забывал о пище, забросил речи, сон бежал от меня, большей частью я лежал молчаливо, одновременно лились мои слезы о погибших и моих друзей надо мною, пока кто-то не уговорил меня оплакать в речах город и тех, что пе такой смерти заслуживали, о Зевс. Послушавшись этого совета и несколько отведши свою скорбь в своем сочинении, я становлюсь более умеренным в своем горе»}

{52 κνίσοα, срв. о богах кѵиаау έσηαΐϊένΓες orat. ХVII § 6, vol II 209, 10.}

{53 Срв в письмах поры воцарения, Юлиана ерр. 598. 600. G07. 009.624. 630. 65!. 669. 680. 71 1. 361—362 годов, Seech S. 388 fgg.}

{54 К характеристике Юлиана см. речи, сосредоточенные во 2–ом томе издания Fonter'а, и письма, см. . нас, ниже.}

{55 Срв. ер. 648, подробно описывающее сцену свиданья Либания с Юлианом.}

121. Итак император, как вступление к речам, ежедневно совершал жертвоприношения под деревьями дворцового сада и, в то время как многие посещали его и услуживали ему в обряде, я сам находился там, где всегда, и меня не приглашали, а являться незваным я считал за соучастие в некоторой бесцеремонности: человека я любил, но владыке не льстил. 122. Как то он явился принести жертву Зевсу Дружества и, увидав прочих, — они желали и всячески добивались, чтобы их увидали, — одного меня не разглядев, так как я замешался в толпе, вечером запиской спрашивал, что помешало мне. и шутливо пенял мне. Что я отвечал в той же записке и как не столько сам был задет, сколько сам то сделал тоже остроумно, знает он, прочитав и покраснев. 123. Но когда я и после записки сторонился сада и совершаемых там обрядов и считал, что мною пренебрегли, но не унывал, зная, кто подорвал нашу дружбу, Приск, уроженец Эпира, человек, посещавший многих лиц с целью усвоения мудрости, считая это за промах со стороны императора, полагает конец его ошибке. Какими словами, того я не знаю, но меня приглашают в предполуденную пору и пригласившей смущался и глядел в землю, выдавая своим состоянием свой поступок.

124. С трудом наконец совладав с собою и сославшись на множество неотложных дел, когда, приглашая к завтраку, услыхал в ответ, что я обедаю, и приглашая обедать, что это, хотя и возможно, но мешает головная боль, сказал: «посещай же нас». «В случае приглашения», отвечал я, «потому что в противном случае утруждать не стану» А тот соглашается и так поступает.

125. Наши свиданья посвящались разговорам о речах, похвалам его удачно выполняемым делам, критике тех сторон государственной деятельности, которые оставлены без внимания, но я ничего не просил от казны, ни дома, ни земли, ни должностей. Дело Аристофана тоже служило предметом разговора, не дозволявшего считать дурным человеком не такого. И этот давал должность [56]. А я даже не просил получить назад что либо, хотя немало моего дедовского состояния находилось в его имениях [57]. Видя, что всякая выгода мною попирается и что я не ищу ничего другого, кроме того, чтобы он затмил своими деяниями похвалы, ему расточаемые, он утверждал, что прочие любят его богатство, а я люблю его и что любовь, мною ему оказываемая, не уступает любви его матери. 126, Поэтому он стерпел мое откровенное слово в защиту сената, когда земля ничего не дала~ лишенная воды с неба, а он требовал, чтобы рынок был полон продуктов на продажу и цены на нем оставались в тех пределах, какие он установил [58]). К этому понуждало, конечно, завистливое божество, чтобы толкнуть туда, куда наконец оно и толкнуло государство. Итак в то время он горячился π кричал, что сенаторы противодействуют его желаниям, а льстецы, обступив его с обеих сторон, раздували его гнев, я же без всякого трепета, но вникая в природу

самого дела, настаивал и доказывал, что сенат не допускает никакого беззакония. Однако некто из заседавших напомнил, что мимо течет Оронт, пугая меня рекою, недостойными угрозами унижая царскую власть. Но он был так по истине благороден, что пытался одержать верх надо мною, но, побежденный, не возненавидел. 127. Нет, он полюбил больше прежнего меня, поднявшего слово подобно оружию в защиту отечества, и назначая себя консулом и слыша о множестве уже пришедших и тех, которые явятся с песнями, чтобы поддержать их, он повелевает мае почтить праздник речью. Я, заявив, что это дело других сочинять на другом языке, не сидел сложа руки, дабы было признано, что никто не сказал ничего отличного, даже тот, кто пользовался громкими выражениями одобрения. 128. И происходить каким то образом при первой речи, полагаю потому, что какой то случай послал тех, кто долженствовал помочь и угодить, в другое место [59]… А им было выгодно не подрывать моих интересов. Он же самого себя в доме хвалил, когда никто его не хвалил, давая этим другой повод к смеху, а тех, кто смеялся над ним, не переставал бранить, те же снова смеялись, и то, что им было добыто обманом, было бы им выложено, не будучи уличено, как плагиат, если бы у него было понимание хотя того, что только спокойствием мог он сохранить за собою незаслуженную славу. 129. Они довольствовались для утешения друг другом, когда же я выступил на состязание последним, причем сам император озаботился, чтобы собралось как можно больше народу, говорили, что сам Гермес, заботясь о своем слуге, трогал каждого из слушателей своим жезлом, чтобы ни одно слово не прошло, не назвав восхищения. Император же сначала платил дань восхищения выражением удовольствия на лице, затем, готов был вскочить, наконец, так как не в состоянии был сдерживаться, как ни старался, вскочил с кресла, расправив обеими руками хламиду, сколько можно было, как выразился бы иной из этих вот людей без понятия [60] выходя из границ того, что прилично сану, а как сказал бы человек, понимающий толк в том, чем поддерживается достоинство царской власти, оставаясь, на самом деле, в подобающем ей состоянии. Действительно, что может быть царственнее, нежели то, что душа царя побуждаешь его подняться пред красотою слова? 130. А ему и в других отношениях нельзя было не отдаться такому впечатлению, как сочинителю многих речей и раньше воцарения, и по вступлении во власть. Бдения царя уже создавали для нас речи и больше других, под влиянием красоты их, он не останавливался ни перед какими проявлениями своего восторга [61].

{56 См. ходатайство за Аристофана по обвинению его в лихоимстве orat. XIX, к Юлиану, в защиту Аристофана, об издании коей вместе с письмом по поводу неё Юлиана говорит Либаний в ер. 670 (Forster, vol. II pg. 83, nota 2): «письмо твое будет предпослано речи, возвещая сынам эллинов, что стрела не пролетела мимо цели». Речь написана была в конце 362 г. См. в этой речи о должности для Аристофана § 47 sqq. Об успехе ходатайства см. ер. 1039.}

{57 Ер. 1039: «невозможно сказать, чтобы я хоть на драхму стал богаче от царской казны, я, который даже из тех дедовских имений,сколько там было,-- не требовал ничего обратно, и даже когда он заставлял, не принял».}

{58 Об этом голоде см. ер. 611 (в Киликии; ер. 1053 (об Апамее. Юлиан, Μισοπώγων 368. 369, где Юлиан говорит о принятых им в интересах простого народа мерах, Другие [источники у Sierers\ S. 98 Anm. 78.}

{59 Это место страдает пробелом (Reiske, Fdrster). Фигурировал ли в дальнейшем тот же виновник плагиата, которого Либаний уличает в §§ 113–115?.}

{60 άγγάρων.» Αγγορος, крестьянина на барщинном положении αγγαρεία срв. ArcMv f. Papyrusforseh. У [.1911], S. 450. См. речь Либания π. roZv αγγαρειών (orat. L). Но здесь в переносном смысле, см. Stiid , s. ν. τίΰεχαι το όνομα περί Των φορΤηγϊν και όλως άναισ&ήτων και άνδραποδωδών (Forster, vol. Ill, pg. XX).}

{61 ουδέν δ τι ουκ εδρα срв. о жестикуляции под влиянием аффекта S 50, о раздраженном человеке (лаѵ μεν δρών, πδν δε φϋεγγόμενος).}

131. В течении времени с этой поры до выступления в поход на персов прочим давалось то или иное, а мне больше других оказываема была им любовь и все время твердил он: «уезжая, дам тебе подарок, от которого ты не можешь уклониться, как от прочего». И вот после обеда, — он принудил меня к тому, — он говорит: «друг, пора тебе принять подарок». А я не мог догадаться, что бы это такое было, он же говорит: «по речам своим ты мне представляешься членом сословия риторов, а по делам числящимся в ряду философов». Я был порадован словами, как Ликург изречением о нем бога. Ведь и это было сказано тем, кто жил в обществе богов. 132. Когда сенат провожал его и просил отпустить его вину, заявив что, если бог сохранить его, он остановится в киликийском городе Тарсе [62], он сказал: «впрочем. мне ясно, в ответ на это последует заявление, что вы возлагаете свои надежды на того, кому предстоит быть послом, кому и самому придется со мною отправиться туда». Простившись со мною, проливающим слезы, не плача сам, — он уже видел пред собою бедствия персов, — послав последнее письмо с границ империй [63], он пошел вперед, опустошая страны, предавая грабежу деревни, забирая города. 133. О каждом из его подвигов не извещал никто, но мы ощущали удовольствие очевидцев, в расчете на этого мужа уверенные, что произойдет то, что, действительно, и происходило. Но судьба делала свое дело: после того как войско совершило поход свой на персов с легкостью праздничной процессии [64], знаменуя свой путь избиением, обращением в бегство, состязаниями гимнастическими и конными [65], так что жители Ктезифонта смотрели из за зубцов своих стен, не смея доверять даже толщине их, персидский царь решил молить о мире путем посольства с дарами, так как человеку бессмысленно сражаться с божеством. И когда послы уже садились на коней, острие, пронзивши бедро мудрейшего царя, орошает кровью победителя землю побежденных и отдает преследователей во власть тому, кто трепетал [66]. 134. Персидскому царю удалось узнать от какого-то перебежчика, какой приняла оборот судьба, а нам, антиохийцам, не из людей кто были вестниками бедствия, а землетрясения, разрушившие целиком иди частью города в сирийской Палестине. Нам казалось, бог великим бедствием предзнаменует важное событие. Пока мы молились, чтобы наши ожидания не сбылись, горькая стрела вести пронзает наши уши, что славного Юлиана несут в гробу [67], а скипетр перешел к такому то, Армения же в руках персов и также прочие земли, сколько они только желали.

{62 См. orat. XV Πρεσβευτικός εϊς* ίου λίαν όν) $ 77. vol. II pg, 151Ρ cf. Amm. Marc. XXIII 2, 5. Юлиан намечал Тарс остановкой на возврат–ном пути из Персии. Аммиан замечает, что желание императора исполнилось: труп его доставлен был в Тарс.}

{63 Μ Это письмо сохранилось, см. ер. 27 ed. Hertlcin. vol. II pg. δίδ sqq.В этом письме Юлиан описывает города и местности, где он останавливался. В Литарбах, на первой остановке, он принимал большинство антиохийского сената (Либаний не мог участвовать в приеме, о чем он сам говорит в ер. 712, адресованном императору). Батны, третья станция от Антиохии, напомнили Юлиану антиохийское предместье Дафну, причем он припоминает речь, посвященную ей Либанием, orat. LX, vol. IV pg. 298 sqq. F. (cf. Forster, pg. 298).»}

{64 χωμάζειν cf. orat. ХУИИ § 21, vol. II pg. 215, 2.}

{65 Срв. XYIII (Надгробная речь Юлиану) § 249, vol. II pg. 314 F. «Момент требовал чрезвычайной отваги со стороны тех, кто не хотели погибнуть от голоду, и все в смятении взирали на одного. Он, во-первых, сделал то, что свойственно людям в благодушном настроении, выравнял ипподром, созвал всадников на состязание и назначать призы коням, зрителями же состязаний были, таким образом, сверх своих и враги, одни сидя внизу, вокруг места состязаний, другие с парапетов стен, его считая счастливым как победителя, раз он веселится, а себя в виду того, что не могут воспрепятствовать этому оплакивая».}

{66 Срв. ibid. § 268 sqq. pg. 353 sqq., orat. XVII (Монодия на Юлиана) § 23, vol. II pg. 215, 15, etc.}

{67 orat. XYIII § 283, vol. II pg. 361, 1.}

135. Итак с первого разу я взглянул на меч, в виду того, что предстояла жизнь горше всякого самоубийства. Но по–том мне пришло на ум правило Платона [68] и то, что самому не следует прибегать к такому разрешению, что, явившись так в Аид, и у него я буду обвиняем, за такую кончину. Во всяком случае он поставил бы мне в упрек, зачем я не выждал срока, определенного мне богом» Сверх того,мне представилось, что следует чтить умершего надгробными речами [69].

{68 Pliaedr. 67 D, о разлуке души с телом.}

{69 Срв. дошедшие до пас XYII и XYIII речи Либания.}

136. Итак это произошло так и по такой причине, а я избегаю, по воле судьбы, некоторой засады. Дело в том,что те, которые воспользовались во дворце прежними временами для приобретения силы, а в то время вынуждены были обратиться к своей частной жизни, убежденные неким Фринондом [70], будто бы я дошедшим в Вавилон письмом, причинил им большое зло, под влиянием коего император должен бы был вернуться во враждебном для них настроении, условливаются, схватив меня во время моего посещения моей родственницы, заведя в сад, где происходили их совещания, убить. Будто бы им должны были быть выданы за это дары от того, кто получил скипетр. 137. У них были приготовлены дубины, но некто из посвященных в заговор, но не желавших участвовать в преступлении, хотя ко мне не очень расположенных, будучи послан богинею, заявил, что мне следует избегать улиц, ведущих к той женщине, что это будет к моей выгоде, а когда я допрашивал, в чем же заключается опасность, этого то он и не прибавил. Итак, когда женщина удивлялась, что я не посещал ее по прежнему, я отвечал на основании того, что слышал, а она, пустившись в розыски и узнав, что страх имел основание, и положив конец обману тех лиц, восхвалила божество, избавившее её дом от подобного осквернения. [71]

{70 См. ер. 1038, где Фринонд упоминается как противник друга Либания софиста Стратегия, который старается отвлекать от Либания его учеников. Он упоминается также в orat LX1II (За Олимпия) § 16,vol. 1Y pg. 393, 16 Έ.}

{71 См. фр. 1186 (Аристофану Коринфскому): «и многие нападали на меня с оружием, а я, не быв тогда сильным, лежал бы мертвым, если бы меня не вырвал от смерти тот, кто уворовал и связанного Ареса (cf.-либо У 389 sqq.). И теперь некто, прячась, пустил в меня стрелу я был вписан, как злоумышленник, но снова кто то из богов притупил стрелу, и я остаюсь на месте после опасения быть выдворенным».Так как в этом письме о смерти Юлиана говорится как о совсем недавнем событии, то оно принадлежит поре, затронутой в одном месте биографии.}

138. После этого некий муж, варвар [72] внушил императору гнев на меня, говоря, что я не перестаю оплакивать удар, поразивший умершего государя. А он собирался погубить меня позорной смертью, взыскивая за скорбь, но некий муж, благородный каппадокиец, школьный мой товарищу [72], имевший при его дворе большой вес, сказал: «а каково будет твое душевное состояние, если он будет лежать мертвым, а речи, написанные им о твоем нраве будут живые обходить землю? Таковы треволнения, таковы заступничества.

{72 Но предположению Forster, ad loc, Фортунатиан ер. 1147, которого в этом письме Либаний благодарить за то, что с его помощью «прошла мимо туча». Фортунатиан, «живущий в книгах, эллином» в противоп. варвару, упоминается orat. XIY § 12, vol. II pg. 92, 2.}

{73 — текста сноски нет.}

139. Вслед за тем у нас наступили Олимпийские игры, а мне пришел пятидесятый год и чрезвычайное желание участвовать в празднике. Но едва я заглянул на него в самом его начале, как был предан заточению, не потому, чтобы правитель посадил меня в темницу, но приключившейся тогда впервые сильный и жестокий припадок подагры заставлял лишь осведомляться у посетителей о силе и искусстве атлетов, а она, спустя немного времени будто в виде перемирия, снова вступила, и так неоднократно, в ту и другую ногу. [74] 140, Врачи признавались, что справиться с ней не в силах, но утешали, перемещая недуг на словах с головы на ноги. Они говорили, что одно и то же ногам будет недугом, а ей на здоровье. Но это была, конечно, одна болтовня, потому что недуг, ею овладевший, держался в верхней части тела и так далеко было от того, чтобы ноги чем нибудь помогли голове, что, как бы посылая некоторую часть страданий туда, они делали её состояние более тяжким.

{74 εκάτερον Forster восполняет τωѵ τιοδαων, ср. ниже Ικείνους. О подагре говорит Либаний и в письмах. В фр. 1074, Модесту, тоже больному подагрой, Либаний пишет, что обращение к богу Асклепию, храм коего в соседней Киликии, облегчило головную боль, но ногам не стало лучше; по Seeck, письмо—365 г. (S. 438). 0 помощи богов в застарелой головной боли «я был поражен его двадцати лет, с тех пор миловало двадцать восемь»)), см. ер. 639, по Seeck''у, 362 г. (S. 392) Деметрию, автору речей в честь Асклепия, как узнаем из письма.

Ер. 648 Либаний посылает к богу молить за себя брата в Тарс, в знаменитый тамошний храм Асклепия. Письмо, по SeecJc'j, 362 г. (S. 390). Похвала речи в честь Асклепия Акакия ер. 607. Об излечении Акакия помощью бога ер. 319.}

141. Таким образом не одни прежнее страхи тревожили меня, в числе коих было и то опасение, как бы ветры, подхватив наш город, не унесли его и не ввергли в океан, но я боялся, господа, толпы встречных, избегал площади города, боялся простора бань; боялся всех домов, кроме собственного, при чем облако застилало глаза, дыхание стеснялось, мною овладевало головокружение, постоянно представлялось мне, что я упаду, так что вечером по этому поводу я благодарил судьбу, считая счастьем, что не упал. 142. Одно было в этом состоянии, что с ним мирило: я не избегал ни речей, ни юношей. Напротив это самое было облегчением, с величайшею охотою трудиться над этим дома, на ложе, на скамье в школе. А добраться до того или другого рискованное предприятие, декламации устранены, приближение друга неприятно. Подобно тому как собирающийся переправиться за моря призывает Диоскуров, так я, выходя из дому, призывал богов, чтобы они оградили от неблагообразного припадка, какого опасался. 143. И эта напасть протянулась на четыре года, а я, через посредство слуги, прибегаю к готовому на помощь великому Асклепию, и когда он изрек, что не надлежало мне отставать от привычного режима, начинаю пить то лекарство, какое давно пил [75], и кое какое улучшение появилось, но вполне недуг не был устранен. Бог же сказал, что дарует и это. Я знал, что неблагочестиво не верить такому поручителю, но все же приходилось дивиться, что что окажусь когда то достойным и такой милости. И вот кончался уже мне пятьдесят седьмой год и тремя сновидениями, из коих два дневных, бог устранил немалую долю каждого недуга и привел в такое состояние, какое пускай бы и никогда не отнял. 144. Таким образом, когда явился император [76], я выдержал блеск доспехов и значков и смешанные звуки музыкальных инструментов, о чем раньше даже рассказа не перенес бы. А немного спустя я произнес публично, в дар ему, слово, при чем император, казалось, был доволен больше, чем когда свершал свои подвиги. Между тем ему не пришлось услышать о тех более крупных, которые он проявил у скифов [77]. Дело в том, что, когда, вследствие длины речи, половина была отложена, лица, которым не угодно, чтобы царь Муз услаждался подлинными лугами [78] красноречия, останавливают публичную декламацию на сказанной её части, и когда говорили другие, никаких опасений не возникало, а это произведете им страшнее Горгоны. Императору впрочем с этой поры я стал известным. 145. Твое дело, божество, и то, что был установлен закон, приходивший на помощь незаконнорожденным детям[79]. Что он пришел на ум старшему из четы императоров и что один из владык стал таковым надписанием на нем [80], это отнесем к общей судьбе лиц, которым оказывалась надобность в этом законе. А что младший, нимало его не одобрявший, оказался особенным его хвалителем и предоставил ему вступить в силу, после того как узнал, что я нуждаюсь в его разрешении, как по справедливости не признать принадлежащим моей собственной судьбе? Она избавила меня от долгого и тяжкого огорчения по поводу того, что одному и тому же дню предстояло принести мне смерть, а ему (сыну) неисходную бедность. [81]

{75 Здесь, судя по письму к Акакию, ер. 319, Либаний может иметь в виду вино.}

{76 Валент Amm. Marc. XXIX 1: 4, вступление Валента в Антиохию в 372 году, в апреле месяце, Sievers, S. 144.}

{77 Cf. Amm. Marc. XXYII δ, 1 sq. (скифы — готы).}

(78 Λεΐμαίν о красноречии, — срв. фр. 244 о риторике Фемистия: ης σοφίας ην δη λειμωνος ποικιλοτέραν δεικννων πάλαι κρατείς, orat. XXXI (Pro rhetoribns\ §18, vol. Ill.pg. 133, 21 άνδεϊν παρασκευάσετε τόν λειμώνα τα» ν λόγων.}

{79 Cod. Theodos. ΙΥ 6, 1. Novell. 89, 12.}

{80 Грациана, срв. Gothofredius, vol. I pg. 392, со ссылкою на переводимое место речи. Закон, действительно, надписан именем Грациана, рядом с именами Валента и Валентиниана.}

{81 0 заботах Либания о судьбе своего незаконного сына Арабия (Кимона) см. ерр. 878. 879. 919—921. 932 943. 982. В нашей речи см. § 283, orat. ХХХЦ § 7, orat. I § 257, Seech, S. 81.}

146. Но что касается врагов, — и пусть никто не думает, что я преступаю совет Гомера, не дозволяющий «злорадствовать над убитыми», не в отмену такого суждения я упомяну об этом, но дабы не осталось не высказанным в числе того, что судьба даровала, и это, — тех, кто не воздерживались против меня ни от какого слова, ни от какого дела, ни от какой хитрости, тех, которым все было мало, раз они не убили меня, и тех, кому было бы приятно, привязав меня мертвого к быку, пустить волочиться по скалам, вот этих людей, которые давно со мною воевали, а обвинить по правде ни в чем не могли, божество успело унести, пока я сохранял спокойствие и не оборонялся от них даже проклятиями. Какая надобность была проклинать их, когда божество знало всякого обидчика, всякого обиженного, повинного возмездию и того, перед кем он обязан ответом. 147. Большинству и раньше смерти приключилось нечто, что у благоразумных людей считается страшнее смерти, узрев много бедствий, затем умереть, в таких условиях. Из них одно и такое, что муж [81], взяв в руку тайный уд прелюбодея, срезал его целиком бритвой.

{81 Срв. vol. III pg. XXI Forster.}

148. Следует к этому добавить незначительный и не малозначащий факт. Может быть, кому нибудь из вас покажется, что я пускаюсь в мелочи, но я знаю, что был задет за живое и потерпел это по важному поводу. Было у меня сочинение Фукидида, мелкого, но изящного письма, и весь экземпляр, столь удобный для ношения, что я сам носил. его, не смотря на присутствие раба— провожатого, и бремя то было удовольствием. Познакомившись по нем с войною пелопоннесцев и афинян, я испытал то, что, вероятно, испытывал и другой кто. По другому экземпляру мне бы не доставило удовольствия снова перечесть сочинение. 149. Часта и многим расхваливая свое приобретение и утешаясь им больше, чем Поликрат перстнем, я привлек похвалами воров, из коих прочих я немедленно уличал, но последний употребил все средства [82], чтобы не быть уличенным и таким образом и спать я переставал, а не горевать не мог. Но и та польза от Фукидида, которая была бы велика для меня, становилась меньше от того, что я с неудовольствием читал по другой рукописи. 150. Но и это однако столь досадное обстоятельство все же судьба поправила. Я продолжал писать о нем знакомым, ст грустью описывая размеры, каков был экземпляр внутри, каков снаружи, и где он теперь, и в чьих руках. Α некий юноша, мой согражданин, купив его, явился читать и учитель вскрикнул: «вот она!», узнав, по приметам, и пришел спросить, не ошибся ли в своей догадке. Взяв его и поступив так, как иной поступил бы по поводу сына, «толь же долго пропадавшего без вести и нежданно объявившегося, я в радости ушел, и в тот самый момент, и теперь чувствую признательность к богине. Пусть смеется кто хочет, что я долго вел речь о незначительном предмете, смех невежи нестрашен, конечно [83].

{82 ηυράν άνηψεν срв. тоже фигурально § 67 οβέννυμι τήν ηυράν, § 179 τα περί την πνράν έκείνην, § 227 εμβαίνω είς χήν πνράν.}

{83 Любовь Либания к чтению, значение в эту пору начитанности видно из многих мест речей и писем Либания. О грудах книг, доставленных Либанию, § 54. Просьбы о книгах к Аристенету ерр. 476. 495.Похвала человеку образованному, как βιβλίων καϊ παιδείας γεμων θρ. 984 cf. orat. XLVI $ vol. Ill pg. 381, 4 άνδρα δεξιόν… νου κα\ βιβλίων γέμοντα. См. ерр. 981. 983. 848. 762. 1004. О старой, полуистлевшей рукописи речей Аристида см. ер. 546.}

151. Но скажу теперь о том, из за чего я в особенности должен бы считаться несчастным. Если несчастен отец, который предал могилам многих детей, провожал много лож, на коих лежали их тела, как не должно относить к числу несчастных и меня, не только многих, но и хороших сынов [84], одних похоронившего лично, других, пришлых, юношей, отправившего в гробницах на родину. 152. Подобно тому, как Фразибул срезал те из колосьев, которые возвышались над другими, так судьба похитила лучших из учеников, начав с поры занятий в Вифинии и дойдя до настоящего времени, постоянно щадя таких, которые не могли бы достигнуть известности, а других, уже прославившихся или внушавших надежды, отнимала. 153. Итак я говорю тем, которые воображают, что, когда спросят: «кого же он у нас сделал риторами?» делают веское замечание, что, явившись в царство Аида, могут увидать их немало. Смерть их была потерей для сенатов, для управления городов, потерей для судопроизводства, лишенного речей в помощь справедливости, потерей для кафедр, которые одни блюдет Гермес, другие Фемида.

{84 Обычно у Либания об учениках, см. примеч.}

154. Далее и то было долею несчастливца сидеть и учить речам в пору бессилия, унижения и оскорбления словесного искусства, при чем другие были теми, на кого возлагались надежды. Если бы вы их не знали, была бы надобность сообщать о них. На самом деле вы их знаете, их считаете счастливыми. Это те, у кого богатства. Знаете и кого жалеете. Это те, у кого занятием служат речи. 155. Итак Судьба могла бы сказать, получив голос, как в драмах, что, «если искусство твое подвергалось множеству враждебных воздействий, ты можешь признаться, что тебе досталось от меня одно преимущество, стоящее многого, сочинять множество речей, при чем сочиненный тобою речи признаны были настолько превосходными, что еще при твоей жизни, когда неизбежно служить предметом зависти [85], десниц множества переписчиков оказывалось не достаточно сравнительно с количеством искателей их. Поэтому всякая мастерская речей имеет и эти речи в руках и обучающихся, и обучающих. И за это, господа, я чувствую признательность судьбе и молю от вея, чтобы все время дальнейшее было лучше прежнего.

{85 Срв. Liban declamat. II (de Socratis silentio) § 8 vol. Y pg. 131 11 «всем мудрецам при жизни их противоборствует зависть со стороны ближних, по смерти же их мудрость пользуется при8нанием чистосердечным, в виду того, что в чувство не привходит огорчения»}

156. Но, не знаю как то, ускользнули от моего внимания Эферий и Фест, каждый из них правитель Сирии, отправлявшее свою должность раньше прибытия сюда Валента. Один из них, Фест [86], не владел эллинскою речью, человек недалекий, но все же это не побудило его отказаться от назначения, и явившись вечером, он, допустив в себе Евбула, беседовал с ним через переводчика. Евбул же признался, что желает моей смерти, чтобы снова приобрести значение. И вот Фест продавал Евбулу [87] ненависть ко мне ценою того, что поедал ежедневно. То были жирные гуси, сладкое вино, фазаны. 157. Таким образом Фест смотрел на меня неприязненно, и отзывался обо мне, как человеке дурном, и чем можно досаждал мне. Как то у меня была собрана в театре публика. Пытаясь распустить это собрание, он стал приглашать сидевших для выслушания царского указа, с тем намерением, чтобы в конце чтения принудить их уйти. Вместе с тем явились и секретари записывать имена тех. кто не поднимется с места. Он думал, что я буду спорить и не позволю уйти, а этого достаточно будет для предания меня казни. Тогда одни поневоле стали выходить, не раз оборачиваясь ко мне и на предстоящую речь, а кому можно было слушать, слушали, чувствуя отсутствие удалившейся против воли части посетителей. 158. Таким образом он ненавидел и интриговал, а я чувствую в себе признательность Судьбе, за то, что она не сделала меня другом человеку, который после того, позднее, боялся, как бы болезнь, унесшая Максима, не предупредила его меча [88]. А он, когда одержал эту победу, торжествовал, злосчастный, но меня погубить не смог, — преклоняюсь перед Адрастеей, — хотя подстраивая это при посредстве Мартирия, одного уроженца Писидии, который услаждался атлетами, в других отношениях был безупречным, а Фесту представлялся чародеем вследствие приверженности его к борцам. 159. Сказав об этом человеке Валенту один на один, что он легко может через него поймать и меня, и Евтрония, он поспешил удалиться в свою провинцию, в Ионию, так что Мартирий вызвал в суде много смеху, так как судьи не могли понять, что вызвало привод его в суд, вследствие темноты, в какой оказалась причина этого дела [89]. Таким образом Фесту наградой за его недобропорядочность послужил брак, молодая жена, большое состояние и теперь он роскошествует, благодаря городам, которые привел к оскудению [90].

{86 См. orat. XXYII {Forster–XXYI Beiske) § 29, vol Ш pg 36, 14—15.}

{87 См. «Евбул и его партия» § 1I6, άντίτεχνος ер. 407. 443 (один враждебный гражданин). Может быть, он же Κοχκνλίων письма 4! 8–го Sievers, S. 71 Ант. 51 cf. S. 69 Anm. Не вполне установлено, он ли имеется в виду как финикиец § 90 нашей речи. Евбул назван еще — ерр. 292. 469.}

{88 Срв. Ешиар., vitae soph. (ИиЗ, в конце биографии Максима) Suid.t s ν. Φηοιος. О смерти Максима Amm. Marc. XXLX 1. 42, но без упоминания Феста.}

{89 Ср. Sievers, S. 147}

{90 Eunap. 1. 1. Zosim. 1Y cap. 15, pg. 171 Mendelssohn.}

160. Эферий уже умер, узрев раньше много великих бедствий и потеряв речь и слух. Он и ко мне относился дурно, как будто досадуя, что вывел меня в люди в Вифинии, и, когда чего боялся, прибегал ко мне под защиту. Его обиды, направленный против речей, обойду молчанием, он угождал ими человеку очень богатому, а детей не имевшему. 161. Но вот кто поместил меня среди многих возниц, многих конюхов и тех, чьим делом служить распахивать ворота для колесниц. Из них одних он бил, других грозил сжечь, а одному старику—вознице он даже исполосовал бока, по поводу чего народ поднял сильный крик, а для меня было большим трудом ускользнуть от зрелища крови [91]. И это он делал по одному обвинению сумасшедшего человека, проявившего свое безумие и в том, что происходило во время самого процесса. 162. Это он и меня приказал вызвать в суд. будто бы имея возможность через меня доказать колдовство Филумена. А доказательством было то. что я увещевал его не клеветничать, а отказаться от дел. И вот, в виду чего меня вызывали. А тому нимало не казалось возмутительным, что я стою, явившись в суд по поводу, столь бессмысленному. И я вышел, сожалея судью, который хотел творить суд, будучи столь далек от здравого смысла, а друзья стекались ко мне, наперерыв придумывая что-нибудь для утешения. Но я не давал никакого повода к тому, чтобы им была надобность в этих измышлениях. Так мало был я расстроен.

{91 О мягком характере Либания и заступничестве его при всяком зрелище грубого насилия за жертв произвола достаточно известно из его речей и писем. Срв. речь За Антиоха (XXIX F ; и дрр}

163. Был некто Фиделий, согражданин Феста, человек жестокий, должность коего состояла в попечении об императорской казне, и была у него дружба с Евбудом по тем же побуждениям [92], как и у Феста. Итак, держа его в повиновении посредством частых ужинов и попоек, он возбуждаешь его против меня и советовал подвергнуть возмездию за речь, а речь эта, панегирик тирану [93], написана, но лежит у меня, автора. Нет, однако, ничего легче, как при помощи слуг ее отобрать. 164. И вот тому показалось более удобным привлечь к содействию в том военачальника, которого очень ценил Юлиан, ценил в то время и Валент, грозного врагам, грозного негодным людям из своих, уважающего философию и красноречие и незатруднявшегося поддерживать беседу в собраниях мудрецов. Это было его природным талантом 165. Этот Лупицин [94], меня самого никогда не видав, но может, получив, обо мне некоторые сведения благодаря молве, сказал тому: «молчи, дружище, и пусть это будет мне предоставлено». Послав за мною, он делает меня своим другом, предоставлял мне просить, если что-либо мне понадобится, людей, издевающихся над статуями, наследников небес, увещевал, оставив свои тщеславные бредни, явиться соревнователями мне. Такую бурю подняло божество, такую и утишило, не в том смысле, чтобы я сочинил какую-нибудь такую речь, но, что, после неудачи первого опыта, Фиделий продолжал бы строить возни, пока не достиг успеха. 166. Мне удалось и отплатить человеку, не поддавшемуся проискам. Император даровал ему консульство, а я [95]…. Архелай. Я был почтен и другими многими знаками внимания и, между прочим, он заблагорассудил явиться ко мне и беседовать со мною, будучи первым, применившим такой почет, — подражать в этом ему было некому, — а я, узнав это, предупредил и просил, чтобы старик предпочел остаться, но надо считать, что он являлся, 167. Протасия вооружили против меня своими речами люди, раньше не имевшие такого значения, но приобретшие силу со времени убийства Юлиана. Они пугали его, что его правление будет позорнейшим, если он меня не прогонит от дверей, и прикомандировали к нему спутником сообщника своего кружка, чтобы он поддерживал в нем этот страх. Итак он приближался с тем, чтобы унизить меня, но двигался удручаемый недугом, при чем от путешествия болезнь усиливалась. Явился он в наместническую квартиру ночью, не получив от меня никакого установленного законом приветствия, так как болезнь мне того не дозволяла [96]. 168. Когда же меня одного не хватало, в то время как другие явились к нему толпою, он говорит Зинону, с которым был особенно близок, что обвинения, направленный против меня, подтверждаются фактами, так как тот, кто, говорят, досаждал правителям, и не думает являться. А тот сказал, что вполне ожидал того, так как мои посещения их не больше обычны, чем и обратное, что снисхожу я в этом только к тем, кто ко мне расположен, а кто не расположишь, тех и знать не хочу. Это он выслушал и, очевидно, собирался подвергнуть меня опале, но смерть его того не дозволила.

{92 См. § 156}

{93 Прокопиго, Amm. Marc. ХХVI 6, 1 щ.}

{94 В 359–ом году minister militum вт. Галлии, Amm. Marc. XYI1I 2, 7 (Seed: S 274). При Валенте Amm. Marc. XXVI 8, 4.}

{95 Нельзя не согласиться с Sierers'oм, S. 145, Апш. G2, что здесь пробел. Πоследующее относится к намерению нанести визит Либанию старика Архедая, срв. orat. II § 9, vol. 1 pg. 241, 20—21 F. Небольшой пробел в тексте неодинакового размера в разных рукописях констатирует здесь и Forster, в тексте, однако, следуя Eeishe.}

{96 Отношение слов то νοοέίν этой фразы к Либанию правильно установляетъ Sievers, S. 149, Anni. 83. }

{97 Срв. посещения Либанием Стратегия, § 108 sqq. - сноски в тексте нет}

169. Не замедлил явиться и новый Протасий по своим отношениям ко мне. Этот жил в компании отбросов общества, а для тех, от кого еще можно было кое о чем осведомиться, закрыл доступ в свою резиденцию. Он полагал, что тем наказует, а мне это было к выгоде. Он надеялся на приглашение на речи, а я угощал ими других, давая ему понять, что не очень то в нем нуждаюсь. А он кипятился по этому поводу в душе и проявил это в одном обвинении двух юношей. Следовало, если они сделали преступление, наложить на них наказание, но он уловлял целый класс учителей, не потому, чтобы всех винил, на дабы обвинением всего его прикрыть свои намерения против меня. 170. И оба юноши были обнажены и приподняты для бичевания, тут же сидел некто Олимпий. Я не участвовал в этом деле, закон же страдал. Но тот был настолько благоразумен, что произнесенные им слова воспрепятствовали бичеванию. Считая и называя благоразумный поступок дерзостью и подняв оружие на военачальника, он вынужден был опомниться и, присмирев, лежал. И это было концом его правления.

171. Но возвращаюсь к Валенту. Его порядочность характеризуешь то, что он не казнил вместе с тираном и друзей тирана [98]. Ведь и смерть моего друга Андроника была делом скорее этой лисы Гиерия, нежели того, кто был обманут последним [99]. Но считая, что своею кротостью он купил себе безопасность император обрел другую засаду, Фидустия [100] и тех, кого он поднял против скипетра. Сначала император перебрал преступников, но к ним присоединен был и некто из тех, которые ничего подобного не знали. Врагом являлся всякий предвещатель и тот, кому понадобилось его искусство, вследствие желания узнать от богов что либо из области своих частных интересов. Представлялось, что при наличности предвещателя [101] едва ли бы кто-нибудь прибег к услугам этого человека по адресу более важных персон. 172. Доносчики же, воспользовавшись его ревностью, затеяли общую смуту, добираясь до всех. У Валента было мнение, которое сложилось под влиянием зависти, что я во всяком случае могу быть обличен посредством кого-нибудь одного из тех, кто подвергались пытке [102]. Говорят, он и сам спросил Иринея, не был ли я участником заговора, и удивился, услыхав, что я в нем не участвовал. 173. Я благодарен и искусству предсказателей, которое облегчило состояние моей головы, сообщая, к каким средствам прибегать и к каким нет, но я отдал бы голову на отсечение, что страшнее гибели спастись таким способом. Очередь пытки дошла до Адельфия, который считал дружбу чем то божественным, но не мог снести принудительности истязаний, признался в этом и стыдился своего признания. 174. Итак он просил нас молить ему смерти от судьбы, какая многим приключалась внезапно. Все прочие молили, а мне ожидание мук представлялось меньшим злом, чем такая молитва. Итак я, молча, плакал. А он, взяв ванну, принимает вместе сон и смерть, так что с зарею мы явились на вынос его тела, а из дворца несколько человек, чтобы задержать его. Но он избежал их с окрыленной быстротою.

{98 Amm. Marc. XXVI 9, 8 sq. Характеристика императора в конце 1–го § 10–ой главы мало отвечает характеристик Либания. Преследования сторонников тирана были жестоки.}

{99 Подробное повествование об этом в панегирике Андронику в составе LXII–ой речи (Contra institute nis irrisores, §§ 56—60, vol. IV pgg.373–377 F.}

{100 Срв. историю заговора Феодора с Фидустием, одним из главных зачинщиков, Amm. Marc. XXIX 1, 6 sqq.}

{101 См. Amm Marc. XXIX 1, 5 о Гелиодоре, гадателе по гороскопу.}

{102 Об этих жестокостях следствия по заговору см. Amm. Marc.}

175. Далее, в то время как в письмах, от меня в другим, и от других ко мне, где не было ничего преступная, но было к чему привязаться доносчикам, являлись искры, способные развиться в пожар [103], эти поводы судьба легко уничтожила, так что среди множества писем не было моего.

{103 В переводе позволяем себе здесь пояснить фигуральное выраж. Либания: «искры». Срв. van Henverde% s. v., со ссылками на orat. LXII § 8 vol. ИУ pg. 350, 8 σπιν&ηρα κακών δεξάμενος εις φλόγα πολλτην τά πράγμα προήγαγεν. Salzntann, S 94, со ссылками на ер. 142 τόν ашѵ–ΰηρα κωλνειν φλόγα γενέσθαι и ер. 495 μή πόλεμος Ικ μικρού σπιν· ϋήρος άφι%],}

176. Делом той же судьбы было и столкновение с Пергамием [104], который гораздо раньше этой беды взвел на меня обвинение, ложное, но он считал себя обиженным. Составив себе это убеждение, он стал врагом мне. Если же бы этого не было, он мог бы показать нечто такое, что должно было повлечь для меня наказание [105]. Также молчание об этом в отношении ко мне Авксентия [106] надо считать даром судьбы, потому что человек этот, не желая знать ничего, чего не должно было знать и мне, заперся в этом. 177. Император, подобно охотнику, давшему промах по зверю, сильно досадовал, но опасность возникает из суровости хозяина и горя слуги. Слуга был секретарем, а господин гадателем по полету птиц. Последнего я спрашивал как то письмом об одном лечебном средстве, богов не назвав, а упомянув ради безопасности о врачах. Это письмо он не сжег, а другой, завладев им, берег, в расчете, в случае если впоследствии когда-нибудь его постигнет беда, обрести спасение в этом письме. 178· Таким обратом, когда он стал вредить своему господину и возбудил против него преследование в гадании по полету птиц, в письме этом он имел доказательство. Он уверен был, что судья поймет, что означало «врачи». А раз попал тот, как бы тони было, в сети, император тотчас с криком набросился бы на него. Много было увещаний от многих лиц рабу не губить благодетеля, а меня сделали благодетелем последнего попреки, гнев и укоризны, какими я пытался сдерживать его хозяина. Он же заявил, что помнит это, но важности тому не придает и что вернуть письмо значило бы пожертвовать самим собою. Когда же большая часть советников удалилась без успеха, божество склонило его к тому, к чему не мог уговорить никто из риторов, и, отослав письмо, явившись в суд, он проиграл процесс, лишенный прочных доказательства 179. Что касается этого пожара, он ослабел, когда Фракия призвала правителя к себе, потому что скифы подвергали грабежу всю страну, кроме укреплений, и когда произошла великая битва и великое кровопролитие и пал среди них тот, кто вступил в бой с большим рвением, чем искусством, [107] является у римлян префект, который здесь показывается впервые в инсигниях своего сана, полагая, что тем сделает угодное римлянам [108]. 180. Всякий почти сочинял слово и у всех тема одна — этот кроткий. Произведения прочих были исполнены публично, а поэт Андроник [109], все время собиравшейся сказать, удалился, не сказав ничего. А меня это обстоятельство призывало к публичному выступлению. Он тщился направить речь в исполнению её в присутствии немногих слушателей, в его помещении, а я приглашал мужа этого в сенат, как в многолюдное собрание. Когда он согласился, является некоторое препятствие и труд мой, как казалось, был потерян 181. Итак в тот момент было много крику и отчаяния, название факту от худшей судьбы [110], а немного позднее хвалы божеству, избавившему автора от вражды величайшего города [111]. Именно, то, что необходимо было панегиристу изложить, речи сохраняло её правдивость, а город, которого гнев нелегко выдержать, вооружало. Таким образом то, что представлялось несчастьем, оказалось к лучшему.

{104 См. ер. 1089 (364 г. Seeck, S 422), Пергамий в Антиохии, ер. 1179(того же года, Seeck, S. 426) он отправляется в Спарту, ер. 1228. βρ·1324. ер. 1326. Во всех этих письмах он друг Либания. Это не мешает допускать тождество этого лица с Пергамием автобиографии, Sievers, 8·128 Anm. 2 5, S 146.}

{105 См. ерр. 21. 260. 60ί. 1451, адресованные этому лицу. В письме1451–ом упоминается его тезка, как протеже Либания. Об Авксентии говорится много раз и в других письмах: ерр. 48. 156. 157. (в 156–ом письме Либаний говорит о нем, что он горевал с ним в дни скорби и радовался с ним его радостям). 511 (письма 357—360 гг), ер. 570 (361 г. — Seeck. S. 386). ер. 1174 (364 г. Seeck, S, S. 425), ер. 1450 (360 г. Seeck, S. 300)}

{106 Срв. orat. ХХИУ (F—XXIII R) § 4. vol II pg. 515—516. Amm. Marc. XXXI 13, 12 sq}

{107 Срв. к этому месту пояснение Siever&'u, S. 152, Α. 7.}

{108 текста сноски нет.}

{109 Египтянин, декурион Гермуполя, драматический поэт, в 359–ом г. переселившийся в Константинополь (SeecJc. S. 70). Рекомендательные письма ему туда Либания см. ерр. 75. 76. Позднее он переселился в Антиохию}

{110 Типический пример описательного выражения у Либания: несчастье.}

{111 К пониманию этого места см. Sievers, 1. s. 1. Он думает, что Либаний, подобно тому, как нередко Марцеллин, должен был в своей речи порицать римлян.}

182. Но не таким является то, о чем я сейчас скажу, но бедой, как оно представлялось и как было на самом деле, и величайшей из бед. Четыре человека из первых домов, пользовавшееся известностью в школах и на должностях. — ожидалось, что они получать еще более видное положение, — эти четверо были похоронены в течение столь немногих месяцев, а император, не зная этого, посылал назначение лежавшим мертвыми. 183. Пока я еще их оплакивал, произошло увечье правой ноги. О нем какой город не слыхал на материках ли, или на островах? В то время как я отправлялся из бани обедать, пробуя остановить какую то драку, я попался под руку безумствующего человека и оказался поверженным на землю. Между тем конь, окруженные толпою, под ее натиском, копытом ободрал мне кожу с ноги. За этим последовало обильное кровотечение, распространившееся одинаково по всем членам тела, так, что не было никого, кто не был бы убежден в моей немедленной смерти. Так казалось присутствующим, а для отсутствующих я уже умер. 184. Это произошло в промежутке между двумя смертями, раба и мужа, мужа того, кто поддерживал порядок в толпе моих учеников, своею помощью и трудами [112], раба того, который, расправляя утомленные члены моего тела, снова сильным возвращал его к трудам. Происходили Олимпии в честь Зевса Олимпийского, а речь, сочиненная для праздника, лежала, меня же изводили и прочие невзгоды, и бессонница. 185. Знаю, что мне пришлось пережить грустное лето. Но сурово было и следующее. Другой раб, который вместе с тем облегчал мое положение и после него занимал его место, явившись на свадьбу в деревню, где была невыносимая жара и недоброкачественная вода, схватив болезнь, умирает по возвращении. По по воду этих несчастий боги не раз слыхали мои вопли: «о, боги!»

{112 По предположению Sievers'a, S. 153, Α. 10, Максим, преемником коего был Фалассий, срв. речь За Фалассия, orat. XLII §§ 3—5, vol III pg. 309—10 F.}

186. Но снова я восхвалил Судьбу, когда она предала посмеянию Картерия и лиц, прибегших к его покровительству. Один, вознамерившись пристроить сюда учителем Геронтия [113], пагубу людей, взяв его обратно по решению императора, повез во Фракию, в надежде сделаться важным лицом во дворце. Но как не раз было обличено недомыслие его, благодаря коему он не останавливался перед оскорблениями лицам, бывшим в почете у императора, один, встречая отказ в приеме, сел на корабль и отправился в Италию вестником собственного бесчестия. 187. А другой, нанявшись к плясуну, софист, взимающий деньги за дни счастья, в конце концов, убегая от соперников по профессии, не дающих ему заработка, переезжает в Селевкию, и прибыв [114] из опасения ночною порою сюда, в отечество, доступ куда ему загражден приговорами, вынужденный необходимостью, является умолять обиженного им ритора. 188. Тогда кое–кто сказал, что судьба заботится обо мне и моих интересах. А она в это торжество привнесла горе, какого раньше не бывало, смерть Евсевия [115]. Он был главным из тех, кем я гордился [116], так что возопила земля при его смерти, возопили острова. Ведь всюду проникла молва о его нраве и его речах, из тех, на кого взирает луч бога, никого не признавали ему равным. 189. И я держал, недурно, быть может, речь, сочинив о нем речь во славу умершего, чтобы и позднейшее поколение знало, каков он был. Бак велика была скорбь моя, то доподлинно знает Евмолпий [117], который, сопровождая меня, вернул мне рассудок, изменявший мне под влиянием горя, своей беседой о том, какое бедствие для человека сумасшествие.

{113 Seeck не решает вопроса, следует ли отожествить этого Геронтия с тем апамейским софистом, с которым в письмах своих более раннего времени Либаний в хороших отношениях, S. 163 fg.}

{114 άναβάς, т. ф., из порта Селевкии в Антиохию, в глубь материка.}

{115 Евсевий, родом из г. Анкиры, племянник Стратегия, Албания и Олимпия, см. Seeck, S. 142: ХХ–ый в длинном списке лиц того же имени у Seeck'a,, ученик Либания, см. ерр. 1097. 1333 Л 334.}

{116 Либаний выражается: «из моих статуй» или «украшений» (άγαλμα) срв. ηάντα δεΐξαι τά αγάλματα της ψυχής ер. 75, о речах ер.814; об учениках ритора ер. 936: ποιεΤ δε αγάλματα κόσμον Έλλτνωντφ γένει ών κορυφαίος ούτοσϊ Μαξέντίος.}

{117 В 384 г., в бытность его consnlaris Syriae, Либаний обращается к нему с речью, с жалобами на некоторые обиды, orat. XL. vol.Ш pg. 277 щ. F. См. еще orat. ХХУП, С. Icarinm I, § 6, § 18. К нему адресованы Либанием ерр. 73. 316. 1121.}

190. «Что же? а разве случай с Сабином не в пользу?» пожалуй, спросит Судьба. Совершенно верно. Он был всегда бесчестен, будучи готов пойти на все ради денег, всего охотнее бы добившийся от царя разрешения обирать дорогие вещи из могил. Но он умел обворожить толпу и сперва пользовался доброю славою, так что были и такие, которые повсюду носились с ним, расточая ему самые одобрительный наименования. 191. Однако он не был человеком порядочным и мудрость его выражалась в том, что пользуясь доверием в себе, то хитростью, то бесстыдством творит неправду, доходило до того, что, получив то или другое с тем, чтобы отдать потом, на глазах множества людей, он затем отпирался и шел к судье к удивлению тех, кому все дело было известно, а затрудняясь в доводах, не будучи в состоянии побороть правду, притворившись, что у него головокружение, и выйдя, яко бы для того, чтобы тотчас снова вернуться на разбор дела, сев на коня, посылал прощальный привет, уезжал, а едва взялся за лестницу, распоряжался уже истязанием рабов [118]. 192. Не смотря на то, льстецы и тут оставались льстецами и морочили людей, пока, принявшись и за них самих, он и здесь поступал согласно своей натуре, так что и они начинали соглашаться, что Сабин самый бессовестный человек, и теперь со всех уст раздается одно, что Еврибат [119] побежден. Итак, перед тем он подлежит наказанию, пред теми он поплатился теперь сильнее, чем если бы был казнен. Так как для тех, кто верно оценивает вещи, не продолжать более своего существования предпочтительнее жизни в позоре. Но нельзя сказать, чтобы так было в глазах Сабина. 193. Итак вот еще показание: Вчера явился некий воин с письмом царя, продиктованным правым гневом. В письме стояло, что он лишается прав и должен уплатить вдвойне; и после того, как первый, узнавший это, дал знать многим, удовольствие их доставило воину вознаграждение, а он являлся благодетелем. 194. Для меня в этом возмездие за многое, в утешение мне со стороны божества, с одной стороны, за поступок Сабина с моим двоюродным братом, а его тестем, которого он лишил его состояния, так что трапезою тому стада чечевица, с другой, 8а смерть в деревне жены, для которой достаточно оказалось одной ночи и одного дня. Знала судьба и то, что касалось головы трупа, которую открыл Сабин и о которой он пытался доказать, что это мое дело, подготовляя то путем подложного письма. И он думал, что я струшу и пойду на сделку, а когда я с полным самообладанием вступил с ним в борьбу, он упал духом и молил.

{118 Op. выше о суровости хозяина раба, § 177. }

{119 Пословично, срв. Salzmann, S. 28 fg., orat. XXYU §31, orat XLVI § 6, vol. Ш pg. 37,7, pg. 381, 23 F. (см. схол.).}

195. И за это следует быть признательным Судьбе и раньше этого за следующее. То опять произошло раньше. Закон был против незаконнорожденного, не позволяя ему наследовать, устранив при этом древний закон, предоставлявшей ему право наследника. А было у меня достаточно друзей справедливых, которые хотели дать то, что взяли; трудно было, однако, избежать тех, которые намеревались восстать против такой реформы, опротестовав путь приобретения, как нарушающий закон. 196. Но когда наш сенат прибег для этого к правдивому императору и когда друзья императора походатайствовали, одобрив эту милость, сидящий на троне соизволяет и закон допускает дар и отменено то, что больше всего тяготило мою душу, так как теперь мое имущество должно было беспрепятственно перейти к моему сыну и остаться в его бесспорном владении. Освободить душу [120] и явиться в Аид, с уверенностью в том, как же не доля счастливого человека?

{120 См. Plato, Phaed. 67 D, срв. δ του Πλάτωνος νόμος § 135 нашей речи, о разлуке души с телом.}

197. В то время как я пребывал в радости по этому поводу, неблагоприятный порыв ветра устраняет довольство и наносит рану, какой не бывало еще раньше. Был у меня брат моложе умершего, старшего, я по рождению приходился средним между обоими. Он жил со мною раньше моего удаления с родины и после того, как я основался у вифинцев, он прибыл верхом, очень ценя то, чтобы увидать меня за обучением юношества. 198. Затем он вернулся домой, а я по настоянию владыки был опять там, откуда уехал. Там опять является брат и с течением времени, многими беседами и увещаниями побудив меня к выезду, привозит меня домой и жил со мной в тесном общении. Η когда он страдал ломотой, трапеза была мне не в радость. 199. Однажды, обедая со мною в начале зимы, он подвергся среди трапезы приливу в голову и, вскрикнув, как естественно при таком припадке, на руках слуг унесен был к себе домой. А с наступлением дня явился некто с известием, что один из глаз его пропал вследствие бросившейся в него из головы воды, затем, немного дней позже, я услыхал, что залить и правый глав. 200. И все то, что раньше представлялось крайним бедствием, по сравнению с этим казалось незначительным и легким, и что бы я ни делал, все сопровождалось слезами, так как и во время декламации речей, — без этого обойтись нельзя было, — вместе с звуками голоса текли слезы, и никто тому не удивлялся, всякий знал, чем это объяснялось. Слезы в ванне, — ванна бралась по совету врачей, — слезы за обедом. Ведь я лишен был на ложе общества того, кто раньше делил со мною трапезу, кто теперь обречен был ночи ночью среди дня. 201. Много было привлечено рук врачей, бессчетное число лекарств применено, еще больше амулетов. Затем решено было оставить дрочи средства, а прибегнуть к жертвенникам, мольбам и силе богов. Уходя туда, и сам я плакал, и то втихомолку: я не в состоянии был ни взирать на статуи, ни вообще слова произнести, но, обхватив руками колена, на которые ронял голову, и оросив плащ слезами, затем уходил. А его и видеть, и не видеть было невыносимо, первое от тягостности зрелища, второе от тоски по нем. 202. Как то вечером, в то время как книги лежали подле меня и сидел у меня старик–врач, спросив то, что итак знал, ослеп ли мой брат, я лишился способности сознания и уже не мог более гнать ни того, что знал до сих пор, ни того, где я лежал, ни что сказал, ни того, что надо делать и чего не надо. 203. Когда старик пытался вернуть меня к сознанию и снова сделать здоровым, и предлагал прибавить что либо к той речи, которую я составлял в тот момент, я беру в руки свою запись, и пробовал писать, но оказавшись в неведении темы и не будучи в состоянии по чему-либо из написанного навести себя на задачу своей речи, я бросил ее и, сказав врачу, что никуда не гожусь более, с легким сердцем улегся, и мне не стыдно было, что я лишился рассудка под впечатлением такого несчастья. 204. Действительно, не знаю, какое бы бедствие в сравнении с этим, как ни много я их испытал, я мог бы считать равным или большим, так что я даже винил божеств, что меня не постигла, взамен постигшего удара, смерть Ведь и из тех благ, какие достались на мою долю, нет ни одного, которое можно было бы признать противовесом ему. Какая, в самом деле, декламация? Какие славословия? Какие рукоплескания? Какие почести от императоров? Богатства — не бывало, да и богатство свыше гигесова [121] не могло бы перевесить этого страдания?

{121 Salzmann, S. 27.}

205. А между тем и в самые эти дни страдания меня признавали достойным восхищения и вместе счастливым вследствие следующего моего деяния. Землю постигла неблагоприятная зима, ничем не лучше было последующее время года. Когда злаки одни не взошли, другие в крайне скудном количестве, и притом в чахлом состоянии, народ возроптал на сенат, без всякого к тому права, — ведь сенат не властен над дождями, — а правители отовсюду требовали подвоза хлеба, но цены на печеный хлеб все возрастали.

206. Филагрий, именитый вельможа, вступивший на высший трон наместника [122], не будучи в состоянии улучшить положение дела и довольствуясь тем, если оно не становится хуже, увещевал сословие хлебопеков быть добросовестнее, но не считал нужным применять принудительные меры, боясь усиления бегства, чем город тотчас был бы погублен, подобно кораблю, покинутому матросами. 207. Тогда те, кому добрая слава людей, стоящих во власти, за досаду, видя, что этого человека признают богоравным, обвиняют, нечестивцы, его, заявляя, что благоразумие его поступков не есть благоразумие, а продажа того гнева, какой предписывает ему его долг. А я и сам смеялся, и его просил о том. Но он, сперва повинуясь мне, после того как увидал, что плутовство растет, раздражается и приступил к бичеванию там, где предстояло созерцать ее наибольшему сборищу народа [123]. 208. Он, восседая на колеснице, допрашивал под плетями, кто тот, из за расходов на кого они вынуждены так поступать в торговле хлебом. А когда они ничего не могли сказать, дошел до седьмой жертвы, а я, ничего не зная, приближался обычной своей дорогой. Услышав же звуки ударов, до которых любительница народная толпа, что с жадным вниманием взирала на кровь, текущую по спинам, остановившись, увидал скорбное зрелище, невыносимое для моего взора, но не для того, чтобы медлить. Но немедленно раздвинув толпу руками, с молчаливым упреком дошел до колесницы, а там молчание прервалось и полилась речь, при чем я настаивал на двух только пунктах, что подвергающееся наказанию невиновны и что, если он не утишит свой гнев, то завтра будем очевидцами такого, какого никто не пожелал бы. 209. Это было справедливо и полезно и для правителя, и для народа, но, по общему мнению присутствующих, грозило смертью оратору и шло наперекор желанию народной толпы. Да и были у многих в руках камни, на случай, если кто станет за них ходатайствовать. Удивительно, как они не полетели при первых же словах. 210. Затем удивительно и другое, как успокоившееся в такой степени не присоединили своего голоса. Но это было делом не кого-либо из людей, а какого то божества и Судьбы, которые усыпляют и неистовство моря. Поэтому меня называли благодетелем тех, кто были избавлены от истязания, правителя, жителей, целого города, так как одни перестали голодать, другой избежал канатов [124].

{122 Филагрий, comes Orientis в 382–ом году, Amm. Marc. XXI 4, 2, cod. Theodos. VIII 5, 41 (один из законов, касающихся вывоза из города мусора и пользования для этого крестьянскими ослами, cf. ibid. 38, 4), Seeck, S 237. 0 его жестокости к пекарям во время голода в Антиохии orat. XXIX (Ρ—XXXVII pg.) § 6, rol. Ш pg. 65 sq. (orat. de Antiochi uxore), см. у нас, ниже, orat. XXXIV (F—XXXII R.) $ 4, vol. ΠΙ pg. 193, 9–11 (об истязании хлебопеков на глазах Либания).}

{123 Типический пример описательной манеры выражения у Либания: «площадь». Упоминание Пелагия, бывшего consularis Syriae, см. ер. 993. (по Seeck'j, 393–го г.).}

{124 Срв. описание народного мятежа § 103. Orat. XIX (К Феодосию о мятеже) § 6, vol II pg. 387, «неправый гнев на правителей и смерть их, влачимых за ноги». Amm. Marc. XIV, 7. 26.}

211. Те же, кого это злило, горевали. Бедой для них было не это только, но и множество других проявлений высокого почтения, так как он между прочим громко осуждал закон, не позволявшей ему идти ко мне на дом. Этим правом часто пользовались и тот правитель родом из Эпира, и еще чаще другой, уроженец города Кира. Последнему имя Пелагий [125], первому Марцеллин. В течение этой поры, я знаю, я больше всего благодетельствовал людям, так как ко мне прибегали нуждавшееся в снадобьях и я при посредстве правителей лечил им раны.

{125 Seeck. S 235. Школьный товарищ Либания, см. ер. 93, где дается его подробная характеристика, весьма хвалебная; ер. 478; ер. 1042. 1207. 1120— письма, им доставленные адресатам Лнбания; рекомендательные письма 477—479. Ему адресованы ер. 1401. 1407.}

212. Упомянув о Прокле, поминаю о буре, вихре, бичевании и крови. Но и тут было для меня некоторое благо в том, что я и возмущался этими деяниями, и считался таким их противником. Так я не ходил к нему, как я поступал по отношению к немногим, занимавшим тот же пост. Далее я пользовался доброй славою по ненависти моей к нему и его ко мне, моей явной, его, которую он желал, но не мог скрыть [126].

{126 Срв. or. XLII (За Фалассия) § 39 sq., voJ. III pg. 326 sq., у нас. ниже.}

213. Происходить смерть того брата, которого, как молодого и лишенного счастья, я оплакивал, не вынося утешения, какое указывали в несчастье, постигшем его зрение. 214. Другое бедствие, поколебавшее искусство, бегство от греческого языка и отъезд в Италию тех, кто стремились владеть италийскою речью, так как, по их словам, одни речи стали сильнее других и сила, и богатство на стороне тех, а в других, кроме них самих, нет ничего. Однако я не внял увещаниям о том, что мне надо покинуть свой пост и, хотя я отлично понимал, до чего дошло дело, но все же желал оставаться верным ему, Ведь и мать в несчастья я не захотел бы оставить одинокою, а это не более позорно, чем то [127].

{127 Об отношении Либания к этому вопросу см. Walden, pg. 119 fw pg. 191.}

215. И в ту же самую пору неблагополучия у нас воспитались учителя риторики, из которых многие, размявшись по разным местам, заняли Азию, один кто то тот мыс Европы, что заселен большим городом, роскошествующим, благодаря Босфору.

216. Показанием помощи богов является в свою очередь и то, о чем сейчас будет речь. Когда я после обычных трудов уезжал из сената верхом на лошади и подъехал к новым воротам, мне попадает на встречу запряжка мулов, которую поворачивали обратно, и видя пару, лошадь испугалась и её морда оказалась почти между их мордами и нельзя было ни повернуть лошади вследствие тесноты, ни проехать вследствие её страха. Дальше произошло, что лошадь, опрокинувшись на спину, придавила хребтом меня, упавшего навзничь, и прочий корпус лежал в таком положении, голова же, упав вне лошадиной туши и ударившись о камни в промежутке между колоннами, получила пролом до мозга. 217. Поднялся крик погонщиков мулов и тех, кто находился в сенате, одних по поводу невольной беды, других, в призывах друг друга на помощь. И они усилиями многих рук подняли ноги коня сзади, а он, несвойственно своей натуре, снес прикосновение рук и, дрожа, оставался смирным. То и другое надо считать делом богини, как работу людей, так и поведение коня.

218. С началом зимы со многих сторон много известий с объявлением о смерти друзей, а у меня вынос юноши, многим, как гражданам, так и приезжим, причинившей столько же печали, сколько и отцу, и вследствие добрых качеств самого умершего, и по той готовности помочь в нужде, какую проявлял дом тот ко всем. 219. Еще пока он хворал, является военачальник Рихомер [128] человек, приверженный к храмам и богам, который раньше даже, чем увидать, как я тогда узнал, любил меня, а увидав, оставив все прочее, привязался ко мне и просил любить его и говорил, что, если получит эту любовь, сочтет ее за самое крупное свое приобретение. После того как у нас возникла дружба, для противников моих неприятная, он отправляется к императору и, собираясь поступить в ряд консулов, приглашал меня двояким письмом, одним, своим, подобно прочим, другим от императора, чего раньше еще не бывало. 220. Была и мною составлена речь ему, с целью восхвалить его, не знаю, содержавшая ли что либо большее сравнительно с речами ему других, но, чем мог, и я почтил военачальника. Говорят, что и на вопрос доблестного императора, чем он больше всего доволен был из найденного здесь, он ответил, назвав меня, и заставил того, кто и так любил меня, любить меня больше и сказать, что и поездки сюда он желает из за меня.

{128 Magister militum франк Рихомер осенью или в начале зимы 383–го г. прибыл в Антиохию, Silvers, S. 157.. Письма к нему Либания ерр. 785. 891. 926. 944, относятся, по Seeck'j CS. 257), к З68—391 г.г. В 384–ом г. он был консулом. Зосима, IT 54, сообщает, что дружба Рихомера с ритором Евгением определялась образованностью последнего (οία οφόδοα χαριεντα και άστεϊον) Отсюда и привязанность Рихомера к Либанию. В свою очередь Либаний, в своих письмах к Рихомеру, вспоминает, как о празднике, о поре знакомства своего с ним. Так, особ., ер. 926: «Вспоминая о тех многих и великих знаках внимания, какими ты меня почтил, явившись сюда, и считая себя обязанными отплатою за них, не могу воздать делом, но, быть может, той или иной речью и словами, как и в данном письме. Я желаю, чтобы твоя душа всегда неизменно шествовавшая по стезе добродетели, возбуждавшая восхищение людей, угождавшая богам, протягивала руку помощи честным людям в несчастье, поднимала их, помогала им, а порочных не теснила в случае их падения, но и не защищала их». Ер. 944 «Многое и не раз приводит мне на память те праздники и те дни, которые дали мне возможность проводить время в твоем обществе и я чту те дни, называя их праздниками, не без основания. Ты, и явившись кл, нам, и в своих свиданьях со мной, делал для нас наши беседы слаще меда, так что одни уходили преисполненные довольства, а другие за тем же являлись. И всякая скорбь бежала, ты давал источник радости. А больше прочих получал я, которого ты всегда искал и приглашал и который выслушивал у стены речи, каких другие не слыхали. С тех пор зародившаяся у меня и у города любовь к тебе упрочилась, остается и никогда не изменится. Мы радуемся твоему благополучию а невзгоды твои встречают с нашей стороны соответственное отношение, наши мольбы летят к богам, чтобы всюду ты наслаждался лучшей долей; пусть снова явишься ты с божественным императором сюда и снова вступишь в любимую Аполлоном Дафну, которую ты почтил прогулкой туда и внимательным обозрением, и при том в течении одного дня, полагаю, так как дела призывали тебя к себе, нельзя было посвятить Дафне больше времени. Даровать нам это дело богов, святынь коих много в городе много и в окрестностях его». Те же воспоминания о дружбе и интересных беседах во вступлениях ерр. 891 и 785.}

221. Вот каково это. А если удача и получит исполнение мольбы, я молился, чтобы Прокл прекратил свое правление, которое он обратил в тиранию. И не тщетно молился я, но боги и это дали, и прибавили отставку с позором. Он оказался беглецом, самого себя изгоняющим. Такие дела знал он за собою. 222. И Зевс оборонял от взора его свой праздник [129]. Ведь он осквернил ему лавр великим избиением и кровопролитием. Мне же представлялось, что, как собаки лаем, принуждали его бежать души павших по его вине, постоянно угрожая укусить. Мне пе удалось участвовать в этих Олимпиях, когда то слово, которое я сочинил, но не произносил публично, я принес в дар Зевсу, принесши ему вместе с тем жертву курением стиракса. 223. В продолжение всего времени того правления я подвергался козням людей, поддерживавших с ним знакомство, сам я им не пользовался, и некоторым я представлялся склонным к риску, что не боялся его молний, но, полагаю, благодаря помощи богов, вреда никакого от тех молний не было, а я, проводя жизнь в независимости, подвергая критике то, что происходило, вступал в состязание речами чаще, чем раньше, нимало не потратив времени на Прокла, в то время как другие много извели его, стоя подле, сидя подле, льстя, прося, получая, наживаясь. Мне, который ничего из того не делал, можно было представлять речи в собрания. 224. А между тем много было посольств о мире, много обещаний, но я не предавал себя им и не менял убеждения. Поэтому меня восхваляли и считали подлинным мужем на материках и на островах, при чем доказательством благородства моего характера служило уклонение от общения с ним.

{129 Прокул получил отставку перед летом 384–го г., временем празднования Олимпий, Seeck, S. 248.}

225. Дав нам на смену плохому хорошего правителя, сына Феодора [130], того, что погиб незаслуженно, Судьба дала нам спасение, дала свободу, дала вздохнуть вольно, опечалив только гробовщиков. Он был питомцем Муз, власть получил в награду за поэму и, если его пост мешал ему выступать с речами, он желал пользоваться искусством ораторов и своими почестями мне, сделал себя моим сыном, так что мне можно было говорить с ним строго, как бы и Феодору, если бы он оставался в живых.

{130 См. речи К Икарию и Против Икария.}

226. Этот правитель застал город постигнутым голодом. Этот голод усиливали угрозы против пекарей. Вследствие того, они спасались бегством, хлеба же не было нигде, на зерновой хлеб лишь надежды и голодовка способна была натворить бед [131], Таким образом город ничем не отличался от корабля, одолеваемого бурей, а я, явившись к правителю, с трудом, но прекращаю пагубное соревнование. Пекарей брала недоверчивость, как бы, явившись, не быть арестованными, и все обещания казались слабыми, кроме одного, моего. 227. Когда же я сказал, что надо ободриться, отбросив страх, и весть эта проникла в горы и ущелья, раньше вечера каждый оказался в своей пекарне и и с зарей наблюдался результат, на который и надеяться нельзя бы было, никакой беготни за хлебом. Причина тому масса его. Это, я бы сказал, достигнуто мною с помощью Судьбы. Поэтому меня признали для города более принесшим пользы, чем те, кто отправляли литургии. Те, говорилось, расходовались в охраняемом городе, а мною он спасен. 228. Далее, когда снова дурной совет подчинил пекарей человеку, который был пьяницей и пагубой, который зараз бил и собирался бить, к тому же не одних только этих, но все сословие, — присоединялась сюда и третья беда — быть водимым по городу с обнаженной спиной, — я от этого страдал, а он радовался из–за этого самого, что я скорбел. 229. Находились же люди, которые убеждали правителя, что так дело идет правильно и что, если кто устранить того человека, он повредить рынку Итак тот являлся с видом победителя и ел сам, ели и те, кто одобряли эту меру, а мне приходилось покориться и ничего не иметь кроме уныния. 230. Но Судьбе, по-видимому, казалось постыдным оставить без внимания такую победу и поражение, и она дала новый оборот делу без всяких хлопот с моей стороны. Тот человек, вечно налитый вином, был отставлен от распоряжения этим делом и пристыженный сидел дома. И когда было устроено в честь Посидона конное ристание, он трепетал, в боязни за свой дом. Такая волна парней неслась на него, призывая изрыгнуть то, что он неправо съел; в руках у них были факелы. Присмирели и все те, кто раньше вел себя дерзко вместе с ним, а обманутый правитель сам себе требовал наказания, вырывая у себя волосы на голове.

{131 Текст не установлен. Возможно чтение εηίεζε, («голод») «теснил»}

231. В те же дни пришло ко мне и письмо префекта, оказывающее мне честь многими большими похвалами. Среди них стояло в письме и то, что он весьма желает меня увидать [132]. Так что выложившим то письмо ночью, где оно было, он не говорил, а по тому, что он клеветал, письмо вызывало скорбь. 232. Немного дней спустя, когда военачальник попросил то слово, которое я сочинил, — и это был дар мне богов, что были люди, просившие о таковых, — итак исполняя публично эту речь,я вызвал одобрение и рукоплескания были утешением в смерти того мужа, чье письмо содействовало мне в моих декламациях, будучи лучше моих тем, что оно подслушало у страданий [133], и вызывавшее, благодаря тому, поток слез из глаз. Вслед затем я помогал друзьям, родителям обучающихся у меня детей, отводя от них гнев правителя, иных освобождая от заключения и давая возможность вернуться домой.

{132 Пробел в тексте, оставляющий рассказ неясным.}

{133 К этому месту срв. характерную тираду в orat. II (К тем, кто его, т. е., Либания, называли суровым, §47–48, vol. I pg. 254, δ—12 F «Какая же несправедливость сострадать несчастным? Я считаю свойством искреннего человека не только скорбеть о личных действиях, но то же чувствовать и по поводу злоключений другого. И я знаю, что многие чувствуют жалость пе только к своим современникам, в случае их несчастья, но и при чтении трагедий проливают на книги слезы».}

233. Что касается скорби, вызванной одновременно голодом и повальною болезнью, смертность от которой была велика, я бы выразить не мог, до какой степени она заполонила мою душу. Когда страх заставлял отцов вызывать к себе своих сыновей, как бы спасая их из пламени, они повиновались, и стадо у меня уменьшалось, а я радовался, что они спасаются, удаляясь в другие места [134]. Но все это время я пребывал безрадостен, моля богов подать плоды, дать здоровье, и одно они дали, и зараза прекратилась, на плоды же есть надежда, но да достигнешь эта надежда исполнения.

{134 Однако со стороны ленивых юношей было в подобных случаях и здоупотребление этими выездами, см. речь Либания, orat. XXIII (F XXXIV К.), Против беглецов, vol. II pg. 496 8(щ. F 5 20.}

{**** большая лакуна в тексте. Стр 76-77 в файле djvu из другого тома ****}

243. А та застарелая болезнь, бывшая результатом грома, спустя шестнадцать лет, снова напала на меня и становилась более жестокой, начавшись после величайшего праздника, который является общим для всех подданных римлян. Являлось опасение, как бы не упасть, сидя за занятыми с юношами, боязнь овладевала, и когда лежал на ложе. Все дни тяжки, ночью я был благодарен сну, появление же дня приносило с собой страдания, так что я даже молил богов вместо всякого другого блага смерти и не мог быт уверен, что недуг не погубит мой рассудок. 244. Этого я еще не претерпевал. когда писал эти строки, но ручаться за будущее не было возможности. И самое это «еще не» даровано мне было богами, которые через посредство прорицателя не позволяли мне пустить кровь, рассекши жилы, хотя я и очень к тому стремился. Врач же говорил, что, если бы это произошло, то, так как ток получил бы силу вследствие истечения крови, голова не выдержала бы и я свалился бы с ног. 245. В то время как я был в таком состояли, вижу я такой сонь: мне представилось, будто какие то люди, заклав двух мальчиков, один из трупов положили в святилище Зевса за дверью, а когда я возмутился этим оскорблением Зевса, некоторые сказали, что так будет до вечера, а, настанет вечер, труп будет предан могиле.

Это указывало, по-видимому, на лекарства, чары и борьбу со стороны чародеев [135]. 246. Факт воспоследовал, и эти страхи и отсутствие желания чего либо, кроме смерти. Но об этом постоянные беседы с посетителями и молитвы к богам. Враг, кто напомнит о войне, враг, кто напомнит об обеде, и избегание книг, в которых заключаются труды древних, избегание письма и сочинения речей. Прекратилось произнесете речей, и при том не смотря на то, что юноши криками требовали его. Когда же приступал к тому, меня отбивало, как челнок противным ветром, и они надеялись услышать, а я молчал. Враги же советовали искать излечения недугу где либо в другом месте, так как у них, в их искусстве, по их словам, не было таких лекарств. 247. Но им и прочим казалось, что от той же самой причины дважды, чего раньше еще не было, болели у меня ноги, зимой и летом, и давали всякий раз осматривающим меня врачам повод говорить, что на следующий день я умру. Α прочие города считали уже, что я умер, и спрашивали многие посольства, так ли это. 248. Находились некоторые из друзей, которые меня и самих себя побуждали обращаться к тем или другим лицам, какие считались специалистами в этих болезнях, но я и сам не поддавался такому стремлению, и их удерживал, сказав, что следует скорее молиться, чем привлекать кого либо из за тайных чар. [136] 249. Однако откуда то в помещении учеников показался [137] хамелеон, очень старый и не мало месяцев пролежавший мертвым, мы видели, что голова его лежала между задними ногами, а из прочих одной нигде не было, а другая смыкала уста к молчанию. [138] 250. Но все же, и после открытия подобных вещей я не назвал по поводу объявившегося предмета ничьего имени. Однако полагаю, что тем, которые знали за собою кое какую вину, стало боязно и они ослабили свою настойчивость, а мне снова вернулась способность движения. Следовательно, то было делом благосклонной судьбы, что закопанное в земле предстало пред взоры всякого желающего.

{135 Сны играют роль у Либания и в письмах, см. ерр. 246.1379.1453.}

{136 Дело идет, по-видимому, о волшебстве. Под мастерами, τεχνΖται, Либаний разумеет не врачей специалистов, а по всей вероятности кудесников; потому он говорит о «некоторых лицах», не желая выдавать, что ему советовали обратиться к запретному искусству. Срв. orat. XXXVI, где в начале Либаний говорит о чарах, примененных против него.}

{137 αναφανείς, следовательно, из под земля, срав. в конце 250–го §.}

{138 Срв orat. XXXYI (О снадобьях) § 3, vol. Ill pg 228, 13 «волшебники, и зелья, и хамелеоны».}

251. Явился затем наместник, менее всего подражавшей в отношении ко мне своему деду [139]. Тот не переставал оказывать почет, как человек, обладающий искусством речи, а этот не по желал меня знать, проявив себя при просьбе о милости справедливой и незначительной и оказавшись неразумным. О пустых делах он заботился, а к необходимым относился небрежно, оставаясь все врем» без вкушения моих речей.

{139 0 Тизамене, срв. речь против него Либания, нами переведенную, orat. ХХХIII F (XXXI R).}

Дело в том, что он представлялся мне недостойным этой чести. Это одно наказание, другое в конце его правления, когда посланный префектом, он явился в пустыню и сидел там, все время страдая от жажды под палящим солнцем и не уставая пить. 252. Другой правитель тот, при котором возникло по вражде злых демонов признанное самым ужасным: камни летели из рук толпы в портреты императоров, раздавался страшный шум, медные статуи были влачимы по земле и по адресу властителей вселенной неслись слова горше всякого камня. За это много народу выселилось, так как нельзя было, оставаясь, сохранить себе жизнь, и уходящий в изгнание оплакивал того, кто не уходил.

Ожидалось срытие города, на спасение же никакой надежды. 253. В этом и сам я представлялся виновным. Смягчив словами и слезами тех, кто явились для производства суда, я убеждал их предпочесть письменный челобитные, и в непродолжительном времени всюду таковые [141]. И это считаю делом судьбы и, сверх того, многие речи, сочиненный на одну и ту же тему, разные по внешней отделке, но все признанный отличными [142]. 254. Театр же для нас не тот, что прежде: наместник и те, кого он тогда собрал, многих от многих сословий. Причина же тому, что в одном я видел рабство, другой сохранял свободу и последний объединял друзей, тот и недругов, что для оратора невыгодно. 255. Некто, другой наместник, вместо не знающего богов, и он тоже не знающий богов, получив власть, когда вследствие роскошной жизни уже успел располнеть, как то бывает при большом состоянии, а таковое результат судебной неправды, еще более неразумный, чем тот, выслушав, что не надо портить Дафну и обрекать топору кипарисы [143], стал моим недругом и пытался уничтожить мое дело, сперва при посредстве италийского языка, потом и греческого, и снарядив к состязанию некоего крайне немощного человека, в качестве сильного, приказал ему вступить в соревнование [144].

{140 Срв. речи Либания К Феодосию о мятеже, orat. XIX, vol. Π, 385 sqq. Γ, К Феодосию о примирении, orat. XX, ibid., pgg. 421 sqq Ρ, К Кесарию, orat. XXI, ibid. pgg. 446 sqq, также К Еллебиху, orat. XXII, и Против бежавших, or. XXIII. - сноски в тексте нет}

{141 По толкованию Stevers'a S. 181, Апш. 65.}

{142 Сюда относятся и речи Иоанна Златоуста см. Вш Gobel, De Ioannis Clirysostomi et Libanii orationibus qnae sunt de seditione Antiochensinm, Got–tingae. 1910. Но Либаний имеет в виду свои речи, упомянутые выше. }

{143 Срв. ниже, з 262.}

{144 Либаний употребляет фигуральные выражения о риторе, как атлете: άποδνοας «раздев», ϋεϊν бежать.}

256. А тот запнулся на первых же шагах и оставался безгласен, при чем молчание было в его выгодах, но все же пытался шевелить замершим языком. Но он лежал недвижен, и отуманился взор каждого из двух, одного,уходившего, другого, сидевшего. Такому наказанию не предпочел бы я и смертной казни.

257. Около того же времени некое неправое подозрение возбудило ярость против меня одного из людей, близких мне,и напав, он оскорблял моего сына и чуть не тащил егоза собой — и я не избежал его, хотя меня не было дома— [145],говоря, что я обижаю совет своей свободой от податей, которая, между тем мне предоставлена была законом вместе с многими. 258. Вслед за тем он отправился послом и возвратился приниженный почестями мне императора, а явился некто с послами — сотоварищами с письмом мне от императора, которое поднимало значение получателя его, возвеличенного и речами Евсевия, — тоже бывшего в числе послов, — из коих одною он почтил отца, другою сына,так что представители Афин вместо соревнования дивились ему и мне, тому, что дал я, а тот получил. 259. В благосклонности ко мне богов можно убедить еще из следующего. Как то возвращался я вечером после ванны. А кони, схожие нравом с зверями, но не казавшиеся такими, стояли в ожидании хозяев, одни обращенные мордами к колоннам, другие к стенам. Нельзя было предполагать какой либо беды, а между тем она была велика: пока я шел по средине между ними, — они скалили зубы, пуская в ход ноги в качестве метательного оружия, и этого достаточно было для смерти. Но конюший, оставив коня, которого вел, выхватил меня и донес и поставил на безопасном месте. Руки действовали конюшего, а замысел богов. 260. Они и из соседнего города изгнали человека, малознавшего, много говорившего, пользовавшаяся тем самым, чем обладал, против того, кто ему дал это, чем возмущенный юноша разоблачил дело обманутым, а виновного прогнал своими обличениями.

{145 Срв. К Никоклу о Фразидее, orat. ΧΧΧΙί Г (—XXX В) 7, vol. HI pg. 152, 13: «Но вечером, подбежав к моим дверям и застав сидящим около них моего сына, к которому перешло мое имущество по воле императора, повелевшего отменит закон относительно этого предмета, так застав его, Фразидей повлек его к литургии, крича и чуть не подвергая ударам, при чем говорил, что он владеет землею бывшего сенатора». И далее, § 9, pg. 153, 7:» Фразидей же на этом не остановился, по дошел до такой наглости, что. возвысив голос, говорил, будто у меня составляются речи против всех, не считая бессмыслицей это «против всех».}

261. Был изгнан не из какого либо города но из самой жизни и Сабин [146], исхудавший до такой крайней степени, что, когда менял ложе, достаточно было одной руки поднять его, и что ему тяжко было промедление смерти. Между тем он не раз представлял себя хозяином моего имения, утверждая, что один и тот же день меня сведет в Аид, а его сделает владельцем принадлежащей мне земли.

{146 Срв. § 190.}

262. Тяжко правление того, кто имел самое толстое брюхо, подзадоренного обманом. Обманом же было следующее: он решил предать топору кипарисы в Дафне, а я, зная, что это не кончится добром для порубщика, говорил одному из его собутыльников, что не следует раздражать Аполлона из за кипарисов, и при том, когда дом его поражен был по подобной же причине, и сказал, что буду просить императора иметь попечение о Дафне, а скорее увеличить то, какое было с его стороны. Ведь и теперь оно есть. 263 Этот человек, под влиянием лживого письма, полученного в Финикии, — оно утверждало, будто я грозил подвигнуть на его главу скиптроносца—, итак под воздействием этого несогласного с истиною письма, внедрив в душу свою гнев, питал злобу, подобно кабану, острящему клыки. И как не ощущал, тоски но мне в случае моего отсутствия, так, когда я был на лицо, с удовольствием встретил бы мое удаление. 264. И много всюду было этих случаев, когда правитель становился ко мне во враждебные отношения. Это внушило смелость и обратило в обвинителя и одного старика, проглотившего большое имущество свое и братьев и надежду на пропитание полагавшего в в клеветничестве. 265. Затем он стал обвинителем и собственного обвинения. Так необыкновенно силен он был своими доказательствами. И он прибегал к статье податей, а тот его направил на обвинение в оскорблении императора, желая, чтобы то был он, а не тот старик, И тотчас пошло письмо к владыке вселенной и к тому, кто является первым после него, и оба прочли письмо, и оба посмеялись так как нрав мой опровергал обвинение. А для того это было горем пущим, чем если бы какое либо неблагополучие времени года сгубило у него родительниц вина. [147] 266. То обстоятельство, что такое дело не стало даже предметом, судебного разбирательства, — ему дано было раньше суда решение в глупости судьи, — и что я остался на месте, избежав долгого и трудного пути, и не лишился приятнейших для меня занятий, дело богов и той, под властью коей все, судьбы [148]. 267. Итак он, сам себя подвергая взысканию, при мысли, каков он оказался и на какого выступил, удалился, чтобы причинять зло другим, он, который помощью богатства достиг должности, а неопытностью своею нанес вред городам. А время после него — почести мне, почет речам. И они исполнялись публично по старому закону, при чем принимал мои речи наместник, человек умевший хорошо рассудить судебное дело, бывший в состояли сделать кротостью больше, чем другие мечами, склонившей к любви к себе и мужа, и дом, и город, и провинцию, сенаты и народ, и земледельцев. 268. В течение этого времени луки тех, кто привыкли враждовать со мною, висели на гвоздях, а голова моя сильно страдала от давнего недуга. Опасение упасть понуждало оставаться дома, отказавшись от труда по обучению молодежи… Но и тут некто из богов простер надо мною свою длань, через посредство доброго прорицателя прекратив страх надеждою. Α скорее страх нападал, а та боролась и пыталась победить.

{147 οίνου μητέρες = αί άμπελοι виноградные лозы, срв. ер. 929 Τΐοίειπαϊδας καλούς «производи красивых детей», т. е., речи, о них же εγγονοίер. 992, также «речи—братья» других, I 272, 5 γνήσιος… νό&ος… κρό–τος, νέους δε αντί γερόντων κίονας Щ 389, 9.}

{148 ер. 760 письмо к Татиану, где Либаний объясняет себе долгое молчание Татиана тем обвинением, которое тяготело на нем, как по ρος εΐς τους κρατούντας γεγονώς.}

269. Другой правитель — гнев раздражение страх и ужас, насилие, разнузданность, не знать удержу языку, пределов дерзости, поступать при наличности законов с своеволием тирана. Этот дерзким не хотел считаться, но делал все на оборот, всюду обманывая в только что данных обещаниях, так что через несколько дней до меня дошел и такой слух, что, выдумывая речи, он их распространял, в то время как ничего не слыхал. 270. Прошу от Зевса избавления, а он услышал и быстро даровал, к тому же со стыдом для этого человека. К нему приставали, его влекли, приставлена стража, сон бежит от глаз, он лежал, подкупив содержателя гостиницы, но ловцы, и притом ловцы слов захватили его, и в великом городе, среди сборщиков податей, он посреди площади, как мяч, подвергался толчкам из стороны в сторону. Из всего того одно видев, другое слышав, я преклонился пред Судьбою, благодаря коей никогда не было, чтобы я лишен был возмездия виновным предо мною.

271. Что касается в свою очередь последующего времени, муж, покинувший свою родину, живший в другом месте, корыстью во время троекратного своего наместничества из бедности достигший богатства, нимало не бывший сочинителем речей, но вполне считавший себя за такового, желал получить эту власть, «дабы», говорил он «сделаться мне учителем правителям, какими им следует быть в отношении к преподавателям красноречия». И говоря так, он пребывал большею частью дня и проводил немалую часть ночи в моем обществе и если что либо мешало, это было для него потерей. 272. На просьбу свою о такой должности за такие свои дела у людей властных дать все, что пожелают, получив ее и ею обладая, он уже не был прежним [149]. Но пять или немного более дней с трудом сдерживая себя, не обнаруживал своей истинной природы. Затем, когда как то мною произнесены были слова, коими я пробовал помочь сиротству, бедности и юности одного моего ученика, на общественный счет поддерживавшего огонь в печах, тогда, омрачившись гневом, сдвинув глаза и прижав руку к носу, он сказал громким голосом: «предоставь править мне, так как сейчас ты того не дозволяешь». А он решил быть торгашом и заботился о талантах, чему он знал моя натура воспротивится. 273. Итак я предоставил ему править и сделаться Киниром, а он, заложив такой фундамент, строил на нем, всеми возможными способами унижая меня, замышляя даже смерть, меча на меня не поднимая, но того, кто, полагал он, станет клеветником под гнетом голода, заставляя голодать [150]. Но наказание от богов вновь наступило и я не был отвергнуть, но они показали, что заботятся обо мне. 274. Именно, рассеяв тьму, прикрывшую взяточничество, они вывели на свет мздоимство, золото, серебро, одежды. Из них часть снова поступила в руки обманутых людей, не без труда, но при крике, и угрозах, часть прибыла в Тир, местожительство приобретателя. Он явился с целью там отдохнуть,но попав в руки тирийцам, с трудом избежал побития камнями, подвергся, после того как отпер двери, осаде, но примирив толпу деньгами, снял осаду, посбавив надменности. Но он поплатился в Тире перед самим Тиром и Гермесом, так как боги, покровители красноречия, тем распорядились, в гневе за оскорбление им искусства слова, при котором по вине его своеволия позорные речи обрушились на честные.

{149 Дело идет об Евстафии, речь против которого переведена у нас.}

{150 Рому. срв. упомянутую речь против Евстафия и письма.}

275. Еще в его правление умирает Олимпий, представлявшийся большим другом мне, но все время следовавший по стопам родителей. Ведь и он из моих сынов, но погрешил каким то образом в почете мне — он записывает меня наследником, что возбудило зависть, но дома заявил, что отдаст немалому числу друзей и недругов, в чем проявлялось и враждебное отношение. Много золота и серебра было разбросано в письменных документах, что все должно было пасть на мою голову. Он, оказывалось, оставил должников, а им можно было по многим основаниям оспаривать обязательства, и были это только долги по названию, а не действительные долги [151]. 276. Итак я, держась своей дороги, так как вместе и дело к тому склоняло, полагал, что следует отказаться от наследства, но были те, кто говорили в возвышенном духе при своей численности и внушали более доверия, когда они сетовали на то, если Олимпий будет лежать в могиле без почета, раз я уклонюсь и от звания наследника, и от самого наследства. Сверх того была некоторая надежда, что среди долговых обязательств имеются какие либо имеющие действительную силу, на самом деле ни одного такого не было. 277. Итак я вступаю в костер, и ежедневно подступало много новых тягостей, и я выскочил из своей колеи, проводя время не в своей области, а области, мне чуждой, речах, которые требовали, чтобы судьи уважали Фемиду, и много из того не в моем духе, и я проливал слезы, замечая, что жизнь моя изменилась и рвение мое, до сих пор посвящавшееся красноречию, перешло на другие интересы. 278. В то время как осложнения, возникавшие в связи с завещанием, многое заставляли продавать с переходом обязательств на мое имя и не давали вздохнуть свободно, является новый, гораздо более серьезный повод к скорби, смерть после долгой болезни той, от которой у меня был сын, женщины, стоившей многих слуг. Вместо того, чтобы удержать ту, которая сбиралась ускользнуть от меня, мне оставалось только разражаться воплем. А той была горестью предстоящая разлука с жизнью, она хорошо сознавала ее, горестно было и то, что она не видит сына. 279. А он был во Фракии и городе Фракии, роскошествующем на труды прочих городов. Я винил это путешествие и дружбу, преданную [152] для болтовни и заливаемую потоком оскорблений. И это дело злой доли, увечье ноги, когда он свалился с повозки, а делом благодетельной и лучшей судьбы является дом братьев [153] киликийцев. отверстый для недуга, и множество врачей, которых они пригласили, при чем сидели у ложа и не давали ему чувствовать недостатка ни в чем для леченья и услада их речей. 280. Меня же, в то время, как я слышал об этом, после того видел его, везомого сюда, удручала смерть матери его, удручало и то, что мое потомство от неё не могло даже пошевелиться на ложе. Руки и ноги отказывались служить, как никогда. Но дары — богов оставались в устах — образы речей, какие и прежде, η это было то, что не дало врагам торжествовать уже полную победу. В театрах выступать уже не было возможности, но обязанности по отношению к ученикам исполнялись по закону.

{151 См. ер. 971: «завещание. принесшее бедность». Это Олимпий, сын Помпеяна, см. ер. 241, которого, как добросовестного и честного правителя (Македонии), хвалит Либаний в ер. 254; срв. еще ходатайства Либания за Олимпия в дни его молодости, ерр. 68, где Либаний восхваляет нрав и честность самого Олимпия, 96. Число писем, в которых Либаний ходатайствуешь за него перед сильными мира (сам Олимпий рано попал в консуляры Македонин) или говорит о нем, весьма значительно, см. Seeclc, S. 223—224. Когда многие, рассчитывавшие на наследство Олимния, разочаровались после его смерти, в 388—или 389 г.. Либаиий посвятил его защите особую речь, см. vol. LT pgЈ. 3S7—404, orat. ЪХШ, где оратор упоминает и о заступничестве Олимния .:а сенат Антиохии во время беспорядков 387–го г., см. § 9, pg. 390.}

{152 }См. к этому ходатайству за Арабия или Кимона (незаконного сына Либания) ряд писем, затронутых нами в примечаниях к речи За Фалассия.

{153 Срв. ер. 913:…. сами боги восхвалят и попечения о нем твоих братьев (киликийцев Аполлония и Гемеллак он бы умер, если бы они тогда не потрудились и не употребили забот, врачей, бодрствования. расходов».}

281. В то время как от многих причин проливается много слез, один из глаз слабеет и внушал опасение пропасть совсем. Вот о нем люди, ставящие все в зависимость от созвездий, заявляют, что он не погиб нет, так как Арес явился для примирения; что касается остального из многих мест прибавилось учеников, а составленный речи оставались дома. 282. С наместниками я не особенно поддерживал сношения, так как видел, что один торгаш и продает все, что только возможно, а другой растворил свои покои настежь и внушает страх тем,у кого было дело в суде , а не имев удачи относительно его, уличая усыновленного, по его словам, Музами,истратившего наибольшую часть своего состояния на удовлетворение своего чрева, проводившего жизнь в озлоблении против меня, отогнал, так что этот больше уже не допускал такого неистовства. И в похвалах иберийцу этим всего больше восхищался и говорил, что сам его поздравляет с этими отношениями ко мне и при том, не смотря на то,что трапеза у него от этого не улучшалась, получая то от других. 283. Пусть и это будет отнесено к благой Судьбе, пусть к ней же и следующее…. Впрочем в виду значительности того, что дано, нерешительность овладевает моею речью. Но все же, дабы не обидеть молчанием давшую,нужно отважиться сказать. В то время как уныние овладело друзьями при мысли об издевательстве, допущенном над Кимоном, при чем у него из рук выхвачен был акт,который назначал его наместником Кипра, я, и сам явившись, зная о печали близких мне и о её причине, сказал: «Дражайшие мои, прекратите печаль, обладая тем,чему свойственно полагать ей конец. Это справедливость, которую делает значительнее то обстоятельство, что потерпевший получает ее через посредство богов. 284 Вы знаете, как было дело с теми, кого из Афин везли на Крит, чтобы им послужить трапезою чудища в лабиринте. А о стреле,причинившей недуг ахейцам, мы слышали и из первых стихов Илиады, что в отместку за оскорбление одному чело–веку понадобилось много костров грекам для трупов, и Хриз был блажен, чтимый столь крупным бедствием.285. Итак вот другой жрец богов чтится великим голодом. Я полагаю, это дело Деметры, хотя не было проклятия против них, чем тогда подвигнут был Аполлон. И тот недуг изводит в течение девяти дней, этот голод изводит город в течение четырех месяцев. Если человек, подвергшейся возмездию, великое утешение уязвленному, то каково оно при каре такому большому городу.

К Икарию (ХХVI F)

1. Полагаю, дорогой друг, что и все прочие, и ты, не меньше кого другого, знаешь, как отнесся я к дерзким поступкам на твой счет, каковы были мои речи, каковы были мои действия против тех, кто вели себя несдержанно. Если потому я бы позволил себе некоторое увещание по твоему адресу, тебе не было бы основания предполагать, что я предпринял этот шаг скорее в угоду другим, нежели в заботе о твоей пользе, и не следовало бы сердиться на мою попытку исправить некоторые твои сей-час неверные представления. Не стану, конечно, заявлять, что тебе нужно относиться дружелюбно к тем, кого тебе есть причина не любить, а что не следует ненавидеть, кого не подобает. 2. Полагаю, собственно, сперва надо изложить, каковы в настоящее время твои отношения с городом, а потом сказать, как бы тебе следовало к нему относиться.

Ты мнишь, что весь этот город, Анитиохия, привязан к Проклу, на него полагает всю надежду, им увлекается, а к тебе неприязнен, что он недоволен этою именно переменою, что всякое слово и всякий поступок преследуют две эти цели, его возвысить, тебя унизить. Вот в этом ты ошибаешься более, чем следует, когда приписываешь такое настроение всему городу. Действительность не такова, но то настроение тех немногих, которые обогатились благодаря его правлению, тех, что попользовались неправыми и великими милостями. Да, попользовались многие, земля полна такими, но кто получил меньше, в тех затаилась зависть к темь. кто получил больше, и с такими они не поменяются. 4. Таких же, которые на все готовы, для кого Прокл выше самих богов, наберется каких нибудь восемь человек. Будем, если угодно, считать таковых двадцать, да тех,—есть такие,—которые идут по их стопам из страха или из корысти, пожалуй, положим опять столько же. Но что же это составить сравнительно с столькими тысячами мужчин и женщин? у тех и других внедрилась неописуемая любовь к твоей главе, и они считают за великое благо, что тот более не править, за великое благо, что власть стала твоею. 5. Когда поэтому приключится какой либо грубый поступок, да не будет он вменяем, дорогой друг, всему городу, а лишь упомянутым немногим его обитателям, страдающим серьезнейшим недугом. Когда бежит от тебя сон по ночам, не говори себе: «вот он город!», но: «вот как поступают самые негодные из его жителей!». Их дело, конечно, и скандалы в банях, камни в бассейнах, издевательства достойный многих казней, да и славословия их. и те, клянусь Зевсом, последние, как воздаваемые не по заслугам низкому чело-веку, первые, как незаслуженная дерзость по адресу справедливая человека, при чем они вменяют в вину правителю недостаточно высокую температуру воды. 6. Между тем в наши дни это всегда бывало и в случаях, когда расходы принимали на себя крупные богачи, при чем подобные вещи зависят от самого того, как исполняется повинность, и было это в привычку, и никто не сердился, мало того, и при худшей часто, чем теперь, постановке дела, и настолько, что в помещении организовались хоры и исполнялись некоторые сценические куплеты. Но все же, и при таком положении дела в банях, правитель не бывал предметом злословия, но народ терпел утвердившийся обычай. Видно, не было того, кто нанимал бы для обиды их уста. А нынче, зная бедность обязанного повинностью, зная, что факт не нов, они в угоду своим любимцам пустились на оскорбления, приписывая твоей нерадивости то, что не твое дело, бесстыднейшим образом распуская клеветы, и ходили для юго, получив деньги, уходили в уверенности получить.

7. Разнузданность этих занятых людей и тех, кто их наняли, — дело, конечно, не осталось неизвестным,— вызывала ненависть всех посетителей бань, и они отплачивали, кому можно было, таскали, толкали, били, а это вызывало бегство их единомышленников. Так какая же справедливость тебе негодовать на город, коего злонамеренный элемент незначителен, благонамеренный многочислен? 8. Так и беспорядки, как первые, так и вторые не надо считать делом города. Ведь не те наполняюсь театр, у кого жены, дети, дома, определенные занятия, дающие им средства к жизни, а те из воинов. которые бросили свои части, те рабы, которые не желают работать, прочая же его публика — не та чернь, какая в сцене полагает надежду на свое существование. Если же среди них и есть какой либо дельный элемент, их решения толкают и его к тем же поступкам, служат ему препоною в желании восхвалять правителя, вынуждают его оставаться, когда хочет бежать. Этою же силою, принуждающею говорить, что не надо, и не говорить, что надо, распоряжаются те немногие лица, о которых я сказал выше. Так при точном определении оказывается крайне незначительным число твоих противнике в.

9. В виду того, что, таким образом, ничто подобное не причиняет тебе вреда, следовало бы оставить этот предмет в покое, однако так нельзя, но, во внимание к тому, что городам полезна дисциплина, надлежит здесь как-нибудь восстановить порядок, хотя бы понадобились и карательные меры. Ведь слава доброго правителя для тебя не погибнет от того, что ты прибегнешь к наказанию. Так и для Зевса его слава милостивого от кары не пропадает. Он делает и то и другое. Так и ты достаточно проявил милость с своей стороны, приложи же к ней и строгость, дабы воспитывать подчиненных обоими путями, средствами убеждения и средствами принуждения. Люди злонравные не почтут это уже и именем человеколюбия. Но я этого никак не скажу, а те чего не скажут.

10. Итак пусть знают эти негодяи каких мало, что ты наказывать не рад, а уступаешь необходимости. Учи же их не казнью и бичеванием, но пускай достаточно будет тюремного заключения, и если безупречность в прочем ходатайствуем за преступника, пускай он встречает эту милость человеколюбия, чтобы знали они, насколько и тут ты не чета другим. 11. Ту толпу, что собирается в театрах, тебе можно арестовать там, а тех лиц, что недовольны, если им не удается командовать правителями, при посредстве тех людей, от чьего сведения не ускользают их тайные замыслы, в случае обнаружения коих им понадобились бы для спасения все двенадцать богов. Ведь те, которые теперь страдают без вины, не зная, за что тому подвергаются, узнав, явятся, конечно, на суд, дети и женщины, и те старики, что лишены кормильцев. 12. Не одно только за ними преступление, но и не перечислить их ежедневные вины, одни в стенах, другие вне стен, так что тем, кто не могут более сопротивляться, но необходимости приходится подчиниться, а те берут у них все то, что ни пожелают отнять. Все эти люди, подверженные насилию, проявят свою волю, стряхнув с себя принуждение, если получат заступника и увидят многих обвинителей, а тех, что теперь дерзки, в страхе.

13. Итак ты знаешь негодных из лиц военного сословия, следовало бы тебе однако знать и тех из них, которые безупречны, и не только первых ненавидеть, но и относиться дружелюбно ко вторым. Но нельзя проявить к ним дружбы, если ты их не знаешь. Следовательно, тебе нужно осведомляться о них и стремиться узнать их, и на таких глядеть более благосклонным взором, беседовать с ними поласковее и удостаивать их почестей по заслугам, а не порывать отношения ко всему сословию из за негодности некоторых. 14. То же самое говорю и относительно сенаторов, что одних из них ты знаешь и сторонишься их, других же и не знаешь, и не чтишь. Но если поклонникам Прокла будет оказываться внимание с его стороны, а твои не будут удостоиваемы с твоей стороны даже знакомства с ними, последние сперва будут предметом злорадства противной партии, а там притупится у них и чувство почтения к тебе. Надо, чтобы почести будили их рвение и чтобы они стремились к торжеству твоих интересов.

15. Если я хвалил тебя не раз, когда ты уклонялся от обремененных яствами трапез, то я желал, чтобы ты так поступал не только неоднократно, а всегда. Если ты и огорчишь отказом, то с течением времени тот, кто порицал, станет хвалить, когда обед пройдет, а на дело взглянуть без пристрастно. Ты был бы в выигрыше, если бы никто не звал тебя, чтобы угостить. В самом деле, ты и времени не тратил бы, не стал бы пить больше, чем тебе хочется, и не было бы места для бесчестных просьб.

16. Но смотри, соблюдай постоянно свой обычай и пусть во все время твоего правления не будет приема подобным сотрапезникам, не распахивай дверей по вечерам для многочисленных посетителей, врагов Справедливости. Нет ничего иного, столь ненавистного этой богине. Ведь они извлекают выгоды из того, что не дают законам их силы. А для правителей зло это столь велико, что, если справедливость и не страдает отсюда, однако дело имеет такой вид. Благоразумие же требует опасаться и этого. Пусть же никогда не видим мы таких приемов, ни в свою очередь тех посещений людей властных бедняками, ищущими их покровительства, которые одних лишают последних средств, другим доставляют деньги.

17. Пусть и отношение к прислужникам плясунов [1], которые желали, чтобы правители были им слугами, остается, таким, как теперь, а скорее каково оно было раньше, чем театр усвоил манеру грубых оскорблений. Вызвало это твое второе в тот же день шествие в театр, поступок у тебя не в обычае. Явился ты к счастью натощак и трезвым, дабы не проявить вызвавшим тебя в лице своем ни той, ни другой слабости, а их побудили к свисткам их сытость и опьянение. 18. С подобными приглашениями, следовательно, покончи, а во время тех посещений, которых избежать нельзя, не проявляй увлечения представлением, не устремляй на сцену пристальна го взора, толпу напрасно не запугивай, но в не льсти ей, но пусть она одинаково далека будет и от смелости, и от уныния. Если же проявить в чем-либо своеволие, пусть ее образумят угрозы. Таким способом действий поддержал некто свой авторитет и пред александрийскою чернью, тою, что так легко впадает в раздражение. Α здесь чернь избалована лестью многих правителей, которые покупали себе у неё эти достойные осмеяния славословия. 19. Относись подозрительно к некоторым из воинов, от которых можно услыхать о чем-либо из предметов, требующих заботы правителя, и считай, что они служат с злым умыслом и не без хитрости, так или иначе отплачивая тем отставному правителю. Ведь тебя обвинять и сказать, за что ненавидят, они не могут, а тому сознают себя обязанными отплатою за те выгоды, какие получили с людей, от него пострадавших. Они хотят в том быть справедливыми и воздать тому человеку благодеянием путем вреда, причиняемого настоящему положению дела. Нужно, очевидно, тебе всячески проверять каждое сообщение и быть крайне чутким, подобно тому, как на войне.

{1 См. orat, XLI (Προς Τιμοκράτψ) § 6, vol. III pg. 298 F: «Достигши зрелого возраста, когда прекратилось для них то средство дохода, в расчете на наживу от здешнего театра, они, удалившись с родины, поспешили сюда, желая жить в праздности, а жизнь поддерживать будучи в состоянии только этим путем. Одни из них предоставили себя в распоряжение мимов, большинство—плясунов. И таков их путь жизни: им служить, им подчиняться, им льстить, их блеску содействовать, за них держаться, ничего другого ни делать, ни знать, Α те их содержат то малым, то большим вознаграждением». Срв. еще об этих клакерах orat. XLVI (Κατά Φλωρ(ντίον), § 17, pg. 387.}

20. Выскажусь откровенно и на счет денег, собираемых с тех палаток, — как назвать их иначе? — что построены среди колонн. Никак не следовало установлять этого побора, за который нас со слезами попрекают те, которые не с тем их начали строить, но дабы от них был какой -либо заработок тем, кто израсходовался на постройку. Уж не воображаешь ли ты, что с потерею его они наймут ритора, который произнесет от них похвальную речь виновнику этого побора? 21. Что же спасет самые хижины, когда, пускай время в силу своего естественного действия приводит их в ветхость, поправить будет некому, пускай каждый станет растаскивать и присваивать доски и прочее, желающих поселиться не найдется? [2]. Откуда же будут поступать эти деньги? Не буду говорить о том, что, с уничтожением их, не останется жилья для бедняков, так как цена наемных помещений им не по средствам.

{2 Предположения об этих хижинах у Sievers', Leben d. Libanins (ВегПп. 1868), S. 164, Anm. 77.}

22. Иной скажет, это дело Прокла. Клянусь Зевсом и Афиной, нет, но виноваты мы, взыскивающее деньги. С его стороны последовал указ и объявление, а теперь деньги вносят. Но удивляюсь, если кто воображает ссылкою на Прокла доказать превосходство этой меры. Чем больше, как не этим именем, всякий мог бы тебя отвратить от неё? Что, конечно, может быть позорнее, как не унаследование Икарием плохих мероприятий Прокла, как не то, если этот указывает путь, а тот за ним следует? 23. Но еще менее терпимо, чтобы нам быть хуже его. Как? Прокл изобрел для бедняков из числа обязанных повинностью этот некоторый источник дохода, нехороший и недостойный города, мы ведь не то же, что Берит, но было все же для этой меры некоторое благовидное оправдание. А теперь этот доход обращен в пользу сцены, чтобы на те деньги, что ремесленник плачет, да вносить, роскошествовали плясуны и мимы, которые развращают свободных, развращают рабов, и юношей, и стариков. 24. Чего говорить! Для их удовольствия храмы грабить пристало и за этим доходом изыскивать другой, а там опять новый, чтобы получаемое они называли пустячной платою и заявляли, что правителю надо озаботиться более крупным вознаграждением им, а надо удерживать их подачками и опасаться их бегства. Зачем же тогда не молимся, чтобы это счастье исполнилось и город теперь нечистый стал бы чистым. Нет пущего зла, даже убийцу считая, чем эта погибель людей [3].

{3 Срв. инвективу на плясунов ритора Аристида, опровергаемую Либанием, — очевидно, как простое упражнение в искусстве оценивать вещи in utramqne partem, потому что не таков взгляд на дело самого автора (срв. и в самой речи За плясунов, § 99),—в речи За плясунов (orat. LXIV, vol. IV, pg. 420 sqq. Ρ). В этой инвективе они обзывались тоже погибелью [φθόρος), язвою {λίμη) города (см- pg. 439, 473). О порче нравов городского населения pg. 439 sqq., § 31 sqq. См. еще orat. XLVI (с. Florentium) § 31, pg. 394, 10 sqq. F. }

25. Итак ты отнимаешь у города удовольствия? Дурные — с охотою, если бы был в состоянии, на деле, сколько я ни желай, они остаются, если даже ни кто не станет давать этих денег, состояния многих перебрав в свои руки, немало их рассчитывая прибрать впредь, так как они считают, что богачи располагают своими средствами не столько для себя, сколько для них.

26. Пусть же никто не запугивает достойного Икария, будто бы плохо придется театру, если не тратить на него этих денег. Ведь в прежнее время не убегали же они и не приходилось нам хлопотать, чтоб привлечь их, но оставались и плясуны, и мимы, мужчины и женщины, обирая до-стояние сирот. 27. Поэтому не проявляй излишней заботы о них, будто столь великое зло ты считаешь благом для города, а лучше о том позаботься, чтобы к прежнему ассессору не был добавлен новый. Я слышал, что кое-кто замышляет это нововведение, не потому, чтобы того требовало обилие дел, а для того, чтобы получить возможность наживаться. Пусть их желают, а ты считай лучшим выбором больше трудиться, а не рисковать такою мерою. Дело поставлено прочно и немалое украшение власти правитель, который до полуночи вершит одни письменные распоряжения за другими и среди утомившихся подчиненных не поддается усталости. Α те, кто, предоставив дела многим глазам и многим рукам, при их помощи обретают для себя досуг прогуливаться и держать речи, а, вернее сказать, болтать перед толпами посетителей, изобличают свою неспособность справиться с делом и явно выходят из строя, чуть не возглашая во всеуслышание: «мы добивались того дела, до которого не доросли».

28. Не могу отказать себе в желании сказать еще нечто о твоей боязни к несправедливым взяткам. Насколько сам ты воздерживаешься от них, настолько требуешь того и от друзей своих, и это прекрасно. Но они так поступают, а находятся у тебя под подозрением, что действуют иначе, и если кто-нибудь из них молвить о несчастья, облегчить которое требует справедливость, каждое его слово вызывает подозрение, и мзда, по твоему, или уже дана, или обещана. И вот они, чтобы об них не думали этого, молчать, а в неустройствах ничто не меняется. 29. Ты скажешь, с твоей стороны не было такого подозрения против меня; но следует так относиться и ко второму, и к третьему; но не ко всем приближенным: для многих суды рудники. Не следует и всех обвинять в недобросовестности. К тебе будет полное доверие, если ты к одним будешь внимателен, других будешь остерегаться. Молва определяет нравы.

30. Скажу и о вчерашнем бичевании. Были времена бичевания, но не в такой же уж степени, так что одним твои действия напоминают действия Кокка [4], по мнению других, ты и его превзошел. Но если мы изменим тому, в чем мы его превосходим, что же мы противопоставим тем, кто его восхваляют? Так тот, кто стоял во главе какой либо отрасли управления, в случае неправильности своих действий подвергался бичеванию, может быть плохой воин, а кто в свою очередь казался нанесшим удары не изо всей силы, принуждаем был к тому, сам подвергаясь тому же, что делал, бичуя вместе и бичуемый. Как же не быть тут и четвертому, чтобы делать то же с третьим, что этот последний со вторым? Разумеется, и на третьего можно было возвести то же обвинение, и на четвертого, и нельзя бы было определить, где тут следовало остановиться. 31. Всего подобного, Икарий, надо тебе остерегаться, так как все это далеко от нравов вашего дома. Думаю, гораздо лучше, чтобы преступник подвергся каре в меньшей мере, чем тебе оказаться приступившим границы, какие вам приличны. Ты видишь, как хорошо то, и вот как раз обычай, чтобы за бичеванием следовал отпуск, а не тюрьма, как то делалось у прочих, будто бы то повелевал закон.

{4 Κόκκος прозвище ливийца Прокла (Прокуда), предшественника Икария, как comes Orieutis (О. Seeck, Die Briefe d. Libanius zeitlich geord-net. Lpg. 1906. S. 248). О его жестокости упоминает Либаний и в своей автобиографии, orat. I § 212, vol. pg. 177, 14 F «Помянув о Прокле, поминаю о непогоде, буре, бичевании, крови». Реальные описания мученичества жертв озверелых начальников не раз дает Либаний, см. особ. orat. XXIX de Antioehi uxore), где о «полоумном» (pg, 67, 9) Кандиде, поставленное Икарием заведующим продажей в Антиохии хлеба, говорится (§ 10, pg. 68), Что жестокость расправы его с оклеветанным им перед правителем Антиохом дошла до такого излишества, «что Кокк показался бы ничем». Издевательство над стариком Антиохом, прекращенное лишь заступничеством Либания, произвело на последнего такое подавляющее впечатление, что он лишился аппетита и сна. Подробно описывает Либаний) как консуляром Севером был до смерти засечен за утайку денег императорской казны Малх, занимавший уже важные военные и гражданские должности, orat. LVII (с Severum), vol. IT pg. 155 (§ 14 sqq.) зц. Здесь заступничество престарелого Либания оказалось (бессильным. Срв. еще orat. ЫѴ (adv. Enstath.) § 51 vol. IV pg. 93, 12 sqq.

См. также речь Против Флоренция (orat. XL YD, инвективу на этого чрезвычайно жестокого правителя, написанную около 387-го г. (Seeck, S. 158): «Он первый дерзнулъ», пишет здесь, § 8, Либаний, «причинить смерть бичеванием, в чем имел учителем Татиана, а тот сына» (сыном Татиана и был наш Прокуд, по прозвищу Кокк. Прокул был comes Orientis в 383—384 г.г., после Филагрия.

К последним словам 31-го § переводимой речи срв. orat ХХХШ (С. Tisamenum) § 30, pg. 180, 13 sqq. И об этом наместнике, как педагог (см. Sievers, Leben d. Libauius, S. 170 fg.), преемник в Антиохии Икария, Либаний пишет здесь (речь написана в 386-ом г.): «Он часто прибегал к бичеванию. Его правление отличалось благосклонностью к клеветнику, быстрым переходом от обвинения к наказанию, за мукою бичевания применением тюремного заключения. А тюрьма, государь, влечет за собою новую кару, денежную». Преемник Икария возобновил, значит, старые порядки. См. еще о жестокостях наместников orat. LVI § 6 etc.}

32. В этой мере первым злом было место. Разве одно и то же дом и тюрьма, где на небольшом пространстве заключено много народу? Второе—лишение ухода со стороны своих близких. Третье, помимо денег, ежедневно уплачиваемых распорядителю двери, покупка освобождения через посредство лиц вхожих к правителю. Четвертое смертные случаи, бывающие во время заключения. Это ясно и для неспециалиста, случалось слышать и от врачей, что, если бы их не подвергли после бичевания заключению, они не умерли бы. [5] Из двух этих средств от одного надо тебе воздерживаться, оно слишком мучительно, второе сохранить, оно пригодно.

{5 О тягостях тюремного заключения см. особ. orat. XLY (de vinctis). К смертности в тюрьме вследствие тесноты и неудобства помещения см. особ. § 11 (pg. 364, 14 sqq.): «Умирают, государь, умирают и от прочих неудобств и от самого важного, тесноты, тысячами. Тюремщик докладывает, а правитель, ничем не тревожась, велит хоронить.... Умирают в этих условиях свободные наравне с рабами, иные без вины, другие, смерти не заслужив.... На смену умирающим ведут в тюрьму новых узников, не меньше, а то и больше». О тюремщике, который и здесь,как в переводимой речи, называется «господином» иди «распорядителем» двери (б της &ύρας κνριος § 10, pg. 363, 17 то же or. ΧΧΧΠΙ § 30 pg. 180, 18), и подачках ему, в речи об узниках, читаем, как собирает он на масло для единственного светильника, коим освещается тюрьма. Orat. ХЭД (ΕιςΈλλέβιχον, «в честь Еллебиха») § 29 vol. II pg486—48.3 XXXIII (с. Tisam.)§30 pg. 180 § 41, vol. Ill p. 186. Срв. Amm. Marc. XXIX 1,1. 7}

33. Весь составь служащих просит тебя через мое посредство сохранить время до полуночи для отдыха. Столь значительной надбавкой увеличиваешь ты, по их словам, день. Они заявляют, тот, другой, что от этого болит в теле у кого что, с трудом поднимаются, с трудом держатся на ногах, и вообще утомлены. Нет у них той выносливости, что у тебя. Такова их просьба, а а утверждаю, что тебе следует снизойти к ней и не удивляться тому что иной не в состоянии подражать тебе в том, в чем тебе соревнует. Разве угонишься за Гераклом, как бы того не хотелось? Но не мог того и сам Тесей. 34. Вот у тебя недреманное око и побеждать сон тебе в привычку, а им даже при всем желании это не под силу: после долгой борьбы и усилий он их одолевает, и, они молят ночь побудить к пению петухов. Кое-кто уже и предлагала заперев петуха в каком либо из соседних помещений, заставить его петь спозаранку, чтобы тебя ввести в обман, а им дать возможность уйти. А то теперь они страдают, лишаясь ванны, и нет для них ни минуты отдыха между обедом и спешным отправлением к тебе [6]. Непростительно будет, если кто либо погибнет из за твоего усердия к делу. Лучше бы тебе принудить себя силою в сну, чем им подвергаться принудительному бодрствованию. 35. Следовательно, они могут быть спасены только таким путем, а люди, бывшие при твоем предшественнике — правителе в великих почестях и выгодах, пусть считаются бесчестными, если были друзьями бесчестному, и пусть не будут опять в почете с теми, кто тогда подвергались обидам за то, что не могли хвалить тогдашних порядков. Вешаться в пору, если в то время, когда бы им следовало быть в унижении, они сохранять ту же самонадеянность, плохо ими заслуженную.

{6 Деловой день начинался очень рано. См. orat. XXII, § 21 [Εις Έλλέβιχον): «И в этом оказывает он снисхождение, что является на трон не в полночь и не с первым криком петухов, так как такая пора сама по себе способствует устрашению, а перед самым восходом солнца, — так что и светильники для него скорее предмет обычая, чем действительной потребности, — совершив свой выход. своим гуманным образом действий устраняет всю подобную внушительность». (В другом смысле светильники являются простою обстановкою торжественного вечернего заседания у правителя неделовитого. orat. XXXIII, с. Tisam., § 10 v. fin., vol. Ш, pg. 170 —171 F). В этом смысле πανννχίς и в агиографическом тексте, в сцене судебного заседания префекта, Varia graeca sacra, изд. Л. Пападопуло — Teрамевс (С. Петербурга 1909), стр. 23, где вместо Σουβαάίον Βασών надо читать (τονβαδιονβας (subadinvans) οό ν —Начало речи С. Severnm, orat. LYII, vol. IY pg. 150, 2 F: «Явились те, кому предстоит судить, и вняли, как подобает, восходящему богу».

О заседании, затянувшемся до вечера и обычно позднего обеда, см. orat. XLY (de vinctis), j 18, pg. 307, 24 «нередко и вечер застает их заседающими в суде и, лишив их обеда, процесс и так до конца не доводится».}

36. Пока, Икарий, вот те советы, где мы проявляем дружбу к тебе, может быть, будет после этой и другая беседа, тоже с дружеским умыслом.

Против Икария. 1-ая речь.

1. Удостоив похвал те из действий Икария, которые являются лучшими сторонами в его правлении, не следует мне, полагаю, умолчать и о том. что в нем худо. Так будет, конечно, соблюдена справедливость в том и другом направлении, при чем одни стороны встретят одобрение, другие порицание, вместе с тем и я тем покажу себя, как отнюдь не льстец, если будет сказано и о про-махах его. Из прочих писателей не знаю, кто бы так поступал, но кого они похвалили как отличного человека, того они настойчиво продолжают хвалить, хотя бы факты склоняли к обратному, как будто бы им самим приходилось давать ответ в ненадлежащих поступках тех лиц.

2.Чтобы, начать с того, Икарий взял взятку или допустил промедление в исполнении закона, того не скажут и ярые его ненавистники, не скажут и того, чтобы он падок был на женскую красоту, или тратил ночи на долгий сон. Но другой недуг овладел его душою, подозрительность к большей части полезных предложений и, при собственном затруднении найти нужные меры, отрицательное отношение к наилучшим советам, вследствие того, что о всяком советнике он мнит, будто всякий советник говорит так, а не иначе, устраивая собственные делишки. 3. Так не раз сам я говорил ему с упреком, а он улыбался и не отрицал, как будто это было хорошо с его стороны. Так, когда сильным подъемом воды был разрушен мост, по которому преимущественно идет подвоз в город припасов, и снабжение ими города было затруднено, когда я говорил, что для устранения беды нужно прибегнуть к сметливости Летоя, не раз быстро исправлявшего подобные повреждения, он обидел меня молчанием, вообразив, что совет мой исходит не из рвения к благополучию города, а из старания порадеть близкому мне человеку. Его посетил врач Фалл и к советам специалиста добавил личное мнение. Икарий отказал ему от дома, не уличив ни в чем, но вбив себе в голову, что он изменник. 4. О конюхах, что ухаживают за скаковыми конями, я по сущей правде сказал в беседе, что нынешним грубым воровствам со стороны других личностей они раньше препятствовали своими гуманными. Дело в том, что они возвращали похищенное потерпевшим, удержав с их согласия небольшую часть, только чтобы хватало на завтрак, но из страха пред ними другого вора не бывало. «А теперь», говорил я, «их деятельность прекращена», сказал и кем, и как, и почему, «а все полно злодеев, не знающих никакой меры, нападающих на детей в возрасте, всего более доступном обману. Детей страх домашних [1] приводить к реке. Кто удушит, бросает в море» 5. И вот такое благо возобновляя для города, я услыхал холодный ответ: «Однако плодить воров стыдно». Он слова испугался, а выгоду в расчет не принял, и, убоявшись слогов, сохранил такой вред. А насколько было бы лучше пожалеть больше о смертных случаях, связанных с хищениями, чем побояться тех, какие граничат с шуткой, над коими иной уж и подсмеивался! Если бы кто либо из богов сказал тебе, гнетомому самой тяжкой болезнью, что изгонит ее самой легкой и ничего страшного не заключающей, разве и тогда счел бы ты полнейшей бессмыслицей избрать меньшую? Так разумен Икарий, так способен он, своим ли умом, по чужому ли совету, содействовать благоденствию подчиненных!

{1 Врач Фалл упоминается Либанием в письме комиту Модесту ер. 191 (360 г., Seeck, 369).

Чтение το δέος το τών οίκιαν, существенно изменяющее смысл места, впервые извлечено из рукописей Forster'a. Reiske читал δ μεν κλέπτης ονλήσας «вор, похитивший (из дому)».}

6. Послушайте еще вот о чем. Когда голодовка наполнила у нас город нищими, из коих одни двинулись из деревень, так как у них не было по зимнему времени и травы, другие покинули города свои, и когда милосердие Евмолпия [2] изобрело со стороны суда некоторую помощь им, на мои уговоры к тому же и замечание, что было бы не-простительным, если б в такую годину власть более значительная отстала от низшей, этот подлинный поэт дал такой удивительный ответ на подобные речи: «такие предмет ненависти всех богов», Вот что сказал он.

[2 В 384-ом г. consularis Syriae, Seeck, 0. 1., S. 135; речь Ad Eumolpium, orat XL.}

7. Значит, ты скажешь, видно, что богами любимы все богачи? а среди них как раз есть и морские разбойники, что топят людей и те, что напоминают их на суше, кто овладевает деньгами убитых ими. Да и вообще мы найдем, что богаче те, кто менее стесняется требованиями справедливости. Следовательно, ты утверждаешь не что иное, как то, будто бы боги любят более порочных людей, и всякий нищий или в другом чем либо несчастливый враг им. Смотри же, когда ты так рассуждаешь, где помещаешь отца [3] и многих раньше отца, составивших себе известность другими добродетелями и философией? Не скажешь ли, что и Сократ, умерший от яда, был ненавистен богам? [4]. 8. Что города, благодаря голоду и мору, теряют в численности населения, конечно, всякому очевидно, но если они гибнут от ненависти богов,ты, понятно, радуешься несчастью. Значит, ты признаешься в том, что рад убыли в го-родах?

{3 Имя его, Феодор, Либаний сообщает в автобиографии, vol. 1 pg. 182, б F.}

{4 Срв. declamationes Либания, I—II.}

9. Я не знаю, далее, за какие поступки станешь ты признавать человека дельным, если клеветы ты будешь считать верными, а к похвалам относиться подозрительно. В виду чего говорю это? Евплой зовет этого человека сыном и этот его отцом. Пришло как то письмо Евплоя с непременным пожеланием почестей Харидему и некоторого повышения его, в пределах возможного. Этот господин, получив такое письмо, убавил и то, чем тот обладал раньше, так что игнорировал его больше, чем прежде, считая себя оскорбленным письмом. Он воображал, что письмо то исходит от самого Харидема и не столько письмо пославшего, сколько того, кто убедил послать. 10. Я не письмом, но присутствуя лично, предлагал вызвать ко двору Антиоха, человека, говорящего все, что у него на уме, никому не льстившего, опытного оратора. Он же, каких я доводов не называл, и все правдивых, как будто ему пред-стояло умереть, лишь бы тот заглянул только, отвечал, что на все готов, только не на это. Но если правилен твой поступок в отношении Антиоха, так бы должно было поступать со всеми. Если же это совсем не так, почему он не вступил во дворец, не заседал, бывши нравом гораздо выше тех, что были в чинах стратегов, и ничем не уступая мне в деле обучения юношества? 11. Но, думаю, мои и врача советы под сильным подозрением, а советы приспешников от подозрения свободны; скажи что либо простой воин, и ты приводишь в исполнение. Вот почему пекари ежедневно под бичем. Кто не угодил Ференику [5] крупной суммой, обвешивает, и случайный недовес одного хлеба, чему причин могло быть много, распространяется на все, и приговору Ференика должно торжествовать, Α те винят меня, убедившего их спуститься с гор [6]. 12. Упрекают меня и сенаторы, когда в день торжественнейшего новолуния [7]поцелуя удостоен один, хотя закон предоставляет это всем. Ты между тем гневаешься, что твоя ненавидят, а допускаешь поступки, которые могут это вызвать. Достаточно для этого предпочтение одному среди всех. Тот не чувствовал признательности, получив то, что в обычае, а прочие, лишаемые принадлежащего им по праву, негодовали. 13. Но к чему рассуждать о мелочах, когда можно сказать о бичевании сенатора, дающем работу врачам, и такую, что на первых порах они не в состоянии даже ручаться, останется ли жив человек? Некто, обедневший благодаря колесницам, справлявший повинности и раньше, и теперь, был бит по затылку, хотя то запрещали и прежние законы, и тот, что утвержден недавно [8], претерпевая наказание не за собственные проступки, а за то, что какие то люди в бане с похвалою отзывались о Кокке. Какая же справедливость, если виновниками гнева были те, а почувствовать это пришлось Гермию [9]? На такой поступок не дерзал, однако, и Кокк, как ни многочисленны были его беззакония, но. если неистовствовал в остальном, в этом отношении был сдержан и бичем сената не оскорблял.

{5 Ференик, очевидно, заведующий продажей хлеба (έφίστηοι τγ\ ηράσει χγ των άρτων 67, 9), потому тожествен, по-видимому, с Кандидом orat. de Antiochi uxore, см. примеч. на стр. 106. О неправильности в весе хлеба у продавцов см. в этой речи § 22, pg. 73, 21 «вес, как в одних случаях меньше требуемого, так в других больше». Срв. orat I § 3 ήονχάζονσαν πόλιν εύθύς Ιλ&ών εις στάαιν ένέβαλεν απορία τροφής.}

{6 Срв. orat. de Antiochi uxore, § 6, pg. 65, 18, говоря о затруднениях в обеспечении хлебом голодавшего населения Антиохии при Филагрии (comes Orientis с 382-го года), Либаний пишет: «Этого было недостаточно для поправления дела. Предстояло вернуть с гор и из пещер, где они укрылись, хлебников», и о своем личном вмешательстве в этом случае ритор сообщает и здесь, и в своей автобиографии, § 226 sq. (vol I pg. 182 sq. F): «Все обещания, кроме одного, моего, оказались слабыми. Когда же я сказал, что бояться нечего, и эта молва распространилась в горы и ущелья, каждый еще до вечера — у себя (в пекарне)».}

{7 Т.е., январские календы (385 г.), Sievers, S. 1G6, Anm. 93.}

{8 Срв. cod. Theodos. XII 1, 39. 80. 85, и у Либания ниже, во 2-ой речи Против Икария, § 4.}

{9 «Не таков был этот хваленый благородный человек в отношении к бедняге Гермию, но знатного бедняка, дважды справлявшего банную повинность, не провинившегося ни в чем, а по его мнению виноватого, он погубил бичеванием. Разве не погиб тот, у кого изувечено было одно плечо?» II 5 0. В перечислены пострадавших от жестокости Икария в 24 5 2-ой p., pg. 57, 13, еще раз встречаем имя Гермия.}

14. Угодно, скажу тебе и о хваленой страже, воинах, что стоят в воротах города, для которых недозволение земледельцу вывозить из города больше двух хлебов только предлог, на деле же они продают им право вывоза. Тому, от кого не получали взятки, они не позволяли вывозить и разрешаемое количество, а, кто им давал, тем предоставлялось увозить столько, сколько угодно им было [10]. Пренебрегши своей обязанностью, они действовали в целях личного обогащения. А ты, знал ли, но не гневался на них, не знал ли, был преступен: одно дело небрежности, другое измены.

{10 Об этом распоряжении и о других стеснениях для поселян, посещающих город, см. orat. L, За земледельцев, о барщинах, в конце ПИ-го тома издания Forster'b, особ. § 29: «а грабительство стражи при воротах, доискивающейся чуть; не узд ослов, других ремней и веревок и припрятанных хлебов? но страж готов считать себя гуманным, если сверх прочего не отнимет и хитона» (наше: «раздеть до рубашки»).}

15. Какое может для него быть оправдание и в тех не-порядках, какие являются общим злом и для горожан, и для поселян. Я говорю о мусоре, вывозить который он распорядился на чужих ослах, когда следовало заставлять делать это своими. Что работа эта тяжела, доказывают слезы тех, кого насильственно привлекаюсь к ней [11]. Что это несправедливо, о том он сам? свидетельствует своим запрещением. Недавно еще. при самом вступлении у нас в должность застав этот обычай в широком употреблении, тотчас он отменил подобное бремя, принесши тем существенное облегчение рынку [12]. 16. Но тот, кто считал это мероприятие недопустимым и вредным для города, и- заявлял, что ему стыдно за тех, кто допускал такую льготу, по чьим словам, правитель, дозволяющий подобное, не заслуживает даже именоваться так, сам давал эту льготу. Если летом, все равно был неправ к тем, если и зимой, еще более тяжкая несправедливость, так как мусор обращается в грязь частью на месте, частью от наносов, производимых ливнями. Когда, следовательно, один и тот же человек одно и то же запрещает и дозволяет делать, разве сам он, не осуждает себя в недобросовестной льготе?

{11 Об этой тяжелой повинности сельского населения при посещении им города см. в этой же речи За земледельцев, § 16 след. Либаний возмущается особенно тем, что и частные лица, заручившись на то особым разрешением властей, в коем назывались те или другие ворота города, посылают к ним своих слуг и те силою, палочными ударами гонят выезжающих на место свалки мусора от построек.}

{12 См. в речи За земледельцев, § 28: «у кого есть, государь, мешки из под пшепицы. ячменя и тому подобного οί των αάκκων νψάνται «ткачи мешков» упоминаются Либанием, как особые мастера, orat. XXX, pro templis, § 46 v. fin., pg. 113,7. F;, еще не такая беда. Но ту же службу приходится нести и тем, что привезли сено, за отсутствием мешков они употребляют взамен его плащ, а тот от этого носится».}

17. Взгляни, пожалуйста, и на другую перемену, ту, что тот, который избегал трапез и попоек, чем приходилось огорчать и людей самых влиятельных, стал всюду являться на приглашения, не разбирая, кто его зовет, для него всякий стал достоин, кто только умеет величать по чину. Выходит, что те, кто в том винили других, стали уж не так относиться к делу.

18. Неподобающей представляется и эта милость, гораздо хуже та, о которой скажу сейчас. Где сейчас числится плешивый [13]? В ряду твоих приближенных. Где быть повелевал ему закон? В составе подчиненных Евмолпия [14]: закон справедливо требовал возврата беглеца. Как же это произошло? Ты бы отдал его, повинуясь закону, но по просьбе известных тебе лиц оставить его на его посту, даешь это снисхождение, ты, который явился к нам стражем законов, который и терпеть бы не стал тогда таких речей. А тот, осмелев в просьбах, останавливаем тебя окриком и осуждает твои решения, слова его представляются справедливыми и он ловить тебя, самого тебя сажая судьею, а освободившись от тех страхов, каким предавался, шествует по городу, внушая страх другим. Α те, кто для него того добились, радостно взирают на него в его довольстве.

{13 По предположению Рейске, Ференик, см. §11 и вторая речь против Икария, в конце, § 25.}

{14 См. § 6.}

19. Полагаю, потому, те же люди подобными же речами смогли обделать свое дело с мелким серебром, которое этот милый человек Клиний выследил, где оно было припрятано близ гавани, в ожидании рейса в Карфаген, и которое стало в убыток нашему городу, а оно способствовало бы его подъему, если бы было отдано и отправлено по назначению. Каждый завтрашний день ждали мы получить его, а и до сих пор город не вернул себе своего серебра. 20. А барыши, доставшиеся отсюда тому, кто заявляет, что поддерживает Селевкию и занят ему одному известными делами для пользы карфагенянам, воображаешь ты, тайна для антиохийцев, или не негодуют они, зная о них, или нуждаются в гадателях, чтобы дознаться о тех, кто получил эту милость, которая тебе ничего кроме поношения не принесла, надо правду говорить, а им взятку такого размера, на какую зарясь все время, они и страх потеряли? 21. Благоразумнее был ты в первые дни, когда отказывал в приеме отцу ассессора и задумывал отставку самого паредра в виду того, что поступало больше, чем подобало, прошений и разрешалось и тем и другим, и добрая слава шла о тебе и за дела твои, и за намерения. Потом, по пословице, с новым оборотом черепка [15], оба тебе — друзья закадычные. И открылась дверь для всех ходатайству открылась и для отца. Людям казалось, ты обрел, что надо делать, но не дерзал из-за какого-то страха. 22. Поэтому ты наполнил народом уединенный переулок отца, и к тому, которого прокармливал небольшой огород одними овощами, отовсюду стекаются средства к роскошной жизни. Из даров одни благодарность, другие сопровождаюсь ходатайства. Α соседи наблюдают и удивляются. Он же продает письма в Финикию, и, если кто обращается с просьбою к твоей власти, задобрив его, уверен в результате. 23. Этот господин изобрел такую новость. Это он убедил, он обманул на счет Каллиппа, который представлялся правителю благоразумным, трезвым, способным исправить не-которые недочеты в городских делах, а на самом деле с зари пил, на глазах у всех, под горою, потом плясал. после пил, опять плясал, величался тем, что помирись дерущихся публичных женщин. 24. А ты, услышав, что он хороший человек, тотчас поверил, минуя проверку, способную обнаружить натуру человека. Какую это? Заботу о собственном достоянии. Не спросил ты и у тех, от кого узнал бы истину. Α человек этот, если не прибавил чего нибудь к отцовскому наследству, сберег ли хоть это последнее? Услыхал бы, что все продано, все растрачено, все ушло на утехи похоти и желудка. Не слушай тех, кто говорят, будто он потратился на литургии. Он недобросовестно использовал и гуманность императора, в один и тот же день получив и продав поместья и чуть не проев все свое почетное положение. Или и тогда он отправлял повинность для города? Видно, и Лаису вы сочтете за Зевса? 25. И вот того, кто сам себя лишил того, что получил, и много занимал, мало отдавал, многим из адвокатов был причиною смерти, обещав дать им те места, от коих питался, но никогда никому не доставив, заставил многих людей желать себе кончины, такого человека ты поставил главою стольких сословий [16] и не побоялся, как бы не узнал того император, что при Каллиппе идет продажа с твоего утверждения. 26. Итак ты уверился в том, что зло — благо, но надо узнать тебе, что сказали некоторые приезжие: Когда я, по обычаю своему, отзывался о тебе с хорошей стороны, они сказали: «Хорошо, мы, соседи, тебя уважаем, однако твои похвалы уничтожает Каллипп. Разве хорошему человеку, если бы Икарий был таким, стал бы нравиться негодный? А что он дурной, то показало ежедневное бичевание, обилие, размеры, распространение этой кары на всех». 27. От тебя, правда, он получил в заведывание один класс населения, пекарей. Но он сам себе отдал прочие, ко всем придирался, всех губил, предавая побоям без смысла, поставляя в счет им то, в чем никогда отчета не требовалось, и отдавая невозможные письменные приказы, чтобы розничные торговцы, каждый продавал дешевле, чем купил, что вернее назвать сумасшествием, чем глупостью [17]. Между тем, если бы кто спросил его: «чего ради, все прочее время скрываясь дома, теперь желаешь ты метать молнии [18], когда тебе пора бы было перестать, если бы раньше так и поступал?» что бы иное ответил он, как не то, что тогда не было лица, способного ему поверить, а теперь он нашел такое? 28. Кого же, полагаешь, проклинают те, кто страдает от беззаконий? я не позволю сказать себе, но всем это очевидно. Ведь Каллипп этот не один, но и каждый из рабов, а их много. И они — Каллиппы, зазывающие прохожих к товару и приглашающее грабить невозбранно, а продавец стоить, пораженный, скрестив руки, плача втихомолку, дабы не подвергнуться суровому наказанию.

{15 Пословица, связанная с игрою δητρακίνδα, Диоген. III 54, с примеч. Leutsch'd. По схолиасту к данному месту Либания, прилагается к тем, кто внезапно и без всякого повода меняет свои решения. Salzrnann, 0. s. 1., S. 59.}

{16 К значению здесь слова εθνος} согласно § 27, см., напр., vol. Ш 228, 18 δοτις έγώ προς έκαστον των έθνών των ίν τη πόλει} ιγ 12, 16 εστί τι χα 1 έτερον έθνος (о риторах , II 559, 3 (οοφισταί).}

{17 К положению розничных торговцев в особенности шинкарей (κάπτλοϊ) срв. orat. XLVI rc. Florentium) § 26, pg. 391, 20 sqq «Следовало, бы ему», говорит здесь Либаний о Флоренции, «прежде чем браться за меры и перед тем говорится о проверке мер на рынке, см. § 23, pg. 390), избавить торговцев от набегов. призвав их, узнать от оплакивающих свое состояние о тех вторжениях не в виноградники..., но на самое вино и амфоры (πίθοι, большие, вкопанные в землю кувшины для хранения вина ». Об обхождении с ними иного грубого посетителя, orat. LVIII fde tapete) § δ, vol. IT pg. 183, 20 F- Κάπηλος у Либания шинкарь см. и orat. XLII (pro Thalassio; § 26, vol. Ill, pg 320, 13.}

{18 У Либания (срв. Arph., Yespae, v. 624) и orat. LI § 25, vol. IT, pg. 17, 17 об угрозах. В ином смысле ерр. 864, 909.}

29. И особое место в этой трагедии занимают всяческие злодеяния зятя его, его неразлучного сообщника, который старается дать понять притесняемым, что надо дать и ему. Α те дают обоим. Откуда иначе, полагаешь ты, небогатый Каллипп пытается разыгрывать замечательного хлебосола и показать, что, начиная с мяса фазанов [19], ничто пред ним известный римлянин.

{19 См. о сирийце Фесте, «глупом человеке (παραπαίων ανΰρωποζ), у которого за столом ежедневно жареные гуси, сладкое вино и фазаны» orat. I (Автобиография) § 156, vol. I pg. 157, 11 F.}

30. Все это, Икарий, хищения или, пожалуй, плата от тех, кто еще не был им подвергаем бичеванию, а от тех, кто тому уже подвергся, во избежание тягчайшего. Тебя же ничто из этого не вводит в гнев, благодаря тем, кто тебя заговаривают, кто сильны были в правление Кокка, сильны и теперь, в это время. Не того мы ожидали, но что те, кто тогда были сильны, станут слабыми, а в чинах те, кто тогда были в унижении. Но ты тем и другим сохранил прежнее положение, одним влиятельность, другим то, чем они прежде располагали, и одних укрепил в их образе мыслей, предоставляя им пути к взяточничеству, а другие, которые не могли себя заставить восхвалять Кокка, говори они хоть самые превосходные речи, замечают, как слово у них пресекается от выражении твоего лица. 31. И это приз сенатору Еврибату [20] за те труды, какие понес он по записям на стенах, одни уничтожая, другие вписывая на их место, при чем те, кому отдавалось это приказание, мало чувствовали к этому охоты, а для того, кто понуждал, дело не обходилось без некоторых опасений. Еще важнее то, что кого ты считал обязанным перед тобой ответом за их козни тебе в угоду другому, тех ты сделал распорядителями контроля, могущего обогатить. Разве это не безумие, когда благоденствует заслужившей кару, а страдает тот, перед кем милость была долгом? 32. Разве это в порядке вещей, что синдик города [21] Гармодий держит речь за город, а правитель ничего не слушает, но считает, что тот зря болтает? Не подобает и то, что даже приглашающей тебя на зрелища народ не слышит оповещения о твоем намерении прибыть, при том, когда ты действительно собираешься. От кого узнал ты, что молчание полезно власти, хотя бы обстоятельства требовали голоса? Я полагаю, следует избегать чрез-мерного в том и другом. А ты, уставившись взором, принимаешь вид говорящего, но не говоришь ни слова. И вот сообщившей тебе что либо, уходит, попусту потратив слова.

{20 Пословично см. I § 192, pg. 170, orat. XLVI (с. Florentium) § 6, III pg. 381—382 F. Salzman, S. 28.}

{21 См. orat. XXIX (de Antiochi uxore) § 12, pg. 69, 7, где Либаний направляет жену Антиоха к синдику города.}

33. Но «ты принес пользу искусству слова почестями ему». Почесть же в том, что склоняешь слух свой ко всякому желающему. Что же это за честь, если одинаковое внимание встречают люди неодинакового достоинства? Тот, кто удостаивает одних и тех же знаков внимания худших и лучших, незаслуженными почестями унижает справедливый. Еще не так велика милость, подобающим образом оказываемая, какова бы она была, если бы она ограничивалась средою достойных. 34. При таком отношении мы сделаем венок, что дают в Пизе, общим для победителей и побежденных, общими почести трофеев для отличившихся в бою и для тех, кто ничем не обидел врагов. Какое же удовольствие тем, кто получает вознаграждение по заслугам, получать его вместе с теми, кто почтен им неправо? Много при таком плоде явится у них желания подвергаться лишениям! Итак хуже будет от того атлет, хуже воин, уклоняясь от трудностей, не приносящих с собой никакого преимущества.

35. Так, как же это способствовал он преуспеянию искусства слова своею неразборчивостью в этих декламациях? Мое мнение, что он его понизил, когда всякий желающей обретал день для своей болтовни, а ты это называешь готовностью слушать и ревностью к речам. Мне же представляется, что, посетив после игры на кифаре Аполлона игру тех, что попрошайничают по питейным лавкам, ты стал бы претендовать на именование музыкального человека. 36. Но разве не замечаешь ты, что, если по тебе это ладно, ладно и то, если ты пойдешь на приглашение на обед кожевника или кузнеца и, пришедши к нему, возляжешь и примешься за кушанье и будешь одинаков за всякою трапезою? Или мы уклонимся от этого по общественному положению приглашающих, а безвкусием тех вещей удовлетворимся? Не знаешь ты, как поднимали на смех всякого из ораторов, когда такие выступали с лекциями, а ты предоставлял себя в распоряжение подносителей подобных угощений, уходя с коих, ты, как я слышу, и сам насмехался над ними? А было бы гораздо лучше отринуть назойливые приглашения, чем, в обиде на плохие речи, после винить искусство слова.

37. Сверх того, одних ты выслушивал, других не удостоил выслушать, хотя они ни чем не хуже первых, так что навлек на себя упрек в непоследовательности. Бак же это происходило? Ты бы и тут уселся, но если эти ораторы не говорили, это приписывали тем, чьи речи уже были произнесены, чьим мановениям ты повинуешься. Стыдно становилось каждому, кто был к тебе расположена всякая произнесенная речь тотчас выпрашивалась, и с такой настойчивостью, что это смех вызывало: на только что кончившего речь устремлялась целая толпа, не давая вздохнуть, взыскивая, приставая с ножом к горлу, как будто ты и завтракать будешь не в силах раньше, чем не получишь. Таки тех, кого ты застал в славе, ты своими поступками лишал той, какая у них была. Нечего сказать, удивительным пособником к успеху красноречия явился к нам ты, который и тех, что в прежнее время умели молчать, свел с ума и заставил добиваться того, на что до тех пор они не имели претензии!

38. Затем, ты твердишь, что все для тебя ничтожно сравнительно со мною и что ты мнишь видеть в лице моем своего отца. Однако этого отца, когда, по причине тяжелой степени его недуга, он был подвергнуть кровопусканию и когда вследствие бессонницы он особенно нуждался в утешении, не проведал он через посредство кого либо из друзей или хотя бы служебного персонала. Не говорил он и на выходах чего нибудь такого кому либо из моих близких, как бы следовало тому, кто не раз говаривал упомянутые выше слова. Напротив, отбыв в Финикию, ты прислал письмо с попреками на мое, которое делало попытку сдержать действия преступных людей, но не в силах было добиться их ареста.

39. Но вот, в чем еще ты сам себе противоречишь. Ты ненавидишь нашу партию за то, что она не относится враждебно к Кокку, а сам ему чуть не поклоняешься. Так, внушая Бериту забыть о всем, что он претерпел, ты в стремлении загладить зло превзошел обычную меру. Прочим это показалось чем то удивительным, а во мне укреплялась уверенность, что давно ты чтил и охранял, и желал упрочить его систему, так что не знаю, мог ли отец больше угодить ему, если таков был преемник его власти. 40. Вот почему безгласны все, у которых в руках доказательства его вины, а таких так много, что помещение суда оказалось бы для них малым. Но страх нажить себе какую нибудь беду, в случае, если не станут молчать, заградил им уста. Так те многие язвы остаются на веки, благодаря деловитому Икарию.

41. Он скажет, что слышал это от лиц сильных во дворце. Так говоря, он сообщает, кто виновник его беззаконий. Лучше бы было, если бы ему можно было сказать, что он ни в чем не провинился. Те в том заинтересованы, сказал бы я, а тому, кто слышал то, следовало дать простой ответ: «Меня посылают положить конец злоупотреблениям, а не усилить их. Тот, слышал я, допускал всевозможные беззакония, мне лучше оставаться частным лицом, чем так отправлять должность». Да чем бы ты серьезно пострадал, вступив в управление и отменяя, что возможно, из распоряжений Кокка? «Это сократило бы срок управления». Прекрасно, за то оно было бы прославлено. Лучше один день власти на началах справедливости, чем всю жизнь занимать трон без таковой. 42. Но тот, кто в огорчении своем искал себе извинения в своем поступке с Германом, сенатора Феникса, добровольно оставшегося на повинности, довел у нас бичеванием чуть не до смерти. В чем обвиняя? что явился не в сопровождении прочих. Если он один был в состоянии выполнить, а бедности прочих дело было не под силу? А если они избегали Емесы, не города более? Если, оставаясь там, скрывались? [22] А ты не оплакиваешь гибели такого и столь значительного города и не возвращаешь если не всех, то хоть части прежних его средств [23], а подвергаешь бичеванию беззаконно одного и объявляешь всем: «не справляйте повинностей, не будьте сенаторами, советниками, ступайте на военные должности большие и меньшие».

{22 О бегстве членов курий из городов вследствие тягости повинностей при общем разорении Либаний говорит неоднократно и в речах своих, и в письмах (см. о Диании ерр. 377 — 379, об Агрекии и Евсевии ер. 553 cf. ерр. 296—297). Другим средством служит переход из сенаторского сословия на военную или гражданскую службу. См., напр , ер. 699, 878, or. ХТПИ § 135 vol. II pg. 294, 7 sqq. F. Грабеж сенаторов властями особенно рельефно описывается в orat. XXXIII (с. Tisamen.) § 13 sqa.., vol. Ill pg. 172 F, о сыске денег «до драхмы, до обола, до любой мелочи». Жестокость правежа над членами курий тем более уменьшала все более ряды их.}

{23 Об упадке Емесы см. ер. 766 (лето 388-го г., Seeck, S. 449): «Еще посылает послов и венки императорам (Феодосию В. и Аркадию), зная свою бедность, но стыдясь все же выйти из числа городов, хотя положение её дел давно уже ее из него исключило. Око Финикии, жилище богов, мастерская речей и источник духовных наслаждений — да и не перечислить удобств жизни в ней, — этот обширный и прекрасный город в большей части погиб, немного домов остается, да и тем предстоит исчезнуть вслед за прочими».}

43. Какими словами почтил ты город Антиохию? Докладчиком вежливого приветствия выступил мандатор [24] Ураний, а в ответ услышал очень строгую речь, слова те были, что он ненавидит всех подряд. О безумие! Ты кричишь о том, что следовало скрывать и то из свидетельствующего против тебя, что могло бы остаться неизвестным, громко объявляешь, и сообщаешь, что ты ненавидишь столь важный город. Так же, конечно, поступить и город. Ведь обязанностью правителя является быть благодетелем подчиненных, а кого кто ненавидит, тому он, необходимо, не благодетельствует, а вредить. Значит, ты вредишь некоторым из подчиненных, а каким, о том сейчас умолчу.

{24 πενθην, по объяснению Scliol. V, orat. IV § 25, vol, I p. 295, 9, 6 τά μακρόθεν μανθάνων και άπαγγέλλων, см. еще orat. ХVIII §135. vol. I р. 394 10 ηενθηνες μανδάτωρς Β2, orat XLVI § 15 vol. III p. 386, 3 F.}

44. Говори же и всякому встречному одно и то же, что ненавидишь каждого и с удовольствием узнал бы о смерти всех. Мог бы, если угодно, к людям присоединить и землю, и здания, и скот, и источники, так ненависть твоя развернется во всем блеске, и, когда вернешься домой, вместе с прочими рассказами о правлении будет их темою и это, пожалуй даже, первою.

Против Икария. 2-ая.

1. Давно уже, быть может, следовало и мне обвинять, и тебе, государь, восседать и слушать, о том, в чем этот Икарий наносит вред сенатам, своими поступками внушая всем людям, что следует избегать их. Но так как, не сказав раньше ничего, в надежде, что человек этот исправится, вижу его верным тем же привычкам или, вернее, еще более суровым, при всем желании не осуждать, я не был бы в состоянии удержаться от того. Себя самого, а не меня надо ему винить за это, так как он не пожелал держать себя, сколько можно было, в должных границах. 2. Прошу тебя, государь, да не будет мне во вред, в моем справедливом поступке ни поэма, составленная им о твоих подвигах, ни слезы, пролитые при её произнесении, ни общность имен в пределах до двух слогов и одной буквы [1], но пусть то остается само по себе, а расследование фактов само по себе, в особенности, когда его вознаградили за ту поэму. Если по справедливости почтен он за то, по справедливости надо поплатиться ему и за его неправды. Когда один и тот же человек в одном оказывается лучшим, в другом худшим, он должен, понятно, получать от других, что следует, и за то. и за другое, за первое похвалы, за недостатки наказание.

{1 Набер неправ, когда видел здесь намек на Аркадия (Maemos. ΧΥΙ 118), конечно, не императора, а Августа, каковым он объявлен 16 января 383-го г. (Seek 449). Возможно, что с этим событием и связана была приветственная поэма Икария (Sievers, S. 163;, почему Набер думал об Аркадии. Вопреки мнениям, цитируемым Forster'ом в предисловии к нашей речи (pg. 45 adnot.), и мнению самого Forster'а, Sievers не считал имени Икария за прозвание, хотя и допускал для него другое имя — Феодор. Это бы и не шло в увещании к «дорогому другу», где, напротив, враг его, Прокул, все время именуется, действительно, Κόκκος. У Григория Назианс. Sievers указал, в ер. 76 (ок. 371), Икария с эпитетом θαυμα – οιώτατος, у Либания ό γενναίος ποιητής, правда, с иронией, С. Icarium I S 6. Думаем, что Sievers, S. 163 Anm. 75, считал два слога и одну букву, так же, как Forsber, потому что Θεόδωρος и θεοδόοιος дают, действительно, μέχρι δύο συλλαβών και γρ. ενός των ονομάτων κοινωνίαν. В именах Ίκαριο; и Άρκάδιος нет требуемого сходства. Для значения μέχρι срв. ер. 1392. αχρι vol. V (declam. ХII § 6), p. 537, 19.}

3. Так и тут. Но и о прочей его недобропорядочности, и о том, как он, тотчас по прибытии, поверг город в мятеж недостатком съестных продуктов, или о его судебной волоките, его бестактности в театрах, его небрежности в организации городского хозяйства, о том, как ненавидит он стряпчих, ненавидит бывших правителей городов, с подозрением относится ко всякому слову, всякому совету, исходи они хоть от тех самых, кого мнят его друзьями, об таких странностях и о многом другом в добавок ты услышишь впоследствии или в моем сообщении, или в обвинительных речах других. В настоящем случае тебе следует ознакомиться с тем, как он у нас относится к сенаторам.

4. Но, приступая к изложению того, чему они подвергаются, кстати будет предварительно сказать, от каких притеснений ты их пожелал охранить. В своем глубоком убеждении в значении совета для города, которое можно-сравнить с килем для корабля, памятуя, каких привилегий он удостоен был величайшим сенатом [2], говорю о римском, и как это положение со временем было поколеблено, что повело к полному упадку учреждения, ты, государь, установил закон, запрещавший властям применение к лицам этого сословия и звания телесного наказания. 5. И того нельзя сказать, чтобы ты составил закон, но не упрочил его на деле. Напротив, во первых, правителя Азии Флавиана [3], допустившего одно такое беззаконие, ты признал самым низким человеком и дал ему отставку, а тот, пока ты соображал о мере наказания ему, сев на корабль, поспешил бежать; во вторых, правителя Египта [4], в остальном жертву клеветы, умевшего оправдаться во всех обвинениях, кроме этого, ты заключить в тюрьму на долгий срок и заставил его опасаться за свою целость, этому преступлению придав больше важности, чем всем прочим. Тебе представлялось, что, в виду этого его проступка, он попусту поминает все прочие.

{2 ή μεγίατη βουλή Рима. — Обычное обозначение Либания для сената Константинополя также μεγάλη βουλή ерр. 842. 943. 963, также τό σεμνόν, το μέγα ουνέδριον ерр. 802. 844. то μέγιστον ουνέδριον orat. XLV § 4 vol. IIΙ p. 361, δΓ}

{3 Прокопсул Азии Флавиан, 383 г., Sievers, S. 168, Anm. 103.}

{4 Оптат, в 384-ом году префект Египта (Seech, S. 226), см. orat. XLII (pro Tnalassio) Речь эта, где Либаний действительно или фиктивно обращается тоже к императору Феодосию, написана, по определению Forster'a, vol. III, pgr. 305, 1, в 388-ом г. или немного позже. В инвективе этой речи на Оптата говорится о процессе против него за насилие декуриону Птолемею, грозившем ему смертью, но сошедшим потом для него благополучно, см. §§ 18—19, pg. 316 F, об обидах с его стороны почтенным лицам в городе во время: префектура § 13, в особенности старику, философу и жрецу, декуриону Птолемею $$ 11—16; отношения к сенату в Александрии § 2 0 sqq.}

6. Ты, таким образом, предписываешь и поступаешь, как подобает императору. Как же Икарий? Если бы ему приходилось слагать с сенаторов их звание, он не так бы их истязал. Ведь видим же, что рабов он щадит и чрезвычайно гордится мягкостью своего обращения с ними, но не таково наше благородное сердце к бедняге Гермию, но человека знатного рода, небогатого, дважды отправлявшая повинность по большим печам [5] ни в чем неповинная, лишь в её мнения виноватая, он погубил. Разве не погиб тот, у кого плечо изувечено? 7. Далее, прибыв в Финикию, он с человека, отправлявшая более крупную повинность, — повинность зверями, конечно, крупнее [6], — совлек ту парадную одежду, какую носил он в виду самых своих обязанностей [7], он довел его до состояния, требующая искусства врачей. Знает примеры такого бичевания и Бостра, знает и Арефуза, где, свидетельствуя свое почтение к сенатору-философу, он сгубил его за то, что этот сенатор, сам человек бедный, взыскивал подати с состоятельная философа.

{5 Иначе «банную», по топке бань, срв. К Икарию, § 6. 0 значении бань Μ. Gehery Archiv f. Papynisforsca. V Bd. 364.}

{6 Разорительная лигургия на выписку зверей из богатых ими диких областей Мал. Азии, для звериного боя на играх, см. ерр. 451 501 — 502. 503. 514 и друг. Срв. описание побега такого зверя из клетки orat. V § 14, vol. I p. 309 F.}

{7 Срв. ер. 517 δπως μη πολλού την εοθήτα πρίαιντο.}

8. Но кто не оплакивал доли двух сенаторов, что были первыми людьми в Берое, и на чьих спинах изнурилось в работе не мало могучих рук? Из прежних правителей не было никого, кто бы не относился к ним с почтением при их посещении. Α нынешнее это варварство с ними, государь, извергло потоки слез и у тех, что стояли у дверей, и повсюду в городе, у мужей, жен, детей, свободных, рабов, у самих палачей. Пытка была так страшна и затянулась до столь поздней поры дня, что державшие юношу под грудь, прикладывая руки к его лбу, проверяли, не мертв ли он. 9. За что же это наказание и каков был проступок? Адвокат, говорит, не сказал, кто была женщина, за которую выступил в суде Кириак. Но при чем тут Ламах, который сообщил это раньше Гезихию, сообщил Гераклию, а они, передав некоторую часть процесса, будучи позваны внезапно, на самом пороге, второпях запамятовали о женщине, так что, если и следовало кому потерпеть наказание, то этим лицам, а не ему. А тот на первое не дерзнул, а второе сделал. Дело в том, что беда была не в этом, а было другое, что его раздражало, о чем ты узнаешь в дальнейшей речи. 10. Что беда была не в этом, очевидно, пожалуй, всякому. Не было нарушения никакого закона, даже если бы они умолчали о женщине с умыслом, проступка в том не было, и на её поверенного её звание не переходило, но Кириак одно, Антипатра другое. Следовательно, в какой бы степени ни принадлежало ей известное звание, он был из простонародья, как то и было докладываемо, и не только человеком простого звания, но, мало того, и рабом, да еще даже и разбойником, не мало поработавшим на этом поприще мечем. К чему же ты возводишь его в звание Антипатры? Сказав он был простым, так это и было. Но он был еще и рабом. Этого сказано не было. Потому, что второе заявлено не было, это было ему к выгоде, а заявление о первом не было ему в ущерб. 11. К чему же это особое рвение к справке α женщине? Ведь не с званием же её соображаясь, а с делом, намеревался ты, конечно, постановить приговор, так что нимало не препятствовало требованиям справедливости, что Антипатра не была названа, раз ты пе станешь утверждать, что приговор твой не был бы одинаков в зависимости от сообщения о ней или умолчания, Недаром говорят, что он плод ночных угождений. Я сплетне не верю, но говорят. 12. Вот за такую то вину юношу он подвергал бичеванию, не останавливая ударов даже во время допросов, что мы знаем соблюдается и в делах о заговорах на императора, а с Кириаком в то же время обращался на приеме милостиво и мягко. Удивительно только, как он не усадил его рядом с собой, уделив ему место на троне, дабы и этим угодить женщине и её брату. 13. Мало того, но к 250 ударам он подбавил еще, хотя ритор Гераклий громко заявлял о благородном происхождении, поминал об образовании, неопытности юноши, о ток, что он только что занялся практикой, о слабости его здоровья и от природы, и по болезни, о добродетели отца его, поминал и сладостнейшее для слуха имя Навсиклея. Следовательно, нельзя ему прибегнуть и к этой отговорке: «Не знал я, не ведал, каково его звание. Не нашлось никого сообщить мне» [8]. 14. К чему, впрочем, я сказал это? Если бы не было за ним никаких прав, кроме того, что он был сенатором, подвергать его такому насилию не надлежало. Тут, оказалось, и столь важный сан, в соединении со столькими иными обстоятельствами, не спасает, напротив, следуют новые удары, далеко больше сотни. И это видел Кириак, разбойник, раб, с которым этот человек обходился с почтением [9]. А когда правая рука палача разбила висевший над головой его стеклянный сосуд с маслом, разбавленным водой, и жидкость потекла оттуда на спину бичуемого, он не содрогнулся, не пожалел, не был ни мало тронут, но с прежним рвением продолжал бичевание. 15. Что еще возмутительнее, он даже не тотчас отдал истерзанную так жертву на руки близким, но, припомнив после наказания какую то новую вину, еще горшей мукой изводил ослабевшую шею и прочие части тела несчастного, который стоять не мог, лишая его в добавок ухода. Так делал он все, чтоб довести до смерти, и рвение его направлено было на то, чтобы юноша умерь, но тот был спасен милосердием тех, что были приставлены к казни, которые оказались лучше этого человека, и подали пальцами знаки к его спасению. 16. Но разве не сокрушает основы всякого порядка тот, кто сперва наказует, а потом судит. Между тем он, сознавая, что поступает беззаконно, ходит вокруг да около в поисках за средством оправдания его. Но однако не нашел такого. Барбалисс, и хлеб, и все подобное требовали наказания приемщика, хотя и у того была некоторая отговорка, но не Ламаха, делом коего было выдать деньги, и он их дал.

{8 В тексте Forster'n неправильна интерпункция. Необходимо было также выделить разрядкою, как постоянно у Foster'a,, фразу: „ου γαρ fdeiv, ου γάρ ηηιοτάμην, δοτίζ ην", как предполагаемое возражение самого Икария на обличение.}

{9 Здесь также необходима точка после τιμοίμενος, так как дальнейшее относится уже к Икарию, а не Кириаку.}

17. Что же, наконец, заставляло его желать смерти Ламаха? Говорят и об Антипатре, но мне пришлось слышать и нечто другое, что мне представляется более верным, чем интрига с Антипатрой. Что же это именно? Он увлекается богатым выбором серебряной утвари по городам. Я просил его не поддаваться этой страсти, в виду собственного его желания отличаться от прочих своим достоинством, но он поддался соблазну и показал, что страдает общим с другими недугом.

18. В то время, как ему следовало, считать во власти почетною славу, он прилежал к искусству резьбы по серебру и, призвав мастера этого дела и с ним живописца, одному поручил рисовать по своему указанию, а другому воспроизводить его рисунок. А когда он уехал туда по своим обязанностям правителя, а у мастера заказ был готов и выставлен, Ламах восхищается им и, подошедши, хотел приобрести. Хотя мастер всячески его отговаривал и просил прекратить торг, тот себе в убыток набивает цену, более крупною платою одерживает верх и овладевает товаром, на беду себе убедив и получив, одержав истинно Кадмову победу. Итак он имел ее и радовался тому, в чем был промах с его стороны. 19. А когда правитель возвратился и узнал об обмане, так как товар был подменен другим, доискавшись покупателя путем долгих угроз, он предоставляет ему владеть своей покупкою, но начинает искать его смерти, как будто соблазнили его жену. Он и убил его, так надо говорить по настоящему. И вот какой предлог к войне с сенатором нашел Икарий в своей гордости, испытывая состояние какого-нибудь юноши, старающегося об успехе пред предметом своей любви, в борьбе с своим соперником, 20. Это он, которому следовало бы все серебро, что чеканится в городе, в этих презренных мастерских, считать пустяками сравнительно со славою и надеждою, какие истекают из пренебрежения такими предметами. В действительности он у нас и сам весьма часто видается с искусниками в таких работах, и то сам говорит, то выслушивает их в интимной беседе, прося, уговаривая, обещая свою милость, радуясь их обещаниям сделать работу. Между тем, если бы даже ты приобретал эти предметы правым путем, тебе следовало бы избегать самого подозрения в том. Ведь если оно и ложно, лучше было бы, чтобы его и не было, и чтобы никто ни здесь, ни у галатов не мог задаваться вопросом: «Откуда эти вещи?», но говорили бы, что «с какою утварью выехал, с тою и возвратился». 21. Если же и следовало Ламаху поплатиться за эту недальновидность и опрометчивость и за провинность в деле Антипатры и Кириака, к услугам была тюрьма. Иной сказал бы, и бичеванье, но не в таком размере. Я бы сам с этим никогда не согласился. Не следует и тебе, государь. Это, да, это самое больше всего вызвало запустение сенатов [10]; может быть, и другие некоторые причины, но эта особенно, бичевание и телесное наказание такое, какому не подвергается даже закоренелые злодеи из рабов. Вот почему все, можно сказать, женятся, кроме сенаторов [11], хотя дочерей выдают и сенаторы, потому что последним лучше, чем .кому другому, знать обиды, сопряженные с званием сенатора. Ведь они или подвергались уже бичеванию, или ожидают его на основании примеров.

{10 Сенаты доходили до крайнего оскудения своего состава. В Александрии Цельс увеличил в два дня число членов совета с одного, «да и то хромого», до пятнадцати, ер. 608. Заботы о том же Фемистия в Константинополе, ерр. 3S. 84. Об общем уменьшении числа сенаторов вообще Orat. XLVII § 10, vol. III, pg. 408, 23.}

{11 orat. XLVIII § 30, pg. 442, 22 «У кого есть дочери, выдают их за воинов, и никто из вас (сенаторов; речь адресована антиох. сенату) не порицает такого брака, а сенаторам родят детей рабыни».}

22. В наше время из двух братьев тот, что не сидит в совете, сидя подле брата—сенатора служит утешением тому, битому, будучи сам более обеспечен от такого насилия. Так неужели ты воображаешь, что тот не поторопится перейти на положение последнего, включить и себя в списки тех, кому не грозит это насилие? Недостатка в пособниках к тому не будет. И всюду по городу, государь, после того бичевания, из уст немногих сенаторов слышатся слова: «Пропадай дом, пропадай поместья, продать, продать это, ценой этой купить бы свободу!».

23. Таковы то административные порядки, заведенные у нас Икарием, и вот чем отплатил он тебе за твое внимайте к нему, подорвав основание городов. Ведь мы знаем, что города держатся на сенатах и, если удалить эту их опору, ничто уже не устоит. Вот почему отправляющей повинность носит одежду, какую римлянин, предоставленную ему римлянами с целью, чтобы никакого подобного оскорбления ему не чинили. Но этот нелепый человек издевается гад теми, кто получил, издевается над теми, кто дал, не придает этой одежде того важного значения, какое ей отводит закон. Не словами, но делом и бичеванием он внушает бежать из состава советов, искать убежища в другом назначении.

24. Итак не думай, чтобы бичеванием нанесена была обида только Гермию, Кратину, Евстохию, Мелесиппу, [12] тому или другому, но что она нанесена многим городам в лице сенатов, в пользу коих ты установляешь законы, а те не желают обращать на них внимания. Но если хоть в чем либо незначительном из собственных порядков обвинять, готовы пуки плетей с свинцовыми шариками [13] как то и сейчас видим, потому что во всех случаях, которые касались преступлений против общегосударственных законов, нигде никогда подобного наказания не бывало. 25. Поэтому одна женщина на словах умерла и тотчас снова оказалась в живых, а те, кто в таком деле лгали, не встретили даже грозного взгляда. Но Ференик пускай хоть кувыркается перед колесницей правителя, это благочиние и добропорядочность, и никто не в обиде. Но не оскорбление словом, а обличение, если кто поносит Лампадия, Филодема и некоторых других из сенаторов в Араде. 26. Те хулы, какие Менестрат произнес на отсутствующих, были читаны, им дана была вера, и опять потребованы были плети, однако бичеванию никого он не подверг. Между тем, если он явился, чтобы изобличить, почему же не подверг бичеванию, а если никто уличен не был, к чему явился? Чтобы уличить? Но ни в чем не уличил. Или, быть может, он это сделал бы, но сделана любезность ассессору? Но ты сам, не бывал любезным в таких вещах.

{12 Письма, цитируемые сюда Forster'ом, относятся к 360—65 г.г., и Евстохий, названный в них, вероятно, другое лицо.}

{13 πολύς о μόλυβδος cf. pg. 58, 9 (§ 26; έκαλεΐτο πάλιν δ μόλυβδος срв. orat. ΧΙV (pro Aristoph.) § 15, vol. II pg 93,13 αϊ έκ μολύβδου οφαΐραι.}

27. Помоги, государь, советам, помоги, раз какие либо существуют, и не давай законам, писанным в пользу них, лежать втуне, но подтверждай их наказаниями тем, кто их преступает. Если будешь так поступать, может быть, иной и зачислится в состав сената. А если я не могу чувствовать расположения к этому человеку, творящему подобные беззакония, я едва ли неправ.

Речь в свою защиту, по поводу заступничества своего за Антиоха (orat. XXIX F=XXXVII R).

1. Лучшие люди в городе и наиболее далекие от зависти, сочувствующее в благодеяниях, ему оказываемых, и тем, кто ими воспользовался, и тем, кто был их виновником, одобряют помощь, какую я подал хлебопеку, и признают, что она согласна со справедливостью и общественною пользою. Но те, кто считает своим личным ущербом, если я в чем нибудь обнаружу свою порядочность, заявляюсь, что поступок мой был непохвален и доказывал мой дурной нрав. В виду своего пренебрежения к людям этого сорта, я не стал бы заводить речи об этом деле, но так как друзья все же убеждали меня сказать что либо, мне не представлялось возможности молчать.

2. Разскажу то, что вам всем известно и о чем никто не посмел бы сказать, будто я это выдумываю. Дело было так. Когда народ противозаконным волнением своим и согнал со сцены исполнителей зрелищ, и вызвал опасение еще более серьезного беспорядка своими возгласами о том, что город стеснен дороговизной хлеба, правитель, вместо того, чтобы угрозами остановить этот ропот, заявил, что сделает все, что только они пожелают, и поднялся с места, а на следующий день дерзость народной массы завела дело так далеко, что правитель утверждал все меры, наиболее угодные черни, но неисполнимые, а между тем немало мужчин и женщин спешило за тем хлебом, сколько было в продаже. Чернь же явилась к продавцам, предлагая плату, но когда слышала, вместе с тем и видела, что хлеба нет, уходила с проявлениями того отчаяния в поступках и речах, какое естественно у людей, считающих себя на краю гибели. 3. Во второй день, и драка из за хлебов, и количество тех, кому купить пе удалось, больше числа тех, кому посчастливилось купить. На третий бедствие еще острее, так что, когда я уходил из бани, голодающие, прохожие, твердили, что пе на радость будет мне обед: есть огонь. На четвертый день распространилась молва, что на рынке немало трупов стариков и детей. Я видел и старуху, которая несла ребенка и выкрикивала буквально, что, если ей кто либо не даст хлеба, она сейчас умрет, и тут же протягивала деньги. 4. Хлеб становился предметом борьбы, толкали друг друга, кой где дрались, и дорогого стоила тогда сила. Кто был послабее, домой приносил не хлеб, а раны и разодранное платье. Такие обстоятельства заставили сенаторов покинуть город, и они стали жить в поместьях, считая себя в выигрыше и тем, что не сгорели с собственными домами. Опасались и этого.

5. В это тревожное время некто из богов, — не мое то было дело, — внушает мне обратиться по поводу разразившегося бедствия с некоторым предложением к наместнику, и, принесенный слугами, — коня моего на ту пору не было на месте, — то упреками, то увещаниями, то угрозами, где и просьбами, я с трудом отговорил его от того чрезмерного рвения в пользу бедных, каким он проникся. 6. Такого не было достаточно для того, чтобы поправить дело, но предстояло также вернуть пекарей с гор и из пещер, где они укрывались. Это между тем было делом нелегким, так как обещаниям веры не давалось, не доверяли и клятвам. Но когда я взялся за это дело и завел с ними переговоры через то посредство, какое было возможным, они признали во мне достойного веры поручителя и заявили, что вместе с тем помнят о той прежней милости, когда я вырвал их из под плети и из рук палачей, при чем пред благоразумным Филагрием много слов не потребовалось, достаточно было укоризненного покачивания головы по поводу суровой меры. Итак «в отплату за то», заявляли они, «мы все готовы сделать, пусть понадобится хоть детей положить в топливо».

7. Так сказали, и за словом последовало дело, и каждый дошел до такой готовности, что достаточно было одной ночи для столь существенная оборота положения. День еще не наступил, а все лавки полны хлеба, так что они были выставлены на продажу, а народ проходил мимо, потому что масса их ослабила спешку в покупке, внушив всем уверенность, что, когда кто ни придет, можно будет при-обрести. 8. Подобно тому довольству, какое испытывают люди, избежав помощью Тиндаридов кораблекрушения, бывшего на носу, или какое со снятием осады испытывают недавние затворники, такое чувствовали и мы, когда рынок принял свою прежнею физиономию, так что мы обнимались друг с другом, целовались по поводу миновавших опасностей голодовки.

9. В то время, как воздавалась слава прочим богам и судьбе, также людям, служившим их воле, правитель назначаете заведующим продажей хлеба полоумная Кандида, вообразив, что те лица, которые были подучены послед-ним просить этого,—представители города. На самом деле то были рабы Кандида и кое-кто другие из его прихлебателей. И вот Кандид, обретя в этом средство выгодное для вора, стал плохим хранителем тому, что было ему вверено, и предавал врагов врагам, продавая пекарей противникам их, если те чем либо возбудили неприязнь, как часто бывает с людьми одной и той же профессии. 10. Так, арестовав одного почтенная старика, женатого, растившего детей, немало изготовлявшая хлеба из пшеницы, пользовавшаяся всюду у сотоварищей уважением, он оговорил его, утверждая, что он плутует на хлебе. Распалив своими речами гнев правителя, он обнажил несчастного и начинаешь истязать на глазах его недругов. Истязание достигло такой степени, что сам Кокк показался бы ничем. 11. Но Кандиду мало казалось этого и он приказал вдобавок водить беднягу по всему городу, затягивал для него боль бичевания замедлением в подаче врачебной помощи и налагал на него новое наказание; позор. Когда же солнце близилось к закату и его вожатые собирались его провести на показ его околодку жена его [1], припав к их коленям, умоляет оказать ему хоть эту милость, прикрыть ему спину. Те милости не оказывают, а продают ее, явился и врач, опасались и за жизнь. 12. Когда молва о том распространилась, я посылаю слугу разузнать, так ли это и дана ли плата за то, чтобы человеку тому получить дозволение возлечь на одре. Когда посланный явился, подтверждая то и другое, не стану говорить о том, что удовольствие приема ванны было мне отравлено, обедать я не мог и во сне все видел сцену истязания. С наступлением же дня кто бы остался равнодушным, когда жена, бросившись на землю и колотя себя в грудь, умоляла о помощи докладом о происшедшем правителю? Я ее от этого отговорил, может быть, будучи неправ в том, что не давал ей отплатить виновным по заслугам, но направил ее к городскому защитнику [2]. Не следовало лишать ее хоть этого утешения. Сознаюсь, я присутствовал при разборе этого дела и хотя немногими заявлениями все же содействовал ей.

{1 τος εαυτόν γείτοσιν ίμελλεν δφθήσεσθαι срв. у Маладьи γειτονία Malal. pg. 222, 10, 272, 6, 417, 14, Euagr. 1 II cap. 12, срв. Визант. Врем. XV т., стр. 5.}

{2 σύνδικος срв. orat. LXII § 41, vol. IV, pg. 3G7, 1 οι παρά ταϊζ δίκαΐζ σννηγορεΐν τάξαντεζ έαντονς.}

13. Итак, по мнению лучших людей, как я сказал в начале, я поступил прекрасно, в глазах же тех, которые лопаются от зависти, если кто приобретет добрую славу, мой поступок был неуместным, странным, мне не-свойственным. Если поступок справедлив, но необычен и мне несвойствен, они говорят не что иное, как то, будто бы я на старости становлюсь равнодушным к требованиям справедливости. Однако кто не знает, что, когда я прохожу по городу, не миную ни одного плачущего, но останавливаюсь, жалею, спрашиваю об обидчике, уличив его, подвергаю наказанию, когда не смогу того сделать, чувствую недовольство? Но многие, заслуживающие и более тяж-кого наказания, оказывались в руках защитников, отправленные к ним мною. Не в препятствии какому-нибудь насилию заключается во всяком отдельном случае дело справедливости, но достаточно для справедливых наказать за него. 14. Я умею не мстить за проступки, на какие люди дерзают в отношении меня самого, но не стерплю чьего либо чужого страдания. Если же подобает никого никогда не преследовать, то и по такому принципу, им не обвинять следовало, а пожалеть об одиночестве женщины, которую побуждала выступить обвинительницей любовь к мужу в то время, как меня к помощи заставляло отсутствие у неё защитников. Да разве бы она посмела заикнуться или выступить впервые публично, если бы моя поддержка не ободрила её? Сообщниками Кандида, от которых никак бы не укрылись её действия, она без труда, конечно, была бы погублена. Вполне в том уверенная, она стонала, но сидела бы дома. 15. Так смелость к выступлению против обидчиков дало обиженной мое вмешательство. Не смотря на то, были уже такие, кто в дружеском кругу отзывался обо мне, как о человеке, вмешивающемся не в свое дело. Как же так, любезнейший? Если справедливо называть таким того, кто негодует на людей, творящих зло, каким же названием подобает заклеймить тех, кто так поступает?

16. Однако, сколь бы непоколебимо не было принято мною решение никоим образом никогда не вмешиваться в подобное дело, в том, что от данного дела мне нельзя было сразу отказаться, но что естественно было мне предпринять что либо и самому внести жалобу, всякий легко может убедиться из следующего.

Дело вот в чем. Когда та грозная пора и великий страх [3] заставил пекарей удалиться на вершины гор, и мне представлялось одно средство спасения в том, чтобы они спустились назад и стали по прежнему топить свои печи, а между тем ничье убеждение не действовало, не смотря на все клятвы, содержавшая имена всего сонма богов, в те дни один я смог этого добиться, так как мои только слова были вне подозрения. 17. Утверждать не стану, чтобы с меня взято было формальное обязательство непременно оказать помощь в случае какой либо беды, как с Ахилла предсказателем, но самое это обстоятельство, что они ни о чем подобном не просили, я считал нужным уважать более, чем соглашение на самых прочных обязательствах. Итак тот, кто подвергся избиению, сам не сказал и не собирался сказать: «Это из за того, кто, удовольствовавшись тем, что уговорил, нимало не заботится о людях, его послушавших. Кандид меня губить, а он знает, но ему и дела нет». 18. Так тот, хоть стенал, но меня оставлял в покое, а мне было бы совестно быть и явиться в глазах других предателем тех людей, благодаря коим я спас уже погибавший город. Кому как не мне вперед всех следовало возмутиться происшедшим? кому огорчиться? кому вознегодовать? какому отцу? какой матери? каким братьям? каким родным? Обстоятельства требовали моей скорби, моего голоса, моего негодования. Следовательно, если бы даже собственная жена не побеспокоилась за мужа, на мою заботу он в праве был рассчитывать, в особенности, когда, если бы я того не предпринял, обидою ему я наносил бы обиду и себе самому. Как бы вступил я в храм? Как бы стал молиться? Какими глазами воззрел бы на статуи богов, сознавая за собою подобное преступление? Как этим одним поступком не клал я пятна на всю свою протекшую жизнь? Я проявлял бы, конечно, низость тем, чем боялся вызвать на себя обличение в низости, и был бы повинен в том самом, чего больше всего избегал. Α разве это естественно?

{3 Голод в начале правления Икария orat. I § 226, vol. I pg. 182,14}

19. Для того, чтобы склонить меня к помощи тяжко потерпевшему, достаточно было бы и чувства справедливости, но было еще нечто другое, что настоятельно побуждало к тому же. Что это? Опасение таких же бедствий. ИЗ самом деле, если бы я тогда не вознегодовал на то, что произошло, и не предпринял тех мер, за которые меня злословят мои обвинители, и не стало это всем известным, то и Кандид стал бы налетать на всех пекарей, подобно бурному потоку, то повторяя те же поступки, какой учинял, то совершая еще пушие насилия, а те снова ушли бы в горы и снова голод овладел бы городом. 20. Может быть, даже Кандид не всех бы перебрал в бичевании. После первого, оставленного в пренебрежении, каждый стал бы спасаться, упреждая мучительство бегством, и установилось бы прежнее положение, если еще не худшее, так как не было бы кому призвать их на работу. Ведь и я сам уже не внушал бы доверия теми же речами, после того как обличены были прежние мои речи.

21. Достойны ли мои поступки укоризны, а не похвалы и лучшего отзыва, чем сейчас? Ведь если кто точно расследует дело, — сказать стесняюсь, но вынужден, — я дважды спас этот город, вернув ему хлебопеков и удержав их, сначала убедив их вернуться, потом воспрепятствовав бежать.

22. «Я был исполнителем», говорит он, «приказа правителя». Но приказ гласил наказать хлебопека в случае, если он обманывал чем-либо в продаже хлеба. Я же мог бы сказать кое-что и об этом, и о том, что обвинение Кандида преувеличивало факт и что вес, как в некоторых случаях бывает меньше должного, так в других больше, однако, оставив это, перейду к тому, может ли кто либо сказать, чтобы число ударов, было определено правителем, чтобы оно было определено в том раз-мере, в каком оно было применено, и с такою жестокостью, как видели многие. В особенности же Кандид поступал беззаконно и в том отношении, что не смягчил суровости приказа, что, мы видим, делают и рабы в отношении друг к другу, когда один передается другому для бичевания, и мы видим, что одобряют это и сами те, которые их передают, когда гнев их уже остынет. 23. Не скажу этого по адресу Кандида Допустим это жестокое право с его стороны, если он услышал прямой приказ, что Антиох должен подвергнуться истязанию в той полной мере, как он его претерпел. Но не мог он того услышать. Следовательно, он, очевидно, властен был ослабить наказание и ему не грозило в настоящее время отвечать за то, что он не подверг его наказанию в той мере, в какой оно было действительно применено, и правитель не стал бы опрашивать служителей: «сколько дано плетей?», не стал бы вымещать на Кандиде словом или делом, узнав, что их было немного. Между тем, почему же бы было ему не определить числа их, если бы он желал, чтобы их было так много, и потребовать, чтобы палачи были более дюжими, вроде сына Кандида, которого он приставил к нему телохранителем? 24. Удивляюсь, как Кандид не устыдился мягкости самых слов, как они были сказаны. То была речь не разгневанного, кипятящегося человека, но будто опасавшегося, как бы мера не оказалась крутою, речь в том тоне, к какой не раз отцы обращаются к педагогу на счет детей. Α те обильные потоки крови, лопнувшая кожа, обнажившееся мясо, то было твоим делом, делом твоей низости.

25. Но и сам правитель, в том, как он посту-пил с другим лицом, показывает, что такие истязания не в его духе. Действительно, когда то же обвинение постигло другого, он, схватив того, кто считаем был за преступника, отпустил его после наказания, напоминавшего карательная меры, применяемые учителями грамоты из более снисходительных, показав в том, как поступал с другим, чем бы он ограничился, если бы кто либо представил на его суд того, что упомянут выше.

26. А что еще больше обличает отговорку Кандида, скажи мне, в виду чего, в виду какой речи, какого слова, какого слога, какого мановения ты прибавил указанные выше муки, еще более тяжкие, чем плети, в числе них лишение этого человека помощи врачей и гоньбу его, будто какой то скотины, жалкой жертвы, напоказ всем жителям города? Если утверждаешь, что все это делалось в качестве внушения, мне кажется, ты способен прибегнуть к такому объяснению, и забив человека на смерть палками. Но и в та-ком случае никто бы не потерпел такого оправдания, и в настоящем то же. Не правитель, не его приказ губили Антиоха, но то обстоятельство, что недруги Антиоха дали взятку для наказания Антиоха и что жена Антиоха не была в состоянии дать до начала истязания столько денег, сколько он требовал, так как и после бичевания было дадено, не столько, а было.

27. «Так, неужто» скажет иной, «из на Антиоха приходилось наказывать Кандида, из-за пекаря одного из самых знатных людей?» Мне небезызвестна ни та разница в общественном положении обоих, ни то, что один обладает большим домом, другой платит за наем того помещения, где живет, ни то, что один владеет крупным и плодородным участком земли, другой мельницей, ни то, что один чревоугодник, другой не обладает к тому средствами, ни то, что одному можно жить праздно, другому необходимо работать. Знаю это и много другого сверх того. 28. Но тут я не Антиоха ставлю впереди, Кандида, а требования справедливости впереди несправедливости. Первое было на стороне Антиоха, второе со стороны Кандида. Но никто даже из самых несправедливых людей не дерзнул бы сказать, чтобы принцип справедливости не заслуживала уважения. Потому мы видим, что из судов неподкупных уходят с выигранным процессом не богатые постоянно, но когда они, когда бедные, то и другое согласно с требованиями справедливости. 29. А ты был ли бы способен и в обращении к судьям сказать: «Не хорошо поступили вы, господа, не почтив влиятельности того, кто проиграл у вас, а слабость того, кто выиграть, почтив, в то время как вам представлялась возможность поступить наоборот». Если не поступил бы так в отношении к судье, почему же допускаешь это по моему адресу? Полагаю, что справедливости всюду должна принадлежать великая сила. Если бы торжествовал этот принцип, отношения в людском мире не отставали бы в такой степени, как теперь, от мира богов. В действительности, это и делает более всего нерадостной нашу жизнь, что много письменных установлений законов как древних, так и новых с готовностью попирается нарушителями справедливости, так как своекорыстие больше привлекает к себе, чем те служат препятствием.

30. А я ни в другое какое либо время никогда не бросал обижаемых в жертву обидчикам из за того только, что последние принадлежать к привилегированному классу, а те к низшему сословию, пи в настоящем случае не намерен был поддаться этой слабости. Не то что Кандиду, но даже своему отцу, если бы он поступил так же, как Кандид, я не отдал бы предпочтения перед пекарем, подвергшимся такому истязанию, да, клянусь богами, и другим кем либо из лиц, занимающихся более скромным ремеслом, продавцом сыра, уксуса, сушеных фиг, штопальщиком башмаков. Пусть потому никто не говорит мне о колесницах, атлетах, медведях и охотниках [4]. Справедливость, в противовес всему этому, требует больше внимания к себе, чем к таким вещам.

{4 Здесь отношение к литургиям игр, связанным с состязаниями на колесницах, состязаниями атлетов, со звериными боями и травлей на зверей. См. ерр. 1454. 1131. 1118 1217. 1443.}

31. Она также склоняет к стойкой встрече той вражды, которая отсюда возникнет. Вполне уверен, что он всячески будет строить козни против меня, и в помощниках у него недостатка не будет. Но не предпочту быть и считаться изменником справедливости из страха перед такой войной против меня. Ведь не даем мы оправдания тем воинам, что покинули свой строй, хотя мы и знаем, что проступок их вызван страхом. Напротив, то самое и служит основанием к обвинению, что они изменяют долгу из за страха. Вот почему, не пожелав славной смерти, они умирают от позорной казни. 32. Итак и мне подобало сохранить свое место в этом строю. Ведь если бы даже никто не собирался на меня донесли и судить меня, то боги обвинили бы в этом и сам я был бы снедаем сознанием своего проступка. С другой стороны, руководство в своей деятельности требованиями справедливости давало мне право на известные надежды. Я рассчитывал, что боги, одобряющие правила, какие одобрял я, дадут мне перевес над ожидаемыми противниками. Так пусть же он, составив отряд заговорщиков, какой хочет и может, и тайно подкапывается, и сражается в открытую. Раз на моей стороне благосклонность богов, посмешищем будет и он сам, и те, кого он собирает.

33. «Почему», говорит он, «ты воспрепятствовал наказанию, требуемому следствием?» Потому, во первых, что самое следствие считал немалым наказанием. Затем, сами пострадавшие просили меня не сыскивать больше и не вооружать такое сословие воинов на ремесленный класс. Поэтому те же соображения, вследствие коих я содействовал сыску, заставляли меня препятствовать наказанию: как первое истекало из сострадания к обиженным, так и второе из снисхождения к таковым же, в особенности, когда можно было им получить свое. Тот, кто отрицает получение от банкира, если и получил, все равно не получил: надо снова нести в банк. 34. Так и в том, что я делал и что не делал, я не впадал в противоречие с самим собою. Между тем относительно тех, кто меня укоряют, я мог бы доказать, что они впадают в такое противоречие, они, которые злословят на меня, что я подверг дело следствию и всячески старался, дабы воин не потер-пел наказания. Если они винят за проявление гнева, пусть одобряют за проявление снисходительности. Если же винят за снисходительность, почему не относят к хорошим поступкам сочувствие негодованию женщины?

35. Прибавил бы к сказанному еще то, что, если бы я и сильно желал наказания, восторжествовать должно было мнение Авгара, брата воина, моего друга и знакомого, имевшего у меня в обучении своего сына не из заурядных, но из таких, за природные дарования коих всякий сочтет счастливыми родителей. Из них один нечто сказал о брате, второй говорить ничего не говорил, но молчанием выражал то же.

36. Так многие и важные причины спасали воина. Но я желал бы, чтобы и вообще все знали обо мне, что с теми, кто творит неправду и пренебрегает законами, я воюю до того момента, когда их повергну, с лежачими же мирюсь.

Речь против Тизамена к императору Феодосию. (orat. XXXIII F= XXXI R)

1. Следовало бы, государь, всем, отправляемым начальниками провинций, быть настолько добросовестными, чтобы мне сейчас можно было сказать нечто похвальное о Тизамене [1]. Конечно, и мне порицание вовсе не более приятно, чем обратное. Но так как есть некоторые правители, дающие поводы к худшим отзывам, а Тизамен один из таких, то я счел необходимым раскрыть тебе то обстоятельство, что многие города вручены человеку, который особенно далек от возможности благодетельствовать городам своим правлением. Скажу же тебе об этом не для того, чтобы ты наказал за такие поступки, по чтобы он не наделал больше зла, оставаясь во власти [2]. 2. Тот, кто и словом, и делом много способствовал тому, чтобы он получил управление над нами, будет гневаться на мои слова и постарается повредить человеку, причинившему ему неприятность, при тех средствах к этому, какие имеются в его полном распоряжении. Но мне, может быть, найдется убежище в твоей благосклонности и помощи, государь. Если же справедливость уступит силе одного человека, мне будет достаточным утешением, что я из страха не умолчал о том, о чем сообщить тебе требовала справедливость.

{1 О Тизамене см. примечание на стр. 97 и 99-ой.}

{2 См. принцип: «лежачего не бьют» в речи о жене Антиоха.}

3. Итак этот Тизамен знатен по происхождению и отец его матери прошел много курсов, а сам он по принуждению приобщился образованности, настолько лишь, чтобы схватить верхов её, и вскоре изменив ей для плясунов [3], в них и в тех, кто им предан, признав счастливейших людей, готов был бы с полным удовольствием сделаться регентом хора, но вследствие препятствий к тому во многих обстоятельствах получил доступ на сцену, благодаря песням, которые сочинял и отдавал в их распоряжение, им угождая и от них встречая то же отношение. Им нужны были песни, ему желалось, чтобы они исполнялись в танцах. [4]

{3 Срв. для этого места противопоставление в XXXV-ой речи (ad dicere nolemes), § 13, vol. III. pg. 216, 11 sqq. P, тех линь, которые и на общественном поприще продолжают свои занятия литературою и поддерживают усвоенное в шкоде риторическое искусство, и других, изменивших этим высшим интересам для зрелищ ипподрома: «У тех приобретенные знания сбережены, у вас они рассеялись. Причина тому: те тяготеют к литературным произведениям, а вы сторонитесь их пуще, чем гадов, и те не отдают предпочтения перед ними конным состязаниям, а для вас последние весь интерес жизни, и пренебрегая всем прочим, вы озабочены тем, чтобы победил тот или другой возница. И чародей, что обещает это, у вас в большем почете, чем сами боги, и из зрителей те, которые питаются на ниве ипподрома и на том наживают деньги, что крикнут нечто всадникам, а через них сообщают и ездокам на колесницах».

О вредном влиянии плясунов на нравственность см. особенно в тех замечаниях по этому предмету, которые опровергает Либаний в своем риторическом упражнении, едва ли серьезно отстаивающем танцоров, orat. LXIY (pro saltatoribns). И здесь, однако, ритор объясняет, почему, сам воздерживаясь от этого рода зрелищ за недосугом, он не дозволяет и учениками своим посещать их, см. § 100, vol. IT, ,pg. 485, 17 F: «юноше можно будет смотреть па плясуна, но теперь (т.е., в пору ученья) нельзя, и к чему его рвение впоследствии будет в меру, тем сейчас увлечение его переступит границы благоразумия».}

{4 Любопытный подробности о содержании мимов см. в сейчас упомянутой, речи §§ 66—68, pg. 462—463: «Если он представляет то одно, то другое и не раз переходит от одного пола к другому, и раньше, чем определенно изобразить женщину, перескакивает на изображение мужчины, к чему, деля пляску пополам, и одну половину опуская, другую выставляя на вид, ты таким путем подрываешь занятие? 67. Видала публика в театре Деяниру, но видала и Ойнея, Ахелоя, Геракла, Несса, видала бегущую Дафну, но и преследующего Аполлона. Видала Аталанту, но не без Мелеагра. Плясун исполняет влюбленную Федру, но с него и Ипполита, юношу целомудренного. Бризеиду уводят из палатки Ахилла, но уводят ее вестники. Видал ты женщину, видал и мужчин. Видал колесницу на море, дар Посидона, везущую невесту, награду в конном состязании. В той же колеснице увидишь и Пелопса. Много девиц, дочерей Ликомеда, и работ девиц и их орудий, прялку, веретено, шерсть, основу, ткань показал он тебе, но воспроизводил и Ахилла, скрывающегося под личиной девицы. Но бойся, не остановит на этом пляски, но и Одиссей подходить к дверям, и Диомед с военной трубой, открывает он же подлинного сына Пелея на смену мнимой деве. Если понадобится представить его под Троей, увидишь героя, наносящего смертельные удары, потрясающего копьем, пугающего, повергающего в смятение и Гектора, убивающего и влачащего труп, и делающего скачки длиннее, чем в пятиборьи». В числе многочисленных сюжетов мима в псевдо-лукиановом диалоге О пляске находим значительную часть тех же сюжетов.}

4. Затем внезапно он очутился начальником провинции [5], откуда, ничем не выделившись там в ряду тех, кто слыли за лежебоков, удалился, не имея за собой никакой заслуги, которой можно было бы похвастаться. Несколько лет спустя он опять выступает на сцену паредром (ассессором) стратега, не вследствие деловой опытности — он не бывал никогда и в ряду синдиков, — но он полагает, что на этом посту и не нужна подобная опытность, по его мнению, стратег посажен не для судебного разбирательства, а для наказания плетьми, так что делом для такого ассессора является составлять компанию начальнику в роскошной жизни и особенно, конечно, в попойке. 5. И не раз подобное товарищество бывало первым шагом к власти, как и тут произошло, причем это вызывает знаменательный смысл слова. Тому, кто заседал рядом, подобает будто бы и стать главою городов. Тут можно было слышать, как люди, знающие этого человека, говорили, что государственное дело погибнет от глупости и неподготовленности Тизамена. И скоро наступила уверенность в том, когда он явился и показал себя. Трон, бирючи, ликторы и служебный персонал являли признаки правителя, но вот дни пропадают даром, так как ни сам он не вникает в то, что требуется сделать, ни следует советам других, кто вникает в дело. Тот, кто отдал ему приказ [6] иметь пребывание в области Евфрата для закупки хлеба, казалось, поступил так по ненависти к нему, на самом же деле не иначе, чем друг, принуждая недалекого человека жить у людей, мало развитых, где его недомыслие менее рисковало быть изобличенным. Впрочем он склонен повеличаться, расписывая мучительность жаров в той области. Не лишаю его похвал в этом отношении он, действительно, говорят, бодро сносит палящий зной и не которые другие лишения; по знаю, что и вся свита его, и слуги её, и погонщики ослов переносили то же палящее солнце, так что, если ему предоставим гордиться этим, то и тем, и тем даже гораздо больше, так как у тех не было того комфорта, каким он пользовался. А вот что касается его работы, что же это была за работа? Та, какую легко выполнил бы любой из служебного персонала, как бывало это и в прежнее время, когда с такими делами быстро управлялись начальники, там находившиеся. 7. Он же плакался, что проживает в диких местах, лишенных удовольствий, ему любезных, и у лиц, сильных во дворце, просил выезда оттуда, а почета требует, как будто за добровольную деятельность. Между тем, если и есть в этих обстоятельствах что либо хорошее, так это поступок Диния, который подверг его заключению в этой местности. Являлись туда риторы, рассчитывая, что им там больше придется проявлять свое искусство в виду досуга правителя, но, видя, что он привержен только к еде, а до остального нет ему дела, так был он «сердцем возвышен», говоря словами поэтов, вскочив на коней, явились сюда, довольствуясь своим собственным кружком. Чтобы уехать, отговорок перед ним не понадобилось, но молчаливо поступили они так, в полной уверенности, что тем ему угождали. Так далеки они были от опасения, как бы из того не вышло для них чего либо дурного. 8. Он между тем сам прибыль сюда. Бегство то было бегством от судейской деятельности, и предметом страстных желаний были те клики, какими взывает ипподром, взывает театр, которые опытный в судебном деле правитель считает сущим наказанием и на них сердится, и которые люди, подобные этому господину, встречают с пущим восхищением, чем мы наблюдаем у детей, обучающихся грамоте. Но и в этом Тизамен не сохраняет должной меры, но, в своем чрезвычайном старании придать себе вид человека, эту меру знающего, проявляешь крайнюю бестактность в тех или других обстоятельствах, то не прибегая к плетям, когда их надо было бы дать по справедливости, то щедро рассыпая удары по обнаженному телу. Α те правители, которые пользуются доброю славою, присутствуя при таких сценах, так ведут себя, будто бы их не было, присутствием своим отдавая честь царской власти, а свой престиж поддерживая тем, что не пускаются в строгие розыски по таким поводам.

{5 Для подобного скачка в карьере (Forster ссылается на слова Аммиана Марцеллина, XIV 6, 19 о дирижерах хора для слов Либания ήδιστα μεν αν ήγεμών εγένετο Του χοροϋ) можно бы припомнить карьеру поэта Икария.}

{6 Согласно § 7-му, здесь разумеется Диний, по Sievers'y, S. 171 Апш. 117, comes Orientis.}

9. Но возвращаюсь к тому, что этот человек величайшей урон делу правосудия. В самом деле, он или оставляет эти дела в стороне и ищет от них убежища в иных занятиях, или, когда вынужден бывает творить суд, тратит время на пустую болтовню, самого дела коснутся не дерзает. но ходить вокруг да около, при чем он ни вникнуть в то, на чьей стороне правда, не в состояли, ни молчать не предпочитает, но разливается по током бесцельных речей, способных только утомить слух и изводить стоянием ноги синдиков. Вместо того, чтобы стараться довести дело до конца и приговором своим остановить тяжбу, он отсылает их с таким результатом, что им снова придется добиваться выхода правителя, при чем и с этим будет тоже, и конца тяжбе не будет. 10. В каком же состоянии, думаешь ты, оказываются тяжущиеся в столь не-благоприятных условиях, каково бывает их настроение? Что говорят они сами с собой, как взывают к земле, к солнцу? Когда же они перестанут таскаться, одни уходят, чтобы, в виду многих своих издержек, дожидаться более способного правителя [7], другие, получив вместо большего меньшее, довольны хоть этим. Но тем, кому занятия защитника служат для добывания средств жизни, остаются сидеть даром, а вестники некоторых вызывают без всякой надобности, а все же вызывают, дабы казалось, что все же делается что то, тогда как на самом деле царит глубокий сон [8]. Вечерние же заседания вызываешь не деловая ревность, а советы врачей и польза для пищеварения, так что смех смотреть на светильники перед колесницей [9].

{7 ψνχήν άρχοντος срв. с. Icar. I § 3 ττς Λψοΐου ψυχής деио&аь Χονιο то πάθος. Во всяком случае текст данного места переводимой речи не полон (άγαμου ψνχήν άρχοντος!). Срв. еще поправку Рейске, в переводе: «дожидаться приговора позднейшего правителя».}

{8 ύπνος πολύς одно из любимых фигуральных выражений Либания, см. orat XXXVI (de venefic.) § 14, vol. Ill pg. 234, 10, в ином смысле orat. XLIX (pro curiis) § 13, pg 459, 3, epp. 24. 248. 380. 438. 539. 787 1107. 1432.}

{9 Срв. orat. ad Icar. § 34, примеч. на стр. 99.}

11. Кроме того, государь, получив народ в свои руки знающим себе меру, он довел его до того, что он зазнался, приучив его к представлению, будто для правителя всякая его похвала ему является чем то важным. Между тем народ, убедившись, что властвует над правителем и что того, кому по закону он подчинен, он сделал своей дерзостью себе покорным, начинает нарушать многое в установившихся порядках.

12. Что это так, в этом, государь, можешь легко убедиться. Как то в театре какой то инцидент заставил народ сидеть безгласно. Этот человек счел то за беду великую, выдавая свое настроение и многим другим, и тем, как менялся в лице. Но ему нужно было, как видно, и словами признаться в своих чувствах, и вот, — его провожало несколько человек, не более двадцати, людей такого сорта, общества коих всякий устыдился бы, — когда провожатые произносили нечто из тех банальных речей, ка-кия лучшие из правителей, бывало, просили прекратить, Тизамен, этот несообразный человек, говорит, сходя с колесницы: «Кто вам вернул языки? в театре, видно, у вас их не было?» Такими словами он показал свою мелочность, тем, как одно считал потерей, другое прибылью.

13. Может быть, отношения его к сенату похвальный показывают в нем истинного правителя? Но и раньше положение его не было удовлетворительным, этот же бессовестный человек в конец его потопил, когда то, чего не досматривали во внимание к скудости сената служебные лица, сам то выслеживал, доискивал, не оставлял нетронутым, учитывал с точностью до драхмы, до обола, до любой мелочи, чиновников при этом привлекая к суду, а с тех взыскивая. Когда говорю о последних, разумею сенаторов, немногих из многих, умерших в долгу, причем дети их оказывались просящими милостыни, не по расточительности отцов, по по вине тех, кто хотят съедать такие крохи, грозных служащих, которые и берут взятки, и затыкают всем уста тем страхом, какой они внушают. 14. Итак он тянул в казну и статир, и полстатира, и третью его часть, все, что безмятежно покоилось целый ряд лет, и поступал так, чтобы иметь деньги на отстройку зданий, бесполезнее коих никто никогда ничего не видал. Он меж тем желал город увеличить каменными зданиями, а в численности сената его ослабить, хотя все насмехались, все обличали непригодность рвения, направленная к такой цели тем аргументом, что не окажется даже лица способного справить литургию звериного боя. 15. Он же, когда какой то мим последний назвал спальней, а то лицо женихом и выразился, что первая готова, а жениха не является [10], воспламеняется, негодяй, гневом и в припадке безумия заявил, что новому этому жениху явиться нужно, ни о каких препятствиях знать не желал, но против скудости средств сената воздействовал угрозами вперемежку с обидами, при чем доказать, чтобы они были к тому в силах, не был в состоянии, а все же принуждал этих бедняг взять на себя литургию, издеваясь тем над твоим, государь, законом, когда дерзал на такой поступок. Ведь ты нам дал такой закон за прошлый год, где ты отменял принудительность такого расхода и делал затраты делом доброй воли. Итак закон гласит: «Хочешь и это выполнить, никто пе станет препятствовать. Но не хочешь, никто принуждать не будет» [11]. Между тем этот человек, когда закон этот читался, применял принудительный меры, как будто получив от тебя в указе тиранию, а не законную власть. 16. Однако, если бы даже все они были Мидасами по богатству и у каждого было много золота, но они не желали бы прокармливать зверей и людей, которым предстояло выдержать борьбу с ними, сколько угодно могли бы они уклониться от этих трат. Как дело обстоит на самом деле, они угождают ростовщикам и скорбен для них конец каждого месяца. Есть и такие, которым и ссужать никто не станет, не рассчитывая получить долг обратно 17. Когда такие бедняки ссылались на свои недостатки, клялись, пересчитывали свои долги, просили, умоляли не повергать их в позорь обличения их скудости, не говоря об опасностях, грозящих им от зрителей, Тизамен ни мало не смягчался, но стоял на своем, не позволяя ссылаться на закон. Между тем, как бы велико пе было наказание ему за это, разве не было бы оно по заслугам? Или скажем так: если бы он отторгал от статуи твоей тех, кто за нее ухватился, это было бы возмутительным, но когда он увлекает людей, прибегающих под защиту твоего закона, то разве не естественно считать его виновным в равном преступлена? Буква закона не заменяла ли им медную статую? 18. Он же утвержденный закон попусту показывал, а потом, как будто они преступали закон, а не опирались на него, повергал их во всевозможные унижения, издеваясь над ними дерзко и нагло, застращивая, приводя в смятение, относясь к сенату неприязненно, изыскивая средства его погибели, признавая личными благодетелями, людей, которые доносили ему что либо к тому пригодное. При неожиданных же банкротствах, бедствие усугублялось быстротою приговоров. Он пуще всего желал повергнуть человека прежде, чем ему выйти из состава сената, пощада давалась лишь на один день, после него никакого оправдания не допускалось.

{10 Срв. влияние мима в общественном деле еще or. LIT § 42 vol IT pg. 89: «Один мим, желая внушить страх огородникам, чтобы получать с них деньги по требованию своему, направил против них некое злостное изречение, а он (Евстафий, consularis Syriae, речь написана ок. 390 г., Forster IV pg. 70), следуя наставлению в этом презренного (καtάπτνστος) мима, будто какого-нибудь порядочного человека, ночью устроил облаву на этих торговцев, предоставив их воинам на погром» (οείειν срв. то же выражение vol. III pg. 388, 18, or. XLVI § 19).}

{11 Cm. cod. Theodos. XV 9, j.}

19. Вот такая справедливость наблюдается у него и-в остальном, и в сборе подати. Настоящий месяц четвертый в году, третья часть года [12], а он говорить, что император терпит убыток, так как не вся подать внесена. Как так? почтенный человек! Ведь и оставаясь в запасе по деревням [13], она все равно хранилась бы для императора и пе стала бы от того меньше. Не увеличилась бы она и там, в казне, хранимая, а между тем вносящему подать не все равно, внести ли все сегодня или помесячно, по частям. Не выгоды ему, а нам убытка добивается он, когда требует такой скорости. 20. Из за этого воины бичуют обнаженных воинов там, где бы многим представился случай наблюдать эту экзекуцию [14], его воины воинов другого, а те приступают к сенаторам и подвергают их той муке, какую сами вынесли, начиная с рабов и добираясь до спин господ [15], и пучки прутьев сменяют одни другие, а предки, хорегии, слава и прочие привилегии сенаторов малы, бессильны, ничего не стоят. Чем же вызывается такое лишение чести? Тем обстоятельством, что сенаторы у нас люди небогатые и не в состоянии справлять столь крупные повинности. Если же не они одни подвергаются такому бесчестию, однако из за них именно и всякий другой, дабы было прикрыто и не слишком бросалось в глаза отношение к ним.

{12 О трех сроках в году для платы подати см. и позлите cod. lust. Χ 1С, 13, 5 Holmes, The age of lustin. a. Theodora, pg. 159. Arch. f. Papyr. forsch V 362 A. 2.}

{13 Здесь имеется, очевидно, в виду подать натурою, та εν εΐδει, см. Archiv Г. Papyrusforschuiig Y Bd., 1911, S. 352, Stndien z. byzant. Ver-waltung Aegyptens v. M. Gelzer, (Lpg. 1909). S. 43, S. 47, S. 37 fg.}

{14 Описательно: «площадь», срв. orat. I § 20G. Стр. OS, 3.}

{15 О роли воинов при сборе податей см. замечания издателей к CIL. (vol III, Suppl., pars posterior) Д» 13750 и Archiv f. Papyrusforscrumg У, S. 356.}

21. Ограничился ли он, однако, в своей наглости одними издевательствами в судах? Как же! и изобрел нечто такое, чего не при думал бы никто другой: позвав сюда того, кто в этой Берое справлял литургию, со зверями, которых он содержал и нанятыми на них людьми. Тот явился с медведями, леопардами и теми, кто то бывают побеждены ими, то их одолевают [16], и приобрел известность, доставляя меньшему городу победу над большим. Действительно, хотя искусство слова и пользуется почетом в Берое, но последний не ровня нашему городу. Вот он и хотел хоть на этом поприще потешиться над ним и устроить так, чтобы ихний сенат явился в более выгод-ном свете, чем нага, чтобы первому величаться, а чтобы второй подвергся унижению, оказался ничтожным, был изобличен и не смел даже глаз поднять. 22. Кто первый по достоинству сенат уничтожает, а возвышает даже не второстепенный и позволяет ему издеваться над тем, который выше его, разве не роняет твоего дома? Конечно, оскорбляет и, если точно сообразить, в высшей степени. Ведь он был послан, государь, не для того, чтобы породить путаницу в установленной череде городов, и не для того, чтобы нанести вред им принадлежащему достоинству, чтобы меньшие натравлять на большие, но чтобы те отношения сохранить, да и о каждом городе позаботиться, как подобало, и возвысить его благоденствие своим попечением. 23. Он, напротив, своим привлечением сюда того лица из Берои в тех целях, какие он при этом имел, громко оповещал всех, что нашему городу следует быть под началом у упомянутого, что ему следует, отказаться от звания митрополии, что совет совету, человек человеку дол-жен уступить место и что следует признать на чьей стороне превосходство. Что это была обида, в этом ты можешь убедиться из удовольствия и печали, печали тех, кто к нам благоволить, удовольствия людей, иначе настроенных. Ты бы не захотел оскорблять города, а этот человек готовь на то. Итак, как же можно считать в порядке вещей, чтобы такой человек был правителем?

{16 Описательно: «борцы».}

24. Но ты, владыка государства, как целого, ты, от кого и снести что либо подобное не так уже нестерпимо, чтишь город в своем обращении с послами и речах своих им, и каждое посольство является новым поводом к возвеличению города, а Тизамен сидит да соображает и ищет, чем бы способствовать его бесславию. Затем, негодных пастухов хозяева прогоняют от стад и, сместив их, поручают стада лицам более пригодным, а ты неужто не станешь подражать им в интересах такого города, города, за который говорят его заслуги и в далекой старине, и в позднейшие времена, и в наше время, которому есть на какие свои преимущества указать всем городам, кроме двух? [17]. 25. Но считай, что и прочие города ты спасешь тою же мерою, так как и их положение ухудшается вследствие недобросовестности этого человека. Ведь и самому нашему городу, которому, по его словам, он оказал милость, он тем самым повредил, перенесши на наш город те расходы, которые лежали на обязанности тех, так что или разорить сенатора того города расходами по обоим городам, или расходами его у нас лишить тот город того, что он получил бы.

{17 Т. е., двух первых городов империи, Рима и Константинополя, см Laudatio Constantii et Constantis, orat. LIX § 94, vol. IV pg. 255, 7, о Константинополе: «неожиданно разразилась внутри междоусобица и немалое волнение охватило величайший из городов этого края (можно понимать: Востока) и второй после величайшего из всех», срв. orat. XVIII (Эпитафий Юлиану) § 11 vol. II pg. 240, 15 о Константинополе: «величайший после Рима город», orat. XXX (pro temp Из) § 5 vol. Ill pg. 89, 21 «после величайшего первый».}

26. Он заявляешь, что был обижен устроителем зрелища, не получив приглашения на такое зрелище. Но если он обижен тем, что не зван, пусть и взыскивает с того, кто предоставил это воле лица, отправлявшего повинность, потому что, когда последнее упомянуло о приглашении во время сборов его к отъезду на Евфрат, он ответил: «Делай свое дело, а у меня будет своя забота о том, что мне приказано», разумея при этом доставку пшеницы [18]. Если, следовательно, ты тогда вводил в обман своими словами, то по справедливости, не тебе следует карать, а тебя подвергнуть наказанию. К чему, в самом деле, ты тогда обманывал? Если же то было правдой, твоя вина, что ты не был и вторично приглашен. Но если бы даже в этих обвинениях была доля справедливости, гнев твой должен бы был обратиться на того, кто провинился, но, Зевс свидетель, не на целый сенат. «Ведь не все же мы отправляли повинность», могут они сказать, «и упустили из виду приглашение, которое следовало сделать». 27. Его отказ от участия в этом зрелище внушал доверие и вследствие того, что представитель высшей власти [19] отдал распоряжение ему оставаться там безотлучно, пока сам он не вернется из Египта, с потоков Нила. И это распоряжение имело такую силу, что, не смотря на отмену его твоим, государь, указом, когда ты оказал эту милость ходатаям за Тизамена, все же было соблюдено. Между тем он, не смотря на то, что тот, кто не пригласил его, правильно не позвал его, ненавидит его, ненавидит и прочих, и в течение долгого времени не мог отрешиться от этой ненависти.

{18 Срв. об этом предмете ер. 20, Аристенету, в Никомедию (в августе 358-го г., Seeck у S. 352), где назван вновь назначенный praefectns Orientis Гермоген {Seeck, S. 173 fg): «Есть станция на Евфрате, название ей Каллиник (срв. Chapot, La frontiere d'Enphrate, pg. 213, "!). Это местечко имеет постоянный гарнизон (στρατιάν Ιδρνμένην), содержать который обязаны мы (антиохийцы), при чем доставляем провиант не туда, а в другой пункт. Оттуда обязан по закону перевозить его в Каллиник уже наместник Euphratensisp.}

{19 Comes Orientis Диний см. § 7.}

28. Но этих людей он карает, если и не справедливо, все же кое в чем обвиняя, а тяжущихся, скажу то, что упущено мною раньше, за какие проступки губит он, и при том из за свадеб? Вот в чем дело. Выдавая своих дочерей, он задолго до дня свадьбы призвал к себе весь составь риторов и сказал: «Замолкните, начиная с нынешнего дня до тех пор, пока девицы не будут выданы замуж». Меру эту он назвал праздником, но то был запретный период, невыгодный и для тех, кому приходилось не говорить речей, и для тех, кто нуждался в их слове. 29. Однако правитель не первый выдавал здесь дочерей за-муж, но после многих других, из коих некоторые и сами вступали в брак, и все же никому брак не мешал отправлять суд, но свадебные хлопоты принимали на себя друзья их, а правителя можно было видеть на его посту. Этот же человек то простаивал подле портных, шьющих наряд для невесты, то проводил время в разговорах с поварами. Меж тем люди, у которых шла тяжба, многие среди них бедняки, становились врагами этих свадеб и проклинали повенчанных.

30. Далее, вследствие этой долгой праздности, он делался усердным в наказании плетьми. С охотой принять доносчика, от обвинения спешить к приговору, к мукам бичевания прибавить тюремное заключение — вот его правление. Это тюремное заключение, государь, является новой карой, денежной. Переступая порог тюрьмы, приходится ублажать золотом хозяина двери, а нет денег, самому сидеть голому, а одежда переходить во владение тюремщика, старухе-матери, если есть такая у заключенного, приходится ходить по миру, собирая как можно больше милостыни. 31. Итак прочие после бичевания предоставляли потерпевшего это наказание его близким и врачам, конечно, с их снадобьями, он же отправляет бедняг на погибель от лишений в тюрьме. Если бы еще он, или сам вспомнив, отпускал, или его подчиненным предоставлено было право напомнить ему, дело обходилось бы еще сносно, в действительности приходится припадать к коленям многих, при чем не всякий уважить такие мольбы, да и из людей снисходительных, и то, один сошлется на недосуг, другие, отговорившись чем-нибудь другим, заявят, что милость оказать готовы, но не могут тотчас же, а для заключенная бедствие затягивается.

32. После этого, если его не будут считать милосердным, он заявляешь, что горько обижен и что его лишают названия, подобающая его характеру, он. который не сменяется прибегать к новым бичеваниям, людей, не имевших возможности взыскать подати с тех, кто выплатить их оказываются не в состоянии. Однако, что может быть сквернее, чем заявлять, что, если люди не могут платить, не должно быть того, а за недостатки людей, подлежащих взысканию, требовать к ответу тех, кому назначено взыскивать? Это равносильно требованию от врачей вернуть в жизни умерших. Как то не в порядке вещей [20] так и это есть нечто невозможное. Хоть кожу сдирай с должника, кожу снимешь, но никак не добьешься того, чтобы неимущий имел деньги. Этот же человек объявляешь справедливым, чтобы сборщики податей, если они не в состоянии взыскать, вносили бы деньги из собственных средств,— вот так Эак!—а кто не может внести, того подвергают бичеванию.

{20 οϋτε γαρ έκεινο των εχόντων ΙοτΙ φύσιν cf. orat. de Antiochi uxore, S 18 v. fin.}

33. Итак, оставишь ли ты в правителях того, из-за кого много плачей, много рыданий, много слез, много жалоб на богов? «Да. Ведь дело лучше поставлено в отношении в мастерским и ремесленному сословию». Но недавно этот печальник о бедных, когда они подверглись тяжкому налогу, заставлял записывать на стенах у дверей [21] их недоимки там, где были записи, которые прежние правители поделали по поводу подобная же притеснения, продлив тем для бедняг их недостатки, а городу красы не прибавив, так как такие записи работа самых плохих из сословия писцов. В виду того, что такие сохранились от прежних времен, он и распорядился прибавить к тем из них, какие не стерлись, новые. 34. Какая же причина тому? Воспользовавшись трудом писцов для некоторых портиков и не желая, выдать вознаграждение за письмо, какое по праву им надлежало получить, он уплатил его путем записей, в коих надобности не было. И вот одни писали, другие проливали слезы, так как им предстояло удовлетворить первых платою ценою своей голодовки. Видишь, государь, усердие правителя? Немногословно было его распоряжение, противоречить ему было, однако, невозможно. Те урывали от собственная пропитания. 35. Тот, кто доставил городу повод к плачу, как мог он приукрасить город? Я считаю красою для города содействовать росту состоятельности бедняков, этот же человек, с своей стороны, был для нас виновником обратного и в том излишнем мероприятии, о котором я сказал, и в другом, о котором скажу сейчас. Именно: этим самым людям, что живут в своих мастерских, он приказывает поддерживать ночью тройной свет. «Из чего же куплю я столько масла, благодаря этому сильному освещению продаваемая дороже прежняя? Каков мой заработок от ремесла? Сколько мне останется из за него?» Что скажет Тизамен на это? Так то в пору отдохновения, какой бывает наступающая ночь, он нарушает покой бедняков ударами в двери, какие производят надзиратели околодков [22], опасением за двери, как бы они не были выбиты, вынуждая поддерживать огонь. Знаю, как одна женщина, когда так происходило, закричала с верхняя этажа: «Да разве по средствам мне зажигать огонь? Откуда у меня станет столько масла, когда я много времени и не пробовала его?» Но этому человеку представляется проявлением энергии приказать и видеть приказ выполненным, а справедлив он или нет, полезен или наоборот, о том и заботы нет. Если даже кто-либо из тех, кто считается его друзьями, явившись к нему, скажет на счет этого правду и станет уговаривать отменить распоряжение, такой представляется ему пустословом. Между тем, имеет ли смысл это рвение к поддержанию в городе такого обилия освещения? Спящим от того пользы никакой, а для сторожей достаточно и прежнего освещения. Вот разбойников, их, нельзя сказать, чтобы стало сейчас меньше, напротив, их больше прежнего [23]. Нет, эта мера всецело дело пьяного задора, нахальства и равнодушие к положению тех, кто проводят жизнь в бедности.

{21 Forster сопоставляет с этим записи на стенах сенаторов, см. с. Icar. I § 31.}

{22 οι τών φυλών έπιιιεληταί срв. orat. XXIII (κατά τ. πεφευγότων^ § И vol. II per. 496. 12, orat. ХХИУ (π της τιμωρίας ουλιανού) $ 26, vol. II pg. 252, 10. φυλαΐ της πόλεως Антиохин см. также orat. XI ( Ανχι-οχικός) § 231, voi. I pg. 518, . φνλαί в Мерое orat. V (Άρτεμις) § 43 vol. I pg. 317 318.}

{23 Срв. Об этих городских грабителях с. Icar. I. § 4. По-видимому мера Тизамена, действительно, имела целью содействовать безопасности жителей лучшим освещением (может быть, продлением освещения в темные ночи; улиц Антиохии.}

38. Затем, иной спросит меня, брал ли этот чело-век взятки. Но если этого не было, но все же он доводил подвластное ему население до такого состояния, о ка-ком ты выслушал мое сообщение, то разве, будучи недобросовестным, становится он честным от того, что на деньги не зарился? Не говорю, чтобы он брал, но, благодаря ему, другие брали, когда люди, предпочитавшие неправду, при-бегали к посредству его зятьев [24], к брату и матери их и к тому превосходнейшему врачу [25], который никогда ей не перечит. Стоило кому из этих лиц заикнуться о каком-либо деле, и оно должно было тотчас направляться к исполнению. Но невозможно было, чтобы в одно и то же время и законы торжествовали, и эти люди были с прибылью. Между тем последние обогащались ежедневно. Значить, законам не приходилось торжествовать. Но тот, кто отнимаешь у законов их силу, должен ли считаться их охранителем? Что же следует? Если деньги не поступали в руки этого человека, но в руки других, куда он однако направлял их, разве от того мздоимство меньше губило справедливость? 39. Вот почему, когда кто совершить крупный проступок и ему грозить кара законов, он смеется, он знает, что ему придется спешить с деньгами к зятю, а тому к отцу жены и что помощью этих похвальных посещений и бесед сгинет попранная справедливость. Таким образом этот человек дохода такого не получаешь, но доставляет его другим и свое благосостояние из этого источника не увеличивает, но увеличиваешь средства дома плута.

{24 Срв. о браке дочерей Тизамена $28. См. к этому также ниже, § 39.}

{25 Здесь фигурально о лице, могущем исправить дело, т. е., правителю, Тизамену.}

40. Разве мало содержателей гостиниц, которые находятся в стачке с грабителями для наживы их от убийств и которые ничего не берут, но достаточным барышом для себя считают угодить злодеям. И Тизамен заседает и изрекает приговоры о таких преступниках. Знаю, что некоторые из них невиновны ни в том, ни в другом, ни сами не брали, ни другим не содействовали получить, однако как люди, причинившие много вреда городам своею порочностью вообще, они все же вызывали ненависть прочими бедствиями, какие они причинили, и, если не оказались продажными, честными все равно признаны не были. 41. Потому, если бы в этом пункте обвинения и было все за него, его должны потопить прочие его вины. Не он ли постоянно увеличивал заключенным сроки ареста, никого не выпуская ни для оправдания, ни для казни, так, что гораздо отраднее было бы для них испустить дух чем видеть кости свои, просвечивающие сквозь кожу? Но он, наполнив помещение людьми, засаженными по разнообразные обвинениям [26], вызываешь смертность среди них самой численностью заключенных.

{26 Об этом зле и несправедливости — одинаково тяжкой доле заключенных по ничтожному или важному преступлена, см. и orat. XLY (de vinctis) § 3 sqq. (См. к этому примечание к 31 з речи ad Icarium:

«Знай, государь, что правители, посылаемые тобою в провинции убийцы. Каким образом? Поводов к раздражению много и много вызывают они попреков, и раз кто разгневан, тотчас спешит он к правителю и заявляет, что оскорблен и пострадал. Другой свидетельствует то не о себе, так о жене, третий, ни то, ни другое, но о детях, облыжно обвиняют в оскорблении словом и действием, разодрав ту или другую часть одежды, и это прибавляют к тому обвинение Обвиняемый отрицает вину, заявляет, что на него клевещут, ссылается на статью закона, его все равно отправляют в тюрьму, и при том не смотря на обилие поручителей. 4. Естественно, этому подвергаются люди низшего сословия со стороны людей сильных, люди нуждающиеся со стороны людей состоятельных, простонародье от тех немногих, которые хотят, чтобы их обвинения значили больше, чем доказательства. Такие средства пускаются в ход и членами высшего синедриона, и членами прочих советов, и теми, кому поручаются славословия вам, против тех, кто им не угодит. 5. Жестокость господ ежедневно широко .пользуется этим средством, так как легко заключить в тюрьму человека, которого закон вынуждает молчать, если даже с ним поступают неправо. Сюда надо, пожалуй, отнести и тех, которые обрабатывают землю для владельцев (срв. orat. XLYII, de patrociniis), так как и с ними некоторые из последних обходятся как с рабами, и если те за лихоимство по отношению к ним господ не похвалят, разговор короткий, и вот воин с веревками в поселке, и тюрьма встречает колодников. 6. Помяну, если угодно, и о тех, кто обвиняется в убийстве путников. Таких бывает, конечно, два, три, допустим даже трижды столько, даже десять, даже больше. Тех же, у кого они пили, ели, ночевали, привлекается втрое больше сравнительно с обвиняемыми, причем они или понятия не имеют о том, в чем их обвиняют, разве знают только, что они не совершили никакого преступления, или не принимали в злодеянии участия».

Последние слова относятся к тем πανδοχείς содержателям постоялых домов, которые упоминаются и в речи, переводимой в тексте.}

Большинство из них, однако, не заслуживало бы такого наказания и даже заслуживающее смерти, не такой. Закон полагает отсечение головы, а не задушение теснотою, и быстрота того наказания является выгодою для казнимого. Он же быстр в деле заключения в тюрьму, а в разбирательстве вины медлен, вернее же избегает следствий, больше, чем дети Мормон, и считает делом правителя шествовать к завтраку среди пустой болтовни.

43. Избавь же свои города от таких бедствий и пошли человека, обладающего умом и ревностного к труду, который станет больше делать, чем говорить, и станет скорее убеждать, чем принуждать, бедным станет помогать, а не разорять их, станет разбирать, что возможно и что невозможно, когда потребно бичевание, когда угроза достаточна, который вообще совсем не похож на эту язву.

Против Флоренция (orat. XLVI F.)

1. Ничего удивительного нет, государь, в моем поведении, если я не являюсь к этому человеку, получившему в молодых летах такую важную должность, после многих моих посещений его. Немало подобных перемен пришлось мне пережить, не по причине моего дурного характера, но по вине тех, кто не могли остаться верными себе в своей деятельности. И я не стыжусь бранить того, кого раньше хвалил, когда замечаю, что он стал иным. Было бы, напротив, постыдным, если бы, с переменою в них, я не следовал обстоятельствам, но оставался бы в тех же отношениях к тому, кто стал пе прежним. 2. Так произошло и в данном случае. Пока я видел, что этот Флоренций гуманен в отношениях к населению, коим он управляет [1], я признавал его прекраснейшим человеком и достойным похвал. А когда увидал, что он стал жесток и негуманен, не мало не отличаясь от тех, кто величается такими свойствами, тут я признал приличным избегать того, кто стыдится показаться милосердным.

{1 πρδς τους αρχόμενους νμερον. К значению ήμερος у Либания см. особ, его собственное толкование, orat. XII § 14. vol. 11. pg. 14, 44 καΐ δλως oil γένος ανθρώπων ήμερον, καλώ δε ήμερον τους iv Το~ς ήμετέροιο. ζώντας νόμοις, т. е., цивилизованный и затем свойственный цивилизованному, культурному человеку, срв. о человеке вообще declam. XII [§ 36, vol. У pg. 537, 18. Об Афинах declam. IX § 22, vol. Υ p. 409, 8 της ήμερωτάτης πόλεως, ή ήμερος в противоположность I έρημος orat, XYIII § 220 vol. II p. 332, 20.}

3. Но выслушай, государь, как все это произошло.

Из Киликии явились вперед его [2] адвокаты. И вот я, посетив их, осведомился, помнить ли он то, что сказал Гомер об Одиссее и каков был последний в своих отношениях к итакийцам. «Как же!» ответили они и прибавили, что не охотник он ни до арестов. ни до наказания плетьми. Порадовался я этому сообщению и молил богов, чтобы он до конца оставался таким. Но как я убедился, я просил невозможная. На первых же порах одного из сенаторов из моей фамилии, не смотря на то, что он опровергал взведенные на него обвинения, Флоренций заключил в тюрьму, хотя у того не было недостатка в поручителях, а при наличности таковых заключение в тюрьму не полагается по тем незначительным обвинениям, какие в данный момент имели место. Когда же я просил его освободить заключенного, он с трудом, но все же согласился выпустить его. Но заявись так, оставил его в темнице, так что тому понадобилось новое заступничество. 4. Затем, ритора, славившаяся своею адвокатскою практикою, он послал, отвлекши его от этих занятий, с поручением по части землемерия [3], и тому в пору было плакаться, что, произнося как то речь за тех, кто дал ему гонорар, он не упустил из виду ничего, что сказать считал полезным. Вот как желал он применять свои права правителя. Кому не мог он повредить иначе, не было к тому поводов, против того он пользовался своим положением как наместника на троне.

{2 Флоренций, кач заключает отсюда Steele, S. 15S, переведен на пост coiisularis Syriae из coiisulares Ciliciae.}

{3 Здесь имеется в виду скорее всего составление нового кадастра, описи земельных налогов, срв. к этому предмету ер. 1426 а (Адкиму); Вместе с письмами 1429 а. b. письмо это доставлено адресатам Юлианом, собиравшимся взять на себя обязанности peraequator 'dioeceseos Ponticae (SeecTc 4 7 ig.y. t Теперь есть надежда, что колеблющаяся опись поселян будет установлена. Для пересмотра её является муж весов справедливее, по пословице, в качестве наместника поддержавший благополучие двух провинций, в прежнее время Фригии, подавно население Евфратовой. Теперь он послан, так как один признан императором за человека неспособного ни к воровству, ни к тому, чтобы его обворовывали, первое по своей справедливости, второе в виду своей чрезвычайной проницательности. Уверен, что этот человек снимет неправое бремя с полей и у этого населения и что ваш город, так приятнее мне называть его, возникающий вновь (Никомедия, после землетрясения 24 августа 358-го г.), увенчает Юлиана доброго славою». В ер. 1429 а (Модесту; дело, порученное Юлиану, Либаний называет таким, которое требует Радаманфа (аналогично наименованию беспристрастного судьи Эаком в речи против Флоренция, § 6, со схолием сюда, у Forster'a,). Срв. еще ер. 1464.}

5. Так талантливая человека, изощрившего свой ум, полного книжной премудрости, отправлявшего много административных обязанностей, при том лучше всякого другого и во всех отношениях поднявшая высоко форум [4] своею опытностью в этой области и справедливостью, человека таких высоких качеств, когда его поносили в театре те, кто были подкуплены его врагами, наш наместник предал в жертву повадкам и речам нахальным и противозаконным [5].

{4 άγοράν о форуме, в смысле сферы деятельности юристов.}

{5 Театр является и местом «славословит» правителям, угодившим народной массе, при чем также действуют особые клакеры, и ареною издевательства и поношений со стороны толпы властям (см., напр., беспорядки, отмечаемые в orat. de Antiochi uxore § 2).}

Между тем ему следовало бы, по примеру правителей доброй памяти, схватить некоторых из оскорбителей, проявить свой гнев на них, подвергнуть их наказанию за дерзость людей, живущих на счет разврата плясунов [6], не считать клеветы надежнее фактов. Если бы однако в оговорах, пущенных против него, и было бы что либо справедливое, театр не был подходящим местом для таких расчетов, но мы знаем, где подвергаются расследованию такие проступки. Предав его суду, следовало тем путем направить следствие и, если преступление было бы доказано, считать уличенная недобросовестным, а если бы оказалось, что обвинители взводили на него напраслину, потребовать в свою очередь к ответу их, за клевету. 6. Он же и из за голых обвинений одних признал Эаками, другого Еврибатом, и не вызвав его к себе, не расспросив, ее подвергнув следствию, исключил ив его сословия, к коему он принадлежала лучшего в составе совета, того, кого раньше, минуя многих, он приблизил к себе как друга, зная, что и отец его пользовался его содействием в качестве сенатора. Не уважив ни одного из этих обстоятельств, Флоренций оказал потворство низким людям из состава народа, постановляя приговор, какой был им желателен.

{6 Срв. orat. XLI §$ 0—71 (orat. ad Timocr.) См. примеч. на стр. 93, III pg. 298, 1 sqq: «Будучи детьми, они кормились на счет самой своей юности, а достигши возмужалости, когда это средство для них прекратилось (о пороке педерастии срв. также orat. LIII § 10, vol. IV pg. 59, 14: «зная, что в нынешнее время мужеложство сильно распространено», верх цинизма у Либания orat. XXXIX consolatoria ad Antiochnm, § 5, vol. III pg. 268), они в расчете жить на счет театра одни отдались мимам, другие, большая часть, пристроились к плясунам. И вот для них вся жизнь: им служить, их слушаться, им льстить, за ними ухаживать, их известности содействовать, за них держаться, ничего другого ни делать, ни знать».}

7. Таким образом уже эти его поступки побуждали меня отдаляться от него и считать себе не в пользу общение с человеком, изменившим долгу добродетели. Но он присоединил к тем еще другие, поддержавшие то же мое решение. Собрав тех бедняг, что добывают средства к жизни покупкою и продажею купленных товаров, при помощи ликторов, — а это значило, что схваченный должен был дать взятку каждому из ликторов, если бы он так не сделал, к нему пристали бы с ножом к горлу [7],— Флоренций, потративши всю ночь на размышление о способе мучения задержанным, день посвятил истязанию их плетьми, плетьми, в том количестве, сколько могли каждому дать пятнадцать юношей, причем на смену одному, как только он утомлялся, выступал новый палач. Он полагал, видно, как в свое время его отец, что спины у истязуемых железные. 8. Да, тот первый дерзнул забивать плетьми до смерти, в чем учеником себе имел Татиана, а последний своего сына [8]. Я по крайней мере рассчитывал, что последний, стыдясь их поступков, не последует примеру ни того, ни другого и не станет вместо человека зверем [9], а он на самом деле полагал, что, не устроив такого истязания, он и правителем не был. Приглашаемые близкими каждого для лечения язв врачи, при виде глубоких борозд, проведенных бичами на теле, в волнении вскакивали, не находя никаких средств достаточными для исцеления. Несообразный же человек этот тогда и признал, что он подлинно правитель, когда услыхал об этом. Видно, он считал постыдным вместе с тобою именоваться и быть милосердным. Так разве не назовем мы убийцей того человека, из за кого погибло несколько человек, только потому, что он не мечем их убил? Но то самое особенно и возмутительно. Кто бы в самой деле не предпочел из тех, кого ведут на смерть, лучше умереть от меча, чем так? Всякий, конечно, если только, кто не считает медлительность бичевания легче одного быстрая удара. Я же и тех, кто убивает мечем на дорогах, считаю более умеренными, чем тех, кто умерщвляют путем длительных мучений. Но тот, кто убивает людей, предоставленных ему во власть законом, и потому только, что он убил не оружием, не считает себя убийцей, пусть знает, что он вдвойне преступает закон, и тем, что лишил людей жизни, и тем. что лишил их её более мучительным способом. Римляне и во многом другом являются более нравственными, чем персы, и в том, что изобрели быстрый способ казни, недолго длящийся. Ты же, замучивший плетьми того, кого не казнил мечем, неужели считаешь себя чистым? Да кто потерпит это!

{7 αγχω в этом смысле см. также ерр. 207. 2)7. orat I § 270 vol. I pg. 108. 0 etc.}

{8 и «Тот первый», т. е., отец Флоренция, очевидно, в свое время comes Orientis или consularis Syriae. Его преемником был Татиан. Татиан имел последовательно и то, и другое звание (Seetk. S. 286> Какого достиг отец Флоренция, мы не знаем, так же, как и его имени Seeck, S. 158). Siccers решает, S. 2(>2, что отец Флоренция был comes Orientis.

Слова 8-го § έκεΐνος δέ гдѵ νΐόν мы понимаем: «а тот, т. е., Татиан, сына». Чьего сына? Сына своего учителя в истязании подданных, следовательно. Флоренция. Так следует и из μηδετέροις дальнейшего текста. Либаний надеялся, что Флоренций не последует примеру ни сына своего, ни Татиаиа. См. и соображения Forster'a, pg. 378. adu. 1, который опирается особенно на месте автобиографии, orat. I pg. 197.}

{9 Срв. отзыв г, Либания вт, orat. с. Lucian. (LVI) S 16, vol| IY p. 139, 15—18, о Татиане и Прокуле.}

10. «Шинкари, говорит он, обманывают посетителей в мере вина». Да, государь, но их самих обижали потребители, не все, правда, но очень многие. Если бы они обманывали, не подвергаясь убытку, они достойны были бы наказания. Но если они обмеривали под влиянием того, чему подвергались сами, кто не извинит их? Не желали они этого, а вынуждены были к тому. Не должно убивать тех, у кого есть средство оправдания и доводы, уменьшающие их вину. 11. В чем же именно их обижают, государь, угодно знать тебе? Много существует властей и у каждой толпы служителей, и из них в составе каждой в свою очередь вестники, посыльные, следователи, есть еще и другие некоторые обязанности, определяемые особыми названиями. И вот эти то лица, которых массы, врываясь в корчмы по нескольку раз ежедневно, пьют до опьянения и не вино только, но и то, что к нему примешивают [10]. Никто при этом кружек не считает, ни муж, ни жена, ни сын, ни дочь [11], но приходится или молчать, или погубить себя. Они заявляют, что потребляют свое и что они хозяева одинаково и над кувшинами, и над теми, чью собственность последние представляют. 12. Те из этих лиц, что более совестливы, поставив кружку и заявив, что ищут вина получил», уходят, другие забирают и самые кружки. Но и от тех, первых, не получишь и обола шинкарь покупай, а они наливаются без всякой платы. Как ушли одни, приходят другие. Страх, внушаемый этими даровыми потребителями, заставляет еще им отдавать предпочтете перед теми, кто платить. Между тем пьющих, не развязывая мошны, много. Пьют каждый не один, но и тот то родствен-ник, то знакомый, которого он приводить с собою. 13. Сосчитай, государь, этих людей, что в штате наместника провинции, того, кому подчинено их несколько, военачальника, не забудь, что пьют и те два начальника, для которых нивой служат чуть не все лавочки. Ведь они берут товаром, что кто продает, при чем синдик является товарищем казначея [12]. А гарнизон, как полагаешь, довольствуетcя получаемым от тебя содержанием? Но кто не знает того грабежа, которого продавец и не пытается остановить, чтобы не раззадорить его в то время, как ему нужно его ослабить? [13] А. воины эти, в своем нашествии, таскают все и, если нет мяса или чего другого съедобного, отнимают деньги. 14. Делает поборы не только военный люд, но и те, кто кормится около них на положены шутов. Чтобы причинить расход беднякам, достаточно и ручного льва [14], и медведя, и леопарда, и собаки, отличающейся величиной, даже и обезьяны. Тот взимает за игру на флейте, тот как странствующий музыкант на свирели, один изображая собой Пана, другой Силена, третий вакханку. Если ничего нет для этих ролей, достаточно рога, края которого оправлены в серебро. 15. А что еще больше понуждает давать, это мандатор [15] и его уши и глаза. Захочет он, так и у того, кто в высшей степени безупречен, окажутся всевозможные проступки. Если он даже сдержан, является оскорбителем. Если и легко опровергнуть обвинения, высказаться нет возможности. Между тем люди, желающие принять своих знакомых за трапезой сибаритов, а тратиться не имеющие охоты, выступают хлебосолами на счет чужого разорения. И вот одни угощаются, а другие возвращаются домой, принося домой женам мечи и речи о том страхе, который все отнимает силой. 16. Следовало бы, чтобы мандатором зло это и оканчивалось, на самом деле всякий, в каком бы чине он ни принадлежал ко двору, и этот имеет претензию воспользоваться той же привилегией, в том только оказываясь скромнее мандаторов, что сулит заплатить, хотя обещания эти и ложны, Из за этого, знаю, много бывает увечий, много слез. так как мне в том свидетель тот переулок, что находится на территории здания совета [16]. Нередко речи были прерываемы воплями избиваемых. Что же тогда удивительная, если под влиянием таких покраж, они прибегли к некоторой такой уловке в отношении мер, какой не было бы, если бы они не страдали от них.

{10 Не лишена основания более радикальная поправка данного места Рейске: «не они одни только, но и всякий, кто пристанет к их компании (срв. впроч. о том тоже, в конце 12-го ,"§)».—Кроме воды, мало стоящей, какая иная примесь к вину могла бы здесь разуметься? Может быть, следует разуметь заедки, закуски, по и ιοίτω ёѵ μίξει едва ли то выражает.}

{11 Красивая дочь пафлагонского шинкаря в рассказе Либания о карьере Оптата, orat. XLII (pro Thalassio) § 26, vol. III pg. 320, устраивает судьбу не только свою, но и всей своей семьи.}

{12 Λογιστές, Μ, Gelzer, Studien, S. 43, curator civitatis с юридическими и финансовыми функциями.

К данному перечислен!го властей срв но указанию Forster'a, orat. (de veneficiis) XXXVI § δ, vol. Ill, pg. 229, orat. XLI (ad Timocratem) § 10, vol. Ill, pg. 299, 22.}

{13 Срв. подобный погром огородников по прямому распоряжению наместника (consularis) Сирии Евстафия orat LIV § 42 vol. IV, pg. 89.}

{14 Срв. сравнение с укрощаемым львом orat. XLI S 17, vοl· III Ρ£·}

{15 Πενθην срв. стр. 114, примеч. 2}

{16 Здесь Либаний вел свои школьные занятия с юношами, см. ерр. 966. 986. 9: orat. XLIII de pactis § 19, vol. Ill, pg. 347, 16. orat. V Αρτεμις). § 4ο, voi. x> pg. 318) jg.}

17. Но здесь военные плащи и шаровары и на устах имя врага если и нет любви к опасностям, но кто в состояний терпеть аппетиты тех трутней, что живут в праздности, поедая то, что зарабатывают тяжелым трудом другие? Кого же это я разумею? Тех, у кого одно дело-возглашать славословия правителям в театрах. В театрах именно у них сила, так как они властвуют над чернью, благодаря мощи своих голосов, и этот народ мечет громы и молнии, на кого пожелает, вопить, склоняет на свою сторону, а тем приходится плохо. Умолкают и поношения. Нужно только оказывать им почтение, а то погибнуть. 18. В чем же заключается почтение? В том, что они просят и получают, снова просят и получают, или посылая с таким поручением других или являясь сами. При этом, если кто и сошлется на бедность свою как причину, почему не дает взаймы, он — обидчик, а у обиженных этих мщение готово в театрах. Те раскрывают свои двери большой толпе. И вот воины разбегаются по всем направлениям, гася огонь, растаскивая лес, ничего не оставляя на месте, все опрокидывая [17]. Кто потерпит четыреста волков? Есть ли, государь, какая либо возможность и им служить, и пе тревожить никого из прочая состава населения? Действительно, тог, кто хочет и того, и другого, поступаете подобно тому, кто лишил кого либо ног и приказывает ему шагать.

{17 Разумею здесь погром воинов, вроде того погрома на огородников, которым, по слову мима, распоряжается наместник orat. LIV § 42 срв. примеч. 1 на стр. 140.}

19. Но это еще иной может отрицать, но вот чего нельзя, так факты вопиют. Законом предоставлены постоялые дворы для остановки тех, кто предпринимают более или менее долгий путь на лошадях. Для такого постоялого двора нужны, полагаю, и постланные ложа, и столы, и кубки на них, и повара и прислуга, чтоб снять сандалии, омыть, привести публичных женщин, если потребуется, врачей. Все это и то, что нужно еще сверх того, кто же доставляем? Эти самые люди, которых подвергают бичеванию. Если что либо из утвари сломает кто либо или даже похитить, все им же приходится доставлять. Многие из слуг умирали без вины, попав под сердитую руку проезжающих, и приходится ублаготворяться родителей их деньгами, чтобы самим остаться целыми. Этот постоялый двор учрежден, государь, на разорение торговцам и из того дохода, что приносить лавочка, большая часть уходит туда. Сверх прочего, заверяя, что ограблены, в то время как ничего подобного не претерпели, они совершают нашествие на продавцов и громят их при посредстве наемных солдат.

20. Время здесь упомянуть, государь, и о том, что делается при смене военачальников. Какова же потеря? пустые столы, пустые кувшины. Уволенный продает их, и сам когда то приобретши их тем же лихоимством, а приобретает их преемник его, рассчитывая на тот день, когда и их продает.

21. Не стану в этому прибавлять помощь нищим, имеющую место несколько раз в месяц. Если это и требует расходов, то это расход добровольный, доставляющей удовольствие тем, кто жертвует. Они не проклинают тех, кто получает, но радуются, давая, так сказать, зрячими своими десницами в их незрячие и потому блуждающие. Это я не принимаю в расчет, так как и они никогда. Но кто не знает, что постановка новых колонн на место обветшавших происходить или им в убыток, или тяжким волоком их руками? То и другое выпадает на их долю и приходится или отвлекаться от своих промыслов на ту работу, или оставаясь за своим делом, то выполнять путем найма. Гораздо тяжелее этого рытье каналов, ширина коих достигается их трудом. Немало людей, спускаются в них, а оттуда извлекаются на поверхность земли мертвыми и тому, кто ее хочет погибнуть, приходится за плату опять заставлять рисковать вместо себя другого [18].

{18 σώματι—σώματι, очевидно, диттография.}

22. Скажем далее и о том зле, которое превзошло все прочие. Это непосильная подать, серебро и золото, вызывающая трепет с приближением грозного пятилетия [19]. Название этому источнику дохода благовидное от купеческого сословия, но так как те (купцы) прибегают к морским путям, чтобы ускользать от подати, гибнут люди, которым едва дает прокормиться их ремесло. Не избегает подати даже штопальщик обуви. Видал, и не раз, как подняв к небесам свой резак, они клянутся, что на него вся их надежда. Но даже это не избавляет их от сборщиков, которые пристают к ним, лают, чуть не кусаются.

{19 Знаменитые χρνσάργνρον, уничтоженные императором Анастасием. См. Holmes, Trie age of Jastinian a. Theodora, pg. 154 fw.}

23. Настоящая пора, государь, учащает переход в кабалу, лишая свободного состояния детей, продаваемых отцами не для того, чтобы цена их поступала к ним в скрыню, но чтобы на их глазах она переходила в длань настойчивого сборщика. Пусть при этом никто не думает, что я стою за то, будто бы не следовало взимать подати, когда войны требуют денег, на которые можно и одолевать врагов, и охранять подданных. Но стою я за то, что тем, кто их вносить, необходимо приходится соображать, из какого бы источника им внести их. Надлежит с своей стороны и тому, кто взимает подать, смотреть на иное сквозь пальцы, давая тем возможность внести ее людям, страдающим под её бременем. Поэтому тот, кто переворачивает и проверяет меры, делает это в ущерб рынку. Следует, государь, не слишком заботиться о людях, измученных голодом, имея больше попечения о нерве войны. 24. Итак здесь, в виду подобной отплаты, не надо ничего менять, но прочими непорядками пренебрегать не следует. Из них самым несогласным со справедливостью ты найдешь тот, о котором я сейчас скажу. Где же видана такая справедливость, чтобы правители пользовались угощением, внесши половину платы, и чтобы человек состоятельный брал с бедняка и увеличивал тягость его положения, и свое содержание, получаемое от тебя, обращал в капитал, а ел мясо торговцев и спал после такой трапезы, и звал друзей на чужой стол? 25. Затем, такой грабеж и притеснение они переименовали в службу, будто сколько-нибудь убавляя тем убыточность такого приема для тех, кто страдает, все равно как, если бы кто назвал прелюбодеяние дружбой. При том они не стыдятся осведомляться о таких взятках у поваров. Если бы кто уличил в намерении попользоваться такими частного человека, привлекши его к суду, то какими громами разразился бы судья, называя подобный поступок тиранией! Но все же, дерзая на те беззакония, за которые должны бы были подвергнуться наказанию, они утверждают, что приводить других в сознанию долга.

26. Что же выясняется, государь, из всего мною сказанного? Что следовало бы этому уж подлинно благородному человеку, видавшему, и не раз, Фимбрий [20] и вкусившему от источников Рима, не прежде приниматься за меры, чем он избавить от набегов торговцев. Надлежало ему, пригласив их в себе, выслушать их жалобы на нашествие не на виноградники, как то было со стороны лакедемонян [21], а на самое вино и кувшины. В действительности, он, что было справедливо—прекратить причинение убытка, а потом привлекать к отчету торговцев, этого не выполнил и, опустив первую меру, приступил ко второй. 27. Не трудно сказать: «Бей! и то же пусть делает другой, и третий, и четвертый, и пятый», и дать работу в истязании пятнадцати рукам. Следовало, меж тем, выставить приказ и объявить, чтобы тем не делать того, что они теперь делают, потом, несколько дней спустя, снова позвать пострадавших и осведомиться, как прошло для них время после указа и не наступило ли какого улучшения сравнительно с прежними дерзкими нападениями, и только при этом условии требовать точного соблюдения мер и считать недобросовестными их, если, не претерпевая более ничего сами, они вводить в убыток других. 28. Ты же, предоставив тем, кто пренебрегает законами, невозбранно обижать других, привлекаешь к ответу людей, коим не дают чтить справедливость, и к естественному результату этому ты еще добавлял насилие, и в один и тот же день происходили и бичевание, и несправедливые поступки потребителей. Бывали среди них и палачи, являвшиеся за такие же чаши. Женщины шинкарей плакали, а те требовали наливать еще. Так бичевание с твоей стороны ничем не оправдывалось. Раз ты не помог и не исправил лихоимцев, тебе следовало бы на них проявить свой гнев.

{20 Разумеется славный своими юрисконсультами Берит, на р. Фимбрии, срв. orat. XXXIX (consol trru ad Antiochum) § 19, pg. 274. 24, orat. XL § 7, p. 283, 4, or. XLYIII § pg. 438, 20, § 25 pg. 440, 19.}

{21 Cf. Thucyd. III. 26, 2. Фукидид — настольная книга Либания, см. стр. 52. Срв. еще ссылки в Епитафии Юлиану.}

29. Но плети у тебя вступление. «Он искал, говорит он, защиты, в обвинении и на расспросы о том, что вызвало койки, сказал о том, в каком роде были крикуны. Среди них были, дескать, смутьяны, что увлекают и людей, умеющих держать себя в должных границах». Что ж за беда сказать о зачинщиках такого беспорядка? Ты спрашивал: «Отчего возник бунт?» Те отвечали: «По вине тех, что рады смуте». Ведь и тогда, если бы ты кого-либо спросил: «Как был взят Илион?», ты услыхал бы о доблести участников похода, и на вопрос: «Как прославилась Спарта?» ты бы услыхал о законах и Ликурге, и на вопрос, почему Ксеркс рад был хоть самому спастись, об афинянах и их флоте. Да, если бы кто и о Лесбе сказал то, что гласить пословица, неужто за то надо подвергать его плетям? О Сифне? Понадобились бы прутья? Так и в дан-ном случае тех, кто нарушали порядок своим волнением и уничтожали прелесть театрального зрелища, нельзя было хвалить как публику благопристойную. Значить, не он давал неподходящее наименование, а вытекало оно ив самого факта.

30. Я желал бы, государь, чтобы город пользовался доброю славою во всех отношениях, но никакими ухищрениями не избежать ему, чтобы не считаться падким в на-родным волнениям. Не изгладить из памяти ни Домициана [22] ни Феофила [23], ни того, пред кем все прочее в наш век кажется мелким [24]. Тебе от того прибавилось славы, а мы повредили своему доброму имени и обязаны признательностью за то, что город не срыт до основания. А как судил о нашей черни император —пэониец [25], подвергшей истязанию большим количеством плетей многих из народа? Разве не считал он ее склонной к бесчинству? 31. Α те, кто считает несчастьем для города плясунов, благодаря которым много развелось лентяев, много развратных, много отцеубийц, много таких, которые считают себя счастливыми, если ночуют у дверей их и исполняют при них рабские послуги; так вот эти, которые именуют рвение к ним, вызывающее несносные крики, язвою города, не правы ли скорее, в своем мнении, чем привередливы? Полагаю так. На каком же основании губило это торговца? Или есть закон такой, который одному торговцу не позволяете порицать зло?

{22 O praelectus praetorio Orientis Домиггдане, погибшем в 354-ом г. в Антиохии жертвою мятежа, см. Amm. Marc. XIV 7, 9 sqq. Pauly-Wissowa. Real-Encyclop. d. pliiiol. AViss. V. S. 1312}

{23 О гибели консуляра Сирии Феофила, в 354-ом г, в Антиохии, во время пребывания там цезаря Галла, вскоре после сложения с себя своего звания comitis Orientis Гонората, Amm. Marc. XIV 7, 5—8. См хронологию письма к Гонорату, Liban. ер. 369, у Seeck'a., S. 311.}

{24 Феодосий Вел. Либаний намекает на известный бунт антиохийской черни при Феодосии с низвержением статуй и его супруги (об отношение Либаниевых речей, посвященных этому предмету, к речам по тому же поводу Иоанна Златоуста см Gobel, De Jo. Chrysost. et Libanii orationibus quae sunt de seditione Antiochensium, Gottingae. 1910).}

{25 Валент, см. orat. XIX § 16 vol. II p. 391, 5; о казнях в Антиохии or. I § 171 sq. pg. 163. Amm. Μ. XXVI 9, 8. XXIX 7, 6 sq.}

32. Удивляюсь, если Флоренций, сам называя тогдашнее волнение мятежом, считает, что ошибся в названии тот, кто выразился, что бунтовались люди, ни перед чем не остановившиеся в ту пору в театре. Итак, в случае его одобрения им, с ним не стали, бы разговаривать, но он был бы арестован, обвинение внушало надежды Ты хотел, значит, чтобы человек этот стал сам себе изменником, дабы никто из опозоривших город не подвергся хуле за действительные свои вины.

33. Да и что же страшного, что защищающейся перед судом обвиняет и подвергающейся следствию обличает? Ведь случалось и кормчему иному разбудить матроса побоями до увечья и, представ пред судом, одной отговоркой иметь обвинение, утверждая: «Он не греб, весло не работало вовсе, но рука праздно покоилась на рукоятке, а то волочилось за кораблем; он между тем храпел, товарищам не подсобляя». Таково было бы оправдание со стороны кормчего. 34. Случалось, и полководец убивал трусливого воина, заставь его на том, как он заражал некоторых из прочих воинов пущею робостью или той же, какою страдал сам. И такой пред лицом суда распространился бы в обвинениях на убитого, описывая его бледность, страх, дрожь, бездеятельность, препятствие с его стороны предприимчивости прочих, называя его врагам утехой, всем помехой, смерть его общим утешением. Кто бы стал порицать вождя за такую самозащиту? Кто бы не похвалил его за убийство? Кто бы же сказал, что есть сила в его речи? Между тем, что это иное, как не обвинение? 35. Орест, убивший мать, как лучше мог бы оправдаться, как не обвиняя Клитемнестру в том, что, расстроив правовые основы брака, она предпочла столь доблестному мужу распущенного юнца, к разврату присоединила убийство, как будто Агамемнон заслуживал наказания за то, что вынес? Между тем, кто бы сказал об этой оправдательной речи что-нибудь более, кроме того, что и богами — судьями она признана прекрасной.

36. Ты же хотел бы, чтобы торговец изобрел оправдание лучшее этого? Какое? Откуда ему явиться? Итак он держался этого единственного представлявшегося ему способа оправдания, а ты вместо того, чтобы возмущаться теми, кто избрал путь неправды, полагал, что не должно быть такого, кто не мог бы сказать о них что-либо хорошее. Ведь только благосклонность богов сохраняет ему жизнь, не того добивалась работа стольких рук палачей.

37. «Мне, говорит он, казалось возмутительным, чтобы весь город подвергался поношению со стороны торгаша». Но если речи его заключали истину, должно бы было представляться более возмутительным, что целый город поступает беззаконно, чем то, что кто то упрекает город. Больше вреда в поступках, которых допускать не следовало бы, чем в том, что находится человек, который говорит о них. При том он и не вменял вины всему городу, если он говорил не обо всех, а о тех, кто находится в театре. Отсутствует в нем гораздо большее число населения, чем сколько присутствуете, и публика, посещающая театр, составляет лишь малую часть той массы, которая не видит театра, так что любой приезжий, который впервые видит город и ту толпу, что, собравшись для сценическая представления, занимает в театре места, скажет, пожалуй, что он, видно, явился в город немноголюдный. Таким образом, если те слова были произнесены и против всех, кто был в театре, они не были сказаны по адресу всего города. 38. Говорят, однако, что он и прямо освободил большинство от вины, употребив слово некоторые. Он заявил, что это дело именно некоторых лиц, которые всю жизнь бесчинствуют. Однако арестованный ночью он очутился среди пойманных и плакал. Вот каким образом, что сказано пе было, о негодяях сказано было. Ведь судья его и не видал, и не допрашивать, так что он оказался бы в том же положении, если бы и мол-чал, вследствие распоряжений относительно мер. Бичеванию предстояло показать, откуда истекал гнев, вызвавший его арест.

39. Что было бы так, вот тому самое сильное доказательство. Те, которых ни о чем не допрашивали и которые не давали ни в чем ответа, платили за себя врачам, те же рыдания достались им на долю, а женам и детям приказывали твердить: «Отойди, ожидаемая кончина!» [26] Но полагаю, льстя этому наказанию городского населения, почитая славословия самых низких людей доказательством наилучшая правления, чтобы они раздражались такими кликами, он заявляет, что за них сердится и казнить того, кто их не считает в некотором роде богоравными.

{26 Срв. orat. XLV (de viuctisj § 19, vol. III p. 368, 10 .не удержать души, сказав ей: «Оставайся!».}

40. «Я, право, люблю город», твердить он. Еще бы! Он показал это пренебрежением к сенату, когда соблюдал между собою и ими, во время их приветственной речи, добрый стадий расстояния, не соблаговолив поступать по при-меру многих подлинных наместников, которые, лишь усмотрите сенат в этом параде, поспешно бросались на руки служителям, чтобы те ставили их на землю, и ничто не удерживало их на помосте, ни треск грома, ни сверкание молний, ни то что тяжелее всего, тени ног вместо ног, ослабевших от подагры. 41. То поступок не такого человека, который к нам расположен, но таковы и поступки его насчет скаковых коней для состязаний вопреки закону, который освобождаешь их от работы для пользования пастбищем, при чем, в то время как тут, благодаря расцвету сил, у коней являлась горячность, благодаря тебе, их постигали лишения, а от них гибель. Отсюда оскудение обязанная повинностью, а убытки партии чувствительны для целого города.

42. То не было поступком любящая подведомственных ему людей делать суд для тяжущихся страшнее, чем подводные скалы кораблю. Кто бы вынес столько ртов лиц служебная персонала, по алчности не уступающих пастям волков? Так как при этом все желают получить, сколько-нибудь умеренная плата не удовлетворяешь, требования все время повышаются, ни одно из давно установленных определений не сохраняется, бешеная жадность к наживе лиц, к посредству коих приходится прибегать, вожак разбойников, что берет один за четверых, топишь тех, кто нуждается в судебном приговоре. Таким образом они, уходя с обильною данью статирами, славят его рукоплесканиями, а он, хотя ему нужна для неё хламида, все же уходишь, не утоливши своей жажды. Да, конечно, ты видимо, участвуешь в поборах. Но было бы у тебя с ними сообщничества, ты, разумеется, не потерпел бы такого зла.

43. Вот каков он у нас исправитель торгашей, мелочи замечающий, а что поважнее, того нежелающий замечать. Даже если бы он не знал об этих безбожных действиях, и при этом условии, его незнание того, что знать следовало, было бы промахом, но, может быть, несколько извинительным. На самом деле, есть люди, которые говорили с ним, и докладывали ему, и увещевали озаботиться в своих интересах и придти на помощь суду, причем они утверждали, что суровее разбойников, что бродят в пустынях, те, которые пристают к людям, являющимся сюда для процессов, и раньше суда, и после приговора. А он, выслушав это, сочиняет сказку, которая так неправдоподобна, что даже ребенок не поддался бы на нее. Он утверждаете, что это не его распоряжение, а тех, что отдали такой приказ. 44. Я же не принял бы этого основания и против Аристида, сына Лизимаха, да и этот человек обвиняет принуждение, которого на самом деле не бывало. Тот не снес бы даже слуха такого. — Пожалуй, он скажет еще: Но человека, расположенного показывают портики, те, что он намеревается сделать. Но и прежние были делом людей, любивших не город, а самих себя, так им каждый портик становился источником, источившим одновременно и золото, и слезы. Первыми шагами к постройке их было срытие домов. где жило много поколений, так что вместо жилища у них оказывались деньги за камень. И этого человека те же соображения ведут к тем же по-стройкам. Говорят, он сделает путем портика улицу шире. И вот, чтобы она стала на пяль шире, для этого вскрыта всякая могила и всякая гробница посрамлена и выброшены кости прежних жителей города И нет никакого уважения к трупам хороших людей.

45. Но, государь, окажи отпор, пожалей покойников и сохрани им каждому последнее их убежище. Ведь, пожалуй, и небезопасно внушить стольким душам вражду к городу, сделать их неприязненными к одним за обиду, к другим за попущение её.

О патронатах (or. XLVII F)

1. Если бы я не видел, государь, что ты в течение долгих лет, среди множества дел, ищешь радости в благе подданных и желаешь, чтобы никто не терпел неправды ни от кого, я остановился бы, может быть, на решении пребывать в бездействии и не стал бы беспокоить и докучать тому, кто выслушает меня с неудовольствием. Но так как твой нрав внушает мне надежду, что тем, о чем я на-мерен сказать, я и угожу тебе, и склоню тебя в пользу своего мнения, и приобрету известность твоею ко мне благосклонностью, то с радостью и готовностью приступаю я в совету, который скорее будет иметь вид твоего, чем моего так как словам ты даешь силу, довершая их делом. А без последнего слово оставалось бы тщетным.

2. Что касается тех, которые будут гневаться, людей, увеличивающих свое благосостояние насчет бедствий ближнего, я знаю, государь, их много и они сильны, но уверен, что, как они ни будут раздражены и как ни будут они добиваться мщения мне, это им никогда не удастся, пока твоя глава хранима богами, ценящими твою жизнь. Не захочешь ты предать своего советника и, стараясь помочь ему, будешь в силах то выполнить. К чему же молчать, питая опасения, беспричинные при такой надежной защите?

3. Итак мое желание, чтобы благоденствовали и правители над всеми государственными силами, и подвластные им начальники частей государства и чтобы жили в довольстве и те, и другие, но, чтобы они не пользовались, однако, неправым прибытком и другим не давали воли переступать в своей дерзости все границы. В наше время подобный образ действий наблюдается нередко. Выслушай же, государь, и прими к сведению.

4. Есть большие деревни и каждая из них имеет над собою много господ. Они прибегают к помощи воинов, что помещены у них на постое, не для того, чтобы себя обезопасить, но чтобы другим вредить. Платой воинам служат продукты земли: пшеница, ячмень, древесные плоды, или же золото, или другая равноценная монета. Выставив себе на защиту их десницы, уплатившие покупают себе свободу полного произвола действий. И вот одни причиняют соседям бедствия и хлопоты: отнимают участки земли, вырубают деревья, хватают скот, режут его, разнимают его на куски, съедают. Тут другие, хозяева, смотрят и льют слезы, а те угощаются и насмехаются, да еще так далеки от опасения, как бы кто не проведал о их поступках, что добавляют угрозы не пощадить и прочего. 5. Тебе, государь, это представляется возмутительным, но не слыхал ты самого важного, если важнее коз и овец дочери, а и их они не щадят. Что ж говорить после того о побоях, издевательствах, о том, как женщины таскают женщин, ухватив их за волосы, как они делают негодными к употреблению хозяев колодцы, кидая в них отбросы, как лишают их рек и с ними садов, все благодаря тому, что содержать те в большем, те в меньшем числе воинов, которые большею частью сидят на деревне и после обильной мясной трапезы и выпивки предаются сну, дабы, если кто из обиженных с горя вздумает обороняться и попадет удар и воину, это было бы на погибель виновному, так как в этом случае никакого оправдания не допускается, ни при каких обстоятельствах? [1] Следует, говорят, быть покорным воину, как бы пьян он не был, вынося все терпеливо, и законы в таких случаях ничего не значат. 6. Вот что превращает земледельцев в разбойников, вот что влагаешь им в руки железо, не то, что дружит с землею, а то, что убивает [2]. Дело в том, что с возрастанием, благодаря пребывающим у них на постое воинам, их могущества, растешь и дерзость, так как стражи области смотрят, по пословице, сквозь пальцы. Они уверены, что их помощь существующему порядку будет хорошо оплачена, благодаря патрону. Действительно, и такому злу они придали это название. Между тем оно, полагаю, подобает тем, кто правою помощью обеспечивают слабых против насилия.

{1 См. ниже, $ 33.}

{2 Срв. о Marathocapreni (название у Марц.) ерр. 1443. 1450. orat. XLVIII 36, vol. III pg. 445. Amm. Marc. ХХVIII 2, 11 — 14.}

7. Но этот патронат поступает совсем наоборот. Он даешь силу на то, чтобы вредить другим. В числе них являются и сборщики подати [3]. Желал бы, чтобы они явились здесь свидетелями мне и вопияли о том, каковым испытаниям они подверглись. Во всяком случае показание сопровождалось бы слезами людей, сделавшихся из состоятельных бедняками. Ты требуешь, государь, объяснений, как стали они такими? В деревни эти, укрепленные военачальниками [4], являются люди, коим предстоит взыскать подать, для коих сбор её является специальным их делом, их повинностью [5]. Так вот сначала они требуют её спокойно и тихо, но встречая презрение и насмешки, уже с раздражением и голосом более громким, так, как естественно поступать людям, которые терпят неудачу в справедливых своих требованиях. Далее они пускают в дело угрозы деревенским властям, бесполезно, так как их меньшинство среди деревенского населения, пользующегося доходами с земли. Наконец они хватают их и влекут за собою. Те показывают. что у них найдутся и камни. 8. И вот сборщики возвращаются в город, получив вместо натуральной подати [6] раны, и кровь на плащах их ясно свидетельствует, чему они подверглись. Нет человека, который проявил бы гнев свой за них, и того не дозволяет влиятельность лица, получившего мзду, но несчастные узнают, что надо вносить или подвергнуться бичеванию до потери сознания. В виду настоятельной необходимости выполнить обязанность, а с деревень получить что-либо, отчаявшись и опасаясь там новых увечий, за недостатком золота и серебра, они плачут да продают служанок, продают рабов-провожатых, сыновей своих дядек, которые тщетно обнимают колени продающего их хозяина. 9 Являются они и в поместья свои, но не так, как раньше, с детьми, но с целью эти поместья продать, с покупщиками их. Устраивается для них общий стол, а цена за землю на глазах продавца идет на подать. Удаляясь из отцовского, иной раз еще дедовского поместья, смотря на могилы близких своих и посылая им рукою прощальный привет в знак почтения, моля у них прощения, они удаляются. Затем наступает для них забота о пропитании себя, жены и детей, наконец, когда ни каких путей к тому не оказывается, необходимость просить милостыни.

{3 Они же πολιτευόμενοι. В виду содержания речи Gothofredus, ad cod. Theod., Lib. XII, tit. 1, 28, относил ее как раз к году опубликования этого закона, в защиту членов курии против насилий военных чинов, трибунов, дуков, комитов, подвластных magistro militum. — Речь привлечена и у Ghapjt, La fronticre d'Eupnrate, pg. 154.}

{4 См. конец предшествующего примечания.}

{5 Эпизод, характеризующей тягость ответственности за сбор подати, см. ер. 163.}

{6 άντϊ καρπών Τραύματα. Разумеются подати натурою, τα εν εϊδει, срв. примечание 2 к § 19-му речи Против Тизамена.}

10. Так сенатор вычеркивается из списка сената, при чем не губка стирает буквы [7], но вызывает то отсутствие имущества, Вот причина, которая делает сенаты из важных незначительными, вот причина, которая многолюдство каждого из них превращаете в малолюдство, вот что является невзгодою для целого города [8]. В самом деле, если в остальном он пользуется благополучием, а хромает по этой части, то прочее маловажно и умаляет состояние царства [9]. Ведь в подданных своих последнее развивается и наоборот. Итак эти хваленые патронаты вредят сенатам, вред, нанесенный последним отзывается на городах, в свою очередь, им причиненный вред сказывается на военных силах. Ими пренебрегать тебе, государь, не следует, при посредстве их можно побеждать, но не покоряться и грозить, но не бояться угроз. Отмени такие патронаты, существования коих у нас могли бы пожелать враги наши.

{7 Срв. Против Икария 1, § 31.}

{8 Сборщиками податей являются здесь сенаторы, πολιτευόμενοι. В виду содержания речи Gothofredus. ad cod. Theod. lib. XII, tit. 1, 128. относил ее как раз к году опубликования этого закона в защиту членов курии против военных чинов, 392-му it. IV; pg. 499). Но Forster, vol. Ill pg. 401, п. Указывает, что, согласно § 1-му речи, Феодосии царствует уже давно.}

(9 Сенат — основание (о θεμέλιος), против Пкприя II § 23, vol. HI pg. 56, 26. См. особ. orat. XLIX (К Феодосию, за сенат:/;, vol. III. 452 sqq. О причинах их упадка см. тоже против Тизамеча, 13}

11. Искать патрона случается не только тем селениям, которые принадлежать многим, при чем каждый владеет небольшой долей земли, но и тем, где владельцам земли является одно лицо. И эти селения увеличивают расход хозяина тратою на наемников, доставляя и выдавая жалованье им из тех средств, каких лишают хозяина. Между тем это селения знатных людей и таких, которые в состоянии протянуть обижаемым руку помощи. Но не для избежания притеснений, а в целях наносить вред, полагаю, покупают жители боевую силу из того или другого числа воинов, опираясь на которую в течение долгого времени, и на собственных господ своих, когда те торопят их с работою, какой требует земля, они устремляют свирепый взгляд, как будто на них не лежит никакого обязательства и они работают по доброй воле и как будто они не намерены приступить к работе, если хозяева их не уговорят к тому. 12. Первые, отважившиеся на это, быстро нашли многих последователей. явившихся подражателями дурному примеру. И вот они подают жалобы и обвиняют, а у других есть помощники и на словах, и на деле, и помощник одерживает верх над законами, так что происходящее пред нами представляет скорбное зрелище. Что же именно? крики тружеников-земледельцев [10] дерзкие речи, толпа адвокатов, процессы, тяжбы, победы. Один уходит, поникнув головою, другие следуют за ними, издеваясь. Нечто подобное, государь, произошло и у меня.

{10 τ α ν περί την γ ήν <πόνονζ> εχόντων Reiske cf. § 22 oí περί την γήν. }

13. Иудеи, из тех, что, с очень давней поры, обра-ботывают у нас землю, четыре поколения, пожелали изме-нить свое положение, и, стряхнув старое иго, требовали сами установить свои отношения во мне. Я не снес этого и обратился в судилищу. Заседавший, узнав, вто они, против вого замышляют дерзость, в чем полагают свои надежды, одних связал двойными узами, тюрьмы и колодок, других приказал вести на допросъ [11]. Отдав такое распоряжение и рассердившись на меня, когда я заикнулся о их освобождении, он поспешил уйти куда то в другое место, а те обратились туда, где большинство устраиваешь свои ловкия продвлки, в дом военачальника, под сень щита, всегдашнего противника правосудия. Пущены в ход и ячмень, и пшеница, и утки, и сеяо для коней. 14. Тог приказал оставить в покое дезертиров, а судья повиновался и согласился. И стать судья, чем не был, а чем был, перестал быть, из судьи стал защитником. Вследствие этого он ежедневно огтягивал дело с своим приговором мне, засылая то того, то другого с заявлениями, что уже намерен вынести его, что ему досадно, если еще не решил дела, служа ревностно потворству враждебному богам. И так ясно было, что он намерен пожертвовать справедливостью в угоду другому, что некоторые из моих 8накомых, выходившие от него ночью, говорили встречным, что процесс мой решен и победа будет на стороне противников.

{11 τα οντά οοντας φράαοντας . F, «num φράοαντας»? R, та οντά μή φράοαντας Gothofredus. }

15. Что это было так, оказалось на следующий день. Риторы, выступившие с моей стороны, при обилии у них сильных доказательств, выслушивали приказание молчать, а со стороны тех, кто защищал моих противников, ни один аргумент не казался слабым, хотя все они были только тенью таковых. Но когда вынесен был приговор, такой, какого желали шлем и панцирь, тот, кто дал его, сам себя уличал, — совесть не давала ему покою, — и перед своими посетителями, хотя они ни в чем его не винили, разражался всякими клятвами в том, что в самом деле правильно рассудил тяжбу. Это понятно: он считал меньшим злом нечестие в отношении к богам, нежели раскрытие чего нибудь такого, о чем молчание военачальнике предпочел бы. 16. Я же предпочел бы, чтобы он более опасался изменить требованиям справедливости, чем того, как бы кто нибудь не узнал, что он отдал такое распоряжение. Ведь если последнее было справедливо, чего ему было стыдиться, а если нет, зачем он стремился к таким решениям? Если справедливость не была соблюдена и для меня, который так много трудился на поприще красноречия, удостоен твоих грамот и могу рассчитывать на сочувствие бывших учеников моих, что же предполагать о прочих, у кого нет никаких таких преимуществ?

17. Итак вот мои доказательства в пользу того, что такими уловками земледельцев колеблется благосостояние многих домов. Ведь такие земледельцы, двери таких приютов, такие наймы, такие сделки, такие добытки, такие убытки, такие поводы торжества и уныния наблюдаются в каждом городе. Даже из прочих деревень, которым нет возможности так дерзко нарушать право, немало людей, покинув жен и детей, отправляются к этим сильным людям. к таким башням [12], чтобы воспользоваться их беззаконным могуществом. А если выищется кто нибудь, кто станет винить военачальника, последний сразит своего обличителя, заявив только, что это уж его дело, и тем отбояривается.

{12 Срв. стр. 40, 1.}

18. Кому же надлежит положить конец этим способам отделываться от обязательств, кому надлежит сохранить деревни за теми, кто их взял за себя? Твое, государь, это дело. От тебя должен исходить этот дар. Тебе приходится и страдать, и излечить зло, и не закрывать глаз на то, как распространяется это соревнование. Вернее сказать, оно уже долгое время не замечалось и надо, чтобы зло это было наконец остановлено.

19. Иной задаст мне в защиту земледельцев вопрос, разве не позволительно будет им искать себе средств облегчить свое положение. Я бы сказал, таких, какие не противны справедливости, да, недобросовестных — никоим образом. Первым из них является помощь от богов, какая достигается молитвами и жертвоприношениями; затем та, что заключается в отводе потоков, способных повредить полям, и в проведении тех водных источников, от которых ожидается польза полям [13]. Можно, наконец, склонить на милость к себе и владельцев земли, чтобы освободили от одного, даровали другое; если, далее, подчиненные им люди нуждаются в судебном процессе [14] между собою, чтобы владелец выступал за них, за исключением особо важных случаев. Но не следует пользоваться всякими способами помощи себе, если они даже будут противны закону и лишают меня власти над тем, что мне принадлежит. Есть у нас, царь, города на границах с варварами. Так вот, если город одолеваемый другим в каком-нибудь споре или соревновании, призовет на помощь соседей-варваров, такой его поступок можно ли будет снести и одобрить, похвалы ли будет он достоин или скорее наказания? По моему, такой город стоит даже срыть до основания. превратить его в могилу его граждан, дабы не допускать подобных побед. Ведь если и надо было ему одержать верх путем той или другой поддержки, таковая должна была явиться дома, от своих.

{13 Указание на ирригационную систему, срв. § 5, срв. сравнение rat. I § 53, vol. I pg. 109, 20 F, стр. 21.}

{14 Вместо δίκης που, как читает и Forster, Reiske предпочитает δικαστού: «в судье»}

21. Ведь и рабу, который желает получить удовлетворение за то, что потерпел, не подобает обращаться к тому или другому и приступать с мольбою к лицу, коему власть над ним не принадлежишь, отстранив своего господина. Тогда бы он уже не весь принадлежал!, господину, но в немалой части тому, кто помог ему, и стал бы уделять ему и привязанность свою, и свой физический труд. Конечно, и такому рабу возмездия искать следовало, но искать его при посредстве господина. Α чужие слуги нередко способны даже отнять раба у его хозяина, который вследствие помощи ему другого встречает со стороны раба небрежное отношение к себе.

22. «Но, скажет мой противнику как же быть, если владелец деревни оказывается более слабым, чем то допускают нужды её, и если представляется надобность в личности более сильной? Пусть тогда те, кому то нужно, обращаются к владельцу, а владелец к влиятельному лицу, ты проси владельца, а тот пусть обращается с просьбой к этому лицу. Таким образом и ты получишь помощь, да и владелец не пострадает, благодаря сохранению установленных отношений. Не бывало бы тогда так, чтобы эти сильные люди земледельцев, живущих вдали от городов, проводящих время в обществе своего скота, слушались и им помогали, а на господ их и внимания не обращали, и получить взятку с первых считали в порядке вещей, а со вторых неподобающим, в то время как это одно и то же. Но не все равно, дают ли людям сильным господа в интересах работников, или работники против господ. Одно укрепляет имущество за его владельцами, другое не дает им чувствовать себя спокойными, находясь как бы на зыбкой почве. 23. Кроме того, у немалого числа их есть и сила на то, чтобы помогать другим. Почему же не достаточно для земледельцев, а скорее и для владельцев и их интересов, чтобы стратеги приобретали по корыстолюбию своему собственному? Если бы через посредство владельцев, земледельцам не было бы при этом надежды воспользоваться собственностью своих господ против них. Но им желательно было, чтобы им самим можно было предпринимать против господ своих, первых, потом и против множества других лиц то, о чем я рассказал выше. Вот почему тех, кто владеет силой законной, но невооруженной, они так мало ценят, как будто бы их и не было.

24. «Ничего нет недозволительная, говорит против-ник, в том, чтобы они брали себе еще лишних попечителей». Что это не так, я доказывал там, где говорил о рабе. То же должен я сказать о земледельцах. В самом деле, если даже бог отнял у них всякую силу, лучше жить в такой их слабости и нести бремя судьбы, чем покупать силу и унижать владельцев, так как и жена, конечно, была бы сильнее при двух мужьях, но разве кто одобрить, что одного она имеет в браке, а другого как любовника. А между тем нередко прелюбодей может быть богаче и от него может быть больше пользы женщине, чем от того, кто взял ее за себя по воле Гименея. Но разве мы потерпим её речи, вроде того, что не все равно один и два, высокий и низенький, красивый и безобразный? Так исчезнет закон о браках, которым больше всего крепка жизнь людей.

25. Иной из тех, кто льстить властям, скажет и такое слово, что у военачальников уменьшатся доходы, если заградить путь этому притоку средств. Что ж дурного, если прекратятся нынешние неправые источники дохода? Не о том стоить подумать, получать ли они меньше, а о том, не будет ли это справедливее, чем нынешний порядок и не избавить ли это от дурной славы лиц, стоящих у военной власти. Ведь одинаковая выгода и для притеснителей, и для обиженных последним больше не страдать от неправды, а первым больше не делать её.

26. «Военачальники, говорит он, придут в уныние, если им будет воспрещена такая жатва». Но ведь и воры, и подкапыватели, и срезыватели кошелей, и те, кто тревожат могилы и покушаются на священную казну, все эти люди бывают недовольны наказанием за каждый проступок. Но они недовольны, а законы вопиют за ту кару, какой должны подвергаться уличенные в преступлении. И хоть вполне они не уничтожают дерзости этих людей, однако немало ослабляют самую решимость их. Не найдется человека столь отчаянного, который посмел бы сказать: «Государь, отменим эти законы, мешающие деятельности этих преступников, дабы не огорчить тех, кому они не дают поживиться и дабы не казалось, будто мы завидуем их благополучию». 27. Пусть же поэтому и военным чинам будет закрыта дорога к неправому добытку и пусть никто не позволяет себе их интересы блюсти, а долей тех, кто владеет немногим, пренебрегать. Ведь не то поддерживает у римлян их мощь и страх перед ними врагов, если ежедневно и еженощно военачальникам будет являться надобность в новых ларцах для притока их богатства; не от богатства станет вождь способнее к своему делу, а благодаря доблести, выучке, ревности к славе, большей боязни порицания, чем смерти. 28. И не тот человек по справедливости должен обладать такою властью, у кого можно насчитать немало талантов, но тот. за кем числится много военной добычи, пленников, трофеев, вроде тех военачальников, каких видать случалось нашим отцам. Из них один, долгое время стоявший во главе многочисленного войска, едва собрался со средствами купить одно поместье, да и то не из лучших, рабов, и тех всего одиннадцать, мулов двенадцать, коней трех, лаконских псов четырех, но при всем том страх, пред ним жил в душах врагов. На бабке моей [15] он женился с большим приданым, а калымом была его слава. После женитьбы он и за обедом не допивался допьяна, — того не бывало с ним и в пору его военной карьеры, — ни когда созывал гостей, ни когда его самого звали в гости, но чрево свое он держал в повиновении не менее, чем своих воинов. Нынешнее же поколение портит и самая жизнь в таких условиях, заставляя их больше дорожить жизнью, чем честью, и побуждая их от опасностей, сопряженных со славою, бежать туда, где можно предаваться роскошной жизни [16]. 29. Вследствие этого всем вам надлежало бы не давать военачальникам средств к обогащению, а внушить им стремление к великим подвигам. На самом деле они имеют перед глазами одну цель, деньги, и всякий случай, могущий дать их, ловится ими на лету и в домах их вздымаются путем накопления все новых сумм такие горы золота и серебра, что, узнавая о них от приставленных к этому лиц, они не верят, чтобы у них было столько денег. А в вашей сокровищнице. коей, как правительственной, следовало бы быть полной более, чем их казне, чуть не весь пол наружу, а покрыто лишь малое пространство. Однако, зная то и другое, вы не привлекаете к обложению на нужды войны хоть что-нибудь из их имущества, но не трогаете скопленных ими капиталов, хотя есть основания, побуждающая наложить на них руку. 30. Охотно задал бы им вопрос пред этим троном, к чему такое обилие у них денег, есть ли смысл в этих кучах их. Не могли бы они сослаться ни на дочерей, ни на сыновей, ни на браки тех или других, ни на пору возведения своего в консулы, ни на какой либо другой расход, против которого ничего нельзя было бы возразить. Так побуждаете вы и не желающего пускаться в такие траты, о которых и во сне помыслить вредно. Так, если кто-либо ставить вас не высоко, скорее сойдет у вас за благодетеля, чем если бы все вам дал. 31. Если же они не могли бы не брать, но неизбежно им страдать этим недугом, много, из многих ключей струится для них потоков и нередко каждого превращают они в Мидаса, Кинира с их богатствами. Для того, чтобы им можно было брать, столько поступает от окружающих их лиц, дающих взятки, столько с провианта для воинских отрядов. Им можно умершего превратить в живого и от имени покойника кормиться самим. 32. При величине этих средств есть Пактолы еще более обильные, золото, которое по справедливости должно бы оставаться в руках солдат, а переходить на руки военачальниками благодаря чему воин одетый в обрывки обуви и плащ — один призрак плаща, нищ и уныл. Нередко доход поступает и на счет желудка солдат, так что на битвы выводят голодных людей. [17] 33 Изобретены и другие хитрости, по прибыльности не хуже золотоносной почвы. Происходит замедление во взносе сенатом подати, не представляющей недоимки, и все же поступившей [18]; это затем вызывает гнев властей, в конце концов ценою примирения являются деньги. Деньги поступают еще и по такому поводу: воин раззадоривает торговца, насмехаясь, задирая его словами, задевая, стаскивая с места, и волоча за собою. Тогда этот и сам дает волю рукам, но так как поступки того и другого оцениваются не одинаково и людям этого сословия запрещается оскорблять воина словом или действием, то того, кто причинит обиду был вынужден, хватают, заносят его имя в списки, и от смерти под плетями он откупается взяткою. Много ежедневно таких посевов и жатв, малых сравнительно с той, о которой скажу сейчас. Это плата за должности, серебро в таком количестве, что хоть грузи на верблюдов. Не считаю того, что ежегодно поступает в их дома от вашего 34. После такого дождя взяток какая надобность делать несчастными людей, у которых нет ничего, кроме поместий? К чему содействовать тем, которые стремятся увеличить свои богатства нечестивым доходом? Скорее несправедливых доходов много; ведь и те, что истекают от могущества, несправедливы, но гораздо несправедливее вот какой. Отец или мать, или родители их оставляют мне в наследство поместье, или я купил сам поместье, где у меня земледельцы, люди смирные и благословляющие судьбу под моим кротким господством. Но вот, получив их в свои руки, ты вовлекаешь их в безумные поступки и вызываешь нежданную войну, а знатных людей делаешь бедняками.

{15 О смерти её Либаний упоминает ер. 1402.}

{16 Срв. к этому характеристику у Либания современного военного сословия orat II, § 33 vol. I p. 251 F.}

{17 Срв. orat. II § 37, vol. I p. 250, 19 sqq. P.}

{18 К этому см. речь Против Тизамена § 19 след , см. выше, стр. 141 сл.}

35. Но эти господа по доброй воле никогда бы не обуздали своей ненасытности. Дело, государь, требует твоей мудрости и твоего высокого положения. Ты один можешь явиться врачевателем несносной язвы. Не думай, однако, что услышишь от меня о законе. которому надлежит одних сдержать, другим помочь. Есть он, и писан, и установлен, и виновником его является тот, кто потушил тиранию [19] и остановил скифский пожар. Величайшей для меня опорой в моей борьбе с тем, что происходит, является то, что с моею речью согласуется в своем законе царь, как выразился бы Гомер, богоподобный душой больше, чем телом.

36. О чем же я сейчас стараюсь, если давно уже установлен закон о том? Не о том, чтобы был введен закон, — это было бы смешно, — а о том, чтобы он не оставался мертвой буквой. Тщетен, да, тщетен, государь, текст его, так как продолжаются посещения, продолжаются приемы, при чем одни не ищут себе защитников, другие это делают. Что делалось, когда никакой закон не препятствовал, то происходить и при запрещении со стороны закона, и велико зло это, и молва о нем повсюду. 37. Прошу тебя дать закону силу путем наказания людей, не оказавших ему повиновения Какая же выгода от текста закона, если он ничем не будет разниться от портретов, от которых ничего действительного быть не может? Это наказание подданным, не к чести и законодателя, так как воля его не имеет силы. Но неужели тот, кто нарушил закон такого то государя, понесет наказание, а нарушившей твой собственный останется без возмездия? И остальным твоим будет он верен, а в этом законе настоит на своем, хотя он исходить от той же воли и того же порфироносца? 20. Дай же силу закону и сделай его действительно законом вместо простого названия. Если же не хочешь, подвергни его изъятию. Лучше, чтобы его не стояло в списке законов, чем чтобы, будучи утвержденным, он подвергался обходу. Но пусть никогда не придется мне узреть этого, пусть он остается бессмертным вместе с твоим родом и пусть впредь положение улучшится, благодаря наказанию нарушителей закона.

{19 Максима, срв. orat. de Tarasyd. §27, ер. 765: «Мои мольбы о доме царя, пишет здесь Либаний Мардонию (по предположению) .Seecfc'a, S. 204, препозиту sacri cubiculi при Аркадии), знают все люди, ведущие со мною знакомство, и все боги, знают и то, что этим путем я был участником его похода против тирана», срв. Zosim. IV 46, срв. еще orat. XIX (К Феодосию о мятеже), § 14. }

За Фалассия (orat. XLII F)

1. Я являюсь, государь, помочь другу, которому нанесена обида и которому препятствуют получить тот пост, который по справедливости он должен был бы получить вперед многих сочленов, являюсь потому, что чту права дружбы, а вместе с тем опасаюсь, как бы молчание мое ты не осудил. Ты бы стал тогда соображать, каков же мой образ действий в отношении к прочим людям, если я пренебрег интересами такого человека. 2. Знаю сам и всякому другому ясно, что один я, доживший до старости в занятиях с молодежью, не ровня коллегии, которая возмущается, если ее не станут ставить выше всякого внушения, но я боялся бы, как бы, ратуя за справедливость, не потерпеть неудачи пред авторитетом совета и как бы численный перевес не решил успеха дела, если бы выслушать мои слова и решить, на чьей стороне право, предстояло другому государю. Но в виду того, что сегодня даст приговор тот, кто снискал благосклонность богов своим почитанием истины и тем, что, отстраняя в судебном деле все прочие мотивы, направляет внимание на одну только эту цель, питаю сильную надежду, что судья не изменит себе и ныне и, если уличить коллегию в несправедливости, не поколеблется заявить прямо, что она неправа.

3. Дабы тебе убедиться, что были основания у меня завести дружбу с Фалассием и что у противников наших нет сколько либо разумного повода в их поступку, начну несколько издали.

Любовь к красноречию овладела мною, государь, с первых шагов и, после того как я провел немало времени в школе, я склоняюсь на предложение знаменитых тогдашних учителей приобщить меня к существу знания, пренебрегши при этом даже всеми остальными своими интересами до того, что лишился и отцовского имения [1]. Когда речи моего сочинения признаны были далеко не плохими, я со страстью отдался занятиям, при чем хранителем моих работ был Максим [2]. Когда он скончался и занятия мои красноречием требовали заместителя ему, судьба посылаешь мне [3] этого самого Фалассия, с которым неправо поступает сенат [4], Он оказался во всех отношениях гораздо лучше предшественника и по рачительности своего наблюдения, и по любви к красноречию и по благосклонности ко мне, и сверх того по воздержности своей в потребностях желудка и полового инстинкта. Вознаграждением ему за то служила жизнь в этом звании, то, что весь город наш знает, что он отдается этим занятиям. Что касается работы за деньги, он о том и не просишь, и не желаешь того, его потребностям удовлетворяет клочок земли. А многих не останавливают никакие размеры богатства, между тем как ему приходится делать на эти речи большее расходы, нередко обзаводясь копиями с них. Расход этот нужен на многое. 5. Но бывший мне, как я сказал, даром судьбы и рассеявший опасения, вызванные смертью Максима, Фалассий навлек на себя неприязнь людей, завидующих благополучию ближнего, тем, что пытался избавить мою жизнь от неприятностей. И в сообщениях своих друг другу распространяли они сплетни, и оговаривали меня у более легковерных ив наместников, и явно было, что готовы были, если окажутся в состоянии, повредить ему и делом, то и другое несправедливо. Тушь то некто из людей, считавшихся рассудительными, внушает мне мысль, чтобы он сделался членом сената и этим путем обезоружил клеветников [5]. Ведь нам приходилось бояться не обоснованная обвинения, а того, что некоторым легко чернить других, против кого нельзя пустить в ход такового. Фалассий прибегает к закону по этому предмету, согласно коему, получив указ за твоею подписью, посылает его в сенат, дабы со стороны последнего последовало его исполнение. Но тут Оптат [6] тотчас вскочил с места и, поднимая руку к небу, завопил: «Земля и Солнце, Фалассий член нашего совета!»

{1 Срв. стр. 22.}

{2 Это Максим —секретарь Либания, потому хранитель его речей. см. об этой φυλακή των δεικννμενων Sievers, S. 28, срв. о Фалассии ер. 842 φυλακή γιγνόμενος τοις νπεμοί συντιθεμένοις λόγοις, ер. 845 Θαλάσοιος, φ βίος σεοώοΰαι τονς ημετέρους λόγους. Seeck называет этого Максима (у него ХIII-ый, S. 211) книготорговцем. Максим упоминается как таковой, в конце 1327-го письма, ^вес^ом, S. 427, относимого к 364-му году.}

{3 Срв характерное для взгляда Либания на господство в людском мире этой силы название его автобиографии βίος ή леди της εαυτόν τύχης.}

{4 С этими хлопотами Либания о Фалассии связан ряд его писем в их сборнике: ерр. 840—848. 850. 855. 856. 858. 862. 979. К нему адресовано Либанием ер. 870 (в 951. 977. 1023 упомянут Фалассий). Срв. еще orat. LIY § 66, vol. IY pg. 99, 7, orat. XL § 22 под «философом» разумеется он же (cf. XLII § 9).}

{5 Очень близко к этому месту речи начало ер. 844.}

{6 Срв. письма за Фалассия, фр. 841, К Оптату, очевидно, по поводу этого самого выступления его в константинопольском сенате: «Если тебя ж было в чем обвинить, то не следовало подвергать такой каре». В 844-ом письме К Евсевию, очевидно, Оптат имеется в виду в словах: некто из лиц влиятельных в сенате».}

7, Но что ж в том возмутительного, Оптат? Мать у него свободная гражданка, свободный гражданин и отец, воспитание его прошло не в богатстве, однако согласно положению его в обществе. Сейчас есть у него, по воле богов, и состояние, которое он не убавил игрою в кости, попойками и непотребством, но постоянно благодетельствовал друзьям и поддерживал земледельцев, и веруя в то, что боги существуют и взирают на земные дела, проводил жизнь так, как естественно вести ее человеку таких убеждений. Отказавшись от брака и всякой плотской любви, он сына своего видит во мне, старике, а что касается удовольствий от прочих связей, признает более приятным не испытывать их [7], 8. Кони же, колесницы, сцена, возницы и все такие удовольствия им отвергнуты. Правда, никого из любителей их он не порицает, но для себя считает подобающими другие интересы. Никто никогда не видал его в споре из за серебра и золота, не видал, что бы он приставал с ножом к горлу к банкирам. или ловил спасающихся от него должников, или подвергал побоям их слуг, даже при обидах с их стороны. 9. Со стороны обучаемой молодежи он заел у жил величайшее уважение, не менее, чем со стороны тех, кто выступают с речами в судах. С уважением относится к нему и наш сенат, а также те из правителей, которые стараются снискать по-чет своей служебной деятельностью. Нет отца, который не был бы на столько уверен в достоинствах этого человека, чтобы не желать для своих детей лучше быть учениками Фалассия, чем самого родителя. Наконец, что его зовут философом [8], об этом нетрудно справиться тебе, государь, а за какую деятельность можно приобрести это прозвание, ты знаешь отлично.

{7 Срв. ер. 845: «человек, воздержный в удовольствиях».}

{8 Срв. к этому orat. XL (ad Eumolpium}, § 22, vol. Ill, pg. 289, 11 Ep. 848: «прекрасный человек, которого за добродетель зовут у нас философом».}

10. Такого именно человека не то, что не следовало отстранять, когда он сам желает вступить в составь коллегии, но ввести его в нее и помимо его желания и считать, что скорее он сам дарить тем, чем получает, сам оказывает честь, чем получает почетное положение сам возвышает значение своих сочленов, чем получает повышение. Подумай, в самом деле, государь, каков бы был синклит. разумею не в финансовом отношении, а в моральном [9], если бы все походили на него? Ведь и Спарта, мы знаем, пользовалась почетом со стороны городов, славных богатством, хотя сама она, послушная богу, была скудна в общественном быту. Итак я согласен, что в сенате все были состоятельнее Фалассия, но отрицаю, чтобы кто либо был честнее его.

{9 Срв. рекомендацию Фадассия ер. 842: «сын прямодушного человека, унаследовавший его правила нравственности, гонимый за это в нашем городе»; ер. 845, в начале.}

11. Вот какого человека отстранил Оптат. А сам он кто? Кого лучше? Кого не хуже? Что хорошего может сказать в свою пользу? Он, который в пору первоначальная обучения, сбежав из отвращения к нему в заросль терновника, залег там, и его не искали, так как родители были благодарны богам, его изгнавшими. Нянька же оплакивала его, но оплакивала и то, что родные отец и мать не оплакивали сына. Они отпустили с пустыми руками и того поселянина, который напал на его след, поднял и принес, так как считали, что, вернув пропавшее несчастье их, он сделал поступок им ненавистный 12. Далее, замечая, как, любят его старшая брата вследствие ревности его ко всякому нравственному долгу и как за него воссылаются молитвы богам, он, будучи еще мальчиком, дерзнул вступить в переговоры с чародеями и просить их о смерти брата, заявляя, что самая смерть эта обеспечит им вознаграждение, при невозможности дать, подкрепляя просьбу обещанием дать потом. Будучи уличен в таких кознях, он был отпущен, благодаря заступничеству того, на кого он злоумышлял и кто по благородству своей натуры оказывал ему эту милость. Но немного позже, так часто играет судьба, умерли и тот, кто спас человека, желавшего его убить, и родители. 13. А этот, похоронив родителей, о которых не пролил ни слезинки, и став хозяином имущества, от образования отстал, зажил в обществе послед-них негодяев, усвоил себе в этой компании полную бесцеремонность в столкновениях своих с людьми старшими по возрасту, совестливыми и считавшими стыдом для себя затевать ссоры с ним, ничтожеством, который не останавливался ни перед каким площадным поступком, грубой бранью и неприличием всякого рода, чистым смутьяном. Запасшись на бесчинство такими средствами, и покорив себе чернь, он становится грозою всех в своих дерзостях Но хотя следовало бы его давно изгнать, он запирает двери для людей лучших, чем он, кичась своей влиятельностью, в то время как следовало бы хвастаться глубиной своего нравственного падения.

14. Скажут, он высоко оценен был, Зевс свидетель, у египтян. Они чтут месяц его правления. Нет, погребают, и с корнем вырывают, и числят пору его управления в числе дней неблагополучных. Море стольких бедствий заполонило тогда Египет, по их словам, при чем притеснители были сильны, жертвы насилия оставались беззащитны, жизнь площади замерла [10], народ лишен был всякого попечения, красноречие покинуло страну. 15. Как же могло быть иначе после такого насилия, учиненного над Птолемеем? Отторгнув его от самых статуй богов, на глазах коих он проводил свою жизнь в молитвах, возлияниях, жертвах, чтении книг [11], а он был уже старик и время было свидетелем этой его примерной жизни, Оптат, не смотря на это, забрал из святилища, поставил вместо того пред судом, подвесил, исполосовал ему бока тяжкими ударами палачей, добиваясь с его стороны признания в несуществующих проступках, чуть не упиваясь кровью его, без внимания даже к его сединам. А между тем за трапезой в иной компании, не в школе, ведь школы он не прошел, он, быть может, слыхал, какой прием Ахилл оказал Приаму, который для него был отцом человека, убившего его закадычного друга. Он же издевался над Птоломеем из за самой старости его, сердясь на то, что философ не был клеветником. 16. Этот поступок, государь, вызвал общее возмущение за попранные законы, а для тех, чьей профессией являются литературные занятия, путем коих можно достичь божественной философии, бегство за египетские горы, так как не ускользнуть от гнева этого человека тому, кто будет схвачен по сю сторону их. Так те, которые передают младшему поколению учения, какие делают людей блаженными и приобщают их к божеству, чем Александрия выделяется среди всех прочих городов, уходили в сознании своего позора, видя пример перед глазами, а юноши тосковали по руководителям.

{10 άπήνθηκε. Глаголы аѵθсб, άπανθώ наиболее излюбленные фигуральные выражения у Либания, срв. стр. 16.}

{11 О священных Книгах в языческом культе см. фр. 630.}

17. Между тем, если бы даже, в прочих отношениях способствовав развитию города, он нанес ему ущерб только в этом, он подлежал бы самому строгому возмездию пред тобою и им; на самом деле он натворил беды во всем. Поэтому власть сменило для него содержание под стражей, с запрещением свободы выхода по собственному желанию и зависимостью в этом от тех, кому поручено было его стеречь, с возможностью только по их воле ходить и сидеть на месте, есть или нет, спать или бодрствовать. Это я и видел сам, и, насколько мог, облегчал ему положение своими просьбами к его конвойным, не потому, чтобы считал это должным, но мною почему то быстро овладевает жалость.

18. Явившись за тем в великий город и общим голосом признаваемый достойным смерти и за то, что сам делал, и за свои мошенничества против других, он все же нашел достаточно защитников в лице людей враждебных Клеарху и знавших, что последний желает погубить Оптата [12].

{12 Префектура Оптата в Егитпте относится к 384-ому году, Const. Sirm. 3; Seeck, S. 226. Клеарх (1-ый Seeck'u, S. 108—109) был в это время в Константинополе praefectus urbis и consul ordinarius. С этим последним Либаний вел деятельную переписку.}

19. В то время, как все ожидали, что. ускользнув из под меча, уже занесенная над головою, он запрется дома, будет вести себя тихо и превратить свои дерзости против лучших людей, он стал еще нестерпимее вследствие того самого, что сверх чаяния спасся. Он стал величаться облаиванием первых лиц в составе сената, воображая, что приобретет тем известность, за неимением к тому действительного основания, подобно тому, как того достиг Ферсит под Троей.

20. На чем же я настаиваю? На том, что следовало бы освободить от него сенат, а не делать его рабом ему. Недоумеваю, в самом деле, как бы иначе можно было бы назвать то, что сейчас происходить. Когда в сенате становится законом то, что угодно этому человеку, то разве это не так? Теперь, будучи самым жалким человеком он и хочет быть заправилой в сенате, и утверждает, что это так, есть потворщики ему в этом, а он и страх наводить, и грозить, и бранить, и потрясает, вместо Горгоны, готовым выскочить глазом перед более робкими людьми.

21. Он упомянул и о каких то мечах и с ними связал звание, в виду которого добивался исключения Фалассия. Но последний никогда не делал мечей, и не учился этому ремеслу, и не обладал им, не владел им даже и отец его. А были у него опытные в этом ремесле рабы, как у Демосфена, отца Демосфена. Однако нисколько не помешало Демосфену, сыну Демосфена, то обстоятельство, что у них были такие рабы — ремесленники, ни стоять во главе греческой политической жизни, ни защищать города, ни выступать против и могущества, и удачи Филиппа, ни быть виновником для города пользования венками и провозглашением. Я мог бы назвать не только некоторых хозяев рабов — ремесленников ив числа афинян, но и самих ремесленников, которые достигли политическая значения.

22. Но если угодно, оставим афинский народ и пникс, и кафедру, и Солона, и займемся настоящими Разве решится кто-нибудь сказать, что весь синедрион — знать в четвертой степени и даже числить у себя более отдаленных предков, занимавших высшие должности, выступавших на дипломатическом поприще, отправлявших литургии и прошедших все те ступени общественного служения, которые способны привести к известности? Пусть убедит Оптат сенат устроить такую проверку. Но это ему не удастся. Основою сената является и то обстоятельство, что всякий, вступающий в его составь, приносить дары тому, кто его формирует [13], и никогда не бывало, чтобы в числе вновь входящих членов не было и такого элемента. Я это вполне одобряю, часто он лучше того, другого.

{13 Разумеется aurum oblaticiam и другие дары сенаторов императору, срв. Schiller, Gesch. d. romischen Kaiserzeit, II Bd., S. 40.}

23, Если же требуется, чтобы я назвал некоторых и по имени, о нынешних членах сената, пожалуй, лучше поведать кому-нибудь другому, эти сведения, думаю, доступны тому, кто там присутствует, а памятью о прежних полна земля и море, и я упомяну прославленные имена, о которых разузнавать никому не приходится, так как они ему знакомы. Критянин Тихамен, надсмотрщик за работами, был сыном кузнеца. Однако кто не знает, какую роль играл Тихамен в сенате? Уроженец того же острова Аблабий [14], сперва служитель при лицах из судебного персонала правителя Крита, выехал оттуда и, совершая плавание по морю с целью зашибить копейку [15], молился морским богам. Явившись же в столицу, овладел расположением царя и когда вступал в сенат, являлся словно бог в среде людей. 24. А Филипп? [16] Α Датиан? [17] Разве отец первого не был колбасником, а Датиана не стерег одежду носителей бань? А какого звания был Тавр? [18] Ельпидий? [19] Домициан, погибший незаслуженно, будучи связан. влачим на веревках, и он, сын отца, жившего ремеслом? [20] Был в составе сената и некто Дульциций [21], золото любивший не меньше Мидаса, а сребролюбцев называвший несчастными, этот, оставив своего отца в шерстомойнях, а он был одним из лучших валяльщиков во Фригии, побывав членом сената, был потом правителем Финикии, правил и Ионией, и никто, поднявшись с места, не сказал: «Геракл, валяльня вступает к нам в сенат, разве не лучше тогда сенату быть упраздненным?»

{14 Eanap. vit. soph. 23, 19 sq. Zos. II 40. Amm. XX 11, 3.}

{15 Eanap. p. 25, 13.}

{16 Zosim. II 46.}

{17 Amm. XVII 5, 1.}

{18 Amm. Marc. XXII 3, 4 бывший префект претория Тавр. Zosim. Ш 10, 4, консул при Констанции.}

{19 Об Ельпидии см. Филосторгий, hist. eccl. VII 10, за участие в тирании Прокопия осужден был и умер в тюрьме при Валенте (cf. Tneodoret. Ill 12, 3).}

{20 О Домициане. orat. XLVI (c. Florent, § 30), vol. Ill pg. 394, 4. Amm? XIV 7. 9 et 16. XV 3. 1. Zonar. XIII 9, pg. 46 Biittner-Wubst.}

{21 Aelius Claudius Dulcitius, проконсул Азии при Констанции II, Юлиане и еще в первые годы Иовиана, Seeck, S. 125. Amm. XXVII 8» 10. XXVIII 3, 6. Письма к нему Либания. ер. 1217,363-го г., и ер. 281, 361-го г., (S. 410. 377).}

25. Всем этим, кого я перечислил, открыло двери сената не иное что, как искусство стенографии [22]. Α у Фалассия есть и оно, но вместе с тем он некоторым образом вкусил образования в общении со мною. И вот из тех, кто публично выступают с речами, многие слышали, что другие [23] выражали желание получить одобрение этого человека, как лица, умеющего различить лучшую и худшую внешность речей. Печальник о сенате ни чуточки не следует их примеру. Вступи же с этим недостойным места в сенате лицом в спор, требующий словесного искусства. Так ты придешь к сознанию, каков ты и какого человека унижал, так как и те немногие победы, которые достаются тебе в сенате, ты одерживаешь криком, шумом и теми приемами, которые ты усвоил в притонах игроков в кости. 26. А сам этот человек какого происхождения? Уж не происходить ли он от основателей Рима или от тех, что дали законы, или приобрели себе подданных, или приобретенную власть охранили? Нет, Зевсом клянусь! Но был некто Оптат, учитель грамоте, который учил ей и сына Лицинния [24] за пару хлебов и ту прочую пищу, какую в ним прибавляют. Как-то раз, проезжая Пафлагонию, он останавливается у одного шинкаря, растившего красавицу-дочь, которая и замешивала вино. Так как красота её произвела на него впечатление, он просил её руки и, склонил ее к согласию, женился на ней. Пока сам Лицинний царствовал, ничего своей женитьбой он не выгадал, но когда власть его перешла к преемнику, муж своей жены тотчас стал и важным, и заметным, и богатым человеком, и консулом [24]. Из за него публике в театре стоило бы, получив крылья, летать вместе с птицами [25]. 27. У жены же его было два брата, достойных человека, нужно сказать правду, а от отца того сословия, как я упомянул. Выселившись со своей родины, они спешат принять участие в перемене общественная положения своего шурина. Так и случилось, при чем никто не ставил им в укор отца и шинок. Ведь они были добропорядочными, скромными людьми, которые в своем благополучии знали себе место. Этот человек, сын одного из них, не пожелал быть сыном своего отца, но вместо скромная оказался собакой [26]. Было бы однако, гораздо лучше, если бы он дал повод многим говорить, что он настоящей сын его.

{22 Срв. or. XXXI § 28, vol. Ill р. 138, 10 το γράψειν εις τάχος.^}

{23 Вместо ηολλοϊ πολλούς γ'σ&οντο Beiske читафт: πολλοίς Ύαθόμην. «Я слышал, что многие.}

{24 Лицинниана cf. Zos. II 20. Aurel. Vict., epit. 41, 4. Hieron. Chron. Ab Abr. 2342.}

{24 L. Ranius Acontias Optatus (а. 334) cf. Zos. II 40.}

{25 Cf. Arph. A v., ν 785 .sqq}

{26 Срв. ер. 1427 κννα μιμούμενος πολεμονντα λνκοις.}

28. Чтобы ты поняд, как это произошло, и чтобы он не кичился тем. что является защитником сената, раз-скажу немного и о нем.

Есть некто Сабиниан, сводник красивых юношей, переменивший на это свои занятия вследствие старости, а пока был безбородым, сам нуждавшейся в услугах сводников. Послужив в этом многим во многих городах, ни для кого он столько не потрудился, сколько для этого Оптата, делая несчастными отцов, несчастными и детей, несчастными и матерей. 29. Вот это занятие заставило его проезжать и через наш город и, дерзнув проникнуть в толпу учеников, он был замечен в то время, как, пытаясь совратить некоторых, отводил их в сторону и беседовал с ними у одной колонны, дозволяя себе при этом и не-сколько вольное обращение, был удален, с внушением, что следует вести себя скромно, а если не может, отправляться на свою охоту к другим. Но не было недостатка и у нас в лицах, готовых разделить наше негодование. Явившись в Оптату, он, хотя никакому серьезному оскорблению не подвергся, преувеличивая в своем рассказе то, что произошло, вызывает у того, кто нуждался в его ремесле, ненависть в особенности к этому Фалассию, через посредство коего я сделал ему внушение в защиту юношей. Все время искал он, каким образом отделаться от этого человека и, улучив удобный момент, он его отстранил, отплачивая тому за упомянутые славные услуги и вместе с тем располагая его к большему рвению в дальнейшем/ так как теперь он знал, что усердие его не останется без благодарности.

30. Что это так, тому я представлю свидетелей, каким ты не можешь не поверить, одних того, что предшествовало оскорблению, других тех слов, что были сказаны вслед за ним, одних предвидевших, что должно было произойти, других знающих, сколько удовольствия доставил ему его поступок. Какой Гектор, убивший Патрокла, или какой Ахилл, убивший Гектора, возомнил о себе столько, как этот сводник, которого избыток радости увлек до признания в том, о чем следовало бы молчать. Смеясь, подпрыгивая, обнимая наиболее близких друзей своих и целуя их, он восклицал: «Мое дело! То, что сделано благодаря моему вмешательству, по справедливости должно считаться и называться моим делом». 31. За что же сенат может быть признателен ему, если поступок Оптата против нас вызван был иным побуждением? Ведь и Патрокл не мог быть благодарен за их плач пленницам, которые так поступали под влиянием собственных несчастий? Если бы в самом деле Оптат сколько-нибудь ценил сенат, он проявил бы то, вычеркнув из списка Сабиниана. Для сената один такой человек больше приносить стыда, чем все те, которые по-сирийски кричать, кому угодно починить у себя что-либо из деревянной посуды.

32. «Я, говорит он, собака сената». Почему же не тех кусаешь, кого должно? Таковыми были бы порочные люди. Видов же пороков множество. Но никто не причислить к ним обладание умеющими выделывать мечи рабами, трудом коих можно и поддерживать свою жизнь, и увеличивать свое состояние.

33. Вот мой ответ Оптату. А Прокла я желал бы хвалить и теперь, но после того как он крупно и крепко изобидел Фалассия и меня, даже если бы и очень желал, не мог бы не высказать, что он неправ. Заседая в качестве судьи, когда следовало решать процессы не по крику, шуму и стычке некоторых, но по правде, он с первых шагов уклонился в ту сторону, и судья, стал в ряды обидчиков, не пожелав слушать законов, которые сажают того, кому предстоит вынести приговор, судьею равно беспристрастным для обеих сторон. 34. Оптат заявил, что Фалассия не должно включать в список и присоедини ль к этому поношения. Выжди речи тех, кто станет защищать его, а лучше сам выступи таким защитником, требуя того, что дает силу обвинениям, доказательству Не хочешь ни того, ни другого, молчи. В действительности, он вошел в составь свидетелей и, что еще возмутительнее, своими заявлениями превзошел Оптата. Тот, кроме мечей, ничего не сказал, а этот сообщил, что Фалассий повинен смерти, и что в третье свое правление потратил немало рвения к тому, чтобы его арестовать и казнить, и скорбел, когда тот спасся бегством.

35. Но какое место и какое время тому свидетелем, Прокл? Какая провинция? Какой город? Какой дом? Какой взрослый человек? Какой ребенок? Какой старик? Какая женщина? Какой раб? Какой свободный гражданин? Однако наказанию должен был бы предшествовать обвинительный акт? Такого не было бы в свою очередь, если бы не было того, кто донес. Где же этот акт? Кто его подал? Страх чего вызвал бегство? Какой обвинитель внушил страх? Какой несчастный случай вызвал обвинение? Кто кого оплакивал по этому поводу? Кому и в чем был причинен урон? В ожидании какого злодейства и кто привлек в суд Фалассия? Его молчание, государь, служит признанием, что пустое хвастовство слова обвинителя: «С трудом ускользнул он от моего рвения». Ведь он воображаете, что ему пристали слова Ахилла. Какого рвения, когда, где проявленного? Разве обвиняемый не был все время, день и ночь, в моем обществе? Не был на лицо во время моих речей, перед ними, по прекращены их? Разве тот, кто любил мои речи и желал получить иметь их, не к нему являлся, не с ним говорил, не ему был признателен, когда приобретал, не на него досадовал, когда получить пе удавалось? А самое главное: не раз он сопутствовал мне, когда я отправлялся к тебе, и когда я проходил в твое помещение, усаживался у решетки, и она одна нас разделяла. А ты, у которого столько докладчиков о всяком деле, что они топчут друг друга, зная, где сидел Фалассий, ни гнева не проявлял, ни налагал на него руку, но даже не грозил потом сделать то, чего сейчас не сделал.

37. Далее, после этого, ты был здесь и хворал, а Фалассий проживал в Самосатах, в поместье, обладание коим доставил ему добродетельный нрав его. После того, как он там все, как следует, уладил, он снова явился сюда, пока ты продолжал еще хворать, и ни он не проявил какой-либо подозрительности, ни ты ни в чем не подозревал его. Меня тогда, человека, жившего в обществе лукавого чародея, ты превозносил почестями, больше каких и не бывало, и ни перед кем не выражал ты ни малейшего ему порицания. Как же после этого заявляешь ты, будто он ускользнул от тебя, когда он был в том же самом городе, у твоих дверей, вблизи твоей колесницы? Да ведь и я не мог же не знать, каковы твои намерения, когда люди, пользовавшееся твоим доверием, и со мной были в дружбе, и Фалассий, узнав о них, убрался бы по добру поздорову. Если же, оказывается, он вовсе и не выезжал, и не скрывался, ты своим поступком оскорблял его.

38. «Я боялся, говорит он, чтобы не показалось, будто я принадлежу к тем, кто противодействует сенату и пренебрегает его достоинством». О том, что нет никакого дела до сената, как бы сильно он пе гневался, ему, который недоволен, что живет пе в обществе богов, не стану говорить. Но очень хотелось бы знать мне, государь, предъявил ли бы против него сенат какое-либо обвинение, если бы он смолчал? Какая надобность была ему говорить то, что он в действительности сказал? Кто бы не предположил, что он не знает этого человека? Что мешало ему это самое заявить, что он его не знает? Кто бы уличил его, если бы он это сказал? 39. Насколько было бы достойнее, если б он заставил замолчать Оптата, устранив клеветы указанием на дружбу Фалассия со мною! Если даже и сильно желал Прокл проявить, что он с Оптатом за одно в деле Фалассия, ему следовало сказать то же самое и на мечах остановиться. И в этом случае он оскорблял бы его своею неправдою, однако все же не в той степени, как теперь. Оскорбляя же его, оп задевал и меня, который высоко ценю Фалассия. 40. Какого человека возводишь ты, государь, на пост правителя, непричастного ни той, ни другой [27] образованности, не умеющего, взамен речей и на законы сослаться? А этого знания нет у него, достигшего зрелого возраста среди удовольствий, роскоши, пьянства, не быв в состоянии придти к убеждению, что неправильная речь [28] зло.

{27 Т. е., греческой и латинской. Walde, The universities of ancient Greece, pg. 120.}

{28 σολοικίζω cf. epp. 420 περί των ουκ ί'σζιν ore ου σολοιηισάν-των ποιείται οπονδήν, J 0.35 δτι μου μεμνημένος έσολοίκισε και μέσος έγεν6μην ουδέν άδικων βαρβαρίας}

41. И это не было столь возмутительным, если бы, обижая язык, он чтил бы право в прочем. Но какая зараза унесла у финикийцев столько народу, сколько он? Какой заразы не оказался он грознее для Палестины? А власть над несколькими провинциями [29], каких войн не была тяжелее? О, сколько крови окрасило землю. Сколько мечей рассекло шеи! Сколько могил прибавилось к прежним! Эти бичевания, доводящие до смерти, да и тут [30] не прекращаются! Бичевания, на которые солнце взирало в течении всего долгого дня! Эти ссылки, заключения в тюрьму! Эти муки, одни наступившие, другие ожидаемый, одни изводящие, другие пугающие! Это бесчестите образованию, почет невежеству! Неправые угождения! Города, без всякой нужды перестраиваемые! Эти убытки, причиняемые разрушением, убытки от новых построек! 42. «Ни единый человек не смог бы, по выражению Демосфена, обнять всю массу зла, причиненного этим человеком во время отправления им должностей». Вот почему приходилось видеть, как с отставкою его ликовали люди, от него избавившиеся, а при вступлении его на должность горевали те, коим предстояло принять его. Вот довод, коим подкрепляют свое положение люди, утверждающие, что богов нет: «Если бы, говорят они, они существовали, они бы и пеклись о земле, а при их попечении о земле, этот человек не был бы правителем». Когда он чего от тебя не получит, он сам себе предоставляешь это, желая больше власти, чем та, какая принадлежишь наместникам. То отлично знает Финикия и она засвидетельствовала бы это, если бы получила поручителем за будущее бога.

{31 Прокл был правителем разных провинций cf. ер. 857. Zos IV 45 Cod. Theod. IV, 4, 2; XIV 17, 60. CJG 8612. bjeck, S 248.}

{32 Так при чтении Forsttr'a: om. νυν. При чтении Rcislce: «До сих пор пе прекращающаяся».}

43. Пусть правишь он, если то угодно тебе, но пусть понесешь наказание за ту обиду, какую он нанес Фалассию, нанес и мне, унижая ту почесть, какую он оказал мне постановкою моего портрета [33], показывая, что она иное значила, чем то, что он говорил. В этом позднейшем его поступке видно, какова цена первому. Если б постановку портрета, действительно, вызвало почитание, он сдержал бы Оптата, но так как для портрета этой причины не было, то за обидой со стороны Оптата последовала другая, гораздо более сильная. 44. Но и помимо ложного показания в сенате, оцениваемый и сам по себе, портрет не может доставить какой-нибудь чести. Он поставил его, но раньше поставил другие, других лиц, чьих, может быть, иной кто и не поставил бы. Если бы даже он сначала заказал мой, а после перешел к другим, и тогда бы честь с его стороны была бы не велика. Но какая же честь в том, что после них он дошел и до меня? Но пускай доска π краски честь [34]. Разве не больше значения в слове, что разносится повсюду? Итак, получив благодарность, пусть и ответит за неправду. Меня удовлетворить, если ты признаешь человека обидчиком.

{33 Срв. orat. XXXII § 10, vol. III pg 153, 18: «Тем, кто посещал его во время болезни, можно было видеть мой портрет. висящий над его ложем, и он гордился своим почитанием» Либаний описывает приобретенный им портрет чтимого им ритора Аристида, ер. 1551: «Сижу перед портретом его, читая что-либо из его сочинений».}

{34 Отсюда видно, что дело идет о портрете (5ези S 249), а не о статуе (Sievers, S. 157).}

45. Есть кого обвинить мне и третьего, государь, сына Гезона, богатого после Аркадии и бедности в Аркадии, доведшая свое состояние до таких размеров, что ему можно строить хоть золотые дома на перебой с каменными, да и на те он так щедр в расходах, что дело представляется сущим безумием. Так вот этот человек, которая я попусту осыпал всякими почестями, даже в том, в чем он мог бы, если бы пожелал, мне оказать услугу, не сделал этого, и сам оказался в числе притеснителей, за-явив о тех, кто могли бы выступить свидетелями, что они подлежать ответственности перед сенатом. Действительно, он приказал их представить и подвергнуть наказанию. 46· Из них один по какому то делу уже отбыл на ту сторону и находился в Халкидоне, другой находился в порте, намереваясь, тоже по какому то делу, совершить тот же путь. Третий, оказавшийся дома, хоть подвергся грозным минам сенаторов, но откровенно и правдиво заявил, что свидетельствуя об отличных качествах человека, близкого такому то, — он назвал меня, — он говорит по справедливости. Считай, государь, что эта речь — общий голос и отсутствовавших. Итак трое говорят: «Сын Гезона, мы свидетельствуем, что Фалассий человек добропорядочный, так как видим, что он за место сына у мужа, который избегаете людей безнравственных». 47. Что же сделает этих свидетелей достойными наказания? Если я сам негоден, у свидетелей нет основания, если я не таков, оно у них сильно. Они могли бы привести и более надежные доказательства, и поделив между собою похвалы, могли бы каждый долго рассуждать: такое обилие данных к доброму слову о нем содержит жизнь Фалассия. Что меня касается, я желал бы, чтобы сын Гезона не отпускал того свидетеля, которого задержал, но вернул тех, что уехали, и не ту милость оказал мне, а эту, вызвал бы и Фалассия в очной ставке, подверг бы его допросу и, в случае, если бы он оказался достойным человеком, внес бы его в список, в случае же улик против него в порочности наказал бы, как за преступление, за его желание войти в составь совета. Как дело обстоит на самом деле, возбудив непроверенные поношения они поступили по желанию моих завистников, при чем одно сказано, другое на вид не поставлено.

48. Далее, твое, государь, усердие направлено на то, чтобы сделать сенат многолюдным [35], а эти господа не замечают, что препятствуют этому. Ведь тех, которые охотно вступили бы в составь сената, отвращает опасение такого же приема. Невозможная вещь человеку не иметь врага, a раз они предвидят, что встретят нечто подобное со стороны недругов, они не подвергнуть себя суду противников, а останутся в том положении, как теперь. Между тем Фалассий, раньше, чем получить место в сенате, добровольно отправлял повинности и спешил затрачивать свои средства, не в пример прочим. От чего уклониться те, мы видим, стараются всеми хитростями, к тому этот стремился, как можно было заметить, с великим рвением. Так увлекало его горячее желание вступить в сенат, и он не хотел выгод от своих пожертвований. 49. Но Оптат, о Зевс Советный, вот какой устроил прием его поклоннику. Это он-то, который непременно был бы заклан, если бы бог провещал во время какого либо народного бедствия принести в жертву последнего негодяя, так как и тогда, если бы предстояло почтить верх порока, он был бы увенчан. Он являет важный, признак своей нелюбви к городу в своей ненависти к своей жене. Ненавидит он ее, ненавидимый ею, ненавидит, оскорбляя Гименея распущенностью, благодаря приданому располагая богатством, и пользуясь против неё ею принесенными ему средствами. 50. Два у неё источника рыданий, девицы и юноши [36], из-за коих он не был отцом многих детей. При виде её, лежащей на земле в великой печали по умирающим детям, как успокоил он ее и поднял с земли? Не звуками увещательных речей, куда там! Не напоминанием о благоразумии, не угрозами наложить на себя руки, если не прекратить она свои рыдания. Нет, заострив меч, он бросился на нее, а ее страх поставил на ноги. Тот, кто так устраивает свою домашнюю жизнь, станет ли, по твоему, для сената виновником какого-либо благополучия? Я бы сказал, что кожевник, как внушает Гомер, живущий дружно с женою, больше причастен добродетели и достоин быть членом сената, чем подобная напасть.

{35 Срв. к этому особую речь Лябапия к Феодосию, orat. XLIX, «В защиту сенатов». Как и тесно связанная с этой речь XLVIII К (Антиохийскому) сенату, речь написана около того же времени, 338 г. (Forsler, vol. III pg. 425 cf. pg. 305), что и переводимая нами. См. еще стр. 121, 1.}

{36 См. стр. 153, 3.}

51. Как же, скажет иной, из за трех, поднявших свой голос, ты порицаешь целый совет? А потому, что> одни подняли голос, а другие промолчали, одни изрекли хулу, другие не противоречили, одни оклеветали, другие не возмутились тем, одни напали, другие бездействовали, одни выгнали, другие не оказали отпора, одни поступили как враги, другие не выступили как защитники. Так дело трех, вследствие молчания [37] стало общим делом всех. 52. Ведь и во время пожаров тот, кто, при возможности к тому, не желает тушить, сжигает, и кто, имея возможность выхватить ребенка у собаки, пе делает того, отдает его ей, и город, который в состоянии послать выручку городу, угрожаемому врагами, вместе с ними порабощает его, если не посылает её. А врач, предоставивший болезни овладеть недужным, разве может избежать, Зевсом клянусь, обвинения? Вообще у кого есть силы на то, чтобы воспрепятствовать какому-нибудь бедствию, если эти силы бездействуют и попускают, чтобы оно губило, не оказывая ему отпора, являются соучастниками его виновников. Я по крайней мере тех аргоссцев, что сидели в бездействии в то время, как персидский царь брал Афины и разрушал их до основания, не исключаю из числа их разрушителей. Зачем же они не последовали примеру лакедемонян?

{37 Срв. к этому речь Либания or. XXXV (F—XXX III R) Ad dice re nolentes.}

53. Итак естественно, государь, мы считаем, что оскорблены всеми, и, если кто правильно взглянет на дело, найдет в этом и честь, и обвинение. Ведь самым нашим огорчением мы показываем, насколько ценим сенат. Если б я его не уважал, полагаю, помянув Гиппоклида [38], ничего не сказал бы из того, что ты выслушал сейчас.

{38 Разумеется связанная с эпизодом сватовства за Агаристу. Herodot. VI 129, пословица, точно приводимая .Тибанием ер. 1224: ου φοοντίζ ΊηποκλείδΎι, «Дела нет Гиппоклиду». срв. ер. 945.}

54. Утешь же, государь, оскорбленная, дело к которому ты ревностен и которое тебе в привычку, благодаря чему ты немало рыданий превратил в восторги, и заяви сенату, что было бы достойнее с его стороны не так отнестись к этому делу, а более правильно, справедливо и благоразумно, и так, чтобы не подвергать бесчестию поклонника сената. Они, может быть, исправят свой образ действий, а ты, государь, с уверенностью пользуйся его природными дарованиями для правительственных должностей, захочешь ли поручить ему одну или несколько провинций. Ты найдешь его и в низшей, и в высшей должности таким, что станешь считать государство в убытке за прошлое время.

К императору Феодосию в защиту храмов, orat. XXX (F=XXVIII R)

1. После того, государь, как неоднократно прежде ты признавал, что в своих советах я метко определял потребные мероприятия, и я превосходством своего мнения одерживал верх над теми, кто желал и внушал противное, я и теперь являюсь с тем же, одушевляемый тою же надеждою. Ты же послушайся моего совета, и теперь в особенности. Если нет, то пе считай все же врагом твоим интересам того, кто высказывает свое мнение, принимая во внимание, помимо прочая, ту степень почета, какой ты меня удостоил, и соображая, как мало правдоподобно, чтобы чело-век, щедро облагодетельствованный, не любил того, кто его облагодетельствовал. Это самое чувство и заставляет меня считать своим долгом давать советы всюду там, где, я рассчитываю, предложение будет заключать нечто полезное. Ведь иначе не мог бы я отплатить признательностью государю, как только, может быть, речами и посредством их воздействия.

2. Многим, конечно, покажется, что я пускаюсь в нечто очень рискованное, намереваясь вести с тобой беседу в защиту храмов и того убеждения, что не следует их подвергать той участи, какой они теперь подвергаются, но, мне кажется, те, кто этого боятся, жестоко ошибаются в твоем характера. Гневливому и суровому человеку свойственно, полагаю, в случае, если говорят что либо ему но по нраву, тотчас приступать к возмездию за сказанное, человеку же кроткому, сострадательному и мягкому, а таковы твои свойства, — только не принимать совета, им не одобряемого. В самом деле, там, где слушатель речи властен последовать ей или нет, не пристало пи уклоняться от её выслушания, так как никакого от того вреда нет, ни в случае, если предложение не по сердцу, гневаться и изыскивать наказание за то, что человек, руководимый в своем совете наилучшими намерениями, дерзнул высказать его. Итак прошу тебя, государь, обратить на меня, держащего речь, свой взор и не оглядываться на тех, кто захотят разными средствами сбить с толку и тебя, и меня. Не раз внушительность жестов одерживала верх над силою правды. Я заявляю, что они должны, спокойно и без злобы предоставив мне довести до конца мою речь, после, в свою очередь, и сами попытаться одержать победу над моим словом своею речью.

4. Первые люди, явившиеся на земле, государь, заняв возвышенные места, укрываясь в пещерах и хижинах, тотчас усвоили себе мысль о богах и, проникшись сознанием, как много значить для людей их благоволение, воздвигли себе храмы, такие, понятно, какие могли воздвигать первородные люди, и статуи. Α после того, как развитие политической жизни привело к основанию городов, в пору, когда уже успех ремесла мог удовлетворить этой потребности, явилось пе мало городов у подошв гор, не мало и на равнинах, в каждом после стены началом прочего организма святилища и храмы. Через таких именно кормчих, рассчитывали они, будет обеспечена им самая верная безопасность. 5. Если даже ты пройдешь по всей земле, какую населяют римляне, всюду встретишь ты эти святыни, так как и в первом после величайшего городе остаются еще некоторые храмы; если они и лишены почитания, не многие из очень многих, тем не менее не все по крайней мере памятники этого рода пропали. С помощью этих богов римляне, нападая на противников и сражаясь, побеждали, а победив, создавали для побежденных после поражения лучшие времена, чем раньше его, страх устранив и сделав их причастными своей гражданской жизни.

6. Так, в детство мое, разбивает того, кто надругался над Римом [1] вождь, приведший на него войско галатов, которые совершили поход, предварительно помолившись богам. А победив вслед за ним человека [2], способствовавшая процветанию городов, признав для себя полезным чтить иного какого то бога, для постройки города, па который положил много усердия, воспользовался священной казною, но ничего не тронул из законами утвержденного культа, и в храмах было оскудение [3], но все прочее, как это замечалось, выполнялось. 7. Когда же власть перешла к его преемнику, а скорее внешность власти, так как распоряжение принадлежало другим, кому первоначальное воспитание дало на всю жизнь одинаковую силу, итак он, будучи в царствование свое исполнителем их повелений, склоняется под их влиянием как в другим зловредным мероприятиям, так и к запрещению жертвоприношений [4]. Их восстановляет его двоюродный брат [5], стяжавший всякие достоинства, и по смерти его, — о его деяниях, о тех ожиданиях, какие он возбуждал, говорить теперь не стану [6], некоторое время жертвоприношения продолжались, но когда наступили новые перемены, чета братьев запретила их, кроме возжения ладана. Это последнее подтвердил и твой закон, так что мы не столько скорбели о том, что было у нас отнято, чем были признательны за разрешенное нам. 8. Так ты не отдавал приказа о закрытии храмов, не воспрещал доступа в них, не устранил из храмов и с жертвенников ни огня, ни ладана, ни обрядов почитания другими воскурениями. Но люди, что носят черные одежды, которые прожорливы больше слонов и изводят нескончаемой чередой кубков тех, которые сопровождают их попойку песнями, а между тем стараются скрыть эту свою невоздержность путем искусственно наводимой бледности, не смотря на то, что закон остается в силе, спешат к храмам, вооружившись бревнами, камнями, ломами, иные, за неимением орудий, готовые действовать голыми руками и ногами. Затем для них («добыча мисийцев») [7] ничего не стоит и крыши срывать, и валить стены, выдергивать из земли жертвенники, а жрецам приходится молчать или умирать. Когда повергнуть первый храм, спешат походом на второй, на третий, π ряд трофеев идет одни за другими, вопреки закону. 9. Дерзают на это и в городах, но большею частью по деревням. И много есть врагов в каждой, во это разбросанное население собирается чтоб причинить неисчислимые беды, требуют друг с друга отчета в своих подвигах, и стыдом считается не причинить как можно больше насилий. И вот они проносятся по деревням, подобно бурным потокам, унося с храмами и селения. В самом деле, всюду, где они уничтожать в деревне храм, последняя ослеплена, повергнута, умерла. Ведь храмы душа деревням, быв вступлением к первому заселению деревень и через много поколений дошедши до нынешнего. 10. И для земледельцев в них все надежды, что касается и мужей, и жен, и детей, и быков, и посевов, и насаждений. А деревня, потерпевшая это, погибла, погибло с надеждами и рвение земледельцев к труду. Они считают, что, будучи лишены ведущих труды к должной цели богов, попусту будут трудиться. А когда к земле не прилагается уже труд в той же степени, как раньше, и урожай пе может выйти равным с прежним, при таких обстоятельствах земледелец становится беднее, и страдает подать. Если кто и сильно желает внести, отсутствие средств его останавливает.

{1 Максенций, срв. Zosim. II 10.}

{2 Лициния, срв. Zosim. II 28. Jul., Conv. p. 328 D sq..}

{3 Срв. orat. LXII F Coutra institutionis irrisores § 8, vol. IV pg. 350,9 «Один (Константин) лишил богов богатства, другой разрушил до основания храмы и, уничтожив великий священный закон, предался известному нам направленно, распространяя бесчестие от святынь и на красноречие».}

{4 Cod. Theodos. XVI 10, 3 «quamqu:in) omnis superstitio penitus eruenda sit, tame и volumus ut acdcs tcmplorum quae extra muros sunt positae intactae incorruptaeque consistant.}

{5 О Юлиане, срв. orаit. XVIII § 11, vol. II pg. 240, 10 sqq.}

{6 При чтении όέ όεόρακώς // μέλλων необходимо бы было восполнение Reiske άπέϋανεν.}

{7Μνσών λεία, пословично. Sal:mann, Spriclnvortcr bei Libaiuos. S. 41. }

11. Так на предмет первой важности направлены дерзкие покушения, на какие отваживаются в своей наглости против деревень эти люди, которые утверждают, что борются с храмами, а война эта служит источником дохода, так как, пока одни нападают на храмы, другие похищают у бедняг их имущество, как сбережения с дохода с земли, так и насущный хлеб Так напавшие уходят с добром, награбленным у взятых ими приступом. Λ им этого недостаточно, но и землю они присваивают себе, заявляя, что она посвящена, и многие лишаются отцовских поместий из-за ложного наименования. Между тем на счет чужих бедствий роскошествуют те, которые, как они утверждают, умилостивляют своего бога голоданием. Если же разоренные, явившись в город к пастырю, — так они называют человека, далеко не безупречного, станут плакаться, сообщая о насилиях, каким подверглись, пастырь этот обидчиков похваляет, а обиженных прогоняет, считая их в выигрыша и в том, что еще мало пострадали. 12. Между тем и они твои подданные, государь, и люди настолько более пригодные, чем их обидчики, насколько работящие люди полезнее тунеядцев. Первые напоминают пчел, вторые трутней. Только прослышать они, что в деревне есть, чем поживиться, тотчас она у них, оказывается, и жертвы приносить, и творит не позволительный вещи, и нужен против неё поход, и «исправители» тут как тут — это название прилагают они к своему, выражаясь мягко, грабительству. Одни, правда, пытаются скрыть свою работу и отпираются от своих дерзких поступков,—если назовешь его разбойником, оскорбляешь,—но другие тщеславятся и гордятся ими, тем, кто не знает, рассказывают о них и объявляют себя достойными почестей. 13. А между тем, что это иное, как не война с земледельцами в мирное время? Ведь от того беда их не меньше, что они страдают от соотечественников, если даже не более возмутительно, что люди, которые в смутную пору были бы, конечно, их защитниками, претерпевают от них в спокойное время те насилия, о каких я рассказал.

14. Однако, какие вести заставили тебя, государь, собирать военные силы, подготовлять вооружение, совещаться с военачальниками, одних посылать, куда требуется, другим посылать приказы по делам, не требующим отлагательства, третьим отвечать па запросы? Эти новые укрепления и летние труды, что значит все это и какую цель имеет в виду? Что дает городам и деревням возможность жить в безопасности, спать крепко и пе тревожиться ожиданием ужасов войны, но быть всем уверенными, что, если какой враг и явится, он уйдет, скорее сам пострадав, чем причинив зло? Поэтому, когда при том отпоре, какой ты оказываешь внешним врагам, одни из твоих подданных ополчаются на других, не давая им участвовать в общих благах, разве они не унижают, государь, твоей предусмотрительности твоих забот и трудов? Как же своими поступками они не вступают в борьбу и с собственной твоей волею?

15. «Мы, говорит, наказывали нарушителей закона, не дозволяющего приносить жертвы, и тех, кто их приносит». Лгут они, государь, когда так говорят. Никто из этих людей, неопытных в судебном деле, не дерзок до такой степени, чтобы претендовать стать выше закона, говоря законы, разумею законодателя. Неужто ты поверишь, чтобы те, которые трусят и перед хламидой сборщика податей, смели ставить ни во что царскую власть? С их стороны это именно заверялось не раз у Флавиана, но изобличено ни разу не было. Так и сейчас. 16. Вот я вызываю этих печальников о законе. Кто видал кого-либо из этих людей, разоренных вами, за совершением жертвы на алтарях, чего пе дозволяет закон? Какой юноша, какой старик, какой мужчина, какая женщина [8], кто из жителей той же деревни, не согласный с приносившими жертву в религиозных убеждениях, кто из окрестных жителей? И вражда, и зависть внушает соседям не мало побуждений к тому, чтобы с охотой выступить с обличением, по однако никто не выступал ни из тех, ни из других, дай не выступить, боясь ложной клятвы, не говоря о плетях. В чем же доказательство вины, кроме заявления этих господ, что те приносили недозволенные жертвы? По государю этого не будет достаточно.

{8 Срв. стр. 192.}

17. «Значит, они не закалали?» спросит кто-нибудь. Конечно, закалали, но для трапезы, завтрака, приема гостей, причем быки закалались в особом месте, но пролития крови на какой-либо жертвенник не происходило, ни одна часть мяса не сжигалась, игра на флейтах не служила сигналом, возлияния не следовало. Если же несколько лиц, собравшись в какой либо веселой местности, заколов теленка или барашка, или того и другого, съедали, разлегшись на земле, одно в вареном, другое в жареном виде, сомневаюсь, чтобы они нарушали какие-нибудь из законов. 18. Ведь ты и не запрещал этого, государь, законом, по, заявив, что одного не следует делать, все прочее позволил. Потому, если бы они пили и со всякими воскурениями, они не нарушали закона, и также если бы все пели во время здравиц и призывали богов, раз не станешь ты оговаривать и ежедневный домашний быт каждого.

19. Был обычай многим поселянам собираться к знакомым вовремя праздников и принесши жертву, устраивать пир. Пока это дозволялось делать, они делали. После, за исключением жертвы, все прочее осталось дозволенным. И вот они внимали зову привычного дня и чтили его и местопребывание божества [9] теми обрядами, которые не были возбранены. Но чтобы и жертву приносить следовало, того ни говорил никто, ни слышал, ни уговаривал к тому, ни поддавался уговору. Никто из их врагов не может также сказать, чтобы был очевидцем жертвы или может сослаться на чье-либо о том показание. Если бы было то или по крайней мере другое, не стало бы терпенья, как бы они таскали к ответу, кричал? и обличали, да не в судилище Флавиано, но в форменных судах. Так расчет с их стороны был бы вернее: казнью некоторых из принесших жертвы искоренить жертвоприношение. 20. Но они скажут, предавать человека палачам, даже в случае, если бы он совершил самое страшное преступление, не их дело. Ho опускаю то, сколько народу перебили они в междоусобицах, не принимая в уважение даже общности наименования, чтобы кто-нибудь не отнес таких действий к неосторожности. Но если вы изгнали тех, которые собственными попечениями приходили на помощь бедноте в среде старух, стариков, сирот —детей, при том в большинстве страдающих всякими увечьями, то разве это пе убийство? Разве это пе смерть? Разве это не значит убивать, да еще самою мучительною смертью, голодом? Раз пропадало для них средство получать пропитание, оставалось, конечно, умереть. Значит, тех губя, вы губили без всякой вины с их стороны, а этих, закон преступивших, не стали бы губить? Так самый факт, что они избежали судов, обличает, что люди эти жертв не приносили. Таким образом тем, что убивали без суда, они приводятся к сознанию в неимении поводов к осуждению.

{9 'Έδος, «статуя бога». По толкованию Scliol. В2 ad orat. XV1II$126, vol. II pg. 290, 2 F, ?δη «не только постаменты, но и статуи богов». В указанном месте XVIII-ой речи такое именно значение несомненно.}

21. Если же они ссылаются мне на писания в тех книгах, которых, по их словам, они держатся, а противопоставлю им те действия против этих людей, какие они дозволяли себе с такой легкостью. Ведь если бы это не было так, они не стали бы вести и роскошной жизни. На самом деле, мы знаем, как они проводят дни, как проводят ночи. Правдоподобно ли, чтобы люди, не останавливающееся перед этим, стали бы остерегаться и тех поступков? Но столько святилищ во стольких деревнях уничтожено жертвою издевательства, наглости, корыстолюбия, нежелания совладать с собою. 22. Вот тому свидетельство: в городе Берое была медная статуя, Асклепий в образе красивого сына Клиния, где искусство воспроизводило природу. В нем было столько красоты, что даже те, кому представлялась возможность видеть его ежедневно, не могли насытиться его созерцанием. Нет столь бессовестного человека, который дерзнул бы сказать, что ему приносились жертвы. И вот такое произведете, отделанное с такой за-тратой труда, с такой талантливостью, разрублено в куски и пропало, и руки Фидия поделило между собою множество рук, Из-за какой крови? Из-за какого ножа? Из за какого обряда, законом исключенного? 23. Как в этом случае, не будучи в состоянии заявить о какой-либо жертве, они все же розняли Алкивиада, а вернее Асклепия, на несколько частей, лишая город статуи, служившей ему украшением, так, нужно думать, обстояло у них дело и с деревнями. Жертвы не приносил никто, а храмы, где жители отдыхали после труда, разрушены, большие и малые одинаково. И люди, тому подвергшиеся, напоминают потерпевших крушение, которые попадали с кораблей, на коих плыли. 24. Какая же из двух сторон заслуживаете наказания: те ли, кто соблюли законы, или те, кто противопоставили им собственную волю? Если недопустимо, государь, неповиновение твоим указам, и те, кто жертвы не приносили, оказываются послушными им, а противно им поступили те, кто погубили имущество, которое, по твоему решению, должно было оставаться за его владельцами, то люди, подвергшее наказанию, самым этим себя подводят под ответь, Ведь они подвергли возмездию, какому не надлежало, оставив жизнь тем, кого обвиняли, а постройки, которые, как предмет неодушевленный, обвинить нельзя было, срыв до основания.

25, Но как бы несомненно не было тут состава преступления, их делом было доказать, что эти люди заслуживают возмездия, а наложить наказание, то было делом судьи. А в судье недостатка быть не могло, так как все провинции подчинены им. Так и родственники убитых наказывают убийц речами с своей стороны, а приговором судей. Никто, схватив меч на убийцу, не опускает его на его шею, прибегая, вместо судилища, к собственноручной расправе, не поступают так даже ни с грабителем могил, ни с изменником, ни с иного рода преступником, ни раньше, ни после, но вместо мечей служат доносы, жалобы, иски. 26. И я полагаю, судью удовлетворяет, если наказание соответствует требованию закона. Но эти господа одни из всех творили суд над теми, кого обвиняли, и, постановив приговор, сами исполняли обязанности палачей. Чего же добивались они при этом? Чтобы почитатели богов, недопускаемые к своим обрядам, склонились к их верованиям. Но это крайняя наивность. Кто не знает, что под влиянием самых притеснений, коим они, подверглись, они больше, чем в прежних условиях, преклоняются пред богами? Так поклонники физической красоты от помехи в любви сильнее увлекаются ею и становятся поклонниками более упорными. 27· А если бы разрушением достигались перемены убеждения в этой области, давно бы храмы были разрушены по твоему приговору. Ты бы давно охотно увидал такую перемену. Но ты знал, что не сможешь этого достигнуть. Вот почему ты воздерживался от разрушения этих храмов. Л этим людям, если они надеялись на что либо подобное, следовало приступить к этому при твоем содействии и дать владыке участие в этом рвении. Возможно было бы, полагаю, без нарушения законов успеть в том, чего они желали, более правильным путем., чем прегрешая против них.

28. Если же они скажут тебе, что некоторые становились иными под влиянием этой их деятельности и присоединились к их верованию в божество, то да не ускользнешь от твоего внимания, что они называют людей, которые стали таковыми по видимости, а не на самом деле. Последние нимало не отказываются от своих убеждений, а заявляют так. Это значишь, что не эти стали чтить вместо одного другое, но что те люди вдались в обман. Они, действительно, являются для участия во внешней стороне культа и на сборища этих людей и проделывают все те церемонии, что и они, но, став в позу молящихся, или не призывают никого, или богов, как не следовало бы в таком месте, а все же призывают. Таким образом, подобно тому, как в трагедии, взявший на себя роль тирана, не тиран, но остается тем, чем был до маски, так и каждый из них соблюдает себя неизменным, а им представляется переменившим верования.

29. А между тем, чем станешь для них лучше, если со стороны тех слово будет, а дела нет? В таком предмета надо действовать пе силою, а убеждением. А если кто, будучи бессилен в этом последнем, прибегнет к первой, тот ничего пе достигнет, а только воображает так. Говорят, что и в законах самих противников наших нет такого правила, но убеждение одобряется, а принуждение порицается. Так зачем же вы неистовствуете против храмов, если убедить вам не удается и приходится действовать насилием? Ясно, что при таких условиях вы способны преступить и ваши собственные законы.

30. Но говорят, будто польза π земле, и её обитателям от того, чтобы храмов и пе было. Здесь мне нужно, государь, много откровенности, и боюсь, как бы не затронуть кого-либо из людей более значительных, чем я. Но пускай, тем не менее, речь моя идет вперед, требуя одной только правды.

31. Пусть скажет мне кто-нибудь из тех, кто щипцы, молоты и наковальни оставили, а захотели рассуждать о небе и небожителях, поклоняясь кому из двух римляне, достигшие от сперва малых и скромных начал величайшего могущества, приобрели таковое, богу ли этих людей или тем богам, кому воздвигнуты храмы и жертвенники, и от кого через посредство пред вещателей люди узнавали, что надо делать и чего не делать? А Агамемнона приношение им повсюду на пути в Илион жертв вернуло домой с позором или с победой, при чем Афина снискала ему этот конец предприятия? Разве не жертвами, как мы знаем, приобретши благосклонность богов, раньше его разрушили этот город Геракл? 32. Далее, Марафон славен, благодаря Гераклу и Пану [10], Саламин божествен [11], не менее, чем благодаря трем стам греческим кораблям, благодаря союзникам из Элевсина, которые с песнью своею явились на морское сражение [12]. Можно назвать тысячи случаев, где успех войн направляла благосклонность богов, и, клянусь Зевсом, то же относится и к поре мира и спокойствия. 33. А сами те, которые, как представляется, наиболее унизили эту область культа, и против воли почтили ее. Кто же это? Те, кто не дерзнули отнять у Рима право приносить жертвы [13]. А между тем, если все эти обряды с жертвами бесцельны, почему не были воспрещены бесцельные действия? А если они, сверх того, и вредны, почему не были они воспрещены тем более? Если же на жертвах, там приносимых, зиждется прочность власти, всюду, нужно полагать, жертвоприношение полезно и божества в Риме дают милости более важные, божества в деревнях и других городах более скромные, здравомыслящей человек готов принять и такие. 34. Ведь и в войсках не равна роль каждого, но все же в битве каждый приносить свою долю в успехе её. Подобное бывает и на гребле. Не все руки одинаково сильны, но содействуешь работе в известной степени и тот, кто отстает от первого. Один соревнует общему труду скипетром Рима, другой этой властью охраняет подвластный город, третий поддерживает селения, содействуя его благополучно. Итак пусть всюду будут храмы или пусть эти люди признают, что вы враждебно относитесь к Риму, предоставив ему исполнять те обряды, которые принесут ему вред.

{10 Срв. orat. XVII § 65, vol. II pg. 264, 12 «и афинянам, полагаю, больше к славе послужило, что они совершили славный подвиг при Марафоне при содействии Геракла и Пана, чем если бы в силах были его совершить без них». Herod. VI 105 Polem. declam I 36. II 41. 62.}

{11 «Морское сражение, благодаря коему Саламин наречен был Пифией божественным» orat. XV ξ 40, vol. II pg. 135. 12 F. Herod. VII 141—143.}

{12 Polem., declamat I § 35. II § 41. Herod. VIII 65. Pint., Them. 15 «Звуки и голоса.... как будто бы большой толпы людей, выводящих мистического Иакха».}

{13 Срв. cod. Theodosian. XVI Ю, 10, с комментарием Годофреда, vol. VI pg. 307, со ссылкою на нашу речь}

35. Далее не Риму только сохранено право приносить жертвы, но и городу Сараписа, пространному, и большому, владеющему множеством храмов, благодаря коим он делает урожай Египта общим для удовлетворения нужд всего человечества. Сам он дело Нила, а Нил побуждают подниматься на пашни трапезы, без совершения коих в должное время и теми лицами, каким надлежит то делать, и он не пожелал бы подняться. Зная это, мне кажется, те, которые с охотою отменили бы и эти обряды, не отменили их, но предоставили реке получать угощения по древним обычаям, чтобы получить привычную отплату. 36. Что же отсюда следует? Если в каждом селении нет реки, доставляющей земле дары Нила, уж не следует храмам и быть в них, но подвергаться тому, что заблагорассудится этим храбрецам? Охотно задал бы им вопрос, дерзнуть ли они выступить с заявлением, что прекратились подъемы воды в Ниле, земля не получает от него своей доли, не засевается, жатва с неё не снимается, не дает она пшеницы и в том количестве, как она дает, и не вывозится оттуда по всей земле то, что действительно вывозится. А если они и рта раскрывать не стали бы для подобного утверждения, то тем, чего не говорят, они изобличают свои слова. А именно те, которые не могут сказать, чтобы Нил должно лишить почитания, признают, что почитание храмов полезно для людей.

37. Итак, когда они помянуть того, кто ограбил их, не будем говорить о том, что он до запрещения жертв не дошел, но кто понес столь сильную кару за отобрание храмовой казны, частью сам себя подвернув наказанию [14], частью претерпевая ее и по смерти, так как члены его рода пошли друг на друга войною и никого из них не осталось? А между тем было бы для него гораздо лучше, чтобы правили какие-либо его потомки, чем чтобы возрастал постройками город, получивший название по его имени, из за которого как раз, кроме тех людей, что там предаются позорной роскоши, все люди проклинают его, ценою собственной нужды доставляя ему богатство.

{14 Здесь Либаний мог иметь в виду казнь Константином Криспа и причинение насильственной смерти Фавсте, Zosim. 1. II cap. 29, pg. 85, 15 sqq. Mendelssohn.}

38. Когда, далее, станут говорить о его преемнике, сыне и о том, что он разрушил храмы, при чем разрушавшие не менее потрудились над этим, чем строители, — так трудно было отделить друг от друга камни, вделанные при помощи самых прочных скреп, — когда, повторяю, станут они говорить об этом, я прибавлю нечто более важное, что именно он отдавал храмы своим приближенным [15] также в подарок, как коня, или раба, или пса, или золотую чашу, дары на горе обоим, и дающему, и получающим. Первый всю жизнь свою прожил в трепете и страхе перед персами, пугаясь каждой весны, поры похода, как дети Мормон [16], а из тех одни умирали бездетными, несчастные, не успев написать завещание, другим лучше б было не родить детей.

{15 Срв. orat. XYII (Монодия на смерть Юлиана) § 7, vol. II pg. 209, 44, где, сетуя на тщету служения богам, восстановленного Юлианом, Либаний восклицает: «Видно, пригоднее был тот разум, до сих пор подвергавшейся осмеянию, который, подняв на вас (богов) долгую, сильную и нескончаемую войну, погасил священный огонь, прекратил утеху жертвоприношений, предоставил опрокидывать жертвенники тем, кто пинали их ногой, святилища и храмы одни запер, другие срыл до основания, третьи профанировал, предоставив жить в них развратникам, и прекратил все обряди, вам посвящаемые, ваше достояние обратил как бы в гробницу мертвеца.}

{16 Срв. orat. XVIII § 91, vol. II pg. 275, 14 «Полагаю, ему не нужно было на персов войска больше того, что у него было. Достаточно было и части его и, неоднократно сбирая одно и то же, он ни разу не вступал в битву, решив всегда медлить», § 206, pg. 326, 14 «Выступая походом ежегодно в начале теплого времени года, с наступлением весны, вовремя осады ими (персами) городов, переправившись за Евфрат и окружив себя таким большим войском, в мыслях бежать, лишь покажутся враги»}

39. В таком бесславии, в такой войне друг с другом живут потомки их, которые расхаживают среди портиков, построенных из материала священных колонн [17], за который, полагаю, это и постигает их. Вот какие средства к благополучию оставили своим детям эти люди, умеющие богатеть. И теперь кого гонять в Киликию болезни, требующие руки Асклепия, а надругательства, каким подверглось священное место, отправляют обратно без успеха, как же возможно таким людям возвращаться без попреков виновнику этого унижения?

{17 Срв. orat. YII § 10, vol. I pg. 375, 17 «Иные обращали в личную собственность священные участки и храмы, потом, без всякого колебания выбросив статуи, наполняли храмы дровами или мякиной, более смелые, разрушив их селились в домах, выстроенных из их камня, orat. ΧΥΠ § 126, pg. 290, 3 «Выплачивали деньги (при Юлиане) те, кто построила себе дома ив камня храмов».}

40. Пусть жизнь царя проходить так, чтобы и по смерти он жил в хвалах ему, как это было с преемником его на престоле, который сокрушил бы господства персов, если бы измена не воспрепятствовала ему завершить свое дело. Однако все же он велик и по смерти. Ведь он погиб жертвою коварства, как Ахилл, а за подвиги, свершенные раньше смерти, его славят, подобно последнему. 41. И это даровано ему богами, которым он вернул святыни и почести, священные участки, жертвенники, кровь жертв. От них услыхав, что, смирив гордыню персов, умрет затем, ценою жизни он купил славу, много городов взяв, много земли опустошив, приучив тех, кто прежде преследовал, бежать, собираясь, как все знают, принять посольство, приносящее с собою покорение врагов. Вот почему он приветствовал свою рану и, взирая на нее, торжествовал и не проливал и сам слезь, и тем, кто так делал, выговаривал за то, что не считают для него рану выгоднее всякой старости. Так и многочисленные посольства, после него являвшиеся, все — его дело и что Ахемениды вместо оружия прибегают к переговорами дело его, вложившего в души их такой страх. Таков у нас царь, восстановлявший святыни богам, — свершавший подвиги, не поддающееся забвению, личность, какая не позволяет забыть о себе. [18]

{18 К характеристике отношений Либания к Юлиану, кроме монодии на смерть Юлиана, orat. XVII, посольского приветствия к Юлиану, orat. XV (о связи с него ер. 736 см. Forster, pg. 114 u. 2), приветственной к нему же, orat. XII, за Аристофана, orat. XIV, к антиохийцам о гневе царя, orat. XVI, Эпитафия Юлиану, orat. ХѴIII, orat. XXIV, О каре Юлиана, orat. XXXVII К Поликлу, § 4 след., см. многие письма Либания, частью обращенный к Юлиану: ер. 13, радость Либания о поправлении здоровья Юлиана: «Что может мне быть мило, когда ты страдаешь?», ср. 33, по поводу землетрясения в Никомедии, причем Либаний говорит о частых беседах своих о Юлиане с Ельпидием; ер. 372, по поводу победы Юлиана над алеманнами в Галлии, (март 358, Seeck> S. 345), где Либаний говорит о том, что власть не изменила Юлиана, и о его щедрости к друзьям; ер. 525; ер. 670, по поводу милости Юлиана Аристофану (срв. orat XIV), где Либаний говорит о привязанности к себе Юлиана, ср. 1588 (о редакции его cod. Vossian., Seech, S. 33), ер. 712, где упоминается об оскорблении Юлиану антиохийцев и Либаний говорит о своей беседе о нем с Алкимом и о мысленном её продолжении, после того, как остается наедине (363-го г., Seeck, S. 396), ср. 722, по поводу назначения Юлианом при от-езде его из Антиохии консуляром Сирии Александра гелиопольца, ер. 1035, где Либаний упоминает о том, как Юлиан принимает к сердцу обиды другу. О письмах своих к императору и осторожности в их публика-щи говорит Либаний ер. 1330 (364 го г.). Характерно для отношений между Либанием и Юлианом описание их встречи после долгой разлуки ер. 648 (362-го г.).—Хвала царству Юлиана, как царству правды, ер. 701.—Тоска и память по умершем, высокая оценка покойного Юлиана в ряде писем, см. ерр. 866. 1474. 1475. 1061. Особенно это последнее письмо, к Фемистию. 1062. 1218. 148S. 1489. 1186. 1351. 1294.}

42. Я бы желал, чтобы его предшественник разрушал, срывал, сжигал храмы противников, так как решил пренебрегать богами, хотя дельнее тот, кто щадить и храмы врагов, за собственные же храмы, построенные с большой затратой труда, времени, руками множества людей, на большую сумму талантов, стоить, полагаю, даже подвергаться опасности. Ведь если города надо спасать всеми средствами, а городам больше, чем прочие здания, придают блеску храмы, и последние лучшая краса их после царских-дворцов, как же не должно уделять и им попечение и стараться, чтобы они входили в целое городов? Конечно, есть постройки и помимо храмов. Но, полагаю, для подати нужно здание, куда она поступает. Пусть же принимает ее храм, стоящий на своем месте, пусть его не сносят. Ведь мы считаем возмутительным отрубать руку человеку, не станем же считать, чем то обычным вырывать глава городам, и разрушение землетрясением оплакивать, а сами, когда землетрясений и вреда, каким они сопровождаются, нет, причинял то же, что они,

43. Храмы, конечно, как и все прочее, владение царей, так смотри, благоразумно ли губить собственное достояние. Так, бросающий в море мачту — не в здравом уме, не менее и кормчий, если он обрезывает канат, который нужен для корабля, и если прикажет матросу бросить в море весло, это будет сочтено за поступок неладный. Если же какой-нибудь правитель ослабляешь город в столь значительной части его, разве он приносить ему высокую пользу? К чему губить то, чему применение можно дать иное? Разве не постыдно войску воевать с собственными камнями и поставленному вождем призывать против с великим усердием возведенных в высоту в древние времена зданий, окончание коих тогдашним царям послужило основанием в празднеству.

44. И пусть никто не считает, что это обвинение тебе, государь: на границах с Персией [19] есть храм, подобная коему, как можно слышать от всех, видевших его, нет ничего. Так он огромен, построенный из огромных камней, занимая такое пространство, как целый город. Так для жителей города во время ужасов войн он служил таким оплотом, что врагам не было толку от взятия города, если они не могли овладеть сверх того и храмом, потому что крепость ограды делала тщетной всякую осадную машину. Можно было также, взошедши на крышу, видеть на большое расстояние неприятельское расположение, не малое преимущество для осаждаемых. Слыхал я, как некоторые спорили, в котором из двух храмов большее чудо, этом, которого уже нет, или том, с которым да не приключится когда-либо то же самое, где Сарапис. 45, Но этот, столь достопримечательный и столь огромный храм, — о тайне крыши и о том, сколько статуй, сделанных из железа, скрывалось в сумраке, избегая солнца, говорить не стану, исчез и погиб, предмет плача тем, кто видели, удовольствия тем, кто не видали, ведь в таких тещах глаза и уши не одно и то же, а скорее тем, кто не видали то и другое вместе, печаль и удовольствие, первое о разрушении, второе, что не узрели его сами.

{19 Gothofredus разумел здесь Эдессу, ad cod. Theodos, XVI 10, 8, vol. VI pg. 301 sq., и храм, здесь названный. То же Forster, pg. 80 н. 3. Современное состояние местности и частые землетрясения, которым подвергалась Эдесса в III—1Y вв., не исключают возможность, по общему описанию Либания, отождествить с нею местоположение храма.}

46. Но все же, если кто точно вникнет в дело, не твоя это вина, а человека, введшего тебя в обман, [20] скверного, ненавистного богам, трусливого и корыстолюбивого, заклятого врага земли, принявшей его на свое лоно при его рождении, воспользовавшегося покровительством слепой судьбы, но впавшего в незавидную участь мужа, рабски подчиняющаяся женщине, во всем ей потакающая, для которая она — все. А ей необходимо во всем повиноваться тем, кто дают эти приказы, чьей добродетели показанием служить ношение всю жизнь траурных плащей, а еще больше и ношение тех одежд, которые ткут ткачи и мешков. 47. Вот какая шайка тебя обманула, перехитрила, провела, сбила с толку, а мы знаем от сынов богов [21], что и боги многие поддавались обману. Заявляя, будто они приносили жертвы, и так близко, что дым от них достигал их обоняния, что они грозили, от малых переходя к большему, хвастались, выражали уверенность, что ничего никогда не могло явиться могущественнее их, такими вымыслами, хитростями и лукавыми речами, способными внушать гнев, они сумели вывести из себя самого кроткого из царей, тогда как действительные качества его: человеколюбие, сострадание, кротость, мягкость, готовность спасать скорее, чем губить. Но так как есть люди, которые говорят более беспристрастно, что, если было что-либо подобное, надлежит наказать за дерзость, а этому человеку самому озаботиться будущим, тот, кто считал нужным всячески одержать Кадмову победу, одержал ее.

{20 Gothofrcdus, ad cod. Theodos. XVI 10, 8, vol. VI pg. 302, разумел здесь или комита Востока Прокула, или Кинегия, которого Феодосий поставил распорядителем закрытия храмов Востока и Египта, см. Zosim. IV, cap. 37, 3, pg. 103, 18 ed. Mendelssohn, Gothofredits, pg. 305.

Forster, отказываясь определить, кого разумеет в данном месте Либаний, pg. 80—81 not., обрашает внимание нa другое место речи, § 53, относя это указание на советника царя, «человека, который клянется (языческими) богами», к Гихомеру, консулу 384-го г. К παρέζ?νξας срв. δμόζνξ orat. XII § 96, orat, XVII §22, о Салустии, товарище по консулату императора Юлиана.}

{21 Former, вводя здесь поправку παρά των {παίδων των) ϋεο3ν} отмечает параллель у Платона, rep. p. 360 В.}

48. Но ему следовало бы не после собственных удовольствий служить твоему делу и не к тому стремиться, чтобы в глазах тех, которые бежали от труда земледельца, представляться важной персоной, и иметь общение с теми, кто беседуют в горах с творцом всего мира, но чтобы твои дела в глазах всех людей являлись прекрасными и достойными похвалы. В действительности, как брать и опустошать твои сокровища, тут много друзей и знакомых и царство твое им дороже жизни, а когда подойдет пора и нужен совет, требующий преданности, этот долг забывается, а преследуются собственные интересы. 49. А если кто-нибудь подойдет и спросить их: «Что это значить?» себя они выгораживают и отвечают, что поступили как раз по решению царя, и говорят, что он обязан оправдываться, и тому подобное. А обязаны были к тому эти люди, которые никогда и ни в чем пе будут привлечены к ответу за свои деяния. Да и какие, в самом деле, могут быть представлены доводы в пользу таких злоупотреблений? Они между тем пред прочими отпираются, что это не их дело, а на аудиенции у тебя утверждают, что ничем другим так не способствовали благосостоянию твоего дома. Да избавят от них дом твой те, что твою главу поставили владыкою над землею и морем. Нет ничего важнее, что мог бы ты получить от них. В самом деле, тем, кто под именем друзей и попечителей внушают вредные мероприятия, пользуясь доверием к себе как средством вредить, не трудно наделать беды.

50. Но перехожу к этим людям, с намерением из сказанного сейчас извлечь доказательство их неправоты.

Посмотрим, почему, по вашим словам, был разрушен тот большой храм? Не по решению ли императора? Прекрасно. Итак разрушители были правы, раз они исполняли волю царя. А кто делает то, что государю не угодно, значит, неправ? Следовательно, вы как раз таковы, так как вам нельзя привести никакого подобного оправдания своего поступка. 51· Ответь мне, почему не тронут этот храм Судьбы, храм Зевса, храм Афины, Диониса? Разве потому, что вы желали бы их сохранения? Нет, но потому, что никто не дал вам воли их уничтожить. Α разве получили вы разрешение на те храмы, которые вы разрушили? Нет. Как же ее подлежите вы ответственности? Или как вы называете свой поступок наказанием тех, кто пострадал, в то время как они ни в чем не сделали ничего такого, что допускало бы обвинение?

52. Тебе, государь, можно было оповестить: «Пусть никто из моих подданных не признает и не чтит богов, пусть не просить от них ничего благого ни себе, ни детям, разве только про себя и скрытно, но пусть всякий будет на стороне чтимого мною и шествует принять участие в обрядах ему и свершать мольбы, как полагается свершать их ему, и преклоняет голову свою под десницу того, кто наставляет народ. Кто ослушается, тот бесповоротно подлежит смертной казни».

53. Легко было тебе обнародовать такой указ, но ты не пожелал же того и пе положил тем ярма на душу людей, но считаешь это верование лучше того, однако последнее не считаешь нечестием и чем-то таким, за что человека справедливо покарать. Но ты даже не преградил людям таких убеждений пути к почестям, напротив, и предоставлял им правительственные места, и допускал к своей трапезе, при том неоднократно и пил за их здоровье, и сейчас, рядом с некоторыми другими, сделал себе сотоварищем по должности, признав, что он для царства полезен, человека, который дает клятвы именем богов как прочих, так и твоим, и не гневаешься на то, и не думаешь, чтобы подобные клятвы тебя оскорбляли и чтобы человек, полагающий надежду свою в богах, был непременно негодным.

64. Итак когда ты не подвергаешь нас гонению, как не преследовал и тот, кто оружием обратил в бегство персов, подданных, державшихся в области верований противоположного ему образа мыслей, как же гонят их эти люди? По какому праву предпринимают они свои нападения? Как смеют в гневе покушаться на чужие поместья? Как разрушают одно, забирают и уносят другое, к обиде такого образа действий, прибавляя новую, тем, что гордятся своим делом?

65. Если, государь, ты одобряешь и дозволяешь эти действия, мы снесем их без печали и покажем, что привыкли повиноваться. Но если и без твоего дозволения эти люди будут нападать или на тех, кто от них спаслись, или тех, что спешно покидают свое местопребывание, знай, владельцы селений отстоят и себя, и закон.

Речь к антиохийцам, за риторов (orat. XXXI F = XXIX R)

1. Все вы готовы согласиться, антиохийские граждане, что я не из тех, кто не раз докучал городу, и что из за моих речей вам до сегодня не приходилось произвести никакой траты на учителей, ни большой, ни малой. Я предпочитал так поступать не потому, чтобы не рассчитывал иметь успех даже в случае, если бы просьба моя была немаловажна, но чем охотнее, как я знал, вы присоединитесь к моему мнению, тем больше считал я для себя обязательным проявлять осмотрительность. Но теперь, когда уже невозможно молчать, как бы я того ни желал, я выступаю, чтобы высказать то, о чем, с моей стороны, не заявить было бы несправедливым, и в чем с вашей стороны следует внять моему совету. Выйдет так, что кажущиеся жертвователи ничего не теряя, приобретут славу величайшей щедрости.

2. Если бы, далее, у меня была такая масса денег, чтобы их хватало и себе, и к устройству положения этих людей, я бы обратился к самому себе с тем увещанием, которое теперь обращаю к вам, и положив конец нужде друзей, радовался бы по двум поводам, и потому, что выполнил первый долг совести, и потому, что мне не пришлось выносить во всеобщее сведение ту нужду, обвинения в коей трудно было бы избежать городу, как бы осторожен я не был. 3. Но так как мера моего состояния одинаково устраняет для меня как надобность брать, так и возможность дать, остается, сограждане, чтобы с вашей стороны последовало исцеление. Так можете вы подавить и упреки обвинителей, если такие только есть. Ведь тем, чем вы сейчас поможете, вы покажете, что, если б знали это средство, давно бы уже применили его, и, может быть, иной перенесет порицание, с тех, кто не ведали, на того, кто не внушил.

4. Может быть, я вызову слезы у тех, в чьих интересах усердствую. Ведь когда я стану говорить и подробно изложу горькие обстоятельства бедности, естественно им, в то время, когда прочие смотрят на них, придти в уныние, по им лучше снести речи о бедности, чтобы избавиться от её золь, а вам нужно, если даже кое что в речи и будет вам неприятно, стерпеть с тем, чтобы впредь провождать жизнь, пользуясь доброю славою. 5. В самом деле, если бы я избрал предмет своей речи с намерением или их попрекнуть, или вас обвинить, я был бы недобросовестным человеком. Но так как я его избрал с тем, чтобы они перестали ощущать недостаток в деньгах, а вы пренебрегать теми, кем менее всего следовало бы, то естественно я должен бы быть признан благодетелем обоих, и тех кому даю совет, и тех, в чьих интересах я выступил. Больше же всего вы окажете внимания речи, если не захотите расходиться в образе мыслей так же, как в своем семейном положении.

6. Что же именно я разумею? Ни тот, у кого с самого начала не было детей, ни тот, у кого умерло много хороших детей, ни тот, кто отец только дочерей, ни тот, у кого дети, еще не нуждающаяся в руководстве риторов, ни тот, у кого они перестали в этом нуждаться, пусть никто из вас не считает себя вследствие указанных причин свободным от заботы по предложенному вопросу, как будто не будет и он с другими в убытке, если не восторжествуешь более правильное решение. В настоящем случае вы являетесь на совет о пользе города, которого являетесь сочленами все одинаково, если в отношении детей и разнитесь по своему положению.

7. На одном нужно сосредоточить свое внимание, на том именно, прекрасной и великой Антиохии полезнее ли при её настоящих бедствиях сохранить учителей красноречия или изменить постановку дела? Вам следует, конечно, пещись о том, что содействуешь богатству и блеску города, в особенности о том, что возвысило наш город и его нынешнего положения в ряду других. А это, если я не зря говорю, риторика и то обстоятельство, что сила слова сдерживает необдуманные порывы правителей. Следовательно, подобно тому, как те, у которых сила в оружии и победе в битвах, если они попустили бы, чтобы прекратилось ремесло оружейных мастеров, потерпели бы убыток в своем достоянии и погубили бы себя, так те, которые больше всего преуспели в умении держать речи, если не поддержать искусства красноречия, были бы за то в ответе.

8. Итак, что касается прочей неудовлетворительной постановки дела в школах, об этом речь после, а так называемым риторам, — их у меня четверо, руководителей молодых людей в познании древних писателей, — подобает теперь же найти средство придти на помощь. Что надо относиться к ним с вниманием и заботливостью, об этом выскажусь в немногих словах.

9. Если бы кто-нибудь спросил их: «Скажи мне, вы антиохийцы и родители ваши здешние? Или вследствие могущества врагов ваших или ожидаемого судебного преследования вы занесены сюда нуждою и страхом?» Они ничего бы такого не подтвердили. Но что же побудило их предпочесть отечеству чужбину? «Остерегаясь волнений, сопряженных с прочими областями деятельности и стремясь к безмятежности преподавательских занятий, ответили бы они, мы полагали, что, пребывая каждый у себя дома, проведем жизнь в незаметной работе и с малой разницей от людей, сидящих сиднем, в праздности, а в этот именно город нас манили блестящие и большие ожидания, за которые ручались многие примеры тех людей, скольких вы, приняв их бедняками, ничего не имеющими за душою, в скором времени превратили кого в хозяев обширных и хорошего качества земельных владений, кого в обладатели казны в золоте, серебре и прочем таком, что входит в обычное понятие капитала». «В ожидании этих благостынь, скажут они, спешили мы сюда, рассчитывая, что в надлежащее место снесем запас своего литературного образования и что и сами получим свою долю в том благополучии, какое было уделом прежних переселенцев». 10. Так подобает ли, аптиохийские граждане, чтобы опыт умалил былую славу и чтобы вы в лучшем свете представлялись воображению этих людей, чем оказались на самом деле, и чтобы они на первых порах явились с радостью, а потом не переставали пребывать в унынии, и перед сородичами которых покидали, им служило благовидным объявлением то, что отправляются за добытком, на который могли бы помочь и им самим, а на самом деле так мало может быть речи о посылке им, что куда как рады были бы получить оттуда, если б кто-нибудь дал? 11. Не обольщайтесь, прошу, их званием, ни тем, что они учителя, риторы, что восседают на кафедрах, ни прочей внешностью, но выслушайте истину от того, кто точно знаком с их положением. У одних из них нет своего домишка, а живут они в наемных помещениях, как штопальщики обуви, а кто купил, не заплатил еще долга, так что владелец в большем унынии, чем те, кто не покупали. Рабов у одного три, у другого два, у иного и тех нет, причем от того, что состав слуг так не велик, они наглы и дерзки к господам, почему одни нередко не достигают подчинения их себе, а другие не в той степени, как того требует их достоинство. Далее, один считается счастливым в том, что он отец одного сына, другому вменяется в несчастье большое число детей, третьему приходится остерегаться, как бы не впасть в ту же беду, четвертый представляется разумным в своей боязни брака. 12. Прежде те, которые учили тому же, что и они, посещали мастерскую серебрянника для заказа утвари и по часту вели разговоры с мастерами, то порицая недостатки в работе, то указывая кое-какие улучшения, то, примерно, расхваливая ее или торопя в случае медленности её, а у этих разговоры, чаще всего, — да не сочтет кто-нибудь мои слова неправдоподобными, — с хлебопеками, не им должными за хлеб и не по взысканию денег, но их, напротив, ссужающими хлебом в долг, при чем они вечно твердят, что заплатят и вечно просят о новом заборе хлеба и, в необходимости одних и тех же лиц избегать и гоняться за ними, они мучимы противоположными чувствами. Как должники, они избегают, как нуждающееся, преследуют их, и оттого, что не отдали, им совестно пред ними, а голод заставляешь глядеть им прямо в глаза. Потом, когда долг сильно возрастет, а средств отдать ни откуда не предвидится, сняв у жены, какие на ней есть, серьги или браслеты, проклиная свое ремесло ритора, они вручают их хлебникам и удаляются, — не о том, думая, чем возместить женам потерю, по за что из домашней утвари взяться потом. 13. Поэтому, кончая классные занятия, они не торопятся, как естественно после трудов, на отдых, но медлят и тянут время, потому что в доме, они знают, их острее охватит чувство их безвыходного положения. И вот, собравшись в кружок, они сетуют на свои обстоятельства и тот, кто свое положение описывает как самое невыносимое, узнает о еще более тяжком.

14. Испытывая среди таких бедняков чувство стыда по двум причинам, во первых, как согражданин ваш, во вторых, как глава состава учителей и обязанный по справедливости протянуть им руку помощи по обоим этим основаниям, все время раньше я ограничивался тем, что скорбел о происходящем, по, наконец, решил, что такое отношение признак слабой и мелкой души, но нужно сразу отыскать такое средство помочь этим людям в их бедственном положении, которое будет безобидным для сената и удовлетворить потребности риторов.

15. Много уже высказывалось мнений, наилучшим из всех и дающим возможный выход из положения я при-знал то, которое выскажу сейчас, попросив вас предварительно выслушать меня, не смущаясь мыслями. На этот раз я не стану просить вас ни о взносе денег, ни о по-жертвовании хлебом или вином из ваших собственных поместий. Знаю отлично, сколько вам приходится ежедневно расходовать на общественные нужды. Но каким же способом вы сохраните этих людей городу?

16. Вы, члены сената, обрабатываете почти все поля города, что последнему обеспечивает поступление дохода полностью, но и трудящихся не оставляет без заработка. Из этих полей иной раз одни велики, другие малы и одни по-делены между сенаторами согласно закону правильному и справедливому, а другие между иными лицами, который не обязаны литургиями и коим вы с охотою дозволили это, сохраняя за собою право отнять их у тех, кто ими пользуется. 17. Итак более крупные поля должны быть у вас, которые расходуетесь, и даете средства, и подчиняетесь многим повинностям, частью обычным [1], частью новым. А на доходы с меньших полей дайте вздохнуть свободно риторам и содействуйте подъему их духа, признав выше сравнительно с сословиями, не обязанными литургиями, значение этих людей, о которых, быть может, не было бы ошибкою сказать, что они справляют литургии, или,- уделив им долю тех полей, что в ваших руках, во всяком случае сделайте их участниками в доходах с них. Если они даже получать незначительную поддержку от них, малое все же лучше, чем ничто. 18. Если, сограждане, они получат эту помощь, они выиграют средства на пропитание, а юноши будут в выгоде в деле образования. Ведь подобно тому, как та страна, которую посещают дожди, дает обильные и хорошего сорта плоды, а засухи естественно неблагоприятны для урожая, так учащим забота о насущном хлебе заграждает уста, а достаток в пропитании вызывает у них потоки красноречия. Итак вы получите больше того, чем дадите, и небольшим запасом пищи заставите цвести луг словесного искусства.

{1 εγκύκλιος срв. orat. LIX 3G; vol. IV pg. 226, 16 των εγκυκλίων ασκημάτων.}

19. «Что же это? скажет иной, разве они не получают ежегодного вознаграждения?» [2]. Во первых, не ежегодно, но нынче получают, в другой раз столько не дают, а то выдают часть, или замедляют плату. Умалчиваю уже о тех хлопотах, в какие из-за этого приходится входить у правителей, у служащих, у казначеев, у другого кого-либо, всегда принимающего с высокомерною пренебрежительностью, пред кем приходится унижаться, льстя лицам низшего сравнительно с собою положения и словами, и манерой обращения, чуждыми человеку свободной профессии. Людям, имеющим чувство собственная достоинства, каким подобает быть учителю, это, полагаю, тяжелее голодовки. 20. Но оставляю это в стороне. Что же касается, однако, размера жалования, которое некоторые назовут достаточными, мне и говорить о нем стыдно было бы, так оно велико и достойно имени города, а ты выступи и дай мне, прежде всего, ответ на следующий мой вопросы «Было у Зиновия [3] жалованье или нет»? — «Было, конечно». — «Что же? Разве он не пользовался урожаем с городского участка наилучшего качества, с богатейшим виноградником, по правую сторону по дороге в Дафну, вдоль самого берега реки?» И никто не возопил: «Геракл! человек этот берет доход с города, получая его в двух видах», но так полагали, что если дадут и во много крат большем того размере, все дадут меньше того, чем следовало бы.

{2 Walden, pg. 191 f.}

{3 Cf. orat. I 96, vol. I pg. 130, 15 coll. 100, pg. 132, 9, 104-105, p. 134 (с заметками рукопи.) orat. IV 9, pg. 289, 16. ер. 407 «Платон мой, Зиновий, хворал» (письмо к Аристенету, 355-го г., Seeck. S. 320, где Либаний говорит о притоке к нему учеников после первого успеха). Sierers, S. 10, S. 69. Ер. 1184 «Зиновий, наш учитель, был всем для нас». Позднейший помощник Либания в преподавании, Каллионий, был тоже учеником Зиновия.—См. ниже § 35, pg. 141, 9, Walden, pg. 273.}

21. «Да, но он искуснее их». Ты говоришь мне по нраву. Но из-за этого, что у него было больше известности в области красноречия, несправедливо лишать заботы этих людей и живых подвергать каре из за достоинств умершего. Если, конечно, кто-нибудь думает, что эти люди не приносят пользы юношам, пускай велит он им уйти и ищет лучших. Если же он признает, что они являются хорошими учителями, пусть он не позволяет себе уменьем их пользоваться и в то же время честить их, как людей непригодных. В противном случае, покажется, что те, кто это себе позволит, дорожит полями, о которых я говорю, более, чем сыновьями. Ведь если они не дадут им в них доли как плохим, считая это дело недопустимым, а сыновей поручат им для обучения, как будто риск в том невелик, разве они тем самым не признаются в том, что детей ставят ниже денег, если сейчас желают давать оценку риторам, в совещании о даче им пособия, в то время как пренебрегли их испытанием при рассмотрении вопроса об образовании своих сыновей?

22. Вообще же в вопросе о содержании надо принимать во внимание, соразмерны ли данные средства потребности или они меньше её, и если они окажутся достаточными, не обращать внимания на того, кто уговаривает прибавить, а если их далеко не хватает, то принимать просьбу о прибавке, так как и тот ради содержания, приличного человеку свободной профессии, получал в подспорье участок земли. Это, клянусь Зевсом, не было, конечно, наградою за обучение. Иначе вы мало ценили мудрость, достойную, как я утверждаю, венка, публичного провозглашения и медной статуи, и всех денег, сколько есть на земле. 23. Но если, как бы то ни было, приходится им иметь от вас меньшие средства и если содержание их, равное его содержанию, было бы чем то незаконным, они и так окажутся в убытке. Жалованье одного лица поделено между ними четырьмя, так что, если им даже удастся получить земельные участки, при сохранении тех же размеров жалованья, их содержание все еще не сравняется с его.

24. Что я ничего нового не ввожу, говоря о полях, тому свидетелем тот их предшественник, который получил и обрабатывал поле. Но полагаю, если бы я изобретал помощь обучающим, раньше еще не дававшуюся, несправедливо было бы уйти, не имев успеха своею речью. Кто правильно судит о деле, тому надлежит остерегаться не новизны предложений, а позора. Было бы странно, если бы неудовлетворительные решения императоров отменялись и существо дела одерживало победу над временем, а тем решениям, которые еще не получили силы, противодействовало бы то обстоятельство, что предложение выходит из ряда обычных.

25. Между тем некоторые, сидя в лавочках, ведут беседу о достатке учителей, приводя список юношей и взвешивая на пальцах большую сумму серебра. И теперь, полагаю, они возразят мне следующими словами. «Где же деньги от учеников?» На это трудно возразить, не потому, чтобы не было резонного ответа, у меня он готов, но потому, что самый правдивый ответ покажется крайне невероятным. Дело в том, что люди, обогатившиеся в прежние времена от занятий преподавателя, дали повод сложиться такому мнению, что это ремесло дает всего больше заработка. Было бы справедливо, чтобы дело так обстояло всегда, но не так оно в действительности. Обстоятельства изменились, а от каких причин, то знаете все те из вас, кто следил за условиями нашей профессии, а я скажу о них ради тех, кто не знакомь с ними.

26. Из тех искусств, которые чтут государи, эти и обучавшихся им ведут к влиятельному положению и, вместе с тем, приносят богатство учащим и вознаграждение за них значительно, как за предмет важный. Но когда занятия эти встречают пренебрежение со стороны предержащей власти, они, хотя по свойству своему и полезны, теряют свою ценность, а раз ценность у них отнята, уничтожается и вознаграждение, вернее же, если и не все оно пропадает, оно становится из крупного малым. 27. Итак представляется ли вам, что риторика пользуется большим значением и имеет особую силу во дворце и что владеющие искусством речи получают все должности, и в те сенаты, что обсуждают ход всего государственного дела, приглашаются для тайного совещания и участвуют в высших рангах, или что, наоборот, они находятся в пренебрежении, в загоне, в унижении, терпят участь мегарян [4] и что риторика и риторы во внимание и в счет не принимаются? Но нет никого, кто бы был столь мало осведомлен в современном положении дела или так увлекался желанием противоречить, кто,бы дерзнул отрицать, что искусство пало до крайней степени унижения. 28. В самом деле, когда те, которые много потеряли труда на приобретение искусства речи, одни всецело направили своих сыновей на искусство скорописи, пренебрегши красотою духа, а другие заботятся об обеих этих вещах одинаково, одной, как прекрасной самой по себе, другой потому, что она в чести, какого еще искать более разительного доказательства унижения искусства слова? Так возможно ли, скажи мне, чтобы занятие это считалось одним из бесполезных, а учителя его имели много поклонников? Видал ли кто, чтобы, в пору, когда храмы разрушают, жрецы были в почете? Видал ли кто, чтобы корабельный мастер богател в континентальной стране? 29. Это была одна причина, которая вызвала, сограждане, потерю вознаграждения этими людьми. Другая, гораздо более настоятельная, не позволила ему поступать по прежнему/ Из древних знатных домов, чьим делом было получать образование и платить за него, обстоятельства не малое число довели до оскудения и получать образование, правда, им не помешали, но лишили их средств на уплату вознаграждения. Во всяком случае, кто не знает, что одни, потомки знаменитых фамилий, продали свои поместья, а другие люди, люди без имени, купили их? 30. И вот учитель разделял злополучие, постигавшее каждый дом. Подобно тому, как, в случае если бы они богатели, он попользовался от их достатка, так с их обеднением пришлось ему вести свои курсы [5] даром. Если, таким образом, кто желает заключать о пригодности преподавателей из количества учащихся, он по истине найдет ее высокою. Но беря численность их за доказательство их богатства, он придет к неправильному суждению.

{4 Срв. пословицу эту ер. 372 ό δελνα δε οΰτ εν λόγω οϊτ εν άριθμω, где издатель писем И. Χρ. Вольф ссылается на схолии к Феокриту о мегарянах cf. Theocr. XIV 48 с. schol., orat. XIV 28, vol. II p. 98, 2}

{5 συνέΐναι, срв. οννονσία о курсе Philostr. 527 Liban. ерр. 119. 25S 277. 607 633. 673, συνουσιαστική, Walden, p. 296 η.}

31. Да к чему гадать об этом предмете, когда можно, предприняв точное исследование, ясно определить, как об-стоит дело? Тот, кто думает, что от юношей поступают крупный суммы, пускай войдет в школу, сядет у кафедры и, вызывая каждого ученика, осведомляется, каково вознаграждение, получаемое от него. Полагаю, за исключением очень немногих, прочие, узнав, зачем их вызывают, разбежались бы и попрятались, куда только можно, солгать не дерзая, а того, что не платят, совестясь. Есть иные, что платят столько, что больше тех, кто ее дает ничего, желали бы скрыть это. 32. Но не подобает исследовать дело со всею точностью. Лучше убавить что-нибудь из возможных показаний, чем задеть лиц, которые охотно бы дали, да обстоятельства им в том препятствуют. Мог бы с уверенностью заявить только, что в виду малого поступления с той стороны, я прошу, чтобы что-нибудь дано было городом и чтобы не придавалось больше веры в вопросе о положении риторов тем, кто гадает со стороны, чем мне, который живу с ними в общении. 33. И вот о чем еще я с удовольствием спросил бы: «Разве кто-нибудь когда-нибудь ожидал, что эти учителя скорописи увидят золото от своего искусства или будут состоятельнее башмачников или плотников?» Никто. А между тем они, действительно, сейчас богаты, ведут роскошную жизнь, предаются попойкам, важничают. Что же удивительного, если как их положение возвысилось не по достоинству, так принижено положение этих людей?»

34. «Но почему, скажет иной, за этих людей ты скорбишь и говоришь в их защиту, а за прочих учителей не ходатайствуешь?» Это потому, что положение этих людей, людей моего общества, моего круга, моих сотрудников, сотоварищей в ораторских декламациях, принадлежащих одному и тому же составу преподавателей, мне точнее известно, а положение прочих, может быть, тоже неудовлетворительно, однако они не являлись ко мне и не просили, чтобы я побеседовал с вами о них. А поминать о бедности большинства их, находящихся в таком положении, когда они не желают того, может быть, вызвало бы нарекания. 35. Затем, впрочем, невозможность в защиту их привести примеры внушала нерешительность оратору. Ведь за наших риторов говорит участок Зиновия, а что касается прочих, нельзя было усмотреть, чтобы другие раньше их пользовались подобными земельными наделами. Я боялся, поэтому, как бы этот слабый пункт их дела, в руках тех, кто взялся бы опровергать меня, не повредил и праву, какое стоит на стороне этих людей. Итак, если я встречу великодушие с вашей стороны в первой своей речи, я отважусь и на вторую, и на ходатайство о том, что вообще в области образовала нуждается в улучшении. Неудовлетворительно многое, каждый предмет требует заботы и совета. Готовность к делу слушателей позволить сделать много предложений.

36. «Но к чему, скажет противника понадобилась речь, и собрание, и трата дня, когда можно было и так, посетив каждого из сенаторов и поговорив с ним, достигнуть того же результата немногими словами?» Подобное скажет иной человек, который на всех направляет свои насмешки и думает тем потешить собеседников. но он более бестактен, чем симпатичен, как он о себе воображает. 37. Прежде всего, пусть не упускают из виду, что тот, кто не желает совета в такой форме, враг Музам. Тот, кому составленный речи причиняют страдания, подобно ранам, и кто считаешь дни исполнения этих речей потерею для города, тот далек от таинств Муз. Далее, он не знает, что этот способ увещаний вдвойне ныне украшаешь город, когда тот, кто обладает искусством речи, ваш гражданин, и когда вы, видимо, испытывали удовольствие от сочиненной речи. 38 Но помимо этого, для успеха дел, даже вполне справедливых, не может быть безра8личным, сообщены ли они небрежно, или представлены в тщательном изложении, но тот, кто помянет о них, как попало, в деле убеждения ничем не разнится от того, кто промолчит, а тот, кто изложит обдуманно и с достойной темы обстоятельностью, вносит на обсуждение вопрос во всем его объеме. 39. Кроме того, самое количество тех, кто должны были собраться, и разнообразного состава толпа, какая должна была явиться для прослушания речи, вас убедит, я надеялся, не менее, чем сам оратор. Ведь щедроты, остающиеся без свидетелей, печалят тех, кому предстоит дать, и чем иной пожертвовал бы с ведома многих лиц, того он предпочел бы не отдавать, когда нет людей, которым это станет известно. Также, если кто выслушает какое либо предложение от советников при большом стечении публики, то, соображая, что, в случае своего несогласия, наживет себе множество обвинителей, а в случае уступки и принятия совета, столько же хвалителей, первая опасаясь, второго желая, он принимаешь то решение, какое должно выставить его в более выгодном свете. 40. Как думаете вы, сколько людей, кто из Финикии, кто из Палестины, египтян, киприйцев, арабов, киликийцев, каппадокийцев, из любой другой страны, прислушивается и стережет, что я говорю, и как вы отнесетесь к делу? Дайте же им возможность унести домой лучшую о вас молву, что город Антиоха отличается образок мыслей и принимает решения, достойные Музы, получившей его по жребию, и не считает никакие расходы для образована для себя тяжкими и не щадить ни пустоши, ни обработанной земли, ни другого чего из всего своего достояния, чем он рассчитывает поддержать у себя дело образования. 41. Но блестящий конедержец, о Солнце, тот, кто собирает атлетов из всех, закоулков земли, покупает множество зверей, выслеживает борцов для битвы с ними [6], что каждое в отдельности способно расстроить состояние тех, кто справляет литургии, теперь ли проявит себя сребролюбивым, теперь ли скаредным. теперь ли скупым, когда в опасности образование, а для спасения его достаточно каких либо плефров земли? Никоим образом. Но пускай и то содержание, как до сих пор, взыскивается, и этот доход будет прибавлен к тому. 42. Да не придется мне увидать выселение преподавателей отсюда в другой город, бегущих не от землетрясения, не от другого какого либо посланного богами бедствия, но от недостатка пропитания и от прекращения прежнего попечения вашего об искусстве слова. Несносно и неизвинительно, чтобы антиохийцы проявили себя менее ревностными любителями слова, чем кесарийцы. Те щедрыми обещаниями убедили вашего софиста [7] предпочесть меньший город более крупному и теперь он видит исполнение этих обещаний. 43. А мы даже не станем подражать этому поступку, в коем нам следовало бы быть учителями? Нет, клянусь Аполлоном, водителем Муз, который все вблизи наблюдает, который, надо думать, не во время преследования нимфы полюбил местность эту, после того как она от него ускользнула, — то детские сказки, — но естественно отдал бог перед прочими предпочтение древним жителям, любившим музыку. 44. Будем же соревновать предкам, граждане, и подражать им и удержим у себя Аполлона усердием своим в деле образования и этих, в интересах коих я вы ступил с речью, будем считать за слуг его, и друзей его, которые не менее заслуживают почета, чем лебеди, так как они занимают то положение, какое вам известно, и довольствуются званием, какое в паше время установилось, но были бы, если бы пожелали, руководителями во всем, потому что есть у них сила на то.

{6 Срв, письма, цитуемые стр. 132 примеч*}

{7 Акакия? (Forster, ad loc.) срв. ер. 066: «О те многие и отличные речи, какие ты сначала составлял в Финике, после здесь, теперь в Палестине!» (по Seeckу'у, S. 394, 362-го г.), ер. 277 (по Seeck'у, S. 476, 361-го г.) сообщает об удалении Акакия в Палестину, из временного превратившееся в очень долгое — Напротив Sievers, S 199, думал Присцион. Anm. 28, но письма, на которые он ссылается, относятся, по Seeck'у, S. 462, fg., к 392-году: ерр. 957. 958. 973.}

45. Помимо же искусства, что в прочих их заслугах не делало бы внимание к ним лишь простой справедливостью? Разве один не прожил более тридцати лет в постоянной нужде, впрочем безропотно, ни сам никого не обвиняя, ни вызывая чужие обвинения? Другой, жив в тесной дружбе с знакомыми, не выносил сора из избы ни в малом, ни в большом и не обидел прежней дружбы, угождая новой. Третий мужествен, но никогда не допускает несправедливости, точно знает свое место и жертвует собою ради тех, кто ему верит. О самом же младшем, что еще сказать, кроме того, что раньше, чем выйти из детского возраста, он в своем начальствовании детьми не дал даже клеветнику повода к обвинению?

46. Итак, неужели же вы не позаботитесь о людях, и в речи искусных, и нравом достойных, и неужели того, в получении чего никто из всех вас не отказал бы, если бы я захотел того, не дадите этим людям, не смотря на мое желание? Ведь если бы я, перечислив все то, чем у других располагая, я явился сюда, при чем видел, что путь не безопасен, сказал: «Вот за это и уделите мне что-либо из владений города, как это в обычае», нашелся ли бы кто-нибудь, столь безрассудный, смелый и противный, кто бы, встав и на глазах у всех, воспрепятствовал бы тому? не думаю. Считайте, что сегодня я намерен получить, и если дадите этим, говорите, что дали мне. Сам я перед всеми признаю, что я почтен. Это постановление сделает вас более почтенными и создаст вам известность у всех, и если кто огорчен нынешнею речью, на деле он после испытает удовольствие.

47. Евбул [8] обстоятельства требуют прежде всего, твоего участия. И сын, и отец Аргирия [9], подражай старшему. Моему двоюродному брату надо считать это мнение своим. Пусть побудить Гилария философия его рода, Летоя причина его прозвания. А ты, Арсений, еще воспитываемый в школе, и без зова поможешь. И тому, кому предстоит устроить Олимпии, надо позаботиться, чтобы найти на то время тех, кто произнесет речь. Да что называть отдельные имена? Все вы, сколько вас входит в составь сената, всем вам необходимость помогать красноречию создает то самое, что вы им владеете.

{8 См. orat. I 116, vol. I pg. 139, orat. XVI (К антиохийцам о гневе царя) 26, vol. II pg. 171. 1. }

{9 orat. X (О плефре) 9, vol. 1 pg. 403, 23, orat. XVI 40 vol. II pg. 17 6, 3, orat. LIII (О приглашениях на праздники) 4, vol. IV pg. 50, 6, orat. XLIX IS vol. III pg. 401. 9. }

48. Итак принимайте то решение, коим и городу принесете пользу, и угодите богам слова [10], памятуя, что я умею и хвалить тех, кто принимает должное постановление, и писать, что подобает о тех, кто тому противится.

{10 ϋεοϊ λόγιοι f. ерр. "70. 825. 845. . . 981. }

К антиохийскому сенату (or. XLVIII F)

1. Полагаю, ни вам, ни кому либо из других людей не осталось неизвестным, со сколькими речами и к сколь многим лицам обращался я, сенат, постоянно в ваших интересах, π пе только к правителям, подвластным государям, но и к наилучшему из этих последних. Если я досаждал некоторым из власть имущих своим откровенным словом, подвергнуться какой-либо неприятности, высказав то, чего требовал долг, мне все же представлялось более сносным, чем оберегать молчанием свой покой. Но так как пора побеседовать о вашем деле с вами самими, я не премину и это сделать, считая нелогичным других просить благодетельствовать вашему совету, а его самого не убеждать позаботиться о себе.

2. Ожидаю, что вы будете гневаться на меня, хотя я и выступаю с мнением, приносящим пользу. Люди от природы склонны предпочитать полезному совету, соединенному с порицанием, угодливые речи, сопряженные с вредом. Но и в отношении к прочим я не таков, и теперь к вам, так как второе было бы делом человека, которого ненавидят и который хочет за это отомстить, а первое такого, который пользовался почестями и по справедливости должен за них отплатить. Да даруют же боги, которым принадлежит наш город [1]. чтобы увещание мое принесло некоторую пользу и чтобы слушатели вняли убеждению приложить свою заботу к тому учреждению, что оставлено в пренебрежении. Но если бы вы даже сделали мой совет тщетным, я буду считать себя, в достаточном выигрыше, уже тем самым, что я выступил советчиком.

{1 Of. orat. II. (προς τονζ βαρυν αυτόν χαλέοαντας) § [35, vol. I pg. 250: «У кого из сенатов земля плоха, те гибнут под тяжким бременем, т.к. никто не желает такой земли и не покупает, а у кого она лучше, вместо наследников хозяевами её у них являются лица, имеющие средства купить». Срв. стр. 170.}

3. Было время, когда у нас был многолюдный сенат, в 600 человек. Эти люди справляли повинности на свои средства, а столько же других лично исполняли распоряжения. Этот надлежащий составь сохранялся для города в целости до царствования того известного царя, а после этого уже нет, так как много злосчастных обстоятельств повредило сенату. Таким образом ежегодно некоторая часть состава подвергалась исключению и можно было наблюдать, как другие обрабатывали их поместья, а остающаяся часть становилась слабее по двум причинам, и потому, что по численности не было прежнего, и потому, что состояние у них уменьшилось.

4. Да к чему мне самому подробно объяснять то, о чем не раз было говорено вами в судах? Ведь этот плач удостоился многих уст. Итак вы достаточно плачевно изобразили несчастья. Но я нахожу, что на исправление этих бедствий вы прилагаете недостаточно усердия и рвения. Сказав: «Мы пропадаем, погибаем, нас было шестьсот или, Зевс свидетель, вдвое столько, а теперь нет и шестидесяти», вы удаляетесь, после того как одинокий голос прибавит несколько слов о том, что надо бы правителю сделать некоторых сенаторами, и естественно даете повод многим сказать: «Когда они утверждают, что им нужно добавление, они делают так лишь для очистки совести, а того и добиваются, чтобы этого не было, желая, чтобы предмет для жалоб у них оставался, дабы было оправдаете и для нарушителей закона, и вместе опасаясь, как бы не получить сообщников во взятках или как бы некоторые, оказавшись способнее их, не приобрели больше влиятельности». 5. А я такой речи не допускаю, но знаю то, что, если и не недобросовестность, то легкомыслие замедляло помощь. „Часто, скажете вы, мы говорили об этом, но не было у вас такого, кто внял бы убеждению". Это потому, что не так, как следовало, вели вы переговоры о деле такого рода, не со всем упорством, не со всей энергией, голоса не поднимая, на колени не падая, слез не проливая, своим ответом не дав понять того, что терпеть не станете, а найдете дорогу к другим. К разным таким уловкам, слышим мы, не раз прибегали галлы, которые, после того как не могли убедить Констанция словами, павши ниц, плакали и, пока их оттаскивали за ноги, все молили, до тех пор, как добились того, из за чего так поступали. 6. А вы даже тогда, когда недавно отправляли посольство, не просили этого, но на счет коней, золота, земли, хлеба и другого подобного, посол вез письма и они составляли не малую часть поклажи, а о том, что здание сената чуть не совсем опустело, не заикнулся. Однако разве трудно было прибавить это ко многому другому? Разве вас сочли бы правонарушителями, если бы вы протянули руку помощи сенату? 7. Но, полагаю, вы мало заботитесь о том, о чем следовало бы заботиться больше всего. По этому всякий предлог к освобождению себя от литургии достаточен тем, кто того желает. Этот — гоплит, имя его замалчивается, тот доставляете приказы царя, никто его не трогает, третий ассессор наместника, его оставляют в покое. Кто-нибудь занимается продажей своего голоса тяжущимся, он перешагнул границы отцовского сословия. Ведь ему по неволе приходится впадать в столкновение с теми, кто заинтересован в судьбе этих лиц. 8. Но что же возмутительная в том, если кто навлекаете себе врага, выполняя долг справедливости перед своим городом? Как же ты боишься их гнева, а этой несправедливости не боишься? Или, может быть, если бы на твоих глазах мать твою били, ты стоял бы, не защищая ее ни так, ни иначе, дабы угодить драчуну. Ты бы, скоро, однако, сознал, что самого себя подверг большей опасности, что грозить от богов, избежав меньшей, какая грозить от людей.

9. Вы не раз показали [2] что последней не боитесь, и при том в гораздо более мелких интересах. Дабы у вас оказался другой конь вместо прежняя и новый возница вместо старая, и больше денег давалось, и больше было выдано денег тем, кому предоставлено попечение о стариках [3], и жалованье дубиноносцев [4] оставалось у стражей мира [5], чего только не говорится, чего не наслушаешься? Не считается ужасным ничто, даже если придется быть вытолканным и, попав в тюрьму, сидеть там. Знаю, что случалось и бичеванье. Так неужто в маловажных выгодах страх этот невелик, а ради более серьезных нужд он вам невыносим? Есть ли в этом какая-нибудь логика?

{2 Ιδείξατε. ου φοβηϋέντες срв. ту же конструкцию orat. XI 148, vol. I p. 485, 18.}

{3 O благотворительных учреждениях, γεροντοκομεϊον, ξενοόοχεΐον, срв. Jul., ер. 49, Basil., Η. temp, famis, ер. 27, 31, о церковной благотворительности Grupp Kultargesch. d. rom. Kaiserzeit, II Bd, SS. 395 fgg.}

{4 Это оружие драбантов Писистрата, Herod. I 59. Иии, Sol. 30, имеют и прислужники стражей мира.}

{5 εϊρηνοφνλακες cf. ер. 100 χεταγμένον ειρήνης φύλακα και μάλιστα φρονρήσαντα την πόλιν, ер. 440 (о родственнике Зиновия}

10. Помимо этого, когда вы на это сошлетесь, вы разумеете дурное отношение правителей. Но у нас бывали, как все знают, и наилучшие правители, которые радовались ревности о сенате декурионов. Они, конечно, не стали бы относиться к вам враждебно в вашем решении придти на помощь основанию государственного здания [6]. Но вы при правителях, что не вам чета, остаетесь верны самим себе, беспечными. Да еще смеетесь над теми, которые пользуются этою льготою, желая каждый сам считаться располагающим таковою. 11. Прежде, бывало, иной, записанный в список хорегом, ускользал, поставив поручителя. Как же вы поступаете? Поручителя, ни в чем не виновного, ведь его обманули, вы держите под арестом, гнев ваш силен, угрозы страшны, слышались голоса: «Растерзаем этого человека», а не много позже распространялся слух, что лицо, за которого представлен поручитель, купив должность наместника с приплатою того, что стоило поместье, принадлежавшая его отцовскому дому, путем злоупотреблений властью собирает потраченную сумму. 12. Что же делали вы, пускающие в ход все средства [7] и считающие поручителя достойным смерти? Вы сохраняли мирные отношения к нарушителю долга, сделавшему такой скачок из совета на трон правителя, и ни царь не узнал ничего о том, ни префект, ни другой никто из правителей, но вы сохранили такое настроение, как будто произошло нечто такое, лучше чего вы и желать не могли. Кое кто сказал даже, что он человек умный. 13. А раньше этого был другой случай бегства, морем, нечто совсем новое. Из Селевкии выехал некто, чтобы принять управление над юношами, не потому, полагаю, что не хватало средств на колесницу, но он боялся суши. Так вот и этот, которого поступок тогда был признан возмутительным и неправым в отношении в сенату, вернулся другом, не побоявшись ничего с вашей стороны. Ничего, действительно, и не было. Но в лавочках об этом бегстве ходила худая молва, а те, через которых могла последовать какая-либо кара, глядели сквозь пальцы. Тот между тем с важностью вступал в сенат.

{6 ή κρηπίς cf. των πόλεων ό θεμέλιος orat. . Icar. II 23, у нас стр. 171, примеч. 2.}

{7 К значению выражения πάντα σείειν срв. or. XXXVII 10, p. 244, 7.}

14. Вот каковы ваши отношения к сенату, при чем вы подражаете поступкам ваших соседей. Ведь и сенаторы в Апамее много подобных льгот даровали, так лучше выразиться, чем сказать: продали. Они, правда, утверждают, что почитают Зевса и, мало того, боятся, так как он все наблюдаешь вблизи, но не стыдятся умалять город бога. Могу нечто подобное сказать и о сенаторах на Кипре. И они плута, лукавца, лисицу незаслуженным освобождением от повинностей обратили в Мидаса, разбогатевшего на те самые проценты, какие он взимал с тех, кто его освободили. Я же желал бы, чтобы скорее вы, как антиохийцы, показывали пример окрестным жителям, чем следовали по их стопам, и при том в столь существенном предмете.

15. Не раз слышу я здесь и такое заявление, что закон преславного царя таков, что всем, чьи деды—сенаторы, надо числиться в сенате, хотя бы они были внуками по матери. Вы клянетесь, что таков закон [8] и прибавляли, у кого он значится, и я не отказываюсь вам верить. Но почему же он не обнародован, почему он не указан, не прочтен? Почему он не наполнил здание сената народом? Если есть закон, есть у вас язык, есть уши у правителей, что мешает сенату получить свое? Я бы ответил, то обстоятельство, что скудость сената одних из вас не огорчает, других тешит, третьим даже выгодна. 16. По этой причине многие юноши, покинув этот город, справляют литургии у других, потом возвращаются, ценой тех малых издержек обеспечивая себя на счет этой обязанности, чуть не на головах нося коллегию [9] повелители над вашими сыновьями без всякого на то права. Как в самом деле такими могут быть изменники своему долгу над теми, кто поступали по закону, потратившие немного над теми, кто расходовал крупные средства? Итак, став господами благодаря торжеству ложного принципа, они и в судах, сами заседая, взирают на ваших сыновей, стоящих на ногах [10]. Ничего бы из этого не было, если бы кто-нибудь из вас хотел прибегнуть к закону. На самом деле закон существует, а они живут в свое удовольствие.

{8 Юлиану приписывал этот закон Зосима, III 11 «Государь, пришедши, как подобало, на помощь городу и, передав ему большое число сенаторов, этого происхождения по отцу, и сверх того тех, кого родили дочери сенаторов...». Но срв. другие места речи о сенате к Феодосиюо, отмеченные Forster'ом, ad 1.}

{9 Срв. Plat., rep. X. p. 600 D. Themist., or. XXI p. 254.}

{10 Срв. κόχραι τοις σννδίκοις τοίζ πόδαςf orat. XXXIII (с. Tisamennm) 9, vol. Ill pg. 170, 7.}

17. Но вы говорите, что настанет же время, которое вернет сенатам должное. Да к чему же выжидать этого, когда можно это иметь? Впрочем некоторые оправдываются, напоминая о царствовании Юлиана, когда вписывали некоторых в число членов сената. «И, заявляют они, нельзя нас уличить в бездействии при наличности свободы к тому». Я же оставлю в стороне то, что и тогда имели силу незаконные поблажки и не мало лиц, которые по закону подлежали записи, были обманно изъяты. Но кто не знает того, что, даже при всем желании некоторых никого не вписывать, нельзя было этого сделать. В самом деле, если б он, как щедрый благодетель, предоставлял это, а никто не хотел принимать, это было бы низким и достойным наказания, явной становилась бы измена и надлежало покарать ее.

18. Не приписывай же их воле то, что было результатом страха перед наказанием. Кто бы снес его справедливый гнев, если бы тому, что было главною заслугою Юлиана, восстановлению сенатов, кто-нибудь стал мешать и воздвигать препятствия делу первой важности и такому, в каком всего более можно было проявить свое честолюбие? Не говори же мне о свободном решении там, где дело шло о силе необходимости, но укажи, что не поступают так теперь, когда не страшно быть нерадивым.

19. «Но какая же выгода, скажет иной, если государь соизволить, а возникнет противное воздействие и его постановление будет отменено?» Знаю, откуда эти речи? Вы разумеете Апрония, который правил областью от Халкидона до границ Киликии, и как он сжалился над сенатами, как сделал доклад государю о их положении, как просил поправить его, как он убедил своею речью, и как явились люди, отговорившие государя. 20. Но во первых, обоим немалая слава, сенатам и Апронию, что одни не смолчали, а другой проявил сострадание. Затем следует полагать, что некоторые из лиц, подумывавших о бегстве, остались, узнав, что сенаты городов не оставлены владыкою без всякого попечения. Но даже если этого не было, все же рвением в этом деле сенатам соблюдены обязательства по отношению к ним, письменный доклад, который, с их слов, поступил во дворец, с ходатайством о помощи. 21. Некоторые же говорят, что он, оставив то намерение, с каким явился в начале, задумывал помочь сенатам на основании декретов Валентиниана, что не являлось более предметом необоснованных надежд [11], когда бы все сенаты последовали примеру некоторых. Если бы одни за другими поступили послания с ходатайствами об одном и том же и он видел, что поврежден корень каждого города, и земля и моря рыдали об одном и том же, всякое противодействие было бы подавлено количеством просящих. Как дело обстоит на самом деле, те, кто не просили, повредили успеху просивших. Поэтому и нас жители Понта могли бы винить в том, что рядом с нами [12] потерпели неудачу в том, о чем просили, и нас более, чем других, поскольку имя Антиохии занимает высшее место в порядке городов.

{11 ονκ αν ί'τ ην εν μετεώρω cf. fv μετεώρω τον πράγματος δντοζ vol. V pg. 267, 13 (declam., IV § 59 j μετεώρον της δίκης ούσης Jnlian., Misopog., pg. 36S Α. (Juliani quae supersunt ed. Hertlein, vol. II pg. 475, 13). В ином употреблении: μετέωροι φε'ρονται τοις παρά της Τύχης πτεροϊς orat. LVII 53, vol. IV pg. 173, 8, в прямом смысле в той же речи 15, pg. 155, 9; срв. еще vol. V 280, 10, 555, 7, ер. 606.}

{12 Для значения здесь предлога παρά с винит, падежом срв., по указанию Forster orat. I 235, vol. I p. 186, 1 ό λόγος δε παρά τον χρόνον ονάέν ά$ικήσεται orat. XIV 13, vol. II p. 92, Ιΐονδέν βραδύ τερον πα οά τήν τούτον μέλλησιν Κωνστάντιος ηκονσε.}

22. Сверх того, иной может вас и в том упрекнуть, что, наблюдая, как каждую весну отплывают сыновья лиц, еще состоящих сенаторами, или бывших сенаторов, кто в Берит, кто в Рим [13], вы не досадуете на это, не негодуете, не являетесь в правителям с подобающими представлениями. А между тем, кто так туп на соображение, или такой ребенок, или отсталой человек [14], чтобы не быть в состоянии понять, какова цель этого их путешествия? Не ради справедливости и не для того, чтобы не допустить для себя неприметно какого-нибудь нарушения законов, отправляются они в Финикию, и в тот или другой город, не для того, чтобы быть в состоянии помогать совету, владея обоими языками, но дабы владеть одни законами, другие языком, как средством ускользнуть от сената. И они не обманулись в своих надеждах. Но мы знаем, где они состоять теперь и где должны были бы быть согласно праву. 23· Итак вам следовало, зная, что это направлено против сената, оказать помощь. Но какие же благовидные доводы нашлись бы у противников пред теми, кто могли заявить: «Что ты мне предписываешь, человек, законы о воспитании? Много путей его и я пойду по тому из них, какой пожелаю?» Но тебе можно было возразить, что идущий по этим путям чуть не возглашает о них громким голосом, как о средствах избежать сената. Ведь для сенатора в этих городах бесполезно или, если не так, то маловажно и то, и другое из упомянутых знаний.

{13 Срв. orat XXXIX (cotisolatoria ad Antiochum) 17, vol. III, p. 274, 2, XLIII (orat ad Eumol.) 5, p. 281, 13, 7, 283, 3, or. XLIII (de pactis) 5, pg. 339, 8}

{14 Κρόνος Cf. Aristopa. Nub. 929. Yesp. 1480 c. schol.}

Это показали стяжавшие крупную известность люди, которые приобрели себе это имя ни тем, ни другим из этих знаний. Какими же однако? Теми, которые теперь в унижении и в загоне, хотя по свойству своему они им не уступают, далеко нет, но из за этих важничающих господ, которые знать не хотят своих родных городов. Итак кто стремится к изучению законов, я употребил бы тоже выражение и об этих других, тот кричит во всеуслышание. что любит не самые эти законы, но те выгоды, которые от них происходят.

24. Итак и тебе надо озаботиться тем, чтобы или заградить эти пути, или снова залучить людей этих в сенат. Заботы могут обрести много средств. Самое доступное, пускай отец, или опекун, или сам эфеб, явившись в суд, засвидетельствует, что, хотя в совершенстве изучить упомянутые предметы, не лишить город того, чем обязан в отношении к нему. Что подобное сделали вы или хоть намеревались сделать? 25. Какой то из сенатов в Финикии, говорят, извлек юношей из самых рук софиста в Риме и имеет их в числе лиц, отправляющих литургии, так что они каются в своем путешествии и расходах на берегах Фимбрия [15]. К этому представлялась возможность многим городам, на которые распространялось попечение содействовавшего им в этом правителя. Но они не пожелали, как не пожелали и вы. Вы говорите, правда, что чтите образование. Α разве город свой не чтите, сенат не чтите, землю, которая восприняла вас при рождении, не совестно вам пред этим зданием совета, которое из за вас обездолено, в то время как когда то в нем шесть сот человек наперерыв расхватывали литургии?

{15 Т. е., в Берите, срв. orat. XLYI (с. Florentine), 26, vol. III p. 391, 19.}

26. Вы скажете: «Установлены законы в защиту адвокатов, и если кто выступит против них, его осмеют». Но вы установленных законов не преступайте, а внушайте тем, кто властен их отменить, что им надо установить законы лучшие, чем эти, такие законы, которые будут преследовать ту цель, чтобы лучше города возрастали, чем дома некоторых лиц. Ведь об этом сословии не мало законов и вводилось, и отменялось, и нет ничего поразительная в том, что раз отменяемы были законы, установленные в интересах городов, подвергнутся тому же и законы, направленные против них.

27... [16] А этот муж любит нас и признает потерей для себя, что еще не бывал здесь. Итак он пожелает оказать почет нашему городу, издаст закон, который будет спасительным для сенатов и инициатива [17] коего от нас исходить». Так пусть будет послано посольство. Во всяком случае есть среди вашего малочисленного кружка некоторые лица, отличающиеся на поприще общественного служения. Но нет, вы ни изберете послов, ни отправите их. Элемент слабых волею одержит верх над желающими, если только некоторые такие окажутся.

{16 Здесь, no Fbrster'y, вероятный пробел в нашем тексте: шла речь о Феодосии. Сиверс (относящий впрочем всю тираду к и Кинегию, S. 194) и For .iter вводят сходную по смыслу поправку: ιμείοεχαι (Sierers) ερα τε (Forster), вм. αίρεται mss.}

{17 σπέρμα срв. pg. 167, 7.}

28. Но приступаю теперь к тому, что поистине является верхом [18] всего бедствия. Те, которые вследствие благоприятной перемены в своем положении должны бы были целовать почву города и всячески содействовать его преуспеянию и оберегать то малое, что есть, и стараться вновь приобретать то, чего еще нет, и не отставать даже от Ерехфея в подобных обстоятельствах, сами выступили с советами сенаторам посылать сыновей в Рим. Α некоторые спустились в гавань с их ведома, по их уговору, увещанию, одобрению, может быть, с приложением от них денег в тем, что получены от родителей. 29. Далее, они осведомляются у возвращающихся купцов, отличаются ли они там, вошли ли в славу, расположены ли к ним те, кто правят Римом, скоро ли получат они через них назначение. И если услышат что-нибудь такое, чего желают, радость, и рукоплескания, и благодушное настроение. Если станет им очевидно, что сыновья, которые есть у них в составе совета, будут им подчинены и будут угождать сыновьям тех отцов, которые прислуживали их отцам, приносят жертвы богам и радуются за себя, за пославших и за посланных и напрямик говорят, что они вернутся грозою сената. 30. А у кого есть и дочери, они выдают их за воинов и никто из вас не порицает таких браков, а сенаторам рождают детей рабыни. Вследствие этого состояние совета уходит и чрез браки, и чрез Рим. Отец, так поступившей, в почете и по своякам своим, и в виду его надежд, между тем его следовало бы завалить всякими взносами и никому из пострадавших от его неправды не давать ему и вздохнуть свободно, и ради наказания, и дабы он был примером для тех, кто вредит сенату.

{18 κολοφών cf. ер. 346 μέγα δέ καϊ μείζον οτι βουλει καΐ κολορώά φασιν 'Εγκύτιον τον καλόν μετά πάσης ευφημίας έπιέναι την πάλιν, κολοφώνα επιϋέίναι обычное выражение у Либания, κολοφών см. II 549, 10,IV 36, 13, ep. 217. 647.}

31. Далее, кое кто из вас приводил уже и такое возражение на это, что нельзя ставить в упрек, если кто стремится к высшему сану. Но это меняет тот граждански порядок, в коем мы живем. В самом деле, кто оставить то звание, куда оп поставлен законом, и станет искать какого-нибудь высшего сана и ища его, не обидит другого, воин получить чин таксиарха, таксиарх стратега. Матрос станет в место кормчего, хоревт займет место учителя, виночерпий, бросив ковш, возляжет и станет пить с хозяином. 34. Почему же, однако, дезертиров стратеги предают казни дубинами? Легко и им сказать, что не сражаться лучше, чем подвергать себя опасности. Мы знаем, что бунтовщики против царя вызывают против себя войну я считаются повинными смертной казни.

Чего ради? На то мог бы ответить тот, кто устремился на царскую власть. Ведь господства предпочтительнее подчинения и повелевать лучше исполнения приказов.

33. Итак сохраняя свое место в общественной лестнице, каково бы оно ни было, сделаться па этом посту известным, доблестно и в том счастье, а делать нарушение законов средством добыть важное положение, разве это подобает? Разве может быть справедливым добытое неправдою? Плоду нельзя не походить па корень. Тот, кто нарушает справедливость тем, что не состоит сенатором, и избеганием этого звания достигает поста правителя, пусть знает, что это благо зло, так как оно недобросовестно добыто. 34. Ведь если кто-нибудь не захочет сидеть подле хворающей матери, нищей, у которой одно убежище сын, и отправившись под деревья, в сады, к цветам, там проводить время в свое удовольствие и затем будет судим за плохое обращение с родительницей, разве, скажи мне, спасет его то обстоятельство, что это времяпрепровождение приятнее того сиденья? О низкий человек, ты одно имел в виду, удовольствие, а что обижал, того не видел и не замечал, что лучше было ухаживать за больной матерью, чем валяться в цветах.

35. Да и надо рассматривать дело не с той точки зрения, легче ли не быть членом совета, чем отправлять его обязанности, но с той, благочестивее ли быть сенатором, чем не быть им. Λ если будет признано, что мнение этих людей не лишено основания, то зачем мы не восхищаемся разбойниками, которые убийствами прекращают движение на дорогах, оставив, как мы на самом деле поступаем, и рассмотрение того вопроса, чем обеспечивается для путников безопасность? Ведь и им надо предоставить увеличивать свое состояние, так как эти их кинжалы избавляют их от возни с быками, плугом, посевом и прочими работами землепашца и быстро их обогащают.

36. Но мы знаем, как то селение и весь живший в нем род был искоренен до грудных младенцев включительно распространившимся пожаром, потому что тогдашней государь озаботился, чтобы не вырастало снова это ненавистное племя [19]. Вот почему матерей с детьми в обятиях руки палачей сталкивали в гневе в огонь. А если бы они делали свое дело и обрабатывали землю, они и богатства неправо не наживали бы, и не погибли бы. Так и относительно настоящая случая. Пускай всякий будет благополучен, соблюдая справедливость, а изменяя ей и в том почерпая силу, пусть знает, что за такую силу он подлежишь ответу. Если он, благодаря самой силе своей, этой кары не понесет, он не в большей мере счастлив, чем если бы понес наказание.

{19 Maratliocupreni Amm. Marc. XXVII 2, 11—14, ерр. 1443. 1450.}

37. Не следует обойти еще одного обстоятельства, которое вызывает много нарекания. Вы, в руках которых сила, не помогаете тем, кто нуждается в помощи. Но одни продают свое имущество за недостатком тех, кто мог бы их поддержать, а вы спокойно относитесь в таким продажам, как будто вас эта беда нимало не касается. И самое худшее не то еще, а то, что за одни имущества вы сами уплачиваете цену, а другие предоставляете людям сильным и угождаете им в их трапезах чужим имуществом. И если кто-нибудь из них позарится на поле сенатора и, зарясь на него, дойдет до желания иметь его, быстро поспевает дело, и один вынужден продать, другой уже наготове купить.

38. А те, которые это уладили, считают, что отличились и, словно высокой стеной, окружили себя милостью купивших!.. Затем ежедневно являются к их дверям [20] и сопровождают к конским яслям, и рады, если им укажут сделать что-нибудь из обязанностей рабов. Плата же за это еда, питье, пьянство, насилия над людьми слабыми. Если Судьба кого-нибудь из этих вызываешь из города, они, пав на колени, мольбой о том, чтоб он оставался, лишают город дара Судьбы. Потом немедленно увещевают строиться. Тут собака подражает хозяйке, и сама строясь. А между тем сады, — утеха города, пропадают и всюду камни, дерево, плотники.

{20 Срв. orat. LII (Adversus ingredientes domos magistr).}

39. После того вы дивитесь правителям, что они, зная это, заносчивы? Что же следовало им делать? Уважать и почитать тех, кто сами себя подвергают унижению? Вы видите, по вашей вине уничтожено почетное положение сената. Как же может судья уважать человека, подольщающегося к тому или иному лицу, словно за чаркой вина, легко предоставляющая ему деревья своих сослуживцев, поборающего совет, в коем и сам занимает место? 40. Не увидишь ни быка, который был бы охочь прободать рогами коров, ни барана, который вспарывал бы ягнят ударами головы, ни петуха, нападающего на слабых цыплят. Так и в сенате первые не станут губить вторых и третьих. Это унижение и для предаваемых, и для предающих. В самой кажущейся прибыли заключается вред. Отчего иначе, думаете вы, народ так заносчив, своеволен и дерзок? О прочем говорить не стану, но какой крик недавно поднял он в театре, когда посредственный трагический актер не тотчас получил золото. Они рассчитывали, что вы молчаливо снесете и это, и расчет их был не плох. Вы даже не пикнули.

41. Станьте же лучше себя самих и равны отцам, которым можно было внушать страх правителям. Станьте гаванью для несостоятельных людей в составе сената и единодушно ищите пользы. И благополучие кого-нибудь одного пусть будет считаться общим, равно и бедствие. Ведь теперь мы злорадствуем друг над другом и одни притесняют, другие проклинают. Пусть ничто, даже самая смерть, не будет для нас страшнее, чем причинять зло отечеству.

42. Но пусть всякого привлекают в сенат, хотя бы то грозило неприятностью для его мошны. Разве не видите как Летой нередко, заводить о себе прекрасный рассказ Макрентий, Матерн, Юлиан, многие другие о своих битвах в защиту этих людей с префектами, которые обходились небезнаказно, но которые все же он считал доблестными. За вами числится ли что-либо подобное, возбуждающее к соревнованию? О чем вам вспомнить, чтобы поддержать свою добрую славу? Ведь об олимпийских победах, о пленниках, о военной добыче вам не говорить стать. Если же пи то, ни другое, к чему же, наконец, вы прибегнете?

43. Не оставайтесь же вечно на превратной дороге, будет старой рутины [21], сбросив с себя эту крайнюю вялость, верните сенату его процветание.

{21 αλις ορνός, пословица, срв. ер. 1082, Diogeii. I 62. Greg. Cypr. Leid. I 39. Marceli, praef. pro v. p. XXIII. Cic. ad Att. II 19, 1 cf. Anta. Pal. VI 254, Zeiiob. II 45, Sulzmann, Sprichwörter u. spr. Redensarten bei Libanios, S. 86.

Против Севера (LVII F)

1. Явились те, кому предстоит творить для нас суд и вняли, как подобает, восходящему богу, а клятвы пред нами, что вы действительно соблюдете справедливость, не требуется нимало. Ведь весь век свой прожили вы в уважении и охранении требований справедливости и ваш нрав может служить вместо клятвы, так что я вполне уверен, что вы решите не причинять никакой обиды, если даже мое общественное положите разнится от положения противников моих по процессу.

2. Итак я просил прямодушного Антиоха, чтобы, если бы даже нельзя было ему обвинять за его деяния Севера вследствие зависимости от него и легко представляющейся возможности пострадать, он сохранял бы по крайней мере молчание и по крайней мере этим, если не другим чем-либо, создал бы долг справедливости. А так как он и говорит много и упрекает и желал бы, чтобы я переменил убеждение и продолжал прежнюю деятельность [1], я молю богов, чтобы он переменил убеждение под влиянием моей речи, при чем наша дружба не пострадала бы ни от одного из этих нынешних столкновений. Если же он и будет досадовать, что, взяв меня, не повел к Северу, я попрошу извинить меня, что рвению его в защиту прочих людей буду подражать в своих собственных интересах.

{1 Срв. § 19, pg. 157, 8 F.}

3. Имейте терпение, судьи, выслушать мое объяснение, несколько издалека начинающееся. Дело в том, что вы убедитесь, таким образом, что и в своем настоящем образе действий я прав.

Отец поручил мне этого человека, после того как выразил одобрение моему великодушию в отношении вознаграждения, в уверенности, что тот, кто не даст, встретит одинаковый заботы с дающими. На второй год, подняв шум у дверей, ворвавшись в комнату и схватив сына, он повлек его на соревнование риторов, в суд, на процессы. 4. Я при виде этого сказал: «Его, в таком возрасте? Того кто лишь в преддверии искусства? Как снесет он мину судьи, как выдержит дерзновенные выходки адвокатов? Как внушительную обстановку судилища?» То слыша, он заявил, что я говорю пустяки и он уговорам не поддастся. Не быв в состоянии удержать его, я молил от богов, чтобы с отцом не приключилось какой беды от той безрассудности, которая заставляла его увести сына. 5. Но не прошло и третьего месяца, а распространился слух, что Север обладает великой способностью в качестве защитника, далее — величайшей, наконец, что все уступают ему, кто обычно побеждал. Были такие, что говорили, будто ради этого плачено было золотом колдуну и что заслуги его дело, его мудрости, а не искусство ритора и тому свидетельство отсутствие в речах какого-либо достоинства.

6. И вот я о победах слушал с удовольствием, а эти разговоры удовольствия мне не доставляли, и когда и второй, и третий раз происходило то же и он одерживал победу, а молва говорила опять то же, победе я радовался, а на молву досадовал, в том и другом поступая как друг. 7. Вслед за тем, когда поток успехов достиг большего размера, стал необычайным и давал еще больше места толкам о чародее, я поднимал на смех тех, кто говорили о колдуне, желая, чтобы все это было результатом искусства ритора и достоинств, а для Севера не оставалось неизвестным, что его почету я радуюсь и горжусь им. 8. Отправляясь в путешествие по Египту и оттуда снова к императору, он все делал, чем рассчитывал дать понять свою признательность мне, и называл себя поклонником меня, старика. А получив ныне ему доставшиеся две важные должности [2], он и письмами почтил меня, и заявлял, что больше всего способным привлечь его сюда был я. И много подобных писем приходило из Фракии, некоторые пришли из города Тарса, посреди коего протекает река Кидн. 9. Все они гласили, что он считает несправедливостью лишение моего лицезрения и спешит взглянуть на меня. И при первой встрече, сошедши с колесницы, в присутствии тут же стоявшего правителя городов Востока, он приветствовал меня большим числом поцелуев, чем каждого из прочих, и это потребовало немало промедления. 10. Итак те, кому ожидание его и его прибытие внушали тревогу и страх, зная то, второе, увидав это, третье, в надежде иметь одно обеспечение, одно убежище, одно спасение в уважении Севера ко мне, все сообща обратились ко мне, к этим коленам, одни, как оказавшие мне кое-какие услуги, другим правом служило то самое, что я помог многим без каких-либо предварительных благодеяний мне с их стороны. В тот же день вечером, с его позволения отправившись к нему, я сообщил ему об этом, в точности, и о надеждах людей, и о их стечении ко мне, и о том, что от него зависишь сделать меня благодетелем моих сограждан и возвысить мой почет у них.

{2 Консуляра сначала в Киликии, потом в Сирии, Seech, S. 277 Ьѵ ταϊς vvvl ζώναις у Либания обычное выражение о должностях, см. vol. Ill 9, ii] οι εν ζώνη γεγενημένοι 42, 17 χωρείτε ёли ζώνας ή μείζονος η ίλάττονας, p. 26S, 18 αλλ 6 μην κήρυξ και οτρατεία καΐ ζώνη καΐ ξίφος καΐ το δικάζειν υπήρχε, IV 154, 20 ταύτα δ άρξας, ταύτα ο ζώνην δ ϋ·ρόνον δ δικάζειν παρά του κρατούντος λαβών, 162. 22 ελυέ οοι ταύτα την ζώνην; Ερρ. 868. 878. 886. 914. 964. 966 etc}

11. Вот Гомер говорит: «Молил всех ахейцев, а больше всего двух Атридов», а я, прося за всех, особенно настойчиво ходатайствовал за Малха, так как опасность, ему грозившая, была более серьезна вследствие тяжести тех клевет, которые были на него взведены. 12. Север же на словах являлся прямодушным и говорил, что почтит Зевса Мейлихия кротостью, так что Александр, си-девший тут же, похвалил его за готовность к тому. Но что же оказалось потом? Он приказал заключенным ободриться и откровенно сообщить ему все обо всем, а Малху, сверх прочих речей, внушил надежду, что деньги найдутся [3]. На следующий день правитель соблюл это свое обещание, а на третий изменил ему. 13. Как с прочими он поступить, богу ведомо, а что касается Малха, лучше ему было бы трижды умереть и достаться на обед Полифему, чем подвергнуться тому, что его постигло, не смотря на то, что гражданский строй наш оставался прежним и не испытал переворота. Истязания, вида коих не выдержал бы иной без слез, если б им подвергнуты были люди из простонародия, таким подвергся тот, кто отправлял должности, кто от владыки получил пояс, трон, право судить, кто командовал воинами, кому не раз император адресо-вал свои послания. 14. Не будучи уже в состоянии скрыть своей ненависти, ни сладить с избытком её, он изливал весь запас злобы, что скопился в его сердце, доходя чуть не до сумасшествия. «Долой хламиду», и вот она на земле, «и первый хитон» и он там же, «и третий, льняной», и он с теми. 15. Возмутительно даже это и всякий был поражен, но в то время, как толпа ожидала, что он на этом остановится, Малха приподняли, подставляя его предстоящим ударам, и на земле оказались пучки прутьев. Так как приведенные ударами в негодность всякий раз откидывались, требовались свежие. То же соблюдалось и в отношении палачей: утомившагося сменял бодрый и последний был десятым в смене. Из них шестеро извели свою силу на удары по спине, а бока приняли на себя весь запас силы четверых, при чем это распоряжение, чтобы бока вместо спины подставлены были вооруженным пучками истязателям, отдано было этим злодеям. Обильно текла кровь, куски мяса, вырываемые из тела ударами, летели во множества. Малх до половины экзекуции кричал, затем оставался безгласен под ударами, так как истязание отняло у него силы для крика. 16. Какое же еще новое наказание мог кто-либр прибавит после этого? Ты отнял ту грамоту, в силу коей он отправлял должность. Совлек с него не одни только одежды, другие оставляя на нем, но все покровы. Ударам и счету не было. Предоставь же врачам и близким язвы на теле, не удастся ли им достигнуть того, чтобы они затянулись. Но он пошел дальше, предпринял нечто гораздо более мучительное для страдальца и способное внушить жалость зрителям. Он отдал его водить по городу, зрелище славное, нечего сказать, с этими глубокими ранами на теле, и не было никого кто бы не возрыдал и не ударил себя по лицу, не оплакал бы такое попрание законов. 17. Позору содействовали и шаровары, которых та часть, что над бедрами, не выдержала прутьев и ткань разлезлась, не оставляя прикрытия. При просьбе же Малха дать завязать чем-нибудь глаза, чтобы не видеть тех, кто на него смотрели, не нашлось человека, кто бы это дал ему, так как, хотя многие дали бы ему охотно, но страх, внушаемый им тем, что происходило перед их глазами, мешал им.

{3 Срв. о предмете обвинения, предъявленного Малху, § 20}

18. Тот же страх лишил Малха и тщательного лечения, так как врачи одни не являлись, другие пускали в ход не все возможные средства, зная, что Северу всего приятнее было бы услыхать о смерти Малха. И что уверенность их в этом была справедлива, засвидетельствовал сам обвиняемый, у которого слухи о смерти вызвали такое настроение, что видели, как он прыгал.

19. Позволив себе все эти поступки в таком резком противоречии с моим ходатайством за Малха, он заявляет, когда я не приходил к нему, что обижен мною, и послал Антиоха, чтобы убедить меня сохранить прежние с ним отношения. Но если ты можешь, Антиох, уничтожить то, что совершилось, и сделать так, чтобы этого будто и не бывало, вперед, идем, хотя ночь внушает другое. Если же то не в силах даже кого-либо из богов, к чему берешься того, кто является соучастником бесчестия Малха, убедить опозорить себя и пред всеми признаться, что он лишен чувства собственного достоинства и способен кланяться оскорбителям?

20. Он говорит: «Я поймал Малха в утайке царской казны». Знаю, что он допустил такой проступок, обольщенный плутами сладкими и способными увлечь человека надеждами. Но мы знаем, что обман — слабость, какой заражался и величайший из богов. Но пускай все это дело Малха и проступок его воли. 21. Так что же? Когда я просил, слышал ли ты, чтобы я говорил: «Спаси мне человека невинного, во всем бдительного стража справедливости?» Но если бы это было так, он сам себя спасал бы, в самых фактах находя себе спасение. Я утверждал, что человек этот имеет у себя чужое и признается в этом и отдаст, но, что за некоторые похвальные свои дела он заслуживает быть избавленным от дальнейшей кары. Это мое заявление призвано было справедливым, не иначе обещал и ты поступить, и я верил, и сообщал и ему, и прочим друзьям о твоей гуманности, за которую хвалил тебя, а за Малха радовался. Ты не можешь сказать, чтобы это было не так. 22. Однако тому, кто не собирался выполнить того, что обещал сделать, не следовало и говорить, что он сделает. Легко было бы ответить: «Дорогой друг, я желаю этого, по порочность Малха милости не допускает, требуя наказания розгами и всего прочего, что ему предшествует и что за ним следует», Ведь тебе не приходилось бояться, как бы в гневе я не отдал правителя под арест и стал бы врагом ему. Я не на столько был бестолков, чтобы вместо существа дела винить волю того, кто не дал поблажки. Но я был бы признателен ему за правдивое заявление и за то, что ни сам не был вводим в обман, и не вводил,в него кого-либо другого. 23. Как дело обстояло на самом деле, это великий позор. Заявляют одно, делают другое, надежда была на милосердие, оказалась свирепая казнь, кто взял себе за правило меня злословить, явилось основание к тому, чего им хочется, так как они именно и заявляют, что я был виновником этих речей и вымышленными ожиданиями усугубил для Малха беду, так как он имел в виду лучшую долю, а испытал худшую, и вот я, старцем, рискую навлечь на себя то прозвище, какое в юности мне и не снилось.

24. «Впрочем, говорит он, Малх накануне встретил с моей стороны мягкое обхождение». Что же? И сам я не просил об одном дне, да и обещания твои обнимали все время. Что же выгоды было от более милостивого дня, когда следующему предстояло оказаться зверским, и когда одному предстояло щадить, а другому губить? Ведь и врач, если б он умертвил завтра того, кого сегодня спас, не имел бы права заикнуться о гонораре за сегодняшнюю работу, а скорее навлек бы на себя справедливую ненависть за второе. В свою очередь разбойник, если он сперва оказал гостеприимство захваченной им жертве, а потом убил ее, от того, что убийству предшествовало угощение, не менее оказывается убийцею. Мы знаем, что и Диоскуры, к кому они благосклонны, тех и самих, и груз их препровождают в гавани, а не поступают так, чтобы от одной бури избавить, а другой предоставить их в жертву.

25. Итак утеху того дня погасил следующий, а истязания второго дня вызывают потребность в помощи врачей. Значит, то было тенью, ничто, а другое имело действительную силу и значение.

26. Но он меня называет, сверх того, неблагодарным, так как я получил великую милость. Именно благодаря мне, Малх не был, по его словам, подвергнуть страшнейшей пытке и не был казнен. А кто был тебе наставником в этом мудром возражении, как не тот, кто был таким и для других, тот ливиец, Ир, потом Мидас. Он, кого ни казнить мечем, от родственников убитого требовал себе благодарности за то, что смерть последовала не на костре, а кому смерть причинял огонь, в свою очередь благодарности требовало, что умерший не лишен был погребения. 27. И ты идешь тем же путем, не замечая, как над тобой смеются. Да найдется ли взрослый ли или ребенок столь безрассудный, кто бы не уразумел без труда этого довода? Когда же не окажешься ты в числе даровавших милость, если всегда найдется что-нибудь недоделанное? В самом деле, если бы ты отрубил голову, ты сказал бы то же, что упомянутый выше, если б изрубил в куски, заявил бы о погребении. Если бы предал труп на съедение псам и собакам, можно было бы сказать: «Но я не бросил в кувшины, не съел, сваривши». 28. Но, полагаю, просто смешно выдавать подобное за милость. Уж не потребовал ли бы ты, выколов мне глаза, считаться угодившим мне тем, что не отрезал сверх того и языка, как если бы кто, конфисковав чье-нибудь имущество, назвал бы человеколюбцем то, что не был вынесен приговор и об отдаче его владельца в рабство? Таким образом это не было милостью, так что во время моего ходатайства он не осмелился сказать что дарует мне в угоду не подвергать этого человека тому то и тому то, но другого ничего. А между тем, если б это было милостью, что мешало бы этой милости стать известной раньше, чем она была дана?

29. «Он сверх того раздражил меня, говорит обвиняемый, некоторыми дерзкими словами. Если б они не были сказаны, он не подвергся бы этому истязанию». Каким же образом ты заявлял, что в поступках его, предшествовавших этим словам его, заключались беззакония, достойные высшей меры наказания? Пусть же он не говорит то так, то эдак. Но если такой меры наказания требовали убытки, нанесенные дому царя, к чему поминает он о словах в суде? Если же слова эти требовали подобного наказания, пусть молчит он о казне. Говоря, что гнев вызвали слова, он свидетельствует, что казна не была проверена. 30. Рассмотрим и самые слова, которые, по его уверению, задели его. Он признался, что должен и уплатить долг, но не может тотчас этого сделать, но что ему надо два месяца сроку. Разве эти слова заслуживают гнева? Разве они стоять раздражения, строгости, свирепости? Разве с тех пор как существует людской род, взимание денег и долги, это помогает должникам, когда одни просят отсрочки, а те, кому можно отказать, предоставляют ее и этим дают передышку должникам? Что я не мог бы уплатить сегодня, то мог бы уплатить позже. Ссудивший воздерживается от требования иной два месяца, другой три, третий вдвое дольше, четвертый год, иной еще больше, затем, получив позже то, что отдал, хвалить себя и свое промедление, так как оно вернуло ему долг. 31. Случалось уже, что некоторые, обязав должника непосильными требованиями, его толкали в петлю, а сами лишались того, к кому обратиться. Общее мнение требовало такой гуманности в этой области, что закон и судье предоставил в таких делах установлять срок [4]. И если должник не встречает от заимодавцев никакой пощады, прибегши к суду, он находит право не платить немедленно и заимодавец не может уже к нему приставать и привязываться.

{4 См., действительно, cod. Theodos. XI 7, 3; Ш 2, 1 (de commissoria rescindenda).}

32. Ты же, услыхав о двух месяцах, набросился на Малха. Чего ради? Разве это тебя лишало твоей должности? Не сокращал ли он время твоей власти? Не причинял ли бедности? не делал ли тебя слабее тех, кто желали быть тебе врагами? Не изменил ли он в обратную сторону доброе мнение о тебе императора; не мешал ли тебе получить должность? Можно ли было объявить, чем то уж в такой степени возмутительным, что два месяца понадобится на сбор этих денег, — опоры римской державы? Но, полагаю, месяцы были предлогом, а намерением было бичевать в лице Малха его близких. Обвиняемый не переставал на них нападать с попреками, а Малх, находя в них нередко помощников, не намеревался, покинув их, передаться на его сторону. 33. Допустим даже, что он сказал грубость на счет месяцев. Так достаточно было, отказав ему, выгнать и тем наказать, но бичевание было не уместа, при том такого рода и в такой мере, не следовало бить по обнаженному телу, бить, поворачивая его так, чтобы ни одна часть его не осталась не тронута ударами. Таким образом истязания Малха далеко не находили себе оправдания. А если кто и допустит это, я сам мог бы поднять жалобу на то, что он подвергся еще и такому надругательству.

34. «Но я явился, говорить Антиох, будучи им послан, значит, он искупал свою вину». Но это означает, что он признавался в своей виновности; того, что бы искупало ее, никто не мог бы мне указать. То, что сделано, непоправимо и, пока не будет констатировано, что Север не сказал тех слов, которые он сказал, невозможно отрицать, что я стал жертвою его обмана. 35. Если же мы предоставим виновным в насилии, поступающим по своему произволу, несколькими словами сохранять себе дружбу потерпевших, мы бы внушили им крайнюю притязательность, раз, не смотря на их издевательство над кем только пожелают, они не стали бы и ненависти встречать со стороны обиженных, как осудивши сами свои поступки. Станет, полагаю, легко и тому, кто злословил, ударил, причинил увечье, и тем, кто дерзает на более крупное злодеяние. сохранять дружбу тех. кому есть, в чем обвинить их, явившись к ним со смирением раскаявшихся. 36. Но я, не знаю как то, отвлекся в рассуждение о лицах, признающихся в своем проступке. Этот человек ни разу не заикнулся нам об этом и Антиох ни разу не заявил, что доносит нам о таком слове и из нас никто не слыхал его. В чем же извинять человека, который заявляет, что ни я, ни он ни в чем не погрешили, но он поступил так, как бог поступил бы?

37. «Но если не словами, то на деле он признался тем, что был опечален и домогался твоего общества. А ты со многими, уличенными тобою в проступках против тебя, мирился». Совершенно верно. Но есть такие, с кем я не мирился, и не настанет то время, которое будет тому свидетелем, даже в обители подземных богов, но душа будет убегать от душ и не будет беседовать, подобно душе Аякса Саламинского, когда Одиссей ставил ему в Аиде упрек за свою победу. 38. Я же знаю, где должна превращаться ненависть, но знаю, и в каких обстоятельствах она никогда не превратится. И я мог бы помянуть договор, состоявшейся у меня с этим человеком. А что требовало этого? Дабы подчиненные его, о которых я ходатайствовал, не подвергались никакому непоправимому наказанию. Попросит кто-нибудь несколько дней отпуска для посещения своих полей. Правитель не дает. Я уходил в раздражении. Время успокаивало гнев. Тот, о котором я беседовал, не пострадал, а с ним обошлись не хорошо. Другому я просил отменить штраф, как то дозволено законом, а он не соглашался. И это вызывало на некоторое время разлад, но не навсегда. Затем я являлся к нему, как прежде, так как ничего оскорбительного для друга не произошло и тем, что он уплатил, бесчестия ему не причинялось. 39. Но сейчас то, что сделано обвиняемым, то, как поступил он с этим человеком, требует души Эсхила и Софокла. Это требует вражды бесконечной и то, что повергло в рыдание столь огромный город, от дверей его оттолкнет меня, чуть не вопиющего: «Нет, тебе ли мириться? Не слагай вражды, не гаси ненависти, не пригревай змею, не будь изменником просителю — рабу, которого истязания, коим он подвергся, сравняли с его собственными рабами, так как он не может теперь ни слуг журить, ни укорять в лености сыновей, ни жену бранить за сонливость, всюду он лишен решимости, и розги и унижение, их сопровождавшее, закрыли для него возможность властного слова».

40. Антиох говорил еще о власти и могуществе, и как велико оно, и как вражда правителя небезопасна. Я это знал давно, но из страха перед могуществом никогда не изменял долгу справедливости и предпочитал стоять на стороне притесняемых лести властям. Тому свидетелями мне долгие годы, многие города, многие провинции, многие люди, многие места и, что превыше всего,—боги, которые были для меня и оружием, и оградою, и стеною. Я не сказал бы, чтобы не подвергался козням, но что меня охраняла благосклонность богов, подобно тому, кто взял Трою благоволением Афины, которая, как в прочем ему содействовала, так и вернула его домой. 41. Итак я проникся убеждением, что в них встречу союзников, нимало не уступающих кому-либо в энергии, и что не отдадут они меня в жертву могуществу правителя, пренебрегши своим расположением ко мне, не предадут на старости того, кого удостоили в юности своего попечения. А с помощью богов некто уже получил уверенность с одним товарищем положить троянской войне тот конец, какого желал. 42. Вообще, если в этом мы поддадимся чувству страха, чего только мы не допустим в угоду ему, так что наша безопасность зависит от того, чтобы тот человек не потребовал ничего не подходящего? Ну. если он велит, например, мне, приняв ванну и выпив, идти в школу, послушаюсь я? Что же? А если велит ненавидеть кого-либо из друзей, послушаюсь? Что же? А если велит вместо книг взять в руки игральные кости, послушаюсь? Действительно, если сейчас стерпим из за его могущества, то также и каждое из вышеупомянутых требований. Раз страх остается неизменным, нельзя ничего избежать.

43. «Но, говорит он, многие лишатся помощи, если ты не явишься к нему и не поможешь». Но что же гарантирует, что, поступая так, я кого-либо освобожу от беды? Ведь факты за это не говорят. а неизвестное, по Исократу, оценивается на основании известного. Если есть люди, которые облагодетельствованы им благодаря мне, нужно быть уверенным, что и впредь будет нечто подобное. А если случай с Малхом ни для кого не тайна, то наивно обманывать самих себя и манить себя надеждой на то, чего никогда не будет. 44. Но, помимо этого, я не вижу недостатка в людях, которые явятся помощниками тех, кто явятся просителями. Вместо того, чтобы ждать просьб, они сами ловят случай привлечь челобитчиков. И всюду в городе немало людей, которые не совестятся делать это за вознаграждение. Потому пусть это никого не пугает. Множество начальственных лиц вызвало на свет многочисленный класс людей, способных защищать. Те и облагодетельствуют, дражайший Антиох, и получать благодеяние в отплату за это, которые поработили этого человека хвалебными речами его злым делам на пирах. Как будто разделяя трапезу с Эаком, а не с первостатейным плутом, питомцем площади, они, не входя в разбор его поступков по существу, на веру принимают, что, раз то или другое им сделано, оно и справедливо. И вот обретаясь среди чаш, содержащих подобные цветы, он оказывается быстрым на угождения. 45. Вставай же и передай об этом. Скажешь, может быть: «Вернуться? Какими ногами?» Какими Аякс, какими Одиссей. Не их вина была, что они не убедили, а того, кто так был заносчив, что и в данном случае, полагаю, будет признано. Но чтобы я пошел к нему, увидал, был в его обществе, сел рядом, вступил в дружескую беседу, зная, какие слова раздадутся вслед за этими поступками! Что, в самом деле, скажут мужчины? Что женщины? Что дети, что молодежь? Что старики? «Этот сострадателен? Этот жалостлив? Этот враг суровым людям? Этот друг кротким? А разве мы признаем, что это угодно будет солнцу? Дню? Ночи? Божествам того и другой? Всевидящей Справедливости? Значит, он прославляет жизнь в духе свободного человека, а поступать, как добровольный раб, не стыдится? Он явился к нему не с тем, чтобы вступить в борьбу и обличить во всей его неправде, но все это поведение чело-века, оробевшего, напуганного, умеющего льстить». 46. Хочешь ты, дорогой Антиох, чтоб это говорили о твоем друге? Чтобы на меня устремились эти стрелы? И каковы же, полагаешь ты, станут ко мне прочие правители, если им можно будет видеть подобные примеры? Разве не станут они говорить себе в таком роде: «Этот человек бесчестием приводится к сознанию, что правитель ему не ровня, а когда ему оказывают почет, освистывает его».

47. «Если бы ты явился, говорит он, тот вскочит и поцелует твою голову». Конечно; да ведь и других множество. Знаю, очень немногих, не получивших этого поцелуя. Другом он не становится никому и не желал сделать добро кому-либо из людей, но устами обманывает и желал бы, чтобы каждый думал, будто он ему отдает предпочтете перед прочими. Это понятно. Так как он знает, что самими делами не приобретет себе хвалителей, то изобрел эту хитрость, так что почести с его стороны граничат с бесчестием.

48. «Но я ненавижу бесчестность, говорит он, и приходилось и здесь сдерживать свою натуру, и я выслушивал речи в защиту Малха, имевшие целью поддержать его». Но не то говорит Марей и его ассессор, благодаря коим все дело денег, все продажно, и обилен вихрь взяток, так как дает и ответчик, дает и истец, при чем они не знают поступков друг друга, но одушевлены одной и той же надеждой. Нельзя и проигравшим процесс получить обратно то, что истратили, так как дело заранее закреплено некоторым клятвенным договором. Даром же не достается ничего, ни приговор, ни прием, ни слово, ни какой либо слог, ни буква. 49. И это продается так от крыто, без боязни чьего либо взора или слуха, что ходить молва, будто они ни перед чем не останавливаются, положившись на предсказания. Так в расчете на безнаказанность они всюду сбирают жатву, при чем все сирийцы громко заявляют, что все, кто обогатились от этих тронов, бедняки сравнительно с этим человеком. Естественно, таким образом, они подкупают и властей, состоящих в высших чинах, и ставят в зависимость от себя тех, кто должен бы казнить их, если б сколько-нибудь соблюдался закон. Так в отсутствии этого, поедал другой, а по прибытии его оба. Иначе что же бы другое прекратило те громы и молнии? Ничто. 50. Но есть у этого Марея свояк, который сильнее всякой Медеи. И дело то его дело, но скрывая истину, они на глазах многих выставили примирителем Виктора. Тот освобождал человека, еще и ее заключенного в тюрьму, а ненавистник бесчестности посылал Марея снова снять ту же жатву, сделать тот же сбор плодов, ту же шерсть постричь, посылал снова к тем же источникам, тем же ключам, золоту и серебру. Собирая их понемногу, довел он их до крупной суммы. Ведь тот, кто посылает его на такое же кормление, знает, что трапеза пойдет обоим, посланному и пославшему. 51. Да и что же удивительная, если этот человек падок на такие барыши? Ведь он нажился и на счет получивших те почетные подарки, которые император дает должностным лицам из доходов, поступающих к нему с земли, заставляя их покупать то, в чем они нисколько не нуждались, и сверх того обманывая мерой, не соответственной закону. Так он продавал, а те покупали себе в убыток, и бедность по принуждению накопляла богатство. Но при всем том, если не назовешь его Аристидом, обидишь.

52. О Судьба, творящая все по своему произволу, но к тому беззаботная, правильно ли её желание или нет, напротив, несоблюдением справедливости являющая показание своего могущества! Это она дала Сицилию Дионисию, который знал лишь ослов отца; погонщиком коих он был, это она дала тот же остров Агафоклу, и не помешало этому, что отец его был простой горшечник. Что говорить об евнухе и тиране Атарнея Гермии? Но разве Пор не сын цирюльника, а стал владыкой индийцев? Поминать ли угольщика Бардилиса, коему воздавали знаки почтения иллирийцы? После них не важным примером показался бы Орфагорѵ повар, ставший владыкой Сикиона. 53. Так и теперь мы зрим ее богинею. Не прекратились такого рода показания её силы, но люди, и соседям неизвестные, люди, которые по справедливости должны бы были или пасти коз, или овец, или гонять быков, или служить в свинопасах, высоко возносятся на крыльях, дарованных им Судьбою. А за ней повсюду дурная слава, что она бережет их не для достойных только людей, но, пока будет существовать род людской, будет поступать так, как не раз она поступала. Я если увидишь свинопаса, бредущего вслед за свиньями, не презирай его, в рассечет, что и он, пожалуй, будет отличен Судьбою.

54. Итак возмутительно и прямо невыносимо уже то самое, что от мельниц и неусыпной работы в них некоторые возводятся до могущества и блеска власти, но еще возмутительнее и еще несноснее, когда люди, с которыми произошла подобная перемена из столь низменного положения в столь высокое, знать не хотят, кем стали они и из каких, и не предоставляют душе жить и в прежней среде, но выгнав ее, всю отдают второй. 55. Таков, на нашу беду, и этот человек. Кому следовало перекоряться с трактирщиками на Тигре из за навоза, тот властен теперь вызывать брожение в большой части вселенной.

Но, боги и богини, убедите Судьбу поступить с Севером, как подобает, и лишив его беспричинного покровительства её, явить его сорокой, что в басне.

Речь против Лукиана (or. LVI)

1. Я принадлежу к числу лиц, встретивших Лукиана, не потому, чтобы мне не в чем было винить его, но потому, что я всегда был скорее склонен терпеливо сносить подобные поступки, чем жаждать наказания. Но после того, как я узнал, что некоторые заявляют претензию, почему пе все приняли участие во встрече, я считаю нужным доказать, что такая малочисленность этих лиц есть дело справедливости, и не давать некоторым людям, падким к обману, материала к обвинению города.

2. Дело вот в чем. Люди эти, приставленные для славословий и избравшие таковые своим ремеслом, явились и заняли обычное место, причем им они были возвеличены больше, чем следовало, и удостоены почестей в ущерб сенату, так что те почести, которые они получали, должны были поощрять их к отплате за них тем же. Α тех, кто вышли с должностей, ничто не побуждало так поступать. Ведь сколько ни есть способов издевательства, он не упустил из виду ни одного, назначив в месяц всего четыре дня для личных докладов, вечером раз навсегда запретив являться к себе, заставляя членов великого сената принимать приказы, никоим образом им не подобающие.

3. Далее, он приказал, чтобы самого дня приема лишались те, кто хоть немного опоздает, но тот, кому было отказано в более частом приеме, отстраняем был и от этого таким многочисленным и солидным ходатаям за несчастных только на словах угождая, а на деле поступая совсем наоборот, оскорблял ли он или нет? Конечно, сказал бы я, когда сверх того с его стороны те, кто не возымели недоверия к его словам, подвергаются осмеянию.

4. Сверх того, желая отнять почесть у тех, кто по закону являются участниками одного и того же с ним трона, а удалить не будучи в состоянии, он воздвиг свое седалище на подушках, так что им приходилось сидеть на доске, а ему над ними, и плечо его приходилось выше их головы. А сажать перед дверьми тех, кто хочет повидаться с ним, и затягивать нарочно это сиденье вплоть до полудня, разве не характеризует человека, который услаждается издевательством над этими людьми?

5. Итак, в отплату за бесчестие и издевательство, следовало ли потерпевшим это забегать друг перед другом, в попытке узреть, обнять, облобызать? Но это несвойственно ненавидящим и ненавидимым, но тем, у кого отношения обратные. Ведь благоразумным людям свойственно обороняться, так как они видят, что и боги обороняются и что сама природа то внушает.

6. Итак я не стану обращаться к тем оправданиям, что один не слыхал, другой поздно, третий заболел, четвертый занят был более важной надобностью. Не ссылаясь ни на одну из этих причин, тех, кто встретил его я называю бесчувственными, а о тех, кто не участвовали во встрече, заявляю, что с их стороны такое отношение было естественным. Что. в самом деле, могло их побудить в тому? Что из свободных они стали рабами? Что без оков сидели узниками у дверей? Что одни жили под страхом бичевания, другие и подверглись ему? Что несчетное число раз грозные голоса следователей вызывали их без верхних покровов, в одних жалких хитонах? Что, лежа ниц на земле ради возбуждения сострадания, они молили о сохранена им жизни? Что усталыми ногами брели перед колесницей? Но может, сон на самом жестком ложе? Не обед ли среди гостей каждый вечер? Не дождь ли обвинений? То ли, что прислуга оплакивает господ, наблюдая в их доме то, подобного чему не переживали сами? Что же, наконец, могло побудить их? То ли, что печаль сената была ему радостью, а радость огорчением, и что одну, печаль, он причинял ему, а другой или воздвигал препятствия, или, если она была, устранял ее? 8. Не то ли, что всех превратил в Танталов под нависшим камнем? Камнем да позволено мне будет назвать страх. Если бы они, встретив его, вооруженные дубинами, повергли бы на землю ударами их, не за что было бы порицать их гнева и расправы, полагаю, и в том случае, если бы, поступив с ним, как с обреченным проклятию Пенфеем, разбросали они его члены. 9. Ведь даже самое то, что оказались некоторые, встречавшие его, было делом хитрости. А именно дело вышло так, благодаря тому, что вестники, которые приглашали население к выходу, объявляя должностное его звание [1], обманывали, внушая страх, к какому причины еще не было, будто он может, если захочет, и увечье нанести, при чем это подстроил стряпчий [2], человек, который готов был в его интересах пустить в дело все средства. 10. Когда же его наряд и предшествующая колеснице свита возвестила иное, не сказал бы я, чтобы мы проклинали вестников, но что мы чувствовали скорее признательность, созерцая, как приятнейшее зрелище, Лукиана, слабого и ищущего власти но не обладающего ею, не надумавшего сам, как то следовало бы, скрыть свой вид под покровом ночи, раз уж нельзя было ему где-нибудь купить перстень Гигеса или, наняв чародеев, проскользнуть при помощи их колдовства.

{1 Лукиан был comes Orientis см. orat. L1V (adv. Eustathium de nonoribus) § 22, § 26, vol. IV pgg. 81, 9, 83, 1, Seeck, S. 148. В 393 г. comes Orientis Лукиан был до смерти засечен префектом Фд. Руфином Zosim. У 2, J. Lyd. de mag. Ill 23, Seeck, S. 258.,По Sievers'y, S. 202, Anm. 87, это другой Лукиан, т. к. тоже в 392-ом г. комитом Востока является Мартиниан (Seeck, 8. 205). Данная речь Forster'ш, IT pg. 129, относится к периоду между 389 и срединой 392 г.}

{2 Синдик города, срв. or. с. Icar. I $ 32, orat. de Antiochi uxore, § 12, у нас стрр. 110, 120.}

11. Так подобало поступить, а он, будто победитель на Олимпиях, ехал не только с обнаженной головой, озираясь и оглядываясь на все стороны, но оказался наглецом и простаком. Во-первых, лариссца, приобретшего влиятельность своими речами в процессах и в качестве правителя поддерживавшая благосостояние городов, он, в ответ на знаки уважения с его стороны, лишил чести с помощью закона, касающаяся этой профессии, во-вторых, на сенат в свою очередь он нагнал страх, опираясь на свои седины и на их молодость, что по этой причине будет над ними властвовать, а они будут у него в подчинении. Да какой же Бакис, какой Амфилит прорекал тебе это, что ты и состаришься, и будешь властвовать, и над кем? 12. Почему, если это и будет так, не можешь ты удержать про себя свои мысли, но уже кричишь, что законную власть превратишь в тиранию, прибавляя к первой эту вторую? Ведь и в прежней своей должности ты причинял зло тем, кто был пред нею бесстрашен, и теперь заявляешь, что так будешь поступать. Это дело не пастыря, чем является правитель, а волка.

13. Да и в чем можешь ты, допустим это, винить сенат, получив власть? Что, претерпевая притеснения более тяжкие, чем каким подвергаются рабы, в то время как одни заговаривают перед ним о бегстве, горах, пещерах, вершинах гор, другие об императорских ста-туях, которые для них являются гаванями спасения в одолевающей их буре, третьи говорят о местах, где пребывает могущество, и внушающих почтительность обладателям власти столах [3], под защитою коих обеспечена безопасность, никто тронуть не посмеет, они, слыша о подобных приемах, которые им приходилось, раньше, чем слышать о них, наблюдать, ни сами не пришли к убеждению, ни поддались уговору других ни к той, ни к другой мере, ни к тому, чтобы бежать, ни к тому, чтобы, взяв несомые в театр статуи императоров, освободиться от угнетений, там нашедши убежище, но предпочитали лучше терпеть все, мною описанное, нежели достигнуть избавление подобным способом? Так они не сообщили тем же путем посольства о своем положении префекту [4], раньше, чем он что-либо узнал, но вместо того, чтобы просить, услыхали его речь о том, чему подверглись они вместе со мною. Понятно. Ведь крылья молвы быстрее колес, их уносивших. Не воспользовались они нимало борьбой против тебя путем анонимных доносов, какие увенчались бесчисленными трофеями и сломили гордыню стольких правителей. Однако не плакаться гонимым не было возможности. Но если за это они подлежали пред тобою ответу, в таком случае и пред тиранами жертвы его тирании. Но ни эти перед ними, ни те пред тобою, а те, кто вызвали крик, перед теми, кто претерпел нечто, такового стоящее.

{3 Срв. orat. LIII (de festorum invitationibus) § 1, vol. IV, pg. 54 «В трапезах, которые являются почетными для сынов Зевса, τώ Διϊ γινoμένοΐς (= τοις διοτοεφέοι)".}

{4 Татиану, срв. or. XLIX (ad Theodos. pro curiis, § 31, vol. III pg. 467, 6 cf Forster, pg. 425 n. 1) §1, pg. 452, 8. — Ниже, § 16 нашей речи: ή χών έπαρχων σννωρίς, Татиан и Прокл.}

16. Но, клянусь Зевсом, то, что происходило по проходе в ворота, разве было приличнее происходившего за воротами? Я не мог бы, однако, сказать, чтобы был у него недостаток хвалителей, но кто они были? Те, кому пашня [5] задняя часть плясунов, а скорее и та, и другая, и зад, и перед [6]. Говорю здесь все, что мне приходить на ум, хотя бы все мне препятствовали. 16. Раздав им, перед тем, как явиться сюда, золото, и прежде обязанным ему через посредство плясунов милостями, он побудил их в речам такого рода, что мне было бы удивительно, если они не вызовут для города общей беды. Начав с богов и подвергнув их бичеванию словами, они нечестиво выразились о доблестном Арвадии, содействующем преуспению римского государства, не воздержались и от издевательств [7] над парой префектов, отце—учителе, и сыне—ученике, спуская волков на ликийцев [8]. Мало того, они, далее, от-бросив прикрасы искусства, прямо запретили получившему власть приближаться к городу. 17. Цену за это безумие он дал, а они получили. После этих подготовлений для него, разодевшись в парадные плащи, этот враг богам, предприняв выход, будто бы с целью принять ванну, вмешавшись в толпу их вечером, забыв о войне, шествовал в обратный путь, домой, сопутствуемый всей этой разнузданной толпой. И они бесчинствовали, а он важничал, как будто от их поведения или он приобретал больше значения сравнительно с тем, которое ему принадлежало, или те унижались в своем достоинстве. А дабы превзойти всякую меру нахальства и дабы ничто не осталось недоговоренным или обойдено было молчанием, он прибавляет развязности речам темнотой, удалив светильники. А они, так как ни огонь, ни луна не выдавали их, разгулялись. 18. Впрочем и при таких условиях некоторых выдал голос, смех и взаимные обращения. И по воле богов они немедленно потерпят возмездие. С позором избежав его, Лукиан, как слышно, идет дальше в своем бесстыдстве, ввергнув наш город в новые обвинения. При подобном бедствии, если большинство и сохранить благоразумие, вследствие клеветы подвергается обвинению вместе с той кучкой людей, что впала в безумие, и нельзя оградить себя от порицания.

{5 Срв. Plato, legg., 1. ΥΙΠ, pg. 838 Ε—839 Α τον άρρενοζ άπεχο-μένοις.,..., άπεχομένοις δέ άρούραζ ΰηλείας πάσης, cf. Aesch., Sept . 737. Soph. Oed. R. 1247.}

{6 Верх цинизма у Либания, срв. orat. XXXIX (consolatoria ad Antio-crmm), § 5, vol. Ill pg. 268, 7 εσχε μεν από τον σώμαχος πρόσοδον...., 11 αλλ τϊν ανχφ διχό&εν μισΰοφορειν, τά μεν άνωθεν, τά δέ κάχω&εν χών σχρατιωτών, τους μϊν δεχομένω, τους δέ και βιαζομένω.}

{7 Sievers, S. 266, разумеет здесь насмешливые песни, какие были в обычае в Риме и Византии по адресу императоров и начальственных лиц.}

{8 Sievers, 1. 1. seeck, S. 285 fgg}

19. Похвалами таких то людей кичится Лукиан. Естественно было бы воспользоваться этим, как доказательством того, что он достиг край них пределов бессовестности. Потому, если бы кто хоть это одно донес царю, что для этих людей смещение его с должности является несчастьем и ничто так не было для них дорого, как то, чтобы снова увидать его у власти, и по этому он счел бы его подлежащим наказанию.

20. Но все же некоторые желали, чтобы и не такие люди вовлечены были в те же преступления и плакались, будто погиб для города источник благ. Но это было начало зла, а именно: бесчестие, бичевание, бессилие законов и правосудия, угрозы защитникам, сенатор, обобранный, в пренебрежении, апелляция, преграждаемая страхом, гордыня людей, ничего не стоящих, унижение людей достойных, мим — важное лицо, учитель ничто, ложные показания во множестве, в большинстве из них лживые клятвы.

21. Прекращение этих и других бедствий, которых и пересказать не легко, великое благо, благодетелем же был военачальник, подвигший префекта, благодетелем был Татиан [9], пораженный тем, что услышал, благодетелями явились опять оба письмами об этом, одну и ту же цель преследовавшими, одно и то же сообщавшими. Но разве мы не правы в своей радости, когда деньги, данные по принуждению, счастливо возвращались, постановлялись более здоровые и приличные привычки, пережив то изменение, какому они подверглись, когда удостаиваются одних и тех же портретов [10] и ассессор, оказавший содействие, и воины, одни одобрившие это, другие бывшие инициаторами дела? Ведь если бы даже государь решил казнить его и сверх того лишить погребения, и тогда разве не следовало бы нам радоваться и отвечать на это событие песнями? Что может быть более приятным нежели смертная казнь, сожжение, четвертование закоренелого злодея и ехидны?

{9 Срв. § 16.}

{10 Cf. or. XL1I § 43-44, у нас стр. 195 (За Фаласия)}

22. Итак пусть узрит это Гелиос и Фемида, храмы коих на наших горах поставлены теми, кто переселился сюда из Греции [11]. Α тем антиохийцам, которые здравы умом и винят то. что происходило, да не будет того достаточно и сенаторы пусть не дают клятвы только скорбеть об испытанных дерзостях, но пусть покажут это на деле. Это значит арестовать при помощи лиц, на обязанности коих это лежит, разнузданных на язык людей и предать их каре законов, различать из пришельцев людей более скромных от таких, которые заслуживают быть погребенными заживо, и пребыванию в городе первых радоваться, а от вторых освобождать его, изгоняя, выпроваживая, публично оповещая о их изгнании. 23. А способ различения: у кого есть дом, жена, дети и ремесло, тем стоить давать права гражданства, потому что в этом обнаруживается их добропорядочность, а у кого вместо этого средства, поступаются от плясунов, тем предлагать искать для себя другого города, неся плясунов на плечах.

{11 Срв. orat. XI (Antiochic.) § 51, vol. I pg. 453 cf. or. XYIII § 172, vol. I pg. 310.}

24. Ничего нет для нас постыдного в том, чтобы просить от императора этой милости, благодаря коей он будет о нас лучшего мнения, усматривая в постановлении нашем нравы города. Пусть никто не думает, чтобы смертными казнями можно было бы когда-нибудь остановить такие злодеяния. Ведь если бы в казнях было столько силы, не произошли бы ради страха перед ними и те преступления, о которых сейчас идет речь. 25. На самом деле ведутся беседы друг с другом в театре о погибших этою смертью и в то же время новые злодеяния затмевают прежние, так как плясуны сводят их с ума, получив больше влияния, чем прежние, располагая многими людьми, готовыми жизнь свою положить за них. 26. Итак я хвалю нынешний гнев ваш, хвалю вас, когда вы заявляете, что не потерпите, чтобы виновные остались без наказания А если правильны мои соображения о будущем, верю, что не уступлю предсказателям. Ведь эти жестокие люди, о Земля и Солнце, которые поднимали крик, после ванны и обеда, а после попойки погружались в долгий сов, насилу пробудившись, ни друг другу каждый, ни другому не скажут ничего об этом, но и о многих поступках и речи не заходит, и никто никого не злословить и не подвергается злословию, а когда пламя, или туча, или волны уже подошли, с уст не сходят слова Демосфена: «Клянусь Зевсом, надо было сделать то и то, а того не делать». 27. Причина же тому: они ненавидят друг друга и завидуют благополучию друг друга и, если кто выскажет мнение на общественную пользу, всякий предпочтешь лишиться выгоды, чем получить ее благодаря чужой рассудительности. 28. Это и сокрушило сенат и из большего сделало его малым — отсутствие единомыслия, единодушие, общих стремлений, сплоченности, разрозненность, расчленение, то, что в одном много партий, то, что в судах речи оратора молчаливо сказывается порицание со стороны тех, кто не говорить, в выражении лиц их, то, что правитель — наглец имеет избыток панегиристов.

29 Не так было у прежних поколений, но они приступали к делам единодушно и что представлялось полезным, то вступало в силу, а правитель, причинявший оскорбление кому либо, считался оскорбившим целую коллегию, общее звание стояло выше личных претензий друг на друга, и сказав, что то или другое сделают, они то выполняли, что не сделают, не делали. 30. Что же теперь? Вчера я и четверо из них, немного позже полудня, дошедши до открытой галереи, сидя здесь в кампании, беседовали о причиненных нам издевательствах и о том, что будет возмутительно, если мы пропустим их без внимания. Решено было, что нужно созвать совет в здании сената и написать постановления, благодаря коим он будет совершенно свободен от вины. 31. Сказано это было, но выполнено не было. На следующий день я шел в сенат, надеясь застать его заседание, но из них двое явились и остались верны соглашению, двое не явились, уговорив, полагаю, и прочих не являться. Доказательство тому: явившись вечером, они не приводили отговорок, а тех винили. После этого они еще удивляются, если, не делая ничего того, что подобает людям, рассчитывающим одержать верх, легко терпят поражение, и победа принадлежит многим.

32. Итак совет не пожелал помочь себе, когда это было возможно, а тот, кто получил у нас власть, явившись сюда, начало здешней своей деятельности положить наказанием виновных в издевательстве, а последние обнимут колена тех, к кому теперь относятся пренебрежительно. Помогать им несправедливо, но они все равно им помогут.

Против Евстафия, о почестях (orat. LIV)

… 1. После того как я не без успеха, по моему по крайней мере убеждению, побеседовал об этом, давайте, разъясню, каков он был ко мне и в прочих делах, и приведу этих почтеннейших адвокатов, которые дружественно расположены ко мне, к убеждению, что скорее я был лишен внимания, чем сам так поступал.

2. Вернусь немного назад. Не говорю о всем времени с начала, но о том, когда он взял на себя попечение о царском доходе. В это время ночи он трудился над этим делом, а день делил между тем же и моим обществом. Иногда же и больше посвящал времени этому последнему, сочиняя и составляя речи, избирая меня своим судьей, встречая одобрение с моей стороны. Я, действительно, хвалил его, дабы он лучше уходил от меня довольный, чем в огорчении, я думал, что, благодаря такому приему, он достигнет большего успеха. 3. А он за это целовал мои колени и выразил пожелание увидать сына своего в числе моих учеников, говорил, что, если получит эту должность, которую теперь занимает, а была на то некоторая надежда благодаря взяткам, какие он дал лицам, умеющим брать, — так вот он говорил о чрезвычайных почестях, какие окажет мне, о том, что все прежние явит он малыми, покажет прежних правителей неумелыми в оказании почета софисту. Но что же сделал он, вступив в должность? В Финикии, в разговорах с Олимпием, каждый день с уст его не сходили слова: «Увижу ли наконец того мужа? Когда то обращусь к нему с речью, услышу его голос? Мало придется ему бывать дома, большую часть времени будет проводить он в моем обществе, чего я добьюсь не уговором, так хоть принуждением». Ни о чем он столько не говорил, сколько обо мне. Об этом сообщал по возвращении своем Олимпий, это заставляло даже многих посещать меня, чтобы в случае, если, впоследствии, понадобится им в чем-нибудь содействие правителя, получить то через меня, имея возможность напомнить о своих отношениях ко мне. 5. В то время как ожидали, что я получу от него приглашение, так как скороходы встречались друг с другом, одни приходили, другие возвращались и передавали одни другим устные поручения, надежды были таковы, но ни одним скороходом зван я сегодня не был, ни в начале дня, ни в середине, ни поздно вече-ром, ни в пору зажигания огня. 6. Не потратили мы ни той, ни другой части на беседы, серьезные ли, шутливые ли. Но эти беседы ежедневно с тем, с другим. Если даже не раз посетят его во время его занятий делами, последние тотчас отбрасываются и валяются на земле, а посетители удручают слух его неправыми речами, против одних, людей безукоризненных, настраивая его, а к людям подлежащим суду внушая ему благосклонность.

7. А самое главное, в чем можно в особенности усмотреть обиду: Есть у меня сын, совестливый человек, не потерявший этого качества и в своей профессии адвоката, однако не лишенный способности говорить, хотя с меньшим успехом, чем люди, не знающие с шла. Этот человек его и знал, и хвалил, и обещал дать ему видное назначение, если получит этот трон. Я полагал, что, раз он его получил, он подкрепит обещания делом, тотчас вызовешь и предоставить право доступа, прикажет начальнику отряда принимать его и заявить всем риторам, что желал бы каждому содействовать, в чем только может, и чтобы просьбы о том стали для них предметом соревнования. Но ничего подобного, ни больше ни меньше, с его стороны не последовало. Между тем следовало бы, когда он писал ко мне, где-нибудь поминать этого человека в письме, или, если не это, после него приказать приветствовать его и, если он не явился на встречу, вытребовать его, и если он не явился на суде, опять таки вытребовать его. Разве потребовало бы столько хлопот сказать: «Где такой то?» Но даже и мне самому после того он не сказал ничего подобного. 9. А я желал бы, чтобы при всех сын мой был приглашен и, явившись, по вторичному приглашению, от него последовавшему, был в ближайшем его кругу, завтракал с ним, обедал. Это не вызывало бы необходимости угощать всех адвокатов, так как причиной того являлась не профессия его, а обещание того, кто сказал, что почтить меня, как никто другой, так что никому не следует удивляться, если, не пожелав ни от кого другого иметь эту почесть, теперь я желал её.

10. «Однако, говорит он, я через посланного спрашивал, что мешает ему отправлять обязанности адвоката». Не сам ты, однако, послал. С чего бы это? Ты даже не хранил в памяти его имени и не твое не было твоим. Как же же было твоим то, о чем ты даже не подумал? Это, очевидно, вот откуда: Уже спустя много дней, после многих процессов и дел ты не запрашивал об этом его, когда он не являлся, оставив заботу о справках. Но кто то, кому совестно пред учителем за твой промах, сказал, что нужно послать и осведомиться об этом и что он не отстанет от тебя, пока ты этого не сделаешь. Итак ты послал неохотно, а это признак вынужденности.

11. Что это так, ты в том сам против себя свидетель. Дело в том, что ты не мог бы заявить о втором вопросе о том же, через посредство нового лица, после того как он не послушался, сославшись в качестве отговорки на нездоровье, а гораздо больше вследствие уныния.

12. «Однако, говорит он, и письмом я звал, маня его, как помахивают веткой перед овцой, золотом, что зарабатывается от процессов, и вместе спрашивал, не были ли причиною его пренебрежения к вознаграждению из этого источника, большие суммы, перепавшие из какого-либо другого». И здесь у меня тот же довод, изобличающий с равною силою. Ведь и это письмо было письмом не того, кто послал, а того, кто уговорил послать. 13. Кто же это был? Ритор Гераклий [1], женатый на его родственнице и видевший, как мною пренебрегают и как пренебрежение это грозит его виновнику худою славою. Итак, поговорив с кем то из приближенных и сообщив о том, как многие осуждают его действия и как у него нет оправдания перед обвинителями, он выжал из себя эти незначительный слова. 14. И то, что следовало затем, снова делает для меня достоверным заявление, что действительно написал его Гераклий. Именно, когда Кимон не повиновался, так как имел возможность узнать, как это произошло, Евстафий не проявил ни печали, ни гнева, не заявлял, что не потерпит отговорки вымышленной болезнью. Надо было позвать врачей и послать к нему и разузнать, по собственному ли желанию или поневоле отказался он от процессов. Я полагаю, надлежало ему и накричать, и пригрозить, дойти чуть не до ударов. Пригрозив всеми способами, он проявил бы дружбу свою и убоявшийся даже радовался бы этому самому, усматривая в том, как его припугнули, благоволение своего судьи. Но, полагаю, приглашая его, он желал, чтобы зов оказался тщетным и посланные вернулись без успеха, дабы приглашением своим соблюсти видимость человека добросовестного, а благодаря упомянутому результату, остаться в выгоде, не видя того, кого и не желал видеть. 15. Кроме того, когда подведомственный чиновник, говоря о податях, заявил, что за Кимоном есть кое-какие недоимки, при чем он сказал неправду: подать была внесена, когда он упомянул его имя, и представлялся столь побудительный повод спросить: «Где же он? почему не защищает тяжущихся?» не удостоив его ни одного слова, он перешел к другому лицу. Так отменно заботился он о том, чем бы мне угодить.

{1 См. orat. XXYIII (с. Icar. II) $ 9, § 12, vol. III pg. 51, 52, у нас, стр. 118, стр. 119.}

16. Да что удивляться, если я встретил такое отношение по поводу податей? Вчера, говоря, что благодарен мне за сына, преуспевшего в немного дней, он не пожелал отплатить мне, не захотел в своем сыне и из того, что мною сделано для его сына, усмотреть, как мало сам он сделал для моего, признавая справедливым, чтобы мои силы служили на пользу его интересам, а его не были в выгоде моих. 17. Вот в какой мере приближается в справедливости судья наш. Он не мог бы сказать даже следующего: «Ты получил, почтенный, вознаграждение за труды по обучению, так как сын вложил статиры тебе в руку, а педагог сложил серебро к твоим ногам». {2] А между тем мы знаем, множество учителей получили вознаграждение за сыновей от многих правителей, при чем они давали деньги с удовольствием, не раз в храмах, как то подобает, вознесши молитвы о том, чтобы настала та пора, когда понадобится этот расход. А. он. вместо того, чтобы принудить взять и того, кто избегал платы..., желая и и в этом почерпнуть выгоду из своей власти.

{2 О бескорыстии Либания в этом вопросе о гонораре см. Walden. pg. 187.

О трудности получения гонорара см. orat. XXXI (pro rhetor.) § 19, 29 eq., vol. ΙII pg. 139, у нас стр. 223 сл. 227, срв. еще orat. XLIII (de pactis) SS 6 sqq., vol. Ill p. 340—341, orat. LXII S 19, vol. IT, pg. 355.}

18. Но если и не золото и серебро, не послал ли он чего либо из плодов, собираемых в тирской земле, и не обязал ли меня этим? Нет, ни кружки, ни вина, ни масла. Итак пускай не прибегает к отговорке, что не обязан мне, так как платил вознаграждение.

19. Но вся эта ненависть застарелая, скрывавшаяся прочее время, в пору власти выступившая наружу, иначе почему он не попенял мне, когда я не явился в нему спустя столько дней, сколько не пропускал для посещения прочих, и не сказал: «Ты обижаешь меня, не навещая меня, но поступая как с теми, которые в отношениях своих в тебе нимало на меня не похожи». Ничего подобного он не сказал, а с удовольствием, если бы было возможно, сказал: «Лучше тебе, старик, оставаться дома, чем предпринимать такие посещения». 20. Он показал это тем, что без слов заявил о своем намерении обидеть. Именно он преподнес статиры в подарок поэту, оскорбившему в своих стихах состав моих учеников, после тирана [3] поступая одинаково с ним, и сверх того, о тех стихах, которые, как он знал, пользуются наиболее худою славою, заявляя, что в них он превзошел самого себя, при этом глядя на меня одного среди такой массы сидящих гостей, вызывая меня на спор, в уверенности, что немедленно побьешь меня. 21. Затем тот самый, который сказал перед тем, что преисполнен желания сообщить мне нечто о многих делах и послушать меня наедине, после того как я встал с намерением уйти, чуть не стал выталкивать меня своей позою, взором и словами, какие слышались в нем, считая долгим минутное промедление мое для того, чтобы оправить должным образом плащ. И вот тот, кто в Финикии заявлял, что рад увидать наш город не для того, чтобы насладиться не прочим чем, а моим обществом, с удовольствием видел, как я уходил, а те, кто помогает ему, в чем их содействия он желает, остаются сидеть.

{3 Максима, срв. orat. XXXII (de Thrasydaeo) 27, vol. III pg. 161, 1—2, ep. 765. Стр. 179, 2.}

22. Те же чувства обнаруживаешь и следующее. Некто сказал, что Юлиан,—он был из числа тех, что взяли на себя тяжкую повинность устройства состязания на колесницах, продал единственное свое поместье и погрузил в непрерывный плач престарелого отца, прожившего свыше ста лет,—этого то Юлиана [4], когда кто-то сказал, что он везет к Лукиану [5] решение судьи, он заключил в тюрьму, не призвав к себе, не расследовав вины его, не дождавшись доказательств её, не дав возможности оправдаться, но признав достаточным, что кто то из его недругов заявил, будто он действует неправо. Затем, засадив его, он оставил его в заключении и ни значительная часть дня, проведенная в тюрьме, ни наступление, ни окончание ночи, ни прибавка второго дня не положили конца бедствию, при том не смотря на то, что близкий ему человек и стоявшей вне подозрения писал одно длинное письмо за другим, советуя прекратить, чего и начинать не следовало. 23. По-видимому, насилие причинялось одному лицу, на самом же деле страдали законы. Ведь они требуют, чтобы за обвинениями следовало следствие, за обличением наказание, в случае, если истец восторжествует над ответчиком. В данном же случае успеха на стороне первого не было. Как могло то быть, когда и речей не было? Как же мог говорить отсутствующий? Итак, присутствуя, он потерпел бы обиду приказом молчать, а отсутствуя, он был бы уличен.

{4 См. orat. XLVIII (ad senatum Antioch.), v. fin, vol. III pg. 448, 16, «м. у нас, стр. 245.}

{5 См. orat. LYI (с. Luciannm).}

24. рассмотрим и меру наказания. Наказание заключалось в тюремном заключении и приходилось, лежа среди страшнейших злодеев, гибнуть от духоты, от них исходившей, и от трения веревок, плакать самому и слышать от близких о рыданиях жены [6]. Недостаточно, видно, было бы окрика, или угрозы, или распоряжения: «Пусть не входить в сенат, когда происходить заседание сената». Я знаю, что и денежный штраф считается у людей рассудительных менее тягостным, чем тюремное заключение. 25. «Но как бы то ни было, следовало его заключить в тюрьму». Прекрасно; но на один, на два часа, если угодно на срок вдвое больший, что в прежние времена, если приходилось подвергнуться тому кому-либо из сенаторов, считалось и то долгим сроком, большею же частью раньше заключения в тюрьму следовало освобождение, так как подоспевали люди, ограждавшие от вступления в тюрьму.

{6 См. orat. XLY (de vinctis) и у нас примечание на стр. 98.}

26. Но это бывало вслед за преступлениями, здесь же можно ли найти что-либо подобное? Ничего. Если этот чело-век являлся докладчиком Лукиану в особенности о том, что говорилось и делалось в суде, он доносил не о чем либо секретном или таком, о чем следовало молчать, но о том, о чем можно было всем знать, так как секретари объявляли об этом в галерее. 27. И так поступал он и нарушал законы не потому, что ненавидел его, как человека недобросовестного, или неумелого в судебном деле, или дурно к нему относившаяся, но как мне искренне преданная и в услужливости мне опережавшая рабов. 28. За нее, если бы он был и не совсем безупречен, он заслуживал бы мягкая обращения со стороны этого человека. Ведь он знал, что тот близок ко мне и удостоен мною попечения. Евстафий был к тому же в числе людей, оказавших ему некоторое благодеяние, так что он не мог бы отговориться незнанием близости, существовавшей между ним и мною. Он сам раньше, чем оскорблять. меня, выставлял причиною своей помощи ему его угождение мне, говоря об этом не другому кому-либо, а мне самому

29. Также и относительно Каллимаха, который проживал в звании члена нашего сената, но который обеспокоен был вызовом в высший сенат [7] и просил не подвергать его этому [8], т.к., по его словам, и закон того не требовал, будучи властен письмом прекратить неправое требование, он не пожелал, потому, что того весьма желал я. Каллимах этот принадлежишь к кружку близких мне людей, и, помимо способности в области красноречия, пользуется доброй славою и по своему характеру. Так, избегая того, чем мог бы меня порадовать, он делал то, чем, он знал, можно быта меня огорчить.

{7 οεμνοτέρα βουλή, е., столичный, см. примечание у нас, стр. 116, 1.}

{8 Срв. аналогичный перемещения в письмах Либания фр. 802, еик S40. 842. S44 (срв. речь за Фаласая), 878 сл. 920. 943 (о сыне Либания Кимоне) и др.}

30. Да какая надобность тратить время на эти примеры? Постигла меня болезнь в сочленениях и мне была пущена кровь [9], сна не было ни на минуту, беда не меньшая, чем болезнь. Ему это было не безызвестно. Как же могло быть иначе, когда у меня был в обучении красноречию его сын и вполне неизбежно тому говорить отцу о том, что ежедневно происходило? Итак тот мог сообщить, о причине, почему не получил никаких уроков, а он мог слышать это. 31. Как же повел он себя, узнав новость? Испустил ли он вопль соболезнования и послал ли он курьера узнать, в каком я положении? Но он не послал и никого из прочих слуг, никого и из тех, что носят за мальчиком книги. Так отстранял он педагога. Но болезнь предоставила возможность вернуться к занятиям на восьмой день, а он не стал нимало внимательнее, но не послал даже человека сказать хоть то, что рад возвращению моему к преподаванию.

{9 См. orat, 1 (автобиография) § 139. О подагре своей Либаний говорит в письме к Акакию. ер 1380.}

32. Рассмотрим дело еще с другой точки зрения. Какая же это? Моя правая рука была постигнута тем же недугом больше, чем раньше, так что врачи, отказавшись от попытки помочь мне, глядя друг на друга, приходили в уныние. А он знал, до какой степени дошла бедственность моего положения, как раньше, но не послал никого. А когда его знакомые винили его и говорили, что он нехорошо поступаете, проявляя в таких обстоятельствах такое отношение, под их давлением и по их настоянию, он исполнил то, чего не желал. Он посылает сына, чтобы он сказал лучше все, чем то, что подходило к данным обстоятельствами После не приходил ни сын, ни кто-либо из скороходов. 33. А между тем ко многим из прочих людей многие из них спешили ежедневно на быстрых ногах своих, с тем, чтобы и пригласить их, и попенять им, что они не явились, и это не роняло престижа его власти, если же бы ко мне кого послали, оп был бы, знать, тотчас низвергнуть на землю и попран, и не остался бы на своем посту.

34. Он говорит, однако: «Сам пожелав придти к тебе, я встретил препятствие с твоей стороны». Но он не пожелал, а только сказал о том. И что он не желал, тому свидетельством служат упущения его в знаках внимания ко мне, гораздо более мелких. Тот кто не счел меня достойным даже этих, как мог считать достойным столь важных? Так не раз направляясь в ипподром на состязания колесниц, проходя мимо моих дверей и глядя в эту минуту на крышу над столбами, зная, что я лежу и стенаю, лишенный возможности и пищу принимать, и заниматься своим излюбленным словесным искусством, он не потребовал справки, подобающей другу относительно друга, не выразил пожелания получить более благоприятные сведения. А между тем пять шагов [10], и он был бы у меня. Но он не желал, чтобы город знал это, и не послал ничего и никого из почетных лиц, даже никого из биченосцев. 35. Итак через три дня он посылает записку на слоновой дощечке [11] с просьбою позволить ему явиться ко мне, зная, что я не позволю, но желая соблюсти видимость, будто он хотел этого. А я отлично знал его действительный образ мыслей и, оставаясь верным своим правилам [12], не позволял. 36. Я был уверен в том, по крайней мере, что, если бы я и пригласил его, он не явился бы. Ведь если бы он действительно желал того, какая надобность была писать так? К чему о том, что было в его распоряжении, стараться от меня разузнать, надлежит ли ему это сделать? Разве можно было опасаться, что сила его воинов не сладит с привратником. Муселий знал, какого я мнения о подобных посещениях и как тягостны мне такие знаки почета. Но все же, без всякого предупреждения, он явился, вместо слов обратившись прямо к деду. Он хотел придти, не заявлял только о своем желании. 37. Но, полагаю, все это была шутка и повод в смеху для тех, кто проводят с ним большую часть ночи в остротах и непозволительных забавах. от каких кое-кому приходится и жестоко пострадать. Можно убедиться в том, что это так, и из следующая: Он возвращался с какой то декламации, где слушал поэму, и узнав потом, что проходил мимо меня, где-то вблизи по случаю холода гревшегося на солнце, говорил, что обижен теми, кто не сообщил ему о том, тогда же: он бы тогда сошел с колесницы там, где мне пришлось сидеть, и не преминул бы оказать этот знак уважения мне, И вот сделавший такое заявление, после, возвращаясь с декламации ритора, не искал того, не увидать кого он счел для себя обидой.

{10 См. к устройству дома Либания в Антиохии ер. 585 b.}

{11 των έλεφαντίνων срв. δίθνρον γραμματεϊον «диптих» ер. 941.}

{12 μένων ίν τοις εμαντον κανόοιν.}

38. Но все же он утверждаешь, что я не люблю его, хотя он меня любить. Уж подлинно указывает на любовь его поступок с беднягой Домнином [13], что был избить, засажен в тюрьму, лишен помощи, какую давали ему законы, в том числе защитника. Ему и возраст его еще не дозволял судиться, а все же он был и осужден, и арестован, и подвергнуть взысканию, и тщетно взывал он к законам. И вот, когда люди, жалевшие юношу, упрашивали его положить гнев на милость, он обещание дает, а на самом деле остается прежним. Со стороны обманутых новые обещания, но и так они не остановили его гнева. Причина же тому: он знает, что я желал бы спасти сироту, сына друзей моих и рачительного ученика.

{13 См. ниже, § 48.}

39. Так, далее, Ромулу, — это мой сверстник, из состоятельная человека из когда то богатого дома сделавшийся бедняком, — я по обычаю пришел на помощь ходатайством перед правителем, чтобы он не отставал в благодеянии ему от прежних. А он, вняв моему уговору в дав мне эту похвальную милость, после изменил свое отношение и становится одним из противников Ромула [14] и, когда тот требовал суда по предмету его обвинения против него, приказал слугам толкать его и валить на пол. Но те оказались более милосердными, и одно сделали, вытолкали, другого унижения не прибавили. 40. Но, не смотря на то, он желает, чтобы утвердилось мнение, будто он почестями мне превзошел все те, какие оказываемы были мне раньше. Но того не дозволяет Ромул, которого снова заставляют отправлять на кораблях хлеб [15], в то время как его нельзя было в тому принуждать, в виду гнетущей его бедности. Однако он выслушал определенное заявление, что необходимость этого дела все равно заставить отправить хлеб, а меня, к величайшему моему бесчестию, пошлет в Италию по доносу в том, что я пускаю в ход против дома императора гадание [16], желая знать то, чего знать не следовало бы. Он прибавлял к этому, что, если бы я и спасся, путешествие это для меня страшнее смерти. 41. Итак я просил его следовать прежним примерам, которые освобождали Ромула вследствие крайней его бедности. С трудом уступив мне в том и принудительно остановив взыскание, и прекратив настойчивое требование, он тотчас же, на следующий день снова обязал его к тому же, как будто ночь была ему в том советчицей. И второе требование было гораздо суровее первого. Там приходилось слышать угрозы слуг, здесь стоять пред судом, подвергаться окрикам судьи, при чем затылку доставалось от рук сыщиков.

{14 Срв. § 62. 0 Ромуле см. также, ерр. 807. 808. 809, по Seeck'y (S, 452.) 388-го года, где говорится о бедности и о справедливых претензиях хула, судя по 809-му письму, неудовлетворенных и после ходатайств а Либания.}

{15 О литургии οιτηγίας, хлебном транспорте, срв. еще фр. 210 об Антонине, «которого снова заставлять везти хлеб» (σιτηγεΐν), к Евфимию, может быть {Steel-, S. 136), conies largitionnm per Orientem., 360-го r. Ep. 878 о сыне Либания Арабии, который, «убоявшись кораблей, и хлеба, и моря, а также бичевания, сопряженного с званием сенатора,.... одно находит убежище — пояс и пост начальника», 390-го года (Seeck, S. 457). Ер. 1524 о Саприкии, в Галатию, консуляру Леонтию, 365-го г. (Seeck, S. 438). Срв. Waltzing, Corporations romaines II 13.}

{16 Срв. об этом процессе против Либания ер. 764 и ряд других, отмеченных Seeck'ом, S. 446. Срв. еще Seeck, S. 148. В тесной связи с переводимым местом речи стоят начальные слова ер. 764-1 о (Seeck, S. 449, летом 388-го г.): «Я знал, что ты возненавидишь того человека, много делавшего вопросов, против меня направленных, и чуть не ударами принудившего Ромула показать нечто на меня, чем он рассчитывал повредить мне».}

42. Вот другой случай, раньше этого, где опять фигурируют сыщики. Один мим, желая пригрозить продавцам овощей, чтобы они давали ему деньги по его требованию, пустил на них какое то злостное изречение. А он, последовав в этом наущению презренного мима, будто какого либо добропорядочная человека, ночью устроил на этих продавцов облаву, предоставив их погрому воинов. Когда начальник огородников, сенатор, позвал меня на помощь, я явился. Как же не должен был я явиться, когда с их стороны и преступления не было, если они и погрешили в чем-нибудь незначительном, при чем виною были обстоятельства? 43. Итак придверники надеялись, что одно мое по-явление немедленно прекратить ужас положения, а он, когда уже я был в доме, вводить сенатора при криках, потрясающих сердце. И опять десницы сыщиков на затылке. Это было нечто необычное и впервые тобою применявшееся, в случае, если кто-нибудь посторонней являлся на помощь, но вызвавшим гнев был я, чтимый тобою. Ты, в то время, как я тут же сидел, обнажал грудь, плечи, спину, живот несчастных, а одного из них, разложив, истязал бичами, что мне и во сне было невыносимым [17], так что в своем смятении я подносил руку к бьющемуся сердцу. 44. Вот чем угождал он моему зрению и слуху и, когда меня выносили, он отпустил на счет меня слова, наносившие большое бесчестие, не лучше того, какое досталось мне перед моим приходом. О том и другом я узнал впоследствии, при чем некто из моих знакомых и сообщил мне о них, и советовал не посещать его, и не просить его ни о чем.

{17 Срв. речь о заступничестве за Антиоха, orat. XXIX § 12, vol. III pg. 68—69, у нас, стр. 126. Ер. 783, начало: «Знаешь, какое чувство я испытываю перед несчастьем других, и, если увижу кого-нибудь уязвленного судьбою, жалею, и если чем могу облегчить, не колеблюсь». Срв. стр. 75, 2.}

45. То, что сокрушило Юлиана, о котором я все время заботился, как же не сокрушало и не наносило удара моему значению, показывая мое бессилие помочь? Что я желал этого, было, конечно, всем очевидно. Итак этого человека, растратившая то небольшое состояние, каким он обладал, на бега колесниц, на немаловажном посту поставленная попечителем в той административной области, где часть дел приходилось отправлять в городе, часть посещая селения, этого то человека он сам устранил, хотя ни обвинителей против него никаких не выступало, ни действия его не свидетельствовали, взамен их голоса, против него, но потому, что, давно уже жестоко страдая от него, он не смолчал. И он не сообразил, что мне не легко будет снести подобное отношение, не подумал о том, как я не раз заявлял ему, что желал бы этому человеку благополучия.

46. Итав в этом деле оказан ли был мне почет? Или и в деле сына Виза? Его некто оскорбил в чаду гнева, а отрезвев, сам пенял на себя и, пользуясь правом, предоставленным законом хотя бы после множества разобранных судом данных [18], ходатайствовал о превращены обвинения и о том, чтобы никто не принуждал в судебному преследованию. Но он ответил: «Нет, вдвойне преследовать, если ты и не хочешь», желая заполучить в свои руки юношу. Тогда чего только я не высказал? Упустил ли я из виду что-либо из доводов в пользу ходатайства, не потому, чтобы спасал преступника, но чтобы он неправо не подвергся какой-либо беде? Но тот оставался противником закона и своему желанию отдавал предпочтение пред его гуманностью.

{18 τα κεκριμένα срв. § 50.}

47. Хороша эта честь, а кроме неё, и следующая. Я просил его освободить от транспортирования хлеба корабль философа, богам подобного, с богами имеющего общение [19] и дать ему ради меня такую льготу, при чем он сам ни мало не просил меня о том, клянусь богами, ходатайствовать об этой милости. Это было им сделано вследствие обилия судов по отношению ко многим, которые вовсе не отличались от меня какими-либо преимуществами. Но этот корабль, уверял он, нес с собою спасение и императору, и воинам, и городам, что выше всех прочих [20]. И опасность грозила ему не снести головы. Не следовало, видно, мне просить о послаблении, но выступить другому, из тех, кто лестью своею держал его в рабстве.

{19 Фалассия, срв. ниже $ 66. Фидософом он назван и orat. XL (К Евмолпию) § 22, vol. III pg. 289, 11. Срв. речь за Фалассия, у нас, стрр. 180 следд.}

{20 Т.е., Константинополю и Риму, срв. orat. XV (Посольская к Юлиану § 59, vol. II pg. 143, 3.}

48. Ведь и для софиста Домнива, такое ходатайство должно бы было ввести в силу присужденную ему согражданами халкидянами почесть. В действительности то, что было бы справедливо, прилично и обосновано при хлопотах о том другого лица, то являлось несправедливым, постыдным, не имеющим основания, раз оно должно было доставить удовольствие мне.

49. А что догадка моя не лишена основания, в том всякий может убедиться из следующего. Однажды какие то заключенные, устроив при помощи надетых на них цепей пролом в стене тюрьмы, под защитою ночного мрака занялись разбоем. Они нападали на путников, а правитель привлек к ответу тех, кому вверена была охрана двери. Они доказывали, что они не виноваты, так что наказанию не подлежать. Другой правитель — другое следствие, и было признано, что стражи не были соучастниками в деле, на которое отважились преступники.

50. Явился этот, третий, и приступил к расследованному делу, поступая так без всякого к тому полномочия, как и второй. Те, на личность коих он посягал, считая, что я нечто значу у него, явившись ко мне, умоляли меня, а я немедленно его. А он расписывает в преувеличенном виде и подрыв стены, и злодеяния этих людей и как они пишут дерзкие письма и как побег этих негодяев устроен был сторожами. Итак, когда обнаружилось мое бессилие, они прибегают к другому лицу. Тому много слов не понадобилось, и страх был рассеян, и разбойники освободились, оказывается, без всякого ведома сторожей.

51. Но он все же заявляет, что возвысил мое влияние. Где? Когда? Когда декуриона Монима, моего ученика, отца ученика, изводил ударами свинцовых пуль? [21] Вот чем, значить, ты придал мне значения и поставил меня в завидное положение. тем, что прибегал, к моему огорчению, к бичеванию. По твоему, не надлежало в этом соблюдать неприкосновенность личности декурионов. [22] А я, при виде такого наказания, уходил пристыженный, считая, что сам получил удары, если и Монима враги уносили в баню [23]. Тем, кого лечат от такого истязания, не нужен ходатай.

{21 Об этих μολνβδιναι σφαΐοαι, прикреплявшихся к концам плеток для того, чтобы истязание было чувствительнее, см. orat. XIV (за Аристофана.) § 15, vol. II р. 93, 13, orat. ХХѴШ (Против Икария. II) § 24, vol. III p. 57, 19, у нас стр. 122, 2.}

{22 Срв. к этому Против Икария. II-ая, § 23, у нас, стр. 122.}

{23 Срв. в описании истязания Антиоха orat. XXIX §11, у нас, стр. 126, orat. LVII (Против Севера) § 16, у нас, стр. 250.}

52. «Клянусь Зевсом, но за поступок с Монимом он находит себе извинение в своем отношении к софисту Евсевию, не менее меня достойному звания софиста». Но если бы отношение его к последнему и было безупречно, он тем проявлял бы свое издевательство, что вызвал перемену в решении префекта [24], оконченное дело снова возвращал к началу и призывал к борьбе за то, что никакого спора не возбуждало. Следовало, между тем, прибегнуть в чтению важнейших документов, затем, меня запросить о дарованиях Евсевия, наконец, тех других лиц, признают ли они, что писали о. нем четыре постановления. 53. Какая же надобность была внушать им то, чем им предстояло отодвинуть назад окончание дела? К чему подвергать осмеянию и меня, и его? Или он того самого и добивался, чтобы предать нас осмеянию? Это ли сочтет кто-либо за почет? Что же и то сочтет честью, что меня с поношением выпроваживают из суда? 54. Он хотел, действительно, чтобы я ушел, так как ему было бы неприятно видеть меня, но, избегая прямого заявления, что мой уход угодит ему, выставив предлогом путешествие и то, что сейчас же примется за дело, меня поторопил позвать людей, которые меня понесут, и я очутился за воротами, желая почтить его тем, чего требует в подобном случае закон, а он оставался там, стал завтракать и после попойки уснул. Я, между тем, начал уставать, а солнце уже близко к потокам Океана. Итак, утомившись и в виду утомления слуг, я стенал, пока кто то, сжалившись, не сообщил мне о его завтраке и сне. Так отправился я домой, не совсем здоровый.

{24 Здесь имеется в виду praefeotus praetorio Orientis (у Либания ύπαρχος) Татиан, упоминаемый и в тех письмах Либания, где он хлопочет об освобождении софиста Евсевия от неправильная привлечения вновь к повинностям декурионам после того как еще ходатайство антиохийского сената (см. ерр. 789. 825 τιμάται ψηφίομαοιν ahovoiv αύτφ τιμάς παρά τον βασιλέως, ер. 824: τά τη βουλή δόξαντα καΐ τά τω ΰειοτάτω βαοιλεϊ) доставило ему, как лицу, занявшему кафедру риторики, изъятие от них. См. ер. 825, где упоминается о сочувствии Татиана хлопотам Либания об Евсевии. Это было позже, когда в К. П. отправлено было посольство из трех антиохийских сенаторов, см. ХХХII-ую речь» В этой речи Либаний сообщает, как Евсевий сам принамает участие во втором посольстве к императору, организованном в виду того, что «Отечество еще не вполне избавилось от опасности, т.к. к беде, происшедшей вовремя мятежа, прибавилось незавершение того посольства, на которое давно возлагалась надежда», § 2, vol. III, pg. 150, 8—10. Оно отправлено было для принесения императору поздравления с победою над тиранном Максимом, но между прочим имело в виду снова вернуть Евсевия к обязанностям декурионата. Срв. еще к этому orat. I § 258, vol. I pg. 194. О посольстве см. ер. 797а, ер. 825: «Избрав его софистом и послом, не как члена совета, а с тем, чтобы он не потерял того звания (учителя риторики), в каком находился, при чем его красноречие служило на пользу посольству». Срв. Seeck, S. 143—144. Sievers, S. 186, Anm. 99.}

55. Но в деле Дифила, сына Даная, учителя грамоте, обучившего много юношей, — занимаясь тем же, чем занижался и отец, он превосходить отца тем, что является и хорошим поэтом, — вот в чем не почтен ли я? Но о том, что он его выселил из Палестины без .всякой его просьбы, обещав декламации в театрах и деньги от них, и что, привезши его в Киликию, он без всякой помощи с своей стороны вернул его, после того как речей он не произносил, лишь пересчитывал города [25], да уставал от ежедневных расходов, об этом говорить не стану. 56. Но когда я явился как то к нему вечером и, рассказав ему об унынии поэта и о том, как он считает себя обиженным, что не слышит ни того, ни другого распоряжения, надо ли оставаться ему или удалиться, не находя в тому оправдания, — ведь ясно было, что он был неправ, — Евстафий говорит: «Но я дам ему участие в праздненстве и он получит в Дафне слушателем водителя Муз». 57. Обидно и то, что Дифилу приходится довольствоваться пригородом вместо города, но все же он внял моему уговору стерпеть это и ожидал призыва письмом в Дафну после Селевкии. Но тот, насмеявшись над Дифилом, насмеявшись надо мною, предался другой поэме, которой прежде избегал. А Дифила не было нигде, не было и меня. Видно, он считал недопустимым, если Дифилу можно будет говорить Палестине, что у меня есть некоторое влияние, способное оказать помощь другу. Итак он удалился, заявив, что не забудет о возмездии, какому считает себе повинным Евстафия, а мне достаточно показать всем, что и тут я был оскорблен. 68. То, что за тем следовало, то не от меня узнавать, то отлично известно всякому. Бак же иначе, когда это происходило публично, возбуждая общие толки? Еще унизительнее было то, что свершилось дома, т.к. там было больше воли. О том мне приличнее молчать.

{25 Срв. к этому пословичному выражению orat. XXI § 16, vol. И pg. 457, 18 со ς τά γ ε ΰιά πάσης τήζ δδοϋ παραΰέων ήρίθμει.}

59. Но все же он заявляет и клянется, что любит меня и никому не уступить в этом даже из тех, кто представляются чрезвычайно любящими. Но если он, любя, таков, что же нужно считать за его ненависть? Я знаю, что друзья содействуют преуспеянию друзей, а не сокрушают его и стараются из малого сделать их значение большим, а не из большого малым. А этот человек не упустил ничего того, что содействовало бы последнему, и не мог, благодаря богам, успеть во всем, чего желает, но очевидно, желал больше того, что смог сделать. 60· Но все же он говорит, что любит меня больше, чем кто-либо, и душа его превзошла самую природу, и клянется в том в добавок, позволяя себе старую уловку, ложную клятву, как будто бы боги очень далеки от земли и не знают ничего из того, что на ней делается и говорится. А что это так, можно уразуметь из следующего. 61. С тех пор как пришел закон, согласно которому посторонним нельзя вступать в покои наместников, вступил в силу и заграждает доступ [26], туда ежедневно поступают письменные челобитные прочих, при чем письмо заменяет изустную просьбу, но моей никогда. Причина тому та, что тем он предложил посылать и таким образом обходить закон, а мне нет. А между тем, если бы я не внял первому его предложению о том, следовало бы ему во второй и в третий раз настаивать и простирать свое рвение до конца, не останавливаясь даже перед некоторою угрозой, какая может истекать из дружеская чувства. На самом деле, видимо, ради прочих он закон порицает, а насколько дело меня касается, восхищается им.

{26 Срв. речи Либания, LI-ую, К императору, лицах, которые являющиеся завсегдатаями правителей (по описанию § 1—5 этой речи, эти лица не дают покою правителю, с утра отправляясь к нему на дом, остаются там до вечера) и LII-ую, К императору, с предложением закона против тех, кто вхожи в покои правителей.}

62. Что он говорит о своем расположены, а поступает наоборот, показывает и Ромул, которого вновь тянут к повинности. А он знал, что привлекаемый пе отстанешь от меня. Между тем расположенному человеку надлежало не будить дремлющую беду, а усыплять ее, если бы кто и другой будил. Он же на самом деле окружил его людьми, чинящими ему беспокойство, как он мне. Это делается не раз, ежедневно, мешая правильному ходу обучения юношества.

63. То ли поступок расположенного человека, скажи мне, уклоняться от решения судебная процесса, коим, как он знал, он дает мне силу права? А между тем раньше он убеждал меня явиться к нему, пенял мне на медленность и говорил, что закон на моей стороне. 64. Но то объяснилось своекорыстными побуждениями, а это, по завершены того, ненавистью мне. Итак, добиваясь того, он обманывал, обладая, не дозволял мне, но строил козни и лишая меня, дабы угодить льстецам, победы, которая всячески мне принадлежала, до того оттягивал процесс, что о нем месяц не было и слуху.

65. Он слышал, что надлежит освободить одного неправо заключенная, от которого ожидалась польза для сената. Не отпустил. Почему? Потому что напомнил о заключенном я. Но он был бы отпущен, когда бы тоже говорил другой, так как он не так не нужен для интересов Евстафия, как я.

66. Было, как он полагал, снисхождение и в том, что он угрожал Фалассию званием члена совета. Предлог был весьма приличный, что он, обладая произнесенными мною речами [27], не давал их, оставляя жажду неутоленною. А он никогда их не жаждал, а желал представляться жаждущим, может быть, рассчитывая от того на некоторую выгоду для своей славы, как и относительно сына. Говоря о нем то, что приведет его, что пошлет его. по его словам, к лучшему источнику, он держал его в Тире, на худшем, как сам он говорил, красноречии, пока обязанности службы не призвали юношу с братьями сюда. 67. И однако, если бы он обладал, он не жаждал бы, по его словам, моих речей, а если бы не обладал ими, значит, не желал их. Ведь при желании как мог он их не имеет? К чему же понадобилось ему шутить и; притворяясь любителем того, чем пренебрегал, оскорблять угрозой, благородная человека, богов боящегося, к друзьям совестливого, справедливая,' скромного, сдержанная на язык, господствующая над чувственными страстями, из жалости к льстецам столь сторонящаяся лести, а тем. что живут злословием, давая отпор своим молчанием? 68. Ты просил пергамент не для того, чтобы, списав с него, обладать содержащимся в нем текстом, но чтобы иметь самый его. Но это не свойственно поклоннику не ценить предмет страсти хоть на статир. Чем же он обижал, не давая тому, кто отдать не рассчитывал? А желать так приобрести и недорогое всякий готов.

{27 О хранении Фалассием речей Либания см. orat. XLII за Фалассия), SS 3—4, у нас стр. 181 сл.}

69. Каков ты был ко мне, показано моими сообщениями; если многое и опущено, во ясно будет и из следующая.

С теми, кто изобличен в недобросовестном деде уничтожения обязанностей но отношению к учителю, ты живешь вместе, пребываешь в их обществе, проводишь с ними время, поддерживаешь знакомство, обедаешь с ними, пьешь, завтракаешь, и если тут же пожелают соснуть, полная свобода, и никто не препятствует. А разговоры при каждом таком свидании направлены против моего характера, ничего серьезная не содержащее, а удовольствия доставляющие много обеим сторонам, и лгунам, и их слушателю. 70. И все, что им угодно будет, то должно входить в силу, хотя бы я желал обратного. Дело в том, что детей у них нет, а много золота, плода отцовской недобросовестности, судьба же нередко уносит молодых раньше стариков. Таким образом этою угодою он покупает себе выгодное завещание. Такому охотнику, при том всему предпочитающему деньги, естественно мои интересы ничего не значат. 71. Почему же он в этом не признается и не оправдывается так, но же-лает убеждать, явно издеваясь, будто бы не перестает почитать? Он, который через посредство привратника, каковой сообщив ему во многом, вчера сделал то же, при чем этот подражал своему учителю. Как только мошенник этот принял мое письмо, упрекающее в неправом заключении матери и дочери, он прогнал подателя письма, сказа в, что это не мое письмо, а того кто подал его. 72. Вот за каких выдает он этим словом моих слуг, очерняя мою жизнь в их дерзких поступках, чинимых ими, с ведома ли моего или без ведома.

Впрочем допускать подобную ложь с целью устранить какое нибудь бедствие не позорно. Все же это письмо было письмом того, за чье оно выдавалось, мое, который сострадал потерпевшим и был угнетен их положением не менее, чем они . [28]

{28 К характеру Либапия см. выше, стр. 280, прим.}

73. Старик же Евсевий, которому не раз освобождение на завтра обещалось, а на самом деле не исполнялось, чему, по твоему, должен служить, свидетельством? Не тому ли, что мое заступничество за него было ему во вред, в то время как были отпускаемы другие, прибегавшие к помощи иных лиц, слуги коих ходят туда с корзинами и плетушками с рыбой и плодами для справедливейшего.

74. Далее другой, не менее значительный факт. Явившись в совет, чтобы почтить его согласно нынешнему закону, он не позвал меня оттуда, где недалеко я был, зная, что я сижу близко [29], и не смотря на то, что долгие годы были уже свидетелями этого общения со мною правителей будивших сенат, если случится ему задремать. Этот шаг следовало ему предпринять, а не остеречься его и с тем возвратиться. Α ведь было сказано им много, благородных речей, одушевленных желанием поступать по правде. На самом деле, он полагал, что мне, могущему насчитать нескончаемый ряд предков — сенаторов. надлежит отсутствовать наравне с теми, кто явился, откуда неизвестно. И мне кажется, он с удовольствием вызвал бы некоторых из них, меня пропустив, если бы не убоялся чрезмерности обиды.

{29 Разумеется помещение здания сената, где Либаний занимался с учениками, см. orat. XLIII (de pactis) § 19, vol. III pg. 347, 16. epp. 966.986. 995 и дрр.}

75. Далее, в ответ на ходатайства вновь о той же милости, обещав которую не раз, он не оказывал никогда, по благоразумию, как он думал, отлагая, он просил моих речей, конечно, разумея панегирики себе, зная, что я не произнесу из за многого, но доставляя себе тем отговорку в том, что не дал милости, не раз отвергнув ее, и он на словах выдавал себя в самом деле поклонником этих речей, тогда как в действительности до моих речей не было ему никакого дела. А если бы был у него интерес к ним, десять месяцев были бы на них потрачены, а не на тех всем известных людей, на которых теперь они потрачены. В коленях их, в руках их постоянно достойный посмеяния доход их, представления [30], любимые больше произведена Платона. 76. Α нынешняя его претензия, сильная любовь, и его заявление, что его огорчает неполучение речей, не есть любовь, но некто, весьма ценимый тяжущимися вследствие силы своего искусства, взявший жену из дома этих людей и считающий своим долгом оказывать им услуги, замечая, что он увлекается этими интересами, а пренебрегает тем, чем пренебрегать не следует, без малейшего желания с его стороны, под-учил его сказать: «Мне нужно получить речь и было бы для меня большим мщением не получить ее». 77. Таково было то, чего он желал, и таково то, к чему его принудили. Последнее справедливо считать делом не его, а того, кто оказал на него давление, если только он не сумел бы убедить в том, что все это время он спал. Но он не спал, но был, как он ость, он, высказавшийся за осуждение всякого искусства слова.

{30 Срв. orat. LXIV (pro ealtatoribns), vol. IV pg. 420 sq., у нас, стр. 135, примеч. 1.}

78. Он скажет, что и Ромула могло спасти только это. Почему? Ведь если тебе этого не достанется, тебе досталось несомненно нечто другое. Сюда относится то важное приобретение, самому тебе таким представляющееся, не раз поднимавшее тебя с ложа, что сделал твой сын. Далее, разве не следовало оказать этим людям милость, если и нельзя было ничего нового получить? Разве и борцу, который напоминал бы о даре, ты сказал бы это, что он может получить его после второй победы, а то, что им выполнено, не заслуживает почета? 79. Ты дашь, когда я скажу. Что же? разве я уже не сказал? Или то, что тогда было сказано и эффект речи, затмивший всякий восторг всех театров, ничто? А ты тогда признавался, что почтен, как никто, а теперь, будто тебе предстоит, если дать, дать даром, желаешь, раньше, чем дать, получить. Но будучи признателен за то, поспеши отплатой, а если считаешь ту почесть малою и ничтожною, неудивительно, что и этой не придашь никакого значения. Потому для меня неудивительно было бы, если ты, и получив, не дашь. 80. Α доверие к клятвам своим ты сам отнял у себя множеством пренебреженных клятв, так что и тот, кто покупает у тебя правосудие под клятвою твоею, не может быть уверен, но пребывает в страхе, как бы то, в чем дана клятва, не оказалось не выполненным. Итак и в данном случае есть опасение, что от дачи ты уклонишься, а получив и имея в руках, насмеешься.

81. А если следует сказать и о другом, за что надлежало бы мне получить от него нечто из того, что он писал, — а это была пустая болтовня, — я наслышался многого раньше его вступления в должность, многого и во время его управления, что должно было терзать меня,—он с этого на-чал. Это тиранило мой слух, но приходилось выносить и, что всего несноснее, еще и хвалить. Поэтому не приходилось бы ему просить чего либо другого, когда мною сделано нечто, достойное милости его. 82. Но добра мне не оказано никакого ни раньше, ни после, так как и самый процесс, с решением которого я избегал несправедливая наказания, он и не вчинал, и не разбирал, в виду численности и высокого звания моих противников. Права на их стороне не было, но их было много. Численность же страшна шаткой власти, а сильной нет. Вместе с тем ему не было дела до меня, так как он был уверен, что составляет прекрасные речи.

83. Вот каков в отношении ко мне этот хваленый человек. Он сердится, что по случаю отставки его я не пал на землю и не заплакал. Между тем следовало бы, по настоящему, так поступить при вступлении его на должность.

К императору, предложение закона против лиц, вхожих в покои наместников (речь LII-ая)

1. Я выступаю, государь, с целью помочь делу справедливости, в виду того, что длинный ряд лет несчетное число деяний твоих убедили меня в твоем великом о ней попечении. Боюсь сейчас не того, как бы тебе не показалось, будто я докучаю тебе по делу, не заслуживающему серьезного внимания, но как бы ты не нашел, что я поздно докладываю тебе это свое мнение. Ведь если оно и тебе в свою очередь представится полезным, знаю, что ты попеняешь мне, к чему я давно уже не представил его тебе. Но меня все время удерживал некоторый страх, теперь же он не устранен, но остается, однако все же я сладил с ним, сочтя наконец несообразным если не предпочту твое государское дело даже собственной, безопасности; Ведь если я исцелю ту или иную из этих язв, мне достаточно будет того в утешение, хотя бы я чувствительно пострадал.

2. Что» же нуждается в таком врачевании? Два рода войны удручают жизнь людскую. Из них одна происходить в железных доспехах и ведется с внешним врагом, другая заключается в злодеяниях друг против друга у себя дома, при чем людям не совестно того, что они обитают в одном и том же городе и именуют себя согражданами. Далее, у первых в обычае решать распрю путем войск и физической силы, у вторых посредством судов и законов. Легче всякому оберечься от тех врагов, чем этих, которым больше приходится действовать скрытно. 3. Вот почему много мер предупреждения насчет последнего и множество законов древних и новых, вводимых каждым новым царем. Обижаемым убежищем служат донос, жалобы, обличение, наказания. Если лучшим было бы не подвергаться обиде, то вторым является возмездие, чем иной с трудом утопит свою скорбь. Вот эту то помощь, государь, столь превосходную, подобающую и угодную богам, не дают сохранить для нуждающихся в ней некоторые люди. Надлежит их обуздать твоим законом и гневом.

4. Кто же именно эти люди? Те, кто сидят во время процессов около судей, раздвояя слух их, но вынуждая их больше слушать себя, чем защитников, и то тот, то этот привлекая его к себе, при чем они не позволяют ему уследить, на чьей стороне правда, ведут интригу против законов, грозя, что в случае, если их убеждение не подействует, они подвергнуть преследованию не угодившего им человека, и более смелые занимают место на одном с ним кресле, бранят седалище, бранят обстановку судилища, бранят процесс, бранят того, чье звание с ним связано, другие, наполняя покои вечером [1] — скромнее этих, так как воздерживаются от входа в залу суда, но и они поступают беззаконно, предпринимая такие посещения в целях неправды, с тем, чтобы убедить судью в том, чего не могут доказать факты. 5. Следовательно, те делают то же, что последние, но эти не дерзают на поступки тех: они, походатайствовав, уходят, предоставляя снисхождение памяти правителя, а те лично следуют за теми, за кого ходатайствовали и, взявшиеся за их защиту, подают знаки тяжущимся не робеть. Что же это за суд, откуда судебное разбирательство изгоняется? Не думай при этом, что в качестве таковых судей действуют только те двое, кому предоставлена общность трона, но есть ступень с каждой стороны, и с каждого боку еще примыкает по одной ступени. На этих ступенях, имеющихся в таком числе, враги законов добиваются обхода законов, вскакивают, кричать, не скрывая, в чьих интересах явились. 6. Итак, и сами эти люди, и те, дерзость коих не простирается так далеко, стекаются в покои наместника, сами воспользовавшись сном после завтрака, а им его прервавши. Делают они это не криком и не зовом его по имени, — как можно! — но беседуя и болтая так громко, что те уже не могут более спать, как бы сильно им того не хотелось [2]. Итак, пробуждаясь в раздражении, они скрывают свое настроение улыбкою. Остальная часть дня уходить на разговоры о милостях, а на делах, требующих скрепления подписью, подписи руки правителей нет ни на одном, а те, кому нужны такие подписи, голодают, просиживая тут же. 7. Но хочу рассказать тебе один случай, происшедший как то в приемной. Правитель устал раздавать льготы, из коих самые последние в бане [3], а один кто то, которому не удалось это и который желал застать его уже после того, как он разоблачился, раздевшись и внесши грамоту, чернила и перо, ушел, успешно заполнив свое дело среди смеха. вместе с потом унося и грамоту.

{1 Срв. orat. LI, К императору, о завсегдатаям в покоях правителей, § 4 sq.}

{2 Срв. orat. LI §4: «Отправляются туда,тотчас после завтрака, стряхнув сон, какой вызывает прием пиши. И одни, явившись, пока те еще завтракают, сидят внизу, разговаривая так громко, что те слышать. Значит, приходится или вставать из-за стола, не окончив трапезы, или заканчивать ее с чувством стеснения. К этому присоединяется лишение сна. А кому удалось немного соснуть, тех будит крик, который громче окрика педагога, что будит детей». Срв еше orat. II § 8, vol. I pg. 241, 16 sqq.}

{3 Срв. orat. LI § 5.}

8 Эти посещения, государь, сокрушают силу справедливости, облекают мощью неправду и одних избавляют от наказания, других лишают возможности возмездия. Они вырвали из-под плахи многих убийц, многих прелюбодеев, многих грабителей могил, многих лихоимцев, одних не вернувших денег, сданных им на хранение, других долгов, третьих, даже ограбивших, бивших кулаками, пинавших ногами, поносивших бранными словами друг друга, почивших отцов, тех, кто по каждому роду преступлений по справедливости должны бы были подвергнуться каре закона, они спасают, приходят им на помощь, обеспечивают им издевательство над правом. 9. Если кто присвоить себе что-либо из твоего имущества и, проев, будет привлечен к суду, у него не будет недостатка в лицах, которые воспрепятствуют его наказанию, но лишь только направлено на кого либо обвинение, начинается беготня того, кому угрожает наказание, к тому, кто его защитит, в свою очередь последнего к тому, кому предстоит быть судьею, и один оказывается клеветником, хотя он не клевещет, а другой, хотя и недобросовестен, честным. Но спасая многих достойных наказания, не меньшее того число людей достойных жить, так как они живут согласно законам. они губят, и непрестанно превращают состоятельных людей в бедняков, пышных богачей в скромных обывателей, предавая их мукам, одних позора осуждения, других наказания плетьми [4], третьих, того и другого вместе.

{4 μόλυβδος, срв. у нас, стр. 282, примеч. 1.}

10. Итак тебе подобает, государь, положить конец тому злу, которое причиняет незаслуженную погибель и неправое спасение, и тебе не трудно это. Ведь отдать приказ нетрудно. Освободи же души судимых от страха, причиняемого им людьми, искореняющими правду. Он лишает их даже сна, пока они поджидают посещения этих людей чести, благодаря коим даже вполне уверенный в своем деле не может быть покойным. И вот ночь застает его, принося с собою одно из двух, или бессонницу, или сон с тяжкими сновидениями, где раздаются речи против него перед правителем, что заставляют его в тревоге вскакивать. После такой ночи он встречает день в печали, так как страх оставляет рану в его душе. Но надлежит, государь, чтобы подданные и боялись, и не боялись, первое за содеянное ими зло, второе по непричастности своей какому-либо преступлению, а не из-за той или другой личности.

11. Эта мера улучшит, государь, у тебя и положение сенатов. Сейчас, выставив такие щиты, предпочитают лучше жить в свое удовольствие, чем с честью А если не будет у них, кого засылать с изустными ходатайствами, они станут возлагать надежды на свою деятельность. Это же, полагаю, выгода и самих тех, кто живет с честью, вызывать похвалы тем, что соблюдают добросовестность, и не льстить людям, которые будут лгать, но делом стяжать себе доброе имя, не требуя славословий, но получая их благодаря своей ежедневной деятельности. 12. Тот же самый обычай портить лучшие из боевых отрядов, или, если угодно, войско. Воины за небольшую цену приобретают имущество своих соседей, которые не в состоянии вынести непрерывных злоключений. Нет ничего страшного в том, что это станет предметом судебного разбирательства, когда есть люди готовые успокоить того, чей гнев грозить. Будучи же умеренным, воин может служить украшением судье и жить со спокойным сердцем, так как не отчего совести грозить ему.

13. Но поистине величайшее благо для юности воспитание. Α посещать школу опытнейшего учителя лучше, чем такого, который не так много знает. Так вот и этот выбор становится неясным, вследствие того, что помянутые посещения человека, более невежественного, обращают на словах в более мудрого, а более мудрого отодвигают на задний план. А когда заметивший это возбудит протест и раскроет обман, звание правителя дает вес приговору и оказывается сильнее истины, а постановка преподавания страдает.

14. Итак эти правители, принявшие сторону неправых против тех, кто повинуется законам, работают не без успеха. Но как течет труд на полях земледельцев, у которых есть и упряжки, и повозки, и быки, и плуг, вспахивается нива, совершается посев и прочие работы, когда они желают снять жатву или собрать плоды, так и у этих людей, когда они желают снять жатву и собрать плоды. И много этого урожая поступает в ним, подачки эти от тех, кто являются к ним; одни обогащают их трапезу продуктами земли и моря, другие увеличивают их состояние, золото, серебро, одежды. Одно они имеют, другое принимают, третье ожидается к получению. Но ничто их не удовлетворяете и не вызывает их похвалы, но одно лежит, но, на их взгляд, того мало и они требуют новых даров, а не дать нельзя, в видах обеспечения себя в будущем, чтобы, в случае надобности, было кому оказать послабление. 15. Из каких же средств, полагаешь ты, государь, люди, покинувшие свою родину и бежавшие от скудости отцовского дома, явившиеся к нам в изношенной обуви, а иные без такой даже, торгуют пшеницей, строят дома, имеют дела с банкирами, ссужают деньги, всюду поминают о процентах, оставляют детям большие наследства? Всему этому источник суды и проигрыши в них одних, выигрыши в процессе других, незаслуженные для той и другой стороны. Обладая властным словом, благодаря ему, они являются людьми сильными и в городе, и всякая вдова располагает своим имуществом не больше для себя, чем для них. 16. Ремесленники, видя великую силу их, попадают в зависимость от них, попадают в подчинение и слугам их. Последним, в самом деле, дана воля бичевать, заключать в тюрьму, толкать, валить на землю, рвать хитон. И те почетные звания, которые продаются, оцениваются таковыми людьми, и рабами, и господами. А они то дают что нибудь незначительное, то не дают ничего. За-тем, одним забота о пропитании, другим об очень многом. Не имея плотников, если понадобится работа их рук, они таких имеют. 17. Чем следует таких людей и считать, и называть, как не тиранами, не тридцатью, по выражению когда то древних афинян, но в таком числе, что и не сосчитать? Ведь не на то надо смотреть, не занимаюсь ли они акрополей, не окружены ли телохранителями, носят ли одежду правителей, но на то, не сильнее ли они закона в том, в чем содействуют или противодействуют некоторым лицам, не с ведома ли и на глазах их все это происходить. Да и чем тирании превышают их? Ты преобораешь и ненавидишь, государь, не название предмета, а самый факт и истекающие из него бедствия. 18. Этих людей делают тиранами не гоплит, всадник, метатель дротика, лучник, а то, что они руководят правителями и что те, кто посланы на то твоею главою, служат их желаниям. Не раз они выселяли и деревню, притесняемую более значительной, благодаря тому, что последняя дает более высокий подкуп. Так берись за дело, искореняй у нас эти тирании. Не к чему тебе свершать далекое странствование, перебираться через горы и одних побеждать оружием, других убеждением, но, раз решили мы запереть двери правителей, эти люди устранены.

19. Но, возразит кто-нибудь, уже многие годы были свидетелями этих посещений. Зато то же время было свидетелем и беззаконий, какие они вызывали. Итак из-за давности не следует скорее допустить посещения, чем препятствовать им ради притесненных. А тот, кто опирается на давность, как сильное основание, пусть ответит только на один вопрос: Когда бы кто нибудь из богов или людей обещал нам впредь прекратить долгую заразу, разве бы он не принял этого дара из за длительности болезни? Наоборот, следовательно, долгота внушала бы спешить и не медлить, но ухватиться за это благодеяние. 20. Итак, если я выдумываю в своем сообщении о посещениях и в них нет ничего вредного, пусть они остаются. Если же то, что ускользнуло от моего внимания, больше того, что сказано, скорее подобает скорбеть, что они давно не отменены, чем сохранять их из за давности их существования до настоящая времени. В течение последнего, мы знаем, некоторые запирали двери и были признаны гораздо более добросовестными, чем те, кто поступали иначе. Если же давно запирать считается более правильным, чем не запирать, как мы не делаем время после этой речи лучшим, чем прежнее? 21. Что же? При прежних правителях этого не бывало, когда всего один старик разделял трапезу и заботился как о прочей добропорядочности, так и приводил ссылки на древних риторов и поэтов, и было небезопасно выходить из этих границ. Как то явилась и группа философов из Апамеи, глава которой напоминал богов и, побыв немного, удалился. И нынешнему поколению следовало бы иметь на свою долю подобное счастье и я советовал бы привлекать такое приобретение и путем посольств.

22. Но они допускают, что есть люди, которые просят, чего не должно, но утверждают, что они не получат этого немедленно от тех, кого просят. Но если бы власть получали наилучшие люди, готовые из за славы на все пойти, может быть это возражение имело бы смысл. Если же мы знаем, каковы, какого происхождения, откуда являются и как получают власть правители, что удивительная, если они представляют себя в распоряжение ходатаев? Есть такие, которые, если даже с первая раза не уговорят, достигают того молениями, целуя в голову и глаза, хватая руки, припадая к коленам, подбирая всевозможный слова, между прочим и слова Сатира: «Молю, дай мне» [5]. Характер же речи может многая достигнуть, и гнев внушить, и остановить и печаль, одинаково убедить и предпочесть войну миру, и сложить оружие тех, кто кипели яростью друг на друга. И не ошибся бы тот, кто назвал бы слово чародеем, который и невыносимую печаль возвращает к трапезе.

{5 Demosta., de falsa Jegat. § 191, ρ 402,}

23. Так и у этих людей нет недостатка в речах, которые убеждают к уступке им. В числе них обещания отплаты и, как решающий прием [6], та, что страшнее Горгоны [7], — речь, грозящая извергнуть потоки злословия. У некоторых язык остер и они называют его мечем. Да и вообще нелегко не считаться с ними вследствие того, что они на все отваживаются, не останавливаются ни перед чем, а совестливость считают вялостью. Если, таким образом, правитель честолюбив, его побеждают, соблазняя его честолюбие, если он лихоимец, его страхом держать в руках. 24. Итак, если кто с кем вступает в сношения, он может им овладеть. А от кого отстранен. как может он на него напасть? Плохой правитель, конечно, причинить зло, если и никто не будет иметь к нему доступа, а когда посещают его многие, он наделает бед, уступая в одном им, в другом себе, но не столько, сколько из за них. Таким образом невозможно, чтобы посещения не причиняли вреда.

{6 Κολοφών срв. у нас, стр. 242, примеч 1.}

{7 Salzmann, Sprichworter и sprichwb'rtl. Redensarten bei Libanios, 8.20.}

25. Он говорит, что польза есть в этом. так как посетители указывают на то что ему не легко заметить. Что же это? Как может оно ускользнуть от внимания? Как может оно не обнаружиться, когда одно служить предметом предварительного соглашения, дела, касающиеся подати, суда, праздничных зрелищ, другое, непредвиденное, находится в ведении мандаторов и оповещается с разных сторон. 26. Если же нужно иметь и постоянная товарища во всем, на лицо ассессор, который по необходимости привержен к делам. Ведь он знает, что в промахах своих ответит первый. Итак, раз властью руководят два ума, какая еще надобность в других? Ведь и радость усилить, и успокоить уныние мог бы тот, кто чуть не сросся с правителем во едино. 27. Далее, если бы эти люди намеревались преследовать в этом общении благие цели и это предвещали предсказатели, я бы допускал это. Но если дело представляет торговлю и они воспользуются сношениями с правителями во вред, я заявляю о том, как должно быть, а твое, государь, дело, чтобы оно так было. 28. Предположим, если угодно, что не все будут такими, но некоторые и приносящими пользу. Следовательно, если недобросовестных больше числом, правитель будет в общении с дурным элементом в большем числе. Итак, если верно изречение Феогнида и «благородный человек учитель благородных, а низкий, если и застанет какого-либо благоразумного человека, и его сбивает с толку», когда посещения существуют, сильнее, в зависимости от числа, тот элемент, который понижает качества правителя. Итак лучше бы было, чтобы он не имел общения ни с теми, ни с другими, чем чтобы оно принадлежало обоим. Тех, кто поправляют, едва набралось бы двое, а со стороны льстецов, которым числа нет, нет ничего, что бы не встретило множества похвал, в том числе то, что одному Зевсу свойственно было так озаботиться о благе городов, когда он дал правителю эту власть.

29. «Учителям, говорит он, ты не открываешь дверей?» Нет. «Почему?» Потому что знаю, что и те будут делать то же, помогать, враждовать, то и другое вопреки справедливости. Ведь я замечаю, что и они, конечно, страдают тем же недугом корысти и считают счастливыми только тех, кто живет в богатстве, и Креза счастливее Солона. Я уже слыхал, как некто ив них завидовал и кончине Мидаса. Он признавал, что фригиец умер с голоду, но голод был вызван золотом. И Сатиром им овладеть не пришлось [8], чтобы по такому поводу просить об этом, но с раннего утра несутся мольбы их солнцу, а с наступлением ночи к ней о том, чтобы у них было столько денег, сколько у префектов [9], но ни слова, о жене, детях, здоровья и благоденствии. Те, кто составили себе крупные состояния, позволяют не догадываться только, а хорошо знать тех, кто приобрели известность, последовав по пути людей, не принадлежащих к классу учителей, при чем одни сравнялись с последними, другие даже превзошли их.

{8 К мифической истории Мидаса и пленении им Сатира см. Liban. orat XXV (О рабстве) § 25, vol. II pg. 548-549, cf. Xenoph., Auab. I 1, 13. Paus. I 4, 5. Philostr. im. I 22, vita Apoll. YI 27 p. 267.}

{9 οί έπί των δυνάμεων cf. van Herwerden, Lexicon graecum, s. v. δυναμις.}

30. Итак, государь, останови тех, кто нашли доступ. Пусть не ссылаются они на тот довод, что это плата с юношей, труды и занятия красноречием. Если бы это было так, все бы пользовались таким значением из за юношей и занятий. Ведь, полагаю, последнее всем принадлежит, а все же одни бедны, те, кто доступа не получили, и для них большая прибыль пообедать в гостях, а другие числятся в ряду богачей. Вот этим закон пусть скажет, чтобы не искали прибытка, но довольствовались, если никто у них не отнимет их достояния.

31. Если же следует остановить доступ, который бывал, как же допустить тех, которых не бывало? Порицая тех из учителей, которые прибегали к коленам правителей, как предложим мы поступать так тем, кто еще не делали этого, чтобы они пользовались властью правителя в качестве рудников и получали особое положение среди учителей? Ведь и противнику моему в области красноречия [10] не позволило, на сколько возможно было, преуспеть то, что он считал, будто власть и есть, и будет великим источником преимущества Но она не только вред красноречию, но грозила опасность перемены всего строя жизни, имущество расходовалось и приходилось предпринимать дальний путь и шутовством сохранять свое состояние, сообразуясь с характером властителя.

{10 άντιχαθήμενον τοις τον ημετέρου (sc. λόγου) ρεύμαοιν. Для ρεύμα о красноречии срв. ерр. 90 1126. 1211. 1000. 1001. 1590. etc. Oratt. IV 9, XI S 139, LIV $ 66 etc. van Herwerden, s. v.

Здесь разумеется литературный противник Либания ритор Евбул, срв. orat. I § 109, pg. 136, 2 (где то же о нем выражение άντιχαθήμενον) ер. 407 (о άνχίτεγνος). 469 (срв. 292), где речь идет о сманивании ученика Либания. Срв. еще I § 90 pg. 127, 19, $ 114 pg. 138, 15, $ 156, pg. 157,6,, Sievers, S. 69.}

32. «Но если ты и всем преградишь доступ, говорит мой противник, что скажет закон по отношению к врачам, когда тело требует врачей? Не прикажешь же ты тем, кто находится у власти, не хворать». Да, закон скажет: «Ступай тот, кому надо поддержать свое искусство, сядь и говори что нибудь и слушай речи собеседника. Но пусть все, что говорится, относится к недугу и преследует цель сломить его и прогнать. а пригласившего избавить от страдания. А о судебном процессе, победе ли или поражены приговоре пусть речи не будет, пусть не будет речей ни в защиту недобросовестного человека, ни против такого, который ни в чем не погрешил, причем первая внушает кротость, вторая строгость».

33. Знаю это. Много было сказано, много было сделано тем, кто властвовал над недугами, властвовал и над правителями, но своим могуществом он пользовался не по правде. Что не по правде, тому свидетель богатства, превращавшие в бедняков некоторых из лиц, пользовавшихся величайшим доверием во дворце. Ту землю, которую обрабатывал сенат, он запахивал, платя надлежащая цены, иной раз и более высокие, но с такой легкостью, будто бы сны открыли ему клады. Но то было дело не снов, а льготы правителей, во всем ему повиновавшихся; предавая их, он постоянно что нибудь покупал, причем в продаже находить и могилы продающих [11]. И у него имущество увеличивалось, а у судей позор. 34. Итак пускай врач будет лечить болеющего правителя, но пускай это совершается в молчании и в немногих словах делается то, в чем нельзя обойтись без речи. Когда же пускается в долгие рассуждения и входить в область, не согласующуюся с законами, пусть правитель своей миной делает очевидным присутствующим, в чем нуждается в искусстве врача, что, если только явится в качестве врача, увидит больного. Следует распорядиться этим делом π заведующему порядком в резиденции правителя и дворец – кому и заставлять такого врача соблюдать границы.

{11 Для этого места, оставшегося неясным для Reiske, Forster указываем параллель в orat. de patrociniis (XLVII) § 9, vol. III pg 408, 17, у нас, стр. 170.}

35. Что не подобает покоям правителя принимать такие посещения, ты можешь убедиться, государь, и из следующего. Расскажу кратко историю, которая развлечет тебя.

Был как то правителем над Сирией и некоторыми другими провинциями, сын сирийца, сам римлянин, поддерживавший порядок строгостью, не казнями. У него, среди его службы в качестве наместника, ток, бросившийся из головы через горло, повредил как другие органы, так и отнял голос. Когда призванный по случаю этого страдания врач, человек, пользовавшийся громкою славою, спросил что то относительно припадка, тот голосом ничего не ответил, настолько то у него оставалось его, но, раскрыв рот, показал, что требует лечения, дабы врач удалился, совсем не слыхав его, не унося с собою ни словечка из его уст.

36. Вот как далеко простиралось у тогдашних правителей опасение при упомянутых посещениях Но теперь не недуги открывают доступ к наместникам врачам, но первые здоровы, вторые сидят с ними, и речь идет не о состоянии организма, не о том, как поддержать здоровье, но их разговоры в том же роде. Итак я не лишаю правителей врачей, не буду настолько наивен, но требую, чтобы их уста были в подчинении у того, кто предоставить им говорить лишь то, что потребно.

37. «Итак правителям среди их труда мы не соблаговолили предоставить ту утеху, которую доставляют эти посещения?» Какую утеху? От этого труд его усугубляется, так как время, потребное на письменный распоряжения и необходимые дела, отдается другим беседам и для спешных решений вместо большего остается мало времени, так что нередко пора обедать, а они. за письменной работой. 38. Удивляюсь, если и после двухкратной и столь доброкачественной трапезы они представляются кому нуждающимися еще в развлечении, так что, будто бы им и жить нельзя, раз они не будут им располагать, как будто нет у них отдыхов после приема пищи. Да при том и у них, как у нынешних, так и у всех правителей есть минуты отдыха, отвлекающие их от напряженная труда, то состязания коней, запряженных в колесницы, то прелести театральных зрелищ, оборона от зубов зверей людей, вступающих в бой, то песни голосистых юношей вперемежку с попойкой. Нет запрету ни на флейту, ни на свирель, ни на кифару. Есть некоторое развлечение и в игре в кости, вызывающей возбуждение, связанное с удовольствием. Если же нужно какое-нибудь увеселение высшая порядка, есть муза поэтов, есть состязание риторов. Есть ему возможность послушать тех и других в их декламации на тему о его собственных совершенствах, говорят ли они правду, или хотя бы и сочиняют, все же отвлекающей от труда деловой его жизни. Таким образом и в этом доводе посещения не находят себе оправдания.

39. У них наготове довод, который они считают самым сильным: «И сам ты, говорит противник, был в числе посетителей». Совершенно верно, но против воли и тогда, и теперь, но без желания, но восклицая: «О Геракл!» но считая это обстоятельство наказанием, но с недовольством взирая на посланная звать меня, но то оказывая ослушание под той или иной отговоркой, то покупая донесения о том, будто бы меня не застали, свидетелями чему являются те, кто получил. Кто же, однако, столь безрассуден, чтобы покупать нечто, идущее в разрез с его желанием, и желать быть на приеме, а платить деньги, чтобы избавиться от посещения? 40. Ведь никто, далее, не мог бы показать, чтобы я в первый раз незваный являлся вечером к правителю. Но он получал должность, являлся. Один приглашал меня, другой не пожелал того. Что же я? Не привыкши докучать, совестился стучаться в дверь правителя. Итак никто не мог бы уличить меня в том, чтобы я по собственной инициативе совершал такой путь, хотя бы к Кинегию [12], который, лишь только в первый раз у видал меня, сошед с колесницы, чему не было примера. Я мог бы не мало перечислить лиц, не принуждавших меня и не понуждавшихся мною.

{12 Срр. orat. XLIX (ad Theodosium pro curiis) § 3, vol. IUpg. Ш, δ. Sierers,&.2№. В этой речи он является в звании ίου έπί δεήσεων Τίταγμένον— precum arbiter. Syrm. Ερ· I 17, квестор, Seven, 1.1.}

41. «Можно было, говорить противник, будучи приглашённым, сидеть, а ты вставал и шел вслед». Как же мне было не делать так, когда правитель звал и придавал тому большое значение? Не идти было возможно, но не претерпеть никакой неприятности возможности не представлялось. Не царей только гнев силен, но не легко нести на себе гнев и властей ниже царской и многие погибли от такого гнева. Нет ничего легче, как при посредстве доносчика навязать ложную вину, взять в свои руки приговор и предать заключению, а тому, кто распоряжается в тюрьме, отдать некий приказ. 42. Страху перед этим научил меня тот ужас, которого я едва избежал [13], а другой некий родственник мой, жрец философии [14], не мог ускользнуть от него. Наученный тем, что претерпел, я естественно остерегался неприязни всякой власти. Ведь если бы сам я и был для них неприкосновенным, им было в кого метить, одних в стенах города, других, тех, что живут врозь по деревням, и на меня самого покушаться бы не стали, а причинили бы мне скорбь в лице их. А не быть в состоянии помочь своим, но видеть, как их терзают и, кроме горя, ничем не посодействовать, это мука. 43. Итак я соображал сам с собою это обстоятельство и слыхал мольбы тех, кому грозили, не ввергнуть их в пропасть, откуда нет спасения. Очевидно, это для них второе дело [15] и что им нанесут удар как моим приверженцам. Итак, спасая их и о них заботясь, и считая свое мнение справедливым, но вместе с богами уступая необходимости, я шел туда, путь куда причинял мне уныние. 44. Сверх того, я видел, что и отцы передают мне своих детей со словами, что в таких посещениях нуждаются, хотя и соблюдают всячески закон, а помощь прочих тяжка, так как требует вознаграждения. Если бы кто оказал им отпор, заявляя о своем отношении к делу, и притом, когда некоторые учителя не говорили того же тем, кто о том станут просить, от этого моему не пришлось бы идти хорошо. Вот почему я исполнял то, чего не хотел делать. Но я бы этого не пожелал вследствие недовольства, с тем сопряженного и, вследствие того, что душа моя сторонилась от подобной наживы. Итак ничья вражда не подняла бы против меня такого обвинения, но среди множества лжи. против меня направленной, на эту враги мои не отважились. Человеку, вполне неподкупному, какая надобность была бы в этом средстве?

{13 Срв. orat. I § 158, vol. I pg. 157 F. Seeck, S. 210 (Eunap. 480 1mm. XXIX 1, 42. Socrat. Ill 1, 16. Zosim. IT 15, 1).}

{14 Фас rami, π· предположен Forster1а. Срв. ер. 286, где Фасганий, по словам Либания, вырвал город из под кары тогдашнего владыки, страшно разгневанного».}

{15 нет текста сноски}

45. Важным свидетельством сказанного служит то, что делается сейчас. Если бы нравились приемы, я бы не стал заграждать законом двери, впускающие посетителей. Ведь подобно тому, как сильным доказательством любви этих людей к посещениям служит то, что этот закон их огорчает. так признаком моего неодобрения раскрывающим двери служит то, что я добиваюсь от владыки подобного мероприятия.

46. В защиту мою говорит и покойный Кинегий. которого венчают твои похвалы. Возмутившись расторжением и повреждением порядка, определяемого справедливостью, имев возможность, откуда не знаю, познакомиться с этими злоупотреблениями, он приказом запер двери наместников [16] и его мера была правильною, но, по примеру Диомеда, он не довел дела до конца. А таковой заключался в том, чтобы вслед за тем указом явился другой, твой, и чтобы он стал законом. Дело в том, что последний не подвергся бы тому, чему тот, [нарушен не был бы]. А как дело обстоит теперь, лишь только он умер, и приказ его потерял всякую силу.

{16 Кинегий, префект Востока (praefectus praetorio Oiientis), в 388 году 19 марта умерший на этом посту (Mommsen, Chronica minora I 225 Co смерти его Zoeim. IV cap. 45, pg. 202, 12 Mendelssohn). Его преемником был Татиан (Seech. S. 287).}

47. Итак, государь, признав, что слово это принадлежите и тому, и другому, и государственному делу приходя на помощь и друга почитая, установи закон, ничем не менее почтенный, чем те, которые тобою уже установлены. И из тяжущихся давай победу только тем, чья победа определяется правотой их дела. Пусть закон будет содержать и запрещение относительно трапез и попоек и пускай наместник ни к себе не приглашает и не угощает, ни сам спешит на чужой зов. То и другое делается в ушерб справедливости. Тот, кто принимает заздравный кубок. подставляя руку вместе с тем просит льготы, а власть, которая чтит чашу, знает, что поступает несправедливо, а все же соглашается. То же в отношении в другому, к третьему, к каждому то же, и кубок обходить всех, принося с собой барыш. И во время попойки может всякий замолвить такое словечко, возможно это и со стороны сотрапезника. И удовольствие от клеветы не меньше удовольствия от снедей и Дионис распахивает ворота для всяких речей и часы угощения многим наносят беды, когда слова подожгут занимающего трон. Пускай же он ни приглашает, ни угощает, пускай не споспешествует этим продажным людям в том, чтобы им говорить и делать, что пожелают. 48. А о другом и помышляя, мне становится совестно. Наместник едет на колеснице, провожаемый военными чинами и в таком числе, среди подвластного ему населения, не для того, чтобы исправить что либо, в чем замечается непорядок, но чтобы позавтракать и пресытиться вином и мясом. И все зрители шествия знают это и, если есть у них уважение к власти, оно перестает быть таким, как прежде, а когда те возвращаются, уже совсем пропадает, но они становятся посмешищем, от мехов с вином отличаясь только тем, что последние лишены дара речи и не бесчинствуют, у них же язык даже не может оставаться в покое и его болтание вызывает смех. И борьба со сном, пока еще его везут, а по прибытии поражение им и ночь раньше её наступления. Каково полагаешь ты, государь, настроение подчиненных, когда они наблюдают такие сцены? Как могут они соблюдать благоразумие, будучи управляемы пьяницами? Каковы, понятно, речи, таких людей во время угощения их, какая тайна останется у них не выданною? 49. А между тем в прежние времена не так бывало, но один только завтрак вне дома, это у императора, что касается прочего, приходилось видеть только крышу помещения правителя. Никто никаким количеством золота не был бы в состоянии привлечь кого нибудь из правителей к трапезе. Теперь же это доступно и обывателям. Частным лицом является и тот, кто более не занимаете поста, хотя бы он перебывал на многих должностях. А тот, кто заполучил правителя на это угощение, во первых, помрачает достоинство его власти, затем делает себе поел ушным, и ему можно просить обо всем. Итак пускай будет у него беседа с собственным по варом и на счет его похлебки, вкусна ли она или нет. Если же есть у него жена и дети, есть у него сотрапезники, нет еще детей, жена разделяет его трапезу. Если же должность наместника досталась ему раньше брака [17], есть у него, кто станет с ним говорить и слушать его, его ассессор.

50. Полагаю, те, кто так правили, не считали власть своим несчастьем, из за того, что, благодаря ей. не имели сношений со многими людьми. Пусть же и эти не считают, пусть и те, которые утверждают, что для них дорог твой интерес и нимало не поступают согласно твоим интересам, не противодействуют этой речи своим влиянием, но, став счастливыми благодаря тебе, пусть дадут тебе хоть столько, чтобы предоставить тебе установить закон, полезный для всех законов. Итак укрепи твердыню власти и прекрати приказы людей посторонних власти и отними у того, кто не повинуется, его угрозы злословием. Считай тогда, что великая богиня Справедливость, снова цветущая воз дает тебе сторицей.

Надгробная речь Юлиану (orat. XVIII)

1. Следовало бы, слушатели, завершиться тому, что было предметом надежд моих и всех людей, чтобы в настоящее время персидская держава была сокрушена, а земля персов находилась под попечением римских правителей, вместо сатрапов, согласно нашим законам, чтобы храмы наши были украшены добычей, полученной оттуда, а тот, кто одержал эту победу, восседая на императорском троне, принимал приветствия с победою. Вот, что, полагаю, было и справедливым и подобающим, и достойным того обилия жертв. какие он принес. 2. Но как завистливое божество оказалось сильнее надежд, не лишенных основания, и мертвым принесен от Вавилона тот, кому немного оставалось для завершения своих подвигов, слезы пролились из глаз всех обильно и недаром, но воспрепятствовать кончине невозможно, приступим к тому, что одно остается, а ему наилучшее угождение, и скажем несколько слов о его подвигах в собрании других слушателей, раз самому ему не суждено внимать хвале его деяниям. 3. Ведь мы, во первых, поступили бы несправедливо, если бы, в то время как он на все дерзал, чтобы заслужить похвалу, лишали его награды, во вторых, было бы самым позорным поступком не воздать умершему той чести, какую при жизни мы ему оказали бы. Помимо того, что было бы проявлением крайней льстивости, пока жив человек, ухаживать за ним, а об умершем забывать, живым, если и не словом, можно угодить многими другими способами, а по отношению к отшедшим нам остается одно только, славословия и речи, на вечные времена передающие потомству их доблестный деяния.

4. Что до меня, не раз собираясь произнести похвальное слово этому мужу, я всегда находил, что речи мои слабы сравнительно с его деяниями и, клянусь богами, ни разу не почувствовал я досады на то, что доблесть императора-друга побеждает могущество искусства софиста, к нему привязанного. Я считал это общею выгодою городов, что тот, кто получил власть для охраны целой империи, не оставил никому возможности сравняться в своем слове с величием его дел. Но я, который даже одни подвиги, проявленные на побережье Океана, не был в состоянии почтить словом по достоинству, в каком бы очутился положены сегодня, будучи вынужден в одной речи передать и те подвиги, и поход на персов? 5. Полагаю, право, что если бы этот муж, обретши от подземных богов воскресение, дабы быть сотрудником моим в таком слове, незаметно для всех прочих стал сам помощником в моем ревностном труде, и при таких условиях речь не достигла бы точной соразмерности с делами, и лучше была бы, чем теперь, но всего того величия, сколько подобало, все равно не имела бы. Каких же результатов нужно мне ожидать, предпринимая столь серьезный труд без такой помощи? 6. Но если бы не замечал я и прежде, что вы, не смотря на ясное сознание того, как дела побеждают слова, все же довольны моими речами, не в укор было бы мне молчание. Однако, так как и тогда вы немедленно хвалили, и продолжали одобрять их, не находя достаточного оправдался для своего молчания, я попытаюсь исполнить долг справедливости в отношении императора и друга.

7. Немало бывало императоров, душой благородных, но родом незнатных, умевших оберегать свою державу, но стеснявшихся сообщать о своем происхождении, так что и ораторам, их восхваляющим, предстояла задача исцелить эту рану. Но у этого человека нет ничего, что не доставляло бы материала для похвалы. 8. Первым делом, происхождение — дед у него император, который, меньше всего интересуясь наживой, завоевал себе чрезвычайное расположение подданных, отец же — сын императора, брат императора, имевший при этом более права занять трон, чем тот, кто получил императорскую власть, не смотря на то оставался спокойным, поздравлял того, кто взял ее, и продолжал жить с ним бесхитростно и в дружбе. 9. Женившись на дочери префекта [1], дельного, благоразумного человека, к которому проникся уважением победивший его враг, и увещевал своих править, беря с него пример, производить на свет этого наилучшего человека и оказываете честь тестю, его именем назвав сына. 10. И вот Константин умер от недуга, а чуть не весь род, отцов и детей одинаково, обошел меч. Этот же человек и старший брат его от того же отца избегают великого смертоубийства, при чем одного спасла болезнь, которая представлялась достаточно опасной, чтобы окончиться смертью [2], другого возраст, так как он только что был отнять от груди. 11. Тот больше прилежал к другим занятиям, а не красноречию, полагая, что так менее испытает зависти, а этого божество, коему в удел он достался, подвигнуло к любви к речам и он занимался ими в городе величайшем после Рима, внук императора, племянник императора, двоюродный брат императора посещая школу, при чем он вел себя без гордости, без обиды, не желал обращать на себя внимания толпою прислужников и шумом такой свиты. Но был у него евнух, наилучший страж целомудрия, и другой педагог не чуждый образования [3], одежда его была скромна, не было надменности в обращении с другими, но он первый вступал в беседу, не отталкивал бедняка, приходил на приглашение, а до зова ждал, стоял там, где прочим полагалось стоять, слушал то же, что и прочие, уходил вместе с остальными, и ни в чем не искал особливого положения, так что посторонней посетитель, оглядев толпу учеников, не зная, кто они и чьи дети, ни по каким признакам не догадался бы о его высоком звании.

{1 Матерью Юлиана была Базилина, дочь преторианского префекта Аниция Юлиана. Отец Юлиана Юлий Констанций, младший брат Константина В., погиб во время избиения рода в 337-ом г. (Cambr. med. Hist., 63).}

{2 Слова о Галле, использованные Сократом, Н. Eccl. III. 1.}

{3 Мардоний, см. Юлиан, Μισοπώγων, pg. 352 A sq. «Он был евнухом, воспитанным при моем деде, дабы познакомить мать мою с поэмами Гомера и Гесиода» (букв, «провести через поэмы», — т. е., основательно познакомить). По смерти матери (от родов) Юлиан, по его словам в том же сочинении. поручен был евнуху Мардонию на седьмом году. См. еще Socr., Η. Ε ЦП. Sozom., Η. Ε. VII 21.}

12. Однако не во всем был он им ровней: в своей понятливости, в способности воспринять сказанное и удержать в памяти и незнании усталости в труде, он далеко оставлял прочих позади себя [4]. Наблюдая это, я горевал, что не сам бросаю семена в столь даровитую душу. Дело в том, что юноша был в учении у некоего негодного софиста, в награду последнему за его поношения богам, при чем он воспитывал в таком мнении о богах и ученика своего, из за борьбы учителя против жертвенников вынужденная терпеть его низменное искусство речи [5]. 13. Между тем он уже приближался к поре возмужалости и царственная натура его сказывалась во многих заметных признаках. Это обстоятельство лишало сна Констанция, и убоявшись, как бы город значительный, с веским голосом, равняемый с Римом во всем, не был привлечен достоинствами юноши и чтобы не получился результата для него (Констанция) неприятный, он посылает его в город Никомеда, как такой, который не будет внушать тех же опасений, но дает те же средства образования. А он в школу ко мне, уже ведшему там курсы и избравшему этот город взамен другого, город, суливший затишье, взамен того, что изобиловал опасностями [6], не ходил , но не переставал знакомиться со мною, покупая мои речи.

{4 πολν τοις άλλοις ηρός αυτόν Ιηοίει to μέσον —один из обычных способов выражения у Либания, ом. § 196, pg. 322, 17, brat. XX § 23, pg. 432, 4, or. XXI § 14, pg, 456, 19, or. XXII § 31,' pg 488, 5, vol. III pg. 398, 10 vol. V (declamat.) pg. 56, 2.}

{5 Софист Гекеболий, христианин, см. Socrat., Η. Eccl. III 1, и III 23 В первом из этих мест Сократ говорит, что император Констанций озаботился тем, как бы, слушая учителя — эллина, Юлиан не уклонился в суеверие (δεισιδαιμονία). Во втором месте ссылка на слова переводимой речи об ораторском искусстве Гекеболия. См. еще письма Юлиана, адресованные этому его учителю: ер. 19, где в конце Юлиан говорит о том, насколько он дорожит каждым письмом учителя. В ер. 43 император говорит о своей терпимости к христианам и осуждает борьбу между собою еретиков разных толков, при чем они увлекаются, вопреки христианскому учению, материальными интересами.}

{6 Срв. orat. I § 48, у нас, стр. 19.}

14. Причина же тому, что речами моими он услаждался, но избегал отца их [7], была такая: тот дивный софист обязал его многократными и крепкими клятвами, чтобы не бывать ему и не зваться моим учеником, и не записываться в число моих слушателей. 15. Он же пенял на того, кто связал его клятвой, а клятвы не преступал, но в своей жажде моего искусства обрел способ, как и клятвы не преступить, и приобщиться к моим речам, обзаведшись за крупные дары неким передатчиком ежедневных речей моих. И особливо в этом случае он показал степень своих природных дарований. Действительно, отнюдь не посещая моих курсов [8], он оказался в подражании мне более успешным, чем те, кто все время меня слушали, и по туманному пути опередил их на их ярко освещенной дороге обилием плодов ученья. Вот откуда, полагаю, и в речах. им позднее сочиненных, есть что то родственное моему искусству и представлялось, будто он был одним из моих слушателей.

{7 См. Стр. 83, 1.}

{8 ουναμι, Срв. σνψουσία, § 13, обычный термин о куриях, Walden^g. 296. См. of σννονοιασταί ер. 882. ер. 884. 888 ер. 607, 634. 673. 109. 258. 277.}

16. Итак его усердие было направлено на этот предмета, а брату достается участие в императорском сане, на втором месте [9]. Произошло это так. Когда у Констанция завязалась двойная война, сначала персидская, а за нею война с тираном [10]. явилась, конечно, надобность и в соправителе, и Галла посылают из Италии охранять Восток, и то звание. какое раньше принадлежало его отцу, стало принадлежать и ему, (он был братом императора [11])

{9 См. Schiller, Gescn. d. rb'rn. Kaiserzeit II Bd., S. 298.}

{10 Магненций. срв. ниже, § 33. Zosim. Π 45.}

{11 Фраза, не без основания признаваемая О. Гюнтером, Quaest. Amm. critt. Gottingae. 1888 p. 14 (см. у Fdrst§''a9 ad loc,), глоссемой.}

17. Итак тот шествовал, сопровождаемый отрядом телохранителей, и через Вифинию, и братья свиделись друг с другом, но душевного расположения этого мужа судьба брата не изменила и то обстоятельство, что последний был цезарем, не сделалось для него побуждением в нерадивости, но прежнее рвение к речам у него возросло и он удвоил труды, каким отдавался в погоне за ними, полагая, что, если придется остаться в положении частного лица, искусство, это божественное приобретение, заменит для него царскую власть, если же судьба приведет его к скипетру, он украсит императорский сан своим искусством.

18. Вот почему он и светом солнца пользовался для занятий, и огнем с наступлением ночи, и состояния своего не увеличивал, хоть это было для него нетрудно, а душу усовершенствовал. Как то, сойдясь с людьми, изучившими Платона [12], и услыхав о богах и божествах и тех, кто действительно создали весь мир и блюдут его, и о том, что такое душа, и откуда она явилась, и куда она уходит, что ее низвергает в погибель и что возвышает, что тянет ее вниз и что поднимает в высь, что для неё оковы и что свобода, и как возможно одного избежать, другого достигнуть, он омыл соленую влагу слуха пресною водою речи [13] и, истребив все прежнее празднословие [14], ввел в душу, взамен его, красоту истины, как бы в какой-либо великий храм статуи богов, прежде оскверненные грязью.

{12 τοΐζ τον Πλάτωνος γεμονοιν, срв. у нас стр. 53, 1.}

{13 Подлинное выражение Платона в Федре, pg. 243 D.}

{14 О происшедшем в душе Юлиана, в 351–ом году, перевороте, под влиянием знакомства с философом Максимом Эфесским, который принадлежал к направлению неоплатоническому, с его мистикой и глубокой созерцательностью, что повело к полному разрыву Юлиана с христианством, см. у самого Юлиана, orat. VII, Eunap., pg. 474 (ed Didot), биогр. Максима, где престарелый Эдесий направляет Юлиана к ученикам своим, в том числе Максиму. Schiller II 302.}

19. И стал он в этом душевном перевороте иным, а притворялся прежним, так как явиться в истинном свете нельзя было. Эзоп, в данном случае, сочинил бы басню, где не осла прикрывал бы львиной шкурой, а шкурой осла льва. А тот знал, что ведать польза великая, а представлялся таким, как было безопаснее. 20. Когда же всюду разносилась молва о нем, все люди, преданные культу Муз и прочих богов, одни сухим, другие морским путем, спешили взглянуть на него, познакомиться, обменяться с ним разговором. Явившись же, трудно было от него оторваться. Эта сирена приковывала в себе не только речами, но и качествами характера, располагавшими в дружбе. Его склонность в сильное привязанности и прочих приучала так же горячо отвечать на нее, так что, сливаясь в искреннем расположении друг к другу, они с трудом разлучались.

21. Итак он скопил [15] и проявлял всевозможные знания, поэтов, риторов, поколения философов, полноту изучения греческого языка, незаурядное владение другим. А у того (Констанция) была забота об обоих, но со стороны всякого благомыслящего человека выражаемо было ему пожелание, чтобы владыкою государства стал этот юноша, чтобы остановилась погибель вселенной, чтобы предстоятелем недужных стал тот, кто умеет целить такие недуги. 22. Я не сказал бы, чтобы он осуждал эти пожелания, и не позволю себе о нем такого пустословия, но выражусь так, что желать, он желал и сам, но не из пристрастия в роскоши, владычеству и порфире, а дабы собственными трудами вернуть народам то, от чего они отпали, как прочее, так в особенности, конечно, поклонение богам. 23. Ведь это в особенности и удручало его сердце, когда он видел повергнутые храмы, прекращение обрядов, опрокинутые жертвенники, упразднение жертв, гонение на жрецов, богатство жрецов поделенным между людьми, самыми распущенными, так что, если бы кто-либо из богов обещал ему, что восстановление всего перечисленного будет выполнено другими, он, убежден я, настойчиво уклонялся бы от власти. Так стремился он не в господству, а к благоденствию городов.

{15 παντοδαπή οοφία σννειλεγμένη срв. orat. I § 11, pg 86, 3 σννειλεγμένων εις τήν ψνχήν κτέ , перев., стр. 6.}

24. И вот, когда в душах людей образованных зрело это горячее желание, чтобы земля была исцелена волею этого человека, на Галла обрушилась клевета и было найдено письмо, заключавшее самый преступный заговор, и когда оскорбители понесли наказание, — потерпевшему такую обиду не увенчивать их было, — признано было, что потерпевший кару заслужил то наказание, коему подвергся, и он умирал безгласен, так как меч предупредил его оправдания [16]· 25. И немедленно Юлиан был привлечен и оказался окруженным стражей, вооруженной, смотревшей грозно, говорившей резко, своим обращением заставлявшей темницу считать легким наказанием. К этому присоединялось, что его не водворяли в одном месте, а переводили из одной местности в другую, удручая тем его положение. И подвергался он этому, ни в чем не винимый, ни большом, ни малом. Да и как мог он быть виновен, он, который жил больше, чем в трехстах стадиях расстояния от брата и посылал письма, да и то не часто, причем они ограничивались простыми приветствиями? Поэтому и доносчика против него не находилось; однако, не смотря на то, его угнетали, как сказано, заключением, не по чему-либо другому, как потому только, что у обоих был один отец. 26. Итак и в данном случае нельзя не подивиться тому, что он ни казнившему не польстил речью против погибшего, ни речью о нем раздражил того, кто остался жить, но первого чтил, горюя украдкой, а второму не давал повода к казни, как он ни желал последнего. Так превосходно обуздывал он свой язык, при том когда притеснения, каким он подвергался, мало располагали в этому, так что своей выносливостью он заградил уста и самым низким людям. 27. Однако и этого не было достаточно для спасения и не остановил он тем гнев беспричинно раздраженного человека, но увидала его в его невзгоде Ино. дочь Кадма, — супруга Констанция, и его пожалела, а супруга смягчила [17] и многими мольбами убедила послать поклонника Эллады и в особенности ока Эллады, Афин, в излюбленную им землю. 28. Самое это обстоятельство как же непрямо свойство души, явившейся от богов, что, когда ему был предоставлен выбор местности, он не пожелал ни садов, ни домов, ни дворов, ни полей на морском побережья, ни роскоши, к какой открывают возможность многие прочие подобные материальные блага, что все было в его распоряжении в Ионии, но признал ничтожными сравнительно с городом Афины, матерью Платона и Демосфена и прочей многообразной мудрости, эти вещи, каким придают важность? 29 Итак он является туда поспешно, чтобы увеличить запас своих знаний и чтобы вступить под руководство учи тел ей, способных дать нечто больше того, чем он обладал раньше. Но, знакомясь с ними, предоставляя им испытывать себя и их испытывая, он скорее сам поражал их, чем им изумлялся, и он, один из юношей прибывших в Афины. оставил их, скорее сам обучив других, чем усвоив новое [18]. Поэтому вокруг него постоянно видны были рои юношей, стариков, философов, риторов. На него взирали с надеждою и божества, уверенные, что этот человек вернет культ предков. 30. А он был одинаково привлекательным своею речью, и своею застенчивостью: ничего не говорил он без этого румянца стыдливости. Итак его кротостью все пользовались, его доверием наилучшее люда, среди них первым был уроженец нашей страны, единственный среди людей муж безупречный, победивший достоинствами своими всякое злословие [19].

{16 Об обстоятельствах убийства цезаря Галла см. подробное изложение Аммиана Марцеллина, кн. XIV гл. 7, гл. 9, гл. 40, и о самой казни гл. 11, S 23. Что касается клеветы на Галла, могут иметься в виду донесения Констанцию префекта Домициана, гл. 7, 10. Вместе с квестором Монцием, он предан был Галлом в жертву необузданному зверству солдат.

См. еще Зосима, кн. II, 55, где говорится, что Галла оговорили в намерении присвоить себе императорскую власть придворные евнухи. Аммиан, гл. 11,8, говорит о действительном замысле Галла провозгласить себя императором, правда, уже тогда, когда положение стало для него явно опасным.}

{17 Срв. Jul. ad Ata. pg. 273 A, or. 3 p. 118 B. Schiller, И 303, 3. Amm. Marc. XI 2. 7. 8.}

{18 Не так высокого мнения Либаний об афинских учителях, когда, весною 362–го г., заходит речь о посылке туда в ученье сына Акакия Тициана, см. ер. 627: «Из тамошних учителей одни по старости нуждались бы в сне на мягком ложе после сытной трапезы, другим, пожалуй, самим надобны учителя, что обучат их сражаться речами, а не оружием».}

{19 Полагают, что здесь разумеется Максим, философ из Эфеса или из Смирны, учитель Юлиана, Seechs S. 208. Другие думали о Саллюстии (Beiske cf. Jul. ep. 16), Sievers о Цельз, pg. 90 (cf. Amm. Marc XXII 9, 13)}

31. Итак у юноши составилось решение в Афинах прожить и умереть и это представлялось пределом счастья, но так как положение государства требовало второго императора, в виду разорения городов по Рейну, между тем как посылаемые туда военачальники домогались большего, чем следовало [20], на царство вызывается тот, кто занимался философией в Афинах, самыми этими интересами своими внушая наименее опасений человеку, за которым числилось особенно много неправды. Ведь если он стал убийцею отца и братьев, одних давно, других в недавнее время, он все же надеялся. что обязательства останутся нерушимыми и что характер того человека станет выше тех обвинений, какие он мог ему предъявить. 32. расчет призывавшего не был ошибочным, а этого человека ничто не могло бы заставить верить, что почет не завершится для него кознями, — так заставляла предугадывать пролитая кровь—, но так как средств ускользнуть не было, он со слезами призывает богиню и, умолив ее о защите, отправился. Получив же императорский сан, тотчас послан был на подвиг, требующий рук Геракла. Таковы были дела с галлами, что живут на самом побережье океана [21].

{20 Имеется в виду восстание, незадолго до прибытие в Галлию Юлиана, комита и магистра Сильвана, Schiller II 305.}

{21 Юлиан должен был сражаться с аламаннами, завоевавшими и частью разрушившими сорок городов по Рейну, Schiller, II 306. Amm. Marc. ХУИ 2, 4.}

33. Констанций, воюя с Магненцием, отнявшим чужие владения [22], но правившим лично блюдя законы, считал необходимым исчерпать все средства, дабы овладеть этим человеком. И вот он письмами открывает путь варварам в римские пределы, заявив в них о своем дозволении им приобретать земли, сколько только они смогут. 34. Когда это разрешение было дано и письма те отменили условия договора, они хлынули потоком, при отсутствии какого-нибудь сопротивления, — Магненций держал свои войска в Италии—, и цветущие города становятся их полной добычей, деревни разносились, стены низвергались, увозилось имущество, женщины и дети, и люди, коим предстояла участь рабов, следовали за ними, унося на плечах собственное свое богатство, а кто не в силах был выносить рабство и видеть жену свою и дочь в позоре, в слезах был убиваем, и когда наше достояние было перенесено, то, завладевшие землею, нашу запахивали собственными руками, а свою руками полонянников.

{22 В 350 г.. владения Константа, Schiller II, S. 244.}

35. Α те города, которые избежали взятия благодаря крепости стен, земли, кроме самого незначительного количества, не имели и жители пропадали с голоду, хватаясь без разбору за все, чем только можно было питаться, пока число их становилось столь незначительным, что самые города обращались вместе и в города, и в поля, и незаселенная пространства в ограде хватало для посевов. Действительно, и быка запрягали, и плуг влачился по земле, и семя бросали, всходил колос, являлся и жнец, и молотильщик, и все это в пределах ворот города, так что пленных никто не назвал бы более злосчастными, чем тех, кто остались дома.

36. И такою то ценою купив победу, император первое время радовался и торжествовал^ когда же враг был побежден, измена обнаружилась и Рим чуть не вопил, что отсекли ему конечности, не дерзал изгнать ликующие толпы, рискуя собственной жизнью, но потребовал, чтобы шел в поход тот, кого только что привлеки к военной службе из школы, и необычайнее всего было то, что император одновременно воссылал мольбы и о торжестве его над врагами, и о поражении его ими, первое под влиянием стремления вернуть себе землю, второе под влиянием зависти. 37. Я что он именно послал его не менее с целью сгубить его, чем с тем, чтобы он одолел врага [23], он проявил это немедленно и вот в чем. В то время как в его распоряжении было все то количество войска, сколько раньше обслуживало трех императоров, при чем много было и гоплитов, и всадников, из коих самым грозным был отряд, чьи доспехи делали его неуязвимым [24], он велел сопровождать Юлиана трем сотням гоплитов, самых непригодных [25]. Он уверял, что он найдет там воинов в гарнизонах, но последние были из тех, что привыкли терпеть поражения, и не было им иного дела, кроме как отсиживаться в давней осаде [26]. 38. Но ничто из таких обстоятельств не смутило Юлиана и не сделало его боязливым, но тогда впервые взявшись за оружие и приняв участие в войне, при чем ему предстояло выводить трепещущих воинов на привыкшего побеждать врага, он ходил в своих доспехах так, как будто с самого начала обращался с щитом, а не с книгами, и так смело поступал, будто стоял во главе десятков тысяч Эантов. 39. Два условия создавали такую его доблесть. Одно — его образование и уверенность, что замыслы действительнее физической силы, другое — вера в то, что боги — его союзники в войне. А он знал, что и Геракл избег Стикса по благосклонности к нему Афины.

{23 Срв. Amm. Marc. XVI, 11, 13.}

{24 См. Laudatio Constantii et Constants § 69, о персидской коннице и в нашей речи § 265, — о римской в переводимой речи, § 206.}

{25 См. Юлиан, в послании к афинскому сенату и народу, pg. 277D (к 3δ7, 26 Hertlein), и о качествах их, pg. 281 D), orat. XII Юлиану самодержцу, консулу, § 44, pg. 23, 17 «с гоплитами в числе менее четырехсот». Юлиан дает число 360, Zosim. III 3.}

{26 См. то же orat XII § 45, pg. 25, I.}

40. Вот явный признак благосклонности к нему богов с первых шагов. Двинувшись из Италии в средине зимы, когда недолго было бы под открытым небом погибнуть от холода и снега, он пользовался на своем походе такими светлыми солнечными днями, что люди шли, называя время года весною, и раньше врагов был побежден холод [27]. Вот и еще один признак благоприятной судьбы. В то время как он проходил через первый городок той земли, которую брал, венок из ветвей, — много таких на веревках. протянутых от стен до колонн [28], высоко вывешивают горожане [29], — один из тех венков, какими мы украшаем города, отвязавшись, опустился на голову цезаря, пришелся в пору, и клики понеслись со всех сторон [30]. Полагаю, венок предвещал будущие трофеи, то, что он шествует к победе.

{27 Срв. всю постройку автобиографии Либания, orat. I, где все время сопоставляются признаки в жизни автора Судьбы недоброй и Судьбы благоприятной. О времени похода Юлиана из Италии см. и его послание к афинянам, pg. 277 D.}

{28 Дело идет о портиках вдоль улиц. Срв. к этому orat. I § 259, наш перев., стр. 82.}

{29 οι δήμοι здесь скорее в таком общем смысле, срв. Μ. Gelzer, Stndien ζ. byz. Verwaltnng Aegyptens, S. 18 A. 2.}

{30 Описывается въезд Юлиана в Вьенну, Amm. Marc. XV 8, 21.}

42. И вот. если бы пославший разрешил ему немедленно начать действовать и применить в делу свою сообразительность, тамошние обстоятельства тотчас бы переменились. На самом деле Юлиан ничего не имел в распоряжении, кроме собственной хламиды, распоряжались военачальники. Такова была воля пославшего, чтобы одни повелевали, а тот служил им [31]. Но помня об Одиссее и его терпении, он сносил это, между тем вождям угодно было спать [32]. Это способствовало бы усилению противников, если бы с прибытием цезаря они располагали теми же удобствами к тому, что и раньше. 43. Однако, хотя ему не давали действовать, но когда он только обходил племена для обозрения, — одно это было ему предоставлено, — его имя и наружность возымели столько силы, что иной из тех, кто долгое время сидел запертым и исхудал. сделав вылазку, уже брал в плен варвара, пашущего землю у стены, и второй, и третий, и небольшая кучка стариков, отставших от оружия, отразила ночной приступ большего отряда юношей [33]. Последние, притащив лестницы, приставили их к воротам, незанятым людьми, каковым способом они брали большую часть городов, а те, как заметили, пустив в качестве оружия в ход все, что было под руками, на своих дряхлых ногах побежали, возглашая имя цезаря. И старики победили, как воины Миронида, одних убивая сами, другие же погибали, сами бросаясь вниз вверху. 44. В другом месте сделана была вылазка молодых людей на варваров, к чему раньше не было привычки. И одни, обратившись вспять, бежали, а те пресытившись убийством, цезаря не видя, но ободренные тем, что он был недалеко от них. Третьи, собираясь выселиться, прогнав страх из души, оставались. 45. Когда же варвары из густого леса напали на арьергард войска на походе, дело приняло столь счастливый оборот, что те, которые рассчитывали нанести урон, были перебиты, и убившие: во свидетельство своего подвига, несли голову мертвеца, и быта назначена некоторая награда за голову, и явилось сильное соревнование в порубке голов. Стремлением к прибытку этот мудрейший человек очистил души от робости и желание получить внушало отвагу. Те же варвары, которые бежали на острова, образуемые Рейном [34], стали предметом охоты нашим, являвшимся туда вплавь и на судах, а их стадами угощались города. 46. Между прочим, застав из двух самых крупных городов один поврежденным бесчисленными приступами, а другой одним штурмом почти опустошенным и поверженным [35], он одному протянул руку для восстановления и поставил в нем гарнизон, другой же, где все запасы истощились, так что население вынуждено было питаться и тем, что в пищу не допускается, ободрил надеждами на лучшее будущее. 47 При виде этого некий царь значительной варварской трибы явился, неся повинную, что вреда нанес немного, прося о договоре с ним и обещая быть союзником, и так как его предложение признано было приемлемым, заключает мир, — на короткое время сделавшись уступчивым вследствие опасения того, что могло последовать. [36]

{31 Срв. слова Юлиана, в письме к афинянам, pg. 277 D: «….не столько начальником тамошних войск, сколько подчиненным тамошним военачальникам. Им прямо было отписано, чтобы они подстерегали меня не меньше, чем врагов, как бы я не предпринял переворота». Со словами Либания о хламиде срв. слова Юлиана ibid., pg. 278 D. Несомненно, что Либаний прямо цитирует это место послания Юлиана.}

{32 См. стр. 138, 2.}

{33 Amm. Marc. XVI 2, 1, о подвигах отряда ветеранов в Августодуне.}

{34 См. описание переправы на рейнский остров трибуна Байнобавда с его отрядом, частью в брод, частью на щитах и челноках, Amm. Marc. XVI 11. 9.}

{35 Под городом, вполне разрушенным, надо разуметь Агриппину на Рейне (во второй Германии), о возврате которой под римскую власть говорят и Юлиан в письме к афинянам, pg. 279 В (pg. 359, 18 Hertlein и о разрушенном состоянии коей сообщает Аммиан Марцеллин ΧVΙ 3, 1 (и XT 8, 19). Ряд других городов, перечисляемых Марцеллином в конце 2–ой гл., был поставлен в тяжелое положение занятием варварами незащищенной территории вокруг них.}

{36 Здесь можно иметь в виду договор Юлиана с франками, Amm. Marc. XVI 3, 2.}

48. Вот в чем и еще во многом другом возымел он силу на походе своем по стране, еще не достигши власти выполнять все то, что задумает. А когда смещен был полководец, боявшийся врагов и издевавшийся над собственными подчиненными [37], и явился па смену ему чело век, и в остальных отношениях наилучший, и в военном деле опытный [38], и устранена была большая часть помех, тогда то, тогда настала для цезаря пора выказать себя в полной мере. 49. Смотрите сами: в то время как старший счел потребным переправиться за реку против варваров. а младший уже давно пылал к тому желанием, словно конь к бегу, и досадовал на ту неволю, которая его удерживала, Констанций, усматривая, что его войско мало и не под силу ему будет смелое предприятие, посылает отряд вдвое больший, чем его войско, тридцать тысяч гоплитов [39], поставив над ними вождя, который представлялся способным использовать боевые силы. 50. И следовало обоим войскам соединиться, и когда немного оставалось им пройти пути для встречи, старший, побоявшись, чтобы другой не стал участником победы, а вместе с тем считая свое войско достаточным, приказывает с ним не соединяться, а переправиться одному. Но когда он стал наводить через реку понтонный мост, варвары, нарубив лесу, пускают выше моста по течению толстые стволы, которые, сталкиваясь с судами, одни разорвали, другие поломали, третьи даже потопили. 51. Когда таким образом первая попытка расстроилась, он и его тридцать тысяч отступили в поспешном бегстве, варварам же мало было того, что они не пострадали, но, признав момента для себя благоприятным, чтобы предпринять нечто самим, переправившись через реку, они стали преследовать и, догнав, стали избивать, и удалились с пением пэана, и за предприятием следовало у них предприятие, вернее же от слов перешли они к делу. 52. Дело в том, что, когда они были опять дома, а цезарь обильно снабжал укрепления и города хлебом с обработанных ими нив [40], насколько возможно было пользуясь для этой цели руками воинов, он восстановлял поверженные укрепления и собирался быстро извещать императора, зимовавшая далеко от Рейна, о предприятиях врагов, путем передачи сообщений от одного пункта другому — раньше пространность пустыни отнимала сведения о их кознях —, узнав это, что римляне снимают их жатву, враги разгневались, будто у них отнимали отеческое достояние, и послав вестника [41] и через его посредство предъявляя письменный договор, предоставлявшей землю им, утверждали, что он поступает наперекор воле старшего и что он должен или признаться в этом, или оставаться верным письменному документу, или, не желая ни того, ни другого, рассчитывать на битву. 53. А цезарь, заявив, что он явился в качестве шпиона, так как их правитель не позволил бы себе быть столь дерзким, задержал посланца, а сам, припоминая те увещания, какие держали, как он слышал из исторических сочинений, те древние стратеги, и прекрасно понимая, как подобная речь, предпосылаемая боевым действиям, вдохновляет воина в храбрости в битве, сказал слово, которое я с удовольствием внес бы в настоящую свою речь [42], но так как литературный обычай этого не дозволяет, я выразился бы только, что «тем война стала далеко слаще», чем раньше бездействие. 54. И он решил, что каждое крыло должны занять всадники, а центр предоставлен быть гоплитам, лучшие же воины обоих родов оружия находиться вокруг цезаря на правом фланге [43].

{37 Об отставке этого магистра воинов (конницы), не называя его имени, говорит и Юлиан в письме к афинянам, pg. 278 В, отзываясь сдержанно о его неспособности: οϋ σφόδρα επιτήδειος δόξας. Аммиан Марц. дает и его имя, Марцеллин XVI 4, 3 говорит о его позорном поведении, когда он не подал помощи цезарю в опасности. Срв. Asmus. Philol. LXI 579. О. Seeck, Gesch. d. Unterg. d. a. W. IV 256.}

{38 Amm. Marc. XVI 10, 21: «Оттуда он послал на место Марцелла Севера, опытного в военном деле и уже пожилого (у Либания πρεσβύτερος) полководца». См. о нем также в начале 11–ой главы.}

{39 Amm. Marc. XV1 11, 2: «Барбатион, назначенный после гибели Сильвана магистром пехоты, пришел по приказанию императора из Италии с армией в 25 тысяч человек в Равраки» [Аугст близ Базеля], перев. Ю. А. Кулаковского, стр 135 след.}

{40 Срв. Amm. Marc. XVI 11, 11: руками солдат был собран с полей варваров хлеб», и здесь о снабжении провиантом укрепления Трех Табери (Цаберн).}

{41 См. Amm. Marc. ХVI 12, 3, где говорится о посольстве от германцев с их дерзким требованием и о том, что Юлиан задержал это посольство до окончания работ по укреплению лагеря. О. Seech IV 260.}

{42 Такая речь цезаря Юлиана приводится Аммианом Марцеллином, при чем, разумеется, как обыкновенно у историков, всего скорее она, — фиктивная, XVI 12, 9—11.}

{43 Срв. Amm. Marc. XVI 12, 21: «И когда они (германцы) увидали что вся конница, как раньше сообщил о том вышеназванный (см. § 3) перебежчик, выставлена против них на правом крыле» и проч. (перев. Ю. А, Кулаков екаю, стр. 145).}

Требовалось, чтобы это расположение осталось незамеченным врагами, но того не дозволила низость нескольких перебежчиков. Когда же стала происходить переправа варваров, цезарь помешать ей не заблагоразсудил, хотя и была в тому возможность, но и не захотел сразиться, напав на малую часть их, но ринулся на них, когда их было уже тридцать тысяч [44], раньше, чем подошло во много раз большее полчище. Надо заметить, что они решили, как я слышал позже, чтобы не оставался дома никто из способных сражаться.. Достойно удивления и то, и другое, и то, что он не вышел на встречу первым, и то, что принял битву не со всею двинувшеюся массою. Первое не было бы заметным делом, второе сопряжено было бы с величайшим риском, и первое было бы делом человека с душой мелочною, второе — человека безрассудного. Вот почему он не преграждал дороги при переправе количеству, превышавшему, и при том значительно, численность его войска, но остановил своим наступлением дальнейший прилив врагов. 56. Между тем у варваров, все проведавших, храбрейшая часть войска построена была против отборной части римлян, а на правом крыле они поместили вспомогательный отряд, который они спрятали под прикрытием рва [45], заросшего высокою стеною частого камыша, — местность та была болотистой , где засевших было не видно. Однако они скрылись от взоров римлян, стоявших на крайнем левом крыле, но как только последние их заметили, с боевым кличем двинувшись беглым маршем, они преследовали их, подняв их с их места, и привели, благодаря им, в беспорядок около половины варварского войска, так как бегство передних рядов вызывало бегство следующих за ними. 57. Происходить в битве нечто подобное тому, что случилось в морском сражении коринфян с коркирянами. И в этой битве вышло так, что каждая сторона и побеждала, и терпела поражение. Именно верх одерживало с каждой стороны левое крыло, так что правое крыло римлян, окружавшее цезаря, было теснимо, отборные отборными [46]. 58. Даже знаменоносцы, которые наиболее приучены сохранять строй, и те не соблюли обычая. Но как только они подались, цезарь зычным голосом. уподобившись в речи своей сыну Теламона, — тот выразился, что с гибелью кораблей эллинам нет возврата, — сказал, что в случае поражения все города запрутся для них и никто не дает им пропитания, и присовокупил в заключение, что, если они решили бежать, то придется им, сперва его убив, потом уже удариться в бегство, так как, пока жив, он того не допустит, при этом он указываете им на тех из варваров, которых гнали обратившие их в бегство римляне.

{44 Amm. Marc. ΧVI 12, 26 насчитывает 35000 вражеского войска.}

{45 О засаде, но без точного описания её, упоминает и Аммиан Mapцел лин, XVI, 12, 23, о рвах, служивших прикрытием, говорится в 27–ом §.}

{46 Об этом см. я у Аммиана Марц, § 37. Но ободряющая речь цезаря у Аммиана Марц., $ 40, — по содержанию не соответствует ее содержанию у Либания.}

59. Когда же те одно услыхали, другое увидали, и ело вами были пристыжены, а бегству врагов порадовались, они повернули во фронт и снова вступили в бой, и позор этот прекратился, и всякий принимался преследовать врага. Дело дошло до того, что и охрана обоза, что находился на вершине горы, возгорелась желанием принять участие в деле. А когда они устремились и стало очевидно их спешное наступление, они внушили варварам представление о прибыли войска, и никто уже не хотел оставаться на месте. 60. Так равнину покрыло восемь тысяч трупов, Рейн, устилали утопленники, жертвы неумения плавать, [47] у острова реки переполнились трупами, когда победители двинулись на тех, что прятались в лесах. Варварам, и самым далеким, уносимые потоком трупы и доспехи приносили весть о битве. 61. Важнее всего было то, что, устроив облаву на обитателей островов, на этой охоте они захватили с подданными и их начальника [48]. Держа его за руки, не снимая с него оружия, они повели этого чрезвычайно рослого и видного собою человека, обращавшего на себя все взоры своею фигурою и нарядом.

{47 Аммиан Марц. XVI 12,63: «Из аламаннов насчитали шесть тысяч трупов, простертых на поле брани, и целые кучи мертвых тел (срв § 5 о «неумевших плавать») унесла река в своих волнах». То же число у Зосимы III 3.}

{48 Хонодомарий, наружность коего и костюм обращаясь внимание и историка, см. § 24, по Марцеллину, § 58–60, захвачен при несколько иных обстоятельствах Беседа его с Юлианом см. § 65. Поминая о захвате в этой битве варварского царя в письме к афинянам, Юлиан, pg. 279 С, не называет его по имени. Seeck 262 fg.}

62. И вот солнце, что взирало на этот подвиг, закатилось, а этим человеком цезарь, призвав его к ответу в его дерзких предприятиях, восхищался, пока он говорил с достоинством, а когда первые благородные речи он заключил униженными мольбами, проявив боязнь за жизнь и помянув о её сохранении, почти возненавидел его. Однако он не причинил ему никакой беды и не заключил в оковы, в уважение его недавнего высокого положения и в думах о том, сколь много силы в одном дне.

63. Какой из праздников, справляемых у греков, пошел бы в сравнение с тогдашним вечером, когда участники борьбы пили друг с другом, считали друг перед другом, скольких они сразили в бою, и одни смеялись, другие пели,. третьи грозились, а тому, кому не давали есть раны, достаточным утешением были самые эти раны? 65. Ведь и во сне, должно быть, они побеждали варваров и в течение ночи услаждались той отрадой, какую им доставили дневные труды, поздно, да, очень поздно воздвигнув трофей над варварами, и нежданному успеху радуясь тем сильнее. 65. Однако от природы ли трусливых Юлиан превратил в людей доблестных, внушив им отвагу, будто некий бог? А что может быть выше сверхчеловеческого могущества? Но не губила ли благородные натуры низость вождей? А что может быть похвальнее, чем заставить достойных людей выказать силу своих достоинств? Но не бог ли какой незримо облагородил их дух? А что может быть почтеннее, нежели сражаться с подобными союзниками? Ведь и афинянам, полагаю, что они с помощью Геракла и Пана свершили пресловутый подвиг при Марафоне служить в вящей славе, чем, если бы они в силах были свершить его без богов.

66. И вот иной, пожалуй, вслед за столь крупной победой, распустив войско, сам, явившись в город, усладил бы взоры, дал бы отдых душе конными ристаниями и театральными утехами. Но не он. Но знаменоносцев, чтобы они знали, как держаться в строю, он подверг наказанию [49], не отнимая жизни, пощаду от казни даровав им во имя победы, а упомянутого человека, высокого ростом, царя, посылает в качестве военнопленного к Констанцию, вестником собственных невзгод. [50] полагая, что самому надлежит трудиться, а подобные призы уступать ему, Ахилл, уступающей добычу Агамемнону. 67. А тот провел его в триумфе, и величался, и окружал себя славой на счет опасностей другого, [51] так как и того властителя, переправившегося вместе с упомянутым, который увещевал последнего не сражаться, напугав тем, что происходило, он принудил, бежав, попасться в руки Констанция, и благодаря Юлиану, последний стал владыкою обоих царей, при чем один сдался сам, другой был взят в плен.

{49 По свидетельству Зосимы, III 3, 4-5, всадников, виновных в отступлении, Юлиан наказал, водя их по лагерю одетыми в женское платье, «считая для воинов такое наказание пуще смерти.»}

{50 Об отсылке Хонодомария (Хнодомара) см. и у Юлиана, в письме к афинянам, pg. 270 С.}

{51 Слова, получающие особое значение, если сопоставить их со слухами, сообщаемыми Аммианом Марцеллином в самом конце XVI-ой книге его Истории.}

68. Но возвращаюсь к тому, что с ним не произошло того же, что с другими, кто побеждают, кого победы заставляют предаваться удовольствиям и беспечности. Нет, он, после того как предал земле павших в бою, не позволил воинам, как они того ни желали, сложить оружие [52], но считая свершенное дело делом людей, пришедших на помощь собственному отечеству, и полагая, что доблестным людям надлежит сверх того отмстить за то, чему они подверглись, повел их во вражеские пределы, внушая им в своих речах, что остается сделать небольшое усилие, скорее наслаждение, чем труд, так как варвары напоминают раненого зверя, ждущего второго удара. 69. И он не обманулся. После переправы взрослые люди, попрятав в лесах жен и детей, спасались бегством, а он истреблял огнем деревни [53] и вывозил все, что было спрятано, и деревья тому не мешали, и тотчас явилось посольство с речами, выражающими покорность [54] и подобающими настоящему их бедственному положению. Они заключались в просьбе остановить свое наступление и, прекратив истребление, впредь относиться к ним дружественно. Он заключаете перемирие, а сроком его служит одна зима, время года, когда и без без перемирия получишь, пожалуй, роздых.

{52 Срв. Амм. Марц. XVII 1, 2 о преодоленном Юлианом противодействии армии его решению продолжить наступление за Рейном.}

{53 Срв. Амм. Мирц. XVII 1, 7.}

{54 Амм. Марц. XVII 1, 12:… «через посланных просили мира в самом униженном тоне». Срок перемирия у Юлиана десятимесячный.}

70. Столько предоставил он побежденным, а сам не пожелал сидеть сложа руки, но среди зимы, во первых, окружив тысячу фрактов [55], коим одинаково в усладу снег и цветы, в то время как они грабили некоторые деревни, среди коих находилось покинутое гарнизоном укрепление и заперев их в последнем, захватив их голодом, отправил их связанных к главному (императору), [56] вещь самая необычайная, так как у них обычай или побеждать, или пасть на поле битвы. Однако они были связаны, потерпев то же, полагаю, что лаконцы на Сфактерии. Итак император, получив их, называл их подарком и, включив их в составь отрядов, считал что ввел в их число будто башни [57]. Так каждый стоил нескольких человек.

{55 Как установляет Forster. так именно и называл Либаний франков, Φοαχτοι, Laudatio (Joustantii et Constantis, vol. IV, pg 273, IS F, где прямо читаем: Φοακτοι, ο δε υπό των πολλών κέκλ,ηνται Φράγκοι.}

{56 τω ιιείζονι, τ ε. βασιλεί срв. Амм. Марц. XVII}

{57 варвары, истомленные голодовкой и караулами, дойдя до полного отчаяния сами сдались. Они были немедленно отправлены в главную квартиру императора. В предшествующем φρονριον ρημον Либания срв. Амм. Марц. 1, где говорится о двух заброшенных укреплениях.}

71. Так вот каково было одно из зимних его дел. Другое было не менее важным., Когда внезапно целое племя произвело набег на страну, он сам поспешил, с войсками, поставленными для охраны, чтоб самому прогнать нападающих, а те, узнав о его спешном приближении, предупредив его, сами прогнали врагов, с немалыми потерями для последних. Так цезарь одинаково побеждал, и являясь, и намереваясь явиться. 72. И так действовал он, и тогда вставая из за книг, которыми был обложен, а скорее отправляясь в поход на врагов, он и на поход брал их с собою. Действительно, у него всегда были в руках или книги, или оружие, так как он полагал, что образование много помогает в войне и что больше весу имеет государь, будучи способен обдумать дело, чем своим участием в бою. 73. Да и как же, например, не самыми полезными для прочих являются такие меры, как усугубить дарование людей способных почестями за проницательность ума, какие он добывал им от лица, дарующего таковые, и, делать тех, кто грабил достояние врагов, обладателями всего того, что они захватили? Сходна, понятно, с сейчас упомянутою и та мера, чтобы тот, кто доставил голову врага, получал плату золотом за отвагу. 74. Когда же молва разносила по вселенной о том и другом его интересе, всякий воин, ревностный к своему делу, становился его поклонником, и из тех, что занимались в Афинах, люди, сознававшие за собою кое–какие достоинства, отправлялись к нему, как когда то мудрецы в Лидию, к Крезу. Но Солону Крез показывал денежные сокровища, в уверенности, что нет у него иного достояния, дороже этого, а цезарь раскрывал перед пришельцами сокровища души своей, в числе них дары муз и те произведения, которые исполнял царь, воздавая тем почет своим гостям, и которые и сейчас можно приобресть и читать.

75. После того как он уступил такому порыву вдохновения [58] со спутниками Гермеса и Зевса, когда пора года подняла в тому сигнал, он немедленно двинулся в поход и, ударив молнией [59] у реки, так поразил ужасом целое племя, что они просили о переселении, чтобы им войти в состав его царства, считая приятнее родины жить под его властью, и просили земли, и получили, так он прибегал к варварам против варваров, которые считали гораздо доблестнее с ним преследовать, чем с теми 76. И это достигнуто было без боя, узнав же, что они опять переправляются, принудив, за недостатков судов коней и гоплитов перебраться вплавь, он двинулся вперед, одно опустошая, другое присвояя, и никто не препятствовал. Уже поздно спохватились несчастные и стали молить, когда то надобно было сделать до огня. 77. А тот, признав, что наступил день, которому долженствовало залечить бедствия Галлии, сперва отправил их назад с бесчестием, а когда они явились вторично, ведя просителями царей, и скиптроносцы преклонялись до земли, напомнив им о их многих продерзостных поступках и бесчисленных страданиях, ими причиненных, приказал купить мир путем излечения зол, восстановляя города, привозя жителей. 78. Те приняли условия и не обманули, и вот начался под воз лесу и железа для постройки домов, был освобожден от уз для возвращения всякий пленник, задабриваемый тем, кто раньше его бичевал, чтобы он не помнил зла, а тех, кого из взятых в плен не приводили, они показывали умершими, и правда показания проверялась свидетельством отпущенных на волю 79. У воинов Кира море, которое они узрели после множества гор и трудов, вызвало крик и слезы вместе с радостью и участники упомянутых опасностей обнимали друг друга, эти же люди так же поступали, не море увидав, а свидевшись друг с другом, одни при виде близких, избегших рабства, другие, обретя вновь своих и родину. Плакали с ними и все те, кто не принадлежали к их роду, но смотрели они на их объятия и слезы бежали, не те, что раньше, те, давно, проливались при разлуке, эти, теперь, при встрече.

{58 σνναναβακχευσας, выражение, как и следующее несколько ниже άστο άψαςл свойственное цветистому стилю эпидического красноречие, какое древние сравнивали с дифирамбом.}

{59 άστράψας, здесь совершенно сходное описательное выражение с тем, которое в описании того же похода на салических франков в Токсандрию у Аммиана Марц., XYII,S, 4.}

80. Так война и разрознила, и собрала галлов, одна по робости начальников, другая по храбрости таковых. И сенаты наполнялись, и население, и ремесла, и доходы возрастали, и выдача замуж дочерей, и женитьба сыновей, и выезды, праздники и торжества восстановлялись в прежнем блеске. 81. Если бы поэтому кто либо назвал этого человека колонизатором тех городов, он не ошибся бы. В самом деле,одни, исчезавшие, он воздвигал вновь, тем, которые были чуть не в запустении, сохранил жителей и возвратил отсутствие опасения пережить те же ужасы. Итак уже никто из варваров, с наступлением зимы, не выплывал на обычные грабежи, но, оставаясь дома, питались на собственный счет не столько из уважения к договору, сколько из страха войны, так как и тех, кто еще не вошли в договор, ожидаемый страх склонял к спокойствию.

82. Что же происходило во время мира? Он видел в своих расчетах величайший из островов, на какие взирает солнце, тот, что находится на океане [60], и посылает оценщиков того расхода, который по названию расход на воинов, а на деле доход военачальников. Он заставил быть честными тех, которые недобросовестно поступали в этой области управления, но принял и еще одну меру, гораздо белее важную и спасительную для галатов. 83. А именно: в виду того, что, если прежде хлеб с острова шел с моря по Рейну, варвары, с тех пор как приобрели силу, уже не дозволяли этого, грузовые суда одни, давно вытащенные на сушу, сгнили, а плавали немногие, причем приходились разгружать их в гаванях и вместо реки пользоваться для перевозки хлеба телегами, дело его доставки становилось весьма разорительным. Итак, возобновляя прежний способ и считая большим злом, если не восстановит доставку хлеба, [61] как она происходила в давние времена, он быстро подготовил больше судов, чем было раньше, и заботился о том, чтобы хлеб принимала река.

{60 Срв. о Британии Зосима, кн. III гл. 5. «В устье Рейна, на окраинах Германии. а это племя галлов , где река впадает в Атлантическое море, откуда Британия отстоит от побережья на 900 стадий, собрав строительный материал из лесов по берегам реки, он построил суда крупнее просты к челноков, и послав их в Британию, устроил подвоз хлеба. Он устроил доставку его вверх по реке на речных судах, и проч. Seeck, Gcsch IT 268.}

{61 xfj αιχυτιομπία παοαοχεΐν οφαλ κομ,ιδήν Julian, ad Athen., p. 280 С. Выше о постройке фрахтовых судов, в числе 600–т, pg. 279 В. Флоренций не считал возможным устроить доставку хлеба по реке без значительной платы за это варварам.}

84. В то время как он занимался этим делом, подчиненный возбудил преследование против начальника в казнокрадстве и Флоренций в качестве префекта был судьею, и, как человек привычный к лихоимству, и тогда, взяв взятку, из внимания к единомышленнику обратил гнев свой на обвинителя. Когда же не осталась незамеченною его кривда, пошли толки в обществе и молва это стала задевать его слух, он предоставил суд. цезарю [62]. Тот сначала уклонялся, ссылаясь на то, что ему не дано и этого права. 85. Α Флоренций поступал так не потому, чтобы был постановлен правый приговор, но потому, что ожидал, что тот выскажется в его пользу, если даже признает его неправду. Но когда он увидал, что истина одержала верх над угождением ему, он воскорбел душою и, оклеветав человека, с коим был в самых близких отношениях, письмом как подбивающего юношу, вызвал удаление от двора того, кто был цезарю вместо отца. [63] И вот последний опять почтил его речью, которая выражает еще печаль о тогдашней разлуке, и он вместе стенал и в то же время поддерживал связи с остальными властями. Но не изменил благородству своей души от столь тяжких обидь. 87. Не счел он также дозволительным за то, что терпел от упомянутых лиц, заставлять платиться римское господство, но прошел до самого побережья океана и восстановил город Гераклею, создание Геракла. [64] А суда ввел в Рейн, при чем те, от которых ожидали препятствий в том, хоть задыхались от злобы, но не могли заградить пути. Он направлялся, минуя территорию союзных племен, дабы наступая на враждебные племена по их земле, невольно не нанести какого либо вреда [65]. И вместе суда плыли вдоль берегов и войско врагов выступало на встречу, как видно с тем, чтобы остановить их попытку устроить мост 88. Пусть полюбуется тут всякий на нашего искуснейшего стратега, как не было никакого невыполнимого предприятия, легкости коего он не доказал бы. Когда, проходя и осматривая противоположный берег, он заметил место, занятие коего обеспечивало безопасность овладевшим им, тайком оставив несколько судов и небольшую часть войска в одном заливе своего берега, сам он продолжал поход и заставил врагов идти в том же направлении, а вечером, разбив лагерь, дает сигнал тем воинам переплыть и овладеть упомянутым пунктом. 89. И те с уверенностью овладели им, а другие, повернув назад, стали наводить мост, начиная с своего берега и кончая занятой местностью Это внушило варварам представление о нескольких мостах и они стали воображать, что пе замечают множества бед, которые их обступили. И тогда они стали одобрять тех, которые прибегли под защиту мира, и явились, дабы добиться того же, чего они, и на тех же условиях, а он и их землю подвергнув пожарам и опустошению, заключает мир, после того как, наконец, пресытился [66]. И снова последовало освобождение пленных и все прочее, включая и слезы, подобное тому, что было в первый раз.

{62 Об этом и дальнейшем разладе Флоренция с цезарем Юлианом — см. Julian., Athen., pg. 282 С: «немного спустя и Флоренций стал мне недругом из за его лихоимства, коему я противодействовал ер. 17, р. 384 D 5 cf. Asmus, Philol. LXI 581. В словах Юлиана, однако, можно видеть отношение к раздору с Флоренцием из-за сбора полатей в стране, см. Амм. Марц. XVII, гл. 3. О. Seech, IV 269 fg.}

{63 Садутия, срв. Julian, ad Ath. pg. 282 С, где, однако, виновником его удаления является не Флоренций. а Пентадий. Речь по поводу отъезда Садутия, утешающая, к самому себе, дошла до нас, см. orat. VIII. 240.}

{64 Срв. Амм. Марц. ХѴШ 2, 4„ лагерь Геркулеса -, см. Кулаковский, с. 213 пр.}

{65 См. Амм. Марц, XVIII, 2. 7. 9}

{66 У Аммиана Марцеллина обо всем этом предприятии иначе: отряд отправлен был вниз но реке на легких судах с места стоянки всего войска, см. § 11 указ. главы ΧΥΙΙΙ–ой книги.}

90. Когда галаты и окружающие их варвары обменялись друг с другом положением, и одни расцвели, другие пришли в упадок, одни возлежали на пирах, другие лежали, стеная, одни потеряли ту силу, коею мнили обладать всю жизнь, другие вернули себе мощь, какой уж никогда получить не надеялись, и когда все в один голос твердили, что это не столько результат силы оружия, сколько силы его ума, его постигла зависть того, кто обязан был венками ему [68], и он потребовал и вызвал к себе цвет войска, часть, пригодную для службы, а людям, перешедшим потребный возраст и вместо дела лишь увеличивающим численность войска, предоставил оставаться.

{67 Срв. Амм. Марц. там же, в конце главы. - сноски в тексте нет}

{68 Зосима. III 8, 3. «Когда на Востоке, по-видимому, все было спокойно, а успехи цезаря были у всех на устах, Констанций был охвачен сильной завистью. Задеваемый благоденствием в краю кельтов и иберийцев, он вымышлял предлоги, чтобы можно было понемногу и незаметно уменьшить войска цезаря».}

91. Предлогом вызова была персидская война [69] и тот довод, что мир с галатами не требует войска, как будто бы вероломство варваров не попирает с легкостью клятвы, или как будто договор не должен находить себе подкрепление в вооруженной силе. Но, полагаю, он не нуждался в войске больше того, сколько у него было против персов. Ведь достаточно было части его и, не раз собрав его, никогда бы он не вступил в битву, так как решал всегда медлить. 92. Но расчет у него был другой. Он хотел остановить подвиги цезаря и его возрастающую славу [70], а вернее, погубить и ту, которая ему уже принадлежала, направив на него и немногочисленных и ветхих воинов его варварскую молодежь. 93. Он, конечно, полон был желания, чтобы всюду разнеслась весть, обратная тогдашней, что цезарь заперт и в осаде, а враги удержу не знают, но забирают города и снова срывают их до основания, и пашут и засевают чужую землю. Он понимал, видно, что, если тот и искусный вождь, с ним произойдет то же, что с кормчим самого большего корабля, раз он лишен матросов. Ведь и искусство последнего не в силах было бы заменить кораблю целый экипаж. Так император, — куда, как благородно, — завидовал в той власти, которую дал, тому, кто разил варваров.

{69 Амм. Марц. XX 4, 1: «Доблестные дела Юлиана не переставали смущать Констанция среди спешных его сборов к выступлению на Восток».}

{70 «Переходившая из уст в уста молва разносила среди разных пленен и народов славу», Амм., там же.}

94. Итак, попав в безвыходное положение и видя, что и повиновение, и ослушание одинаково влечет за собою гибель, — действительно, и лишение войска обещало убийство врагами, и удержание его при себе то же от рук близких, — наш герой предпочел пострадать, лучше сохраняя покорность [71], чем вызывая нарекание в неповиновении, считая удар от врагов более легким, чем тот, какой грозил нанести ему родственник. Так, предоставил он поступать, как хотят, льстецам старшего государя. Α те, выбирая начиная от самой личной гвардии, и тех, кому цезарь доверял наиболее, перебрали весь состав войска, пока оставили ему гоплитов таких, что могли только молиться. [72]

{71 Амм. Марц. XX 4, 4: Юлиан не возражал, и спокойно подчинился решению верховной власти».}

{72 Подлинное выражение Юлиана, цитируемое Зосимой, III 3, 3.}

95. И тот мирился с положением, не без слез, конечно, но желал сносить это, но когда разбросанные в разных местах гарнизоны стали сниматься с места, отовсюду поднялся к небу вопль бедняков, богачей, рабов, свободных, мужчин, женщин, юношей, стариков, которые считали, что враги чуть уже не вторглись и ожидали, что едва искорененный бедствия разрастутся снова. Особенно же женщины, от которых родились дети у воинов, те, показывая, как прочих детей, так и грудных младенцев и, потрясая ими вместо ветви просителя, молили не предавать их. 96. Когда цезарь услыхал об этом, он увещевал посланцев из Италии уводить воинов по другой дороге, на далеком расстоянии от того города, где он имел свою резиденцию и проводил время. Он боялся, полагаю чтобы они не поступили так, как они, к счастью, поступили в самом деле. А когда те не обращали внимания на его слова, но ввели авангард, с коим связано прочее войско, вся толпа стала молить их оставаться и охранять все то, ради чего они положили столько труда, а воины жалели молящих и были недовольны предстоящим путем. 97. Узнав это, цезарь сказал в их собрании перед городом, с обычного возвышения, речь [73] того содержания, что не приходится выбирать там, где уже состоялось решение высшей власти. В молчании выслушав длинную речь и ничего не сказав в ответ, уже вечером, а точнее около полуночи, надев оружие, воины [74] окружив царский дворец, в кликах своих давали ему высший сан и звание. 98. А он гневался на происходившее, но ничего нельзя было поделать иного, кроме запрещения кому-либо прикасаться к внутренним засовам дверей. С наступлением же дня, выломав двери и обнажив мечи, они повлекли его на помост и произошла долгая борьба между доводами благоразумия и возгласами, при чем он излагал то, чем рассчитывал удержать их, а те хотели одолеть криком. 99. Когда же он уклонялся от золотой диадемы и прибегал к древнему закону, некто, человек высокого роста и превосходный во всех отношениях, став позади его, возлагает на его главу ожерелье, которое носил [76], и ему сообщено было высшее достоинство. Итак, уступив по принуждению и не быв в состоянии остановить кипучий натиск такой массы гоплитов, он на самих давших ему новое звание положил почин проявлению своего повелительного духа. 100. Вместо того, чтобы думать о том, какое дает им вознаграждение, и задабривать их большими подарками, он объявил, что его решение надо считать законом. А решил он, чтобы никого из противников совершившегося переворота не подвергать никакому наказанию, не обнажать на них меча, ни взором не пугать, ни словом огорчать, но как бы обошлись с ними и случае участия их в деле, так отнестись к ним, не смотря на их противодействие ему. 101. А между тем, кто бы не поощрил, напротив, и тех, кто был равнодушен к таким поступкам, но не так он. Он не хотел осквернить своего царства кровью по обвинению в тирании. Поэтому он приказал соблюдать умеренность. И те, кто трепетали, явились снова радостными и ободрившимися, и обступили тронь, признательные за то, что их не казнили. 102. Они отплатили за это неподобающим образом. За благодеяние они не связали [77], по пословице, а захотели убить, внушив надежды тому из евнухов, на главном попечении коего была его спальня. И когда уже убийство приближалось, воин впал в транс под воздействием Аполлона, стал пророчить о предстоящем и призывать толпу на помощь, а та сбежалась и расследовала заговор. А самое важное, что даже тот, кто был в этом пособником, не был казнен. 103. Видя же, что приверженцы императора злоумышляют в его ближайшей среде и иной раз дерзают даже заявлять, что лучше вернуться к прежней власти и отказаться от настоящей, он, признав единственными пригодными советниками в таких обстоятельствах богов, на свой опрос их услыхал, что надо остаться в том положении, какое он занял [78]. 104. Получив же приговор с неба и общий приговор войска, стал посылать по городам начальников, хороших на смену дурным [79], вместо невеж образованных, и собрал войско из людей, доведенных крайностью до разбойничества, тех, которые, поддержав его в его опасном предприятии, потерпев неудачу, заняли дороги, снискивая пропитание преступными доходами. Призвав их в состав войска и дав им разрешение явиться, одних он отвратил от беззаконий, а путников освободил от ужасов. 105. Явившись потом на Рейн и показавшись лично у варваров и вторичными клятвами скрепив договор, он устремился в подневольную борьбу, точнее в преемству скипетра, без битвы, с своим родственником. Ведь он знал, слышав то от богов, что произойдет.

{73 См. речь Юлиана у Амм. Марц. XX 4, 12.}

{74 См. Амм. Марц., XX 12. Сцена бунта рисуется очень сходно с Либанием.}

{75 Юлиан, и при переговорах с Констанцием, Zosim., III 9, 3, готов снять диадему. - сноски в тексте нет}

{76 См. Julian., ер. ad Athen., pg. 284 D ουκ οίδα ούτινος μοι στρατιώτου δόντος μανιάκην περιε&έμην καΙ ηλθον εις τά βασίλεια. Amm. Marc, XX 4, 18: «некто, по имени Мавр, сорвал с себя цепь, которую носил как знаненоносец, и дерзко возложил ее на голову Юлиана»}

{77 Т.е., Юлиана. Пословицу эту см. у Либания ер. 194 άντ ευεργεσίας 'Αγαμέμνονα φασиѵ, полнее ер. 1063 τους άντ ευεργεσίας 5Αγαμέμνονα δήσαντας Αχαιούς.}

{78 Срв. Амм. Марц. XX δ, 10о видении Юлиану во образе Гения государства и словах его Юлиану. Seeck 286 f}

{79 Срв. Socr., Hist. eccl. III 2, 16. pg. 171 A.}

106. Однако я пропустил нечто такое, о чем стоило сказать. В то время как с обеих сторон не мало засылалось посольств, при чем те, что являлись оттуда (от Юлиана), предлагали, чтобы, сохранив свой сан, он на деле не присваивал себе ничего более того, чем владел прежде; а те, что отсюда (из Рима), требовали, что во всяком случае ему должно отказаться от почести и во всех отношениях оставаться на прежнему положении [80], а самому погибнуть, погибнуть большей части войска, близким и друзьям, — для него же мало значила собственная смерть от меча, но представлялось ужасным стать предателем самых дорогих ему людей. 107. Когда дело было в таком положении но Констанций опять обратился к той же хитрости, призывая письмами варваров, как раньше, и прося у них, как милости, поработить римскую землю, он убедил нарушить клятву из многих одного. И этот варваров одновременно грабил, и жил в свое удовольствие на полях, какие получил в вознаграждение [81] и, словно какой безобидный человек обедал в обществе явившихся отсюда военачальников, 108. И на того, который дерзнул нарушить мирный договор, кого имел гостем за попойкой [82], переправившись в его страну, он наложил весьма чувствительное возмездие. Когда же те, кто соблюли обязательства, сбежались в страхе, были сильно пристыжены его проступком и усугубляли клятвы, он взошедши на высокий помост в центре варварской земли, и взирая с высоты на их вождей, стоявших в позе подданных с прочею толпою, припомнив одно, пригрозив другим, удалился [83]. 109. Уже был собран некоторый контингент, не численности, но рвению коего мог любой подивиться. Эти люди обязывали друг друга договорами и обетами, действительно, все средства исчерпать, на все пойти ради победы, а бояться единственно одного позора, какой произойдет от несоблюдения их.

{80 Срв, Амм. Марц. XX 9, 4 (ответ Констанция на посольство Юлиана с извещением о перевороте). О предложении Юлиана Констанцию) Zosim. III 9. 3.}

{81 Здесь имеется в виду царь аламаннов Вадомарий, который в звании дукса управлял после Финикией, Амм. Марц. XXI 3. Seech., 294 f.}

{82 О захвате Вадомария на пиру у нотария Филагрия, впоследствии комита Востока, см. Амм. Марц. XXI 4, 5.}

{83 Срв. речь Юлиана Амм. Марц. XXI, гл 5.}

110. Когда клятва обходила всех, некий муж, вернее же гермафродит, Небридий [84], бывший префектом по назначению старшего императора, стал критиковать то, что происходило, порицал клятву и уклонялся от неё, называя варварами тех, кто ею обязались. Вот как он льстил. Навлекши на себя гнев и руки всех, и быть бы ему, вероятно, и поделом, зарубленным первым, нанесшим ему удар, он был спасен, будто прикрытый облаком, и милосердие на этот раз иной мог бы не одобрить, но так велико у нас милосердие императора. [85]

{84 О протесте префекта Небридия, человека, много обязанного Констанцию; вполне сходно говорит и Амм. Марц. 5, 11.}

{85 Но описанию Аммиана Марцеллина XXI 5, 12, император, к коленам коего припал Небридий, ища спасения от ярости толпы воинов, прикрыл его своим военным плащом (Кулаковский, II, стр. 60).}

111. Итак с этой поры он понесся, подобно бурному потоку, преодолевая постоянно все преграды, опережая занятием мостов, представая пред непредусмотрительным врагом [86], принуждая его отвращать взор, в другую сторону, а сам, подступая ему прямо на встречу, заставляя одного ожидать, а предпринимать другое, когда не видно было рек, пользуясь сухопутьем, а в плаванье пускаясь с немногими воинами, всякий раз, как было можно, предоставляя начальникам сидеть на границах, а самыми городами, над коими они были поставлены, уже владея, действуя убеждением, принуждением, обманом. Таков был между прочим и следующий. Обрядив в доспехи взятых в плен воинов своих солдат, он послал их на крепко огражденный город, а население последнего приняло подходивших воинов за своих и, раскрыв ворота, впустило противника. 112. А самым отрадным было то, что, присвоив прекрасную Италию, присоединив к своим владениям самое воинственное племя, иллирийцев, и много сильных городов и земли достаточно дли большего царства, нигде он не встретил надобности в битве и кровопролитии, но достаточно было для того его рассудительности и общего желания иметь себе владыку. Величайший же подмогой были ему письма труса и изменника к варварам, которые и в плавании, и на походе он прочитывал городам, прочитывал войскам, противопоставляя собственные труды этим бесподобным посланиям. Эти послания тому делали слушателя врагом, а Юлиану прибавляли приверженцев, хотя при этом он вел с собою лишь малую часть того войска, каким располагал тот. 114. Но все же тотчас отложились Македоняне, отложилась и Греция и подхватила тот момент, какого молила у богов молчаливо и без жертвенников, ибо таковых не было. И открыть был, действительно, и храм Афины, и храмы прочих богов, сам император открывал их и чтил приношениями, и сам принося жертвы, и других к тому увещевая [86]. 115. Зная же, что и боги подвергались суду у афинян, он пожелал дать отчет в своих действиях, а Эрехфеидов император ставил судьями, посылая оправдательную речь в письменном виде [87]. Это потому, что он считал выгодой тирана избегать суда, а императора подвергаться отчету в том, что он делал. Мимоходом он своими посланиями положил конец разладу, проникшему в среду священных родов, некоторым образом разбившему город на два лагеря, дабы в единодушии и мирно свершались отеческие обряды богам. 116. И афиняне, спустя долгий промежуток времени, стали приносить жертвы богам и молили богов о том, что последние намеревались даровать и без чьей либо молитвы, а Юлиан шел вперед, разбив свои силы на три части, и при том не смотря на то, что Фракия была занята противником. Он надеялся, что с этим справится тотчас, а явившись на Босфор, остановить переправу других сил. 117. А к нему между тем, уже мчали кони из Киликии вестников с сообщением о кончине при Кренах старшего императора, коего, пока он грозил пуще Ксеркса и придумывал, как поступить с личностью врага, — он раньше, чем схватить, воображал своего супостата уже в своих руках, — Зевс, по Софоклу, «великий ненавистник хвастливых речей горделивого языка» [88], сковав недугом, унес. 118. И вот прочим весть эта представлялась вымыслом, обманом и хитростью, которой нельзя доверять, а он, потребовав книгу из какого то ларца, показал предсказание, которое весть эту предваряло за много времени и ею подтверждалось, и что они шли, как посланцы бога, обещавшего ему победу, незапятнанную кровью, и увещающего торопиться, дабы кто-нибудь не дерзнул, в виду дальнего его отсутствия, захватить царскую власть. 119. Итак, прочитывая то предсказание и видя, что воина получила такое превосходное и дорогостоящее разрешение, и слыша о кончине человека, который питал против него злобу дикого кабана, он не обратился к пиру, попойке и удовольствиям с мимами, но в момент, когда пророчества исполнились, земля и море достались во власть ему, никто не оказывал сопротивления, и все признавали, что весь мир принадлежит/в одному, когда ничто не вынуждало его делать что либо вопреки своим желаниям, и все дворцы растворились для него, он ударился в плач и слезы катились на оракул. 120. И ничего не было сильнее природных привязанностей, и первый вопрос труп, и где тело и оказываются ли ему должные почести. Так был он порядочен в отношении к тому, кто готов был с ним поступить на манер Креонта [89]. И на этом, в заботах об отшедшем, он не остановился, но спустился в гавань великого города, собрав всю толпу и, пока еще его везли по морю, рыдал. Он дотронулся руками до гробницы, сбросив все инсигнии царской власти, кроме хламиды, не желая осуждать мертвого за замыслы его души.

{86 ηα&ενάονοι, см. наш перев,, стр. 138, 2.}

{86 См. письма, отмеченные у нас, стр. 41, 2, orat. 1 121.}

{87 Срв. Juliani ер. ad senatum populamque Atb.}

{88 SophocL, Antig., 127.}

{89 Срв. Софокл, Antig., ѵ.ѵ. 198 sqq.}

121. Когда же тот был почтен подобающими почестями, он начал с обрядов богам города, совершая возлияния на глазах всех, радуясь тем, кто следовал его примеру, осмеивая тех, кто не следовали, и пробуя убеждать, принуждать же не желая. А между тем страх одолевал тех, кто были совращены, и у них явилось опасение, что у них выткнут глаза, отрубят головы, что потоки крови польются от казней, что новый владыка обретет новые средства понуждения и малым пред ними покажется огонь и железо, и потопление в море, и зарывание живым в землю, и изувечение, и четвертование. Это применялось и прежними владыками, ожидали мер много более тяжких. 122. А он тех, которые прибегали к таким мерам, осуждал, как поступавших нецелесообразно, и сам не находил никакой пользы в применении понуждения в этой области. Ведь тех, которые страдают телом, можно, связав, исцелить, а неверное мнение о богах не искоренишь можем и огнем, но, если рука и принесет жертву, душа упрекает руку и винит телесную слабость, а поклоняется тому, чему и раньше, и это некоторый теневой образ перемены, а не переворот в веровании, и случается, что одни получают прощение позднее, а другие по смерти чтут богов. 123. Итак, обвиняя эти меры и видя, что от казней успех другой веры увеличивается, он отказался от тех мер, которые порицал, и тех, которые могли исправиться, вводил в познание истины, а тех, кто довольствовались худшими убеждениями, не понуждал силою. Однако он не переставал вопиять: «Куда стремитесь вы, люди? и не стыдитесь признавать мрак более ясным, чем свет, и не замечаете, что болеете недугом нечестивых гигантов? Последние ничем не отличались телом от прочих так, чтобы пускать упоминаемые в предании стрелы, а мифом послужило то, что они, подобно вам, бесчестили богов». 124. Он знал, что тот, кто с умением берется за излечение души, впереди всего прочего озаботится и о благах души, первым делом, благочестии. Оно обладает тем же, да, тем же значением в человеческой жизни, как киль в корабле и фундамент в доме. Ведь если бы он и всех сделал богаче Мидаса, каждый город больше когда то славного Вавилона, вокруг каждого города воздвиг литую золотую ограду, а ничего бы не исправил, с другой стороны, в религиозных заблуждениях, он поступал бы подобно врачу, который пользует человека, тело коего в каждом его члене полно недугов, и который вылечивает все, кроме глаз. 125. До этому он прежде всего приступал к исцелению душ, являясь руководителем к познанию тех, кто поистине обладают небом, и считая ближе к себе самих родственников тех, кто воспитывается в этом взгляде, к другом считая друга Зевсу, и врагом врага ему [90], а скорее другом друга ему, а врагом не всякого, еще не преданная Зевсу. Тех, которых он рассчитывал со временем обратить, тех он не отстранял, но уговорами своими увлекал и сначала отказывавшихся после приводил к тому, что они плясали вокруг жертвенников. [91]

{90 Срв. Julian, фр. 6 о «враге богам» Афанасии (св. Афанасий, епископ Алекс).}

{91 Срв. orat. ХIV К Юлиану за Аристофана § 36, где говорится о подобном обращении Феликса, «с недавнего времени друга богам, ставшего таковым под твоим руководством» (ήγεμόνι οοι χρησάμενος, как в переводимой речи, выше, § 125 ήγεμών γιγνόμένος ετιι την γνώσιν κτέ.).}

126. Итак сперва, как я сказал, он вернул, словно из изгнания, благочестие, храмы одни выстраивая, другие поправляя, в третьи внося статуи богов. Α те, кто из камня храмов воздвигли себе дома, платили деньги. Можно было видеть, как колонны везут ограбленным богам одни на кораблях, другие на телегах, и всюду жертвенники, и огонь, и кровь, и тук, и дым, и обряды, и гадатели, свободные от страха, и флейты на вершинах гор, и процессии и бык, в одно и то же время удовлетворяющий потребности культа богов, и трапезы людей. 127. А так как императору не легко ежедневно ходить в храмы вне дворца, а всего полезнее непрерывное общение с богами, то среди дворцовой территории воздвигается храм богу, ведущему с собою день, и царь участвовал в таинствах и приобщал им, по очереди посвященный и посвящавший, и водрузил отдельно жертвенники всем богам. И первым делом его, после того как он поднялся с ложа, всегда было придти путем жертв в общение с богами, и побеждать в этом благочестии Никия [92]. 128. Так раздвигает он границы ревности в культе, возвращая в прежнее положение погибшие обряды, и прибавляя к старым новые. Дерзать на это его располагала его нравственная чистота. И тому, кто не был падок к чувственным наслаждениям, дозволительно было иметь покой в ближайшем соседстве с храмом. Ночью ведь у него не происходило ничего, недостойного таких соседей. 129. Итак то, что он обещал и богам, и людям относительно богов до своего воцарения, он выполнил на царстве так блестяще, что тех городов, у которых оставались храмы, он и видом наслаждался, и считал их достойными, величайших благодеяний, а тех, которые разрушили или все храмы, или большинство, он называл скверными и милости, как подданным, оказывал им, но не без чувства неудовольствия. Вот так поступая и поставляя богов во главу страны и примиряя их, он напоминал судостроителя, который большому кораблю, потерявшему руль, снова приделывает другой, с той разницею, что он возвратил стране тех же спасителей.

{92 См. Thucyd. VII 5, 4. В греческом игра сдов: νικτσαι…ϊ. τον Νικίαν.}

130. После того как он провел такие меры в первом и важнейшем вопросе государственной жизни, присмотревшись к царскому обиходу и увидав, что непроизводительно содержится ненужная масса людей [93] тысяча поваров, цирюльников не меньше, виночерпиев больше, толпы распорядителей трапезой, евнухов же больше, чем мух весной у пастухов, и прочего люда всякого звания бессчетное число трутней, так как одно убежище ленивым, а на еду ретивым, это именоваться и считаться в числе царской прислуги, и золото легко доставляло включение в её списки; итак, этих людей, коих зря кормили на царский счет, он тотчас выгнал, признав в них наказание, не слуг.

{93 Срв. об этом Амм. Марц., кн. XXII 4, 10 (Кулаковский II стр. 104, с ссылкою на Либания в примеч.). Socrat., Hist. Eccl. III. 1, 171 13. Seech, 306.}

131. Вместе с ними он удалил и большинство секретарей, которые, обладая искусством, доступным рабам, желали иметь в своей зависимости префектов, и нельзя было не жить вблизи их, не приветствовать их при встрече, но они отнимали, похищали, заставляли продавать, платы одни не назначали, другие — ниже, чем следует, третьи отсрочивали, четвертые засчитывали сиротам за плату, то, что им не причинили зла, и расхаживали они, словно общие враги тех, кто владели каким либо добром, конем, рабом, деревом, нолем, садом. Они желали, чтобы все это больше принадлежало им, чем владельцам. И один, отказывавшийся в пользу сильных людей от отцовского достояния, — превосходный человек, и уходил, унося вместо имущества это название, а кому представлялось возмутительным подвергнуться такому грабежу, тот — убийца, колдун, отягчен преступлениями, обязан ответом за многие свои дела. 132. Превращая прочих из состоятельных людей в бедняков, а себя из нищих в людей с достатком, богатея на счет бедности прежде зажиточных людей и простирая несытство свое до границ вселенной, они просили у владыки, чего только пожелают, и отказать было нельзя, но подвергались грабежу старинные города и предметы искусства, победившие время, доставлялись морским путем, дабы придать домам сыновей валяльщиков больше блеску, чем царскому дворцу. 133. Если эти были так несносны, то много при всяком являлось их соревнователей, собак, по поговорке, что подражают хозяйкам. В самом деле, не было ни одного раба, который не издевался бы, заключая в оковы, терзая, отнимая, подвергая ударам, выталкивая, изгоняя, желая запахивать землю, ездить на паре, быть господином, и столь же важным, каков был господин его. 134. Но им не довольно было богатеть. но они досадовали и на то, если не получали участия в чинах, в видах того, чтобы прикрыть ими свое рабское звание. Они получали и пояс (военное звание), вместе с владельцами, что заставляете дрожать и переулок, и стражу, и город. И вот этих церберов и многоголовых он выгнал в ряды обывателей, внушив при этом им считать себя счастливыми, что не подверглись казни. 135. Третью часть слуг — преступников, что воровали, обирали, позволяли себе всяческие угрозы и поступки ради приобретения, он удалил вон из дворца, тех людей, которые, лишив свои отечества тех услуг, какие от них ожидались [94], бежав от курий и законов о повинностях и зачислившись в почтовые агенты, покупали себе назначение в мандаторы [95] и был это чин охранителей, для того, чтобы царь пе оставался непредуведомленным ни о каком замысле против него, а занятие — торгашей. 136. Подобно тому как последние, с зари отворяя двери, высматривают покупателя, так те напоминали о барышах поставщикам [96], которые приводили под их бичи ремесленников, будто бы хуливших величество, а на самом деле молчавших, не для того, чтобы их истязать, но для того, чтобы они откупились от этой муки. И никто не миновал их стрел, ни гражданин, ни метек, ни пришелец, но один, и без всякой вины, оклеветанный, гибнул, если не давал, другой, будучи и большим негодяем, потратившись, оставался невредимым. 137. А самым крупным доходом было захватить кого–либо на преступлены против величества. Вместо того, чтобы передавать уличенного гневу пострадавших, они помогали вместо тех, кто им доверились, злоумышленникам, ради взяток. 138. Броме того, подсылая к людям нравственным цветущих юношей и повергая их в страх потерять свое доброе имя и возводя обвинение в волшебстве на людей, далеких от этого преступления, они|Получали эти два особливые источника дохода, вернее еще третий, более обильный, чем оба первые. Предоставляя свободу действий тем, которые дерзали подделывать монету, в пещерах, где устраивались такие рискованные предприятия, они вели роскошную жизнь, получая за фальшивую подлинную монету. 139. Вообще из путей обогащения один был сокрыт и практиковался часто, другой был на виду у всех, но принял форму закона, а выгоден не менее первого, так что, поминая об этом сословии [97], люди тотчас присоединяли и точный счет денег, сколько можно было иметь от этого звания.

{94 Разумеется служба в качестве декурионов, πολιτευόμενος с теми общественными повинностями (λειτουργίαι), с какими она была сопряжена. Обеднение состава провинциальных курий постоянный предмета жалоб Либания. См. у нас, стр. 121, 1, стр. 171, 2.}

{95 См. у нас о πευθήνες — μανδάτωρες стр. 114, 2.}

{96 προηαγωγεύς см. Demosth. 750, 22. Aristid., t. 2, 395, 369, 8.}

{97 εθνος срв. у паст,, стр. 108, 1.}

140. Итак эти глаза царя, люди, утверждавшее, что все выводят на свет и делают людей порочных умеренными невозможностью ускользнуть от наблюдения, предоставляли все пути к низости и чуть не возглашали, что поступки их останутся безнаказными. Доходило до того, что кому следовало препятствовать преступлениям, те сами спасали преступников, уподобляясь псам, которые помогают волкам. Поэтому получить долю в этих рудниках было то же, что напасть на сокровище. Кто приходил Иром, в короткое время становился Каллием [98]. 141. Итак если они черпали один за другим и города становились беднее, а эти торгаши богатыми, царь наш давно тяготился такими порядками и грозил прекратить их, получив возможность, и достигши её, прекратил их, разогнав всю эту стачку, отменив и наименование, и чин, под прикрытием коих они опустошали и подрывали, а сам для рассылки указов пользуясь своими служащими, но не предоставляя им воли к таким злоупотреблениям. 142. А это значило ни много, ни мало как вернуть свободу городам, в то время как нельзя было вздохнуть полной грудью, когда распоряжался человек, располагавши возможностью к подобным насилиям. Но одного постигал удар, другому он грозил, и для того, кто не пострадал, ожидание бедствия было ничем не лучше самого несчастья. 143. Итак, когда мулы курьеров от непрерывности работы и от того, что вышеупомянутые чиновники одних морили голодом, а себе их голодовкой устраивали сибаритское житье , много работы вызывало и как бы подрезывало жилы то обстоятельство, что всякому желающему легко было приказать заложить пару и скакать, и что равносильны были в этой области приказы императора и мандатора. Поэтому животным нельзя было хоть недолго постоять и покормиться у яслей, а обессилившую скотину удар бича уже не мог поднять к бегу и приходилось запрягать в повозку двадцать или даже больше мулов и большинство их дохли или тотчас после распряжки, или под ярмом, раньше её, — и таким положением дела задерживались дела, требовавшие быстроты, и с другой стороны, платились деньгами за убыль [99]. 144. Что эта область была в жалком положении, тому яснейшим доказательством являлась зима, когда в особенности прерывался во многих местах запас перекладных мулов, так что содержатели их бежали и пребывали на вершинах гор [100], мулы валялись на земле, а тем [101], кто спешил, не оставалось ничего делать, кроме крика и хлопанья руками по бедрам. А своевременное исполнение немалого числа дел ускользало от властей, благодаря медлительности, вызванной такими обстоятельствами. Не стану говорить о том, что и с конями происходило подобное, а с ослами дело обстояло еще гораздо ужаснее. Между тем это вело к погибели тех, кто обязаны были такою повинностью. 145. И этот пьяный задор Юлиан останавливает, действительно прекратив поездки без настоятельной надобности и выяснив, что я предоставление, и принятие подобных угождений рискованны, и внушив подчиненным одним приобретать упряжной скот, другим нанимать его. И наблюдалась вещь, коей плохо верилось: возницы проезжали мулов, конюшие коней. Как раньше они были в тисках тяжкой работы, так теперь возникало опасение, чтобы они не застоялись от долгого безделья. Это в свою очередь усиливало зажиточность домов подданных.

{98 См. двустишие, приводимое Либанивм в копце ер. 143: άπόλοιο δήτ% ώ πόλεμε, πολλών οννεκα, ος τους Καλλίας οξέως «Ιρονς ποιείς.}

{99 adaeratio cf. Holmes, 0· 1., pg. 160, note 5.}

{100 См. подобное о пеяарях, в речи о жене Антиоха.}

{101 Срв. случай с Лпбанифм, orat. I, § 14, перев., стр. 8.}

146. Ту же заботливость проявил он и о городских куриях, которые в былое время процветали количеством и богатством сочленов, а затем обратились в ничто, когда, кроме совсем немногих [102], одни перешли в ряды воинов, другие в великий сенат [103]. Третьих ожидала другая какая-либо деятельность и они прохлаждались [104], и угождали своему телу, и насмехались над теми, кто не пошли по одной с ними дороге. А оставшаяся незначительная часть курии была переобременена [105] и исполнение повинностей для большинства оканчивалось нищенством [106]. 147. А между тем кто не знает, что сила курии — душа города? Однако Констанций, на словах покровительствуя куриям, на деле был им врагом, переводя в другие должности тех, кто их покидали, и предоставляя незаконные иммунитеты. Итак они походили на морщинистых старушонок, одетых в лохмотья, и плакались ограбленные декурионы, и судьи признавали, что их постигли и обуревают бедствия, но, при всей готовности, не могли помочь их делу. 148. Но предстояло и им, наконец, вернуть себе прежние силы. Тот достойный всяких похвал декрет, что надлежит всякого призывать в курию, а не обладающего никаким состоянием включать в список освобождаемых, так поправил это дело, что помещения курий оказывались тесны от множества входивших в них. 149. И понятно: не было ни секретаря, ни евнуха, чтобы освобождать за взятку, но одни, как подобало евнухам, отправляли рабские послуги, ни мало не величаясь пышностью хитонов, другие исполняли работу, какая требует рук, чернил и пера, а в остальном умели соблюдать скромность, приученные своим наставником довольствоваться правою бедностью. Поэтому и теперь многих встретишь, кто стали не хуже философов от такой выучки [107]. Да, полагаю я, и прочие все лица администрации в ту пору меньше всего увлекались добытком и больше всего жаждали славы, 150. Вы помните, что с теми, при шествии коих прежде мы падали ниц, будто среди ударов молнии, с теми, когда они слезают с коня на площади, мы беседуем, обмениваясь рукопожатиями, и они считают более приличным не важничать перед прочими, чем напускать страху.

{102 См. наш перевод, стр. 121, 1.}

{103 См. стр. 113, 1 μέγα συνέδριον.}

{104 εκάδενδον, см. стр. 138, 2.}

{105 έβαπτίζετο, то же εϊσφοραΐς, δφλήμασι см. Pint., Galb. 21.}

{106 См. de patrocin., § 9, у нас, стр. 170.}

{107 αννουαία 0 курсе учения, постоянное выражение, см. выше § 15, стр, 3, 2.}

151. Но законы царям установлять легко, так как можно, а полезные не легко, потому что для этого нужен уже разум. Он же собственным домыслом установил тате, что поколения людей, живших ранее их, оказались в сильном убытке, а тем похожим на эти законам древних владык, но упраздненным своеволием повелителя, снова вернул силу, считая более удовлетворяющим честолюбие соглашаться с теми, которые установлены правильно, чем без толку критиковать существующее.

152. рассмотрим теперь и то, кто понесли наказание.

Итак из трех погибших от казни, один [108] обходил вселенную в качестве доносчика и перед обоими материками был повинен тысяче смертей, так что люди, знавшие этого человека, еще жалели, что нельзя было казнить и умершего, и трижды, и несколько раз повторить казнь. Другой [109], помимо того, что поработил себе Констанция, будучи сам рабом, и, что еще возмутительнее, евнухом, был главным виновником в высшей степени жестокой смерти Галла. Третий [110] же был изведен гневом войска, лишив его, как говорили царских даров, но и по смерти он получил некоторое утешение, так как царь предоставил его дочери немалую долю отцовского имения. 153. Α те, которые ему нанесли оскорбление. были, да, были, которые призывали кое–кого на царство, при чем они не щадили слов против него [111], достойного наказания не понесли, жизни они, действительно, не лишились, но учились обуздывать язык, проживая на островах. Так умел государь, примерно наказывать за преступления против других, а в преступлениях против себя самого был великодушен.

{108 См. Амм. Марц. XXII 3, 10 Павел Катена, нотарий, о деятельности которого по доносам и ровыекам, см. кн. ХИТ 5, 6—9, XIX 12. 5 следд.}

{109 См. Амм. Марц. XXII 3, 11 Евсевий, начальник опочивальни Констанция, Socr. ΠΙ 1 pg. 171 Α.}

{110 См. Амм. Марц. XXII 3, 7—8. В 8–ом § (Кулаковский, вып. II, стр. 101) читаем, что Урсула (комита государственного казначейства) сгубило раздражение против него военных людей. Но, по Аммиану Марцеллину, Урсул не был виноват и, напротив, настаивал на выдаче суммы для цезаря на подачки солдатам. Seeck, Gesch. IV 307 f.}

{111 См. конъектуру Forster'a, под текстом κατά τονδε вм. κατ ονδέν.}

154. Он вступил и в сенатскую коллегию и усадил великий совет вокруг себя, после того как он долгое время был лишен этой чести. Прежде сенат приглашался во дворец, чтобы, стоя, выслушать небольшое обращение к нему, а государь не ходил к нему, чтобы заседать в нем. Дело в том, что вследствие неумения говорить речи он избегал места, где требовался оратор. Напротив, Юлиан, как сказал об искусном в речи человеке Гомер, «невозмутимо держа речи, искал таких собраний, предоставляя желающему свободу слова в обращении в нему, но и сам ораторствуя [112], то в немногих словах и звучно, то «подобно частым зимним хлопьям», то подражая тем гомеровским народным витиям, то превосходя каждого из них в том роде красноречия, каким он славился. 155. И когда он говорил и одно хвалил, другое порицал, третье внушал, некто извещает о прибытии учителя, ионийца, известного под прозвищем философа из Ионии [113], а Юлиан. вскочив с своего места среди старшин, побежал в двери, в том же порыве, как Херефонт к Сократу [114], но тот, быв всего Херефонтом и в палестре Таврея, а этот владыка мира и в высшем собрании, всем показывая и возглашая своими поступками, что мудрость почетнее царской власти и что все, что в нем есть превосходного, это дар философии. 156. Итак, обняв его и поцеловав, как в обычае скорее у частных людей в приветствии друг к другу или у царей, но между собою, он ввел его, хотя он не был сочленом сената, полагая, что не место красить человека, а человек место, и побеседовав с ним в присутствии всего собрания о том, каковым, благодаря ему, он стал вместо прежнего, удалился, держа его за правую руку. Какое значение имели эти его поступки0 Он не только отплачивал этим, как мог бы иной предположить, за воспитание, но и призывал к образованию молодежь, где бы она ни жила, прибавил бы я, и старость, так как и старики уже устремились к ученью. Ведь все, что владыки оставляют в пренебрежении, встречает и общее пренебрежете, а что они чтут, тем все занимаются прилежно.

{112 Socr. III 1, pg. 172а.}

{113 Амм. Марц. ХХП, 7, о посещении философом Максимом сената во время заседания там при участии Юлиана: «Он (Юлиан) выскочил, нарушая приличие, и забылся до того, что быстро пробежал далеко от крыльца, ему на встречу, облобызал и почтительно приветствовал его и провел сам в собрание. Этим он выказал неуместную погоню за популярностью». Совсем иначе судит Либаний (срв. orat. I § 129). Seeck, 310.}

{114 Plat., Charm. 153 В.}

157. Но он, считая родственными [115] красноречие и святилища богов и замечая, что последние совсем изведены, а первое в значительной мере, домогался того, чтобы и храмы были в целости, и люди снова возлюбили искусство слова, во первых, почетом его мастерам [116], во вторых, собственным сочинением речей. Так она в ту пору немедленно составить две речи, каждую работу одного дня, вернее ночи. Одна из них разразилась против человека, неподлинного подражателя Антисфену, с необдуманной смелостью определяющего эту доктрину [117], другая содержит много прекрасных мыслей о матери богов [118]. 158. Тот же образ мыслей сказывается и в назначении правителями городов людей опытных в красноречии и отставке правителей провинций из варваров, которые, обладая искусством скорописи, но умом не обладая, опрокидывали государственный корабль [119]. А император, видя, что те, кто преисполнились знания поэтов и прозаиков и от кого можно было узнать, в чем достоинства начальника, отодвинуты на задний план, даровал их провинциям. 159. Поэтому каждый встречал его на границах, когда он проезжал по Сирии речью, даром, гораздо лучшим, чем кабаны, птицы, лани, какие приводимы были к царям в молчании, в ту же пору их заменяли речи. И в проводах чередою сменялись правители — риторы. Из них правитель Киликии [120], мой ученик, ему близкий друг, сказал ему похвальную речь, когда он принес жертву я стоял подле жертвенника. И много пота текло с каждого, с одного, пот, произносящего речь, с другого, — того, кто привязан был к оратору.

{115 αδελφό см. у нас, стр. 83, 1.}

{116 ταΐζ των (sei. λέγειν) επισταμένων τιμαϊζ Срв. των λόγων τεχνϊχαι, δημιουργοί, Письма — энкомия ритора Либания, стр. 5 отд. оттиска.}

{117 Разумеется Juliani orat. VII, Против циника Гераклия.}

{118 Разумеется Jnlianiorat V, ΕΙς την μητέρα των &εών.}

{119 Либаний говорит просто «корабли» τά σκάφη букв, кузовы кораблей;, как нередко предмет сравнения (государства с кораблем) называется у него вместо сравниваемого предмета. Для правителей — варваров употреблено выражение «кормчий».}

{120 Цельз, см. ер. 648: «Ты сам, говорит здесь Либаний, описав свиданье свое с Юлианом, был в числе произнесших речи и получивши одобрение, при чем боги вблизи, с жертвенника, помогали тебе я послали мужество к перенесению жара» (Потому у Либания «пот» и оратора, и слушателя).}

160. С этого времени снова изобилен путь [121] мудрости и надежды на почет перешли на лиц, обладающих искусством слова, и у софистов дела пошли успешнее, при чем одни начинали у них учиться, другие поздно переходили к ним, носителями бороды, не только труда пальцев своих [122]. Так он устроил новый расцвет искусства Муз и заставил ценить, как самую достойную профессию, ту, которая в действительности наилучшая, и занятиям, годным для рабов, не допустил иметь больше значения, чем те, какие подобают свободным.

{121 См у нас, стр. 51, 1.}

{122 Описательно, о письменных концептах речей.}

161. Α разве кто либо может назвать какую нибудь заслугу более важную, чем богов и величайший дар богов, искусство слова, из шумного пренебрежения поднять в почетное положение, во время всякого путешествия предоставляя себя в распоряжение софистов, сворачивая с прямого пути, дабы взглянуть на святилища [123], перенося легко и продолжительность пути, и трудность его, и жар. 162. Здесь именно он снискал себе великую награду за благочестие, узнав от тамошних божеств, что против него строится заговор и каков способ спасения. Вследствие этого, изменив скорость путешествия, он двигался быстрее, чем раньше, и избежал засады.

{123 Срв. Амм. Марц. ΧΧΠ, 9, 5.}

163. Вступив в Сирию и отпустив недоимки городам , посетив храмы, беседуя у статуй богов с декурионами, он немедленно устремился, чтобы отмстить персам и не желал медлить и тратить благоприятное время года, сидя на месте, но, так как гоплиты и кони были утомлены и требовали небольшой отсрочки, он, против воли, так гнев кипел в его груди, но все же уступил необходимости, промолвив только, что иной отпустить по его адресу шутливое слово, что он подлинно сродни своему предшественнику.

164. Посмотрим на царя и на его троне, не во всех ли обстоятельствах он свершал деяния, достойные хвалебного слова?

Пришло к нему письмо персидского царя с просьбою принять посольство и путем переговоров решить спорные вопросы. Итак мы, все прочие, скакали, рукоплескали, кричали, чтоб принять предложение, а он, приказав швырнуть письмо с бесчестием, сказал. что нет ничего возмутительнее, как переговоры в то время, как города лежат поверженными, и отправил ответ, что нимало не нуждается в послах царя, так как в самом скором времени увидит его. Итак это была победа раньше битвы и трофей до сражения, как это, мы знаем, бывает во время гимнастических состязаний, когда особо выдающемуся борцу достаточно только появиться. 165. И что персидский царь потерпел поражение, когда император уже явился, этому нельзя особенно удивляться, хотя и то поразительно, что трепетал тот, кто привык наводить ужас, но не затмевает ли все прочие чудеса то обстоятельство, что, когда, при полном лишении Констанцием этой области великой защиты, Юлиан получил в свои руки его власть, еще до его прибытия ни один перс не напал ни на один город, но при одном имени его сидел смирно?

166. Итак его решение относительно посольства было таково, что обстоятельства требовали вооруженной силы, а не разговоров, что же касается качества воинов, тех, которыми он командовал прежде, он считал их во всех отношениях удовлетворительными, так как они и отличались физическим здоровьем, и в битву рвались, и доспехи у них были не плохой работы, и сражались они, призывая богов, а тех, которых он присоединил в ним, были, как он наблюдал, видные, рослые, носили позолоченное оружие, но, вследствие неоднократного бегства от врага, испытывали при виде персов то же, что сказал Гомер о человеке, встречающемся в горах со змеем, или, если угодно, что случается с ланями при встрече с псами. 167. Итак признав, что духу их вредить не только негодность вождей, но и то, что они воевали без богов, в течение девяти месяцев он сидел, внедряя в их души это рвение, полагая, что и количество людей, и крепость железа, и прочность щитов. и все вообще пустое, раз боги не помогают в войне. 168. Итак, дабы они помогали, он своим внушением достигал того, что десница, коей предстояло взяться за копье, бралась и за возлияние, и за ладан, чтобы иметь возможность среди тучи стрел молиться тем, кто могут заградить им путь. Когда же слов было недостаточно, убеждению содействовало золото и серебро и при посредстве малой прибыли воин получал большую, золотом приобретал дружбу богов, властных на войне. 169. Дело в том, что он не скифов считал нужным призывать на помощь [124] и не сброд собирать, способный нанести вред своею массою и причинить немало осложнений, но гораздо более тяжкую руку богов. Их давал он в союзники приносившим жертвы, Ареса, Эриду, Энио, Страх и Ужас, чье соизволение определяет оборот битвы. Поэтому, если бы кто-либо выразился, что он поражал и ранил персов, пребывая на Оронте, он сказал бы правду.

[124 См. Амм. Марц. XX 8, 1 ХХП1 2, 7 о призыве Конотанцием готов (скифов) в качестве вспомогательных войск в войне с персами.}

170. В своем рвении к этому предмету он истратил, не отрицаю того, большие средства, но траты эти более подобают, чем расходы на театры, на возниц и тех, кто выступают на захудалых зверей. Из таких удовольствий ни одно не привлекало этого человека [125], который, когда даже необходимость заставляла его сидеть в ипподроме, взором своим обращался к другому, вместе отдавая долг почитания и дню, и собственным мыслям, одному присутствием своим, другим тем, что оставался им верным. 171. Ведь никакой спор, ни состязание, ни крик не отвлекали его души от размышлений, так как и тогда, когда он угощал по обычаю смешанную толпу, предоставляя пить, сам он мешал с попойкой речи, столько лишь участвуя в трапезе, чтобы не бросалось в глаза его воздержание от неё. Кто, в самом деле. и из тех, что философствуют в своем скромном кабинете, так когда-либо воздерживался от требований желудка? Кто воздерживался так то от одной, то от другой пищи, из почитания то одного, то другого бога, Пава, Гермеса, Гекаты, Изиды, каждого из остальных богов? Кто с удовольствием выдерживал так много дней без вкушения пищи, пребывая в общении с богами? 172. Слова поэтов сбывались и кто то из снисшедших с неба схватил его за волосы и, сказав нечто и его выслушав, исчез, О прочих собеседованиях его с богами долго было бы говорить, но. взошедши на гору Кассий к кассийскому Зевсу [126], в самый разгар полудня, он узрел бога и, увидав, встал и получил его совет. благодаря коему вновь избегает засады.

Итак, если б возможно было человеку жить вместе с богами на небе. он был бы с ними, так как они дали бы ему место в своей области, но, как тело того не дозволяет, они сами приходили к нему, поучая, что надо делать и чего не делать. Ведь у Агамемнона советником был пилосец Нестор, глубокий старец, но все же человек. А ему ни в ком из людей надобности не было, так как он был самым проницательным из людей в своих замыслах, но были ему увещания со стороны всеведущих.

{125 Срв. Амм. Марц XXII 10, 1, о пребывании Юлиана в Антиохии, где приманки этого рода были особенно разнообразны. О. SeecJc, Gesch. IV 319.}

{126 О посещении Юлианом священной горы Касия, где он принеси жертву Зевсу. Амм. Марц. XXII 14. 4, Либаний, ер. 1084.}

174. Такие спасители его сберегали и с ними в общении был он чаще всего; постоянно трезвый и не отягощающей желудка лишним этим бременем, словно птица, он быстро выполнял одно дело за другим в один день, давая ответ многим посольствам, отправляя послания городам, военачальникам. правителям городов, друзьям в отъезде, друзьям дома, выслушивая письма, рассматривая просьбы, быстротою речи не давая угнаться за собою рукам скорописцев. Один он совокупил зараз три дела: слуха, речи, письма. Читающему он предоставлял в распоряжение свой слух, пишущему голос. требующим его письма десницу, и всюду соединялась с этим безошибочность. 175. Отдых оставался на долю служащих, сам он от одного дела тотчас переносился к другому. А когда кончал административные распоряжения, позавтракав лишь столько, сколько требовалось для поддержания жизни, [126] он не отставал от цикад, но, набрасываясь на кучи книг, громко читал, [127] пока вечером не призывала снова забота о целом государстве, и обед,еще скуднее, чем первая трапеза, и сон, сколько могло быт при такой умеренности в пище и опять, новая смена секретарей, день проведших на ложе. 176. Действительно, служащим потребна была смена и они уступали отдых друг другу. Он же менял род труда, во всяком работал один, по разнообразию своей деятельности оставляя позади Протея, сам являясь то жрецом, то сочинителем речей, то предсказателем, то судьею, то воином, во всем спасителем. 177. Посидон потрясал великий город во Фракии, и приходили вести, что, если кто не умилостивить бога, бедствие одолеет город. А он, как только услыхал это, став посреди сада и подставляя себя дождю, в то время как прочие находились под кровлею, глядели и поражались, выдержав, дивный, непогоду до позднего вечера, бога умилостивил, опасность устранил, и те, которые явились после того дня, сообщали об этом дне, когда превратилось землетрясение. Но и здоровью его дождь не причинил никакого недуга. 178. Когда же зима делала ночи долгими, он, помимо многих других прекрасных произведений слова [128], занявшись изучением тех книг, которые выставляют человека из Палестины родом богом и сыном божьим, в пространной полемике, силою аргументами доказав, что такое почитание смех и пустословие, проявил себя в том же труде мудрее тирийского старца. [129] Да будет милостив этот тириец и да примет благосклонно сказанное, как бы побеждаемый сыном!

{126 Срв. Амм. Марц. ΧΧΥ 4. 4.}

{127 άδω о риторической декламации, здесь о чтении у древних, обычно вслух, с модуляциями голоса, в этом смысле очень часто у Либания. Также в смысле просто «говорить» Badermacher, С. F. Jahrbb^ f. class. Philol. 1896. S. 116 fg. См. I 651, 1. II 97, 9; 903, 1; 323. 18. ПИ 404 16, IY 83. 3. Epp. 30. 59. 112. 331. 354. 341. 342. 366. 367. 389. 432 472.477 532 (Либаний о себе: «петь как соловей»). 607. 888. 859. 758.}

{128 Срв. orat. XYII S 18. pg. 213, 13 βιβλίων δε σνγγραφαϊ βοηΰονντων ΰεόις.}

{129 Πορφΰριος, οψ Τνριον καλεί γέρονϊα Socr., h. eccl. Ill 23 p. 203. «Оба они (Юлиан и Порфирий), говорит Сократ, будучи насмешниками, изобличаются собственными речами»}

179. Вот тот плод, какой почерпнул император из труда долгих ночей. Другие в такие ночи отдавались утехам Афродиты, Он же так далек был от розысков, нет ли у кого красивой дочери или жены. что. если бы не был сочетан Герою брачным законом. он скончался бы, только на словах зная о совокуплении. В действительности, смерть жены он оплакал, до другой не прикоснулся, ни раньше, ни позже [130]. от натуры способный к воздержанию. а вместе в виду внушения того его занятиями прорицателя. 180. В них он проводил время, и прибегая к лучшим из гадателей, и сам не уступая никому в этом искусстве, так что прорицателям даже невозможно было обманывать, когда глава его вместе с ними рассматривали то, что оказывалось. Случалось, что он выходил победителем и в соревновании специалистов этого дела, так объемлюща и плодовита была душа у императора, и одно он определял разумом. о другом входил в общение с богами. Поэтому он даль должности тем. кому не думал давать, а кому располагал дать, не дал, и давая, и не давая по приговору богов.

{130 Срв. Амм. Марц. ΧΧI 4, 2.}

181. Но что он был подлинный печальник о государстве и что его интересы он ставил вперед личных, доказано многими данными, яснее же может стать из следующего. Уговариваемый близкими к нему людьми к браку, дабы произвести детей, наследников его державы, он заявил, что это самое его и останавливаете, как бы, оказавшись от природы дурного нрава, они, унаследовав власть по закону, не погубили государства, потерпев нечто подобное Фаэтонту. Так свою бездетность он считал делом более легким, чем повреждение городам.

182. Так он не избегал и труда в области судебной деятельности [131], как бы деля душу на столь многие части, но и имея возможность предоставить труд в этой сфере префектам, самым искусным в судейской деятельности и самым неподкупным, все же и сам выступал в качестве одного из судей и выходил на это состязание [132], разве кто станет оспаривать это выражение. утверждая, что процессы были ему и отдохновением, и забавой. 183. Так легко отражал он уловки адвокатов, а то, что было справедливая в каждой речи, схватывал с невыразимой быстротой мысли, сопоставляя одни речи с другими, правдивые с лживыми и побеждая софизмы юридическими данными. Не бывало так, чтобы он был против богатых, если даже на их стороне была правда, и на стороне бедняков, хотя бы они поступали бессовестно, как бы действовал тот, кто одним завидует в их положении, а к другим проникается состраданием, не знающим меры, но, отвлекись мыслью от личности тяжущихся, он подвергал расследованию существо самого дела, так что и богатому случалось уходить, выиграв процесс, и бедному, проиграв его. 184. И он мог, если бы хотел, преступать законы, ему не грозило, подвергшись приводу в суд, подлежать наказанию, но он полагал, что ему надлежит настолько строже самых низших судебных инстанций оставаться при разборе дел на почве закона, что, когда кто то из ненавидимых им за его прочую неправду путем подложного документа преступал справедливость, он заметил это, но так как обижаемый не мог обжаловать [133] документа, дал приговор в пользу обидчика, примолвив. что плутовство не осталось незамеченным им, но что, в виду бездействия пострадавшего, преклоняясь перед законом, он дает приговор в пользу обманщика. Так, выигравший процесс удалился с большим огорчением, чем проигравший, один, потерпев убыток землею, другой урок доброму имени. Так изобрел он средство и закона не тронуть, и наказать плута. 185. Когда же открылось царское судилище и всем было предоставлено право прибегать под его защиту, все те, кто неправою силою обладали достоянием слабых, одни, похитив его без зазрения совести, другие под видом продажи, одни вследствие жалобы пострадавших, другие и не дожидаясь, чтобы они подняли голос, являлись с тем, чтобы отдать, в страхе предупреждая следствие, и каждый из притеснителей становился сам себе судьею. 186. По этому, как говорят о Геракле, что претерпевающие бедствие на суше или на море призывали его и отсутствующая, и имени его бывало достаточно для помощи, ту же силу, мы знаем, имело и его имя. И города, и деревни, и материки, и острова, и юноши, и старики, и мужчины, и женщины давали отпор обидчикам одним напоминанием того, что он царствует, и не раз руку, готовую к удару, парализовало это слово. 187. Это судебное учреждение приняло на себя и спорь о первенстве городов, после нашего самых крупных в Сирии, при чем красота одного выше, так как он располагаете и морем. После того, как были сказаны длинный речи, и одни перечислили и прочее, о чем упомянуть было своевременно, и сказали о мудрости некоего гражданина [134], а представители города, лежащего внутри материка, сказали о приезжем [135] и о гражданине, из коих один предпочел этот город для занятий в нем философией, а другой с охотою принял его и тех, которые отовсюду текли вслед за ним, император, оставив в стороне, в оценке обоих городов, блеск камней, но сопоставив друг с другом этих мужей, отдал пальму первенства тому, который ими был силен. 188. Постановив этот приговор, разве он не приглашал к добродетели города, принебрегши красотою бездушных вещей, как неспособных получить предпочтение в глазах серьезного судьи.

{131 Срв. Амм. Марц. XXII 9, 9.}

{132 Срв в нашем переводе, стр. 81, пр}

{133 γράφεσΰαι Cf. Demosth., с. Leptia. S 95. § 146.}

{134 Snid., s. ν. 3 Απολλινάριος Λαοδικεϋς.}

{135 Julian., ер. 27, pg. 518, 13 ed. Hertz ein: питомец божественнейшего Ямвлиха Сопатра, из Сирии, Eunap., vita Jambl. pg. 11, 4, 12, 16. Snid. s. v. Σώπατρος Απαμεύς. Евнапий говорит о Сопатре из Сирии как «искуснейшем в произнесении и писании речей».}

189. Выше я помянул о простоте его обращения в деле религии [136] а теперь могу сказать о некоторой более важной вещи, что, и творя суд, он проявлял ее в чрезвычайной степени, по отношению к риторам и тем, за кого они трудились, предоставляя свободу и крикам без меры, и потрясаниям руки, и всем телодвижениям, и насмешкам друг над другом, и вообще всем тем приемам, какими каждая из сторон надеялась одержать верх над другою. И часто обращался к каждому: «друг!» 190. А. это обращение и ко всем, не только к риторам, тогда именно впервые направленное владыкой к подданным, способнее всяких любовных чар к созданию популярности. Не страх, не молчание, не держание рук под плащом, не потупление взора в землю и устремление его скорее на собственную обувь, чем в лицо собеседника, не позы и речи скорее рабов, чем свободных, не это считал он потребным к возвеличению царской власти, но то, дабы никто из обращающихся в нему не больше увлекался этикетом, чем располагал им самим. 191. Ведь и нося пурпуровую хламиду, какую нельзя было не носить, будучи императором, он носил так, будто это одеяние ничем не отличалось от других. Так, он не оглядывал себя в своем наряде, не всматривался в окраску, не думал, чтобы с лучшим сортом и сам становился лучше, и с наилучшим наилучшим, и не мерил чистотою окраски благоденствие своего правления, но в этой области предоставлял красильщикам и ткачам делать, как они пожелают. а сам рассчитывал возвысить авторитета царской власти плодотворностью мысли и пользою отсюда для городов, и этим путем прославиться.

{136 См. §: 167–168.}

192. Осталась и золотая диадема на голове, боги так решили. Почему? И это, полагаю, надлежит богам ведать. Ведь он многократно собирался снять с головы золотое украшение; но кто помешал тому, лучше судил.

193. Это золото напомнило мне и о золотых венках, которые города отправляли через послов, при чем одни превосходили другие весом, тот в тысячу статиров, этот в 2000, от моего города третий, еще полновеснее А он, пожурив за величину их, так как он лично знал, что сбор на подобные дары сопряжен с немалыми затруднениями, установляет закон, чтобы венок поступал в 70 статиров, находя, что ценность каждого одинакова, а искать прибыли во внешней дороговизне дело корыстолюбца. 194. И те, которые доставляли эти законы и многие другие указы, одни не хуже, другие и лучше, так мало думали о требовании вознаграждения за подобные предметы, что не допускали подачек, даже тогда, когда им предлагали их добровольно. Так велика была опасность пострадать за недобросовестные получки, и очевидно было, что пришедшему нельзя будет ускользнуть от наблюдения и неизбежно подвергнуться варе: Так слава достойного государя не посрамлялась низостью его слуг.

195. Вот чем оп был занят. Между тем внезапно в ипподроме поднимается крик голодающего народа [137], так как атмосферный условия причинили вред земле, а городу богачи, которые пе предоставляли в общее пользование запасы, накопившееся в течение долгого времени, но стачкою своею держали высоко цены на хлеб. Он же собрав земледельцев, ремесленников, торговцев и законом принудив определителей цен вообще всех товаров соблюдать умеренность, и сам первый, согласно закону поставив на рынок свою пшеницу, когда узнал, что курия поступает наперекор закону и собственным его хлебом пользуется, а свой прячет,….иной из незнающих тогдашнего времени ждет тут услыхать о копье, мече, море — ведь этого, по-видимому, заслуживают те из подданных, что противятся царю, и это, конечно, невооруженная война, нарочно оказывать неповиновение и, при возможности согласоваться с желаниями царя, расходиться с ним, и те, меры, что он постарался ввести в действие, всякими уловками делать недействительными. 196. И так права власти внушали и вышеупомянутые средства, и еще тягчайшие, и во всяком случае другой обрушился бы на оскорбителей подобно удару молнии. Но он, и во всех прочих случаях сдерживая свой гнев. и тут в особенности преодолев его, отказался от подобающих кар и в8ыскивал не тюрьмою даже, а тюрьмою по названию. Никто из декурионов даже не вступил в двери тюрьмы. Но не наступило и ночи после этого легкого, недолгого ареста, и в короткий промежуток времени одни служители приводили туда, другие освобождали заключенных. И последние и обедали, и спали, а император ни то, ни другое. Те рады были, что не потерпели наказания, а он скорбел о том, чему они подверглись, и заявил, как о величайшей обиде ему города, что он довел его до необходимости прибегнуть к такому наказанию. 197. Так считал он его, хотя и в самой малой степени, самым крупным и, но его характеру, превышающим меру, и не ждал он, чтобы кто нибудь из друзей попрекнул за его применение, но сам осуждал свой поступок, не потому, чтобы он допущен был в отношении безвинных, но потому, что, по его взгляду, не подобало ему за преступления подвергать чему либо подобному курию.

{137 Срв. об этом автобиографию Либания, $ 120, верев., стр. 43. Об этом голоде и мерах, им принятых против него, Юлиан говорит в своем Μισοπώγων, pgr 308, pg. 475 Hertlein.}

198. Немного позднее, когда город дозволил себе еще более крупную дерзость, [138] —если и об отечестве говорю, все же нет ничего почтеннее истины, — миновав меры наказания, свойственные владыкам, он прибег к средствам оратора, [139] и в то время как воля была и подвергнуть пытке, и казнить, дает городу отпор в речи, так же поступив, полагаю, и раньше по адресу римлянина, допустившего такую дерзость, за которую, должен был бы по заслугам подвергнуться, если не другому чему, то конфискации имущества. Но император имущества его не лишил, а уязвил стрелою письма [140]. 199. Но, несмотря на то, государя, столь медлительного в применении казни, десять гоплитов сговорились убить и ждали дня военного смотра. К счастью, опьянение успело выдать все условленные обстоятельства и все, что до сих пор хранилось в тайне, было разглашено.

{138 См. Julian., Misopog., pg. 3U А. Амм. Марц. XXII, 14, 2 слл; о сочинении Юлиана, «антиохийской речи» или «Враг бороды» (Μιοοποίγων).}

{139 См вступление упомянутой речи.}

{140 См. Julian., фр. 59 Дионисию; Выражение βέλει τινά βάλλουν οΤολής см. Ли<5ан., фр. 070, см. перев., стр. 43, 1 (Asmus, Arch. f. Gesch. d. Philos. XV 425 f.).}

200. Далее, иной, может быть, удивляется, если, будучи кроток и милосерд и из наказаний одних не применяя, другие в меньшем размере, чем они определены, он постоянно имел каких нибудь врагов среди своих подданных. Но о причине этого я скажу, поминая его скорбную для меня кончину. Теперь же подобает сказать о людях, приближенных к нему, лишь то, что из таковых приближенных к нему людей одни были и считались достойными, другие представлялись таковыми, но не были на самом деле, и одних не могли совратить никакие возможный обстоятельства, других время обличило.

201. Как только он безраздельно овладел императорской властью и стал распорядителем казною и всем прочим достоянием, составляющим богатство императора, одни даром находились при нем и не увеличивали своего состояния своими его поселениями, но считали достаточною выгодою питать к нему любовь и встречать ее с его стороны и видеть предмет своего поклонения правящим столь обширною державою, при том с уменьем, и не смотря на неоднократный предложения и даже, Зевсом клянусь, просьбы принять землю, коней, дом, серебро, золото, избегали подачек, заявляя, что и так богаты [141]. 202. Лучшие люди так поступали. Α те, которые давно жаждали наживы, но притворялись равнодушными к ней, выжидая удобного момента, пользовались, когда такой выдавался, и просили, и получая, снова просили, а получив, не прекращали просьб, и ни что не могло остановить их ненасытности. А он по великодушию своему дары расточал, но уже не считал их благородными, но скорбел о своем заблуждении, однако, из внимания к прежним давним отношениям, терпел, и считаться верным в дружбе ставил выше желания отделаться от таких людей. 203. Таким образом он отлично знал натуру каждого из приближенных к нему людей, но из них довольный только дельными людьми, а иных считая наказанием, за одних держался, других не прогонял, но и софистом, отличавшимся высшими нравственными качествами, чем обещало его звание, восхищался, и философа, обнаруживавшего нрав не под стать внешности, хулил, однако опасение проявить на царском троне пренебрежете старыми связями побуждало все сносить.

{141 Срв. стр. 43, V, Либаний о себе.}

204, Но, сдается мне, вы полны желания послушать о последнем, величайшем его подвиге, как он расправился с персами и их страною в своем походе туда. Да и нет ничего удивительная, если давно ваше жадное ожидание устремлено на эту область его деятельности, при чем результат вы знаете, что он пал во время своей победы, но подробностей вы или не слыхали даже, или не так, как нужно. 205. Стремление ваше услышать вызывает соображение о мощи персов, и о том, при сколь крупных размерах боевых сил Констанция они одерживали верх над ними, и о том, на какое самомнение и отвагу Юлиан не побоялся ополчиться Ведь Констанций, помимо прочих островов и тех, что лежать в океане, владел территорией от самого побережья океана до течения Евфрата, дававшей как много всяких продуктов, так и рослых телом, храбрых душою людей, качества, какие способны делать войско несокрушимым. 206. Но все же этот государь, великий в своих военных сборах, обладатель бесчисленных, замечательных городов, принимавший много податей, вывезший не мало золота из рудников, прикрывший железными доспехами всадников с головы до ног тщательнее персов [142], и коней предохраняя бронею от поранений, получив от отца по преемству войну, требующую мужества царя и души, способной хорошо использовать боевые силы, как будто клятвою обязавшись врагам быть их союзником в войне, о том, чтобы отнять их владения или предупредить присвоение чего либо из его собственных владений, не помышлял, но ежегодно, с наступлением весны [143] в начале теплой поры, выводя войско для штурма крепостей, переправившись за Евфрат, сидел на месте, обложившись таким огромным войском, с намерением бежать, если появятся враги, и, чуть не слыша вопли осаждаемых, предпочитал, по своим стратегическим соображениям, не сражаться и не оборонять от гибели собственных подданных.

{142 См. S 37.}

{143 Срв. относительно способов обозначения начала боевого сезона у Фукидида, Оксир. историю, Ж. Μ. Нар. Проев. ХХУ 458.}

207. Каковы же плоды этого сиденья? Враг рушил стены и срывал до основания города и возвращался с добычей и пленниками, а он посылал людей осмотреть запустение, благодарил судьбу за то, что не подвергся более чувствительному поражению, и возвращался через города днем, принимая от населения клики, обычно сопровождающие победы. Итак поступал он каждый год. Персидский царь переправлялся, а он медлил. Тот штурмовал стены, оп переходил в движение, тот готов был взять, он отправлял разведчиков; брал, с него довольно было, что самого не принудили принять сражение. Тот хвастался обилием военнопленных, он конными ристаниями, тому преподносили венки города, он увенчивал возниц. Так разве не подходит к нему, действительно, наименование, мною ему сейчас данное, союзника персов? Дозволить при возможности воспрепятствовать, пожалуй, не далеко от того, чтобы собственноручно содействовать. 208. И пусть иной не подумает, будто я игнорирую то ночное сражение [144] когда противники разошлись и, причинив, и потерпев некоторый урон, или ту морскую битву [145] на материке, где паши с трудом отстояли город, сильно пострадавший. То самое и несносно, что, получив от предшественника храбрых духом воинов, способных приводить в содрогание врагов, он приучил их бояться и мужественный натуры ослабил негодной выучкой. 209. А насколько велика сила выучки во всяком роде деятельности, о том сообщают философы, сообщает и мне. Она в со сто я ни и и лучшего, и худшего человека изменить в обратную сторону, если первому сообщается обучение, худшее его натуры, а второму, лучшее её. Она и женщин посадила на коней и сообщила им в военном деле превосходство над мужчинами, а если даже человека, от природы одаренного нравственными наклонностями, заставишь провождать жизнь в веселых процессиях и попойках, добродетель его покинет и, приучившись вместо ей свойственного нравственная поведения к такому, он живет, услаждаясь такими развлечениями, и прежний образ жизни ему ненавистен, и привычка вытесняет природные свойства.

{144 См. Amm. Marc. ΧΥΙΙΙ 5, 7, о собнтии 345 г., согласно датировке его Bury (см. Кулаковекий, перев. Амм. Марц., выл. I, стр. 225), Julian, or. I pg. гЗ Β πάντες αν μέγυτον φήσειαν πλεονέκτημα των βαρβάρων τον под Σιγγάρων πόλεμον.}

{145 См. Julian., or. 1 pg. 27 В. orat. II pg. 68 В. Об осаде Антиохии на реке Мигдонии, при чем, река, разлившаяся около города, давала врагам возможность действовать с судов, но в то же время они метали оружие с осадных окопов.}

210. Нечто подобное, говорю я, испытали, под его воздействием, и воины его. которые за оружие брались, но которым он не давал вступать в бой и которых он приучил спать по палаткам, пока их сородичей забирают в плен, не бояться позора и опасаться смерти. Сначала они, как люди, бодрые духом, негодовали на это, по том негодование их слабело, затем они признавали допустимым такое поведение, наконец одобряли. 211. Поэтому издали поднявшаяся пыль, какую может производить конница, не заставляла их подниматься для битвы, но обращала в бегство. Лишь появлялся эскадрон всадников, да и то небольшой, они молили, чтобы земля разверзлась перед ними, предпочитая подвергнуться какой угодно гибели, лишь бы не узреть вблизи персов. А когда мужество было искоренено у них, с ним исчезла и смелость речи. и их боязливость была настолько общепризнанною, что, когда они требовали угождений у тех, у кого останавливались на постой, одно имя персов прекращало их назойливость. И всякий мог шутя сказать, что воя персы идут, и их кидало в краску, и они отставали. Итак, когда их водили на иноплеменников, они умели и наносить, и встречать удары, а этот страх перед персами в такой степени внедрился в их душу, накопляясь годами, что иной бы выразился, они трепетали и перед нарисованными на картинах.

212. Этих таким образом распущенных солдат этот удивительный человек повел на персов, а они шли за ним, мало помалу вспоминая прежнюю свою храбрость и в уверенности, что по его замыслам и из огня выйдут невредимыми. 213. В чем же они состояли? Зная, что много значит соблюдете тайны, — ведь иное предприятие, которое, будучи вперед оглашено, не принесет никакой пользы, может весьма пригодиться при сохранении его втайне, — ни времени вступления, ни пути вторжения,ни приемов военной хитрости, ничего из того, что про себя обдумывал не сообщала, он другим, зная, что все о чем скажет, тотчас подслушивается лазутчиками [146].

{146 Срв. Julian., фр. 27, pg. 519, 7 sqq., о заботах. его об охране границы, дабы никто не мог донести врагам о его сборах. Это письмо, адресованное софисту Либанию, описывает эти сборы. О. Seeck, Gesch. IV 343.}

214. Но префекту было повелено приготовить побольше судов на Евфрате и суда нагрузить провиантом, и раньше окончания зимы, опередив общие ожидания и быстро совершив переправу, он прибыл не в ближайший большой населенный город (но имени Самосата), чтобы видеть, чтобы его видели и чтобы встретить обычный для императоров почетный прием, но зная, что время требует быстроты действия, явился в город, где находится большой древний храм Зевса [147], и подивившись ему и помолившись, чтобы бог дал ему нанести урон персидский державе, отделив от своего войска 20000 гоплитов [148], посылает их на Тигр, дабы они оберегали ту область, если там явится какая-либо опасность и дабы они явились к нему, когда того потребуют обстоятельства. 215. Надлежало и арменскому правителю поступить подобным образом, так как враг, прошедши, с огнем, конечно, по лучшей части его территории, должен был встретиться с императором, и соединившись, надлежало или изгнать врагов из страны, в случае их бегства, или, в случае, если бы они оставались, потоптать их: Отдав этот приказ, он сам двинулся, держась течения Евфрата, дававшего воду для питья и несшего течением своим суда с провизией [149]. 216. Заметив множество верблюдов, при чем нагруженные животные были привязаны один к другому, а груз состоять из самого сладкого вина разных стран и тех пряностей, что изобретены людьми для того, чтобы слаще было пить вино, когда на вопрос, что везут, узнал об этом. он приказывает остаться на месте источнику удовольствий. Хорошим воинам, по его мнению, подобало пить вино, которое доставит им копье, а одним из воинов и он является и ему подобает пользоваться одинаковою трапезою с рядовыми солдатами.

{147 См. Amm. Marc. XXIII 3, 1, Карры, откуда расходились, по словам Марделлина, дороги в Персию, через Адиабену и Тигр, влево, через Ассирию и Евфрат, вправо. По Марцеллину, Юлиан молился здесь в храме Лупы. О разделении путей от Карр см. и Zosim. III 12.}

{148 По Зосиме, 1.1., на Тигре оставлено 1000 гоплитов. По Магну у Малалы, pg. 329, 10 (Магн, каррский летописец — спутник Юлиана, называющему тех же вождей этой охраны, что и Зосима. и Марлеллин, 30000}

{149 Магн, у Малалы, pg. 329. 18, 1250 судов. Зосима называет различные суда. См. также Марпеллин. О. Seeck, Gesca. IV 343 fg.}

217. Так отбросив все, относящееся к роскоши, довольствуясь одним тем, что составляло предмет насущной необходимости, он совершал поход, причем земля давала на прокорм скоту питательную траву, так как весна уже наступала в той области. 218. Подвигаясь вперед, они увидали укрепление, лежащее на речной косе, первое, которое появилось перед их взором и было ими захвачено не оружием, а угрозою [150]. Население, как только увидало, что противолежащее холмы покрыты войском, не вынесши блеска доспехов, открыло ворота и, сдавшись, прибыло поселенцами в нашу страну. Обилие же съестных припасов дало каждому пропитание на много дней, так что во время похода следующего дня по пустыне они располагали теми же продуктами, что в городах.

{150 Анафа, Амм. Марц, XXIV 1, 6 Zosim. III 14, 2, с примечанием Мендельсона, в его издания, pg. 132. 7. У Зосимы укрепление на речном острове.}

219, Другое укрепление находилось на круглом острове с отвесными берегами [151] и вокруг всего его была обведена стена, не оставляя снаружи хотя бы столько пространства, чтобы можно было поставить ногу. Признав счастливыми для населения природные условия местности и поняв, что, если бы отважился на невыполнимое предприятие, угодил бы врагам и что одинаково безумно, как проходить мимо того, чем можно овладеть, так и биться из за того, чем овладеть невозможно, заяви в, что скоро придет на них и поселив немало страха в их душе и смутив ее этими словами, снова путем, шедшим по пустыне, он приступаете в ассирийской земле, которая, с одной стороны, обилием и красотою плодов способствуете благосостоянию жителей от малого посева, с другой, урожаем виноградников и финиковых пальм и прочими благами, дарами благодатной земли. 220. Воины, видя это и пользуясь этими продуктами, коих изобилие было во всякой деревне, — а деревень много и больших, большинство могущие поспорить с небольшими городами настроено по всей Ассирии, — так вот такие встречая, войско не выражало недовольства трудностями пути. Ведь достойной наградой тягостей пути по пустыне было обладание обработанной землею. 221. Здесь они вырубали пальмы, вырывали с корнем виноградный лозы, разоряли кладовые, срывали их до основания, или пили, однако пе до опьянения, — того не дозволял страх, нагнанный недавнею казнью из за пьянства воина, — но поддерживали себя в боевой готовности и наблюдали, чтобы быть трезвыми. А несчастные ассирийцы издали, с гор, видели собственную невзгоду, но, обратясь в бегство и покинув равнину, обратив в союзника реку, себе враждебную, так удалились. 222 Каким образом одним она помогала, с другими сражалась? Река Евфрат, будучи полноводною, так что одна стоить многих рев, малой не становится никогда, но превосходить самое себя, когда весенние дожди превращаюсь в воду снег, нагромоздившейся зимою в Армении, а земледельцы, живущие по его берегам, проведши с той и другой стороны каналы, как египтяне Нилом, так и они пользуются водою реки, и земледелец распоряжается тем и другим, впуском воды или недопущением её. 223. Итак, когда войско наше напало, открыв току воды все входы, они наполнили и каналы, и путем их наводнили прочую страну Эта беда была для них самою тяжкою, при чем и всюду наводнение удручало, а в каналах подъем воды одним доходил до груди, другим до лица, некоторых даже покрывал с головою. Итак делались крайние усилия, чтобы и себя спасти, и доспехи, и провиант, и вьючных животных. 224. Умевшим плавать помогало их искусство, а для тех, кто не умели, беды было больше. И вот одни наводили мосты, другие, не желая медлить, пускались на авось. Тем, кто двигались по высокому, узкому берегу, удавалось выходить сухими, но скользок был узкий путь, а избегавшие такого следовали в воде и раб протягивал руку хозяину, раба вытаскивал хозяин. 225. И переправляясь среди стольких опасностей, они не возопили, не восплакали, не похулили похода, не проронили ни жесткого слова, даже про себя не подумали, но, будто шествуя чрез сады Алкиноя, так довольны были положением, полагаю потому, что впереди была надежда на лучшее, а вместе с тем в виду того, что император добровольно разделял с простым солдатом трудности пути. 226. Он не шел по доскам, протянутым по головам солдат, как, быть может, поступил бы другой, один, с удобством среди затруднения прочих, но первый пробивая лично дорогу в илу, грязи и воде, так своим делом не словом увещевал, показывая воинам и обозным свою промокшую хламиду.

{151 Amm. Marc. XXIV 2, 1 крепость Тилута, «высота коей делала ее неприступной, природная твердыня, у Зосимы, гл. 1δ, 1, φρονριον δχνсотатоѵ на речном острове.}

227. Ассирийцы, устроив обширную топь, надеялись, что эта хитрость или заставить войско отступить, или погубить, но они, как будто все были окрылены, или Посидон заставил воду перед ними раздаться, так избегши беды, в немалом числе напали, не на крепостцы уже, но был большой город ассирийцев, носивший имя тогдашнего царя [152], стена же его внутри своей округи содержала вторую, так что в городе заключен был другой, в большем меньший размерами город, словно сосуды, вложенные один в другой. 228. Когда же происходил приступ, страх собрал жителей в округу меньшей стены, как более крепкой. А осаждающие, одну занимая, а к другой подступая, подвергаются обстрелу со стороны стрелков сверху и некоторые были убиты, но, подняв насыпь выше стены, осаждающие заставили жителей, сбившихся в кучу, сдаться на капитуляцию.

Условием её было не отдавать их никогда персам, даже по договору. Ведь они знали, как у них сдирают кожу. Это является также доказательством того, что они были взяты в плен, сражаясь не вяло, но со всем напряжением сил.

{152 См. Amm. Marc. XXIV 2, 9. По описанию § 12, вторая стена отличалась особою крепостью, будучи сооружена из асфальта и кирпича. См. и Зосима, III 17. Пирисабора (Βηροαβώοα Zosim.). Зосима описывает материал второй, «более крепкой», и по Либанию, стены, сходно с Марцеллином.}

229. Так все военные действия клонились не в пользу царя и ничто не удерживало этого мужа. Но он строг был и к врагам, строг был и к тем из своих подвластных, кто не умели побеждать или погибать на поле битвы. Когда те всадники, которым была поручена фуражировка, плохо сражались, так что у них был даже убит гиппарх, он тех, которые желали получить особый от прочих почет передал палачам, не из палатки посылая приказ о ней, но вступив в среду возвратившихся и многих вооруженных смещая, сам не имея при этом при себе и трех телохранителей. Так приучил он воинов в дисциплине и к покорности всякому решению властителя. 230. Итак, вышел на встречу всадникам, с криком искавшим погибшего, и наложив на тех, кто его не защитили достойную кару, и показав всем прочим, что ожидает нерадивых, он вошел в палатку предметом еще большего удивления, чем раньше.

231. Но желая, чтобы, как можно большая часть вражеской страны подверглась опустошению, он делал частые остановки, чтобы прочее войско оставалось в окопах, а легковооруженным и бодрым можно было обыскивать страну, рассеявшись в разные стороны. Они находили подземные жилища и приводили с собой детей ассирийцев с матерями, так что число пленных превышало число приобретавших их. Но и при этом условии недостатка в провизии не было. 232. Итак отсюда они пошли на тот же подвиг, каналы, вернее же на самую трудную часть подвига. Земля была чаще прорезана канавами и большей также глубины. Здесь то он всего яснее показал себя спасителем всего войска. Когда другие хвалили другой путь, более длинный, но вне залитого водою пространства, он, заявив, что больше всего боится этого в этом пути, что придется и терпеть жажду, и быть лишенными какой бы то ни было воды, и добавив. что в том. прежнем, пути грозит трудность, в новом — гибель, и что гораздо лучше идти, находя помеху в воде, чем в поисках за нею не находить её, помянув и о каком-то древнем римском полководце, погубившем подобною непредусмотрительностью себя и свое войско [153] и тут же указав по книге на поголовную гибель их, говоря так, тех, кто давал невыгодный совет, заставил устыдиться, а других убедил нимало не колебаться. 234. И тотчас на земле много поваленных пальм, и много мостов, из них сооруженных, и удобство переправы для массы войска. Он проявил много ревности и в том, чтобы опередить идущего по мосту, сам вошедши в воду [154]. Так сильное средство врагов было уличено в слабости и вода, на победу коей рассчитывали была преодолена.

{152 Plut Crass. 20—31.}

{153 См. Amm. Marc XXIV 3, II. По Марцеллину, для мостов воспользовались — также мехами и кожаными лодками. Zosim. III 19, 4.}

235. И другой силе не в продолжительном времени предстояло оказаться слабой. Было некое сильное укрепление, при том на острове, вздымавшееся, благодаря вышине берега и стены. под самые небеса, такова была высота того и другой [154]. Низы крепости. кроме очень небольшого пространства, были опоясаны чащею камыша, скрывавшей тех, кто ходили за водой, и они, по спуску, незаметному для находящихся снаружи, с полною свободою, под прикрытием стеблей камыша, холили по воду, стена же недоступна была ни для каких средств осадного искусства, во-первых, будучи воздвигнута на острове, который она весь охватывала своим поясом, во-вторых, на столь высоком острове, сверх того, кирпич был цементирован асфальтом [155].

{154 Maiozamalclia, Amm. Marc. XXIV 4, 2, о нападении на самого императора, см. у Либания, ниже, см. и Марц. § 4. Zosim. Ш 20}

{155 О подобном материале внутренней стены Пирисаборы, см. Zosim. Ш 17.}

236. Твердыня крепости внушала не покушаться на нее, но то обстоятельство, что некоторые, выбежавшие из нее люди напали на авангард войска и чуть не ранили самого императора, побудило пострадавших к осаде. И они обложили крепость а персы сверху смеялись, шутили, издевались, стреляли, попадали, считали, что они делают то же, как если бы вздумали взять небо. 237. Он же сперва и сам камнями и стрелами настиг людей, находившихся на стене, и иной со стрелой в теле падал вниз, затем соединил остров мостом с материком, а работавшие прикрывались кожаными лодками. Повернув их вверх дном и спрятавшись под ними и дно лодок превратив в крышу, они делали свое дело за их бортами, а со стороны персов тщетны были и огонь, и всякое метательное оружие, против прикрытия, которое ни стрела не пронимала, ни камни не разбивали, ни огонь не жег.

238. Но и при этом они не приходили в тревогу, но, зная, что враги копают, зная, что они применяют все средства, день и ночь пировали, как будто те были заняты безнадежной работой. Α те употребляли все усилия, и не знали устали, и пролагали себе путь, поднимаясь вверх. Ширина подкопа была рассчитана на одного человека и первый, вспрыгнувший в полночь в средину одной башни, проскользнул незаметно, за ним последовал второй, за этим третий, и всякий хотел быть в числе тех, кто всходили. 239. Старуху [156], которая лежала там одна с ребенком, когда она услыхала, заставив молчать, заняв двери башен, они дали находившимся внизу сигнал в боевому кличу, и когда он разразился в сильной степени и стража в ужасе повскакала с своих постелей [157], не оставалось ничего более, как, представ пред ними, убивать всех, большая же часть гибла сама, бросаясь со стен [158], и началась усиленная погоня за теми, кто пытался скрыться, и никто не предпочитал захвата пленника убийству, так что враги бросались сверху [159], а копья снизу подхватывали живых, полумертвых, умерших. Достаточно было для смерти одного стремительного падения. 240. Вот какой праздник справляли они ночью демонам войны, показали и восходящему богу, и в этом одном не оказали повиновения императору. Последний отдал приказ брать в плен и в военнопленному иметь сострадание, а они, помня о стрелах и зная о раненых, так как гнев поднимал их десницу, за печаль, какую причинили им тягостные труды, находили утешение в убийстве и просили царя простить им, если, пострадав, они оплачивают тем же [160]. 241. За гибелью людей последовала гибель укрепления, в особенности из тамошних крепостей подвергшегося разрушению. Чем больше выдавалось оно среди прочих своим устройством, тем более навлекло на себя приговор к полному разрушению. Ведь персам урон был при том и другом условии, станут ли они восстановлять укрепление или нет. 242. Таким образом это подвиг славный и превышающий человеческую натуру, так что взявшие крепость рассчитывали, что им уже нечего будет претерпевать, а гордыня противника была сломлена вместе со стеною и они мнили, что все их положение испорчено. Даже император, всегда свершавший всякие дела, но все считавший малым, пе мог не признать этого деяния за крупнейшее. Итак он выразился, чего раньше не бывало, что дал сирийцу повод к речи, разумея меня. Но повод дивный, друг, самый дорогой из всех, но когда тебя нет у меня, какая отрада в жизни!

{156 По Зосиме, выскочив из под земли в доме, воины застали за работой молольщицу (άλετρίς), Ш 17, 4.}

{157 Об избиении караульных см. Амм. Марц. ΧΧΙΥ 4, 23}

{158 Срв. Amm. Марц. § 25.}

{159 άφίεσαν у Либания возможно в значение среднего залога, срв. orat. ХII 5 20, vol. III pg. 72, 8 P.}

{160 Zosim III 22, 7 βηδόν δε πάντων δσοι κατά τούτο roav άναιρεδέντων.}

243. Но возвращаюсь к тому, что укрепление, понесши ту судьбу, о которой я рассказал, молвою о произошедшем на большое расстояние сделало путь свободным от противника. Таким образом обоз являлся на деревни, забирая то, чего пе взяли с собой, уходя, жители; скорее же одно брали, а чего нельзя было унести, то частью бросали в реку, частью предавали огню. Так, конечно, и дворец персидского царя, который находился на берегу реки и отличался всеми красотами, в персидском вкусе [161], и в зодчестве, и в роскоши садов и насаждений, и в запахах цветов, — напротив находился питомник со стадом диких кабанов, не на них персидский царь упражнялся в охоте, а, в ту пору они послужили в угощению всей массы римского войска [162], — был сожжен и этот дворец, как говорят, славившийся ничем не менее дворца в Сузах, и за ним второй, и третий, уступавшей красотою тем. но красоты не лишенный.

{161 Напротив Аммиан Марц. XXIV 5, 1 находит его построенным в римском стиле.}

{162 О загороди (περίβολος Zosim.) с дикими кабанами и другими зверями срв. Amm., ibid., § 2. Zosim, III 23. Оба автора говорят, что римские стрелки перебили этих зверей.}

244. Такие свершая дела, они доходят до тех давно желанных городов, которые украшают вавилонскую область вместо Вавилона [163]. Посреди них течет река Тигр и, миновав их, не в дальнем расстоянии принимаешь в себя Евфрат. Здесь трудно было изобрести средство, как поступить. Дело в том, что, если бы воины поплыли мимо на судах, нельзя было бы приблизиться к городам, если бы пошли на последние, у них погибли бы корабли, если бы поднялись вверх по Тигру, это потребовало бы большего напряжения, и корабли оказались бы между двумя городами. 245. Кто же разрешил затруднение? Не Калхас, не Тирезий не другой кто-либо из гадателей. Захватив пленников из соседних к тому месту жителей, он стал отыскивать судоходный канал, знакомый ему по книгам, работу древнего царя, соединявший Евфрат с Тигром выше обоих городов. [164]

{163 0 городах Ассирии вообще Амм. Марц. XXIII б, 23. О Кохе — Селевкии с родником, образующим озеро с истоком в р. Тигр, ХХИУ 5, 3, о Ктезифоне 6. Но Страбону, ΧVΙ 743, «в древности митрополией Ассирии был Вавилон, теперь Селевкия, та, что называется Селевкией на Тигре; вблизи её большое селение, называемое Ктезифонтом». См. для этого места также Созомен, VΙ 1, который пользуется речью Либания.}

{164 Об этом соединительном канале см. Амм. Марц. XXIV б, 1 (канал Наармальха). У Геродота I 193: «величайший из каналов судоходен» (ηγνοίπέρητος). Polyb. Υ 51, б ή βασιλική διώρνξ καλούμενη. РИп., η. д. Согласно Зосиме, III 24, «канал выкопан во время походов на персов Траяна, река Нармалах, впадая в него, выходит в Тигр». Юлиан, как, очевидно, раньше его Траян, приказал расчистить древний канал.}

246. В то время, как один из пленников по молодости ничего не знал, а другой, старик, по принуждению все сказал, — он видел, что император, словно один из местных жителей, по сочинениям и в отсутствии был давно и отчетливо знакомь с местностью, старик сообщает, где находится канал и как он заперт и как его засевают, после того как устье его было засыпано.

247. По мановению владыки, всякое препятствие было устранено и из двух потоков один виден был сухим, а другой понес суда мимо войска, а заселению городов прилив Тигра, к коему прибавились воды Евфрата, причинил великое опасение, как бы он не сокрушил стен. 248. Появляется самая испытанная часть персидского войска [165] и заняла берег сверкающими щитами, ржущими конями, луками тонкой отделки, громадами слонов, которым не труднее топтать ряды войска, чем колосья. Таким образом враги были перед ними, лицом к лицу, рева с обеих сторон, одна вблизи, та, чье течение направлено искусственно, другая дальше, и другое персидское войско позади же все пространство страшно опустошено, не позволяя идти назад тем же путем. 249. Обстоятельства требовали необычайной отваги у тех, кто не хотел погибнуть с голоду, и все в смятении взирали на одного. Он же, прежде всего, как свойственно людям в благодушном настроении, выровнял ипподром, созвал всадников на состязание. назначил призы коням; зрителями же состязаний стали, таким образом, сверх своих, враги, при чем первые сидели внизу, вокруг места состязания, а вторые смотрели с парапетов стен, его считая счастливым, если он веселится словно победитель, а себя оплакивая в виду того, что не могут тому воспрепятствовать [166]. 250. В то время как войско развлекалось скачками, корабли, по его приказу, были разгружены, на словах для того, чтобы осмотреть провиант, не израсходован ли он, быть может, в действительности потому, что он хотел внезапно посадить на них солдат без предупреждения [167]. Итак, собрав, после трапезы, начальников частей и разъяснив, что остается один, единственный путь к спасению, переправившись через Тигр, иметь возможность располагать опять не разоренною страною, он встретил в ответ со стороны прочих молчание, а тот, кто командовал большею частью войска, высказался против, пугая высотою крутого берега и численным перевесом у врагов [168].

{165 См. Zosim. Ш 25.}

{166 Срв. автобиография, § 133, перев., стр. 46; orat. XXIV (Περί της τιμωρίας Ιουλιανού) § 37, vol II pg. 531, 7 Ε. Ruf. Fest. brev. 28. Sozom., 1 s. 1. Eunap. ap. Suid. s. ν ε&ηκεν. О. Seeck, Gescn. IV 348 fg.}

{167 См. Amm. Марц. XXIV 6, 4. Zosim. Ill 25. Sozom., 1. L}

{168 Срв. об этом опасении крутизны и высоты берега и Zosim., 1. s 1 }

251. Но император, заявив, что природа местности останется тою же, а врагов будет больше, если они станут медлить, передал команду другому лицу, и предсказал, что последний победит, но не без поранения. Получить он рану, по его словам, в руку, прибавил и в какое место руки и к этому в свою очередь, что понадобится немного лекарства. 252. И вот, воины уже на судах, а он стоял, взирая на небо, и как только получил оттуда сигналь, дает его таксиархам. а те прочим, так тихо, как только было возможно. Они поплыли и стали высаживаться, при чем ближайшие из врагов уже заметили их и стали стрелять, но, не смотря на то, на ту крутизну, на которую не дерзнули бы взобраться легко вооруженные в мирное время, и днем, и при отсутствии обороны, ночью взобрались гоплиты, при чем над головами их стояли враги. [169] Как это могло произойти, на этот вопрос мы и сейчас не умели бы ответить. Так было это делом не людей, а скорее какого-либо бога, собственноручно возносившего каждого. 253. Завязавши бой немедленно за подъемом, тех, кто вставал, они повергли, других, представь пред ними, словно дурной сон, убивали еще спящих. Те, кто пробудились, имели лишь то преимущество над спавшими, что сознавали свою жалкую участь, но им нельзя было защититься от нападающих.

{169 Ruf. Pest., 1. 1. Amm. Marc. XXIV 6, 6.}

254. Так как дело происходило ночью, в темноте, много ударов мечей попадало в людей, много в деревья, — так слышно было по стуку, раздавался вопль израненных, получающих раны, готовых получить, погибающих, молящих. А наши шли вперед, распространяя смерть, и телами павших устлано было такое пространство, сколько покрыло бы 6000 трупов [170]. 255. И если бы они не замешкались из алчности к грабежу мертвых, а, бросившись к воротам, или вломились в них, или их разбили, они овладели бы прославленным Ктезифонтом. На самом деле они обирали золото, серебро, коней умерших [171], а с наступлением дня принуждены были вступить в бой с всадниками, которые сначала наносили им урон, но потом бежали, будучи приведены в беспорядок одним воином, выскочившим из живой изгороди. Переправляется через реку и прочее войско, и, пока оно в изумлении окидывало взором все поле битвы, убивавшие омылись в реке и струи персидского Тигра окрасились кровью персов.

{170 У Зосимы 111 25, 7 две тысячи пятьсот.}

{171 Zosim. Ш, 25, 6.}

256. Пусть кто нибудь сосчитаете вторжения их в вашу страну и сообразит, сколько зла было причинено при каждом из них, и пусть сравните он этот один поход с теми неоднократными, и он скоро придете к выводу, что крупны и те, но гораздо заметнее этот, и те происходили при отсутствии отпора с чьей либо стороны, а этот предпринять смело, не смотря на наличность боевых противников, так что, если бы кто и спросил персов, желали бы они, чтобы ни ими не было сделано ничего из того, что они совершили, ни причинено им все то; чему они подверглись, все бы, начиная с царя, ответили, что тогдашний урон их далеко превосходил тот, что они причинили. 257. В этом можно убедиться и из следующего: ведь Констанций ни при одном из вторжений не был доведен до необходимости просить мира, а персидский царь, в результате тех действий, о которых я сказал, прислал просить, чтобы война остановилась на этом и чтобы победитель, воздержавшись от дальнейших шагов, принял их державу в свои союзники. 258. И тот из знатных людей, кто для этого явился к брату пославшего, отправившемуся на последнего [172] с нами, обнимая его колена, просил передать императору это предложение. А тот поспешно и с удовольствием, как будто с какою-то доброю вестью, явился с улыбкой, и доложил, и ожидал даров за свою весть. Но император приказал ему молчать, и отослать прибывшего без аудиенции, и выдавать за повод свиданья родство с ним этого человека. Он, в действительности, и войны прекратить не хотел, и самое слово «мир» считал способным притупить бодрость воина. Ведь тот, кто убежден, что можно не сражаться, по принуждению сражаться станет плохо. 259. Вот почему он распорядился, чтобы сладостное слово «договор» осталось за зубами. Однако кто бы, выставляя на показ своим воинам, сколько силы в его командовании, не созвал бы сбор для выслушания речи? Но этот вождь, в то время как ему предлагали договор, приблизившись к стене, вызывал на битву запершихся в стенах, говоря, что женщинам свойственно поступать так, как они, а мужчинам то, от чего они уклоняются. 260. Когда же они ответили, что ему надо идти за царем и тому показать себя, он возгорелся желанием и узреть Арбелу, и пройти через нее, без битвы ли или с боем, так, чтобы, вместе с победой Александра, воспевалась и эта победа, и принял решение распространить свое наступление на всю землю в границах персидской державы, вернее же и на соседнюю, хотя к нему не явился ни один из отрядов, ни свой, ни союзный [173], последний вследствие измены главы племени [174], первый, как говорят, счел более важной для себя задачей сражаться с врагами, после того как с самого начала несколько человек у него было перестреляно во время купанья на Тигре, Вместе с тем и соперничество вождей друг с другом позволяло подчиненным распускаться. Когда один распоряжался идти вперед, другой, уговаривая оставаться, своим потворством склонял к последнему. 261. Однако это обстоятельство не ослабляло рвения императора. За отсутствие их он их не одобрял, а выполнить хотел все то, что сделал бы с их прибытием, и простирал свои планы до Гиркании и до индийских рек. Когда войско уже двинулось к этой цели и одни шли, а другие снаряжались в поход, кто то из богов отклоняет от него и увещевал вспомнить, по словам поэмы, о возвращении.

{172 Пример неясности текста Либания вследствие замены существительного причастием или местоимением: «пославший» — персидский царь, к нему же относится далее εκείνον. «Брат пославшего» — брат персидского царя, участвовавшей в походе против него римлян («с нами»). Это, по Зосиме, III 18, 1, Аммиану Марцеллину, XXIT 2, 20, Гормизд. Оба эти автора говорят только о переговорах через его посредство, но не сообщают о присылке к нему знатного человека. При том, судя по сообщению Либания, посланный явился от самого персидского царя.}

{173 См. выше, §5 214–215.}

{174 Срв. Амм. Марц. XXTV 7, 7, о тщетном ожидании Арсака я другого вспомогательного отряда, гл. 8, 6.}

262. Но суда, согласно раньше принятому решению, были преданы огню; это было лучше, чем предавать их врагам [175]. Так же, конечно, поступили бы и тогда, если бы первого решения пе состоялось, а восторжествовало бы решение вернуться. Дело в том, что напор на корабли с носа сильного и быстрого течения Тигра, вызывал потребность большего числа рук для кораблей и сверх половины войска требовалось для волока их [176]. А это значило бы, что враги должны одолеть сражающихся, а за ними без боя и прочая часть войска попасть в руки врагов. 263. Сверх того, огонь уничтожил всякое побуждение к малодушеству. В самом деле, всякий тот, кто, не желая ничего делать, притворяясь больным, лежал и спал на корабле, когда судов не стало, оказался в боевом строю. Насколько, и при всем желании, им невозможно было сохранить за собою обладание столькими судами, показало, далее, то обстоятельство, что лаже оставшаяся суда, их было пятнадцать, сбереженных для наводки мостов, и их оказалось не под силу сохранить [177]. Стремительное течение, с коим не справиться было ни искусству матросов, ни множеству рук прочих людей, и суда, и экипаж сносило прямо в руки врагам, так что, если кому приходится винить тот огонь за убытки, естественно было персидскому царю пенять на него и, как говорят, он и пенял неоднократно.

{175 Амм. Марц. ХХIV 7, 4. Zosim. III 26, 3.}

{176 См. Амм. Марц, ХХIV 7, 4: на греблю и охрану судов требовалось 20000 войска. У Либания сообщается, что суда приходилось двигать вверх. по течению волоком. О. Seech, IV 351.}

{177 См. Амм. Марц., Зосима. пит. м. м.}

264. Так, пользуясь для питья водою Тигра, шли они, имея реку влево, и шли по стране, находившейся в лучшем состоянии, чем пройденная [178], так что смело присоединяли к прежним новых пленных. Когда же они подходили к границе обработанной земли и очутились среди земли, лишенной растительности, скуднее какой нет [179], он отдает приказ войску взять с собою провианту на двадцать дней, — столь долгий путь предстоял до первоклассного города и вместе пограничного с нашим государством, — только тогда впервые показывается персидский строй, а не беспорядочная толпа, в доспехах, богато изукрашенных золотом. Когда же один из наших передних бойцов пал и началась общая свалка, ни всадник, ни гоплит не вынес наших щитов, но тотчас уклонились и побежали, изощренные только в одном этом военном приеме.

{178 См. Аммиан Марц. XXIV 7, 6.}

{179 J) По чтфнию Forster'a, ουδεμιάς ου φαυλοτέρας.}

265. После того регулярная войска не встречалось уже, а происходили вылазки из засады, неблаговидные набеги кучки всадников, бросавшихся из рвов на арьергард, при чем и в этих стычках они не столько убивали, сколько гибло их самих. Гоплит, проскользнув мимо копья всадника, распоров мечем брюхо коня, валил на землю обоих и закованный в железный панцирь [180] становился легкою жертвою меча. 266. Итак приближавшиеся подвергались такой судьбе, а те, которые сильны в действии издали, стрелки из лука, выпускали стрелы в незащищенный правый бок воина и заставляли их сосредоточивать на себе внимание и идти медленно. Однако они все же подвигались вперед и туча стрел не была препятствием для всей массы войска. Дело в том, что император, разъезжая на коне по всей линии, помогал той части, на которую наседал враг, приводя по требованию отряды от тех, кто находились в безопасности, и посылая в арьергард лучших командиров [181].

{181 См. о подвиге Махамея и его брата Мавра Zosim. Ill 26, 5. Амм. Марц. XXY 1, 2.}

{182 Ом. об этих всадниках выше, § 37 с примеч., и Амм. Марц. XXV 1, 12.}

267. Η так до этого момента и он шел победоносно, и мне приятно повествовать, но отсюда, о боги, и демоны, и превратности судьбы, к какому приступаю рассказу! Хотите, умолчу об остальном и остановлю свою речь на благоприятных обстоятельствах? Да будет вам, слушатели, много благ вместо рыдания. Что же угодно? Будем ли плавать или говорить? Мне сдается, вы поражены фактом, но рассказа о нем требуете. рассказать надо и положить конец неверному мнению о его кончине.

268. Когда персидский царь уже утомился и, очевидно, был разбить и боялся, как бы, овладев лучшею частью его страны, они не зазимовало, когда он избрал послов и перечислял дары, в числе коих был и венок, и намеревался уже на следующий день отправить их и предоставить ему определение условий мира, разомкнулась [183] часть колонн войска вследствие того, что во время марша приходилось отражать нападающих, между тем внезапно поднявшийся сильный вихрь, поднимая клубы пыли и собирая тучи, был в помощь тем, кто желал причинить некоторый урон. И вот император, чтобы связать снова разорвавшейся строй, поспешил с одним слугой, а между тем копье всадника, брошенное в него, незащищенного доспехами, — вследствие, полагаю, сильного перевеса врага в бою [184] он не успел оградить себя и панцирем, — пронзив руку, проникло в бок [185].

{183 Срв. Амм. Марц. XXI 3}

{184 Ibid., § 3.}

{185 Об обстоятельствах смерти Юлиана см. подробнее и точнее у Аммиана Марц., ХХI, 3, 6 следд. И у Марцеллина рана нанесена Юлиану копьем конного воина. Он обозначает, что копье застряло в печени.}

269. И упав на землю, доблестный царь, при виде потока крови, желая скрыть случившееся, тотчас вскочил на коня [186], и так как кровь обличала рану, кричал всем тем, мимо которых проезжал, чтобы не боялись раны, что она не смертельна. Так говорил он, но страдание его осиливало. Его вносят в палатку, на мягкое ложе, львиную шкуру поверх слоя земли, — такова была его постель. 270. Когда же врачи заявили, что спасения нет, войско, получив весть о смерти все вопили, все ударяли себя в грудь все орошали землю слезами, оружие, выскользнув из рук, валилось на землю, воображали, что домой не вернется оттуда и вестника. 271. Α персидский царь дары, которые надо было посылать ему, пожертвовал в качестве приношения богам — спасителям, а сам поставил обычный стол, прежде довольствуясь вместо него почвой, и прибрал волосы по обычаю, в то время как в пору опасности оставил их без ухода, и как поступил бы, если бы враги все в раз исчезли с лица земли, так вел себя со смертью одного этого мужа. Итак та и другая сторона засвидетельствовали в один голос, что он является душою государственного дела у римлян, одни своею скорбью, другие весельем, одни признанием, что погибли, другие уверенностью, что победа уже на их стороне.

{186 Сомнительно, чтобы так было при такой ране. Аммиан Марц. говорит только, что Юлиан требовал коня.}

272. Его доблесть можно видеть и из последних его слов [187]. В то время как все, обступившие его, ударились в слезы и даже последователи философии не могли выдержать, он пенял как прочим, так в особенности этим последним, что в то время как жизнь, какую он вел, сулит ему острова блаженных, они оплакивают его, будто он заслужил своим образом жизни Тартар. Палатка совсем походила на темницу, что приняла Сократа, присутствующие на тех, что при нем находились, рана на отраву, речи на речи того, на то, что один Сократ не плакал, то, что не плакал и этот [188]. 273. Когда же друзья просили указать наследника царства, не видя вблизи никого, себе подобного [189], он предоставил выбор войску. Он завещаете им также всеми способами спасать себя. Ведь и он, по его словам, исчерпал все усилия к спасению их.

{187 Срв. описание последних минут Юлиана у Амм. Марц. ХХУ 3, 35 следд.}

{188 Срв. Амм. Марц. § 22 указанной главы ХХV–ой книги.}

{189 Срв. там же, § 20, предсмертной речи Юлиана у Марцеллина.}

274. Кто же был его убийцей, стремится услышать иной. Имени его я не знаю, но что убил не враг [190], явным доказательством этого является то, что ни один ив врагов не получил отличия за нанесение раны. А между тем персидский царь через бирючей вызывал убившего для отличия и, явившись, таковому предстояло получить великую награду. Но никто, даже из любви к отличиям, не был столь тщеславен. 275. И великая благодарность врагам, что не присвоили себе славы подвига, которого не совершили, но предоставили нам у себя самих искать убийцу. Те, кому жизнь его была невыгодной, — а такими были люди, живущие не по законам, — и прежде давно уже злоумышляли против него, и в ту пору, получив возможность к тому, сделали свое дело, так как их толкала к тому и прочая их неправда, коей не дано было воли в его царствование, и в особенности почитание богов, противоположное коему верование было предметом их домогательства.

{190 Срв. Амм. Марц. ХХУ 6, 6: «и до них (врагов) дошел неопределенный слух, будто Юлиан пал от римской стрелы». Orat. ХХИУ F (лг. της τιμωρίας ^Ιουλιανού) § 9, vol. II pg. 517, 3 ΤοΧηνός τις.}

276. То, что Фукидид говорит о Перикле, как он смертью своею яснее всего показал, сколько значил он для государства, это мог бы иной заявить и об этом человеке. В самом деле, в то время как все прочее оставалось по–прежнему, мужа, оружие, кони, командиры, отряды, пленники, казна, провиант, с одной переменой личности царствующего, все пошло прахом.

277. Во первых, они не выдержали натиска тех, кого раньше гнали, затем, поддавшись приманке под названием мира — враги применили ту же уловку, все кричали, что принимают его и удовлетворены им; и первый пошел на приманку тот, кто стал царствовать [191]. Α персидский царь, овладев ими в их рвении к покою, медлил, тянул время [192] запросами, ответами, одно принимая, другое отсрочивая, множеством посольств изводя у них провиант. 278. Когда же они оскудели провиантом и прочими всеми средствами и стали просить, и их обуяла нужда способная заставить на все пойти, тогда он потребовал куда как легкого вознаграждения, городов, да земель, да племен, оплотов римской безопасности. А тот соглашался, от всего отказывался и ни какое требование не вызывало у него чувства возмещения. 279. Поэтому я не раз удивлялся персидскому царю, что он не пожелал, при полной к тому возможности, получить больше. Кто бы, в самом деле, поперечил ему, если бы он простер свое домогательство до Евфрата, кто — до Оронта, кто — до Кидна, кто — до Сангария, кто — до самого Босфора? Ведь близко был тот, кто готовь был внушить римлянину, что и остального довольно будет для власти, для роскоши, для пьянства, для похоти. Поэтому, если кто радуется, что так не вышло, пусть будет персам признателен, которые попросили малой части того, что им возможно было получить. 280. Когда же они, побросав оружие им в пользование, как после кораблекрушения, возвращались налегке, большинство попрошайничая, и кто шел, один с половиной щита, другой с третью копья, третий с одной из поножей на плечах, тот сходил за Каллимаха [193], отговорка всем в неблаговидном их поведении кончина того, кто обратил бы это оружие на врагов.

{191 Срв. Амм. Марц. XIV, 7, 10—10, об уступках Иовиана всем требованиям персидского царя, Zosim. Ш 31.}

{192 Амм. Марц. XXV, 7, 5—7 об обмене посольствами между персами и римлянами, заставившими последних потерять дорогое время, см. § 8.}

{193 Plut.. de gloria Allien., cap. 3. Quaest. con?. I 10, 3. Диог. Лаэрций I 2.}

281. Почему же, боги и демоны, вы не судили того? Почему не соделали счастливым племени, вас познающего, и того, кто для него был виновником благополучия? В чем попрекнув его душу, что из поступков его не одобрив? Разве он не воздвиг жертвенников? Разве не сооружил храмов? Разве не чествовал великолепно богов, героев, эфир, небо, землю, море, источники, реки. Разве не воевал он с супротивниками вашими? Разве не был он целомудреннее Ипполита, справедлив по примеру Радаманфа, рассудительнее Фемистокла, храбрее Бразида? Разве вселенную, как бы терявшую сознание, не он подкрепил? Разве не быль он ненавистником бесчестности, кротким к справедливым врагом разнузданным людям, другом людям добропорядочным? 282. О, великое войско, о, столько повергнутых городов, столько трофеев, о, кончина, недостойная такого духа! Мы воображали, что вся персидская земля станет частью римской и будет управляема по нашим законам, будет получать от нас властей, вносить подати, переменит язык, переделает одежду, станет стричь волосы и что софисты в Сузах станут приготовлять [194] в риторы персидских детей, а храмы наши, украшенные добычею из Персии, будут оповещать грядущие поколения о значительности победы, и виновник этих подвигов устроит состязание, для тех, кто будет славить их, одними восхищаясь, других не прогоняя, и одними довольный, другими не тяготясь, и красноречие станет популярным как никогда, и могилы [195] уступят место храмам, при чем все с охотою устремятся к жертвенникам, и те, кто раньше их опрокидывали [196], сами будут их водружать, и кто сторонились крови, сами будут приносить жертвы, и дом каждого из частных лиц преуспеет в состоятельности и по тысячам других причин, и по незначительности податей. Ведь говорят, он и об этом молился богам среди опасностей, чтобы война так разрешилась, что дала бы возможность восстановить подать в её прежнем объеме.

{194 εχκροτώ. έκδι&άοκω χύ δημιουργώ, см. Фриних ed. Bekker Anecd. 39, 3. Согласно схолию к данному месту Yr. у Forster'a =άναδεί χννμι.}

{195 Срв. orat. ЬХП (Contra institntionis irrisores) § 10, vol. IV pg. 351, 13 «бледных, врагов богами, пребывающих около могил (τοΊς περί τους τάφους), которых гордость издеваться над Солнцем и Зевсом».

Благочестивый читатель к данному месту приписывает, в кодексах: «Могилы!» безумный! Нет, но цветущих (βρίονχας) воскресением».}

{196 Срв. orat. XXX $ 8. Стр. 202.}

{197 To же о богине Справедливости в царствование Юлиана Amm. Marc. XXY, 4, 19. - сноски в тексте нет}

283. Эти ожидания и еще большие отняла толпа завистливых демонов, и победителя, коему не далеко было до венка, привезла к нам сокрытого в гробнице. Недаром плачь прошел по всей земле и морю, недаром одни после него с величайшим удовлетворением встречают смерть, другие скорбят, что еще в живых они, считая непрерывной ночью время до него, ночью и время после него, а пору его царствования лучом по истине ярким. 284. О, города, которые ты построил бы, о, те обветшавшие, которые ты восстановил бы, о, красноречие, которое ты возвысил бы до почетного положения, о, прочая доблесть, как бы она окрепла, о, справедливость, которая снова снизошла с неба на землю, и опять ушла отсюда на небо, о превратность перемены, о общее благополучие, что началось и тут же и прекратилось! Мы испытали нечто подобное тому, как если бы кто у человека, жаждущего, подносящего к устам кубок холодной и прозрачной воды, вырвал его при первом глотке и ушел.

285. Нам же, если суждено было тотчас лишиться, лучше бы было не принимать участия в господстве, чем быть лишенными его раньше времени. На самом деле, не на то, чтобы наслаждаться, а на то, чтобы стонать в сознании того, какими благами мы не пользуемся уже более, дав нам вкусить, он отнял их у нас, как если бы, показав людям солнце, Зевс удержал его у себя, не порождая более дня. 286. Между тем, хотя солнце еще продолжаете свою прежнюю работу и свершает тот же путь, не та от него утеха лучшим людям. Печаль по этому человеку, в какую погружена душа, мутя сознание, заволакиваете каким–то туманом и глаза, и мы мало чем отличаемся от тех, кто живут во тьме. Что опять последовало за убийством императора? Те, кто говорят речи против богов, в почете, а жрецы подвергаются беззаконной ответственности. За те жертвы, коими умилостивлялось божество и которые поглотил огонь, вносится плата, а вернее состоятельный человек вносил из своих средств, а бедняк умирал, заключенный в тюрьму. 287. Из храмов же одни были срыты, другие., недостроенные, стоять на посмешище нечестивцам, философы же подвергаются истязаниям [198] и получение какого либо дара царя зачисляется в долг, сюда присоединяется и обвинение в воровстве и приходится обнаженному среди лета, в полдень, томимому лучами солнца, сверх того, что получил, быть понуждаемым к выдаче того, чего оказывается и не получал, и отдать не может, не для того, чтобы он это выдал, — как же, чего не возможно?, — но чтобы, при отсутствии к тому возможности, быть истязаемым дыбой и огнем.

{198 Срв. описание мук Максима философа, с которого требовали деньги, в царствование Валента и Валентиниана, у Евнапия, Vitae Sophist., pg. 59 Boisson.}

288. Учителя риторики, раньше проводившее жизнь в общении с людьми, власть имущими, прогоняются от дверей, словно человекоубийцы, а толпы юношей, которые прежде окружали их, при виде этого, покинув красноречие, по слабости его ищут иной силы. Декурионы же, бежав от первого долга своего, служения отечеству, погнались за неправой свободой, и нет того, кто бы стал удерживать погрешающего. 289. Все полно продавцов, материки, острова, деревни, города, площади, гавани, улицы. Продаются и дом, и рабы, и дядька, и нянька, и педагог, и могилы предков [199], всюду бедность, и нищенство, и слезы, и земледельцам представляется удобнее просить милостыни, чем обрабатывать землю, и тот, кто сегодня мог дать, завтра нуждается в том. кто подаст. 290. Скифы, савроматы и кельты, и все те варвары, что предпочитали жить в мире [200] снова заострив мечи, совершают походы, переправляются через реки, грозят, действуют, преследуют и забирают в плен, преследуемые одолевают, как неверные слуги, по смерти господина восставая на сирот его.

{199 Срв. наш перевод, стр. 170.}

{200 Amm. Marc. XXVI 4, 5. Близко к Либанию Zosim. IV 3; 4: «Варвары за Рейном, пока жив был Юлиан, боясь римского имени, рады были, если никто их не тревожил на их территории, а лишь только прошла весть о его смерти, поднялись с своих мест и стали готовиться к войне с римлянами».}

291. При таких обстоятельствах, кто из здравомыслящих людей не стал бы, растянувшись на земле, посыпав себя пеплом, выдергивая юноша первый пух на бороде, старик седины, оплакивать и себя, и вселенную, если еще надлежит называть ее так? 292. Ведь земля почувствовала бедствие в должной мере и почтила мужа этого подобающим острижением волос, стряхнув, подобно тому, как конь всадника, столько и таких значительных городов [201], много в Палестине, все в Ливии, лежать самые крупные в Сицилии, лежат города Эллады все, кроме одного, лежит прекрасная Никея, подвергается колебаниям почвы и величайший по красоте и не может быть уверенным в будущем. 293. Таков почет ему от земли, или, если угодно, Посидона, а со стороны Гор в свою очередь голод и повальные болезни, одинаково губящие и людей, и скот, как бы со смертью его недозволительно было благоденствовать обитателям земли.

{201 О землетрясении этом см. Amm. Marc. XXVI 10, 16, Zosim. IV 18 Jo. Ohrysost. ad pop. AntiocU. homil. IE t. II p. 21 Montf. Anecd. Syr. I 106.}

294. Что же удивительного, если при подобных обстоятельствах иной, подобно мне, считает наказанием, что еще не умер. А между тем я просил богов почтить этого дивного мужа не так, а рождением детей, глубокой старостью и долготою царствования. 295. Но цари лидийцев, о Зевс, поколение Гигеса нечистого руками, один дожил до 39 лет царствования, другой до 57, и сам этот нечестивый телохранитель до 38, а этому ты даровал достигнуть только третьего на высшем троне, хотя следовало удостоить его большого, если нет, то по крайней мере не меньшего срока, чем великого Кира, так как и он соблюдал отеческие отношения к подданным.

296. Но приняв во внимание упрек, с каким он отнесся к плакавшим в палатке, я полагаю, и сейчас он осудил часть речи, посвященную плачу, и мне кажется, он, и сюда явившись, если бы было возможно, обратился бы к нам с такими словами:

«Оплакивая мою рану и смерть мою в юности, вывели вы считаете пребывание с богами хуже пребывания с людьми, не мыслите здраво. Если же думаете, что мне не дано места в той юдоли, вы совсем не знаете моих обстоятельств и с вами приключилась вещь самая странная, что вы не знаете того, в знании коего вы вполне уверены. 297. Сверх того, не считайте чем то ужасным и смерти на войне и от оружия. Так умер Леонид, так Эпаминонд, так Сарпедон, так Мемнон, сыны богов. А если огорчает вас своею краткостью срок жизни, пусть утешением вам будет сын Зевса Александр.

298. Так он сказал бы, а я мог бы прибавить к этому нечто, первое и самое главное, что решение Мойр неодолимо, а Мойра одинаково господствуете в римской земле, как когда то в Египте. И так как ей долженствовало испытать бедствия, а жизнь его препятствовала тому, водворяя благополучие, он уступил напору худшей судьбы, дабы не были счастливы те, кому предстояло страдать. 299. Во вторых, примем в расчет в своих соображениях, что, если он умер и молодым, однако после того, как превзошел подвигами всякую старость царей. Чьи столь многие и великие подвиги, в самом деле, вспомнит кто нибудь, прожившего втрое больше лет? Итак. обладая вместо него славою его, надо переносить испытание и не столько скорбеть из за его кончины, сколько радоваться за эту славу. 300. Этот человек одновременно и находился вне пределов римской земли, и властвовал в ней, телом находясь во вражеской стране, а свою страну сохраняя в своей царской державе, с одинаковой мощью поддерживая мир повсюду, в присутствии своем или в отсутствии. Ни варвар не брался за оружие вопреки договору, ни внутри государства не возникало ни разу смуты, каковых дерзких поступков много не раз бывало и тогда, когда цари находились лично во главе управления. Была ли тому причиною любовь к нему или страх, а вернее если страх сдерживал варваров, а любовь подданных, разве не достойно удивления то и другое, и то, что он внушил страх неприятелям, и то, что вызвал в душе своих подданных расположение или, если угодно, то и другое у обоих? 301. Итак, пусть и это убавит нашу печаль и сверх того то обстоятельство, что никто из подданных не мог никогда сказать самому себе, что над ним властвует не лучший царь. Кто, действительно, царствует с большим правом чем он, если подобает стоять во главе людей не столь добродетельных тому, кто и рассудительностью, и способностью слова, и прочими достоинствами отличается среди прочих? 302. Самого его мы не можем увидать, а его многочисленные речи, все составленный мастерски, видеть можно. Впрочем большинство людей, состарившихся за письменным трудом, уклонились от большого числа видов речей, чем в каких дерзнули выступить, так что не больше чести доставили им сочиненные ими, чем порицания такие, каких они не писали, а этот человек одновременно и войной занятый, и речи сочиняя, оставил речи всякого жанра [202] всех побеждая во всяком, а в жанре писем превосходя сам себя [203]. 303. Берясь за них, я почерпаю в них утешение, благодаря этому наследству [204] его, вы снесете печаль. Он оставил этих бессмертных детищ, которых время не сможет изгладить вместе с красками на досках [205].

{202 Здесь «των λόγων οδοί, at т. Λ. μοοφαί. срв. наш перевод, стр. 38, 1.}

{203 Письма — энкомии ритора Либании, стр. 6 примеч.}

{204 Либаний говорит о литературных произведениях Юлиана; Как «потомках» {εγγονοί), «детях» его, см. у нас, стр. 83. 1.}

{205 О портретах срв. стр. 195, 1.}

304. Раз я помянул об изображениях, много городов поставили ему статуи рядом с статуями богов, чтут их как богов, и иной уже и просил от него в молитве какого либо блага и достиг своего. Таким образом он прямо поднялся к ним и получил от них участие в их божеской силе. Следовательно, вполне правы были те, которые чуть не побили камнями первого вестника о его смерти, как взводившего ложь на бога. 305. Меня утешают и персы, его изображениями знаменуя приступ его. Говорят, уподобив его огню молнии, они приписали слово молния, показывая тем, что он причинил им бедствия, превышающие человеческую натуру [206].

{206 Об этих персидских изображениях см. также orat, XXIV § 19.·«во образе льва, пышущего огнем», см. pg. 422, 15, F.}

306. Его приняло предместье Тарса в Киликии, а больше по праву должно было принять то место, подле Платона в Академии, так, чтобы ему совершались те же обряды, что и Платону, каждым новым составом юношей и учителей. Надлежит сочинять в честь него сколии, пэаны, всякого рода хвалебные слова, называть его союзником против варваров, начинающих войну, его, который будучи в состоянии, благодаря своему искусству предсказания, получить все сведения о грядущем, узнать заранее, нанесет ли урон персам, счел нужным, а возвратится ли невредимым, о том осведомиться не пожелал, на деле показав, что страстно желал славы, не жизни. 307. Быть под владычеством царя таких достоинств высочайшее счастье, а лишившись его, снадобьем от печали надо принять его славу, клясться могилою коего, касаясь её, наравне с богами более есть основания, чем некоторым из варваров самыми у них справедливыми людьми.

308. О, питомец демонов, ученик демонов, собеседник демонов, о, немного земли занимающий своею могилою, но всю вселенную объявший изумлением, о, победивший в битвах иноплеменников, и без битвы единоплеменников, о, для отцов более дорогой, чем дети, для детей более, чем отцы, для братьев более братьев, о, соделавший великое, еще большее собиравшейся сделать, о, помощник богов, богов сотоварищ, о, поправший все удовольствия, кроме наслаждения красноречием, вот тебе приношение от нашего скромного словесного искусства, которое сам ты возвеличил.

Хвалебное слово царям, в честь Констанция и Константа (orat. LIX)

1. Я намеревался, думаю, и без чьего либо поощрения по собственному почину, приступить к слову, побуждаемый к восхвалению тем требованием справедливости, какое предъявлял самый предмет [1]. В самом деле, во-первых, было бы чем то совершенно недозволительным, если цари не колеблются личным риском добывать нам безопасность, а мы не воздадим им даже в области речей, над коими работаем безмятежно, и так далеки будем от исполнения долга, что не составим даже самой малой речи в то время, как таковая должна бы была быть первым нашим делом. 2. Затем, я считал самым постыдным, что земледельцы приносят царям начатки плодов, а люди, занимающееся философией, пренебрегли данью, какая на них ложится, я при том, когда считаются избравшими профессию более достойную и почтенную, нежели те. 3. Помимо этого, те, которые свои похвалы не прилагают к лучшим деяниям, вместе обижают и виновников их, и обличают самих себя, их лишая того, что справедливо должно было выпасть на их долю, а свою натуру наказуя как неспособную восхищаться достойными делами. 4. По этим и другим еще причинам я сам приступил к этой теме, не дожидаясь, чтобы другие подняли сигнал. Но так как, пока я еще соображал ее, меня застал приказ и сошлись собственное решение и увещание, я счел, что уже не место думать, но что настало время привести в действие мою готовность. В противном случае я оказался бы крайне нерадивым, если бы, упустив столь превосходный повод, искал бы не речи о делах, а отговорки к молчанию, в особенности, когда представляются три выгоды: не только мы сохраним для царей, сколько возможно из происходящих событий, но и сами, может быть, прибавим себе славы, высшей, чем прежде, и дадим повод гордиться тому, кто предложил тему. Ведь подобно тому, как в гимнастических состязаниях, на педотрибов падает некоторая часть славы от венков, так тот, кто был виновником другому речи, является соучастником его честолюбия.

{1 Menandr. rhet. HI. pg. 368 (cf. Mete, Zur Tecanik d. lat. Panegyriker, Rhein. Mns. 67 Bd.). Gladis de Themistii Libatiii Juliani in Constant, orationibui Yratisl. 1907. Monnier, Histoire de Libanins (Paris. 1866j, pgg. 108 suivv.}

5. Так вот у тех, кто берется за похвальное слово, есть обычай унижать свое искусство говорить, как далеко уступающее деяниям, [2] и изумляться огромности подвигов, как далеко превышающей силу слова. Но я, если бы и никем из предшественников не было этого сказано [3], полагаю, что во всяком случае речь обрела бы то, что потребно в данном случае.

{2 Menaudr. rliet. Ill pg. 368, 8. Julian., orаt. I pg. 1. orat II pg 54 B.}

{3 Jsocr. Pan.,§ 13 pg. 43 c, Jul. orat. I pg. 1 A }

6. Ведь если бы можно было разбить это отделанное произведете [4] и по очереди воздать каждому из двух, сейчас исполнить долг в отношении к старшему, а несколько позднее перейти в другой части речи, то, и при таком условии, мы не удовлетворили бы задаче своей по достоинству, однако все же, быть может, удалились бы, не в такой степени потерпев неудачу. Но так как назначивший приз, проникнутый одинаковым влечением к обоим, меньше принял в расчет нашу способность, чем стремился к тому, чтобы в одновременном изложении обняты были деяния обоих, и вообще не подобало в похвальном слове разъединять тех, кто связаны и породою, и душою, и добродетелями, разве не является неизбежным настолько отстать, хотя бы от посредственного выполнения темы, как это было бы в случае, если бы мы взялись в один день измерить сушу и море? [5] 7. Однако, как бы верен ни был такой результата, мы будем очень признательны тем, кто нас побеждает. В самом деле. Так как речи вещают о делах, а доблестные деяния владык — выгода подданных, те. кто даже не в состоянии выразить, сколько хорошего досталось на их долю, становятся для всех прямым доказательством того, что пользуется благосостоянием превыше всякой речи, так что, если это и звучит парадоксом, в этом одном случае быть побеждаемым выгоднее одержания победы.

{4 αγώνισμα в этом смысле у Фукидида I 22. αγώνισμα ες το παραχρήμα.}

{5 Срв. Menandr., pg. 369 18 β4.}

{6 Срв. Ниже, § 18, § 46 – сноски в тексте нет}

8. Но мне кажется, во многих отношениях трудно уравнять восхваление с доблестями царей. Ведь все те, кто были признаны достойными царских дворов, и на войну отправляются вместе с прочими, являются опытными в ежедневной государственной деятельности в мирное время, для тех весь труд состоит в нахождении того, что надо сказать достойное деяний, с какими они ознакомлены, для нас же, прочих, если и есть у нас знание многого, однако больше того, что мы знаем, остается неизвестным. 9. И вот нам угрожает двоякий риск, что не только не сможем по достоинству изложить то, что мы знаем, но большую часть фактов обойдем молчанием. Поэтому не следует с нас требовать изложения ни всего под ряд, ни большей части целого, но выслушав нашу речь, извинить и за то, что мы пропустим, и в том, если не постигнем вполне и того, что знаем,

10. Откуда же подобает начать? [7] Не с той ли, очевидно, причины, которая создала сих доблестных мужей? Позволим себе сейчас то выражение Платона, которое подходить к ним, скорее, чем к тем, к кому оно применено, что они оказались хорошими, благодаря происхождению от хороших людей. Да, как бывает с плодами, что, если кто либо посеет семена выдержанной культуры и отборного качества, получит беспримесный, безупречный, доброй натуры урожай в годовом обороте, а если кто небрежно сделав посев, кинет в землю ту какие попало семена, то и во всходах сохраняются сомнительные их свойства, так и с людской натурой: [8] добрые качества родителей переходят обыкновенно на потомство, если зависть не сможет преодолеть благую судьбу.

{7 Срв. Menaudr., pg. 369, sq.}

{8 Срв, ниже, § 18, § 46.}

11. Самое ясное тому доказательство дает настоящая пора: нельзя указать ни царственной отрасли, вышедшей из более благородного корня, ни отрясли, которая ближе сохранила бы свое родство с корнем.

12. Итак всюду элемент справедливости [9], раз он на чьей-либо стороне, делает обладание прочным и препровождаете на все грядущее время с самой приятной надеждой. Царская же власть тем более, сравнительно с прочим, требует, чтобы государь получил ее справедливым путем, насколько, величием и недосягаемой высотою положения навлекая на себя зависть, она требует более незыблемого основания. 13. При таких условиях приходится больше восхищаться законностью данной власти, чем её обширностью. Действительно, они не вступили в обладание чужим наследием, отстранив от него владельцев, не купили они сана своего, будто любой товар на рынке, подольстившись к народной массе, но как наследует каждый отцовское и дедовское имение, призываемый в тому законом, так и этим царская власть принадлежала с давних времен, в третьем поколении [10].

{9 ή τον δικαίου μεοίς cf. pg. 233, 1 (§ 49), pg. 252, 11 (§ 89), pg. 421, 5 ((Orat. LX1Y § 1), pg. 440, 4 (§ 32, в смысле «часть»), pg. 473, 8 (S 82).}

{10 Cf. Tbemist. or. I ρ 2 b., Jul., or I pg. 6 D.

14. Итак если вернемся в своем слове в прошлое, в деду [11], и рассмотрим тот путь, каким образом он стал во главе государства, трудно не подыскать материал, ведущий к его возвеличению [12], а скорее найти достаточно времени для обилия повествования. Потому, сказав об одном мероприятии, которое провел оп один из прежних государей, я перейду в сыну его и отцу нынешних государей. 15. Все прочие, правившие в его время, считая для себя убытком, чтобы подданные их жили в достатке, их средства переводили во дворец, считая пределом благополучия, если завалять [13] казну талантами, и в результате получалось, что одни, обобранные, провождали жизнь в слезах и в бедности, а у других, присвоивших, богатства лежали. А этот превосходнейший во всех отношениях государь, конечно, познакомившись с Демосфеном и заимствовав закон оттуда, счел прочным казначейством дома владельцев, так как нигде не сохраниться им в лучшем помещении [14]. Когда же подходила настоятельная нужда в расходах, достаточно было сделать оповещение об этой потребности, и все было полно денег, при чем люди добровольно делились с ближними [15]. Так соревнование присуще доброхотным жертвам, а где ввяжется принудительность, там повиновение естественно оказывается без чувства расположения. 16. Руководясь такою точкою зрения, он и не претерпел того же, что прочие, и деятельность его была не такова, как их. Не произошло с ним того, чтобы, недолгое время использовав бедствия подданных себе на утеху, он был потом убит доверенными людьми, но и в остальное время охраною ему служило расположение подданных [16], и при кончине можно было передать царскую власть сыну [17]. Подобный корень боголюбимой державы и основание, крепко заложенное на почве права, нимало не могут быть поколеблены обстоятельствами.

{11 Констанций Хлор. Monnier, 111.}

{12 οεμνότης § 23, срв. § 19 σεμνύνω, также § 24, § 108.}̈́

{13 στενοχωρειν cf. pg. 258, 21 (§ 101), pg. 295, 2 f§ 171).}

{14 Срв., очень сходно с Либанием, Entrop., Χ 1, 2: «говоря, что лучше общественным средствам находиться у частных лиц, чем быть хранимыми за одним замком». Euseb., hist. eccl. VIII 13, 12, vit. Const. I 14. Amm. Marc. XXV 4, 15. «Он вовсе не хлопотал о накоплении денег и полагал, что они в лучшей сохранности находятся у собственников».}

{15 τόίς πίλας, что Reiske заподозривает. Он или исключает это слово, или предлагает α ποότερον έκέκλειστο ταϊς άτιειλαϊς.}

{16 Срв. orat. XYIII § 8, II pg. 239., 18, у нас стр. }

{17 Euseb., h. eccl. Till 13 § 12 et 13; vita Const. I 9 et 21.}

17· Но мне представляется как бы не дозволительным обойти то, что задержит нас, хотя мы спешим, но умолчать о чем не терпит оправдания. Это следующее. Из нескольких сыновей, какие у него были, он знал внимательнейшего стража царства и, предписав им спокойствие, того из них, кого знал за более пригодного, призвал к власти, поставляя выше заботу о государственном деле желанно дать сыновьям равное звание. 18. Итак, получив в свои руки государство волею отца, и по мановению богов, он выполнил мольбу, что у Гомера, во всех своих предначертаниях и действиях [18] превзошедший родителя своего [19]. А самое важное: Чем более он его опережал, тем более. возвеличивал его. Ведь превосходство сына становилось свидетельством правильности его оценки. Действительно, он не счел подобающим сидеть и нежиться, но с первых шагов [20] проявил свою работоспособность и плодов трудов отца не тратил для собственного беззаботного существовании, но считал, что, если не проявить себя достойным наследником его трудов, оскорбить его, и не считал выгодой праздное спокойствие, в случае, если никто из врагов не выступает на него, но считал себя соучастником преступлена, если не сместит неправых правителей. 19. Такие внушения преподав сам себе и такими соображениями подкрепив природную свою решимость, замечая, что великий город [21] на словах находится под управлением, на деле же подвергается разрушению со стороны своего владыки [22], не снес этого соединения в одном лице и правителя [23], и врага и признал недопустимым, чтобы, пока он жив и взирает на солнце, глава вселенной предоставляема была, в жертву насилия тирана, на увечье, но, как скоро только мог, облекшись в доспехи, первую войну открыл в защиту пункта первейшей важности в целом составе государства, личным риском полагая конец бедствиям других людей. 20. Каким образом, подступив к стенам, он заставил тирана тронуться волей не волей и силою необходимости понудил выйти прятавшегося из трусости, и как тот вступить в битву не дерзал и повел бой лукавством, о западне, расставленной над рекою [24], и о том, как это сооружение тем, на кого оно было изобретено, вреда не причинило, а устроителю оказалось достаточным для гибели, и о том, как его обуяла, по пословице, эта беда, попасться самому в сети собственных измышлений [25], все это и еще многое другое давно достаточно описано историками и поэтами, и как бы ни хотелось сказать об этом, в настоящем случае время того не дозволяет.

{18 либо VII 476 sqq.}

{19 Срв. выше. § 10.}

{20 εν&νς άπο γραμμής cf. orat. XYlII § 40. pg 253, Vl.}

{21 Рим, срв. Euseb. fit. Const. 1 26. Zosim II 14 s. fin. Panegyr. Lat. IV 14.}

{22 Максенция.}

{23 Cf. Euseb. 1.1.}

{24 Euseb., vita Const. I 38. Zosim. II 15. 16, о подъемном мосте через Фимбрий.}

{25 Euseb , ibid.}

21. Освободив же великий город от нависшей над ним тучи [26] и дав наконец ему вздохнуть свободно, и превратив бедственное положение в благоденственное, начав столь доблестным деянием [27], он прошел по всему тому краю, очищая землю и море и все оскверняющее выдворяя, а спасительное всюду вводя, и с варварами воюя, а царю единоплеменников [28] не завидуя в его владениях, Тут то он проявил двоякий признак* добродетели. Ни мира он непожелал, когда можно было воевать, ни перед войной не остановился, когда это было надобно, но так заботливо и к первому относился, и храбро вел себя во второй, что договор нарушила другая сторона [29, а на войне он одержал верх.

{26 Euseb. I 41.}

{27 Julian, orat. I pg. § 8 А: «уничтожая тирании, а не законную царскую власть, прошел он по всей вселенной».

{28 О Лицинии.}

{29 Лициний, срв. Euseb., vita Const. I 49 et 50. Zosim. II 20 (о договоре между Константином и Лицинием; срв. Schiller Gesch. d. τδΊη. Kaiserzeit, I Bd., S. 19S. 1 марта 317 г.) 22 (о войне с Лицинием).}

22. И пусть никто не подумает, что я не во время распространяюсь и попусту пустился толковать об отце. Нет, надлежало сделаться очевидным для всех, что дети не отстали от величайших примеров. Ведь те, кто происшедши от скромных родителей, или опережают их, или оказываются ничем не хуже, те не могут возбуждать ничьего удивления, для такого преуспеяния не требуется никакого напряжения сил. Но те, пред кем стоит доблестный пример их родителей, теми, даже если они приблизятся к последним, надо в высшей степени восхищаться, потому что они напрягли свои старания к подражанию наилучшим образцам.

23, Но намереваясь приступить к счастливому рождению царей [30], я припоминаю некоторых поэтов и странные рассказы в историях и, пересматривая их, нахожу, что цари, о которых говорит традиция прошлых времен, прославлены сверхъестественными явлениями, и, не смотря на то, этот произвол мифов уступает действительности в настоящих обстоятельствах. 24. В самом деле, те, кто величают Кира, рассказывают, что Астиагу было видение во сне, будто из лона Манданы, которой предстояло стать матерью Кира [31], выросла виноградная лоза и охватила всю Азию. А что касается Александра Македонского, постеснявшись того, как бы его не стали считать родом от отца его Филиппа, они заставляют разделять с Олимпиадой ложе дракона [32], измыслив связь, способную нагнать страх на ребят.

{30 Срв. Jul., orat. I p. 10 В., где затронуты те же «вещания, предсказания и видения в снах», при рождении Кира и Александра В.}

{31 Срв. Menaudr: р. 371, 7 sq. Euseb. I 7. Herod. I 108, 1.}

{32; Plut., Alex. t.}

25. Но рождение наших царей не потребовало для возвеличения ни мифов, ни сновидений, но подобно, тому как самые красивые из людей, владея своей природной блестящей внешностью, не прибегают к внешним средствам для того, так рождение этих государей, превзойдя все причудливые россказни, возвеличено само собою.

26. Если же кому либо представляется важным рождение при благоприятных знамениях [33] и для некоторых любителей этого предмета, сидящих здесь, было бы очень ценным послушать подобные предвещания, какими сопровождалось рождение, мы и этих людей не отпустим в искании того, чего они жаждут, но скорее удовлетворив их желанию. Не буду обращаться к мифологии, направляя речь в темную область, но скажу о том, что все знают. 27. Сверх очевидности будет и доля славы. В самом деле: божественнейший отец их всегда пребывал во трудах, физическом и умственном. Ни с рассветом дня, ни с наступлением ночи, нельзя было бы сказать, чтобы он прекращал или оба их, или во всяком случае один из двух. Нельзя отрицать и того, что, что бы он ни делал или задумывал, все это достигало высших пределов царской добродетели.

{33 Menaudr. р. 371, 5.}

28. Если, таким образом, так следует думать об этом предмете, то по справедливости не следует изощряться в определении того, не руководило ли родами в те времена, которые произвели этих мужей на свет, какое либо особо благоприятное знамение, но можно просто сказать, что невозможно было не предшествовать благоприятным знамениям их рождению, если все последующее время полно было благоприятных примет. 29. Итак я смело говорю, что при разрешении наилучших родов, и первых, и следовавших за ними, или войско выступало для победы, или оно возвращалось с победы или сокрушаемо было скифское племя или гибло все савроматское, или другое варварское племя несло дары, иди великий царь самолично ставил трофей, или он изливал из дворца на подданных груду денег [34], или долгое бедствие тюремного заключения прекращалось по человеколюбию владыки. Одним словом, или возникал в уме замысел превыше всякой человеческой натуры, или задуманное осуществлялось на деле. Разве это не знамения лучше любой лозы, разрастающейся во сне, более действительные, чем полет любой птицы, что касается вероятия, правдивее видения дракона?

30. Итак, когда они родились и вышли на свет [35], достойные натуры родителя, достойные общей надежды, пусть не ожидает иной услыхать о вершинах Пелия и о Кентавре с телом двоякой природы и дядьке — полу-человеке, полу-звере и пропитании в диком виде, что в своих вымыслах сообщает сыну Фетиды поэзия, пе будучи в состоят и доказать, чтобы пища у Пелея была завидна, но они вскармливались там, во дворце, даже с пропилеями коего не благоразумно сравнивать пещеру Хирона [36], и сосали молоко не волчицы, что дерзнули уже некоторые сообщать о других, но подобающее для поднесения к царским устам, чтобы мирное рождение сменилось мирным кормлением. 31. Отец же носил их, когда обращал на них свое внимание, не на шкуре зверя, а на роскошном пурпуре. Может быть, и большее разнообразие и более божественных вещей составляете царскую пищу, чего толпа не знает и о чем знающим сообщить не дозволительно, как о некоей тайне.

{35 Euseb. vita Const. I 43. Jul., I pg 8 B, cf. cod. Theodos. IX 3. 1.}

{36 Men., pg. 371, 17 sq.}

{37 Men., pg 371, 7 sq.}

32. По этому, мне кажется, время приступить к воспитанию [37], чтобы все могли знать, что не под воздействием самовольной судьбы вышли они совершенством в добродетели, но пошли по пути, по которому с ранней поры направило их упражнение.

{37 Men., pg. 371; 25 sq.}

33. Двоякий род образования изощрил души царей. Одним они утверждались в задаче управления царской державой; столь обширным государственным делом, другим они были приучаемы к искусству речей и силе риторики. Ведь у кого есть одно, а обладания другим нет, у того необходимо достоинство его хромает в том, в чем у него ощущается недостаток. И тот, кто обладает административной наукой, но лишен уменья держать речи, проявив себя царем малообразованным, не лишен способности править государством, но не может править с привлекательностью, и тот, кто достиг совершенства в риторическом образовании, но не получил знания высшего государственного дела, такой, проявив себя бойким на язык, величавость царского сана низводит на уровень обыденного щегольства слова, но от подобающей ему важности далек, как нельзя более. 34. Но наши оба даря мастера в искусстве благодаря тому, что привлекли наилучших из тогдашних руководителей красноречия, подобающего римлянам, а учителя в царской науке и не искали, но имели подле, самого родителя [38], которому ни из зависти нечего было скрывать правила науки,— ведь кровная близость сильнее этого недуга, ни по неопытности нельзя было повредить руководимым им, так как никто так далеко не ушел в царском опыте [39].

{38 См. Enseb., vita Const. IV 52.}

{39 πορρωτέρω βααιλικής εμπειρίας ηλααε срв. то же выражение orat. LXIV § 81., vol. IV pg. 472, 13 ονχω πόρρω κακίας ηλασαν.}

35. Далее, толпа считает мерою обучения в этой области уменье вскочить на коня, натянуть лук и попадать стрелою в цель, нанести удар мечем и напрягать руку с силою достаточною для пускания копья, быть выносливым к холоду и нимало не ослабевать от чрезмерной жары, и это составляете немалую долю в обучении царей. Но для наших этим не ограничивалась [40] область образования. 36. Но и это входило в круг упражнений, но сюда присоединялась и другая часть, гораздо более ценная, чем таковые. Бак только кончали они упражнение в этих предметах, отец своими наставлениями направлял их души на стезю справедливости, не давая воли неправде, разграничивая пору гнева и пору кротости, объясняя, что такое деспотия, и указывая, в чем заключается царская власть, и как добивающийся первой, теряет вторую. И никто не мог бы достигнуть той точности, с какою он ежедневно наставлял сыновей своих. 37. Скажу о том, чем больше всего восхитился я в этом образовании. Введши их в преддверие царской власти еще совсем молодыми и переместив их в таковое положение из положения частных лиц, он упражнял их таким путем в царской деятельности. Ведь он знал, что возвышенный образ мыслей самое важное в государственном деле и без него пропадает значительная часть его блеска, и что от практики, какова бы она ни была, вкореняется у людей известный образ мыслей. 38. Вот он и желал, чтобы, с юности проводя жизнь в одеянии и среди занятий более почтенных, они отвыкли от мелочности, так, чтобы их разум не соприкасался ни с чем низменным или скромным, но, каковы бы ни были их замыслы, они направлялись к великим целям. Ведь в душах юношей, более податливых, какое учение ниприменишь к ним, оно легко внедряется и, раз укрепившись, остается неизгладимым и ни тот кто, приобык к высоким материям, постигнутый невзгодою, под давлением безвременья не теряет своего высокого образа мыслей, ни тот, кто сжился с скромною средою, призываемый к более важным задачам, не приноровить своего духа к государственному делу, но, оставаясь в узких рамках старой привычки, как бы силится сбросить с себя это величие, не будучи способен выдерживать его. 39. Прекрасно изучив это и точно познав все значение воспитания и образования и пожелав, чтобы дети не в низком положении получали более важную сферу деятельности, но в лучшем сане приучались к величию, он облекает их в одежду, инсигний царской власти [40], публикует указ и войскам, и городам, что они вступили во власть по его воле и что следует и им отдавать знаки почтения. 40. После этого предварительная шага он устраивает им войско и составь служащих, уши и глаза [41], всюду сохраняя верное воспроизведете первообраза, и дает им титул, высший, чем раньше, но второй после собственного. Есть, можно бы так выразиться, и в царской власти ступень более совершенная. 41. И понятно, почему он так поступил. Ни в среде частных лиц не предоставил он им оставаться, ни возвел их с первого разу на вершину, остерегшись и скромности первого положения, и чрезмерной высоты второго. Ведь, если бы. оставив их в ряду частных лиц, он взялся бы так их воспитывать, они воспринимали бы учение при отсутствии почета, если бы немедленно, с самого начала он возвел бы их на вершину власти, они расположены были бы к большей беспечности к занятиям, уже всем обладая. 42. Но он, отведши им подобающую долю, которая должна была вместе с чувством достоинства сообщить им склонность в рачительности, прибавил сюда нечто другое, более важное. Не тотчас выслал он их в другое место с войсками, немедленно предоставляя им деятельность вне своего кругозора, но, удерживая их при себе, пожелал наблюдать за их деяниями, по правилу учителей, опытных в искусстве кормчего, которые, посадив у руля, на корме, тех, что недавно взялись за ремесло сидят подле них, дабы приветствовать их, если они, направят судно, как должно, и быть под боком для помощи, если случится какой либо промах.

{40 Срв. дальнейшее, о воспитании рядом с телом и души, Jul. or. pg. 10 С.}

{41 Euseb rita Const. IT–40. Panegyr. Const. 3.}

{42 Euseb., 1.1., «уши, глаза» срв. Xenoph. Суг. YIII 2. 10.}

43. Когда же представлялось, что они уже достаточно воспользовались его сообществом в текущих делах, подобно какому либо орду, что упражняет птенцов в летании, уже тут только поручив им войска, он послал их, поставив одного государем Востока, другого — Запада. 44. И так поступал он в виду трех наиважнейших целей. Во-первых, он желал, чтобы варвары, обитавшие в каждой из этих стран, страхом пред правителями вынуждены были сдерживаться. Он рассчитывал, значит, доставить безопасность целому царству, раз укрепит окраины державы. Во вторых, он полагал, что для сыновей его не подобает, проводя жизнь среди полной безопасности, не пользоваться опытом в боевых заботах, но надлежит иметь то, о чем им надо пещись. 45. В третьих, что самое важное, он знал, что подвергнет их более строгому испытанию в их отлучке. В самом деле, то, что они делали во время своего пребывания в его обществе, то, он полагал, было не столько плодом воли их, при их здравом смысле, нежели определялось необходимо сообществом их с ним. Если же они, и будучи сами себе предоставлены и в разлуке получив и свободу действий, будут по прежнему верно оберегать свой пост, то, он уже полагал, вероятно, то будет проявлением природного здравомыслия [43] и что они окажутся перещеголявшими ту пословицу, которая требует определять совестливость по глазам.

{43 Euseb. vit. Const. IV 52.}

46. Он посылал их с таким расчетом, а они из любви к отцу стремились оставаться, но, не дерзая противодействовать, спешили туда, куда надлежало отправляться. Α после того как прибыли в отданные им области, они превзошли на опыте всякое пожелание, проявив себя отцами принявшим их племенам, посодействовав возвеличению повсюду пославшего, укрепившись в том, что знали, упражнениями, а в том, что надо было приобрести сверх этого, опытом, по поре возраста числясь еще детьми, а в в остроте рассудка соревнуя со стариками, [44] лучше всякого обретая, как следует поступить, по ничего из того, до чего дознались, не приводя в исполнение, не сообщив наперед родителю, поставляя его судьею собственных замыслов, а себя заявляя слугами его решениям, многою властью располагая, но менее всего пользуясь своим правом распоряжаться, преодолевая наслаждения воздержностью, а физическую силу укрепляя упражнениями, заставляя отца гордиться скорее ими, чем боевыми трофеями, отделяемые от родителя большим пространством суши, но считая, что он присутствует при всяком их деянии. 47. Впрочем, в глазах того, кто попросту смотрит на предмет, это с оставляешь славу только выполнивших дело, в действительности это общая слава и их, и того, кто их выбрал. Их возвеличивает показание дел, а тому, кто подобающим образом избрал, достается слава правильного суждения, и выходить, что обе стороны содействуют славе друг друга, одни, имея за себя голос Величайшего царя, а он так как приговор его подтверждается доблестью избранных.

{44 Совершенно так же Julian., orat. I p. 12 Α: μάλλον άέ παϊδα χομιδη χω χοόνω, επεί Trj γ ε σννέοει καΐ ρώμγ, τοϊς καλοΐς κάγαΰοΐς άνδράσιν ένάμιλλον ήδη.}

48. Итак я всегда полагал, что руль настоящего царства держит рука божества [45] и доказательство тому давало множество отовсюду прибывающих фактов, но полагаю, если бы и ничто другое не внушало этого мнения, то, о чем я намерен сказать, во всяком случае привело бы к этой уверенности. Это следующее. Когда, по воле божества, отец этих государей, правивший вселенной, опять удалился в сообщество того, кто послал его в здешнюю юдоль, не смотря на столь важное событие, строй царства не был поколеблен и ничто из происходившего не сместило наследников с их державы, но она осталась на прежней высоте, осталась, однако, не без труда, не без того, чтобы преемники прибегли к силе, дабы прочно удержать переданную им власть. 49. С тем и другим я больше всего поздравляю царей, и с тем, что они получили царскую власть от отца, и с тем, что оказались способными совладать с начинавшимся волнением [46]. Здесь именно, как нигде, сошлись справедливость и мужество. Если бы, не имея за себя его голоса, они сами овладели царством, приобретение было бы доказательством мужества, но в событие не превзошел бы элемент права, если же бы, вслед за тем, как он его даровал им, не произошло никаких дальнейших неприятностей, но можно было бы пользоваться дарованным в полном спокойствии, законность их власти встретила бы общее признание, но слава мужества не присоединилась бы к доводам права. В действительности, получение власти его соизволением было признаком законности, а одоление ими опасностей признаком высшей степени мужества.

{45 το κρεΐττον «бог», срв. Foster:, pg. 201 η. 3. § 72 δ κρείτχων.}

{46 Дело идет о столкновении между Константом и Константином Zosim. II 41. Аиг. Vict. ер. 41, Schiller II 8. 239 fg. — Хороший пример у Либания панегирического освещения фактов.}

50. Итак всякому желающему предоставляется рассмотреть, обвиняю ли я попечение бога в незначительности благ или так убеждает думать величие дел. Кто бы, в самом деле, мог указать царство, лучшее этого [47]. приобретенного предками, увеличенного отцом, укрепленного нынешними владыками? Кто, взявшись сравнивать с ними лучших из тех, что живут в традиции, не проявил бы себя непонимающим природы и меры вещей? 51. Так, оставим, если угодно Ксеркса, впавшего по неразумию в самую тяжкую беду, Камбиза, сошедшего с ума. Но, если кого либо, подвергнем сравнению Дария и того Кира, пред кем удивление чуть не всеми овладело. Так вот Кир, едва он родился, приговорен был к смерти, и при том близкими своими, и если бы беда, постигшая жену пастуха, не спасла ребенка, Кира бы как не бывало [48]. 52. Возмужавши же и двинувши персов, в нашествии на мидийцев он сгубил деда, в одном проявив некоторую долю своекорыстия, в другом, допустив чуть не нечестие. Ведь вырвать власть, себе не принадлежащую, дело любостязательности, а присоединить сюда убийство кого либо из близких не благочестиво. Дарию [49] же доставили царство искусство конюшего, похотливый конь и ловко подстроенное ржание его. Но наши цари, с самого рождения воспитывались по общим молитвам всех, а призванные на царство получили его, а не отняли силою, будучи отстранены от него.

{47 Menandr., pg. 372, 21, 376, 31. 3) Julian., orat. I pg. 41 С.}

{48 Themist. or. II p. 36 b.}

{49 Menandr. pg. 377 9.}

53. Я полагаю, далее, некоторые жаждут увидать, в речи, Александра уступающим царям. Но нет ничего трудного устроить эту победу [50]. Первым делом они превзошли Александра знатностью предков. Разве представляет что либо равное или подобное Аминта [51], человек, обязанный податью, или Филипп, воровским образом добывающий города, и добродетели предков, касающиеся свода неба? [52]. 54. Далее, Александр, не обладая ничем, чем стоило бы довольствоваться, предпринял большее приобретение, и го самое, что он присоединил к имевшемуся владению такое добавление к нему, являлось с его стороны признанием, что в начале он не обладал ничем, сколько нибудь примечательным, так что было время, когда Александр не пользовался известностью. А наши цари с первого раза начали с великого и сохранили величину царства до конца. Кроме того, когда Александр увеличивал свою державу, было кому заявлять о притеснении; ведь он увеличивал ее, отнимая у других. А эти цари вместе и величайшие из всех, и не отнимают чужих владений. С давнего времени владея землею, сколько подобает, они не нуждаются ни в каком добавлении.

{50 orat. XV § 42, vol. II pg. 136, 5 sqq.}

{51 Срв. то иге выражение § 151, pg. 286, 5.}

55. Итак, когда Александр, Дарий, Кир, по сравнению с этими царями, оказываются ниже той славы, какая о них ходите, куда же поместим мы, имея их в виду, прочих царей?

56. Но, кажется, речь наша, подвигаясь мало помалу вперед, подводит нас к тем действиям, которые сопряжены были, при их свершении, с опасностями [52]. И я вижу, что ораторам грозит пущая опасность, чем самим, выступавшим на боевом поле. В такой степени не менее серьезной задачей является сказать нечто о величайших подвигах, чем самая удача в них. Достаточно сделать здесь следующую оговорку. Наше намерение в настоящий момент не составить историю [53], все обнимающую, и не распространиться в простом рассказе, ничего не оставляющем вне своего кругозора, но преподнести спасителям вселенной некий дар. 57, Задачей составителя истории является изложить по порядку все деяния, а задачей того, кто берется за хвалебное слово, не упустить из виду ни одного пункта для восхваления, но не излагать все отдельные подробности. Следовательно, как поступили мы с воспитанием и обучением, помяну в о каждом из двух, но, однако, не для каждого обо всем, тому же правилу надо следовать и в отношении подвигов на войне. 58. Действительно, если бы возможно было исполнение мольбы, я, по Гомеру, попросил бы, чтобы у меня стало десять уст, и всему бы предпочел, чтобы божество даровало мне два языка, дабы, как во всем прочем похвальное слово шло об обоих государях в совокупности, так и в военных подвигах я мог бы соблюсти тот же порядок. Но так как помолиться об этом легко, но получить, этого невозможно, пусть слово мое держится порядка возраста царей и, возвеличив, как только может, подвиги старшего, в Персии, потом перейдет к Западу, чтобы заняться разнообразными и вместе величайшими подвигами.

{52 Men. pg. 372, 27. Liban. ер. 18, Monnier, 1,7.}

{53 Срв. § 9.}

59. Мне нужно предварительно сказать несколько слов о божественнейшем отце их, но, полагаю, этот сюжет не менее будем отвечать цели настоящего восхваления, чем все прочее. Ведь, по общему признанию, он превзошел всех предшественников всеми теми свойствами, что относятся к добродетели, и если это так ясно и не допускает двоякого мнения, то опять таки все признают, что в боевой доблести он настолько превзошел самого себя, сколько всеми прочими достоинствами остальных. В самом деле: как пи много, полагаю, войн затевалось у него, одних с единоплеменниками, других с варварами, нет ни одной, с которой он не покончил бы, уладив дело согласно с своими намерениями, ни одной такой, на какую поддавшись, он потом раскаивался бы в ней, или такой, с которой он ушел бы без добычи, но, как бы заключив письменный договор с Судьбою о вечной победе, так смело он и вооружался, и полагал конец, согласный со своими ожиданиями. 60. Между тем на него, наилучшего во всех отношениях, привыкшего побеждать, искусного в боевом деле, ополчился персидский народ. И если кто со знанием дела исследует хронологию, он найдет, что начало войны предшествовало его кончине [54] так что война была поднята против него, а ведете её досталось сыну его. 61. К чему же я об этом говорю и с каким намерением ввел я этот предмет? Дело в том, что, если бы при жизни его они сохраняли мир [55], а устремились бы в оружию после его кончины, еще не столько бы проявили уверенности в собственных силах, сколько пренебрежения к его преемнику; ведь если бы они сделали жизнь его пределом своего спокойствия, они всем бы показали это. Но раз они решились рискнуть войною с ним самим, очевидно, они вступили в войну, полагаясь на свои средства, но не потому, чтобы воображали, что с ним миновала гроза для них.

{54 Срв. orat. XLIX 2, vol. III pg. 453. 13.}

{55 Срв. об этой персидской войне и Юлиан, orat. I p. 18 Β.}

62. Что же побудило персов отважиться в такой степени [56] на риск, об этом я хочу сказать. Ведь с первого раза тому, кто услышит, представляется необъяснимым, как те, которые довольны были в прежнее время тем, если никто их пе тревожить, при возможности сохранять мир, могли пожелать войны. Вот об этом то я и хочу кратко пояснить, чтобы всем было ясно, что не по опрометчивости предприняли они войну.

{56 Cf. Foster, ad. loc.}

63. То, что происходило у персов, не было миром, но отсрочкою войны и не для того, чтобы не воевать, предпочитали они мир, но дабы повести войну должным образом, довольствовались они миром [57]. И не потому, что они раз навсегда избегали риска, но подготовляясь к великим опасностям, они некоторым образом сочетали мир с войною, под внешним прикрытием мира, питая вражеские намерения. В самом деле, так как в прежние времена они были побиты, застигнутые врасплох, не на мужество свое пеняя, но приписав вину недостатку подготовки, они заключили мир с целью подготовки к войне и с тех пор не переставали для виду посылать посольства и дары для поддержания мира, а между тем снаряжали все надобное в упомянутых выше целях. 64. Они подготовляли свои средства, тщательно собирая всякого рода снаряжение, конницу, щиты, лучников, пращников, то, что усвоено было обычаем, с самого начала развивая до совершенства, а знания чего не было, то вводя от других, и от собственных нравов не отставая, но к наличным данным прилагая более поразительное снаряжение. 65. Слыша же, что предки его, Дарий и Ксеркс, отвели десять лет на подготовку к войне с греками и осудив их, что они недостаточно трудились над сборами, сам он пожелал продлить время до сорока лет. В этот столь долгий срок копили массу денег, собирали множество людей, ковали силу оружия. Уже и порода слонов возбуждала не только к простому созерцанию, но и в потребности в будущем. Всем было вперед объявлено, оставив все прочие занятия, упражняться в военном деле и даже старикам не уходить с военной службы и самым молодым зачисляться в списки, и передав земледелие женщинам, самим проводить жизнь в оружии.

{57 την ήονχίαν ήγάτιων cf. Julian., orat. 1 pg. 1813 μόλις την εϊρήνην ηγάπηοαν.}

66. Но вот о чем я чуть чуть не забыл упомянуть, что между тем заслуживает, преимущественно перед многим другим, быть поставленным на вид. Царь персов 8а одно свою землю одобрял, за другое хулил. Оп считал ее не уступающей любой другой по прибыли населения, но винил страну, что она не вооружила доблесть людей, породив железо в собственных недрах. Вообще же он полагал, что правит людьми, но сила у него хромает вследствие недостатка орудий. 67. Итак, после того как он большую часть времени сидел, рассматривая это обстоятельство и негодуя, он решил вступить на путь лукавства и неблагородного образа действия и, отправив посольство и подольстившись, по своему обычаю, и через послов принесши привет, он просит большое количество железа, под предлогом, будто бы на другой народ соседних варваров а в действительности решившись воспользоваться даром против давших. Но государь отлично знал действительную причину, так как подозревать заставляла натура получавшего, но зная точно, куда ведет эта уловка, хотя можно было воспротивиться, охотно дал, предвидя в уме все будущее, как будто оно уже произошло, совестясь оставить сыну врагов безоружными, желая отнять у них всякую отговорку, старательно ограждая врагов [58], дабы они были сражены, будучи хорошо обставлены [59] всеми средствами. Ведь блеск побежденных содействует славе победителей. 68. И вот, под влиянием такого великодушия и надежд, он охотно дал, как будто желал показать, что, если бы даже они использовали рудники халибов, они при этом не могут оказаться лучше тех, ниже коих были поставлены. А у того снаряжение стало тогда удобно, при чем одно имелось в самой стране, другое доставлено было извне, и одно имелось на лицо в изобилии, другое прибавилось к этому в количестве, удовлетворявшем потребности. 69. Острия стрел, секиры, копья, мечи и всякое военное оружие выковывалось при изобилии материала. расследуя все и не оставив ничего не изученным, он придумал сделать конницу, можно сказать, неуязвимою [60]. Именно, он не ограничил доспехи, по старому обычаю, только шлемом, панцирем, поножами и теми медными бляхами, что прикрывали лоб и грудь коней, но устроил так, чтобы всадник был защищен прикрытием с головы до пять, а конь с головы до самых копыт и чтобы открыто было место для од них глаз, дабы видеть происходящее, и ноздрей, дабы не задыхаться. 70. Можно было бы сказать, что этим людям более подобает название медных, чем воинам у Геродота [61]. Им надлежало ехать на коне, вместо узды подчиняя его голосу, и, держа копье, которое требовало работы той и другой руки, нападать на неприятеля без оглядки, занятым одной мыслью о подвиге, а в личной безопасности доверяя охране своих доспехов. 71. Итак, когда все было готово и войско было снабжено всеми средствами, он уже не в состоянии был больше сдерживаться, но, видя множество войска, видя несокрушимость вооружения, принимая в соображение и длительность снаряжения и время, потраченное на обучение, и в мечтах предавшись надежде на благосклонность судьбы, он отправляет посольство для спора из за границ, дабы, в случае, если мы уступим ему территорию, овладеть ею без труда, если же отнюдь не уступим, выставить отказ предлогом войны. 72. Но великий император [62], как только услыхал о том, возмутившись надменностью этого человека, заявил, что хочет сам дать ему ответ. За словом последовало дело. Когда же он двинулся, все тотчас пришло в движение вместе с ним. Но когда он только что начал поход, и прибыль в этот город [63], бог смотрел, что его имя вписано на многих трофеях, а нужно, чтобы из двух сыновей его назначенный против персов прославился победами над варварами, и, порешив так, он призвал его в себе, в высь, а предприятие то перенес и возложил на его сына.

{58 Хороший пример панегирического освещения обстоятельства.}

{59 άνθεΐν Cf. pg. 493, 3.}

{60 Cf. orat. XVIII § 206. Jul., orat. II p. 63 B.}

{61 Lib. II. 152.}

{62 Константин!}

{63 Никомедию, Eutrop. Χ, Chron, min. 1 p. 235. Cassiod. Chron. p. 647. ed. Mommsen —Euseb., vita Coast. IV 56.}

73. Итак предстоит теперь засвидетельствовать, как это обстоятельство возбудило смелость в персах и как они воображали уже, что города в их руках, но у последних остался страж, по Гомеру, «много лучший» или, вернее сказать, ничем не уступающий прежнему. Но в этот момент совпали две потребности первейшей важности. С одной стороны, внимание занято было погребением отца, с другой, шумом персидского нашествия. [64] Приходилось, или, двинувшись на встречу врагам, пренебречь похоронным обрядом [65], или, занявшись последним, открыть врагам дорогу в свое царство. 74. Что же он сделал? Он не уделил больше заботы прибытку, чем религиозному долгу [66], но скорее то и другое, к счастью, соединилось и путешествие, что было придатком в самому делу, оказалось почетнее любого дела. Дело в том, что он сам налегке поспешил в погребению, а персов удержал в собственной их стране страх [67]. Оробели ли они под внушением к тому свыше или потому, что ничего не знали об удалении, но ожидали, что их встретит десница императора, то и другое одинаково способствует прославлению. Ведь первое признак того, что он любим богами, второе свидетельство его осторожности в государственном деле, если именно отлучка его осталась неизвестною врагам. 75. Выполнив и все прочее, повидавшись с братом, достойным во всех отношениях восхищения, и слыша, что, будто богом пораженные, они оставили берег, он не поддался этой давно вошедшей в поговорку людской слабости, поджидал, чтобы само собой пришло то, чего он желал, он не отдался отдохновению на остальное время, но, признав, что подобные обстоятельства требуют дела, а не ожидания, он снова устремился, довершая свой пробег [68], как будто в самом деле пробегал стадий вперед и назад без перерыва, а не совершал нашествие на большую часть вселенной.

{64 Cf. $ 424.}

{65 όσια, Cf. vol. II pg. 557 (orat. XXV § 42). Ниже}

{66 переводим иначе.}

{67; Euseb., vita Const. IV 70}

{68 εθει τον δίανλον άποπληρών СрВ. у нас стр. 81, 1. К походу срв. Julian., orat. I pg 20 С πορείας μεν τάχει χρησάμινος έκ Παιάνων 6ν Σνροις ώφθης., срв. начало 76–го § Либания.}

76. За быстрым путешествием последовал другой, вооруженный, поход. Он приступил к границам Персии, горя желанием омочить кровью десницу, но того, кто бы принял на себя его гнев, не было, и те, которые были зачинщиками войны, бегством отсрочивали войну, не от битвы впав в панику, но от страха не дожидаясь битвы, и не потому, чтобы сила заставила их обратиться вспять, но достаточно для того было одной молвы. 77. Больше же всего вот чему можно было удивляться. Ни осады, ни отступления он решил не затягивать на бесконечное время [69], но пользуясь, как зимовкою [70], самым большим из тамошних городов [71], с наступлением весны [72] и сам блистал в оружии, проходя такое пространство персидской территории в своем нашествии, сколько дозволяли его соображения. Это потому, что всецело предаваться сидению, подстерегая тамошние обстоятельства, он считал унизительным, а совсем не производить нашествий признаком лени. 78. Вот, почему, поделив свое время, часть отдавал походу, другую совещанию. А главным предметом совещания было не то, как нужно одолеть появляющегося врага, но как убедить явиться [73]. Ведь он настолько изменил их ожидания, что они были пристыжены, претерпевая от наступления на них врага тот самый урон, в надежде причинить каковой они предприняли войну.

{69 Совсем иное освешение тактики Констанция, чем в orat. XVIII § 207, vol. II pg. 326—327.}

{70 χειμάδίον cf. Vol. II p. 125, 14.}

{71 Об Антиохии, см. cod. Theod. II 6. 4. IX 21, 5 cf. Liban. vol. II p. 447, 3.}

{72 ωραία cf. p. 279, 16, vol. I 127. 22 (or. I 90).}

{73 «Il у a dans ces recits un air de forfanterie et de fanfaronnade quifait sourire». Monnier, 119.

79. И в прежнее время производить вторжение было для них столь привычным делом, а нам столь неизбежным покидать свою страну при их нашествии, что соседние с ними города можно было бы признать самыми старыми по времени, а по постройке фундаментов самыми новыми: ведь приходилось по возвращении восстановлять города, которые враги, удаляясь, разрушали. Теперь же дело настолько изменилось в обратную сторону, что большинство сирийцев предпочитает жить в городах, не окруженных стенами, а для персов незаметно скрыться служит чуть не признаком победы.

80. И пусть никто не думает, что я забываю о тех лукавых приемах, к каким они прибегли и ныне, и о том, что им удавалось из засады убить того, другого воина, и о том, что, придумав [74] договор для перемирия, они пользовались отсутствием охраны вследствие клятв для захватов чужого, или что, обладая отличными сведениями о том, я умышленно пропускаю все это. В действительности я настолько далек от того, чтобы стыдиться таких фактов, что, если бы не бывало ничего подобного, тогда бы, полагаю, я не без основания чувствовал себя пристыженным. Ведь тот, кто не может указать со стороны побежденных ничего достойного упоминания, умаляет вместе и славу победителей. Ведь подобно тому, как в гимнастических состязаниях, когда жребий заставляет выступить против лучшего борца того, кто на много ему уступает, победа достается лучшему, но рукоплесканий зрителей за венком не следует, так и в боевом деле плохие качества побежденных вредят славе победителей.

{74 εύράμενοι. К форме срв. § 127, pg. 273, 17.}

81. Я соглашаюсь, что персы искусны в хитростях и обманах, в том, что, не так то скоро отчаиваясь, они с величайшей легкостью многое отбирают при посредстве нарушения клятв, но все же и те, которые изобрели столько путей для войны, не имели духу взглянуть в упор на шлем императора. Вот самое сильное свидетельство того. Если до них достигал слух, что он приближается, они исчезали бесследно, а с известием об его отлучке пытались нападать на противника, первым поступком признаваясь в своем страхе, а во втором проявляя свою ловкость. Так они обладали боевою опытностью, но с появлением императора со страху теряли память. 82. И что они так относились к обстоятельствам не без основания, но с расчетом, это показал опыт. А именно те, которые не смогли поскорее скрыться, не успели показаться перед взорами императора, как, захваченные врасплох, перешли в нашу власть, и не так, чтобы одни сдались сами, другие были взяты в плен в сражении, но просто все, одинаковым образом оробев и протянув руки в знак мольбы.

83. И все поголовно население города, далеко незаурядного в Персии, с первого натиска, будто захваченные сетью [75], было переведено всем домом, проклиная тех, кто бросили семена [76] войны, оплакивая безлюдье отечества, но далеко не отчаявшись в надеждах на лучшее будущее в виду кротости победителя. И они не обманулись. Я говорю именно о решении после взятия их, гораздо лучшем, по моему по крайней мере суждению, самого взятия. Он не перебил их, забрав в плен, как коркиряне коринфских колонистов в Епидамне, и не продал приз войны, подобно тому, как Филипп олинфских пленных, но задумал использовать взятых в качестве колонны и трофея, и доставив их во Фракию, водворяет их здесь, чтобы они и будущим поколениям были показателями своей невзгоды. 64. И им не верить невозможно. Ведь мы повествуем не о таком деянии, которое изгладилось из памяти от времени, при чем древность способствует лживости, но, полагаю, все еще живо представляют себе проводы пленников, имевшие место совсем недавно. 85. Вот был поступок, который я называю более доблестным и более планомерным, чем самую победу. Города многие и часто приводили в сдаче, но немногим удавалось надлежащим образом распорядиться пленниками. рассмотрим, сколько совокупил он в одном этом приеме результатов. Во первых, территорию во Фракии, уже с давнего времени одичавшую, он подверг культуре [77], доставив ей земледельцев. Затем, он навсегда оставил воспоминание о подвигах своих, сменою поколений не допустив забвение восторжествовать над подвигами. В третьих, он дал в одно и то же время доказательство человеколюбия и великодушие, склоненный к состраданию слезами, а гнев откинув в виду превратности судьбы. 86. Сверх того, нас, живущих вдали от неприятельской стороны, и услаждаемых только слухом о событиях, он не оставил без внимания, но, соделав вас очевидцами дела во всей его полноте, преисполнил великой утехи и благой надежды, так как, радуясь его удачам, мы но тому, что сделано, могли гадать о будущем. 87. Если же подобает и мне сказать нечто, мне лично отрадное, в самый короткий срок он отплатил за греков, похищенных с Эвбеи, оторвав от родины этих пленников в отместку за эретрийские семьи.

{75 lul., orat II pg. 57 В то же выражение о другом факте.}

{76 οπέρμα срв. vol. III pg. 167, 7 (orat. XXXIII 5).}

{77 ἥμερῶ. срв. наш перевод, стр. 141, 1.}

88. Итак и это было бы достаточною мерою для того и другого и не было бы никакого убытка для чести, если бы и нельзя было ничего прибавить о старшем. О том, который ничего не поставил выше похоронного обряда, но при столь дальней отлучке от дел не потерял ничего даже малого, но внушает страх врагам Одной вестью о своем приближении и в свою очередь, когда наступала пора для отлучки, пробуждал их смелость, города одни снимая с места, другие заселяя, как не сказать всякому, что он выполнил все, чего только от него можно было требовать? Но не приходится затрудняться тому, кто хочет держать речь, но остается как раз самое важное, во первых, заключительная битва [78], во вторых, кое-что другое, что дало доказательство совершеннейшей мудрости. Можно обозреть это, пожалуй, следующим образом.

{78 Битва при Сингаре, срв. ниже, .99.}

89. Мы знаем то все, что эту часть империи облегают два величайшие варварские племени, с одной стороны, скифы, наводняющие территорию за Истром, с другой, удручающая численностью персидская нация. Из этих двух племен одно, не смотря на свою смелость, не имеет никакого успеха, другое с изначала даже с места не трогается. Кто же так нерадив и ленив, чтобы его не заинтересовало живейшим образом исследование природы столь необычайного обстоятельства, что понудило кровожаднейших и преданных Аресу скифов, считавших несчастьем спокойствие, возлюбить мир, сложить оружие и считать нашего царя наравне с собственными, хотя он находится в большом расстоянии от Истра, а войска строил против других? 90. Какова же причина столь важного обстоятельства? Что император, владея одинаково мужеством и рассудительностью, одних покоряет мудростью планов, других одолевает силою. В этом может всякий убедиться, если сравнить с нынешней безопасностью от скифов прежние набеги, которым противостоять нельзя было и оставалось таиться, получая исполнение одной мольбы. А именно, чтобы не окреп прочно дед на Истре, дабы им нельзя было совершить нашествие. И кто еще станет удивляться прочности мира, когда услышим о готовности их к союзу? 91. Таким образом нет ничего, что не добавляло бы новый повод к удивлению, и всякое новое обстоятельство затмевает предшествующее. То, что самое приятное для слуха и что не удавалось в действительности еще никому раньше, во одним даже не приходило на ум, а другими сочтено было невозможным, то, в сравнении с чем все деяния всех признаешь ничтожными, то он и задумал, в том не отчаялся и то давно свершено. 92. Скифское войско выступило с намерением соединиться с римскою силою и оказать отпор персидскому войску, и державу римлян сохранить непоколебленною, а владычество персов сокрушить вместе С ними, И что еще важнее, они совершили свой поход не для того только, чтобы соблюсти внешность, и не проявили в нужде злостных умыслов, и увидав приближающихся варваров, сами варвары, не перешли тотчас на их сторону, изменив при виде их свое решение, как раньше фессалийцы, но, как бы сражаясь за собственную родину, нимало не отличались от призвавших их рвением к делу.

93. И причиною тому надо считать не их натуру, а мудрость императора, который из неверных обратил их в верных, из беспорядочных в дисциплинированных, из переметчиков в надежных людей, из врагов в союзников, и одним своим замыслом и добыл добавочную силу против персов, и немалую часть скифской страны очистил от населения, и тех, кто связаны были наименованием, сделал врагами в их политике, так что, мне по крайней мере, нелегко решить, в мужестве ли или в мудрости своих решений достоин он восхищения.

94. Веру тем же самым словам дает и следующее. В то время как подъята была эта война, против императора неожиданно возникло восстание внутри государства и немалое волнение охватило величайший из здешних городов и второй после величайшего из всех [79] Впрочем это событие тот, кто просто смотрит на вещи, сочтет за несчастье, а кому доступна его надлежащая оценка, тот отнесет его к чрезвычайному благополучию. Ведь как для лучших врачей чрезмерность недугов приносит пользу, давая им возможность выказать свое искусство, так императорам неблагоприятно складывающаяся обстоятельства доставляют выгоду, если, благодаря рассудительности, оси разрешатся благополучно. Ведь и Эаку ничто бы не помешало лишиться величайшего доказательства его справедливости, если бы неблагорастворение воздуха, не поставило греков в необходимость его помощи, — не дало ему повода показать себя, каков он. 95. А я, в этой вставке своей в речь, поздравляю императора с тем, что он отдался подражанию добрым кормчим, которые, когда корабль обуреваем со всех сторон частыми порывами ветра, борются зараз со всеми, давая искусству торжествовать над волнением. И император, очутившись между войною и мятежом и обуреваемый массою дел, пе смутился духом перед треволнением, но сладил с тем и с другим так, как будто располагал полным досугом от одного из бедствий. 96. О чем здесь говорить сперва и о чем под конец? Или о чем упомянуть, а что опустить? Сказать ли о том, как удалился он из пределов персов, пренебрегши ими, как такими, которые никогда не появятся, или о быстроте похода, коею он превзошел лакедемонян, или о чрезмерной суровости зимы, о снежных преградах, о непрерывных дождях, над чем всем он смеялся, будто какой закаленный? 97. Но о том, как прежде, чем явиться, погасил безумие у возмутившихся? О том ли, как переплыл пролив, будто прикрытый божественным облаком? О том ли, как разделался с виновными? Как отделил неповинных? Как никого но погубил, а злодеев проучил? О том ли, как, предоставив сенату свободу слова, больше всего имел силу своими речами [80]? Но оставив все это, не требует ли справедливость упомянуть о том обмене речей, в коем он быстро разбил самую сильную часть сената?Или о том, как, не успел он водворить у них порядок. и, еще не снявши пояса, он снова уже стоял против врагов во главе войска? 98. Таким образом, как я сказал, можно спорить о том, лучше ли обладание храбростью или рассудительностью, но которое бы из двух качеств ни признано было выше, преимущество на стороне императора. А между тем, когда и из героев самые выдающиеся были прославлены [81], как первенствующие, но одному из этих качеств, с тем, кто обладает ими обоими, кого подобает поставить на равную ступень?

{79 L'aul. Const, in Phot. ВиЫ. 257 ρ 475, 32 щ Socr., hist. eccl. II 13. Amm. XIX 10 2. Chron. min. ed. Mommscn. I 236.}

{80 См. стр. 18, примеч. 2.}

{81 βοη&έντες Срв. ниже, § 155, vol. II 143. 5 ι orat. ΧV § 59).}

99. Упомянем теперь и о заключительной битве. её можно назвать зараз и последней, и великой [82], и гораздо более заслуживающей наименования великой, чем прославленная битва при Коринфе. Я обещаюсь показать, что в ней император вместе и персов победил, и превзошел собственный силы. И пусть никто, прежде чем не выслушает нечто, не отнесется с недоверием к чрезмерности похвалы, но выждав доводы, тогда уже выносит свой приговор. Я желаю, однако, начать несколько издали. Так рассмотрение предмета во всем его объеме может стать более точным.

{82 Amm. Marc. ΧΥ1Ι1 5, 7 при Гилейе и Сингаре 348 г., π» Лигу 'срв. Кулаковский к Марц.) 345 г. Schiller, Gescli. d. rom. Kaiserzeil. 11. S. 242. Inlian. orat. 1 p. 23 A sq. οίδα on πάντες αν μέγιοτον φήοειαν πλεονέκτημα τών βαρβάρων τον προ των Σιγγάρων πόλεμον.}

100. Персы, отчаявшись в виду вторжений императора и пострадав вследствие продолжительности войны, в утешение себе в опасностях ссылались на неизбежность судьбы. Ведь кому жизнь не в радость, тем умереть не тяжко. Но желая потерпеть, свершив что-либо сами [83], они набирают войско из всех мужчин, способных носить оружие, определив, чтобы даже совсем молодые за уклонение от военной службы не были безответственны, собирают и женщин в качестве обозных для войска. Разнообразные племена варваров, живущие в соседстве, одни они убеждают просьбами принять участие в опасностях, другие принуждают силою помогать им в их нуждах, третьим предлагают некоторую сумму золотом, которое, сберегаемое с давних времен, тогда впервые стало тратиться на вспомогательные войска. 101. Когда же, обыскав весь тамошней край, они оставили города опустевшими, и все пространство перед собою покрыли тесною толпою, и, соединив с походом обучение [84], двинулись к реке, император узнал о том. что происходите Как, в самом деле, могло от кого укрыться столь значительное движение, когда пыль поднималась высоко в небо, смешанный гул коней, людей и оружия не позволял спать даже тем, кто были весьма далеко, соглядатаи собственными глазами убедились в факте и свое сообщение делали не по догадкам со стороны, но на основании того, что видели. 102. А он, определенно слыша об этом, не изменился в лице, как человек, душа коего поражена ужасом, но ища плана, полезного при данных обстоятельствах, тем, которые были помещены на страже границ, приказывает, как можно скорее, передвинуться и не смущаться, если даже будет наводим мост через реву, не препятствовать высадке и не мешать строить укрепление, но предоставлять и окапываться, если то будет угодно врагам, и поставить палисад, и окружить себя оградой, и обеспечить себя обилием источников, и захватить вперед самые удобные пункты местности. Ведь не то внушало страх, если, переправившись, они будут сидеть, но если, встретив с первых шагов отпор, воспользуются им как предлогом для бегства. Нужно было, действительно, заманить врагов безопасностью высадки.

{83 cf. vol. 11 327, Μ (orat. ХѴШ $ 208).}

{84 См. об этой войне также orat. XLIX § 2, vol. III. 4f)3, 14 sciq..}

103. После того как это, таким образом, было дозволено и с нашей стороны никто не вышел на встречу, наведя мосты через реку в трех местах, они всюду переходили густою массою. И сперва не прекращали высадки, непрерывно двигаясь днем и ночью [85]. Затем, когда понадобилось укрепиться, в тот же день воздвигли ограду быстрее греков под Троей. А когда они уже перешли, все было полно их, берега реки, простор равнин, вершины гор. Не было ни одного из родов оружия, который не входил бы в состав армии, стрелок, конный стрелок, пращник, гоплит, всадник, воины, закованные в броню с головы до ног. Пока они еще совещались, показывается император, превосходя всякий гомеровский образ блеском, и в боевом снаряжении осматривает общее положение дела.

{85 οννείροντες ημέρας νυξί cf. vol. II 54fc, 8 (orat. XXV § 19).}

104. А персы задумывают тогда вот какую уловку. Лучников и метателей копий они выставили на вершинах гор и на стене, а латников поставили впереди стены. Прочие же, взявшись за оружие, двинулись на противника, чтобы отменить его. Но когда увидали, что те пошли на них, тотчас, повернув, побежали, увлекая преследователей в пределы обстрела, так, чтобы их можно было поражать стрелами с высоты. 105. Итак некоторое время и большую часть дня заняло преследование, а когда бежавшие уткнулись в стену, и этот момент затем вызвал лучников и свежие силы, что находились перед стеною, тут то царь одержал победу, не такую, какие обычно бывают и коих много случалось и в нынешние, и в прежние времена, не такую, какая дается при посредстве физической силы и боевых орудий, не такую, для которой нужно сообщество и какая иначе достигнута быть не может, но какую можно прямо назвать личным делом победителя. 106. Что же это такое? Он один обрел самый смысл действия, от одного его не укрылась цель выступления, один своим кличем он отдает приказ не преследовать и не кидаться в очевидную опасность. Теперь то я еще более восхищаюсь сочинителем того изречения, где говорится, что замысел причастный мудрости сильнее множества рук. Ею располагая, все вместе соображая, император видел будущее нисколько не хуже настоящего, происходящего в данный момент. 107. И вполне естественно. Ведь между лагерями было сто пятьдесят стадий расстояния, а начали они преследование до полдня, приблизились же в стене уже поздно вечером [86]. И вот все принимая в соображение, труд действия оружием, длительность преследования, палящей зной солнца, чрезмерность жажды, приближение ночи, лучников на холмах, он требовал, персами пренебречь в повиноваться обстоятельствами 108. Итак. если бы они вняли этим словам [87] и горячность их не восторжествовала бы над увещанием, ничто бы не помешало тому, чтобы и противники были повержены, как в настоящем случае, и победители были спасены. Как все произошло в действительности, чем кто больше станет винить их, тем больше возвеличивает он императора. Ведь те, кто потерпели неудачу по неповиновению своему, прославляют совет увещавшего. 109. Я же называю победами царей и те, какие они выполняют в сообщества с другими, но гораздо более почетными считаю те, участников в коих нельзя назвать. Поэтому, как бы кто-либо не настаивал на том, что не все произошло для воинов согласно их ожиданиям, ничто бы не помешало им не во всем иметь успех, а ему всюду победить и первых тех именно, чьи расчеты оказались слабее, чем его.

{86 Срв. определения времени orat. LIV § 5, vol. IV pg. 74, 7.}

{87 Срв. Ruf. Fest., brev. 27 Eutrop. X 10, 1.}

110. Надлежать рассмотреть и доблесть участников сражения и сделать всем очевидным, исходя из каких невыгод своего положения, каковыми они себя выказали. Итак, во первых, вступив в схватку с латниками перед стеною, они изобретали более сильный способ вооружения. Пехотинец, отодвигаясь с дороги, αο какой несся кояь, для него его напор делал тщетным, а сам во время скачки мимо него ударял всадника по виску дубиной, сбрасывал его с седла и затем без труда расправлялся с ним [88]. Затем, не уснели они приложить руки к стене, и все сооружение, от парапета до первого основания, было разрушено, и не было того, кто был бы в состояниа помешать тому. 111. Для меня было бы очень ценным назвать и того, вто первый проломал ограду, и распространиться о его мужестве,—ведь это, пожалуй, не менее приятно для слуха, чем огонь, который охватил корабль фессалийцев. Но так как время не дозволяет, нужно, конечно, чтоб течение речя не было случайным.

{88 Иной прием ovat. XYII1 § 26 Л vol. 11 pg. 3Γ>2, 6 sqq.}

112. Итак ограда была повержена в лоск, а они устремились потоком, считая недостаточным все, что удавалось сделать, расхищают палатки, непосредственно получая плоды труда, только что выполненного, кого захватили, всех тех убивают, только бежавшие спаслись. Когда же произошло столь блестящее поражение, дело требовало более блестящего, если было это сколько нибудь возможным, дня для завершения подвигов, но после того как оно сбилось на ночное сражение, поражаемые стрелами с холмов, уже поколебленные в своей решимости ломавшимися у них в теле стрелами и дротиками, лишаемые ночною тьмою возможности ориентироваться, наступая на легковооруженных, сила коих заключалась в действии с расстояния, утомленные на свежие войска, гоплиты, правда, потеряли доблестных мужей, но все же прогнали врагов с их позиции. 113. Впрочем, кто бы выдержал их мужество в сочетании с рассудительностью, когда, сколько ни встречало их неблагоприятных обстоятельств [89], ни одно не заставило их изменить строгому боевому порядку до самого конца сражения? Кто бы не призвал, что персы были явно побеждены, если они переправились за реку с намерением овладеть чужою землею, но, не смотря на столько выгод, отказавшись от своих надежд, поспешили удалиться? 114. Итак, является ли для кого либо признаком превосходства рассудительность, император своими решениями показываешь свое превосходство и над собственными подданными, и над врагами, угоднее ли кому исследовать простые факты, одни, покинув лагерь, устремились на плот, а из наших одни, павши, духом победили, а телом изнемогли, другие, возвратившись, не раньше удалились домой, чем очистили страну от врагов. Не прибавляю еще того, что природа местности более повредила, чем сила врагов, ни того, что персы завязали бой при содействии даже женщин [90], а у нас лучшая часть войска даже не участвовала в битве.

{89 Ruf. Fest., brev. 27.}

{90 Срв. vol. II. 281), 16 тоже выражение ои σνναοάμενοι τον κινδννον orat. XVIII § 104).

115. Теперь, наметив три предела, произведем так оценку, один — до битвы, другой — в самом действии, третий — во время поражения.

116. Итак они и высадку устроили и навели мост через реку, не силою оттеснив тех, кто преградили им путь, но получив к тому возможность вследствие нежелания их противников помешать им, высадившись же и осмотревшись, они по выбору своему заняли сильную позицию, а не так, чтобы по недостатку боевой силы поспешили на первое попавшееся место. 117. Следовательно, до этого момента с их стороны было присвоение, когда же войска сошлись, вместо того, чтобы принять нападение наступающих и затеять битву в рукопашную, они начали с бегства. Запертые же в ограду, не защищали даже стены, но покинули и оборонительное сооружение, побросали сверх того и богатство в палатках. Те же, которые были застигнуты, в беспорядке валились и узрели сына царя [91], наследника его власти, взятым в плен, подвергнутым бичеванию, пронзаемым, немного спустя зарубленным. Если что либо, где либо и предпринималось, то, что происходило, было делом хитрости, а не мужества.

{91 Срв. Jul., orat. I pg. 24 1).}

118. Так было в битве, а вслед за нею трупов они не подобрали, но поспешили бежать, мосты развели, отплатить же новой битвой [92] за избиение даже во сне не чают. И тот, кто обладал такою мощью и мужественный только в угрозах [93], вырывая, уничтожал те волосы, которые раньше украшал, и с частыми ударами в голову оплакивает убиение сына, оплакиваешь гибель войска, оплакивает страну, оставшуюся без земледельцев, принимает решение отрубить головы тем, которые не добыли ему, как подобало, римского благосостояния 119. Об этом оповещает не слово наше, составленное для угождения, а прямыми словами те перебежчики, что рисковали жизнью. Им нельзя не доверять. Не станут же они услаждать выдумками об опасностях? Вот что не оставляет сомнения в победе, как то было в победе при Танагре и, клянусь Зевсом, тегеатов и мантинейцев при Орестиде.

{92 άναμάγομαι см. vol. 1 p. 10–1, 8 (orat. I § 44), vol. 11 p. 211, (orat. XVII § 10). Jul. or. I p. 240 D. Themist. or. IV p. 57 b.}

{93 Jul. or. I p. 23 D — 24 A.}

120. Могу сказать нечто гораздо более важное, чему не стал бы, думаю, противоречить и сам персидский владыка. Обеими сторонами признано, что оставшееся в ночном сражении ушли назад. При таком положении дела необходимо одно из двух, или, будучи побежденными, бежать, или, победив, все же остеречься будущего. Итак, если предположим первое, ясно, что победа была на нашей стороне. Если же, одержав верх в ночном сражении, они не дерзнули больше выступить против, победа еще гораздо больше оказывается па стороне императора. В самом, деле те, которые победили вступивших с ними в бой, но не выступили против его десницы, всем, конечно, сделали очевидными что мощь царя не в сопровождающем его войске, а в его собственной натуре.

121. Он не был на войне таковым, а в остальном не дающим никакого повода к восхвалению [94], но, будучи так славен в бою, в прочих делах был более выдающимся, чем на боевом ноле, так что можно было говорить: «царь хороший и сильный боец». Он не считает, что, если окажется более других свирепствующим, то тем проявить свое превосходство над прочими, но если больше прочих наслаждаясь кротостью, не менее оттого восторжествуете над всеми. 122. Не считаете он опять таки царственным приводящую в смятение грозу во взоре [95] но, полагая, что такая прилична сумасшествию, причисляет ее к недугам, суровость в обхождении признавая свойством тирана, а доступность права соединяя с положением правителя [96], гордится не тем, если страхом скрепляет государство, но если его охраняете любовь к нему подданных [97], способный отплачивать за расположение, прощать за промах, недоступный ревности, сдержанный в гневе, господин над чувственными удовольствиями, — он полагаете, что не подобает над городами властвовать, а собственным душевным слабостям потворствовать [98], человека таких качеств он считаете достойным наименования не владыки, а скорее раба, — неуязвимый перед телесной красотой [99], непобедимый в борьбе с неуместным гневом, то, что сам придумает, совет о том предоставляющей во всеобщее пользование, а советы других не уличающий надменным к ним отношением, но на деле подтверждающий древнее изречение, что и это дело разума — уметь высказываться за мнение наилучших людей, не декламирующий без конца бессодержательной речи, но в немногих словах сосредоточивающий массу содержания [100], никого опрометчиво не вписывающий в число приближенных, а кого раз включил, не привыкший вычеркивать, и не расходующей в течение времени привязанность, но в силу привычки простирающей свою любовь, всего менее способный вступать в борьбу из своекорыстия, быстрый в благодеяниях, медлитель в наказаниях [101], привычный оказывать милосердие бедности, а к богатству не привычный относиться с завистью, не изобретающий наказания преступникам, а рвением к себе отвращающий от преступлена, до такой степени изощрившийся в воздержности, что стыдится даже названия бесстыдства [102], от клятвопреступления же настолько сторонящийся, что осторожно относится и к строго соблюдаемым клятвам, не приучать желудка к голоду считающий почти наравне с трусостью [103], постоянно увеличивающий список своих величайших подвигов [104], но никогда ничем не хвастающийся, быстро сообразующийся с обстоятельствами, однако не соединяя с этой быстротою без порядочность, не на количестве воинов питающий уверенность в победе, но ожидающий успеха в созвании благочестия, не упускающий ничего в тщательности снаряжения, но доверяя благосклонности божества больше, чем оружию, в победе, никогда не потерпевший неудачи ни в каком предприятии, но с величайшею легкостью готовый перенести ее, если бы ее и потерпел, ни печалью пришибленный, ни мелочный в ликовании, но, отринув резкие проявления того и другого чувства, сохраняющий сдержанное выражение лица; восхваляющий доблести окружающих, а не такие их качества исправляя молчанием, — да, то, в чем другие вразумляют попреками, то этот государь исправляет молчанием [105] так что своими похвалами он свидетельствует о дельности того лица, а, с другой стороны, молчанием своим в обратном случае, он нисколько не хуже излечивает погрешности и в то же время избегает тягостности попреков, — не на сон и отдохновение употребляющий мирное время [106], но обращающий эти минуты отдыха на упражнение в военном искусстве, и не привлекающей разнузданность в орхестре для своего увеселения, но изощряющий душу к мужеству зрелищем скаковых коней, всех легче способный вскочить на коня, и более меткий в стрельбе, нежели те, что восхваляются в искусстве стрельбы из лука у Гомеpa [107], души подданных освободивший как нельзя более от стеснения и указавший для них меру повинностей в размере потребности. Поэтому, установив в таком направлены власть, он прожил с большею свободою действий, чем желал, и с большею безопасностью, чем каждый из частных лиц.

{94 Men. p. 375, 10 sq.. об этом портрете Констанция Monnier, ρ, . 121 s.}

{95 Срв. Julian., orat. I p. 48 Α.}

{96 Men., p. 375, 10.}

{97 Jul., 1. s. 1.}

{98 Jul., or. I pg. 46 D. Them.. IV p. 58 C.}

{99 Cf. Amm. Marc XXI, 16, 6.}

{100 Men. p. 376, 17.}

{101 t. IV 661, 18 et 21 Reiske.}

{102 Themist. or. 1 p. 5 а.}

{103 Amm. Marc. XXI, 16}

{104 О действительных записях. на триумфальных арках. см. Amm. Marc. XXI 16, Ιδ.}

{105 Мен. р. 374, l3.}

{106 Amm. Marc. XXI 16, 6.}

{107 Cf. Men., p. 374,}

123. Но если мы перечислим еще большее число достоинств, присущих ему, мы не будем иметь возможности упомянуть ни одного из тех, какие принадлежать другому императору. Но нужно обернуть речь к Западу и попытаться, насколько то будет возможно, выбрать немногое из многого, да и об этом немногом побеседовать вкратце.

124. Итак я могу всю сущность предмета определить вкратце, всего только сказав, что одинаковость своей натуры он подкрепил сходством своей воли и сходство наименования переместил на сходство деятельности [108], дав возможвосгь и в них признать родство [109]. В самом деле, как тот сдержал всю грозу, надвигавшуюся с персидским нашествием [110], так этот принудил отовсюду обступившие варварские племена Запада сохранять спокойствие. 125. Делом бога было, таким образом, доставить каждому власть [111] и дать каждому нрав, применительно к его предназначению. Одив заставил смолкнуть соседей, двинувшихся было, а другой не дозволил даже совсем тронуться им с места, дабы, сочтет ли кто достойным удивления первое или более значительным второе, или одинаково восхищается тем и другим, ничто не миновало настоящего царствования.

{108 Euseb., vita Const. IV 40.}

{109 Собств. «называть действия, τ ας πράξεις, сестрами», срв: у нас стр. 1.}

{110 Срв. § 73.}

{111 Срв. § 924}

126. Скажу теперь нечто в подражание Фукидиду. Я не принимал молву немедленно, без проверки и, избежав труда по отысканию истины, не бросался на готовое, но со старанием и, с крайнею точностью занявшись своим предметом, не должен бы по справедливости встречать недоверия.

127. Какие же подвиги? Есть кельтское племя за рекой Рейном [112], достигающее до самого океана, столь хорошо огражденное в боевом деле, что, обретя от самых действий этих название, они именуются Фрактами [113], что в устах толпы звучит как Франки, т.е. название извращено невежеством народной массы.

{112 Срв. Julian., orat, I p. 34 I), orat II pg. 56 B.}

{113 φρακτοί от φράττω, в этой же форме передается этническое название у Либания и здесь, см. § 130, § 133, и в orat. XVIII § 70, vol. IE pg. 266, 177.—Am. Thierry, Histoire de la Gaule sous radministratiou romaine, t. Ill ch. V p. 252 (ed. 1847).}

128. Численностью они превосходят всякий счет, а мощью превосходят самый высокий численный перевес. Для них морское волнение ничем не страшнее материка, северная стужа приятнее благорастворенного воздуха, величайшая невзгода — бездеятельная жизнь и предел благополучия пора войны. Если даже кто нибудь обрубить им конечности, они сражаются, чем остается, и как, в случае победы, не бывает конца их преследованию, так, в случае поражения, конец бегства они обращают в начало наступления. У них существуют установленные обычаем награды за отчаянные поступки и почести за смелость. Прямо недугом считают они мир. 129. Итак все прежнее время те, кому выпадало на долю царствовать в соседней с ними земле, не находили ни слов для их убеждения, ни вооруженной силы, дабы принудить их соблюдать спокойствие, но приходилось, подвергаясь непрерывной осаде, днем и ночью встречать их набеги, ни хлеба не вкушать безоружному, ни отдыхать в безопасности, сняв с себя шлем, но, чуть не сросшись с своими доспехами, носить оружие подобно древним акарнанцам. 130. И происходило то же, что на мысах, когда море, гонимое разнообразными порывами ветра, вздымается безостановочными волнами. Действительно, как там, прежде чем первая волна, как следует, разобьется о мыс, ее настигает вторая и в свою очередь третья, и так происходить все время, пока не улягутся ветры, так именно и племена фрактов, побуждаемые к неистовству страстью к войне, производили частый нападения, и прежде чем быть отбитой первой фаланге, уже наступало новое войско.

131. Но предстояло, наконец, улечься и этому волнению и прочно остановиться и этому движению. Явился царь, который обратил их ненасытный боевой пыль в стремление в миру, не другим каким либо средством, а тем, что проявил собственное рвение к битвам более сильное, чем у них. Итак они не дерзнули померятся с ним силами, но страха было достаточно, чтобы воздействовать равносильно с опытом, и десниц своих они не подняли для пускания копий, а протянули их с мольбою о договоре. 132. Доказательство тому: они приняли от нас правителей в качестве наблюдателей за их действиями, и, откинув свое зверское бешенство, они облюбовали людскую рассудительность, и отказавшись от своекорыстия, почтили соблюдение клятв. Но во всяком случае, если бы и не было принудительности клятв, они предпочли бы мир. Так слабейших обычно сдерживают те, кто сильнее. 133. И в данном случае император, предоставив соблюсти договор не натуре фрактов, а страху, им внушаемому, предается государственным делам в городах пеонов. А владыкам прежних времен внезапный напор фрактов, принуждавший им посвящать все внимание, не позволял даже знать свою державу, но только по слуху знакомились они с подданными. Итак, если кто либо поклонник победы, достающейся без труда, пусть насладится предметом своего увлечения, потому что нет никого, кто не подчинился рабству от одного лишь страха. 134. Итак, что из двух лучше, победить ли нападающих, или не давать и с места двинуться, пусть решает, кто хочет, смотря по собственной доле и натуре, так как, какое бы решение ни восторжествовало, эта заслуга принадлежит обоим государям. Ведь они гордятся подвигами друг друга больше, чем собственными.

{114 τά παιδικά cf. orat. LXII § 99 vol. IV 485, 16, orat. XXXV § 18, vol. IIΙ pg. 219, 8 и многие другие места. Также εραστής «поклонник» в самом общем употреблении, ер. 262. 833. - сноски в тексте нет.}

135. Итак фракты подчинились такому игу рабства. Ведь для них рабство не иметь возможности грабить других. Есть весьма много и других варварских племен, теснящихся отовсюду, словно звери, и облегающих государство, одни более крупные, другие более мелкие, но все одинаково с трудом одолимые. О них, что можно бы сказать больше того, что они превосходят числом племен каталог Гомера? 136. Прежде они совершали набеги и грабежи и соседнее римское население обуревали «Илиадой невзгод» [115], действуя каждый народ смело и один на один, и в союзе друг с другом. Но когда они узрели главное племя смирившимся и тех, кто привыкли заводить смуту, напуганными, они вняли тому, что внушал страх, и образумленные примером, прекратили набеги. А между тем, чего бы не свершил, вынужденный обратиться к силе, такой человек, который одними ожиданиями своего прихода смирил самых буйных?

{115 κακών Ίλιάς пословично срв. Salzmann, orat. XXIII § 20.}

137. Далее, не следует также обойти молчанием переправу на остров Британнию [116], потому, что для многих этот остров незнаком. Но чем меньше он известен, тем больше надо сказать о нем, так, чтобы все узнали, что император исследовал и область за пределами знакомой территории. Но я полагаю, что это морское путешествие окажется стоющим самого крупного трофея. Вот Геродот, который пускался в исследование больше, чем было необходимо, прямо полемизируете в пользу того мнения, что пресловутого океана нет, но утверждаете, что это — вымысел Гомера или какого-либо другого поэта, и что таким образом название это занесено в эпос. Но и те, кто верят в существование где то океана, затрудняются в отношении наименования. Наш же император настолько далек был от подобного колебания, что, если бы и не принял решения, и не спустил корабля и, сев на него, не поехал, и не пристал в гаваням Британнии, считал бы, что упустите важнейшую из подлежащих ему задач.

{116 την μεγίσχην τών υπό τον ?λιον ντ^οοψ ή ν ωκεανός έχει.}

138. Ходит слух, со ссылкою на свидетелей — очевидцев, что значительно опаснее пустить через то море круглое судно, чем в другом месте вступить в сражение [117]. Столь сильные бури вздымают волны до неба и выгоняющие ветры [118], подхватывая, выносят в безбрежное море. А самое страшное: когда кормчий противопоставить всему прочему свое искусство, море внезапно отступает и грузовое судно, до сих пор вздымавшееся на волнах, оказывается лежащим на песке. И если оно пошлет быстрое обратное течение, оно снова поднимает судно, и экипажу приходится прилагать свой труд. Если же замедлить с возвращением, судно мало помалу оседает в глубь, так как песок уступает его тяжести.

{118 Срв. Caesar., b. Gall. IY 28 so… 36.}

{119 Herod. II 113, 2, Aeschin. ер. 1, 3, Syues. ер. 113, p. 264.}

139. Император, не посмотрев ни на что из этого, вернее все это отлично зная, не поколебался, но тем более поспешил с выездом, чем более знал об опасности, так мрачно описываемой. И что еще важнее: он не ждал, сидя на берегу, чтобы, с наступлением весны, океан успокоил свое волнение, но тотчас, как только мог, в разгар зимы, и в пору, когда все условия времени года до крайности ожесточились, тучи, холод, волнение, не предупредив тамошние города и не объявив заранее о своем выезде, не пожелав вызвать изумление своим замыслом раньше 8авершения предприятия, посадив, как говорят, сто человек, отчалив, стал пересекать океан, и тотчас все стало меняться в затишье. Океан, разгладив свои волны, предоставил императору для переезда гладкую поверхность, а вышеупомянутый обычный отлив моря, на этот раз нарушив свой порядок, сохранил его на его месте.

140. Не произошло, далее, так, чтобы переезд на остров состоялся так мирно, а отъезд сошел иначе, но второе сменило первое, во исполнение пословицы, с еще лучшим успехом, так что не остается никакого сомнения, что это смелое предприятие свершено было не без воли божества [120]. 141. Если бы, затем, при отпадении острова, возмущении жителей, с умалением державы и по прибытии вести о том, он, охваченный гневом при этой молве, рискнул [121] бы на это плавание, нельзя бы было отнести отвагу его решения к честолюбию, но необходимость усмирения восстания убавила бы значительную часть славы. На самом деле, так как государственный порядок в Британии не нарушался, и предоставлялась полная свобода наслаждаться чудесами океана с суши, и никакое сколько-нибудь крупное опасение, при чем замедление с отъездом грозило бы нанести урон, не понуждало пускаться в море, при таком положении дела и отсутствии какой либо необходимости, скорее при наличности единственного этого понуждения — страсти пускаться во всякие предприятия, он, по доброй воле, обрек себя величайшим опасностям, как будто бы ему грозили величайшие потери, если бы он не отважился на величайший риск.

{120 Амм. Марц. XX 1, 1. ΧΧΥΙΤ 8,4. Аммиан говорил об этом предприятии Константа в недошедшей до нас части своего труда}

{121 αναρριπειν τον κυβον срв. orat. ΧΧΙΥ, 13, vol. II p.>520, 5.}

142. Если дивны эти подвиги, то еще гораздо более те соображения, что им предшествовали. Ведь он полагает, что душа не раньше может освободиться от тела, чем будет на то воля божества, и что она не может остаться с ним больше, раз оно пожелало её отрешения, и что никто, не смотря на охрану, не может прожить дольше того или при всей отваге меньше. Итак следует, по его мнению, сколько времени предоставлено нам жить, в этом полагаться на решение бессмертных.

143. Да к чему поминать о двух, трех из доблестных речей или действий, как будто бы и все прочее равным образом не носило признаков чего то поразительного? Но чтобы мне не показаться слишком небрежным, но и не браться за нечто непосильное, не стану поминать обо всем под ряд, но и не остановлюсь на совсем немногих фактах.

144. Итак день у него проходил в работе, а ночь одинаково с днями. Опьянению места не было, трезвость в привычку, всякий тунеядец ненавистнейший человек, а бодрый духом — приближен. Охрану личности не сам он получает от телохранителей, но им оказывает с своей стороны. Именно, когда заметит, что ими овладел крепкий сон, он предоставляет им отдых невозбранно, а сам, как бы борясь с природою, взяв копье, превращается в патруль, обходящий дворец. Непрерывный же труд тянется во всякое время года и при всех обстоятельствах. 145. Гомер говорит где то на счет ахейцев: «ведь не камень у них тело и не железо». А если бы он с ним познакомился, не отказался бы прибегнуть для его физической крепости и к сравнению со сталью [122]. В самом деле, ни летняя жара не расслабляет его, ни зимняя стужа не доводить до оцепенения, ни прелесть весны не увлекает отдаться наслаждению, ни дары осени не соблазняют к роскошествованию, но одно роскошествование, один праздник воспитывать благоразумие в подданных, внушать страх иноплеменникам, вступать в соревнование с мужами славными в предании, прибавить свое к установленному обычаем, скорее доставить славу царству своему, чем от него получить известность, провести жизнь, скорее прибавляя исправления, а не в пользовании достигнутыми успехами. 146. Итак театр, шутки и смех и все племя чудодеев отвергнуты наравне с делами повинными искуплению, трезвость же заботливость, и расположение к труду, природная склонность к добродетели и все подобное ставится на первое место. Вся красота женщин бессильна. Приносящий дары от своей тароватости не выигрывает в почете ни перед кем, а давая пробу своих душевных свойств, больше ценится по своему расположению. 147. Всякое предстоящее предприятие остается втайне, один его знает заранее, тот, кто и задумал его. Ни одно решение не остается невыполненным. Быстрота смены выступлений и за ними отступлений обманывает мнения масс. В то время, как думают, что он засел во дворце, он переходит вершины гор, когда полагают его в пути, он вершить дела во дворце. Думают [123], что он плывет морем, а он приближается сухим путем. Воображают, что он идет по сухопутью, а он, потеряв из виду землю, несется по морю. 148. И эти, столь трудные и столь далекие походы выполняешь он, не возя с собой ни штата прислуги для утешения в трудах, ни множества войска для охраны, но отыскав некоторое умеренное число лиц, на каких рассчитывал, что они подоспеют, приказав им вперед следовать, куда бы он их ни повел, будто окрыленный сам и окрылив своих спутников, он устремляется всюду быстрее мысли.

{122 Срв. § 96 ωοπερ τις αδαμάντινος, ер. 1036 b.}

{123 Monnier pg.124 s.}

149. И что может кто либо изобрести лучшее? Не имея врага, чтобы с ним схватиться, он ополчается на зверей и не находя случая в применению боевой доблести, проявляете отвагу на призраках, упражняя тело прямо на солнце, а густую тень считая действующей изнеживающим образом на тех, кто её ищет. Одним словом императором он желает именоваться скорее по избытку доблести, чем по преимуществу своего положения.

150. В обоих можно изумляться тому, как они строй души своей приспособляюсь к нраву подданных. Подобно тому, как хорошие врачи, оправдывающие свое звание своим искусством, прибегают не к одному виду лекарств для всех организмов, но усматривая различие их, отсюда обретают особенность лекарств, и тогда больше всего происходить полное выздоровление, когда будет соблюдено соответствие между обоими, так и царская власть, приступая к управлению со знанием, вносить меры, согласные с душевным складом подданных. И понадобятся более едкие или более мягкие лекарства, он не упустить из виду время для каждого, так что, если бы им пришлось поменяться царствами друг с другом, они во всяком случае усвоили бы взаимно друг у друга душевный склад.

151. Но мне сдается, что, хотя и представляется, будто я говорю о предмете величайшей важности, самого важного я еще и теперь не сказал. Ведь раньше ко всякой царской власти льнула зависть и те, которые обладали меньшим царством, строили козни обладателям более крупного, а те, которые пользовались более обширными царствами, обладающим малыми, завидуя им и в меньшем. Да и равенства владычеств гораздо сильнее развивали этот недуг, и закон природы отодвигаем был на второй план перед жадностью тирана, и вся родня преисполнялась безумием друг на друга. Самые величайшие беды, о каких сообщает предание, происходили вокруг царской власти, вдохновленные чем поэты, мне кажется, вознесли эти козни даже до небесного свода. 152. Но теперь вся древность преодолена, всякое тяжкое око зависти изгнано вон, неразрывные узы дружбы соединяют души царей [124]. Власть разделена по территориям, но связуется взаимным расположением, и родственное наименование подтверждается на деле. В самом деле, они настолько далеки от того, чтобы скорбеть из за счастья друг друга, что каждый уступает другому первенство. Кони и четверки в течение дня, в смене, поддерживающей незамедленную скорость, передают мнение каждого от одного другому. И каждый из курьеров с одинаковою свободою посещает каждое из двух царств. А ту местность. где сливаются границы царств оберегает не непрерывный постой там войска, а недвижная мощь бесхитростной верности.

{124 Смелый удар в лицо действительности со стороны оратора, Моnmsr, р. 136.}

153. Да к чему искать далеко доказательств того, что они всем владеют сообща и всеми считаются общими владыками? Самое то, что сейчас делается, не есть ли лучшее тому свидетельство: общее хвалебное слово, для обоих намеченное, для обоих разработанное, в тех видах что не представляет опасности, если кто-либо проявить свое восхищение одинаково обоими, и что скорее нечестиво было бы не проявить его одинаково по отношению к обоим? 154. Но, быть может, сами то они, вместо того, чтобы завидовать благоденствию друг друга, друг друга охраняют. но те, кому они вручили свои боевые силы, повергли их в опасность, как, говорят, не раз случалось в прежнее время при чем одни воспользовались для восстания своим богатством, другие командованием? Но и это исключено в настоящих обстоятельствах. Нет никого, кто бы не предпочел скорее умереть, чем проявить низость в отношении к доверившемуся ему, много тех, кто бы предпочел лучше потопить свое состояние, чем дать средства для переворота. 155. А между тем раньше люди, прославленные богатством, уступали в средствах средней руки состоятельным людям нынешнего времени, теперь же люди среднего достатка живут изобильнее прежних царей. Все же чрезмерность состояния не влечет душу их к дерзости. 156. Какова же причина прежней безрассудности и нынешнего благоразумия? Та, что тогда происходило то, о чем говорит Демосфен [125], и страх перед грядущим был сильнее утехи настоящим и конфискации отнимали дары. То, что происходило, напоминало круговороты Еврипа. Дар возвращался к давшему, причиняя в добавок беду получившему. Итак опасение будущего не позволяло получившему оставаться спокойным, но одна надежда на спасение оставалась в запасе, это погубить давшего. В наше же время великое богатство от царей изливается на подданных, и всюду обеспеченность положения сочетается с соревнованием и получающим не больше удовольствия в том, что они получают, чем в том, что обладают прочно.

{125 Phill. III § 73, р. 129, 22 sq.}

157. Другое — гораздо более серьезное обстоятельство и распространяющее выгоду на всех. Если бы кто либо спросил кого нибудь, что наиболее тяжко для людей из обычных печальных условий жребия военнопленных, он, без всякого размышления, тотчас сказал бы — позор женщин. Так вот в прежние царствования это зло не было предотвращено, но, подобно тому, как сбор податей, считалось чем то общепринятым, так вошло в обычай и похищение женщин и те, которые отражали врагов, сохраняя видимость свободы, примешивали в ней бедствия рабства, ничем не отличаясь от псов, храбрых против волков и свирепых к стадам. 158. Но теперь всякий страх для брачных уз устранен, безопасность поддерживает безмятежную смену поколений, целомудрие не страдает под гнетом тиранического насилия, безопасно процветать женской красе. Всякое ложе во всякой стране и на всяком море, насколько от этого зависит дело, свободно от поругания.

159. Тем из земледельцев, которые терпели утеснения и владели малою или плохою землею, а принуждаемы были вносить большую подать, при чем это делалось вследствие неумеренных требований тех, кому в прежнее время поручено было измерение земли, и которых, при великой их скудости, торопили с взносами, между тем как им земли не хватало, и в этой беде они пришли на помощь точным подсчетом подданных новыми чиновниками (логистами)) устранив убытки, причиненные прежними.

160. Да что говорить о земледельцах или определять число облагодетельствованных? Вообще дворец открыть для прошений всех, отовсюду и не делается различия ни по происхождению, ни по возрасту, ни по общественному положению для пользования милосердием, но, восседая на высоком троне, всем одинаково возвещают они, чтобы не робели, потому что ни юность, ни старость, ни презираемая внешность нищенства не будет отстранена от общей помощи, ни справедливость не пострадает, не будет ни лицеприятия судьи, ни силы на стороне противника, но изложив свою беду, не трудно обратить на себя милосердие.

161. Дошедши до этой части своего изложения, я преисполнен удивления пред тем, что они пожелали дать место законному состраданию, ни обижаемых не презрели, раз навсегда запретив им обращаться с просьбами, ни тем, кто дерзали обманывать, пе посодействовали, всему без разбору поверив. Но после того как убедились, что первые в убытке вследствие своего бессилия, а вторые прибегают к ходатайствам с целью обмана, чтобы помощью своею сравнять тех, а обмана вторых остеречься, соединили силу закона с милосердием, обретши это препятствие обманам. И в результате цари всюду снисходят на мольбы, но нигде строгость законов не страдает от милосердия. 162. По тем же соображениям решение процессов они сложили с себя на префектов. Дело в том, что, по своему наблюдению, они находили, что сила законов оказывается слабее царского произвола, а душа царя смягчается при виде слез. Итак они побоялись, чтобы, склонившись на мольбы и рыдания, не судить с большей гуманностью, чем с законностью. А между тем, что может быть важнее, как не быть самим распорядителями над законами, и однако делать законы властными над самими собою? 163. Поэтому из начальников, посылаемых в города, прежние цари считали самыми способными на то тех, кто были больше всего охотниками до смертной казни, так что погубить больше врагов, чем подданных, не служило к большей славе. В настоящее же время меч восполняешь инсигнии сана, а в душах префектов сияет отражение царской кротости. Нимало не надобны ни казни, ни понуждения на то, чтобы выполнялся долг, но достаточно начальнику сказать и немедленно следует исполнение. 164. Постоянно увольняя прежних префектов, они в очередь привлекают к управлению новых. И это вполне естественно. Ведь если дело управления дело трудное, они не хотят, чтобы одних и тех же лиц изводило это постоянное бремя, если же есть в нем и доля благополучия, они многих призывают к соучастию в этом благополучии. 165. Кроме того, заметив и то, что почестям свойственно делать людей хорошими, а наказаниям карать порочных, они признали, что те, которые занимались карательными мерами, не препятствуют возникновению порочности, а искореняют постоянно возникающую, и дело это похоже на сечение гидры. Сами же они, путем благодеяний предварительно овладев душами всех людей, более содействовали тому, чтобы располагать в лице их наилучшими, чем наказывать их за преступный деяния. [126]

{126 Срв. к этому рассуждению orat. LVI (с. Lucian.) § 24, у нас, стр. 267.}

166. Итак, когда столько добродетели становиться общим достоянием, что приходится считать самым важным из всего? Знатность ли рода или воспитание? Справедливость ли или воздержность? Мужество ли против врагов или согласие друг с другом? Милосердие ли к каждому или всюду проявляемую рассудительность? 167. Ведь и на самые важные предприятия они не подумали поощрить надежду путем искусства гадателей, мне кажется, не в виду того готового заключения, что оно часто оказывается слабым, но в виду того, что, если оно и превосходно отыскивает будущее, то становится помехой двум вещам, честолюбию и мужеству. Ведь тем, которым суждено претерпеть неудачу, если они заранее будут знать о ней, оно не позволяет проявить рвете сильнейшее, чем судьба их, но оно тотчас делает их робкими, заранее показав им их плохую участь, а у тех, кому предназначено благо, оно отнимает славу мужества. Ведь представляется, что они доверились не столько своей доблести, сколько очевидности исхода дела. Α все те, которые бывают одинаково доблестными, и при неведении конца, и при успехе достойны удивления, и при неудаче не заслуживают укоризны.

168. Если же кто намерен получить надлежащую точку зрения относительно всего, пусть не рассматривает лишь самый перечень предметов восхваления, но для каждого добавляет возраст, в каком совершены эти деяния, и, может быть, он обретет больший повод к удивлению в молодости их виновников, чем в значительности выполненного. 169. Мне кажется, именно в настоящее время больше всего соблюдена мысль строителя вселенной [127]. После того как он утвердил землю, пролил море, вывел реки. создал положение островов, обтекаемых морем, в создание свое он вместил семена и стада, и вообще все то, в чем должна была ощутить потребность натура человека. Однако не всем частям земли он уделил все, но распределил дары по местностям, ведя людей к общению потребностью одних в том, что получается от других и вызывает торговый обмен, чтобы пользование продуктами, принадлежащими некоторым, сделать общим для всех. 170. Вот этот человеколюбивый и спасительный замысел раньше был разрушен и испорчен и сношения были под запретом наравне с убийствами, и пойманный на этом деле свергался в пропасть. Фигура земли уподоблялась фигуре, рознятой на части. Но теперь разрозненные до сих пор части сошлись и сплотились, и расторгнутое до сих пор возвращено в свойственное целому состояние. 171. Один материк, одно море, острова — общее, гавани открыты, врата распахнулись. Всюду суда, отовсюду везущие груз, теснятся в гаванях, общий праздник распространился почти по всей земле, что под солнцем, при чем одни переплывают моря за собиранием сведений, другие по другим поводам, третьи совершают путешествия по суше. Ни жители Запада не лишены обозрения чудес Нила, ни обитатели берегов Нила не остаются неизведавшими приманок Запада, Финикийцы — в гаванях Сицилии, сицилийцы, в свою очередь,— в гаванях Финикии. Город Афины предоставлен торговцам словом, вифинская провинция тем, кто желают получить все, что угодно. 172. Да к чему пускаться в отдельные мелкие подробности, но не выразиться обо всем в одной фразе, что теперь благонравные племена вселенной, будто в хоре, настроенные в одном ладу, поют согласно, при чем два корифея задают тон?

{127 Monnier, pg. 130—131.}

173. Таким образом те, кто в прежнее время заканчивали речь, как подобало, выражали мольбу получить больше благ и, мне кажется, это было с их стороны естественным порывом, так как они нуждались в большем, чем выпало на их долю. В настоящее же время не приходится просить ничего такого, чего не пришлось уже давно изведать. Потому и это может считаться исключительной заслугой царей, что они не оставили для нас ничего, чего бы нам предстояло домогаться.

ТОМ II.

О приглашениях во время праздников. (orat. LIII F)

1. Как многое другое послужило в ущерб городу вследствие того, что старые порядки вытеснены некоторыми нововведении, так, полагаю, в особенности и обычай, установившийся на трапезах, которые устраиваются в честь сынов Зевса. Уже давно осуждал я его в кругу друзей, составляющих мое постоянное общество, теперь же не утерпел, чтобы не сделать его предметом речи. Впрочем подивлюсь, если мне удастся убедить своею речью, но для человека, который держит речь о предмете, о коем высказаться требует справедливость, выгодно и то, чтобы о таковом пошли разговоры, если и не окажется людей, готовых внять убеждению. Что слушатели не прилагают к слову дело, не служит доказательством того, что речь не была правильною.

2. Чем мы гордимся, это Олимпии, в коим прилагается столько старания, сколько не прилагается ни к какому другому празднеству ни у других людей, ни у нас, так что даже сами элейцы желают знать о здешнем порядке и осведомляются о нем. Но порадовавшись с нами этому, иной и поскорбит вместе с нами о том, что многое в установленном обычаем порядке потревожено. Я же скорблю обо всем таковом, но усматривая, что нелегко сказать обо всем зараз, и обвинить и людей, довольных этим, и людей, против этого не протестующих, готов удовольствоваться тем, если докажу недостатки нынешнего порядка в отношении состава трапезующих.

3. Кто же они были и кого приглашал распорядитель состязаний? Старики и те, кто приближались к зрелому возрасту, и тот, кто вышел из детских лет, иной и такой, пожалуй, кому предстояло стать отцом или кто уже стал таким и кто выступал уже в судах. А какой-нибудь мальчик, посещающий школу для обучения искусству слова, или с первым показывающимся пушком, или даже и до него не доросший, не допускался к трапезе и знал о ней только по наслышке, даже если был родственником лицу, справлявшему повинность этого празднества.

4. О том, если б было возможно, засвидетельствовал бы и мой прадед, засвидетельствовал бы и дед и многие, раньше их носившие этот венок, многие, бывшие и после них, имена коих можно видеть в записях или даже хранятся в памяти немалого числа людей. И по справедливости мне можно в этом верить, так как я сам был в числе не приглашавшихся. А между тем мне было четырнадцать лет, когда справлял Олимпии Панольбий, — а этот человек был братом моей матери —, и восемнадцать, когда справлял их Аргирий, — это был друг моего отца, поспешивший на охрану мне в моем сиротстве. Но все же, в этом последнем деле, он с готовностью и трудился, и помогал, а другого, потворства, не допускавшегося обычаем, не давал. Дальнейшее четырехлетие довело мой возраст до двадцати двух лет, а Фасганию, то был тоже мой дядя, как и Панольбий, — доставило венок. Он позвал меня на трапезу и я отправился, уже пользуясь некоторою известностью и отличаясь большим самообладанием.

5. Однако отнюдь нельзя сказать, чтобы это произошло со мною вследствие небрежности или вследствие отсутствия у меня отца. Ведь и когда меня приглашали, ни сам я не просил, пи старший брат. Никто не просил никого и ничто не могло доставить этого приглашения, прежде чем оно стало дозволительным, ни род, ни богатство, ни тесная дружба, ни другое что либо.

6. Но теперь, сколько ни есть имеющих детей отцов, которых приглашают, приглашают и детей их и нередко всех, будь иной хоть десятилетним и даже меньшего возраста. Если умер у мальчика отец, дядя получает приглашение для племянника. И педагог, и дядька, и слуга остаются за дверями, а он вращается среди взрослых, приучаясь пить или по уговору, или даже взрослый насильно влагает кубок в руку мальчика. Заходя дальше и доводя каждого до состояния полного опьянения, эти отношения известно к чему клонятся.

7. Ведь если бы он и молча возлежать, надо вообразить, какое это безобразие. Если же он и сам захочет вмешаться в разговор, на это нужна, конечно, значительная доля бесстыдства. Ведь кому подобает молчание и прилично краснеть при встрече со старшими, каким тому естественно показаться, если он не только с ними ест и пьет, но даже не желает оказывать внешних знаков дисциплины?

8. И разве не стыдно, что такого возраста человек показываете свою жадность к подаваемым кушаньям? А то, что он поспешно хватаете хлеб и посылает его в рот? А то, что взрослым представляется возможность куда угодно простирать каждую из рук? А то, что можно ее протягивать за спину? А часто этот жест имеет обыкновение доходить туда, где бываете дурное. Если же и не это, то легко однако в столь близком соседстве попросить и дать великие обещания, и убедить, и обязать клятвами и, положив тут фундамент, после на нем строить здание. В другом месте нелегко взрослому завести об этом беседу с мальчиком, но грозит подозрение, худая слава при разговоре не в обществе. Тем же, кто сидят за одними и теми же столами, представляется свобода для всяких слов и кто препятствует — бестактен. Почему, в самом деле, не поговорить с собутыльником? Я же как раз знаю одного отца известного полною свободою, предоставленною в этом отношении детям.

9. Если же кто приметь в расчет лета, и в этом отношении найдет, что отцы потеряли в глазах детей. Почтительность, величайшее благо в таком возрасте, изгнана такими завтраками и обедами. Это обстоятельство делает и для агонофетов эту часть литургии труднее и более рискованною и сопряженною с большими страхами, вместе потому, что люди желают получить угощение, и называют бесчестием отсутствие приглашения, и потому, что количество [****]емых вызывает недостаток утвари и прислуги, а количество это объясняется приглашением детей, и отсутствие порядка вызывает при этом непроизводительность расхо-[****]

10. Таким образом прибавление детей является несчастьем для отправляющего литургию. Ведь прежде приглашаемый слышал, что приглашают его самого, теперь же, что его приглашают с детьми. И он является с целым хором. Хором называю, когда входит какой нибудь отец, у которого семеро детей, из коих младшему семь лет, так что одним им нужен особый столь. Полагаю, если бы и женскому полу предоставлено было участие в этом празднике, он и прочие, у кого они были, привел бы и дочерей. Иной, хворая сам, случается, посылает своего сына, некий новый Фривон, который знает, что в настоящее время сильно господствует недуг педерастии, но впитывает яд в души юношей, еще неспособных к твердому убеждению, что есть нечто предпочтительнее разнузданных представлений.

11. Итак, мне кажется, неправо поступают и приглашающее, при чем они входят в противоречие и сами с собою, когда, в письменных приговорах выдворяя в другое место людей порочной жизни, устраивают, чтобы другие, и притом дети самых знатных людей, подвергались тому же соблазну. Поэтому естественно можно винить и самого устроителя угощения, но большую вину вижу я со стороны тех, кто повинуются приглашению и от кого зависишь не внять ему. Ведь лиц, которые пожелали бы ограничить приглашение отцами, приглашающее не стали бы просить и приставать к ним, но им можно было бы ответить на приглашения их с детьми: «Мы почтим Олимпии тем, что дети, живущие под наблюдением педагогов, не вкусят вредной свободы и не вступят в общение на пирах те, кого различие возраста по праву разъединяет».

12. «Но, возражают, это вошло в обычай и много олимпиад сопровождались такими угощениями». Так нужно ли, чтобы он господствовал больше, или меньше времени? И был ли город в лучшей славе, когда юношей приглашали, или когда их не приглашали? Да, я поздно увещеваю, но от этого дело не лучше, но это обстоятельство может служить обвинением против меня, а дело не менее плохо, если оно вошло в обычай. Как много вошло в обычай непохвального, а многое, что заслуживало сохранения и господства, прекратилось! Итак роковым было, что не встретили противодействия первые, введшие обычай, но сохранять то, что было делом злой судьбы, крайнее безрассудство.

13. Мне кажется, был и этому обычаю родоначальник, который был тоже родоначальником и многому другому, в чем каждом нанесен вред городу. И этот обычай про-ник в город, за время моего отъезда, а присутствовавшим и видевшим, при серьезном их отношении в празднику, следовало бы, конечно, противоречить, воспрепятствовать, бороться, не оставаться спокойными, в момент, требовавший громкого протеста и гнева. Ведь подобно тому, как, если бы кто захотел отнять состояние, это должно было считаться возмутительным, так не следует сносить терпеливо этого нововведения. В этом и другом случае проявляется, полагаю, слабость закона. И легче было бы восторжествовать тем, кто сражаются против власти и не допускают таковой, чем тем, кто ведут с нею эту борьбу, уже после того как она окрепла. Таким образом то, о чем — сейчас мне говорят, что это делалось часто, тогда было не так.

14. И неправильно было бы, чтобы меня опровергали этим доводом, так как восторжествовало и множество других обычаев, господство коих не меняет их свойства, но, если они были непорядочны, таковы они и есть. Так и войску, не раз спасавшемуся бегством, это бегство не служит сильнейшим основанием к тому, чтобы следовало ему и не переставать бегать, и демагогу, разбогатевшему путем воровства, неоднократное воровство — к тому, чтобы следовало ему всегда воровать.

15. Итак я чувствовал стыд с тех пор, как, по возвращении своем, нашел многое изменившимся, в числе прочего и это нововведение относительно юношей, но полагая, что старости моей удастся убедить скорее, чем доводами, выждал этой поры, в надежде иметь некоторое влияние, благодаря этому возрасту. Надеюсь, с соизволения богов, дать и другие советы о других предметах. Ведь при наличности многих язв нужны были и многие лекарства.

16. А тот, кто горюет в случае устранения какого-нибудь новшества и носится с своими многовещательными речами, пусть приметь во внимание, что некогда такие трапезы не сопровождались подарками, затем вошли в обычай подарки и участник пира уходил домой с какой нибудь получкой. И этот обычай прошел много олимпиад, представляясь столь утвердившимся, что даже никому из богов невозможно было бы когда либо потревожить его, но все же и он отменен, и прекращен, и сошел со сцены. Благодаря тому, городу стало возможно надеяться, что никогда не будет недостатка в лице, готовом к литургии Зевсу. Ведь тяготил их в особенности этот обычай, не существовавшей в прежние времена, когда бог чтим был больше порядком и умеренностью, чем разнузданными трапезами и попойкой детей вместе с взрослыми, как и тот, к счастью устраненный порядок, чтобы отправляющий литургию за два...

17. «Честь приятная отцам, чтобы и дети пользовались угощением в той же обстановке». Но что это происходило не по закону, доказано, а то, что принято в ущерб справедливости, в угоду им, разве не зло? Ведь отличившихся в состязаниях мы не чтим многими почестями, но такими, за которые никто не мог бы упрекнуть. Если же кто либо, ради почести человеку, обойдет почестью Зевса, как не совершит он самого крупного промаха?

18. Да и то мы теперь доказываем, что этот обычай во вред сыновьям, во вред отцам, если, действительно, то, что постигает сыновей, ложится и на отцов, Позор сыновей зло, а для тех, кто их породили, разве благо? А что наносить ущерб как же по справедливости может считаться честью, когда причиняет бесчестие тем, кому честь оказывается? Так я слышал слова одного человека, любившего одного красивого мальчика, но не имевшего возможности поговорить, потому что не было благовидного предлога для беседы. Итак он говорил друзьям и себе самому: «Вот настанут Олимпии, которые обнажают атлетов, обнажают и мальчика в небольшом кругу сотрапезников. Можно будет, отведя его немного в сторону от стола, смотреть на его ноги, когда он потягивается или тянется к кушаньям». Мы слышим, как, например, Демосфен рассказывал, что юноша вращается на пирах среди выпивших взрослых, и он пользуется этим обстоятельством, как сильнейшим свидетельством против образа жизни Эсхина.

19. Я бы сказал, что нет никакой чести тому, кто получает такой вред, как в самом деле .... легко дает десницу, удерживает? Как возможно, чтобы получивший был этим почтен? Что это доставляете удовольствие, не стану отрицать. Но для нас непохвально предпочитать удовольствие некоторых общей пользе города. Ведь если мы одно это имеем в виду, одного этого добиваемся, удовольствия некоторых, а хорошо ли оно или дурно, того не будем при этом расследовать, что помешает нам и женщинам предоставить участие в трапезах, и служанкам, как прочим, так и тем, что состоит при мельницах? Нечего говорить о рабах — провожатых, которые могут сказать, что они, таким образом, получили бы особое удовольствие и были бы благодарны и порадовались Олимпиям, если бы и им предоставлено было участие в угощении. Что касается удовольствий, я хвалю из них более нравственные, но разве не могу я дурно отозваться относительно более низменных?

20. Так и вы не давайте же всего, не угождайте во всем и не заботьтесь о том, чем доставите им удовольствие. Ведь если отцы не ценят этого удовольствия высоко, ради чего станем мы доставлять его? Если же они очень дорожат им, они поступают совсем не благоразумно. К таким нельзя относиться очень серьезно. Но они придут в отчаяние, если не зовут их сыновей, хотя в том нет охулки. Однако им полезнее приходить в уныние, лишь бы это не соединялось с позором, чем с таковым проводить жизнь в смехе и радости.

21. Приходят в уныние и те, кто терпят наказание, но наказание служит им уроком. А кто хвалит убийцу, при удовольствии с его стороны посылаете его на новые убийства. Таким образом огорченный счастлив, так как он исправлен, а получивший удовольствие жалок, так как он не излечен. Да и какая беда может выйти из их уныния? Станут бранить агонофета? Но хорошего дурные. Не придут на обед? А какая от того убыль пиру, что будут где-нибудь далеко те, кто преисполнены непонимания?

22. Да и мальчикам в чем от того огорчение? По крайней мере оно полезно и предпочтительнее многих кубков. Но сегодня чувствуя огорчение, после он меня похвалить, когда в своих речах о добродетели можно будет ему сказать и то, что, когда он был мальчиком, никто из посторонних не видал его ни за питьем, ни за едой, ни в другое время, ни во время Олимпий. Это сохранить ему полную свободу слова. Благодаря этому, он будет говорить с властями о своем праве, не возбуждая подозрения, не мало не страдая, думаю, как естественно тому, кто видит некоторых из некогда возлежавших с ним.

23. Если же вы принесете пользу мальчикам, огорчая, ничего удивительного в том нет, так как и педагоги поступают так с вами и, клянусь Зевсом, и учителя. Угрозы, даже удары и много неприятностей, как, конечно, и со стороны родителей. Но на их стороне власть и возможность наказывать по природе принадлежит им. Итак и для тех, кому препятствуют таким образом обедать и которые так огорчаются, позднее настанет такое положение, дающее силу, так что им в похвалу служат эти печали.

24. А самое большое благо для недужного избавление от болезни. Кто же тот, от кого и это может быть получено? Врач. Как же юноши смотрят на обладающего таким уменьем, когда он является? Как когда напоминает им о диете? А если понадобится резанье и прижигание —, Геракл! — кто более причиняет горя? Кто более ненавистен? Но не тогда, когда можно стает мыться и пользоваться невозбранно всякой едой и питьем, но тут врач ему дороже родителей.

25. И в настоящем случае сначала последует уныние, а за ним придет удовольствие.

А что касается слов, которые раньше, чем увидать плоды, направят на советника и тех, кто вняли увещанию, если они действительно послушаются, нам мало до них дела. Ведь еще не могли бы такого возраста люди создать мнения обо мне. Им, утверждаю я, следовало бы держаться дальше не только от этих столов, но вообще от всех подобных трапез, — ведь и другие устраивают такие.

26. А между тем Олимпии летний праздник и пальцам придает некоторую нерешительность то обстоятельство, что нельзя укрыться от глаз многих. Но не меньше браков, чем теплое время года, приносить зима, когда холод заставляет сотрапезников покрываться подостланными плащами. И отсюда происходить двойной брак, один явный и законный, другой украдкой и незаконный. Пускай же ни отец жениха, ни отец невесты не зовут мальчиков на обед; так как он позовет не столько на обед, сколько на то, о чем я сказал.

27. Иной подумает, речь идет о трапезах, но она касается всего города, если кто захочет правильно вникнуть в дело. Ведь ему спасение от добродетели тех, кто править общественными делами, и гибель, если некий укор будет сопровождать их с раннего возраста. Ведь если будет нечто, препятствующее ведению дела в суде и дающее силу воле властей, хотя бы они и были подкупны, разве это не будет величайшим вредом для города? Следует вообще наивозможно заботиться о мальчиках, чтобы они располагали свободною речью в своей гражданской деятельности, от благородного начала проходя дальнейшие ступени возраста.

28. «Возненавидят агонофета те, которые не вкусили». Но боги возлюбят мужа, который сделал праздник порядочнее и чище. «Будут злословить его», но по ложности своего суждения, позднее же, осудив все свои нынешние слова, будут славить иное.

29. Нимало не было бы надобности в этих словах, если бы отцы хотели быть отцами, будучи таковыми действительно: одни не водили бы, другие не посылали бы, и при отсутствии обедающих не было бы повода к увещанию. В действительности, есть люди, которые говорят мальчикам, собирающимся идти: «Смотри, ешь как можно больше, смотри, подкладывай себе мяса до пресыщения, смотри, не отставай ни в чем от тех, кто гордится вместимостью своего желудка». Затем, в результате таких увещаний, они возвращаются чреватые зачатками такого рода, каким свойственно вызывать разного рода болезни, и является надобность в искусстве врачей или тех средствах, которые ему причастии, дабы болезнь прошла, как можно нечувствительнее. Много такого бывает и они не стыдятся пред врачами, сообщая и рассказывая, откуда эти недуги.

30. Итак я из тех, кто не внушал своему сыну участия в подобной трапезе, отчего для меня получилось и некоторое благо, благо кое-кого и другого, кто поступал так же, как я, и кому тоже это было неким новым благом. А в интересах тех, кто поступали противным образом, если кто не удержит их, я хотел бы, чтобы нужда заставила их исправить свои убеждения, раз они не пришли в этому убеждению сами.

К императору, против тех, кто осаждают правителей (orat. LI F)

1. После многих речей моих к тебе, государь, о важных и серьезных предметах, встречая с твоей стороны всякий раз и внимание, и сочувственное отношение к увещаниям, я и теперь явился с намерением произнести речь о предмете, достойном заботы и не менее значительному чем те. Молю богов, чтобы оказаться в силах достаточным образом разъяснить дело и удалиться, убедив тебя и тем самым быв признан за человека здравого образа мыслей.

2. Я полагаю, все бы согласились, что есть два важнейшие устоя вашей власти, вооруженная сила и сила законов. Первая позволяет торжествовать над врагами, вторая обусловливает правосудие. Но самим даже законам нужны судьи, которые бы выполняли то, что гласят они. Ведь у законов нет ни рук, ни ног, и, если кто позовет их, они не услышать его крика и не придут на помощь. Падают они именно чрез посредство судей. Из людей же одних делает справедливыми страх, других исправляет возмездие. 3. Далее, когда враги преодолеваются, а законы господствуют, людям можно жить счастливо. Но если враги присмирели, а в среде победителей врагов справедливость терпит ущерб пред неправдою, это та же война своего рода в среде единоплеменников, так что мало выгоды от успеха оружия. Далее, если бы возможно было вам лично быть повсюду, нимало не было бы надобности в этих правителях, которых вы посылаете по провинциям, так как вас достаточно было бы для всех судящихся, как самого светоча — солнца. Но так как это невозможно, вы господствуете над ними при посредстве других и их решением постановляете приговоры. Итак, если бы они были и вполне безукоризненными, есть нечто, что им мешает и убавляет их строгость. Что же это?

4. Многие требуют, чтобы им были открыты покои правителей, и, оставив собственные дома, проводят время там, отправляясь туда тотчас после завтрака, стряхнув с себя сон, который вызывает завтрак. И одни, явившись, пока они еще завтракают, сидят внизу, разговаривая так громко, что те слышать, а это значит или встать из за стола, не кончив, или довести его до конца с неудовольствием. К этому присоединяется лишение сна. А кому удастся вкусить немного сна, крики пришедших будят их скорее, чем детей окрики педагогов. Так извращено положение вещей и начальство принадлежит подчиненным. 5. Вечер и светильник, а они все не уходят. Но и прием ванны правителей им принадлежит, так что тем нельзя удовлетворить никаким своим необходимым потребностям. Затем, с зарею они являются под предлогом приветствия, а в действительности, чтобы доставить своим выгодам перевес над правом. Дело в том, что то, о чем они беседовали накануне вечером, того требовать они теперь являются.

6. Все эти посещения, государь, считай противозаконными и считай, что, благодаря им многие, справедливо обвиняющие, терпят проигрыш в суде, а многие, обвиняющие неправо, оказываются в выигрыше. В этих процессах дело идете и о стадах, и о рабах, о земле, ссудах, заключении в тюрьму, освобождении от ареста. И если даже иной правитель готовь оказать уважение праву, многого может достичь человек, сидящий долгое время подле, напевающий длинные умилостивительные речи, хватающий за руки, за колена, обещающий хвалы, грозящий злословием. Затем, тот сидит по закону на своем официальном месте, а они, кто с одной, кто с другой стороны, не дают ему быть судьею. В самом деле, как же может быть судьею тот, кого подталкивают то с одного, то с другого боку, дабы угождение стало сильнее закона?

7. Бывает в подобных обстоятельствах и нечто такое, государь: Некоторые не говорят судье ничего подобного, но утверждают, что сказали, и установлена плата за это. [1] Затем, явившись, тот, кто сказал, что нечто заявил, сидит подле судьи, ожидая приговора, а когда последний вынесен согласно праву, нимало не потрудившейся требует платы за справедливый приговор, когда даже не заикнулся ни о чем.

{7 Т.е., с тех, за кого эти люди будто бы ходатайствовали перед правителем.}

8. И это возмутительно, но не таково, как то, когда хотят восторжествовать над теми, с кем ведут процесс вопреки справедливости. «Если, говорят, не дашь льготы, не снесешь тех стрел, что летят из уст». Во всяком случае уж и пригодное место форум для таких стрелков! Затем от таких угроз возникают недобросовестные потворства и приговоры, и обильные трапезы припасами, что присылаются выигравшими процесс, — ведь не сами пирующие расходуются на них. И у них помещение за первыми дверями всегда полно рыб, глиняных сосудов, птиц, прочего, что обыкновенно входит в составь трапезы. Много доставляется с разных сторон, одно из самого города, другое из иных, из коих одни на материках, другие на островах. И верблюды состязаются с грузовыми судами. 9. И следовало бы таким приношениям ограничиваться пшеницей, ячменем, платьем и вином, в действительности, бывает много серебра, много и золота. Ради этого бани правителей предпочитаются этим общественным, большим. Много может быть обращено просьб и голыми, и натираемыми, и в каждом бассейне, теплой воды и холодной. Просители же моющихся таким образом ожидают их выхода и сопровождают их, моля услыхать что либо из полезного для себя. Α те, проявив своею миною, что немало труда потребовало сделанное ими, подают надежду, и тем и другим приятны сновидения, одним — преобладание над противником, другим мзда.

10. Иной мог бы, государь, возмутиться и тем, что, вставая с зарею и минуя прочие заботы, при том немалочисленные и им подобающие, они тотчас отправляются в суд. Разве нет цирюлен, нет аптек, лавочек благовоний, могущих служить местом бесед и встреч? Зачем же, пренебрегая ими, стремитесь туда и безделью там предпочитаете скуку в судах? Но они не ответят, отвечу я, государь. Это потому, что им нужен голос вестника, какой подает он при входе их, перед дверьми. Услыхавшее, все прибегают в их силе. А им выгодно, чтобы были у них просители.

11. Итак для городов вредны посещения этих людей, вредны и письма тех, кто сами не приходят. И, клянусь Зевсом, даже больше. То, вследствие чего они не приходят, а именно важность сана, исключает возможность неудачи. Иногда записка на диптихе имеет больше силы, чем многие и долгие речи в беседе с глазу на глаз. Они и приходят иногда или никогда, первое в тем, кто в более значительном чине, второе в лицам низшего ранга.

12. Из таких столь действительных способов влияния, я полагаю, следует воспрепятствовать обоим, и письмам, и посещениям. Благодаря им, ни одно из решений не остается в силе. Тотчас начинается хождение в этим, если возможно, и самих осужденных, если нет, их близких, и приговоры отменяются, а тем предоставляется возможность получить. И правитель подчиняется тем, кто таковыми не состоят. Ведь когда над приговором торжествуете некое другое решение, разве не происходит именно этого? Таким образом приказавшие это становятся господами отпущенных и последним нельзя противоречить их желаниям.

13. Есть и другое сословие, государь, которое докучаете правителям. Какое же это? Те, кто стоять во главе юношей в их занятиях книгами и речами. Половину дня до полудня проводят они у них, обращаясь с просьбами по процессам и множеству других дел. Издали уже, по лицам, узнаешь их, уговорили ли они или нет. Первое придает им веселье, второе — убитый вид. Представляется, что они заботятся о других, а они заботятся о самих себе. 14. Вследствие этого тот, кто посещает правителя, богаче того, кто не посещает. Ведь доход со школы не составляет и самой малой части того, что получается с судов. И если захочешь выяснить причины богатства тех из учителей, которые обладают достатком, найдешь этот источник дохода, кроме тех разве, кому судьба дала наследства родственников, так как самый гонорар с учеников не может дать богатства, но мы отлично знаем, каков он. 15. Таким образом и они наносят вред процессам, но сюда присоединяется нечто другое, что школьное дело их терпит вред. Это часто доставляет худшему учителю большее благосостояние. Ведь успех оценивается числом учеников, а больше их приобретает тот, кто приобрел дружбу начальственных лиц, так как отцы поручают им сыновей не из-за искусства слова, а в виду этой их влиятельности. 16. И если, подошедши в ним, скажешь: «Человек, ты предаешь сына. Разве не видишь, что этот учитель больше оказывает усердия делам в судах, а ту профессию, с коей связано его звание, делает побочным занятием? Не видишь, как отсюда у него большая часть дохода? Поэтому нечего удивляться, что он более печется о более прибыльном занятии», услыхав это, отец этих детей ответил бы, что он все прекрасно знает, но что самому ему это величайшая выгода, так как с убытком для сына легко ему устраивать все те свои дела, где одна власть способна оказать услугу. 17. Это обстоятельство увеличивает у них состав учеников, а не их искусство слова. Ведь и то, какое есть, способно вытеснить занятие этими делами. В самом деле, невозможно одновременно рачительно относиться к тому и другому занятию. Но кто из учителей отдает свое время правителям, тот отвлекает себя от тех трудов, каких требует искусство слова. А когда те, кто же-лает преподавать, становятся хуже, как возможно, государь, преуспеяние учащихся? Ведь когда плохо то, что дается, как может быть таким, как должно, усвояемое? Твой же интерес, государь, царствовать над многими искусными в своем деле людьми, и достигнешь этого, если заставишь учителей заниматься своим делом. А понудишь к тому, если законом запрешь им двери правителей.

18. «Почему же нельзя правителям, можешь возразить, если они пожелают, поступить так и без закона?" Можно. И есть некоторые, совсем немногие, кто так поступили, кому да пошлет многие блага Справедливость, восседающая рядом с Зевсом. И поступившие так были ославлены теми, кто лишились общения с ними, когда говорю общения, разумею, доступ; они, однако, не были удручены тем и не отменили своего решения из за подобных речей. 19. Но не у всех встретим подобное мужество. И в этой среде иной робок, как в войске, и страшен этому меч, тому злословие, и недостаточно того, что он не знает за собой ничего дурного. Итак, дабы вместо них вступил в силу закон и ни те не имели доступа, ни эти не подвергались злоречию, пусть этому обычаю положен будет предел царским указом.

20. «Возможно, клянусь Зевсом, и в случае посещения и просьб, не оказывать снисхождения». Возможно, но нелегко. Великой силой понуждения обладают просьбы, при-касание к руке, к подбородку, унылый вид. Иной роняет и слезу. Другой грозит с места не сойти. Нельзя, скажет он, уйти, потерпев неудачу: перед дверьми стоит просивший его, надежд коего ему совестно. Нередко судья уступает этим уловкам. Поэтому он дает то, чего дать не желает. 21. Потому пускай никто не входить, пускай не имеет аудиенции, не беседует, не молить, не просить получить. Так не будет и того, кто дает. Ведь не бросить же он записки в окно, привязав к стреле. А если кто и отвергнет просьбу, сколько ему понадобится слов, сколько уловок, сколько времени? А это немалый ущерб делам, так как мысль судьи отвлекается от них в этому.

22. Но есть такие, которые, войдя, удовлетворяются приветствием. Я не знаю этого человека. Но допустим, будет один, если угодно, два, пусть явится и третий. Так не подобает ли скорее, чтобы с теми и этим был загражден вход, чем из за этих открывать тем, кто извлекают выгоды из судов, то, что следовало бы запереть, в особенности когда не посещающим от того вреда никакого, а те, кто посещают, могут причинить вред? Ты найдешь, что одни, немногие, не будут удручены этим законом, так как ничего не теряют, другие же, большинство, будут в крайней досаде, так как для них про-падает многое. Так к чему же в чести для некоторых давать стольким людям повод действовать против требований справедливости?

23. «Он может узнать от посетителей нечто нужное». Может усвоить и нечто неблаговидное от посетителей. А что дурных людей большинство, это изречение человека, прославившегося своею мудростью. Итак дурных языков будет больше хороших. Следовательно, правитель будет у нас скорее порочнее, чем честнее. Мы видели, что те, кто заперли двери, приобрели добрую славу по собственному почину, и ничто из полезного не ускользнуло от них, не смотря на то, что они не пользовались, как руководством, мнениями этих людей. 24. Полагаю, что и тем самым, что склоняет их принимать должности, является твоя уверенность в их рассудительности. Ведь ты посылаешь их, как таких, которые подготовлены в поддержанию благополучия городов, но не для того, чтобы их учили тому. Если же будет надобность в людях, которым придется наставлять их, как поступать, всякий может обвинить тебя, государь, что ты даешь должности им в то время, как следовало бы предоставлять их вместо них тем (советникам).

25. «Можно сделать, говорит противник, много промахов под влиянием гнева и надо, чтобы являлись те, которые его сдержать». Но многие, заставь человека в гневе, приводят его в еще большее бешенство, подбавляя к добродетели правителя гнева. Правителю, говорят они, нужно быть грозным для подчиненных, нужно, чтобы особенно боялись его во вспышке его гнева. Но они раздувают гнев, возникший по другой причине, отвлекая таким путем от того, которого сами являются устроителями, тех, кто во всем им уступает. Поэтому возможность всем являться в ним и говорить, о чем им заблагорассудится, способна не столько утишить проявления гнева, сколько усилить их, а иные даже внушить. Твое же дело, государь, избавить правителей от того, и другого. А свой гнев, помимо этих лиц, они потушат, сами себя уговаривая и удерживаемые своими ассессорами.

26. «Они скажут, что существуют некоторые льготы, не заключающие в себе ничего противозаконного». Но если они согласуются с законами, их надо назвать чем либо другим, а не льготами. Если я получаю то, что может мне быть предоставлено законом, как же это еще и льгота? Или почему такому предмету это наименование? Ведь тот, кто получил льготу, обязан отплатить давшему, а судье, который был слугою закона, разве можно быть обязанным признательностью? Он сделал то, что ему было необходимо сделать. 27. Итак я утверждаю, ни в том, ни в другом случае нет нужды беседовать кому-либо с судьею о подобных делах, позволяют ли законы предоставлять просителям льготы или нет. Или пускай и при молчании с их стороны будет оказываемо то, что следует, согласно законам, или, если они станут называть милостями такие, которые несогласны с законами, получив такие, они получали милости, не подобающие.

28. Если же кто либо скажет мне о тюрьмах и осуждении и освобождении от того или другого, благодаря заступничеству вхожих к правителям лиц, пусть знает, что в случаях, когда надобно освободить, освобождение по-следовало бы и без посещения их, как и при тех, при ком посещения не было, а мера наказания, которой следовало бы или вообще оставаться, или на больший срок, будучи совсем отменена или пресечена скорее благодаря посетителям, изменена незаконно. Устрани, государь, из судов эти поблажки, и пускай судья и в более, и в менее важных случаях поступает так или иначе во внимание не к личности, а к законам.

29. «А разве ты, скажет противник, не из числа посещавших? Не отрицаю, но в то же время из тех, кто не посещали. Я желал последнего, но вынуждаем был в первому, избегая, насколько было возможно, но побеждаемый частыми и многократными приглашениями. Приходившие и звавшие видели то врачей, ухаживавших за мною, будто за больным, хотя болен я не был, то продавали мне право считаться неспособным ни на свидание вне дома, ни на прием у себя. Но всегда избежать приглашения было невозможно. А что я тяготился подобными посещениями, доказательством тому служит, что те, кто не звали меня в себе, называли себя моими благодетелями. И прочим представлялось, что они поступают нехорошо, не приглашая меня, а мне представлялось, что они поступают подобающим образом и содействуют делу красноречия. 30. И я считаю приятнейшими из годов эти годы, которые со всею рачительностью мною потрачены на занятия красноречием. И когда я говорю так, было бы несправедливо мне не верить. Ведь и Аристиду, сыну Лизимаха, не выпало ни обола с податей и мне. тоже со стороны приближенных того благородного, славного и жизнью, и кончиною государя. Итак честно было не брать, а еще благороднее не получать обратно, и при том когда он предлагал, так как не вся конфискация состояния, какой подвергся дед, была отменена. Но все же и от этого я уклонился, «чтобы, сказал я, никоим образом не стяжать какой-либо подобной выгоды». 31. Ради чего я это рассказал? Чтобы все получили уверенность, что я более доволен был, если б меня не приглашали, чем подобными свиданьями. Ведь если бы они денег и не доставляли, в виду нежелания такого заработка с моей стороны, вместо покоя разве они не доставили бы хлопоты и труды и не отвлекали бы от занятии красноречием, дабы я услаждался их процессами?

32. «Ты, говорит оппонент, многих благотворил этим путем». Тут я опять напомню о законах. Когда они подтверждаются правителями, а так должны к ним относиться хорошие, не будет надобности подчиненным ни во мне, ни в другом. Я посещал, признаю. Но этого не было бы, если бы какой-либо закон тому препятствовал. Пусть поэтому будет установлен закон, чтобы даже всячески желающим нельзя было иметь доступа, закон, благодаря коему души правителей обретут покой, так как я желал бы, чтобы и врачи беседовали с ними только на счет их телесного здравия.

33. Еще и то подобает сказать, государь, и ввести это в составь закона, так как, если оно будет упущено из виду, оно дает возможность выполнения того, что, по-видимому, воспрещено. Хочешь узнать, что это? Пусть ни один правитель ни сам никого не угощает, ни является на трапезу к другому лицу. Сейчас это- очень распространено. Оставляю в стороне третий позор, когда трезвые видят пьянство среди них и не могут удержаться от смеха. Такие у них щеки, такие глаза, такие языки. Α те, кто на колеснице, еще смешнее тех, кто едут верхом. 34. Но сейчас оставляю это, но следует бояться их трапез, вследствие речей за попойкой, где можно попросить и таких милостей, о которых я рассказал. А хозяину и правителю, и по этому могущему даровать, и пьющему за здравее сотрапезников, представлялось непоследовательным и несоответственным кубку не присоединять к вину и милость. Многим возникают несчастья от этих пиров. Затем те, которые не совершили никакого преступления ни в частной, ни в общественной жизни, не удивляются, с чего их дела обретаются в неурядице и бедственном положении.

35. Останови же, государь, подобные попойки. Ты остановишь тем начала многих бедствий, в одном ожидании которых, прежде еще, чем они наступят и настигнуть, — язва. Этот закон, будучи установлен, дает силу и прочим, пока еще не выступили на них те, от кого они становятся слабыми.

Против тех, кто издевались над ним за его преподавание (orat. LXII)

1. Давно некоторые люди, неотесанные и ничего не стоящие, но высоко себя ставящие, разражались против меня и моих учеников всякими злословиями, против них, что они ничему не научились, против меня, что я не умею учить. 2. По пока они так поступали тайно, в потемках, с боязнью, чтобы я не узнал, я молчал, полагая, что для меня достаточно возмездия им в том страхе, с каким они наносят такие обиды. Но после того, как они дошли до такой разнузданности, вследствие недобросовестной наживы, что уже и в явь наносят оскорбления, на площади, в присутствии многих, я попытаюсь помочь себе и доказать им самим и обманутым ими, нет ли за мною некоторой опытности в красноречии. 3. Негодуя на этих людей, которые не знают собственной беды, а с легкостью испытуют души прочих, особенно сердит я, сказал бы я, за то, что они ставят меня в необходимость самовосхваления и вынуждают меня к тому поступку, которого я всегда избегаю, сказать нечто о той пользе, которая мною принесена другим. 4. Но если бы возможно было мне устранить обвинения, воздержавшись от этих речей, я поступал бы нехорошо, распространяясь в похвалах себе. Но так как в моих одобрительных о себе речах заключается доказательство неправды их сообщений, вы по справедливости должны бы извинить мне, когда я не могу поступить в ущерб своему их изобличению. Ведь было бы бессмысленным оратору бояться скорее истины похвал, чем клевет, которые уже долгое время сочинялись против меня некоторыми.

5. Именно некоторые, и сидя, и походя, говорят, что я искусен в составлении речей и выдвигаюсь из толпы, но учитель не такой. Тут они тотчас задают вопросы «Кто из посещавших школу этого человека отличился в судебных процессах? Кто в ряду декурионов? Кто с трона учителя? Кто с трона правосудия?» И предупреждая вопрошаемых, дарят их ответом: «Никто». 6. Я же несколько позже докажу, что есть некоторые из людей, меня посещавших, которые приобрели славу своим искусством говорить. Но допустим, теперь их заявление, что «никто», истинно. Что же? Неумение других тотчас надо ставить мне в обвинение? Если, в самом деле, или сам я ничего не знаю из того, что следовало бы знать тому, кто берется учить, или из зависти я скрываю про себя свое искусство, или некоторая небрежность портить мое преподавание и юношам дается меньше того, что нужно, или, хотя я даю, сколько нужно, но ленивых из тех, кто не желают воспринимать учения, я не бранил, пусть любой меня бранить, обвиняет, порицает, скорее даже, подав письменный донос, вчинает процесс и подвергает меня наказанию за многие города, мною обманутые, и самое главное, за молодежь, которой мною нанесен ущерб. Если же есть у меня некоторая опытность в красноречии и все, что я знаю, я даю, и все средства, сколько дозволительно, употребляю и против нерадивых, на одних удары, на других слова, более хлесткие, чем плетка, то насколько справедливее и человечнее искать причины этого обстоятельства в другом .чем нибудь, нежели клеветать на безвинного? Но так как, хотя причина этого на виду у всех, вы не хотите её видеть, то сейчас увидите ее по нашему указанию.

7. Большой вес в каждом предмете деятельности имеет благоприятность обстоятельств. С нею все может идти и быстро, и успешно. Если же обстоятельства неблагоприятны, тщетно рвение людей, берущихся за дело. В самом деле, какая удача мореходцам, когда ветры противны, или сеятелям, когда атмосфера нездорова? И полководцу обстоятельства верный союзник, и послу, и всякому вообще занятию и профессии. Обстоятельства, каких еще не бывало раньше, говорит Фукидид, двинули на Аттику лакедемонян. Я же вступил в некое грозное безвременье, под давлением нужды, о которой говорить не время.

8. «Какое же безвременье разумеешь ты?», скажет иной. — Констанция и его царствование. Получив от отца искру злополучия, он довел его до полного разгара. Тот лишил богатства богов, а он срыл храмы и, вычеркнув всякий священный закон, предался тому, что мы знаем, распространяя бесчестие с святынь на красноречие. Понятно. Близки, полагаю, и сродни эти две области, святыни и речи. 9. И философов, и софистов, и всех тех, кто принадлежать к таинствам Гермеса и Муз, никого из них никогда не призывал он во дворец, не видал, не хвалил, не сказал им ничего, не слыхал их голоса, а любил и держал при себе и делал своими советниками и учителями варваров, некоторых евнухов — сущую гибель. Для них он отказался от дел царства, а сам давал лишь имя ему, и облачение царя, власть же—их.

10. А они обучение красноречию всячески преследовали, унижая его адептов, поощряя друг друга наблюдать, чтобы ни один просвещенный человек не вкрался к нему в дружбу, а вводили бледных, врагов богам, тех, что держатся около могил, чей гордостью служит издевательство над Гермесом и Зевсом и теми, кто правят с ним, и снова возводили в значительное положение секретарей, которые были ничем не лучше своих слуг, ни душою, ни искусством рук, а некоторые и хуже, одни в том или другом, другие в обоих отношениях. 11. И перемена бывала очень быстра. Сын повара, валяльщика, уличный шатун, тот, для кого роскошью было не быть голодным, ни с того, ни с сего восседает на благородном коне, важная персона, брови подняты, толпа слуг — провожатых, большой дом, обширные поместья, льстецы, пиры, золото. И если кто и из риторов получал какой либо административный пост, даруемый этими, он получал его в награду за лесть. Если бы они были благоразумны, им лучше было бы стать еще скромнее, чем превозноситься этим. Но презренные и пьянствующие евнухи дошли до такой степени разнузданности и так обнаглели, что, приводя секретарей, сажают их на трон префектов. И доблестный Констанций радовался, как будто счастливо обретя единственное средство спасения государства.

12. И вот, как ты думаешь, видя это, юноши в школах не раз говорили себе: «Что мне за выгода в этих нескончаемых трудах, с какими необходимо пройти много поэтов, много риторов, всяческие другие сочинения, а когда настанет конец труженичеству, самому ходить без почета, а благоденствует другой?» 13. Да что говорить о юношах? Отцы их, люди, испытанные в красноречии, на основании таких соображений, воспитывали своих сыновей, сочетав эти занятия с теми, питая уважение к красоте слова, но видя, что сила в другом. И так и сами они терпели урон в том предмете (в красноречии) из за этого (искусства письма) и прочих приводили в уныние, что красноречия недостаточно для благоденствия. 14. Всякий может определеннее усмотреть язву времени, если обратить внимание на воинов из Афин. После плаща, и лицея, и речей, и вступлений, и, клянусь Зевсом, Аристотеля, шаровары и пояс служащих в царском ведомстве по грамотам, которые из дворца должны посылаться во все стороны.

15. Это зло, задевшее и афинян, сильнее охватило моих учеников и больше повредило им, потому что не тожественно и не сходно преподавание в Египте, в Палестине, в Афинах, и там, где я преподаю. Где в равной степени можно слышать об удаче секретарей и видеть их воочию? И слышать рассказы о их блестящих входах и выходах, с зарею первых, поздним вечером вторых, и самим быть в числе могущих рассказать? Итак одно было у тех, живущих вдали, что меньше причиняло вреда, а другое, одинаковое в трех городах, Константинополе, Никомедии, Антиохии. Это именно и служило мне важнейшей преградой и притупляло рвение юношей, что не было выставлено наград за труды, которые склоняли бы к терпеливой работе, как где то говорит Платон. Но мы знали бы что он говорит, и без его слов: «То, что в чести, в том люди всегда и изощряются, а то, что находится в бесчестии, то забрасывают». 16. Итак, если красноречие было бы в числе профессий, чтимых Констанцием, учитель плохо воспользовался благоприятным временем; если же никто из людей более образованных не друг ему и не ораторы, а те, которые быстры в письме под диктовку, получали высшие отличия, что удивительного, если некое оцепенение в занятию красноречием овладело юношами?

17. Это зло и эту тучу устраняете император Юлиан, который одновременно носил в руках и оружие, и книги, навьючив на многих верблюдов это бремя, не вино, благовония и мягкие постели, что большею частью, следовали за его предшественником. И труд был юношам слаще лени, как ахейцам война — плавания, после того порыва, который они восприняли от Афины.

18. Но это поправление сделало кратковременным неправое оружие в персидской земле, которое его убило, а юношей снова отбило от ученья. Но если бы злой демон не позавидовал городам, человеческая жизнь, во всем преуспев, в особенности достигла бы высокого превосходства в красноречии.

19. Итав, в то время как один в течение долгого царствования воевал с красноречием, а другой, чтивший риторику, лишь появился, и отошел в вечность, некая нерешительность напала на юношей. При такой её степени, и я, признаюсь, был виновен в некотором вреде. Одно и то же мне принесло славу честности, а у учеников наших вызвало небрежное отношение. Что же это? Что каждый из являющихся ко мне волен давать вознаграждение или лет. И нужде людей недостаточных стала подражать собственная воля людей богатых, вернее, из состоятельных^ одни вносили, другие нет. 20. Когда же не дававших становилось больше, и по этому самому они становились менее рачительными: возможность получить даром заставляете брать не с такою готовностью; за что кто не вносите платы, о том не скорбите, если не приобретет. И вот, когда это большинство, б котором я сказал, было дурно настроено, с ним увлечена была и та часть учеников, что платила гонорар. И ими они были больше увлечены к беспечности, чем те этими к исправлению. Полагаю, легче, конечно, и приятнее ничего не делать, чем трудиться, так что и этим мало было выгоды от того, что они давали.

21. Явилась и третья причина погибели дела. И пусть будет достойным и пусть восхваляется это препятствие, если угодно, но оно было все же величайшим препятствием силе словес. Все прочее время юношей из мастерских, тех, которым забота о насущном хлебе, можно было видеть отправляющимися в Финикию для усвоения законов, а юноши из богатых домов, у которых и род знаменит, и со-стояние, и отцы, отправлявшие литургии, оставались в наших школах. И казалось, что изучение законов признак низ-шаг о положения, а не нуждаться ни в чем из того признак высшего, но теперь много посылок многих для этих занятий, и юноши, умеющие говорить и способные взволновать слушателя, спешат в Верить, будто на перебой. 22. Они не замечают, что, вместо того, чтобы прибавить, меняют одно на другое. Ведь не бывает, чтобы одно знание сохранялось у владеющих им, а другое усваивалось сверх него, но одно может быть усвояемо, а другому невозможно не улетучиться. Действительно, невозможно, чтобы умственной способности хватало одновременно и к приобретению этого знания, и к сохранению того. Но тот, кто при-лежит к этому, оставляет то, так что они выиграли бы, все время отдавая законам, чем тратя попусту большую часть его. 23. Далее, хорошо ли они поступают, преследуя задачу усвоения законов, как предмета более полезного, в этот вопрос, полагаю, вдаваться не следует — ведь сегодня не выпадает срока для решения судом преимуществ законов над красноречием, но достаточно для меня доказать, что вложенное путем предшествующих занятий искусство красноречия необходимо вытесняется вторыми и это второе знание укрепляется, а первое исчезает, у одних вполне, у других в немалой мере.

24. Сверх сказанных, столь важных, доводов, есть теперь и другой, который опущу, дабы не показаться кому-либо завистливым. Перейду к тому, что составляет суть вреда, же отцы не грозят детям, не оставляют без обеда, без ванны за их нерадивость, не наказывают одних, не стращают других, что выгонять, что откажутся от них, что оставят наследство другому, но хвалить не могут, а бранить не смеют, и предоставили свое место им, а их себе, так что сыновья смотрят гневно, а отцы робеют. 25. Юноши, забрав такую волю, спят, храпят, пьют, пьянствуют, кутят, а учителям дают понять, что, если те не будут терпеть все, уйдут в другим, а отец не удержите. Δ несчастные отцы, говоря словами Андромахи, разделяют и пристрастия своих сыновей. И иной, случается, уже хвалить сына, пускающегося в незаконную связь, восхищается, когда он наполняете школу дракой и беспорядком, и за что подобало бы задушить, то, по его уверению, дает ему силу в зрелом возрасте.

26. Это нужно было видеть тем, кто попрекают, это принять в расчет, это считать виною того, что юноши не достигают до совершенству в красноречии, а не перескакивать через действительные причины, а несуществующая выдумывать, и истинные оставлять в стороне, а распространяться в жалобах на ложные, и вдвойне преступать границы справедливости, и в том, что замалчивают, и в том, что утверждают.

27. Вот какие и еще другие обстоятельства отняли у нас росте красноречия, которое должно преуспевать среди юношей. Но все же, при стольких невыгодных условиях, сказал где-то Демосфен, — не стану хвастаться, не скажу с некоторым преувеличением действительности, что я наполнил риторами три материка и все острова до Геракловых столпов, но скажу лишь столько, сколько могу и доказать, что у меня есть дети, — так подобает назвать тех, кто воспользовались моим курсом, — одни во Фракии и великом городе, другие в Вифинии, третьи в Геллеспонте, в Карии и Ионии, можно найти, если угодно, и у пафлагонцев, и у каппадовийцев, там немногих, немного и являлось оттуда к нам, но кое-кого можно найти. 28. Многих можно видеть и в городах Галатии. не менее в Армении. В свою очередь большее их число — киликийцев, а еще больше, чем их, сирийцев. Если отправишься и на Евфрат и, переправившись за реку, явишься в города по ту её сторону, встретишь некоторых из моих друзей, пожалуй, не плохих ораторов. Обязана мне некоторою признательностью и Финикия, и Палестина, и с нею Аравия, исавры, писиды, фригийцы. 29. И говорю это не в том смысле, чтобы все, отовсюду от меня принесли домой свою силу речи, но в том, что каждая область получила от меня нескольких риторов. Умалчиваю об умерших, о каковых если бы сказал, что они составляли величайшую для меня честь, думаю, не обидел бы тех, кто в живых. Одни из них мои сограждане, два тезки галаты, и каппадокиец прошлый год, и киликиец недавно и, кроме них, финикиец. Их и одних, если бы они дожили до старости, достаточно было бы, чтобы увенчать меня славою.

30. «Кто из них, скажет противник, заняли положение учителей? Никто». Но ведь они и не имели этого намерения, быв к тому весьма способны, если бы пожелали. Итак, если они не обладают к тому способностью, докажи. Если же, при наличности её, они предпочли обратиться к другой профессии, это не может быть признаком неспособности, но нежелания. Ведь от многого, что мы могли бы делать, если бы предпочли, мы уклоняемся, одни без всякого основания, к тому склоняющего, другие и потому, что препятствуете то или другое соображение. 31. Сколько людей, обладающих силою, не записались в число атлетов? Множество. Сколько людей, воинственных по характеру, не сделались воинами, сколько властных по натуре людей, предпочли быть в подчинении у других управлению городами? Оставляю в стороне прочих, но мой младший дядя, нимало не уступавший старшему качествами этого рода, в некоторых отношениях даже опережавший его, отклонил от себя много должностей, предпочтя положение декуриона званию правителя. Мог бы назвать тебе много декурионов, которые продолжают поступать так же, в то время как давно уже можно было бы пройти ряд начальственных должностей и наводить страх, подобно некоторым, кто, вкусив власти, становятся надменны.

32. Что же, следовательно, удивительного, если, как другим, умеющим править, полезнее показалось быть в подчинении, так некоторые, способные обучать, решили не идти по этой дороге? Если нужно мне сказать и о причинах этого, не странное что либо сказал бы я, но то только, что ясно и ребенку: видя, что занятие это в пренебрежении, и подрыто, и не приносить ни славы, ни силы, ни дохода, но вместо этого тяжкое рабство и что много господ: отцы, матери, педагоги, сами юноши, у которых произошло самое странное извращение понятий, когда они думают, что преподающий красноречие нуждается в ученике и убыток в случае неусвоения ложится на преподающего, а не на того, кто не получил обучения, видя это, они избегают дела, которое стало бедственным, как пловцы подводных утесов.

33. Но глядя на меня, кто захочет этой профессии? Я представляюсь благоденствующим, но живу несчастнее заключенных, снося приказы, и вынужденный одних и тех же лиц ненавидеть и задабривать, первое вследствие того, что я от них вынес, второе ради того, чтобы не претерпеть больше и пущих испытаний. Таковы нынешние отцы. Тех, чьими учениками они делают своих сыновей, они стараются погубить и, если не смогут этого, отводят душу злословием по их адресу.

34. Порядки вовремя публичного исполнения речей кого из людей с здравым смыслом не убедят считать преподавание бедствиями? Кого не пригласишь, — враг, позовешь ли кого, досаждаешь. Тому, кто допустил хоть небольшой промах, нет снисхождения, а кто отличился, тот вызывает много зависти, и в обоих случаях немало достается злословия. Далее, тот, кто не взимает денег, и не получить, а взимающему давший их объявляет войну. Наблюдая подобный и еще многие сверх этих неприятности и тягости, удивляться ли, что люди благоразумные боятся их?

35. Однако, если всячески нужно, чтобы я оказался учителем учителя, взгляни на этого Каллиопия, который довольствуется вторым местом, а мог бы, если б захотел, занимать первое. Опущу доказательства этого. Ведь то, что сейчас незаметно, со временем обнаружится. Многие, подобные ему, занялись судебными процессами, видя, как чело-век стенает, в какое бедствие впутался, взяв его на себя. 36. Если же кто станет настаивать, что в одном этом оказалось столько способности, все же, раз он признает, что хоть за одним оказывается способность преподавать, он допускает, что я могу сделать некоторых способными к преподаванию. Ведь от одного и того же красноречия могла бы явиться способность у многих, как от одних и тех же рук быть брошено посева на много плефров.

37 «А кто декурионы?» говорит противник. Многие. «А как же они, говорит он, не выдвигаются из прочих»? В Анкире, первом и величайшем городе Галатии, весьма даже славятся дети Агесилая, превзошедши известностью отца своего, отличного человека Агесилая, от дяди же не отставши, прочим же они не дают даже смелости поднять глаза на них, приобретши эту известность не столько величиною трат своих на город, сколько способностью наилучше сказать речь по каждой данной теме. Говорят, и один каппадокиец силен в одинаковой степени, и киликийцы, мы видим, чуть не стоять во главе своей родины, благодаря своему красноречию.

38. Но и здесь иной мог бы доказать тебе, что лучше многих стариков отправляют обязанности декурионов юноши, из коих гораздо лучшие риторы не выступают в качестве декурионов, а гораздо худшие выступают и говорят по общественным вопросами 39. Как же это произошло? Декуриону нужны теперь две вещи: искусство красноречия и деньги, и деньги первым делом; ведь если он не будет отправлять самых крупных литургий и не будет расходовать как можно больше денег, будь он хоть Нестор, хоть Перикл, хоть Демосфен, всячески необходимо ему молчать, по доброй ли воле, если же не захочет, так и поневоле, в особенности когда он не может даже подать надежды на литургии вследствие бедности своей в данное время. Ведь тот, кто не может сам доказать, что люди здравомыслящее болтают вздор, но известен своими литургиями, заставляет молчать тех, кто берутся говорить, как не тративших своих средств. 40. Случалось же, что у людей не очень искусных в речах были состояния, а у умевших говорить богатства не было, и таким то образом одни из последних даже не касались общественных дел, другие же в слабой степени. Если же какой-нибудь бог соединил бы способности обоих этих классов, или этим дав состояние богатых, или тем уменье говорить этих людей, с Фасганием состязаться они не могли бы, сказал бы я, его дарование представляло что то божественное и высшее человеческой природы, но многих из тех, что нынче называются риторами, они заставили бы присмиреть.

41. Они, затем, зададут другой вопрос: «Почему пристроившиеся к суду в качестве защитников имеют немного клиентов?» Потому, любезнейшие, что, вместе с красноречием, они научились у меня совестливости. Поэтому они не нанимают посредников, не ловят судящихся, не льстят шинкарям, не посылают соседям униженных писем, не раболепствуют перед слугами правителей, не вступают в соглашение с вестниками насчет предстоящих барышей, не покупают права входа у докладчиков. Ведь вот в чем сила нынешней риторики, кричать, лгать, нарушать клятвы, тревожить, водворять смуту, обещать, давать. 42. Ничего из этого те, кто у меня занимались, ни желают, ни могут делать, да пускай, о Зевс, никогда и не пожелают и не будут в состоянии, но пусть остаются за тем делом, за каким они теперь находятся, помогая просителям и являясь достаточною защитою, а тех, кто к ним не приходить, и не отыскивая, и не уловляя. 43. Кроме того, недосугу судей, занятых взысканиями, и то обстоятельство, что они малую часть дня посвящают процессам, а большую утеснению и истязанию должников, устраняет возможность длинных и красивых речей и дело ритора по истине обращает в докуку, и если кто станет рассказывать и преподнесет что либо отделанное, он представляется болту-ном, тратит время по пустому. Что же касается тех невеж, которых много и которые ничем не лучше площадных ходатаев и объясняются на счет предмета своего выступления в суде скорее жестами, чем звучною речью, этим те же условия дают силу. 44. А если бы профессия осталась при прежних обычаях и судья требовал бы хорошо составленной речи, а того, кто не может того сделать, отправлял обратно в школу, ты увидал бы всех учеников моих среди потока просителей, так что их не хватало бы вследствие массы требующих защиты. Теперь же преимуществом является не-уметь говорить, а достаточная риторическая подготовка ставится в вину. Поэтому черепахи отнимают лавры у коней, не^Гак, как в басне Эзопа, у ленивых, благодаря своему усердию, но побеждая самым тем, что отстают от них в быстроте. 45. Пускай же всякий судит о высшей степени ораторского искусства моего ученика не по размеру вознаграждения, но по самому обладанию им искусством, и если так будет поступать, то найдет, что эти, мало зарабатывающее, лучше тех, которых дела процветают. Если же хочешь, чтоб я смотрел с точки зрения поступления денег, я хочу, чтобы ты .заглянул в одичавшие души. Ведь те, над кем мы потешались у учителей, те представляются теперь мастерами в процессах и ежедневно уходят с полными золота руками. 46. Но эти люди, если и отстали в силе красноречия, но старались по крайней мере приобрести его и дали вознаграждение, прежде чем получать, и вошли в состав учеников и приобщились к лучшему званию. Но некий человек, торговец тестом из рыбьего мяса, занимавшийся этим, благодаря промыслу на море, имя ему Гелиодор, явившись как то по торговому делу и в Коринф, во время какого то процесса своего друга, у которого он остановился, в виду его болезни, вошел в суд в качестве его представителя и слушал адвокатов, и так как, внимая им, он возымел надежду, что и сам будет в числе подающих помощь, если посвятит свое внимание процессам, делит свое усердие между продажей теста и слушанием процессов, и в короткое время Гелиодор сразу становится ритором. 47. А благодаря его бесстыдству, сила его сначала была не очень мала, после велика, и с течением времени стала величайшей. От насмешек с намеками на тесто он не избавился, но одержал верх над насмешниками, и купил дом, рабов и землю. И первым состязанием перед судами для тех, кому предстояло вести процесс внутри их, служило заручиться щитом Гелиодора. Так этот человек славился тем, что не останавливался ни перед чем. Прошедши все судебный инстанции, он в конце концов говорил во дворце, как естественно говорить такому человеку; он и такой речью одерживал победу. 48. Воз-награждением ему были много пашен в Македонии, еще больше в Этолии и Акарнании, золото, серебро, множество рабов, табуны коней и стада быков. Если своею защитою он вводил во владение какую либо женщину, он брал в вознаграждение половину того, что она выиграла. Он и отправлял административную должность, как потрудившийся на поприще оратора. 49. Таким образом нет ничего удивительного, други, что в судебной области невежество служить источником богатства. Будучи в состоянии упомянуть о многом, тому подобном, я рассказал об этом одном, так как тех знают немногие и иной, может быть, не поверил бы моим словам, а относительно этого мне можно призвать многих свидетелей, отовсюду.

50. Но и в правителях перечисляют у одного учителя десять учеников, у другого больше, у третьего двадцать. «Ты же, спрашивают, каких родов провинциями правил при посредстве своих учеников?» Как будто бы частью риторики было и вступление в должность. Я же соглашаюсь, что тем, кто собираются надлежащим образом править, нужно риторическое образование, но однако не признаю за доказательство обладания им достижение поста правителя города. Можно, конечно, и должность получить, не будучи ритором, и не получить, будучи таковым. И это — дары Судьбы, а не лежит в природе искусства. 51. Это и всегда так было, в особенности же в царствование Констанция, который ставил нам префектов из сословия секретарей. И они сидели и отдавали распоряжения, а риторы стояли и трепетали. 52. И важно на какой-либо службе заслужить похвалы и проявить себя деятельным, хотя, если мы возложим на учителей подобные свойства, дать или не дать которые зависит от богов, родосец становится у нас важнее Ульпиана.

53. Однако и то весьма неосновательно, сравнивать юношей со стариками и требовать, чтобы те, кто недавно перестали учиться, большинство коих умерло, достигали почестей, каких люди едва достигают на старости лет. Пусть подождет тот или иной их зрелого возраста, пусть дождется старости. Может быть, грядущее время, когда меня уже не будет, принесет что либо и такое. Если государственное дело требует людей, кто-нибудь дает и им должности, сам их к тому склоняя, а не под влиянием их лести. Теперь же некоторые обивают пороги людей сильных.

54. Скорее некоторые из моих учеников уже проявили свои качества на административных постах: один пафлагонец, своими трудами так расположивши подданных, что они еще проливают слезы по его уходе, галат еще и сейчас править каппадокийцами так, что они хвалят его мероприятия и ничего больше не требуют. 55. А раньше их гераклеец, бывший наместником Ликии, был в возрасте моложе 25-ти лет, но застав провинцию разоренною лихоимством предшественников, их предал проклятию, а подчиненных довел до благосостояния, заблагорассудив, что достаточно для него царского содержания, и унес то великое богатство, что оставил состоятельными тех, кем правил. Так улучшая их положение, он присоединил к этим административным попечениям деятельность софиста, украшая праздники каждого города словом. Тогдашним учителям в Ликии было более полезно слушать, чем говорить.

56. О доблестном Андронике я не мог бы даже вспомнить без слез, а не упомянув его в речи о друзьях, сильно обидел бы. Он был для меня не меньшею честью, чем, говорят, Ахилл для Хирона. Он правил способной дать (наживу) Финикией, но стал стражем достояния каждого более строгим, чем сами хозяева. И когда они приносили, что было в обычае, и называли это дарами, и давали им из приличия название платы в великий праздник, схватив слуг, чуть не заключил их в тюрьму, но, помиловав их от этого наказания, приказал впредь знать разницу, что правитель и что наемный человек. 57. Далее, ему одному из правителей понадобилось немного казней его подчиненных!.. Он так показал, в какой степени ненавидит неправду, что страх не позволял дерзать ни на какие проступки, достойные казни. В то время как облеченные высокою властью привыкли отдавать приказания правителю Финикии, одни путем письменных указов, другие сами вступая в суд с шумом, криком, суровым взором, заставляя судью ставить вперед закона свои собственные пожелания, он положил конец всякому подобному своеволию, не оскорблениями, не криками, какие могли бы дать тем возможность обвинить его, но, давая понять, что не потерпит, дабы какому-нибудь человеку было оказано предпочтение перед требованиями справедливости. И они приучились ходить к нему, не во время процессов, и просить только того, что получить не было несправедливым. Отсюда он приобрел славу властного человека. И никто не был столь враждебен Андронику, чтобы отнимать у него это достоинство. 58. Итак ему следовало бы оставаться дома и пользоваться благами Тира, и пусть бы никогда не состоялось то злосчастное назначение. Когда же оно состоялось и во Фракии произошел перевороту тот, кто присвоил себе императорское звание, тотчас делает его правителем, в присутствии многих, считая душу Андроника твердым оплотом, а тот против воли, но под угрозой кругом сверкавшего оружия, принял должность и принес огромную пользу доверившемуся ему, — ведь он не был предателем, и отлично понимал, что им предстоит бороться с врагом, значительно превышающим силою, и что принимает участие в шатком предприятии. Но все же он предпочел худшие ожидания, лишь бы не стать изменником, скорее, чем разбогатеть, допустив себя до позора фессалийцев. 59. И он был верным и трудолюбивым правителем, еще лучшим, будучи послан править целой Фракией. Когда же противники приобрели перевес, он, не смотря на то, что волен был бежать, так как гавани были в виду, наготове суда и много было уговаривавших его к тому, не пожелал, скрывшись в пещерах или спрятавшись в лесу, жить в чуждой его натуре обстановке, но считая принуждение достаточным оправданием тому, что принял на себя должность, а тому, что не изменил, нечестность, какою является измена, отдался в распоряжение победителей и продолжения жизни лишился, но кончиною своею оправдал ту славу, какою обладал. Конфисковавши имущество умершего в незначительности состояния казненного подивился его нраву. 60. Подобает ли вас, большинство правителей, выставить в противовес одной его душе и тому, что ею устроено? Должен ли с большею справедливостью считаться счастливым отцом тот, у кого один хороший сын, или тот, у кого много плохих?

61. Но Андроник умер, порадовав вас своею смертью, а Цельз, нимало не похожий на вас, но и он питомец моих трудов, жив. Он был в состоянии надлежащим образом править гражданами, родственниками и друзьями, ни законов не преступив снисхождением к ним, и, что реже всего встречается, вместе с справедливостью сохранив и дружественный связи. И если подойти и спросить: «Чей ты ученик и от кого получил свое ораторское искусство?» услышишь, что это я и занятия у меня. Тот, кто не поколебался произнести речь в Афинах, и теперь не остается в тени. Это он именно явился туда, поддаваясь раздутой молве о городе, но когда опыт не оправдал для него этой молвы, в Лицее, в присутствии молодежи, заявил, что с ним произошло по пословице: «С коней да на ослов», что задело и город афинян, и заставило его приговором своим приглашать меня, так как они не допускали мысли, чтобы какое либо красноречие в другом месте стояло выше их собственного. 62. Оставив, далее, в стороне рассмотрение самого по себе того факта, что Цельз явился в Афины, вникни в то, с каким убеждением он туда явился. По истине найдешь ты в нем моего ученика и похожего на первых, а не на вторых, что может характеризовать его в его мнении о втором, как худом, о первом, как лучшем [1].

{1 Vаг. 1., fortasse οϋ pro g F, secundum mss. — Игра словами? В первом случае ol πρότεροι, οι δεύτεροι—поколения учеников, во втором τά προτερα9 τά δευτέρα о сравнительных качествах либаниева, антиохийского, и афинского красноречия.}

63. Так будешь ты еще порицать и хулить обучение у нас, ты, ничего не умеющий хвалить, кроме себя, и лишь злословить прочих? Такими словами наполнил ты наши селения: «Один я богат, один способен держать речи, один умею править, я обижен тем, что живу на земле». 64. А ты богат, но дурными средствами. Богат, благодаря своей строгости во взимании процентов, из за которых ты разорил немало домов, вдов не жалея, к сиротам не имея милосердия, не смягчаемый потоком слез, крича, вопя: „Продай поместье, продай рабов, продай отцовские могилы, а, если возможно, и себя". И говоря так, он сидел и брал деньги с обобранных женщин и детей. Те потом уходили, чтобы просить милостыню, а он с благоприобретенными таким образом деньгами удалялся в радости, называя себя счастливым, после наживы, худшей всякого нищенства. 65. Из-за таких процентов оставив должность, которую получил по просьбе, он пять месяцев находился ассессором при префекте и удалился не раньше, чем ограбил сверх тридцати домов, будучи разбойником, а не умеренным ростовщиком. Первому свойственно, действительно, ничего не щадить, а второму уметь иной раз оказать и снисхождение. Но смеясь перед одолжающимися у него и состраивая сперва кроткое лицо, он во взысканиях свирепее циклопа, чуть не сдирая мясо с голодных. 66. Вот какой Крез у нас, вместо Пактола пользующейся плодами своего бесчеловечия, во сне и наяву считающий проценты, всеми ненавидимый, веселый среди бедствий прочих, а при благополучии их горестный, желающий пользоваться благодеяниями, а с благодетельствующими враждуя, словно обиженный, так как боится, как бы, признав услугу, не быть доведенным до необходимости отплаты. Как же тебе не быть богатым, когда ты отнимаешь у друзей их достояние и невзгодами их пользуешься как временем, благоприятным для обогащения?

67. «Но, клянусь Зевсом, он произнес речи». Совершенно верно,.... чужие. Так породнился он браком, обманувши его, с одним поклонником красноречия, у которого была дочь девица. Знаю автора и тех семи речей, с которыми ты носишься, и как один их сочинял, а ты по-купал и силишься изобразить из себя их автора, быв лишь их исполнителем, ничем для этого не располагая, кроме звучного голоса. 68. И, будучи молодым, покупать, как любой иной товар, речи было постыдно; не так ли, о боги красноречия? Ведь прочее можно бы извинить, но покупать речи, вращаясь во Дворце и предоставляя давно свой дар слова императору для грамот, разве не достойно полного лишения чести? 69. Или, воображаешь ты, осталось скрытым, кто именно был писавший о доспехах, которые делают неуязвимым всадника, сражающегося в нем? Не так умел тот молчать о таких вещах, но, получив плату за речь, удовлетворил, сверх того, и своему честолюбию, сообщая тому, кому доверял. Α те, подобно ему, выбалтывали прочим, и ты часто излагал все знающим, будто они ничего не знали, то, о чем услышал бы, если бы они смели, с их слов. 70. О, мое несвоевременное милосердие! Недавно некто из загубленных ненасытностью этого человека во взимании процентов, просивший дать ему какое-либо снисхождение, но не достигший успеха в просьбе, решил, собрав в большом театре как можно больше граждан и пришлых людей, объявить тайну, но я воспрепятствовал. 71 .А теперь, получив благодаря мне свободу слова, — ведь если бы я тогда не удержал этого человека, пристыженный, он жил бы весь остальной век свой, впав в зависимость от слуг, а когда я спас ему независимость слова, этот юноша воспользовался ею против меня и моих и утверждает, что от моего ученья никто не стал ритором, а что сам он — самый сведущий человек. Он достиг до такой тупости, вернее же крайнего безумия, что уверяет, будто он ничем не уступает Зевсу [2] и что подобает богу уступить ему владычество над вселенной.

{2 Срв. § 63. }

72. И на это отваживаясь и за это осмеиваемый, от такого урока он нимало не останавливается, но каждый раз изобретая новую бессмыслицу хуже прежней, не замечает, что сам себя выставляет на посмешище. Большая выгода для него, что у него не было детей; ведь он показал бы себя ненавистником и детей. Теперь же немалое зло остается скрытым, благодаря судьбе, которая, заботясь о людях, делает злодея бездетным, спасая города от некоего дурного семени.

73. Ты видишь, как не подобает легкомысленно нападать? Итак, в то время, как тебе возможно было бы пользоваться известностью лучшею, чем, тебе подобает, вооружив против себя человека, ты вот какую навлек на себя.

К юношам о ковре (orat. LVIII)

1. То лекарство, какое в свое время потребно было раньше, нужно, мне кажется, и теперь, в виду недуга, снова овладевшего моими учениками, в гораздо более тяжелой форме, чем некоторые хворали раньше. И я желал бы, чтобы и излечению от него вы поддались, подобно тем, при той же действительности его и теперь. Это — слово и увещание, и убеждение, что скромность похвальнее разнузданной жизни. Нужно заметить, что я избегал попыток вразумления путем ударов и бичами, находя, что во многих случаях эта мера имеет противоположное действие, а пользу от совета, признав более действительной и более способной исправить, приступил в этой последней мере.

2. Далее, так как она дала мне достаточное доказательство своей действительности в применении в тем, кто еще не провинились, я не счел подходящим, минуя вразумление вас этим путем, искать какого-либо иного средства. Ведь, полагаю, вы не захотите показать себя хуже тех, которые своим вниманием к увещанию доставили нам и славу, и удовольствие, с каким она связана.

3. Итак, справедливость требовала бы, чтобы вы по собственной инициативе несколько убавили то зло, какое, приносимое обстоятельствами, приключилось эллинскому языку, и противодействовали, на сколько возможно, силе ветров. На самом деле, к этим бедствиям своими проступками вы прибавляете и увеличиваете невзгоду, словно те моряки, которые, в то время, как море вздымается и корабль обуреваем волнами, вместо того, чтобы стараться всячески спасти судно, своими поступками затягивают опасность и ужас положения. Так и с вашей стороны бессмысленно, пренебрегая защитою подобающего положения этого красноречия, страдающего и утесняемого, водворять порядки, способствующие его упадку.

4. В самом деле, было бы предосудительным, так как причиняло бы нам вред, если бы вы нападали на кого-либо из прочих людей, говорю о тех, кто стоять вне святилища Муз. Ведь и ремесленник пускай не страдает от юноши, находящегося в учении. Но пусть последний сохраняет к ним мирные отношения и не лишает себя того одобрения, которое встречает со стороны лиц, таким трудом поддерживающих свою жизнь, но и язык людей такого класса побуждает к похвалам себе, и настолько воздерживается от перебранки с людьми такого общественного положения, чтобы, если со стороны кого-нибудь из них последует какая-нибудь подобная выходка против него, терпеть и показывать и в этом, как велика разница между юношей, удостоившимся таинств Гермеса,и человеком из низшей среды.

5. Самым лучшим было бы это, а если ты не можешь быть безукоризнен вообще, ограничиваться в своей непорядочности бранью с золотых дел мастером, оскорблениями кожевнику, ударами плотнику, толчками ноги ткачу, таской шинкарю, угрозами торговцам маслом. Во всем этом хорошего мало и это недостойно святилищ, ежедневно посещаемых вами, но пусть бесчинство не заходит дальше этих пределов и не дерзает переступать порога их. Пускай даже случается и такое нечестие, правда, нестерпимое: юноша с юношей, поссорившись, пусть вступает в драку то голыми руками, то вместо камня прибегая к сумке. Все же мне бы служили тут утешением примеры, из которых одни я видал. о других слыхал.

6· Но теперь творится нечто новое, чего раньше еще не видывали в школе. Вы пошли походом на педагогов, к которым обычай требует уважения. И одних вы оскорбили, другим грозите, и принизили сословие, которое имело чувство собственного достоинства, при чем одни подавлены тем, что претерпели, другие опасением подобных же оскорблений.

7. Не таково было их положение, когда я посещал школу, но они пользовались почетом вслед за учителями, причем юноши подражали учителям, которые и сами оказывали педагогам тот почет, какой им надлежал по праву. Ведь велики, по истине велики их услуги юношам, понуждение, какого требует ученье, и, что гораздо ценнее, скромность поведения. В самом деле, они стражи цветущего возраста, они охранители, они стена, они отгоняют похотливых поклонников, отталкивают, не впускают, не позволяют вступать в общение, отражают приступы, лают, словно собаки на волков.

8. Этого ни отец не сделал бы для сына, ни учитель для ученика. Ведь первый, приставив в сыну человека, занят другими интересами, в попечении о городских делах, в заботе о поместье и слугах и служанках в нем, и нередко случается что-нибудь такое, из-за чего он целый день проводить на площади. А педагогу только это одно дело — юноша и его польза. Ночь наступаете и отцу можно предаться сну, да еще прибавить к тому, если угодно будет, часть дня. А педагог себя и юношу подчиняет светильнику и, сперва сам пробудившись, приступает к нему, делая нечто большее, чем петухи, будя его рукою.

9. Следовательно, услугам тех же самых педагогов, уступают услуги учителя, который знает юношу до полудня, а после того не видит его, не занимается с ним, не трудится для него. Да и то, что он сам дает юноше, сберегается педагогом. Все те средства, какими это сохранение может быть достигнуто, истекают от педагогов, которые пристают, кричать, показывают палку, потрясают плеткой, приводят на память усвоенное собственным трудом, для педагога тяжким, а для питомцев, благодаря репетиции, уже не утомительным.

10. Даже во время болезней, — хотя это вне темы речи —, в одних они соперничают с матерями, в других их превосходят. Нечего говорить о няньках. Те, утомившись, легко обретают отдых, а педагоги высиживают подле питомцев, подавая все, в чем явится нужда больным, в одном услуживая по их требованию, в другом даже предупреждая их просьбы. Случится смерть, и рыдания педагогов не уступят рыданиям родителей, и скорбь их дольше, так что те только закону уступают, а эти, оставляя без внимания закон, все же горюют.

11. Я знаю иных, которые даже сделали могильные памятники своих питомцев своими жилищами и беседуют с ними с глазу на глаз, припадая устами к камню, и одни уходили спустя долгое время, а другие тут обретали и кончину свою. Но знаю я, как и по смерти отца, педагог становился подлинным опекуном и освобождал ребенка от чувства сиротства.

12. Много мог бы распространиться софист, более даровитый, чем я, взявшись за эту тему. В уважение всего этого подобало бы ценить педагогов высоко, и скорее, в случае оскорбления им со стороны кого-либо другого, препятствовать такому, чем самим наносить эти обиды.

13. Я, по крайней мере, удивляюсь тем из законодателей, которые озаботились судьбою отцов, наказуя тех из сыновей, которые лишают их своего попечения, как не удостоили они тех же предписаний и этих людей. Впрочем я так поддерживал своего, хромого, присутствуя и отсутствуя, как если бы существовало много законов касательно педагогов, на прочих же педагогов тратить, ничего не тратил, но оказывал им все прочие знаки почтения.

14. Желал бы, чтобы вы тоже и были, и являлись такими. Теперь же что наблюдается? Вы, в стыду вашему, поступаете наоборот. Обижаете, наносите оскорбления, вносите порядки, изобретенные на потеху людям, живущим в свое удовольствие, в место, принадлежащее Музам, и. в то время, как следовало бы и посторонних лиц, допускающих подобные поступки, считать негодяями, внесли их обращение в святилище мудрости и оказались в числе так поступающих.

15. Тут иной спросить меня: «Так все педагоги добросовестны и заслуживают почтения и никого из них нет дурного человека и заслуживающая наказания?» Я не мог бы сказать этого и о людях прочих профессий, что все — отличные люди и не допускали никакого проступка, ни большего ,ни малого. Но и среди администраторов, и среди подчиненных, и в куриях, и среди простого народа, среди судей и среди адвокатов, в городах и в деревнях, в среде самых пастухов, что беседуют с овцами, в каждом из этих сословий найдешь и кое-какие недостатки. Но нельзя десяти или большему или меньшему числу людей, собравшись, дать на них волю рукам и бить, недозволительно наказывать их даже словами и бранью. Но надлежит или преследовать обидчиков согласно законам, или сохранять спокойствие.

16. По этой причине нередко судьей является человек, на котором лежит ответственность во многих преступлениях, и он даже приговаривает к казни виновных в тех же делах, что и он, но никто не бросается на него, и столкнув с трона и повалив, не топчет ногами его в голову, но или подаст жалобу и подвергнет приговору, и увидит его наказуемым, или, такой меры не принимая, удержится от собственноручной расправы. Так наблюдали мы раньше в делах, касавшихся правителей — взяточников. Является обвинитель, призываются в свидетели те, через чьи руки поступили к нему в покои деньги. Он является, затем, раз отпереться уже нельзя, с него взимали деньги и воля законов исполнялась.

17. Итак надлежало бы, чтобы и с вашей стороны было предпринято подобное: жалоба, обвинение, улики. И никто бы не стал винить изобличавших, но тех, кто нанесли обиду, и настолько явно, что поступок не может даже остаться незамеченным. В настоящем же случае, уклонившись от этого пути, но желая своевольничать над педагогами, вы не можете сказать, что не причинили обиды, в особенности когда издевательство это самого бесцеремонного свойства, не знаю откуда появившееся и куда впервые проникшее.

18. Каково же оно? Разостлав по земле ковер, держать его руками с каждой стороны то большее, то меньшее число, как требуют размеры ковра. Затем, положив на него того, кому предстоит эта позорнейшая доля, подбрасывают его со смехом, как можно выше, а это порядочная высота. Это становится поводом к смеху и для окружающих, что вызывается головокружением, под влиянием коего жертва испускает крики при полете вверх и вниз. Он же иногда попадает на подброшенный вверх ковер и спасен, а то, не попав в него, падает на землю и удаляется с ушибленными членами, так что издевательство это и небезопасно. А самое возмутительное — и тут смех.

19. Этот обычай, бесчинством своим превышающий всякую меру, следовало бы особенно устранить из римской земли, если же нет, не давать ему доступа в покои Гермеса, и при том в мое учительство, при котором надлежало бы такому бесчестию положить конец, если бы оно уже и существовало. На самом деле, о боги, оно, не имевши места раньше, появилось, и против кого? Не слуг. которые несут за господами книги, но тех, кто пользуются почтенным званием и которые необходимы для трудов учителей.

20. Затем, подвергшийся этому один убегает и пропадает, а другой, не будучи в состоянии бежать, остается против воли, и живет где нибудь скрытно, лишенный, возможности вследствие того, что претерпел, и сказать что-нибудь, и взглянуть в лицо врагам или друзьям. Так полно позора это издевательство, что тот, кому приключилась встряска на ковре, осмеивается не только теми, на чьих глазах это происходило, но и теми, к кому он явится, так как слушатели мысленно рисуют себе то, что происходило. Такое оружие пустили вы в ход на педагогов, их промывая, но подрывая тем самым и дело учителей, не знают ли они про эту дерзость, смотрят ли на нее сквозь пальцы, будучи о ней осведомлены.

21. «Педагог этот уличен был в неблаговидном поступке с одним из руководителей школы другого языка и об этом говорил сам тот, кто пострадал от этого поступка». Но это еще не доказательство, если один сказал про другого, что он поступил с ним нехорошо, но нужно, конечно, и изобличить, что он допустил тот или другой проступок. Итак пусть ответит тот или вы за него: Кого из друзей его рассорил он с ним? Но быть может, в ответ на чьи-нибудь ему похвалы он дал противоположный отзыв, идущий в разрез с похвалами? Но помешал ли поступить к нему ученикам, собиравшимся это сделать? Не отбил ли тех, какие были?

22. «Он хотел, скажет противник, но возможности у него на то не было». А тот заверяет, что на него клевещут, что он и не желал. Представлялось, однако, так, вследствие его пристрастия в нашему красноречию, восхищаться коим он заставлял юношей, не давая им предпочитать ему другое. Но тот, кто учил их, хотел, чтобы они усвояли больше то, чем это, и часто одни книги сменял для них другими. Следовательно, он подлежал ответу ради пользы юношей, если полезно, действительно, вместе со вторыми иметь и первые, а не лишиться первых из за вторых.

23. «Но этот человек подлежал и наказанию». Итак тому следовало подвергнуть его обычному. А оно состояло в устранении от попечения о юношах, убедив в тому отца, в случае же невозможности этого сделать, надлежало сохранять спокойствие. А тот этим путем, каким, пожалуй, пошел бы и всякий другой, не пошел, а отдал вам незаконное распоряжение. Ему оно должно было доставить удовольствие, а вам худую славу.

24. Итак с того дня до этого молва о ковре занимает город, при чем жалеют пострадавшего и причинивших обиду, и о вас, за то, что у вас такие нравы, сожалеют больше, чем о нем. Поэтому, если бы вы были благоразумны, вам следовало бы считать врагом того, кто просил о подобном поступке. Зачем, в самом деле, он просил от вас того, чего от себя не требовал? Ведь если бы встряска на ковре не была поступком неуместным, следовало бы ему громким голосом приказать своим товарищам посадить в ковер педагога, чтоб ему подвергнуться дальнейшему. Если же он осуждал поступок как низкий, разве он не оскорблял вас, направляя к тому, в чем участником считаться он находил неблаговидным?

25· А вы предоставили себя к услугам ему в деле, предпринять которое он сам поколебался, и не стыдитесь, И оскорбленный — один и провидением богов он не погиб, а страх является для педагогов общим, так как в том, что произошло; заключается угроза, как бы беда эта не постигла всех. Так не удивляйтесь же, если ковра от-ведал один, а они, призывая друг друга и собравшись толпою, подняли крик, Общий страх вызвал сборище и они предпочитали не пострадать, чем, потерпев, стенать.

26. Далее они намеревались идти и к правителю, но решили, что достаточно сходить во мне и звали меня судьею, не вы. Видно, это было недостойно вашей состоятельности. И я потушил огонь словом, а вы, отбросив наставление Софокла, слово и убеждение, устремились к делу и, преисполнившись гордости от своего поступка с ковром, удалились, и на следующий день явились в школу, в то время как следовало, сидя в потемках, пенять себе за свой поступок и, по общей людям, совершившим несправедливость, привычке, винить, вместо себя, судьбу.

27. «Один подвергся этому, скажете вы, а по отношению к прочим соблюдалось должное уважение». Но и в отношении к этому, прежде, чем пришлось ему пострадать. А все же дерзость сделана. И тем, что раньше не пострадал, он не был застрахован от возможности пострадать. Итак каждый из этих людей, не испытавших ковра, соображает, что, если они и не испытали его, это не обеспечивает их на будущее время и прошедшее не служить ручательством за будущее, но раз только постигнет их гнев, скоро последует много подобных выходов. Вы излили свою дерзость на одного, а воздержались относительно прочих. Но, несмотря на то, разве оскорбленному обиды вы не причинили? Значит, не убийца и тот, кто убил одного человека, потому что он не всех убил? И было бы несправедливым ему платиться за убитого, в виду оставшихся в живых?

28. Но, полагаю, мы подвергаем возмездию по двум побуждениям, ради помощи тем, кто пострадал, и ради утешения одним, предохранения других из тех, кто еще не пострадал. Итак, пока педагоги видят одного из своей среды подвергшимся подобному издевательству, они живут все время под страхом подвергнуться подобному же. Самый этот страх является для них оскорблением и те, кому грозит пострадать, некоторым образом уже находятся в числе пострадавших.

29. «Клянусь Зевсом, однако, распорядился этим учитель». Но ведь не господина еще ты называешь мне. А между тем и рабам, когда они совершают беззаконие по приказу, недостаточно назвать господина и сослаться на те муки, какие их ожидали бы в случае неповиновения, но, поплатившись за свою покорность,они получают тот урок, что не во всем следует повиноваться господину, даже если последствия гнева господ более тяжки, чем ответственность по закону.

30. «Учитель распорядился». Так разве не следовало сказать этому диковинному учителю: «Мы сделаем по твоему приказу то, что следует, но не все сделаем и всего того не сделаем, что дурно?» Ведь не станем же мы бить родителей по их приказу, не станем опрокидывать жертвенников, не убьем личных врагов учителя. Может явиться, пожалуй, и учитель, восхищающийся юностью ученика и приказывающий ему угодить своим просьбам. Неужто и в этом окажем угождение? Но это было бы возмутительным. Ведь учитель, раз он потребовал того, чего не следовало, теряет свое право власти над юношей. Ведь властен над ним он был но той пользе, какую приносил ему, а если приносить вред, должен считаться его врагом. Закон же требует досаждать врагу, а не радовать его. Поэтому и этот учитель неправо встретил бы повиновение с вашей стороны, прося у вас такого, из за чего все, сколько их есть педагогов, вас ненавидит, и благоразумная часть молодежи избегает.

31. Всюду в городе слышишь такие слова, что, желая освободить юношей от охраны педагогов, дабы в волю пожинать плоды этого, а другим способом не будучи в состоянии этого достигнуть, они применили меру с ковром, дабы те знали, что или им надо отказаться от охраны красивых, или, оставаясь при них, подвергнуться бедам от ковра.

32. А каково будет, думаете вы, настроение отцов у вас, если они об этом услышат? Будут ли они веселы и так настроены, как свойственно отцам при благоприятных слухах? Тогда вы — дети несчастных отцов. Нет, они будут огорчены и будут оплакивать, каких сыновей породили? В таком случае, становясь для родителей виновниками такой печали и слез, разве не боитесь вы гнева богов? Мало вам дела и до этого? С хорошими же ожиданиями вступите вы в жизнь!

33. Далее, у тех, кто кончили курс в школе, есть привычка рассказывать при встречах, что у них бывало в пору, когда они посещали школу. Так станете ли вы рассказывать и величаться этим нынешним своим поступком? Не проявите вы такой ненависти к самим себе, ной сами не скажете, и, если кто другой расскажет, рассердитесь. Итак, не лучше ли было бы, чтобы и не бывало того поступка, которого вы стыдитесь?

34. Что же? Разве ученик не в праве доставлять радости своему учителю? Конечно. Итак, когда допускают такие поступки, разве не естественно приходить нам в уныние? Всякому, разумеется, это очевидно. А за этим если и не после-дует проклятия (со стороны пострадавшего), печаль и при молчании приводить к тому же результату. Между тем, надо думать, Эриннии пекутся об этих людях так же, как о родителях.

35. Скажи мне, разве у вас, сделавших это, нет педагогов? Есть. Итак, если их бесчестите, вы принадлежите к шавке непочтительных. Если же чтите, зачем преследуете чужих педагогов? Ведь чем для вас являются эти, тем для тех те, принося мне выгоды, сколько и эти. И если бы нарушен был закон, когда ваши были бы побиты другими, то и сейчас допущено беззаконие, когда те, кто наблюдает за другими, изобижены вами.

36. Оскорбление же это и опасение равной обиды способно убавить составь учеников. Ведь тот, кто гонится за местом, где ему не грозить подвергнутся этой обиде, а здешние порядки осуждает, посоветует родителям посылать своих сыновей туда, а педагог естественно может встретить доверие, когда он притворяется, что он сторонник здешней школы, но на первый план ставить пользу юноши. Так вы ищете наказания убыточного нашему делу, вместо чего вам следовало бы молиться за нас богам.

37. Но оставь в стороне, если угодно, мои интересы. Посмотрим опять на того, кто подвергся встряске. Итак он даже не направится сюда для тех же самых занятий, — не станет же он заниматься им, стыдясь очевидцев причиненной ему обиды и того места, где она происходила? Но и куда бы он ни явился, он встретит разговоры о том издевательстве, какое ему было причинено. И самое важное для педагога, страх перед ним питомцев, будет уничтожен. Ведь если он коснется ленивых, он встретит с их стороны смелый взор и напоминание о ковре. Кто же ему дает хлеба? Не обратится же он к шерстяному ремеслу, которого не знает? Остается со слезами просить милостыни. Так разве подобает быть виновными в таком зле для кого-нибудь из людей? Неужели вы не боитесь и гнева, и силы ненавидящих эти деяния демонов?

38. Затем, те, кто еще не достигли мощи в красноречии, естественно желали бы отличиться своим нравом, а тем, кто обладают способностью, естественно не наносить своей славе, ею доставляемой, того ущерба, какой ей наносит такая низость. Но вы даже и тех, которые вследствие зависти враждебно во мне расположены, не радуете. Некто сообщил мне, что они наслаждаются поминанием о ковре и винят меня и мою снисходительность. «Если бы он, говорят они, умел наказывать сурово, не было бы этих проступков. А я с большим удовольствием готов водворять дисциплину среди учеников путем красноречия, чем при помощи бичей, и скорее чувством уважения, чем посредством ударов.

39. Иной из вас, может быть, скажет, что неправы попреки, направленные на всех, когда не все участвовали в выходке с ковром. А я полагаю, что вместе с принимавшими активное участие виновны и те, кто не помешали, будучи в гораздо большем числе, чем участвовавшее. Ведь тот, кто, при возможности удержать, не пожелал этого сделать, является сообщником поступка. Следовало же им не позволять или, осуждая поступок, очистить себя от участия в своеволии. А вы не сделали ни того, ни другого, так что, при всем желании считаться непричастными ковру, не можете быть признаны таковыми.

40. Итак речь скорее надо считать делом тех, кто вынудили её необходимость, чем делом сочинителя. Я же молю богов, чтобы души ваши тронуты были сказанным и чтобы вы исправились.

За Олимпия (orat. LXIII)

1. Я не был бы более в состоянии выносить этих людей, которые не могут превратить своих поношений на Олимпия, каковые, так как его нет в живых, на мертвого они направляют без опаски. — Надо же им дать почувствовать, что не совсем он мертв, раз живы его друзья.

2. Из них мне первому надлежало показать, что я не легко сношу эти обиды, так как я больше других воспользовался его мужеством. Ведь возмутительно было бы, если бы, в то время, как он не избегал никакого труда, который мог бы улучшить мое положение, я не воздал ему благодарности словом. Если порицатели его полагали, что такового не последует, пусть узнают, что предположение их было неверно. Если же они думали, что справедливость требовала, чтобы я написал, постыдно было бы мне оказаться ниже ожиданий врагов.

3. Я знаю, конечно, что подниму против себя войну, — ведь те, которых ожидает изобличение их несправедливости, придумают всевозможный средства против меня, и, если смогут, то и выполнять. Но мне не подобает побояться больше их козней, чем измены своему долгу перед другом. Ведь если бы он подвергся этому при жизни, когда был в состоянии сам себе помочь, и при этом условии меня не похвалили бы за молчание, но в этом было бы менее предосудительного. Но если бы оказалось, что я пренебрегаю своею по отношению к умершему единственною помощью, какая остается отшедшим со стороны живых людей, я не подыскал бы никакой приличной отговорки, молчаливым своим отношением почти становясь в уровень с злоречивыми людьми.

4. Далее, я надеялся, что много похвального скажут о нем жители города, соображаясь с тем, как было до этой болезни и как часто во время неё они ежедневно приходили посетить его, на перебой друг перед другом, и, может быть, надо добавить к дням и ночи. Ведь и ночью они тревожили лестницу, поднимались, спускались, опять то, опять это, и если врачи не позволяли входить туда, где он лежал, садились у дверей и беседовали со служанками. 5. Итак я думал, когда приключилась смерть, что люди эти будут верны себе и раздадутся голоса их, согласные с их поступками. А они....,как выразиться достаточно сильно относительно их непоследовательности? Если бы все время, не переставая, они его осуждали, и при том в одном подвергаясь обидам с его стороны, в другом сами его подвергнув таковым, они не излили бы против него столько речей, расхаживая по всему городу.

6. Какова же причина этих речей? Одни заявляют, что нигде не значатся в завещании, и винят за это. Побеседуем же сперва с этими. Как же, любезнейшие, он обделил своим достоянием всех воинов, всех адвокатов, и всех декурионов, никого не минуя? Ведь если бы он превосходил богатством и капиталом зараз Мидаса, Креза и Кинира, он не в состоянии бы был удовлетворить этой страшной жажде наживы стольких людей.

7. Да и какое право у них было по отношению к Олимпию? Ни в далекую дорогу не пускались они по его приказу, ни вынесли долгого и трудного плавания ради его выгод, ни кораблей не спускали, рискующих потерпеть аварию. Пренебрегая своими интересами, не тратили они долгого времени на ежедневные беседы ему в утешение. Но не могут они сослаться и на общение в трапезе, или бане, или забаве, или на то, что, схватившись в драке с теми, кто ему причинили зло или намеревались это сделать, давали и получали удары. Но если, остановив кого-нибудь из них, спросим: «За что ты требуешь признательности со стороны Олимпия?» ничего не сможет он сказать другого, как только то, что человек произошел от человека и что он один из тех, кто «вкушают плода пашни». Дивлюсь, как не злословят его и погонщики ослов, и содержатели мулов, и те, кто привозят в нам продукты полей на верблюдах.

8. Так, вчера некто, явившись откуда то, заявил, что обижен завещанием. «Ведь из декурионов, заявляет он, никто не получил ничего, хотя бы самой малости, и при том из людей, оказавших ему услуги». Действительно, за те благодеяния, какие он оказал курии вообще и в частноти каждому, он встречал кое в чем послушание себе и не встречал противодействия.

9. В самом деле, ведь это он воспрепятствовал заключению в тюрьму курии, когда город трепетал в ожидании гнева государя, один выставив себя поручителем, в то время, как другие озабочивались своими делами, он, который, приглашая располагать своим состоянием тех, кто вступали в отправление литургии, устранял всякий страх, он, который успокаивал правителей в их гневе, делал их кроткими, внушал им не лишать подобающего почета декурионов. Его благодеяния этим людям многочисленны и велики, а то, чем они отплачивали, и незначительно, и редко, так что он умер, оставив их в долгу перед собою.

10. Как же, в таком случае, он остался должен вознаграждением за те благодеяния, которые им оказаны? Это подобно тому, как если бы кто врача, восстановившего с одра болезни недужного, заставлял бы платить еще и деньги, тому, кто избежал болезни, или, клянусь Зевсом, кормчего владельцу корабля за спасение корабля, или учителя красноречия тому, кто обучился искусству слова. Курия сделала то или другое, согласно его желанию, чтобы это было; так и он — то или другое, выполнения чего она желала.

11. Что же касается тех, которые поддерживают в судах тяжущихся и помогают им, прежде всего замечу, что они получают за помощь свою вознаграждение, большее назначенного, благодаря старанию Олимпия, и было бы с их стороны несправедливым винить завещание, что они включены в него, когда они имеют ту плату, за которую оказывали помощь. Ведь и продавцы прочего товара не требуют в завещаниях покупателей какой-нибудь взятки после той цены, какую получили за проданное. А у того, кто выиграл и по завещанию, есть иное основание к прибытку, какого у вас я не нахожу. Но тот добыток ваш личный, а этот человек кое-что и сделал, о чем теперь говорить не время. Но не смотря на то, много злословия со стороны обеих групп, и декурионов, и адвокатов, их же примеру следуют те, кому злословие, исходящее от ничегонеделания,— приятно.

12. Для отповеди тем, кого подвигло к злословию отсутствие получки, пока достаточно сказанного. Но чем еще справедливо может возмутиться всякий, из за чего как не воззвать к земле, небу и морю и богам, и демонам каждого из этих элементов, это то, что одни и те же люди и злословят, и почтены, и являются участниками в завещании, и поступают, как не получившие в нем части, и он дает с похвалою, а они приемлют с поношением, и того, от чьего дара не уклонились, того преследуют всюду, где ни бывают, дома ли, на площади, у правителей, на повозке ли, сидя ли в другом месте, или гуляя. Думаю, они поступают так и в своих сновидениях.

13. Если он — лукав, преступен, враг богам, почему не избегаешь его даров? Если же берешь, признавая его за честнейшего человека, зачем же на такого клевещешь? Зачем, взяв от человека, не получившего ничего, злословишь? Зачем, без внимания к тому, что дано, хулишь из за того, что не дано? «Тому, говорит такой, больше, а мне не столько». Другой бранит за то, что этому столько же, скольво ему. Что же приходилось делать Олимпию, если не следовало ни того, ни другого, и осуждение вызывал и равный, и неравный раздел?

14. А между тем, мы знаем, и отцы относятся так к детям, одному дают больше талантов, другому и меньше, а иные, мы знаем, делят поровну каждому. В одном случае представлялось справедливым первое, в другом — второе, и те удовлетворяются. В данном же случае обида то и другое, и то, если не столько, сколько другой, но меньше, и то, сколько другой, но не больше. И они не принимают во внимание написанных здесь завещаний людей бездетных и того, что любой назвал бы эти завещания благоразумными, а олимпиево безумным, что те и сохраняли подобающие границы, а это выступило из них без всякого удержу.

15. И если уж нужно за что винить Олимпия, можно было бы выставить против него то, что он не наложил браздов своему завещанию, но такими записями расточал скопленное долгим трудом. Так значить, тот упрек они ему бросают, а это обстоятельство замалчивают, как люди в одном уступающие личному интересу, а в другом отдающее должное требованиям истины? Так следовало бы, и, пожалуй, иной, если и не без труда, снес бы такое отношение. Но в действительности, кто не потеряет всякое терпение пред избытком направленных на него обвинений? Они заявляют, что и Керкопсы, и Сизиф, и Фринонд, и Еврибат пасуют пред уловками, ухищрениями и плутнями Олимпия.

16. Значит, этого Еврибата и Фринонда вы ублажали весь этот длинный ряд лет, чествуя его самыми отборными наименованиями наравне с полубогами? И до того, что люди, состоявшие с ним в дружбе, вызывали зависть со стороны тех, кто не были ему близки, и последние всячески домогались его дружбы. Ведь они знали, что таковая могла служить прибежищем в беде и средством получить ту или иную выгоду.

17. И эти и еще более усиленный ухаживания следовали и все прочее время, и тогда, когда гнела его болезнь, и сейчас по разлуке его с жизнью, вплоть до самого запечатанного завещания. Дело в том, что каждый надеялся видеть себя наследником, а когда нож разрезал узел и снял печати, выводя на свет все, и когда те, кто жили в уверенности на получку, увидали иное, сравнительно с тем, чего ждали, по пословице, с оборотом черепка [1], раздаются слова: «Погубитель, обманщик, клятвопреступник, потопитель, грабитель, враг справедливости, ни людей не боящийся, ни богов не чтущий»!

{Срв. т. I, стр. 107, 1.}

18; Видно, один и тот же человек и плут, и честен, и враг богам, и друг, и венков достоен, и наказания, при чем то и другое определяется завещанием, одно до его вскрытия, другое по вскрытии. И те, кто раньше подделывались к нему, вопят, что он не стоит и погребения, зная, что нет ничего легче для живого человека изобидеть мертвого. Во всяком случае мы видим, какой судьбе подвергаются трупы со стороны тех, кто желают обогатиться на счет могил. А если бы кто-нибудь из богов внезапно воскресил его, как тех, о ком гласить молва [2], у этих обидчиков душа ушла бы в пятки и не щадили бы они слов и снова стали бы хвататься за руки его, может быть, и колени, так велика их забота о любостяжании.

{2 Срв. фр. 285: «ты не воскресишь мертвого, как в мифах», где издатель писем Вольф видел даже намек на Спасителя.}

19. «Ведь он каждому из нас, говорят они, обещал наследство». По какой необходимости? Какую силу усматривая в вас, какую немощь в себе? Каких врагов надеясь погубить [3] при вашем посредстве? Какое золото умножить у себя? Какое серебро? Какую землю? Какие поля? Если не это, устранение какой опасности покупая? Разве кто подал на него донос в том, что он покушался на дом императора, и улики были наготове и кара — смерть, и только от вас одних зависело погасить дело, и наследству надлежало служить вознаграждением, которому предстояло принести ему спасение?

{3 καταχώσαν. Против поправки Forster's. t., срв. orat. XLII § 14 т. I, стр. 185.}

20· Разве он не был молод и известен, грозен и необорим своей властью унизить других и больше привычен обращать в бегство, чем сам тому подвергаться, а ваша сила, правда, тоже велика, но разве не слабее, чем его? Так как же это с вашей стороны не было ни больших, ни меньших обещаний ему, а с его стороны вам они были столь значительны? «Но не все, но третью, четвертую часть». Видно, и таковая столь значительна и ничем не оправдывается.

21. Следовательно, не сказал он ничего подобного и нынешнему нашему правителю, зная, что он справедлив и что он будет стоять на почве права и что не пришлось бы пред такой инстанцией твердить о деньгах, так мало можно было рассчитывать на успех. Возникало бы даже опасение, как бы, лишь он скажет, тот, с криком поймав его на этих словах, и созвав лиц, самых видных в го-роде, не заявил, что оскорблен, и не подал бы дела об оскорблении, скорее же о подкопе на загоны и суды.

22. А если бы Олимпий, действительно, сказал что-нибудь подобное, а тот выслушал без протеста, и теперь сердится за незначительность дара, он тем, конечно, заявляет во всеуслышание: «Я ничем не разнюсь от тех, кто мною были приговорены, кто изрыгнули присвоенное и подвергались наказанию, но, — и за это по справедливости я подлежал бы каре вместе с ними, — беру, по нравственным убеждениям стоя наравне с ними, хоть выше их по общественному положению».

23. Говоря то же самое и о других лицах, находящихся у власти, те, кто претендуют на их дружбу, заставляют меня заявить то же самое и о них, что они прошли много административных постов со мздоимством, во время судопроизводства интересуясь тем, чтобы нечто получить, и взимая по предварительному соглашению.

24. Но я полагаю, никакого подобного обещания не бывало и человек этот не был обмануть. А если б и в самом деле так было, я бы извинил этот обман по отношению к недобросовестным правителям. Ведь иным путем никак нельзя было добиться своего права, как внушив им преувеличенные надежды. Обстоятельства требовали плутовства и заманивания тщетными надеждами, в противном случае собственные дела приняли бы дурной оборот. Ведь невозможно оклеветать самый процесс и сказать, что результатом обещаний была несправедливость по отношению к противной стороне.

25. Но, говорят, сверх того, что он не соблюл обещаний им, он грешил, давая как можно больше некоторым людям недостойным». И они называют то и другое определенное лицо. Но если бы он им дал и втрое столько, он поступил бы справедливо. Ведь он отдавал то, чем был в долгу. В самом деле, кто не знает, что оба эти человека были гаванью Олимпию, убежищем, утешением, усладою, поводом к веселью, лекарством от печали? 26. Так презрев собственные интересы и посвятив жизнь служению его желаниям и всецело отдав ему свое внимание, они превзошли всякую заботливость: родителей, детей, братьев и, сверх того, слуг, так как они трудятся больше этих и добровольно выполняли для него обязанности тех, больше утехи находя в удовольствиях его, чем в собственных, в мольбах своих поставляя его интересы впереди своих. 27. Итак, видя это, и считая это, и радуясь этому ежедневно, как должен он был поступить? обидеть в завещании и людей, которые не таковы были в отношении к нему, оставить в бесчестии? По справедливости его отнесли бы тогда к числу неблагодарных, так как сам он получал облегчение в их трудах, а в пору, когда мог отблагодарить их, с охотою игнорировал, кто кого больше имеет права на большую получку. В таких случаях надо ведь принимать во внимание не родовитость, а любовь, усердие, бдение и труды, и не ту известность, какая приобретена человеком какой либо должностью, но то, кто кого благосклоннее, кто кого пригоднее, кто более испытан в соучастии в делах, способных служить пробой и показанием личности. 28. Спроси, что заставляло и Ахилла плакать и не давало ему спать. Не знатность умершего припоминалась ему, но суда и войны, что перенесли они вместе в плаваниях и при опустошении городов. А эти люди не были сотоварищами ни в плавании, ни в войне, — не было в тому необходимости —, но один управлял у него домом, дело трудное, другой, нимало не уклонялся от исполнения его распоряжений и, быстро повинуясь его мановениям, чуть не сроднившись с ним [4], не тяготился даже когда его звали ночью, и он отгонял скуку, сидел рядом и врачевал вместо того, чтобы спать, растянувшись на ложе. 29. Поэтому, если бы он сделал их хозяевами и всего состояния, по справедливости это должно бы было вызывать восхищение. Ведь нрав сильнее всяких кровных связей располагает в привязанности. Любя, никто не способен причинить вред любимому, рука же отца, случалось уже, убивала сына, и рука сына — отца. Нечего говорить об отказах от сыновей и о тех сыновьях, какие заставляли голодать родителей. Вследствие того, что подобает в таких случаях выводить суждение, принимая во внимание самые факты, законодатель дает место в наследстве и добродетели рабов. Таким образом, ему может быть вменено в вину скорее не то, что он дал тому лицу больше, чем подобало, а то, что он убавил его долю, сравнительно с тем, что следовало.

{4 μονονον σνμπεφνχώς, здесь с иным оттенком смысла, чем ерр. 367. 410, см. т. I, стр. XXVII, XXXVI.}

30. Ведь так было и со стороны матери. Нашедши, что опорою дома является Олимпий, а Миккал не таков, — достаточно так выразиться [5], одному она дала больше, другому меньше, не прибавив к дару каких либо условий и не унизив этим получившего, но предоставив ему использовать дарованное по его полной воле. Но она воссылала мольбы, чтобы меньшой проявил такое отношение к старшему, чтобы почестями ему возвысить его положение.

{5 Cf. ер 574, ер. 96.}

31. Действительно, Олимпий, считая брата за собственного сына, старался его исправить своими вразумлениями и почтил его двумя должностями, имев в тому возможность при содействии префекта. А тот, избавившись вполне от декурионата, благодаря должностям, поступил низко с благодетелем и, заглушив в душе благодарность и ни разу не напомнив себе, благодаря кому, из кого — кем он стал, сделался врагом ему, поражал его и ранил, причинял ему всевозможный неприятности, взводя хулу на женщин, не-изведавших любви, ухаживавших за Олимпием лучше всякой толпы слуг, будто они погрязли в постыдных утехах и сильны снадобьями и чародейством, проклиная и девиц, воспитывавшихся на попечении Олимпия в утешение в его бездетности, тем и другим угрожая тюрьмою пытками и казнью, суля, что один и тот же день узрит и смерть Олимпия и эту судьбу их.

32. Оскорбление это усиливалось тем обстоятельством, что угрозы произносились не исподтишка, но среди бела дня и во всеуслышание. Олимпия это естественно задевало за живое и он боялся будущего, и ему мешало быть Олимпием в отношении к Миккалу, когда он слышал со всех сторон, что у этого Миккала одна забота — наговаривать на Олимпия и что многие из присутствующих, не вынося этих речей, одни отскакивают, другие остаются и защищают.

33. Разве же такое отношение представляется достойным венков? И Миккал нимало не становился умереннее в своем поведении, когда находились люди, увещевавшие его превратить обвинение, как несправедливое и, мало того, способное повредить. А за ним всегда оставалось последнее слово и еще пуще он пел одну и ту же песню с зари до вечера. Даже прием ванны ненадолго лишал его удовольствия твердить такие речи.

34. Значить, не Олимпий вредил Миккалу, а скорее Миккал Миккалу, который мешал Олимпию быть к нему милостивым, ударяя, нахлестывая, избивая его своими словами, вызывая его гнев, издеваясь так, что заслуживать наказания. Ведь и те, которых поражают молнии, нужно считать, сами себя поражают, так как своими преступлениями навлекают на себя огонь Зевса; если же бы поступали справедливо и угождали богам, он их не сжигал бы. И Миккал, возжелав зла, очутился в том положении, какого хотел.

35. Но думает ли кто, что Олимпий, виновник благоденствия для многих, не принадлежавших к его роду, мог бы с легким сердцем возненавидеть брата? Это невозможно. Но он и тут хотел быть полезным, а тот его распалил. Итак, когда Миккал умер, поступая с братом так несправедливо, всякий подумал бы, что Олимпий перенесет вражду на его сына. Но он превзошел ожидания, проявив себя к нему добрее самого родителя.

36. Находятся, далее, такие господа, которые, подходя во мне и приняв на себя личину людей, за нас удрученных, говорят, помавая головою, такие речи, какие естественны были бы в устах тех, кому всякое выступление против меня несносно. И вот они говорят: «Разве и в отношении к тебе он не нарушил справедливости, навязав тебе наименование, чреватое завистью и хлопотами [6], а дав то, над чем иной мог бы и посмеяться, тогда как следовало бы другим выполнить труднейшее дело, а тебе предоставить, если не что-нибудь другое, то мир, отдвигая тебя на второй план?".

{6 См. orat. I, § 275 слЬд,, т. I, стр. 85 сл. Введ., стр. LXXX след. — См. ер. 171.}

37. А я признаю и то, что досталось мне от Олимпия при жизни его, самым значительным из всего того, что мне было кем-либо предоставлено, и то, что дано по смерти, это, по вашей оценке, малое — важнее тысячи поместий, и даже если бы я ничего не получил, это не причинило бы мне печали, так как дружба его подвергалась пробе в кое-чем гораздо более важном,как было бы, если б он включил этот пункт и в завещание, выставляя причиною того, если ничего мне не оставил, уверенность свою, как моего искреннего друга, что я сам ничего не домогаюсь.

38. Но все же, и при таких условиях, некоторые возымели надежду внушить мне ненависть к умершему, и это побуждало их говорить о нем. Но у меня остается дружба и к умершим, и смерти, лишающей и общения, я не даю лишать меня и привязанности, угождая этим чувством, которое важнее приношений цветами на могилы, каковые иной выполняет и с чувством неприязни, из боязни пред обычаем. А о моем чувстве вы знаете и то знаете, как каждый из друзей, что под землею, живет в моей душе. Знают это еще больше ночи. Да, в то время как день проходить в разговорах с живыми, ночи посвящены беседам с теми, и не слышу я ничего, но говорю.

39. Α те, кто, не смотря на такой длинный ряд лет, не сумели узнать, каков я нравом, явились с намерением настроить враждебно человека, связанного дружбой крепкого завала, воображая, что моя душа вполне под стать их душонкам, недужным, рабыням денег. Но, если бы кто либо из богов обещал, что он снова вернет Олимпия в ряды живых за крупную плату, о деньгах я не помянул бы ему, — их у меня нет, — но показав на свое тело, сказал бы, пусть берет, если хочет, так как мне приятнее будет жить с ним тем, что останется, чем всем своим существом, но быв лишенным общения с ним.

40. Перестаньте же приступать во мне с подобными речами и пробовать воздействовать на того, кто такому средству не поддастся. Не найдется столь ловкого ритора или чародея. Итак я спрашиваю вас и всех людей, где Олимпий оказался недобросовестным, или когда, или к кому? О его справедливости громко говорят многие процессы, многие судьи, бесчисленные судебные палаты, заявляете и вы, злословящее его, продолжительностью вашей дружбы. Вы бы, в свою очередь, избегали недобросовестного, а не гнались бы за ним, а вы, действительно, гонялись, а не уклонялись. Таким образом или он честен вместе с вами, или вы бесчестны вместе с ним.

41. Так думаете ли вы, так поступая, безнаказно бесчинствовать, как будто не взирают на, вас умершие и нельзя им услыхать то, что вы говорите? Но есть кому сообщить им о том, что здесь делается и что говорится, это те, кто умирают вслед за ними. А они, понятно, хотят помочь самим себе. Силы же у них от того самого, что они мертвецы, больше ив гневе они быстро отплачивают.

42. Итак я вполне уверен, что у кого есть дети, они погибнут, а у кого их нет, у них и не будет, а жены их, вместо законных мужей, вступят в связь с другими и дочери отдадутся до брака поварам, сыновья же ничем не будут разниться от дочерей, и, доведенные до нищенства, не найдут того, кто бы им подал, а от долгих и тяжких болезней, соединенных со страданиями, можно будет умереть при таких обстоятельствах. Вот что будет, вот что иной увидит, вот что научить прочих не издеваться над умершими, будто они уже ничто.

К тем, кто назвали его (Либания) несносным (orat. II F)

1. «Как невыносим, как надут!» выразились некоторые обо мне. Андроник, сообщал об этом под клятвою, но я бы поверил ему и без клятвы, как человеку порядочному, другу мне, с неудовольствием выслушавшему подобный отзыв. Таким образом куда ему было сочинить когда–либо против меня то, чего сказано не было! Итак вызываю их на допрос и прошу доказать, что есть сколько–нибудь правды в их отзыве; но они не смогут.

2. Прежде всего, можно по справедливости подивиться тому, каким образом в период истекшего, столь при том продолжительного времени не появлялось таких обвинений. Много было сказано другого, тоже ложного и врагами, которым после пришлось стыдиться и, чуть не пав на колени, умолять простить их глупости, и они получили прощение. Но это нынешнее обвинение появилось, выждавши шестьдесят седьмого моего года.

3. Ведь нельзя же сказать, чтобы, будучи сделан, отзыв прошел незамеченным, как не прошли и прочие. В самом деле, наглости говоривших свойственно было не скрывать, и много у меня расположенных ко мне людей, от которых я бы узнал.

4. Что же? Надо ли полагать, что, будучи моложе, я умел быть сдержанным, а с годами испортился? Но естественным было бы обратное: если я и был навязчив прежде, теперь перестать быть таким. Время отличный учитель и исправитель.

5. Но, полагаю, дело вот в чем. Перебрав все прочее, при чем при каждом отдельном обвинении им пришлось покраснеть, они, так как молчать они не умеют, не подумавши нимало о том, чтобы не сказать чего–нибудь неправдоподобного, напали на это обвинение, дабы иметь отговорку в том, что они избегают моих курсов.

6. Я спесив? Так что же можно слышать от ремесленников, которые говорят при моем проходе: «Вот скромный человек, вот обходительный! Не он ли на приветствия последних бедняков отвечает тем же?» Значит, есть, кто, становясь с ними, в чем можно, на равную ногу, захотел бы спесивиться перед начальственными и богатыми людьми? Те, кто целует мне и глаза, и голову, и руки, хоть и не очень меня любят, все равно уходят от меня с теми же знаками дружбы с моей стороны.

7. Где же моя спесь? В отношениях моих в правителям? Но все знают куда я являюсь и сижу, хотя можно кое — куда получше, и с кем встречаюсь и провожаю, и от кого сторонюсь, хотя, когда они влекут меня к себе, нередко я все равно, оказывается, повинуюсь им.

8. Да в чему говорю об этом, когда могу сказать о том документе [1], который я отверг, чтобы не показалось, что я стал важничать? А между тем можно было, получив его, заявлять, что подвергаюсь невозможному обращению, когда правители не ходят во мне, и наполнить суетой приемную правителей, всякий раз, когда к ним являюсь. Но я не пожелал ни того, ни другого, не придал этому значения и не захотел к почестям мне за нрав мой присоединить почесть от того указа.

{1 Cf. Eunap. vit. soph., p. 7, 23, sq c. nota.}

9. Старик Архелай [2] захотел посетить меня, я не допустил. После того Домник, и этого не допустил, узнав о его намерении заранее. Явился Архелай, племянник Архелая, но быв не замечен, и посещение его не было приятно, и он это выслушал и уступил. Сапоры, Юлии, Викторы являлись, когда по болезни я не мог бежать, а я от совестливости глядел в землю, на деле давая понять, что тяготился честью.

{2 Срв. orat. I, § 166; т. I, стр. 57, прим. 2.}

10 «Но я спесив в своих воспоминаниях о своем роде». Мне же можно бы было всем, за исключением совсем немногих лиц, говорить, что по моей родовитости им нельзя бы было и глаз на меня поднимать, но никогда я этого не говорил и не клялся изображениями предков и литургиями, но считал достаточным, что город знал за мной это достоинство, но и с прочими все время продолжал иметь общение, как с людьми, ничем не уступающими мне в родовитости.

11. О деде и прадеде, признаюсь, я вспоминал, и не раз, но вспоминал не с этим намерением, но потому, что последнему, в добавление к другим качествам, принадлежало искусство предсказания, благодаря коему он узнал заранее что его прекрасные сыновья умрут у него насильственною смертью, а о заботе первого о детях я рассказывал не раз. Ради неё он сам явился в Апамею и привез, склонив в тому большою суммою денег, выдающегося софиста и сделал замечательными своих сыновей, братьев моей матери. рассказывал я это не ради простого самохвальства, но дабы иной отец, услыхав, стал соревновать ему.

12. Итак в молодости мы избежали того, чего избежать нелегко, и свидетелями тому, сверх всеведущих богов, являются те из сверстников моих, какие еще в живых; теперь мы дряхлы, а тогда были цветущими. Так разве я досаждал напоминанием о своей скромности? Сказал ли, что достоин за это почета? Вызвал ли свидетелей, которых можно было вызвать?

13. Если не это, помянул ли о трудах над речами, здесь ли, или в другом месте? Или о том, как возводимый в Афинах властью на кафедру, бежал? Поминал ли об этом без необходимости, попусту величаясь? Нет, но не раз ради увещания юношам. А этому название чванливый совсем несоответствовало бы.

14. «Но речи со стороны других, серьезный или не такие, я отстраняю похвалами самому себе. Я победил такого то софиста и принудил к молчанию другого, того поверг, того поборол и того заставил бежать, большую часть египетских [3] и трех в Афинах вогнал в страх, приглашаемый курией каждого из двух городов».

{3 Весьма сомнительное чтение это έν Αίγίπτω исправляется Forster'oм: έν τη Διονύσου, т. е. в Никее, см. orat. I § 48.}

15. Не со слов ли других людей вы узнали это? А если бы они не сообщали, вы, сколько от меня зависело, не узнали бы о моих победах. Ведь и об изображениях [4] и постановлениях относительно них немалого числа и не–маловажных городов, вы еще не слыхали, но может быть, осведомитесь, однако не с моих слов.

{4 Срв. т. I стр. 195 (orat. XLII § 43). }

16. Впрочем, что же бы, наконец, свойственно было такому человеку, о каком говорят эти господа? Всякое место и всякое время наполнять такими речами, и ежедневно, то пред полуднем, то после него.

17. Однако и тот, кто, оказав благодеяние, неоднократно поминает о благодарности, назойлив, если это напоминание недалеко от попрека, а таковой тягостен. Итак посмотрим, не благодетельствовал ли я город свой, разорвав ту крепкую связь, какою меня связал приговор императора, вам всем известный [5], и предприняв небезопасный путь к вам, вопреки пожеланию государя, но способствовав тем заметному успеху искусства слова. Так разве я ни на минуту не переставал поставлять городу на вид свое благодеяние? Но кто столь бесстыден, чтобы дерзнуть утверждать это?

{5 Срв. т. I стр. 27 (orat I § 74), стр. 35 (§ 100)..}

18. «Но походка моя надменна». Какая, разве кто на–зовет так такую, что вызывается недугом? «Но взор, но брови, но голос». Но разве вы не привыкли звать меня привлекательным? Возможно ли, чтобы эти названия сочетались, чтобы один и тот же человек по справедливости назывался и таким, и навязчивым?

19. Разумеется, далее, есть некоторые, кто дает такое прозвание за полное избегание смеха. Когда же, однако, я мешал смеху других или наводил тень на чужое веселье? Сколько раз сам я, где можно было, подавал пример в смехе? Ведь тогда, когда серьезная забота о делах привлекает на себя внимание, смеяться самому и заставлять смеяться других было бы недобросовестным.

20. Но я настолько далек от этой вины, что даже с учениками не таков, но примешиваю в делу некоторую утеху, истекающую из добродушие, благодаря коей мне нимало не представляется нужды в ударах, так как они все сделают с охотою, другие же, которые и не могли иметь такого успеха, и не получили того названия, какое теперь мне дают, мы знаем, потратили несчетное количество прутьев.

21. Что же? Во время болезней можно ли сказать, чтобы я требовал, дабы прочие каждый день посещали меня каждый день, некоторые же и ночью, иные и не отлучались от моего ложа, а сам, манкируя такой услугой, считал себя поступающим справедливо, будто им пристала литургия, а мне свобода от таких обязательств?

22. Но ведь и в прежние времена видали, как я спешил в дверям недужных и лестницам, и теперь, — то верхом, то на носилках, несомый слугами. А между тем кто, признав достаточным оправданием и болезнь в ногах, и старость, не освободил бы себя от этого утруждения? Но и тем, кто не посещал меня в болезни, никогда я не ставил этого в упрек, а сам нередко и являлся, чтобы навестить, даже не смотря на слабость свою.

23. Что же еще? Я спесив в своих декламациях, те рукоплескания, какие всегда бывают, виня, как более слабый, чем следует, если они даже обильны, и требуя, чтобы в обычным возгласам прибавлялись новые, а славословия встречая словно каменный, ни взором, ни жестом руки, ни улыбкой не воздавая почтения своим хвалителям.

24. А я знаю, что и удерживал их словами, прося не изводить себя так и не трудиться в своих изъявлениях почтения ко мне. Но как я не раз сердился за Платона и Демосфена, когда зрители их обижали, объединяя в своих криках то, что настолько разнится одно от другого [6], думаю, все знают. Ведь и во вступлении я полагал этому конец, скорее желал того, но кое–где еще такая смелость допускается.

{6 Либаний имеет в виду сближение аудиториею его ораторского таланта с Демосфеном и Платоном.}

25. Далее, если, я слышал, некоторые .недовольны самым этим количеством декламаций, — я, неразумный, полагал им угодить их многократностью, — но прекратил их, и те, что раньше исполнял перед более многочисленной публикой, теперь исполняю перед учениками. Так боюсь я показаться назойливым.

26. Клянусь Зевсом, но ни в чем из этого никто не обвиняет, но в том, что я тоскую по том, что было когда то, и хвалю то, а осуждаю настоящее, и утверждаю, будто тогда города были счастливы, а теперь несчастны, и что а всегда и всюду, ежедневно твержу эти слова.

27. Те, кто за это пеняют и обижаются на такие речи, это те, кому настоящие обстоятельства выгодны. А кому они повредили, те относятся к ним одобрительно. Они стали из знаменитых безвестными и из богатых бедными, а те, напротив, — в славе, богатстве, могуществе, от которых надежды их были так далеко, как от возможности летать.

28. Итак для тех, кто не по заслугам благоденствует, я несимпатичен и несносен, когда говорю такие речи, а для тех, кто низвержены из своего благополучия, я являюсь желанным, так как сострадаю им и подавлен их несчастьями. Почему же тогда когда они меня называют несносным, они не определяют этого точнее небольшою прибавкою: несносен для них. Ведь не всем же я несносен, но тем, для кого благом служат бедствия всех, Действительно, будучи несносен для всех, я стыдился бы такой молвы, если — для счастливых при таких условиях, то этим горжусь.

29. С охотою спросил бы их, утверждают ли они, что я лгу в моих похвалах или порицаниях или нет. Если утверждают, что лгу, пусть докажут, что прежнее состоите городов не было лучше. Если же утверждают, что я говорю правду, зачем сердятся? Зачем не называют несносною истину, но несносным того, кто ей следует? Ведь не слово мое создало предметы, но от предметов слова стали такими.

30. Я сказал, что в давние времена бывало много жертв и святилища полны приносящих жертв, и пиры, и флейты, и песни, и венки, и богатство в каждом из этих предметов служило общею помощью для молящих. В чем же тут я говорил неправду? И теперь разве увидит кто храмы такими?

31. Есть люди, которые с величайшим удовольствием почтили бы богов приношениями, но знают, что, если бы их туда доставили, они принадлежат другим, раз уже и обширные земли каждого бога обрабатывают другие и ни малейшая доля дохода не достается жертвенникам.

32. Я сказал, что у занятых земледельческим трудом в прежние времена были и ларцы, и платье, и статиры, и браки с приданым. Теперь же приходится проходить много запущенных полей, которые привело в запустение взыскание податей с пристрастием, при чем прибавилось еще другое пущее зло, от тех, кто наполнили собою пещеры, чья скромность лишь в скромности их плащей. Да и тем, кто остаются по деревням, не в чему запирать дверей, тому, у кого ничего нет, не приходится нимало бояться грабителей [6].

{6 См. т. I, стр. LXII примеч. 3.}

33. Но ты скажешь о куриях. Однако, если бы и ничто другое не было в плохом состоянии, это одно заставляло бы говорить, как я говорю. Вместо шестисот, сколько было тогда, теперь нет и шестидесяти. Да что шестьдесят! У некоторых нет и шести [7].

{7 См. т. I, стр. 121, 1; 113, 1.}

34. Но есть города, где один и тот же человек взыскиваете подати и мыться дает и опять моет [8], В чем тут загадка? Моет он, и поставляя дрова [9], и тот же исполнитель литургии является, взявши кувшин, банщиком. Затем тот требует горячей, этот холодной воды, а ему не разорваться же, приходится нести на себе гнев того или другого. Но «не у вас это». Пускай бы, о Зевс, и не было, но не на то надо смотреть, где этого нет, но на то, что, где это есть, это возможно. Действительно, у какой из курий земля плоха, они гибнуть под бременем повинностей, так как никто не желает такой земли и не покупает, а у кого она лучше, вместо наследников, они имеют хозяевами её могущих купить. Вследствие этого декурионы смиренны и немногочисленны и не только бедны, но прямо уже — нищие, а неизвестно откуда втершиеся люди, заплатив, — надо сказать правду, роскошествуют в их имениях, одни владея домами, другие поместьями, третьи и тем, и другим.

{8 Игра слов: о банной литургии и службе банщика (βαλανενς) cf. Forster vol. Ill, praef, pg. XXVI.}

{9 Cf ad Icar., §§ 5—6, см. т. I, стр. 90.}

36 И достоинство курии всюду исчезло, импонируют и вступают в браки люди пришлые, а мы видим и обедаем с ними вместе и воссылаем пожелания старости, а за декуриона никто не выдает дочери [10]. Не настолько ему немило собственное чадо. Понадобился бы месяц тому, кто захотел бы с точностью пересказать несчастья испытываемые куриями.

{10 Срв. т. I, 233, 1, orat XLVIII § 3.}

37. Я знаю, что стенал и за воинов, как за декурионов, и за них, пожалуй, не без основания, так как они голодали и страдали от холода и не имели ни обола [11], следствие «справедливости» лохагов и стратегов, которые их доводят до самого жалкого состояния [12], а себя превращают в крупнейших богачей. Голодают и кони всадников, и этот голод — для тех золото, в дополнение в тому, которое они получают от государя, которое через руки воинов поступает в их руки.

{11 Срв. т. I, стр. 121, orat. с Icar. 2, § 21, orat. ХLVIII § 30. }

{12 Срв. т. I, стр. 176 след. (orat, ХLVII § 26 sq..).}

38. Славно напиться до рвоты [13] и затем тотчас снова приняться за еду и питье, но постыдны упражнения и изощрение себя в подобающих трудах на равнине. Вот почему, во время битв, достаточно врагам крикнуть, и одни спешат уйти, а остающееся остаются на то, чтобы пострадать. И души их робки, а телам недалеко до сходства с тенями.

{13 Срв. т. I, стр. 178 (orat. XLVII § 32).}

39. И земля жестка ногам по отсутствию обуви. Надобны средства и на жену, и на детей, у каждого есть то и другое, а они (военачальники) ни бракам не препятствуют, ни заботятся о том, какое будет пропитание матерям и детям. Итак, когда хлеб у воина приходится разрезать на столько частей, с чего ему быть сытым? А вред от этого становится в убыток войне.

40. Но не было этого в те времена, которые я восхваляю, но вожди любили не деньги, а славу, и не было никого, кто бы стал отнимать деньги у солдат. Одни и те же люди и сами были и сильны, и мужественны, и мастера в боевом деле, и не женились, но были изобретены средства, чтобы им и не нуждаться в браках. Лошади же их, нося всадников, представляли приятнейшее зрелище своим, грозное противниками и был мир, так как варвары уговаривали друг друга соблюдать спокойствие.

41. Если же надо оказать и об управляющих провинциями властях, правили те, которые были признаны самыми добросовестными, и из них те, кто остались верны своему характеру, состарились на своих тронах, а те, которые ему изменяли, подвергались казни и не было им помилования. Вот, что давало силу законам.

42. В настоящее время на должность попадает тот, кто смог купить, и оборачивается, озираясь, не находится ли преемник ему в немногих стадиях расстояния. И тотчас признается открыто, что явился для взяток, и это служит вступлением в его управлению, и то, что прежде делалось, в потемках, на то теперь дерзают на глазах всех, изрыгнув малую часть всего, большую часть он переваривает. Так неужели несносен тот, кто это ненавидит, а прежним порядком восхищается?

43. Хорошо. Но если бы и все прочее примиряло меня с настоящими обстоятельствами, разве по справедливости не вооружило бы меня против них положение искусства слова? Ведь в былое время оно блистало, теперь же померкло и в былое время юношество привлекало отовсюду, теперь же ему не придается никакой цены.

44. Но оно похоже на скалы, засевая которые, сеятель безумно губить семена. Плоды же поступают с другой нивы, италийского языка, о владычица Афина, и от законов. Прежде знатокам их приходилось, принося их, стоять перед ритором, дожидаясь призыва: «Эй! ты, читай!». Но уже и секретари принимают важнейшие должности, а тот, кто, вместо того, изучил красноречие, служить им насмешищем, а сам плачется.

45. Многие, спасшие многим их состояния своими защитительными речами, ускользнувши от судов, сделались гоплитами, не потому, чтобы пожелали славы, стяжаемой физической силой, но так как знают, что, взяв копье, тотчас можно будет жениться и поедать состояние жены, а когда приключится война, в разгар битвы нет ничего легче, как, вместо рук, прибегнуть к быстроте ног, потому что ответственность не угрожает.

46. Когда же так называемые значки [14] обратили в бегство Гермеса, обратили в бегство и Муз, и то благосостояние, какое было долею их поклонников, перенесли на эту профессию, и одни были унижены, другие раздували щеки, разве кто гневается, если я скорблю, что мое ремесло стало бесполезным?

{14 О стенографии, ταχυγραφία.}

47. «Но ты скорбишь, говорит противник, не только из за него, но вообще поносишь современность и восхваляешь и преувеличиваешь в оценке прежнее время». Какой закон преступая, любезнейшие, за какие границы заходя в своей печали об этом? Какая несправедливость сострадать тем, кто бедствуют? Я считаю делом искреннего человека не только чувствовать огорчение за свои невзгоды, но испытывать то же чувство и по поводу тех, какие постигают другого человека.

48. И я знаю, многие не только сострадают современникам в случае их несчастья, но проливают слезы на книги и при чтении трагедий. Почему вы и их не корите? [15].

{15 Срв. т. I, стр. 72, примеч. 2.}

49. Легко было бы сказать им: «Что вам за дело до детей Ниобы, или если какая то дочь Кадма убила своего сына? Отец вам что ли Лай? А Эдип — брат? Гекаба — мать? Коринфянин Креонт дядя? Главка племянница?» Разве намедни я не удостоил Ипполита Еврипида такого плача, как если бы присутствовал и видел его страданье? Почему же не винят меня за горе мое по поводу троянских несчастий?

50. А вы, ради Зевса, разве не плачете, участвуя в выносе, когда выносят юношей и отцы провожают умерших сыновей, хотя при том не вынуждают к этому какие–либо родственный связи? По справедливости не нашелся бы, кто стал бы вас бранить. Даже зачтены вы были в благодетели за то, что принесли такую дань сочувствия.

51. Если же ничего возмутительного в том нет, оплакивать умершего, не родственника, как же может возмущать оплакивание тех, кто живет в скорбях, что гораздо горше смерти?. Если же подобает предаваться унынию, когда город страждет, почему же не приложимо то же и в провинции? Если по поводу одного, почему и не по поводу многих? 52· Но я люблю тех, кто сострадает мне, если они и далеки сколь возможно от искусства слова, а тех, которые живут за другими занятиями, если не удостою того же, разве не обижу? [16] Мы не киприйцы [17] и, скажем с Адрастеей, не узрели города, повергнутого землетрясением, но все же плачи и рыдания, и восклицания: «О, города, что то с вами будет?» можно было слышать из многих уст, и никто не порицал, если, будучи отделяемы таким морским пространством, мы считали себя участниками несчастья.

{16 Срав. о Немезиде, orat. I, в конце 1 §. т. I, стр. 3.}

{17 Срв. Zosim. IV 18? (Forster).}

53. Чего же добивается их вмешательство? Я не начальник войск, я не был участником в сражениях во Фракии, ни в качестве военачальника, ни воина, но даже с высокого дерева не вынес бы я зрелища той великой битвы, но все же, услыхав об окончании битвы, я ударил себя по лбу, и рвал волосы, и перебирал сам с собою причины неудачи, о которых на следующий день сообщил и другим. Так разве я грешил тем? И кто это станет утверждать?

54. Я не вхожу в состав курии, но предоставлен заботам о словесном искусстве, но мне можно тяготиться и бедностью декурионов, и богатством служебного персонала правителей, из коих некоторые, продавая прошлый год кто мясо, кто хлеб, кто овощи, стали важными господами путем приобретения их имений, при чем нимало не торговались. Столько у них золота.

55. Другие же досаждают соседям размерами своих жилищ, не давая им пользоваться, как следует. дневным светом. После этого, неужели тебе не кажется, что они ответственны за эту перемену, за то, что подрывают положение государства, и если кто не может после этого молчать, неужели он от того назойлив?

56. Но ты, если кто из родственников с тобой сравняется богатством, лопаешься с досады, и это обстоятельство представляется тебе несносным и ты с величайшим удовольствием предъявил бы обвинение против Судьбы, а от меня требовал, чтобы я ее хвалил, будто поступающую справедливо, в то время как она так глубоко неправа в своих поступках с людьми, и низвергая тех, которым следовало бы благодетельствовать, и даруя свои блага отбросам общества.

57. Иди подобает мне хвалить и богатство возниц, и того, кто служить другим шутом, и легкость получения административной должности [18], и бесстыдство юношей, и терпение отцов при виде таких их поступков, и провождение ими большей части дня во сне, а трату ночи в сборах к приему ванны? Но что они делают, пока сбираются, об этом не говорю.

[18 ζοονη cf. т. I, стр. 248, примеч.}

58. Было четверо секретарей у того, говоря о коем нечто похвальное, знаю, я огорчаю, и семнадцать курьеров, и начальник их в награду за много лет получил должность заведующего кузницами [19], а прочие способствовали процветанию городов. Теперь же первых пятьсот двадцать, вторых больше десяти тысяч, а тот, кто ими заведует, раз ему это угодно, оказывается префектом [20].

{19 Срв. т. I, стр. XLVII, 1. — К этому всему месту (срв. orat. XVIII § 135 см. т. I, стр. 346 след.) срв. О. Hirschfeld , Abh. d. Akad. zu Berlin. 1893, p. 435 scu.}

{20 Срв. о значении власти префекта orat. VI {παπληστίας) § 5, vol. I pg. 356, 1 sqq., где намечены градации власти, от простого презида до префекта.}

59. Это задевает меня за живое, об этом не могу не высказаться по справедливости, и есть у меня, кто меня понимает, как вы друг друга на ваших пресловутых пирушках, где много принужденности [21], много издевательства, бесстыдные соревнования, позорные победы, и, вместо богов, прославляются виновники настоящих бедствий.

{21 χιών, Forster цитирует здесь Plutarch., de tuenda sanitate, 124 Ρ άτοπον Ιστι πράγματος σπανίου xal πολυτελούς μτ) άπολαυσαι παρόνος οίον ουΰατος η μυκήτων Ιταλικών ή Σαμίου πλακοίντος η χιόνος εν Αιγνπζω. Но не есть ли это просто описательное выражение, срв. ψυχρός т. I, стр. 501? }

60. «Ты несносен тем, что часто так поступаешь». Но разве справедливо, чтобы наносило покор тому, кто говорит правду, то, что он твердит о том часто? Как так? Или не должно говорить, чего не надо, или, хотя бы и часто, то, что следовало.

61. Ты видишь, как мы ежедневно приветствуем друг друга в одних и тех же выражениях, и не назойливы тем и не причиняем своими словами неприятности, но доставляем удовольствие, а, кто не приветствует, отказывает в почтении. Α те юноши, которые поют вам за трапезами и под песни коих вы пьете, не одними ли и теми же словами сопровождают кубки ваши, и угождают больше самого напитка? Как же это не представляется несносным, а то таковым представляется? Ведь если эти слова подходят в попойкам, то и те к несчастьям.

62. Я знаю, многие после страшных испытаний умирали от плачей и никто их не винил, что они не прекратили их раньше, но даже считалось похвальным быть столь чувствительным к несчастьям, чтобы с печалью и с жизнью расстаться.

63. Останови заразу в каждом отдельном её проявлении, и остановишь мои речи о ней. Но если она распространяется, зачем заграждаешь мне язык? Самые факты меня побуждают к словам. А ты поступаешь подобно тому, как если бы врач, будучи не в состоянии излечить язву, велел бы страждущему не стонать.

64. Верни прежнюю силу и красу городам и услышишь, как я беру назад свои речи. восстанови искусство слова в его прежнем положении, и тогда требуй от него восхваления нынешней поры. Если же недуг подвигается вперед и бедствие все разрастается, и прежнее незначительно сравнительно с нынешним, и в почете плохое, а лучшее в бесчестии, в чему заставляешь меня восхвалять порчу?

65. Далее, я считаю своими, можно сказать, страны всей вселенной, и лучшие, и худшие, и становлюсь таким, каким меня делают её судьбы, но любящий вселенную не заслуживает ненависти.

66. Но если кто и ограничить меня заботою о родине, мне кажется, она страдает от переселения немалого числа лиц, которые, покинув свои города и дома, если это и в самом деле дома, и даже во сне не радуясь узреть родину, будучи пришлыми людьми, считают нужным властвовать над гражданами, при чем трепещут, как бы император не установил закона об ответственности за нежданные богатства.

67. Им не достаточно владеть нашим достоянием, но если даже кто станет винить судьбу, они гневаются, и тот, кто попрекнул, в их глазах, несносен. Разве не возмутительно до крайности, что вы дошли до такой откровенности, будучи теми, каковы есть?

68. Если же, будучи земледельцем и постоянно засевая землю, а жатвы никакой не получая, я стал бы поносить года, одно взявшие, другого не давшие, разве не досаждал бы я тем, кто это слышал ежегодно? Но как можно было не горевать при засухах, наводнениях, других недугах и убытке от самого посева?

69. Ведь если бы мать таяла от продолжительной болезни, следовало бы плакать, а когда отечество, которое должно быть дороже и матери, в плохом состоянии, неужто надлежало праздновать? Я знал, что поступок мой угоден божествам, получившим его в удел, а это, я уверен был, было справедливо. Итак, поступая право, я не творил беззакония.

70. Это одно заставляло столько говорить, не менее того другое: Я надеялся, что слово будет иметь некоторое воздействие, излечит и исправит, путем передачи его от одних к другим, пока оно достигнет до слуха государя.

71. Несчастьем моим было и то, что эта надежда моя оказалась тщетною. Обо всем другом скорее беседуют с государями те, кому предоставлена эта возможность, а не о таком важном предмете, и, минуя полезное, говорят то, чем рассчитывают угодить.

72. Да к чему пенять прочим? Даже самого префекта не подвиг я к заботе о куриях, сказав (что кого бы не привлекло на мою сторону?), что этот род превратится, если не будет у декурионов детей по отсутствию браков [22], по той причине, что звание декуриона рассматривается как крайнее бедствие.

{22 Срв. §.36, т. I, стр. 121, 2.}

73. Он же опровергнуть моих речей не мог, но в великом гневе отозвавшись дурно о трех или четырех из декурионов, считал, что выполнил все, что следовало, и снова погрузился в свое житье себе в удовольствие.

74. Что же еще остается? Молиться богам, чтобы они простерли руку помощи и святыням, и земледельцам, и куриям, и греческому языку и чтобы то, что неправо возросло, они смирили, а то, что не по заслугам — в пренебрежении, получило бы свое прежнее значение и стало мне поводом к радости вместо нынешнего огорчения.

К юношам о cлове (orat. III)

1. Ни вас никто не может обвинить за то, что вы требуете обычного слова, о вы, жаждущие славы, и для меня, полагаю, молчание имеет основание. Услыхав о нем, вы извините меня, а против тех, которые подвергли меня такой необходимости, очевидно, призовете тех богов, коим наиболее угодным является сочинение и произнесете речей.

2. Но я удивляюсь, что вы не смекнули сами, что вызвало отмену этого закона, и в свою очередь, что, сообразив, вы не заметили этого самого, и далее, что, усмотрев, вместо того, чтобы соблюдать спокойствие или выступить против виновных в этой мере, вы осмелились напомнить мне о речи.

3. Итак, раз вы не осведомлялись и не обрели, и от вас скрыты поступки моих обидчиков, то и вам нет возможности избежать обвинения в этой несправедливости, если вы спали, пока надо было бодрствовать, и когда надо было знать каждую подробность моих обстоятельств, не знали, и при том пребывая в одном со мною месте, будучи в своем обществе и ежедневно беседуя друг с другом и каждый не менее, чем себя, зная, конечно, своего товарища. Это было бы делом скорее пренебрежения ко мне, чем бездеятельности.

4. Итак я побеседую с вами, как с неслыхавшими ничего об этой мере, чему кто бы поверил?

Итак, если бы меня уличали в молчании по лености или беспечности, я бы стыдился, считая это недугом какого–нибудь негодного раба, для которого лежать и совсем или мало двигаться величайший из праздников.

5. На самом же деле, кто не знает, что меня винят друзья за труды на старости лет, за то, что я постоянно что–нибудь сочиняю и составляю речь, считая то слаще меда, и в моем недуге в сочленениях самое тяжкое для меня, что он мешает мне писать. Почему же, будучи в состоянии выполнить тот закон многими речами, я не захотел; но речи есть, а я их не исполняю.

6. Может быть, иной воображает, что я скажу о неправой оплате. Достаточно и этого, чтобы довести человека до раздражения и заставить молчать, — юноша, получающий от отца деньги с тем, чтобы снести их софисту, и одни из них употребляющий на кутеж, другие на игру в кости, третьи на удовлетворение половой страсти, иной раз выходящей из мерила законности. Затем, лишь он попрекнет его за бесстыдство, он врывается в нему, кричит, грозит, бьет, считает всех отбросами, требует, чтобы вступление его считали за вознаграждение.

7. Бедняку же и извинение, и упрек. Ведь то, что он не дает, происходит от невозможности дать, а в стычке с другими чинить оскорбление — разве это можно снести?

8. Есть такие, которые своевольничают и больше их, как бы с намерением скрыть этим то, что не внесли ничего, затем, подчинившись им, тратят время на эту похвальную лесть, а по уходе одни и знать не знают софиста, другие, чем только могут вредят ему.

9. Иной, следовательно, мог бы привести и такую причину для того, чтобы не говорить, не колеблясь кричать, что отделывается от подобных людей, давая им не все. Но мне ведь издавна в привычку не получать, быть может, в убыток обоим, и не дающему, и не получающему, давно это так наблюдается и так дозволено. Так денежные отношения не причинны тому, чтобы не заполнять речью здешние сборища.

10. Что же, если не это? Не вижу, чтобы все юноши любили публичные декламации, когда они не знают даже, в чем состоит мое искусство. И ясное тому доказательство они дали весной и зимой, и во время речей той и другой поры.

11. Смотрите сами: Велю звать юношей слушать. Мальчик бежит исполнить приказание. Они не следуют его примеру в беге, коим надлежало бы им даже опережать его, но одни остаются для песен, какие все знают, другие для болтовни, третьи для смеха, а меж тем их замедление за такими занятиями вызывает протесты публики, когда же им заблагорассудится явиться, они заходят по невестам или скорее к канатным плясунам, а ко мне еще не войдя в дверь, считают, что уже вошли [1], так что сидящим в ожидании юношей приходится сердиться на такую их леность.

{1 πριν те είσω ΰυρών είναι καΐ εισελθόνχες, т. е., стоят в преддверии, не входя даже, как следует, в комнату. Не следует ли исправить: εξελϋόντες, «еще в двери не вошли, а уже выходят» («к шапочному разбору»)?}

12. Так бывает до речи, а когда она произносится уже и исполняется, — много кивков друг другу на счет возниц, мимов, коней, плясунов, много на счет драки, или состоявшейся, или ожидаемой.

13. Далее еще: одни стоять, словно каменные, ударяя одной кистью руки по другой, другие не оставляют в покое носа то той, то другой рукой, третьи сидят, хотя столь многие места речи способны взволновать [2], иные насильно усаживают того, кто привстал, те считают новых посетителей, этим достаточно смотреть на листья, иным болтать, что придется, приятнее, чем отдать свое внимание ритору.

{2 cf. pg. 145, 9, orat. I § 129, о впечатлении речи на Юлиана – ηινεϊν в этом смысле часто.}

14. Еще более дерзкие поступки — подрывать подлинный рукоплесканья фальшивым, мешать крику разразиться и идти по всему театру, отвлекая от речей возможно больше народу, то ложными вестями [3], то приглашением в баню перед завтраком — некоторые расходуются и на подобные вещи. Итак, ни вам, плохие юноши, — никакой пользы, как и тем, кого не было, ни говорившему, сколько дело зависит от вас, когда он не получает того вознаграждения, какое одно доставляют декламации.

{3 Срв. т. I, стр. 55, orat. I, § 157 след.}

15. Никто не мог бы сказать про меня, что я клевещу и привожу несуществующую причину. Тогда, будто бы, я тотчас, на месте разразился бы против обидчиков гневом и речами, подсказываемыми гневом. Ведь вы знаете, что нередко я. действительно, поступал так и с криком приказывал не раз кому–либо, наложив на шею ленивца десницу, выбрасывать его. Если же этого не происходило, то было результатом просьб.

16. Доказательством того, что вы были виноваты предо мною, служит вышеизложенное. Для тех же, кто, когда слушали, не желали быть внимательными, результатом было, конечно, то, что они ничего не вынесли для души из сказанного.

17. Обратное было при тех, кто раньше вас занимались здесь. Они уходили, запоминая один то, другой другое, потом, сойдясь пробовали составить и написать слово, и то немногое, что ускользнуло от их внимания, огорчало их, и одно было у них занятие — повторять сказанное до трех, четырех дней дома, родителям и гораздо дольше здесь. 18. Вы же снова обращаетесь к песням, которые отлично запоминаете, одинаково предав забвению из Демосфена и то, что написано последнее, и то, что — сперва. И если кто спросить вас, сказал ли я речь и какую, услышит, что сказал, а что это было, уж не узнает.

19. «Клянусь Зевсом, я теперь хуже и нынешнее не похоже на прежнее». Но не то говорят эти, еще не старики и старики, одни еще занятые профессией адвокатов, другие, достигшие чрез эти заслуги постов правителей, которым не дает сидеть смирно даже каждая малая подробность в речи. Можно слышать их восклицания, что я сам себя превзошел. Если хорошо было прежнее, еще больше, по их словам, достоинства в нынешнем моем слове и старость не служить мне помехой. 20. Не вам, значит, прибегать к подобной отговорке. Похвала их, свидетельствующая о моем прогрессе, не допускает упреков моим речам с вашей стороны. Ведь вы не могли бы утверждать, что вы более опытны, чем они, ценители речей. Вы и их явно оскорбляете вашим хладнокровием при их воодушевлении. А между тем следовало бы, если вы и слепы к красоте речей, подчиняясь их руководительству, принимать участие в их восторгах. 21. Но вы не приобрели той души, как у юношей, которые знали, что такое софист, которым в их интересе к нему и самозабвение служить к чести их. И кто скажет про них, что они неистовствуют при этом, — не враг им, чтит их, а не клевещет на них. 22. Таких мы и многие видели в разных местах земли, при чем одни оказывали им внимание наравне с родителями, другие удостаивали учителей еще большего, и родители при этом знали о том и радовались их поведению, не смотря на то, что видели на телах сыновей признаки войны за своих учителей [4], рубцы на головах, рубцы на лице, рубцы на ногах, рубцы всюду. И эта долгая и сильная привязанность и состарилась с людьми, так расположенными. 23. Какую подобную повинность по отношению ко мне может назвать кто–нибудь из вас? Какую битву? Какую опасность? Какой удар? Скорее, какое слово? Какой голос? Какую угрозу? Какой взор? 24. … вы, которые отвратили свои души от софиста, и, распределившись по другим кафедрам и названиям, перенесли свои обязательства туда, его обижаете, а за интересы тех стоите, не жалея слов, не жалея дела, угождая всячески, силясь второму дать место первого, гордясь отходами благодаря вам юношей и усилением того, на чью сторону вы стали, в убыток другим. 25. За мои же интересы понести какой–нибудь труд бы так далеки, что даже и не стали бы молить о том богов. Недовольно с вас и этого, но вы даже проклинаете. 26. Откуда такая моя уверенность? Два самые веские признака меня в том убеждают, огорчение ваше моими удачами и удовольствие, доставляемое вам моими неприятностями. Разве не так с вами бывает, когда одни юноши нападают, другие отправляются морем в другое место? Поэтому подобает ли мне сказать речь?

{4 Срв. orat. I, § 19, т. I, стр. 9.}

27. «И так все, скажет иной, зложелательны, и нет ни одного честного и справедливого ученика?». Да есть. Но такие наперечет, а негодных много. А если это так, не говорить из за них имеет более основания, чем говорить ради хороших. Ведь если б была возможность угодить особо последним, я бы это весьма оценил. Но так как это невозможно, пусть лучшие снесут потерю; я не могу оказать им милость, какую желал.

28. Но я дам снова повод к подобным поступкам этим проклятым, благодаря коим недавно я подвергся столь сильным обвинениям за бесчинство юношей, о Зевс, слыша такие речи от людей, которым нет радости больше, чем иметь возможность сказать что–нибудь мне в осуждение. И обвиняют ли они по справедливости, я не мог бы сказать, а между тем следовало бы, чтобы по крайней сдержанности всех не оставалось ни тени для упреков.

29. Большая потребность представлялась в частых ораторских выступлениях, вызывавших такие обвинения [5] когда предстояло милосердному государю получить от нас дань долга ему, и отцам надлежало узнать, что мы работаем и не лежим безгласно, удрученные тяжестью бедствий. 30. Теперь же не вижу, что бы вызывало на публичную декламацию. Да еще вот что: Не приглашая, кого обычно приглашал, я огорчил бы кого лучше бы не огорчать. Приглашая же их, я еще больше дал бы им испытать вашу низость, а они, по уходе, не стали бы молчать. К чему же было бы выставлять еще больше на вид здешние обстоятельства?

{5 См. поправку Forsttr'a. textn.}

31. «Между тем некоторые и из тех попросили бы речи вместе с людьми порядочными». Но они попросили бы, но лишь на языке, душа же их этого не желала, А я не так наивен, чтобы давать перевес этому внушению над долгими годами и столькими хлопотами.

32. «Каким же будешь, говорит он, в этой области, если кто–нибудь из богов продлить твою жизнь до следующего года?» Если деда поправятся, а самое главное Судьба, я последую указанию обстоятельств. Если же дела останутся, как теперь, буду держаться того же способа действий, преследуя цель, чтобы людям благоразумным, предоставлено было выигрывать другим путем.

33. После этого иной подивится, если, при возможности избавиться от таких учеников, я предпочитаю жить в унынии и в таких бедах. Но как же поступить мне? Их прогнать и сократить число своих учеников? А как же больше порадовать Приама и его сыновей? Они соревнуют мне, желая узреть это, меня во главе немногих и власть мою уменьшенною. Видал я и стратега, предводительствующего плохими воинами, но уговаривающего самого себя терпеть, в заботе, чтобы они не перешли к врагам. 34. Ведь кое–какие результаты дает и мой характер, который не спешит применять наказание и приучен больше сносить, чем наказывать. А самое главное, у меня дружба с родителями их, дружба с городами. И я боюсь, как бы, услыхав об исключении, не стали они поступать как по покойникам или даже пуще, считая бесчестие страшнее смерти, и зная, что такое хуже того, какое бывает по приговору судов. 35. Ведь это последнее может быть и снято, а это необходимо остается неотлучно [6], провожая с юности до кончины, отнимая в каждом возрасте свободу слова: «Бессовестный, с взором пса, не ты ли был изгнанным из святилищ, отведенных речам, как осквернявший музам их местопребывание?» Вот почему, щадя и отца, и мать, и города, и будущих детей, на которых необходимо перешло бы бесчестие, одного я не сделал, в другому уговорил себя и прав был мой уговор, как я сам убеждаюсь.

{6 αθάνατος ср. т. I, стр. 20, 1. .}

37. От вас зависит, чтобы ничего подобного более не происходило. Если вы исправитесь, а это не трудно при желании, увидите, как и я все исполню и как скорее я приглашаю вас на такую речь, чем меня к тому уговаривают.

О том, что он не болтает (orat. IV)

1. Не раз обозванный болтуном в судебном зале этого человека, я попытаюсь пред этим вашим судом доказать, что это слово далеко от истины, столь вескими доводами, чтобы своим молчанием он сам признался в невозможности меня опровергнуть. 2. Действительно, если бы всякий, достигший старости, терял разум и было бы законом природы, заполучив ее, не владеть последним, во всяком случае, и при таком условии, не следовало бы быть презрительным, хулить, и несчастье старика засчитывать ему в порок, как и недостатки малорослых, или курносых, или глухих, или слепых. 3. Если же можно сохранять рассудок, и дожив до таких лет, и если гораздо больше пострадавших в этом отношении от старости число не пострадавших, в чему тогда возраст ставить в обличение души и думать, что старость несет с собою и болтовню? 4. Или решишься ты утверждать, что болтал Платон, болтал Исократ, болтал Софокл, Горгий не здрав был разумом, тот известный тианеец лишен был самосознанья? 5. С чего же Гомер приводить в Илиаде старика пилоссца, сражавшегося с лапифами и плывшего с Атридами? Для того разве, чтобы в советах о государственных делах он давал повод к смеху ахейцам, сбиваясь с потребного предмета обсуждения? Но дабы никто из тебе подобных не предполагал чего-либо, в этом роде, слыша «он властвовал в третьем поколении», он все это устранил молитвою Агамемнона, с которой тот обращается в Зевсу, Аполлону и Афине, прося победы. В самом деле, минуя Эантов, локрского и великого, сына Тидея и самого Ахилла, он поминает десять советников подобных Нестору, что при этом условии ему бы удалось выполнить то, для чего он явился.

7. Хорошо. Но то старина, древность. А что же афинянин Ирод [1] умевший трудиться, богатый сокровищницею? Что же софист спартанец, что от выпивки становился бойчее в речах? Что же тот каппадокиец [2], что его не посещал, но одного из учеников его, кому и сейчас по смерти некто из царей отослал его, почтивши покойного? [3]. 8. Дольше этого жил тот, кому принадлежала большая слава за его прологи, превосходившие известностью его ораторские выступления. Так и этот египтянин [4] умер не в богатстве, но оставил душу свободною от заблуждения.

{1 Philostr., vit. soph. II 1, 15 et 2, pg. 229, pg. 235 Dubner.}

{2 Павсаний Kecap. (Philostr. Π 13)? pg. 249 Duhner.}

{3 He слeдуетъ ли читать οί καΐ χεθνεώχος?}

{4 Птолемей, или Аполлоний, или Поллукс Навкратские (Philostrat. II 1δ, 2; 12, pg. 248, 250 Duhner)?}

9. Но хочешь, чтобы я помянул о здешних людях? Разве Едесий [5] умер не в здравом уме? То же не было ли с его преемниками? Из них с одним [6] я сейчас прожил равное число лет и знаю, что оплакал его больше прочих, лишаясь в юности потоков его словес. А между тем, если бы он умер, будучи болтуном, какая была бы надобность его оплакивать? Но полагаю, мы ежедневно застаем софиста преуспевающим.

{5 Eunap., vitae soph. pg. 461.}

{6 Срв. т. I, Введ., стр. III. По объяснению Forster'а Зиновій, ер. 407, orat. I § 96, § 105.}

10. «Но я болтаю, я — слабоумен и это произошло со мною от старости». Значить, это показалось тебе одному в столь большом городе, а осталось незаметным для прочих, кто обращались ко мне с приветом, подходили, сидели рядом, беседовали, болтали, на публичных декламациях всячески выражали свое одобрение? Разве бы они когда-либо стали слушать пьяного человека и мою болтовню предпочли заботе о своих делах?

11. Но оставим, если угодно, урон, сопряженный с возрастом. А относительно тех, кто вводят ко мне своих детей и поручали их мне, — а дети отцам дороже душ, — что мог бы кто-нибудь сказать? Ведь если обстоятельство это ускользнуло от внимания отсутствующих, (хотя как бы такая вещь осталась в неизвестности?), оно очевидно было бы присутствующим.

12. Так разве кто-либо взял бы на себя свергнуть в пропасть родимого сына? Не дал бы он ему и пить грязи, и плодов моего безумия? Невозможно это, невозможно. Не овладеть бы одному, и притом быв такой обезьяной, столькими родителями, столькими городами, столь многими провинциями. Ведь если Дафну, столь прекрасную своими деревьями, садами, источниками и приютами, и назовешь местом неприятным, с истиной не сладишь.

13. Хотите, чтобы я прибавил новые доказательства, или я победил и приведенными мною? Но хоть это излишне, я не уклоняюсь, однако, от того, что вам угодно. Итак, как каждый из вас, я знаю более древнюю часть города, знаю более новую, знаю, где театр, где ипподром и куда ведут каждые из ворот и как император без затруднения низверг тирана [7] и как сын [8] его при детском возрасте велик, знаю я, сколько у нас правителей, какая у каждого мера власти и какова часть дня в данный момент, что мое, что не мое, и с кем я близок, и от кого сторонюсь.

{7 Максим cf. Zosim. IV 47 Oros. VII 35 Pacat. paneg. Theod. c. 40 sq.. }

{8 Аркадий cf. Hydat. chron. ed. Mommsen, Chron. miu. Saec. IV—VII, t. 2 p. 15, 14.}

14. Что же? Разве я не знаю, кто посещает мою школу, и чей каждый, и откуда, имена их и положение, у кого есть деньги, у кого нет? А отправляясь обедать, разве я поминаю о хлебе, как питье, а о питье, как хлебе? Да к чему затягивать подобное перечисление, а не опровергать обвинение, как надлежит, на основании самого подходящего довода? Если ты уличишь меня в том, что я не знаю, кто ты и чей сын, говори, что я безумнее Ореста.

15. Родиной отца твоего была некая деревня. Бежав от трудов, подобающих земледельцу, и этим изобидив землю и тех богов, которые пекутся о плодах её, он становится привратником бессовестного правителя, которому нужны были бессовестные люди, и умение услуживать ему в подобных делах делает правителя рабом ему, а это обстоятельство доставляет ему деньги. 16. Быв отцом этого Евтропия, в то время как следовало бы предоставить сына его работам мотыкой, киркой, быками, плугом, он пожелал обездолить чрез него землю, поместив его вместо того в школу, за речи, благо учителям не предоставлено права запирать, перед кем они хотят, двери. 17. Я опять таки все тот же отец первым своим шагом обидел Деметру, а лишением гонорара — Муз. Ведь никто не мог бы назвать получившего таковой. И поступал он так, хотя деньги от службы у него были, какие я сказал, пользуясь снисходительностью тех, кто их не взимали, и пренебрегая гневом тех, кто заявляли о своем возмущении. 18. Этот «камень», будучи причиной великих терзаний для учащих, сам нимало не прилагая труда, направлен был на изучение законов, что составляет удел людей более изворотливого ума [9]. И в этих занятиях оставаясь «камнем», он носил, правда, толстые и широкие свитки [10], бременившие колена, но, будучи уже в составе адвокатов, не защитил никого из всех, ни пришельцев, ни граждан, ни мужей, ни жен, ни бедняков, ни людей состоятельных. Он не представлялся способным принести пользу. Поэтому не находилось у него клиентов.

{9 См. т. I, стр. LXIX}

{10 ibid., примеч. I (ep. 1123).}

19. Представляется ли тебе, что в этих словах я болтаю или от старости выхожу из пределов истины, а не высказал с полной точностью сущую правду и об отце твоем, и о тебе? А между тем, было бы безумством говорить вместо одного другое и даже не сознавать того самого, что говоришь вместо одного другое. Итак если это со мной случилось, докажи, и не обидишь. Если же не смог бы того, как же ты не издевался? 20. Переберу и прочие соображения, а ты наблюдай за мною. Кинегий признал за тобою право отправлять общественную службу и, по его приговору, ты был в числе помощников. Справедливость этого приговора сделав бессильной неправою помощью и принудив курию проявить недобросовестность в самой себе, ты явился в нам правителем, получив должность не в награду за добродетель. Ведь не был ты видным ни на войне, — ты — не воин, — ни в состязаниях речами, — ты мало отличался от ораторов на картинах [11]. 21. Но ты явился купленным, как явился иной много похуже тебя, и не внесши дома всю плату, ты раб тех, кто ссудили тебе и с тобою заседают, сотрапезуют, на тебя напирают, повелевают тебе, что только хотят, толкают, подзадоривают на воровство. 22. И из за этой ссуды законы преступаются, даруются нечестные льготы и суд допускает победы и поражения, несогласные с законами. И тот, кто повелевает слугами и гневается на них подчинен им и их гневу, и, если сделано будет не по их душе и не скоро, они гремят. 23. Я утверждаю, что ты и смиренен, и дерзок. Первое вызывает собственное твое сознание себя таковым, второе результат стремления подавить первое и издевательство служит прикрытием для хищений.

{11 Срв. vol. II, pg. 210, 10 (orat. XVII § 8), vol. III pg. 291, 14 (orat. XXXV § 22), pg, 422, 7 (orat. XLVII S 37).}

Скорее же не стоит даже называть твои поступки хищениями. Ведь вор старается остаться незамеченным в своем воровстве и равное усердие прилагает и к захвату, и к этому. Ты же напоминаешь тех, кто требуют обратно данное ими, и шествуешь по городам за сбором, при чем есть у тебя послы, что предваряют твое явление и кричат куриям: «Или дайте, или погибнете. Тот, кто сейчас явится, кроток и отец дающим, а к тем, кто того не делает, суров и скорпион». 24. И что я не лгу, тому свидетельницей служить для меня Халкида, получившая проданные удары, свидетельницей и Апамея, изобидившая наилучших людей, а тебе любезная, и у других пользующаяся дурной славой, а с твоей стороны встречающая похвалы вследствие неизбежности восхваления там, где он все взял. Ведь он не воздержался и от бобов, коими наполнил свое поле, натрудив этим бременем плечи своих земледельцев. 25. И относительно четырех других городов, не столь больших, но тоже городов, я слышал подобное со слов мандатора [12], жалевшего давших, грозившего взявшему, пока их не примирила общность во взятках. 26. Я слышал, что он и здесь направил свои длани на курию, но не смог притянуть, напав тогда на ремесленников. После того как произошло некоторое замедление, я слышал о том несказанном бичевании, следствием коего, он надеялся, будет даже смерть. 27. Ведь не в гневе же за тех, кто ест рыбу, или за тех, кто покупает масло и дрова, одним он прекращал торговлю их товаром, других лишал прав, но то было с его стороны плутовством с целью присвоить торговлю этим товаром себе, и предлог был благовиден, а дело заключалось в желании нажиться. 28. Следовательно, то, что он говорит, он говорит и что он делает, он делает ради денег, и в сновидениях он видит не города, каких не видел, не источники, не озера, моря, реки, но серебро, золото, одежды, кошели, то в руках у себя, то ускользающие из рук, да и днем, наедине ли, он только это и видит, говорит ли с кем, душой пребывает среди этих вещей, и в утренних молитвах, вместо здоровья, славы, благоденствия детей, он просит у Зевса, чтобы явился такой, кто дает. И никого из слуг не спасает даже крайняя бедность. Слышав это от лиц, хорошо осведомленных, я, болтун, и помню, и возмущаюсь этим.

{12 См. т. I, стр. 114, 2.}

29. Считаю возмутительным и его желание взимать деньги с некоторых злосчастных пекарей, как будто за какую-то воду, которая мелет им хлеб. Когда они прибегли к моей защите на справедливых основаниях, этот человек, обвиняя их и в другом, и в том, что они меня проводят (но им помогала правда), не раньше отстал от них, чем выжал из них деньги [13]. Тогда те самые, которые, по его словам, была изобличены им, говорили уже, оказывалось [14], правду.

{13 αείω, срв. в orat XLVII § 19, orat. LIX § 42 (т. I, стр. 140), в том смысле, как у древнихь αείω κάί συκοφαντώ Antiph. p. 146, Aristoph., Eq. 840 et alb. Срв. orat. XXXVII § 10, pg. 244, 7, orat. XLVIII § 12, с πάντα, в другом смысле.}

{14 С таким оттенком здесь, срв., подобным образом, orat. LIX § 50 v. fin., также orat. XXX § 12}

30. Но назову ли тебя Скиллой, не по безумию и ошибочно так поступаю, по разумно не менее кого другого. Ведь вокруг твоей головы я вижу с обеих сторон немало других, родственников твоих, уж подлинно сродников, того же самого пробующих, того же самого желающих, озирающихся, в кого бы вцепиться зубами. А ты, с виду один, оказываешься многочленным и вестники тебе одному принадлежат, а управление является общим для твоего рода. 31. Даже женщины не обойдены возможностью угрожать и наживаться. Вследствие этого множества начальствующих те, которые раньше подавали попрошайкам, сами становятся в ряды попрошаек и те, кто до сих пор помогали, оказываются нуждающимися в людях, способных помочь им. 32. От них, быть может, ты выслушиваешь вслед за нанесенными им тобою обидами похвалы, меньшие, в ответ на обиды прочим, большие в ответ на обиды мне. «Прекрасно; вот так ты! вот правитель, вот человек, вот, кто сознает свои задачи! Так можешь ты возвеличиться, если уничтожишь всякую роль этого человека, если не станешь ходить в нему и не станешь подражать смирению тех, с кем это приключилось, при чем одни посещали его на дому, другие в школе». 33. И он то не являлся, конечно. И это — доблесть, и если кто его спросить: «А ты чем именно больше всего гордишься в своем управлении?», он способен указать на то, что винит в великой глупости людей, почтивших меня этим путем. 34. Таким образом я знаю многие твои головы, которые все поплатились бы, если бы не помешал тому этот «болтун». Дело в том. что, когда страх причинил ему недуг от бодрствования и было очевидно, что от боязни он не уснет, а, лишаясь сна, погибнет, мне сообщает об этом старик-врач, о том также, что, если кто либо не успокоить [15] его страха и сам он не сумеет справиться с болезнью, сообщал еще, как жалко смотреть на его жену и детей. 35. И я всевозможными речами, всеми уловками вызволил из беды людей, которым поделом грозила гибель [16]. А он, избавившись от физического недуга, снова хворал душою и водворял смуту на форуме, не давая установиться в каком нибудь размере ценам на каждый продукт, в уверенности, что от слабости и погибели рынка получится некоторый доход ему и его роду. Вот что побуждало его трогать установленные и узаконенные здравомыслящими людьми порядки. 36. Он же, заявляя сам, не будучи стариком, что другие ослабели разумом, не сознает что живет в борьбе с самим собою. Ведь он не предает мечу тех, кто соделали проступки, заслуживающие смерти, заявляя, что осторожен и медлителен на такие казни, но достигая того же бичеванием, не думает, что делает то же, чего, по его словам, он избегает, 37. Способ бичевания, уже долгое время изгнанный, как позорящий достоинство государства, он и вчера возобновил и снова явил его взорам всех, скрывая лицо истязуемого под другою личиною, войлоком в форме ослиной морды [17] такому бедствию примешивая смех и потехою усиливая беду, при чем и звонок делает свое дело, и отстраняя сострадание, какое выразилось бы в слезах. 38. И таким бичеванием убив многих, он утверждал, что не убил, только потому, что убил ударами. Но это действие гораздо ужаснее, вызывая вместо скорого медленный способ смерти. А между тем эти люди, правда, не были честными, но не так уж негодными, так как обвинения против них касались некоторых незначительных краж, при чем некоторые из них были моряки, вынужденные к этому после кораблекрушения. Но все же они умирали, да еще под бичами. 39. Какова же плата тебе за обилие рассудительности? Мы, болтуны, видим тебя трепещущим, обрекающим себя бегству, в поисках города за пределами той Сирии, которою ты управлял. Так славно была она управляема! А ты от разума своего объявляешь о том, что предпринимаешь, хотя твоя воля была молчать. 40. Я же, может быть, найду того, кто не дает обо мне такого отзыва, как ты, первый раз, когда, послав одного из друзей своих, я просил тебя разрешить процесс одной старухи, потратившей на него много лет, позднее, когда кто то из слуг сказал, чтобы я следовал за тобою. И он думал, что ты с первых слов соскочишь, ты же его счел заслуживающим угрозы, возницу поторопил ехать толчком ноги, а своему спутнику сказал: «Вот он опять становится нам поперек дороги со своей болтовней». Я же в точности узнал это позднее, а в то время, поняв твое решение по глазам, ушел, как можно скорее, бросив то дело, побеседовать о котором явился.

{15 οβέννυμι, срв. т. I стр. 252, orat LVII § 25.}

{16 Срв. к сострадательному характеру Либания, т. I, стр. 75, стр. 280·}

{17 Любопытное место, относящееся в известному изображению на черепках человеческой фигуры с ослиного головой. Срв. Hermann Reich, Der Konig mit der Dornenkrone, N. Jabrbb. f. d. klass. Altertum, Gescb. π dentscne Liter. XITI (XIV) Bd. 1904, S. 705—733. P. Wendland, Jesns als Sa-turnalienkoni?, Hermes XXXIII Bd. (1898), S. 175 fgg. Фигура с ослиной головой на черепе I в. по P. Хр. Atti della В. Accademia del Lincei. 1897.)

Никоклу о Фразидее (orat. XXXII F=XXX R)

1. Прекрасно сделал ты, Никокл, не поверив обвинениям некоторых лиц против меня. В них, действительно, не было нимало правды, на что положившись, я удостоверил то клятвенно. И я попытаюсь самыми фактами и рассказом о них сделать это тебе очевидным, дабы ты и сам себя хвалил, что не поддался обману, и, если с кем-либо так случилось, легче мог разубедить его.

2. Вечером я прибыль в ту баню, которую даровал городу император Траян [1], и, после того как воздал должное почитание богине, я сидел и подле меня Менедем, затем явилось трое других декурионов и завели длинный рассказ о том, что происходило на пиру, где угощал войсковой магистр [2], а они были гостями [3]. Главное заключалось тут в том, что военачальник советовал отправить к императору посольство и помочь отечеству в виду еще не окончательного избавления его от опасностей. Дело в том, что к бедам во время мятежа прибавилось еще одно: давно проектированное посольство не состоялось. 3. Сказав о том, как они со слезами вняли совету и как и советчик говорил со слезами в виду грозности момента, они добавили в своим словам следующее, что сами они послы по собственному соглашению, но что им нужен еще четвертый, — столько именно решено было послать. Подле меня сидел как раз софист Евсевий [4] и вот они просили у меня этого человека, а я направил ту просьбу их по другому адресу, сказав, что лучше им не мне предлагать, а уговорить его. Последний выслушал просьбу, и послушался; отказать не подобало. 4. Присоединив четвертого, они просят меня сопровождать их на следующий день при посещении ими военачальника и содействовать им на месте, сколько могу. По своему добродушию я даю себя без труда уговорить. Но если бы был у меня разум, я отверг бы предложение, напоминая им, какова досталась мне отплата за какие мои благодеяния и как меня лишали почета и как, привлекая их к ответу, я был в тягость, и как они рады были, когда я прекратил это судебное преследование. Но не взвесив ни одного из этих многих оснований, я обещал явиться и явился. 5. Когда мы вошли, во время переговоров, причем каждый прибегал к тому или другому предлогу, военачальник, предоставив мне распоряжение делом, разрешил мне, по назначении послов, явиться к нему снова. Мы вышли. Немалая часть дня потрачена была на бесцельные речи, где каждый утверждал, что ему подобает остаться, а идти другому. Среди этих раз-говоров никто не обращал на меня внимания, ничего не спрашивал и не осведомлялся о моем мнении, но предоставлял дело обсуждению других лиц, так что я ничем не отличался от толпы посторонних слушателей, стоявших кругом. Итак, устав сидеть и терпеть эту насмешку, после неоднократных попыток моих уйти к юношам, на свои занятия, при чем кто-либо из друзей удерживал меня, заявляя, что я обижу военачальника, если уйду так, я, наконец, отправляюсь к нему и, сообщив, что не мог ничего сделать, сказал, что дело требует его власти. И я не обманулся. Выступив с некоторою угрозою, он заставил всех согласиться на путешествие и, когда они спрашивали, кто вместо них поддержит их семью, для одного указал на его свояка, для другого на его брата, а для Фразидея на себя самого, и тот поклонился, не так, как когда кто отрекается, но как человек, обладающий таким поручителем в таком важном деле. Когда же кто то помянул Менедема и сказал, что он мог бы оказать величайшую пользу и умом своим, и языком, и слезами, где к ним представляется случай, военачальник пе принял предложения, в каких видах, не знаю, — он и не высказался, но, как я сказал, не принял.

{1 Euagr., hist. eccl. II 12. Ιο. Malal. XI pg. 276, 1 et 19 sq. at λεγόμεναι ΆγοΙαι, вер., в связи с Άρτεμις Άγροτέρα (мож. потому, ниже, о молитве богине. Она «спасла Либания из самых врат смерти», см. orat. V inc.).}

{2 στρατηγός=magister militiae. В этом смысле и orat. XLVII § 26 sqq., т. I, стр. 176 слл.—Введение, стр. LXI. См. еще Введение, стр. LXXVII.}

{3 Как видно из ближайших строк, дело идет о пире, устроенном магистром Еллебихом, срв. перевед. нами orat. XXII.}

{4 См. том I, стр. 81, orat. 1 § 257 sqq.}

7. После того как так было решено и прочно установлено, когда мы уходили, Фразидей заявил, что, если Менедем остается, это мое дело, а я, думая, что он шутит спросил: Почем же я продал ему это оставление? Он же сказал, что покажет это несколько позже, но что факт не иначе обстоит, но мое это дело. И мало этого: Вечером, подбежав к моим дверям и заставь около них моего сына [5], к которому перешло мое имущество по воле императора, повелевшего отменить закон относительно этого предмета, так заставь его, Фразидей повлек его к литургии, с криком, чуть не подвергая побоям, заявляя, что он владеет землею бывшего декуриона [6].

{5 Арабия (Кимона). О переходе к нему наследства Либания orat I § 145, т. I стр. 51, Введете, стр. LXXXII след.; см. письма.}

{6 См. т. I, стр. 81 cf. ерр. 958. 1046.}

8. В этом он не лгал, но достойно удивления, как он не замечал в прочих случаях этого обязательства, когда столько состояний перешло к другим, и в особенности что касается его собственного свояка Фемисона. Я же не раз и хотел, и молил богов, чтобы Кимон отправлял общественную повинность, но думал, что нужно выждать надлежащую пору. Таковой было бы возрождение курии и восстановление её в том виде, какова она была прежде. То было — отправление общественного служения, нынешнее же состояние — погибель. Так плохо поставлено это учреждение и по другим немалым причинам, и потому, что из остающихся членов более сильные разоряют более слабых.

9. Фразидей же, после такой наглой выходки, не остановился на этом, но достиг до такого бесчинства, что, возвысив голос, говорил, будто я составлял речи против всего человечества, не считая даже безумным это «против всех». Кто же бы один стал говорить обо всех, и при том уделяя большую часть своего времени желающим учиться? А он говорил, что и сам он - один из этих людей, против кого мною составлены речи.

11. А между тем все время он хотел считаться в числе моих друзей и, если кто представлял себе его менее близким мне другом, чем другого, он заявлял, что он возмущен, что его оскорбляют. Да что об этом распространяться? Тем, кто его посещали во время его нездоровья, можно было видеть мой бюст над его ложем, и он ревновал в этом почете мне, и утверждал, что не то удивительно, если он имеет таковой, но то, если не имеет его всякий, кто воспользовался моими трудами для своего развития. Возможно ли, чтобы он поступал так при таком убеждении, о каком сказано выше? Итак, воображая, что вооружит против меня каждого из слушателей и вызовет против меня общую войну, не уличается ли он на самом деле в клевете? Затем, дабы кто нибудь не спросил его: «А тебе откуда удалось узнать это?» он говорит, что я сам говорил перед ним. С какой стати? Какая пытка к тому вынуждала мена? Какие удары? Какое железо? Какой огонь? Или, если не это, какое опьянение? Да и какая мне выгода в том, чтобы он это знал, если от того, что он услышал, ему предстояло сделаться еще более дерзким? Я знал его натуру, готовую на гнев, безудержную, неспособную ничего решительно уважить, в случае, если ее заденут. Так стал ли бы я, ни с того ни с сего, обрекать себя гибели? Он так мудр, что не замечает, как сам себя ловит на каждом из двух пунктов: слышал ли, или даже не слышал. Именно: или он клеветал, показывая то, чего не было, или он оскорблял доверие, основанное на дружбе, если то, что, услыхав, не должно было выдавать, он выдал, как только услышал [7].

{7 Отметить сопоставление форм перфекта в последнем случае и причастия аориста выше.}

12. «Менедема, говорит он, ты избавил от посольства, а меня нет, хотя у того и другого было одно прибежище — недуг в сочленениях». Но где же помощь моя Менедему? Ни в курии не сказал я ничего подобного: «Господа, Менедему нельзя пошевелиться. Как же он отправится в посольство?» Да и около военачальника я сидел молча, на таком расстоянии, что невозможно взводить на меня клевету на счет плеча; и помимо этих случаев мною не было ничего предпринято в этом направленна. Сверх того, клянусь Гелиосом и всеми богами, что я и не слыхал чего-нибудь от Менедема на счет помощи ему в этом случае, и не вступал с ним в сделку, и что Менедем ни в чем подобном мне не признателен.

13. «Меня, говорит он, спрашивал ты, в состоянии ли он». Значит, одного, а другого никого, и никто другой не может выступить и заявить, что ему задавался такой вопрос? Впрочем, если бы и все были свидетелями таких слов, и при таком условии, это не устраивало бы Менедему оставления дома. Ведь тем, кто были спрошены, можно было, если они желали, даже ответить, что человек этот вполне в состоянии отправиться. Но на самом деле, они не слыхали, а ты один, в сторонке [8], и видно, шепотом. Какое же отсюда могло последовать увольнение для Менедема?

{8 προς τώ τοίχο. срав. ер. 944. Т. 1, стр. δ Ιδ.}

14. Ведь если бы и о тебе я задавал такой вопрос другому, при наличности и у тебя того же недуга, я бы поступал бы вполне резонно. Ведь твое состояние не подвергалось испытанию, но было общепризнанным, и послом тебя сделал пир, при чем у тебя были ценители, и одни называли тебя патриотом, другие решительным, третьи справедливым к своей родине, четвертые трудолюбивым, говорилось и то, как много и как хорошо скажешь ты и что очаруешь императора.

15. И ты, внимая этим речам, казалось, не прочь был от путешествия, очевидно, находя возможным не опасаться за свое здоровье и уверенный в способности своей нести службу, так что последовавшие твои речи о недуге казались просто приликой, а не правдой и скорее словами человека кобенящегося, чем желающего остаться. Ведь почему же, подошедши во мне и взявши меня за руку, ты не говорил мне на ухо: «Дражайший, признаюсь, что то, что я сказал и на что согласился за угощением, большая глупость. Я обещал то, чего выдержать был бы не в состоянии, суля то, что выше моих сил. Так прошу тебя всячески помочь мне освободиться от плодов моей опрометчивости». Вот что надо было бы тебе говорить, вот о чем просить, вот в чем призвать на выручку.

16. Однако помощь была бы нелегка и навлекла бы нам вражду прочих. Или ты из-за Менедема, по ложному обвинению, так поступал, а они не стали бы поступать так же из-за тебя, если ты воспользовался очевидной благосклонностью? — Но он, отвергнув этот тоже неправый, но более приличный прием, с моей стороны не подвергшись никакой неприятности, ни большой, ни малой, выступил на меня, ополчился, обрушился, не пожалел никаких дерзостей, одни наговорив, о других, еще более ужасных, чем сказанные, заявив, что еще не хочет высказать их.

17. После этого, о ты, беспутный, в отношении к одному и тому же лицу у тебя и война, и любовь, и ненависть, и попечение? В том, что ты говорил, ты поступал как недруг, а в том, что не говорил, проявлял бережность? Α следовало бы, между тем, или все умалчивать, или ничего, и проявлять или уважение вообще, или никакого уважения. В действительности, тем, что ты высказал, ты признал, что больше тебе сказать нечего.

18. Да и что мог бы ты сказать более важного, чем твои нескончаемые речи? О каком таком необычайном проступке? Кто дал свободу своему языку против земли и моря? Какой софист? Какой ритор? Какой поэт? А он, один насказав столько поношений, не воздержавшись ни от какого и насладившись подобными утехами, за что бы еще другое мог быть признан еще более низким? Таким образом он ничего не пропустил в том, о чем заявил, что того не скажет, но думал смутить, утверждая, будто имел что то сказать, но не имел ничего.

19. Итак, когда слушатели не верили относительно того, что произошло,что он дошел до такой дерзости, он снова произвел то же выступление и снова, по-прежнему, в том же винил, тем же угрожал, то же твердил среди пришельцев, среди граждан, среди моих самых близких друзей. Затем, уставь оскорблять, обратился ко мне при проходе моем с приветствием, превзошедши бесстыдство всякой собаки. Я же, при своем характере, — ты, конечно, хорошо знаешь, Никокл, мой нрав и как я приучил себя сносить подобные выходки, — что стал бы я делать, как не то, что делал?—отвечал на обращение.

20. И вот, как будто бы эти немногие слова приветствия заглаживали все те речи, увлекая за собою своего краснеющего свояка, он, вошедши туда, где я занимаюсь с юношами, сидел, не опуская глаз долу, не почесывая в голове, как свойственно людям, чувствующим свою вину. Между тем, я думал, он сознается в том, что обидел меня, что станет превозносить прощение и, держась за эти колени, просить извинить так же, как если бы он действовал в припадке помешательства. Но он, явившись будто для наказания и будто я умаливал его в сознании его правоты, являл гневную мину и, пробормотав что то, удалился.

21. Затем встречным он жаловался, что Менедем предночтен ему и тому подобное, утверждая, что Менедем хвалит своих учителей. Это с его стороны подобающее и справедливое отношение, так как, и ухаживая за своими родителями, он был бы честным человеком и благочестивым в отношении своей породы. Мне не приходилось, конечно, возненавидеть человека за ту добродетель, коей и тебе следовало бы подражать.

22. На самом деле, он и по смерти почитает их и, что считает подобающим сказать в их память, то всегда разглашаете и твердить, ты, напротив, своего отца позоришь при жизни, с величайшим удовольствием готов бы был и прибить его, пеняя на тот закон, который этого не дозволяете. Я же всякого справедливого больше склонен хвалить, чем всякого несправедливого, но отнюдь не мог проявить больше пристрастия к чужим ученикам, чем в своим по этому самому, как и любой другой благоразумный человек, и, в данном случае, не желал, чтобы тот оставался, а ты ехал, потому только, что тот ученик такого то, а ты мой. Но как это вышло, я рассказал.

23. Если же Менедем раньше не был другом, но теперь, что же удивительного? Часто так бываете в людских отношениях. Назовешь ли эллина или варвара, один и тот же бываете и таким, и эдаким, сейчас одним, после другим, не раз тем и другим в один и тот же день. Но мы знаем о посольствах от эллинов к персидскому царю и о договорах афинян с Филиппом, куда входил и союз. И раньше этого мы видим у Гомера, как лучший боец троянцев и таковой же эллинов, «пока гневался Ахилл», вступают в смертный поединок, но расстаются обменявшись подарками, означавшими дружбу.

24. Да что говорить о древних событиях? Сейчас молитвы за римлян у персов, молитвы в земле римлян за их державу. А между тем, кто не знает о их частых вторжениях в нашу страну, при каждом из коих подвергались грабежу города, и о походе в отместку за них, который так ослабил их государство, что, если бы не воспротивился некий завистливый демон [9], оно стало бы частью римской державы [10]?

{9 Дело идет, очевидно, о персидском походе императора Юилана и его роковой для него развязке, см. речи, посвященные Юлиану.}

{10 См. начало Эпитафия, т. I, стр. 308.}

25. Так я Менедема, возжелавшего дружбы, было бы несправедливо оттолкнуть, даже если бы он раньше чем-нибудь провинился. Ведь он мог бы перечислить многих, достигших примирения. Я не знаю, действительно, кто бы отпустил их вины большему числу людей. Пусть же мне никто не говорит о времени, предшествовавшем дружбе, но о том. не произошло ли в период её чего-либо свойственного неприязни. А не будучи в состоянии этого доказать, не завидуй приобретшему друга и не требуй, чтобы тот, кто наслаждается моими беседами, находя в них пользу для себя, был в убытке сравнительно с теми, кому они за наказание, и тот, кто гоняется за мной, сравнительно с теми, кто меня избегают, и тот, кто чтит меня, сравнительно с теми, кто меня оскорбляют, и не думай, чтобы принадлежность твоя к моим ученикам более говорила против меня, который ничем не обижает, чем против тебя, который допустил такие поступки.

26. Далее, стал ли умереннее этот Фразидей тотчас, как переговорил со мною? Нет, он стал гораздо сердитее, если тогда он оскорблял, а тут стал злоумышлять, а вернее раньше то и другое, позднее — второе сильнее. Именно, располагая содействием немалого числа людей сильных у военачальника в том, о чем хотел переговорить, он, оставив всех их, хотел, чтобы я ему это устроил, не потому, чтобы помощь с той стороны ожидалась меньшая, но рвение его направлено было на то, чтобы гнев людей, которые будут этим недовольны, и вызванный им речи пали на меня и на мою голову.

27. И что это правда, в этом любой может убедиться из следующего. Попросив об этой услуге, он раньше, чем что-нибудь было сделано, людям, которые посещали его в виду его горя, говорил о своей уверенности в том, что будет освобожден от путешествия и что я это ему устрою. А между тем полезно было бы молчать об этом. Но в случае замалчивания я не подвергся бы тому, чему подвергся, когда об этом было сказано. Чему же я подвергся? Те, кому это не нравилось, заявляли, что я враг императору и друг тирану [11] и что, завидуя выгодам от такого посольства императору, я препятствую вреду, какой от него произойдет для тирана. А когда слышавшие это побежали к нему и не дозволяли ему никакого разговора об этом со мною, при чем они говорили что есть более основания достигнуть освобождения при посредстве того, кто оплакивает жену и боится за дочь, он сказал, что все это — болтовня, за исключением одного этого, разговоров моих с военачальником о деле.

{11 Максиму, срв. фр. 765, vol. II pg. 390, 14 (orat. XIX § 14).}

28. Не будучи в состоянии убедиться, что Менедем не мною отпущен, он полагал, для меня будет достаточным наказанием война со стороны тех, кто прогневаются за содействие ему. Речь об этом, он полагал, даже не остановится здесь, но распространится до резиденции императора и тот тотчас приступит в наказанию. Ведь он, Никокл, далеко не знает нрава государя, и при том после такого множества его доказательств. Итак он с злым умыслом держался за меня, не потому, чтобы ему нельзя было найти другое лицо для переговоров, но с намерением, чтобы представилось, будто я преступен пред владыкой целого государства, и вместе с тем, чтобы иметь себе сотоварищей в том позоре, какой он понес от своих речей против меня.

29. Я изложил это, Никокл, в доказательство того, что я не был недоброжелателен к Фразидею и что ты справедливо счел обвинения не заключающими нимало правды.

В ответ на попреки педагога (orat XXXIV F=orat. XXXII R)

1. Не столько следует признать низкими тех, кто меня оскорбил, как вас, дети, которые с легкостью снесли эту обиду. Ведь на тех ложится упрек в причинении обиды, на вас же тот, что вы не ощутили скорби по поводу этого поступка. А не подвергая их возмездию, вы становитесь в ряды одобряющих их. Действительно, скажете ли вы, что не знали этого, непростительно то самое, что вы не знаете подобного поступка, не представляется ли он вам возмутительным с вашего ведома, как избежать вам того, чтобы не прослыть легкомысленными?

2. Итак, если бы этот дерзкий педагог сказал подобное оскорбление в виду моей нерадивости, пристыженный тем, что услышал правду, и признав, что я сам подал повод к его выходке, я молчал бы, не имея возможности обвинять человека, уличавшего меня по справедливости. На самом деле, я не знаю другого какого либо человека, которого оклеветали бы так бессовестно. И я готов доказать это не потому, чтобы я не был хорошо известен тем, кто знают мое увлечение трудом, но потому, что боюсь, как бы не поддался обману кто-нибудь из людей, не знающих достаточно, каковы мои отношения к тем, кто проходят курс моего учения. С чего произошел этот инцидент с оскорблением мне, подобает, может быть, рассказать мне.

3. Некто ив юношей устроил декламацию, главную речь вслед за предварительною [1] быв в возрасте пятнадцати лет, больше всех из юношей потрудившийся в своем сиротстве, как никто другой, властвовавши над дурными инстинктами, имевший возможность, если бы пожелал, перечислить доблести предков своих, оказанные и на посту воина, и в сане военачальника. Величайшее же украшение юноши целомудрие, которого не коснулись языки даже негодных людей. К этому иной прибавил бы готовность к воздаянию за добро и справедливость, и то, что все, что бы не сделал он, он считал малым.

{1 Или «вступительного»), τιροαγών, προλαλιά см. Walden, The universities of ancient Greece, pg. 22, note 1, pg. 231, note 2.}

4. И прочее побуждало почтить его, не прибавив ничего к произнесенным им речам, и был старинный обычай, требовавший, чтобы так было, обычай, который не смел осуждать никто, ни из юношей, ни из педагогов. Итак он удалился с честью. Нужно было исполнить свою роль. Она заключалась ни в чем другом, как только не внести ничего другого к сказанному юношей [2]. Итак я сидел, беседуя с друзьями, и мы как то свернули понемногу речь на гнев Филагрия, который я когда то сдержал, когда он истязал хлебопеков на глазах всех [3].

{2 О роспуске школы на остальную часть дня, срв., далее, § 28, Walden, pg. 212 note.}

{3 Срв. orat. I § 206, orat. XXIX § 6, т. I, стр. 68, 125. Филагрий упоминается еще orat. XLI § 18, vol. pg. 303, 18.}

5. Когда же мои знакомые пошли в баню, мальчик прибежал с известием, что у двери лежит некто, плохой педагог, педагог такого юноши, и кричит, что юноша поплатился тремя месяцами. А говорил он это, желая потревожить обычай и лишить декламировавшего давно установившегося права, завидуя, мне кажется, в его славе тому, кто сказал речь. А между тем было бы гораздо лучше, подражая ему, добиться того же, чем, не быв в силах в тому, стараться причинить вред приобретшему.

6. Но что он клеветал, это надо мне разъяснить. «Три месяца, говорить он, потрачены». Как? Глаза твои бесстыжие, как у пса! Дней тех бедствий [4] было тридцать шесть, а когда всякая гроза миновала, благодаря письму императора, настала безопасность и посещать школу было можно. Да и ты сам был в числе тех, кто пользовались благоприятною порою, вернее, если и не пользовался, то, боясь страха, который рассеялся, холил себя на покое в деревне, — твоя то, не моя обида. Ведь так принадлежит вина и тем, кто не плывет при возможности плыть, но не вина то принимающего корабль моря, если кто сам себя лишает плавания. Если же ты явился бы вслед за моим письмом и стал учиться, где же погибла для тебя выгода от трех месяцев?

{4 Отметить это место к хронологии речи. Дело касается обстоятельств бунта в Антиохии при Феодосии, срв. переведенный нами речи, сюда относящаяся.}

7. Ведь и самое время бегства ты потерял не из за меня и моего нерадения, но то убыль от вашей негодности. Или выступи и докажи, что я держал речи, способный встревожить, грозившие фалангами, расхищением денег убийством, оружием и внушавшие, что дело людей благоразумных спасаться бегством. Если же с моей стороны не было ни одной подобной речи, но вы сами себе давали такие советы, как не винить вам по справедливости самих себя. Или если бы при нападении на вас разбойников, на пути ли? или уже по прибытии вашем в деревню, как неоднократно бывало, благодаря тому, что без толку бежавшие своими бедствиями поправили дела разбойников, итак, если бы вы лежали побитые теми, кто умертвили многих, мне приходилось бы платиться за души обоих и отцу юноши явиться для такого взыскания?

8. Итак, как он, если бы он так посту пил , людям благоразумным показался бы сумасшедшим, так вы, когда говорите в упрек мне о месяцах. И того никто не мог бы сказать, чтобы я уходить уговаривал, а ушедших одобрял. Но каким гневом не воспламенялся я, какими криками не разражался, каких слов не произнес, уверяя, что выселение дело людей, ищущих смерти и безумных, нестрашного боящихся, а на страшное идущих безбоязненно? Те речи, конечно, приходилось слышать и этим, как многим другим. но все же эти считали свое решение более благоразумным.

9. И свидетелями того, что я никогда бы не мог сказать о необходимости бежать, являются они сами, в том, как они поступили: Собираясь отправиться в деревню и приняв такое решение, они удалились спешно, с большою хитростью скрывшись незаметно, выполнив свое намерение раньше, чем заявить о нем, из боязни, как бы не услыхать останавливающих их речей, при том обладающих силою, достаточною для убеждения.

10. Итак, ставши сами для себя виновными в отсутствии обучения, они дерзают винить в своем решении того, кто был удручен тем, что они лишили себя моего руководства, как если бы кто нибудь, добровольно явившись в безводное место, пришедши затем к источнику, от которого держался вдали несколько дней, стал винить истоки, указывая, сколько дней не пил. А они сказали бы ему: «Но вода текла через нас и желавшего пить мы не отгоняли».

11. Да, ради Зевса, если бы кто, оставив страну, причастную лучам солнца, явившись во мрак Киммерийцев, пробыв там несколько месяцев, и явившись потом в прежнее место, которого лишился по доброй воле, стал винить того или другого человека, непричастного к тому, разве бы он не был клеветником? Ты сам для себя пожалел света. Так сам себе и предъявляй обвинение.

12. Итак то, что они явились туда из жажды безделья, а притворяются, будто принадлежать к числу работающих с охотой, ясно и из того, как они пренебрегли средствами для запоминания древних речей, ясно и из того, как юноша вернулся ожиревшим, наростив себе тела. А большим доказательством того же является, что возвращение его последовало после весьма многих. А тот, кто одно сделал быстро, другое медленно, разве не признает, даже молчаливо, что одному рад, другим тяготится?

13. И если бы вам было какое-нибудь дело до речей, вы брали бы пример с меня, оставшегося. И то же бы сделали и вы, если бы вы признавали, что я лучше вас видел, как надо поступать, если не по чему либо другому, то по зрелости своих лет, а мы знаем, как много приписываете возрасту глава поэтов. В действительности, осудив меня, будто я жажду смерти, а себя самих признав рассудительными, вы повредили деревенскими удовольствиями делу Муз. После того как, наконец, вы решили вернуться, как могли вы винить меня тут, будто вы жаждали моих наставлений, а я не давал вам участвовать в них?

14. Но я не переставал, и раньше перемены обстоятельств к лучшему, отправлять свои обязанности, но, с столь большего числа учеников спустившись до двенадцати, потом до семи, я не стал менее рачительным, но ходил в школу ради столь малого числа, и при том не менее ретиво, чем раньше, и каким был я среди большего количества учеников, таким оставался и среди столь немногих, нимало не изменив правилам этого дела. И даже возникло некое лестное наименование оставшимся от самого того факта, что они остались. И вам можно было бы быть в числе них, если бы вы хотели. На самом деле, пропьянствовав столько дней, вы явились горячими радетелями слова и ожидаете, что ваши попреки против меня восторжествуют по давности времени.

15. «Да, говорит он, мы провели много дней в состязаниях [5] с Гомером и Демосфеном». Причину этого можно найти в обстоятельствах, а не во мне. С одним вы покончили и о быстроте умалчиваю, а писать более законченным стилем нельзя было тотчас же, но надо было сперва пройти одну книгу и пройти при том не одному, но с другими девятью юношами или большим числом, но никак не меньшим. Таких не оказывалось.

{5 Срв. ер. 407. 187.}

16. А установлять новый порядок из за одного какого-нибудь безумствующего было бы самым бестолковым шагом и клало бы тень на прежнее время. Поэтому другой вместо меня, давая то, что прочел, поступал так согласно моему решению. И он был при этом так полезен, что вы ни в чем не упрекали его и нередко восхищались, хотя вы умели злословить. Так то преподавание велось им, а что сочинялось в виде состязаний, то я исправлял и установлял, и двое служили вам вместо одного. Итак это не значило ничего не делать, но то было двойным выигрышем.

17. Если же ты говоришь мне о болезни в сочленениях, ты винишь Судьбу, а не меня. Ведь не скажешь же ты, чтобы я выражал пожелание болезни, пожелание того, чтобы день и ночь кричать от боли и проводить время больше в обществе врачей, чем среди книг. И преподавание не было мне более в тягость, чем те тягостные и принудительные средства, какие употребляли врачи и которые были мучительнее той муки, успокоить которую они пытались.

Так я много доискивался средств в помощь сочленениям, но они оказались ничего не содержащими, кроме надежды.

18. Так ты, отбросив сострадание, винишь меня в нерадении? Но демона к ответу не притянешь, и разве мое то, что не мое? Как если бы кто стал порицать мертвого, что отсутствием жизни он положил конец и возможности что-нибудь делать. Но иной сослался бы в защиту трупа на богинь Судьбы и их власть и на то, что предстояло умереть согласно последней и что со стороны умерших не может быть никакой деятельности. Ты же, если бы, будучи пленником, я был скован поймавшими меня грабителями, разве стал бы меня винить, что я не исполняю обязанностей учителя для юношей, а когда меня сдерживают узы, гораздо более мучительные, добавил бы, и крепкие, станешь требовать попечения моего о юношах, того, чтобы один и тот же человек не мог двинуться с места, а танцевать мог?

19. Но воин, жаждущий схватки и битвы, скованный внезапною болезнью, видит своего военачальника огорченным, но его не обвиняющим, и нет никого из людей столь наивного, чтобы он стал подвергать такого судебному преследованию как дезертира. Я же, по той же необходимости упустив нечто в своих обычных обязанностях, встречу обвинителя? Да кто, захворав, считается преступным за то, что захворал? Никто, разве только если он сам привил себе болезнь. Это может приключиться с человеком от многих причин. И на гимнастических состязаниях мы не раз видали, как атлеты заболевают и не могут выступить [6], и на них обращается сострадание всех зрителей, не попрек, да и когда они вернутся домой, то их близких; но всякий сказал бы, что они неудачники, но нимало не провинились.

{6 άποδϋναι cf. том I, стр. 81, примеч. 2.}

20. Да и для города этих людей не пропало незамеченным, что я поражен таким недугом, благодаря коему мне необходимо ежегодно лежать несколько дней безгласным. Ведь он — вблизи нашего и много людей в каждом из двух ходит из одного в другой. Почему же не ходили вы в другим софистам, которые не хворали? Если же явились, дабы снести и это, почему не сносите, раз вы поступили ко мне, в то время как многие сносили это до вас, многие — теперь, вернее же все, как есть, кроме вас? Или ты один — любитель ученья, в прочих, сколько их ни есть, — стремление к другому?

21. Но ты не скажешь этого языком, поступками же своими это признаешь. Воображаю, что бы ты делал, когда бы бедствие мое растянулось на столько дней, как оно нередко бывало, когда так поступаешь при быстром облегчении? Ведь, вместо восемнадцати дней, я помощью богов прикован был к ложу на треть этого срока. Что же бы ты делал при первом размере, если так поступал при настолько более кратком?

22. Он винит также в том, что почести сохраняются мною для тех, кто умирают, одних друзей моих, других, достигших известности, третьих то и другое, четвертых ни то. ни другое, но имеющих некоторое право благодаря родственниками И он не стыдится поднимать войну на людей, которые не в состоянии уже никому причинить неприятности, но перешли в другую юдоль. Я же дорого бы ценил, если бы сам установил этот порядок, но так как другие упредили меня, подобает сохранять его и следовать примеру почтивших, а не быть хуже своих руководителей, которые, я знаю, воздавали такие почести при кончине и не уставали их воздавать, даже если мертвецы настигали одни других.

23. И никто не был столь неразумен и столь жалок, чтобы порицать эту почесть, но одни из учителей даже выносили, поднимая на руках, тех, кого увлекало бедствие, а кому не было возможности принимать участие и в этом, чтили вынос содействием юношам в речах, считая делом первой важности наставлять учеников в их обязанностях по отношению к умершим. Но этот человек хватается за столь малый срок, а винит того, кто не нарушаете столь древнего обычая, и призывает меньше чего-нибудь другого чтить труп. А между тем чего бы захотел ты, чтобы получил твой отец, если бы он умер в ту пору, когда бы ты еще посещал школу? Если знаков почета, то зачем лишаешь этого прочих? Если другого, то какими муками мог бы ты это искупить подобающим образом?

25. Таким образом, дети, он не дерзнул бы сказать даже того, чтобы этот город не выдвинул многих искусных ораторов. Из них одни приобрели известность в процессах, другие в качестве судей, третьи в помощи отечественным городам [7]. Из них каждый получил это влияние при почтении к этому закону. Если же возможно прославиться и при соблюдении закона и ни в чем не потерпеть убыли в своей риторической подготовке, и то, и другое уживается вместе, какой же справедливый предлог в поношении умирающим? [8].

{7 Три профессии намечены здесь: адвокаты, судьи, синдики.}

{8 άποπνίγομαι cf. vol. II 523, 15 (orat. ХХIV § 21), pag. 273, 10 (XVIII §-87).}

26. А что больше всего способно вызвать досаду, это то обстоятельство, что и дни, посвященные декламациям софистов, они заносят в число потраченных даром. Как, скверный зверь, как речи—вред речам? И как оратор, произносящий слово, коему надо подражать, приносит убыль подготовке в красноречии? Я заявляю, что молчание учителей не в интересах учеников, но поток их речей направляет их к тому, чтобы они могли создавать то же самое. Так случалось нам видеть и педотрибов, как в палестрах они преподают борьбу своим личным выступлением, и, кроме них, стрелков из лука, как они пускают стрелы с целью научить своих учеников, и мы знаем, что многих стрелков Аполлон подготовил таким образом.

27. Следовательно, и тот, кто хочет подготовлять риторов, пусть предлагает себя в образец тем, кто будут в состоянии следовать ему, и того, кто не хочет говорить, пусть юноша избегает, а того, кто сочиняет и исполняет, публично речи, пусть берет руководителем и пусть пробует выработать в себе способность к такой же производительности. Даже если еще и во время посещения школы у них проявится стремление к декламации, пускай они получают аудиторию. И пусть будет это считаться не только приносящим славу им, но и всем, кому напитком служит то же.

28. И когда он кончить, пусть не идет никто к учителю, как будто после безделья [9]. Сделано нечто полезное, раз те, кто превосходят его, преуспели в оценке, а те кто ему не уступают в труде, те же, кто в чем-нибудь отстают от него, хотят сравняться с ним. Α те, кто, после роспуска собрания, [10] обступают учителей и сажают их, против воли их, на троны и не дают даже вздохнуть, — обидчики и унижают произнесшего речь криками, что он надоел.

{9 Срв. выше, § 4, с примеч.}

{10 σύλλογος срв. т. I, стр. ХVII, примеч. 4; стр. 502. Письма - энкомии ритора Либания, стр. 4 примеч. (ер. 689).}

29. Итак я не сокрушал и не сокрушу своей работы и не побоюсь клеветы злосчастного педагога, а этих, робких, да приведется мне узреть, наконец, — если пока еще нет, — достигшими мужества и самосознания. А вас, дети, пусть увижу я ненавидящими людей, которые провинились передо мною. Если бы это чувство жило и теперь в ваших душах, и этот человек был бы исторгнуть за свое злоречие. Тот, за кого отец юноши поклоняется Судьбе, как за ограду и охрану, крепчайшую чертога Данаи, тот снисходителен к людям, охотно проводящим с ним время, и если кто позовет юношу на завтрак, посылает, и если на обед, отпускает, радуя угощающего еще и тем, что сам не разделяет трапезы.

30. И так поступая, и то дозволяя и в подобном угождая, он все же имеет претензию быть грозным для учителей и с свирепым взором наступает, никакой меры не считая достаточной, всякую признавая более слабою, чем подобает, преследуя цель настроить всякого неблагоприятно, посещением своим удручая, уходом доставляя радость, учителя, с которым имеет дело, унижая, а другого превознося, угрозою перевести юношу обрекая рабству того, кто этого опасается.

31. Ведь не отец юноши и не тот, кто тот же отец ему, вызвал необходимость такой речи, — ни сам он не был низок, ни педагога такого у него не было, но порядочный, умеренный, скромный, охранявший того, кем руководить и отстраняющий от него тех, кого надо, порядков не нарушающий и того, чего закон не дает, себе не позволяющий, но знающий, что—учитель и что педагог.

К тем, которые не держат речей. (orat. XXXV F= ХХХIII R)

1. И меня, и город, и вас. и ваших отцов, тех, кто живы и кто уже умерли, естественно оплакивать иному, когда он видит вашу безгласность в судах. Уже давно можно было вам отрешиться от неё, если бы вы не ставили ни во что моих увещаний, возможным бы стало излечение от позора и сейчас, если вы захотите внять мне.

2. Итак я молю богов, предержателей нашего города, чтобы они даровали изложить достаточно предмет, с советом о котором выступаю, и встретить послушание с вашей стороны. Ведь общая прибыль оратора и слушателей, чтобы его речь признана была самою целесообразною, а они предпочли полезное приятному. Если же вы станете отстаивать теперь сохранение прежнего своего поведения, меньше, а все же получу выгоду в том самом, что мною дан был совет в таком деле.

3. Пусть ответит мне кто-нибудь из вас только вот на какой вопрос: «Каково ваше общее наименование?» Вы ответите: «Декурионы». Каково же дело, связанное с этим названием? Служить разумом и вносить в речах требуемые меры, препятствовать вредным мероприятиям, с одними соглашаться, другим возражать, слушаться благоразумных правителей, противоборствовать тем, кто не видят, что полезно, свои голоса, голоса декурионов, возвышать против голоса трона, скорее быть в состоянии своим красноречием грозить, чем бояться.

4. Вот в чем дело декуриона, а не в дровах, печах, конях, атлетах, медведях, охотниках. И эти расходы похвальны и доставляют честь городу и славу тому, кто жертвует, но это еще не значить отправлять обязанности декуриона, но это, полагаю, виды литургий, а декурион — другое, то, о чем я сейчас сказал. И хоть бы десять раз каждую из этих повинностей справлял он своей родине, это будет честолюбие, великодушие, известность, но далеко отсюда до самого дела гражданской службы.

5. Многие отцы и, клянусь Зевсом, и матери в случае, если у последних умерли мужья, направили на такие траты детей, только что отнятых от груди, а то и не отнятых еще. Так разве на этих кто-нибудь распространит это наименование? Нет, если только он не впал в слабоумие. Как в самом деле, тот, кто даже не может сознавать, что он отправляет общественную повинность, может исполнять долг декуриона? Как тот, кто не отправляет дела, может именоваться названием этой деятельности? И вы, следовательно, подобно тем младенцам, отправляли повинности, но дела декуриона не выполняете.

6. И это я слышал давно от тех, кто злорадствовали надо мною и насмехались над вами, и вполне верил, ведь я знал, каковы ваши языки во многих местах, теперь же и еще яснее сознал свою беду. Дело было так: Я явился в дом правителя, дабы обратиться в нему с ре-чью, как не следовало бы. Присутствовала вся курия. Пред-стоял некий важный вопрос, требовавший речи и ораторов. В то время как прочие говорили то, что представлялось им полезным, вы гражданство вали в молчании своем, привнося всего на всего то, что кивком одобрите речь, вернее же, одни из вас были на виду и так поступали, а другие и этого не делали, но, спрятавшись за спинами тех, ни мало не отличались от слуг, что глядят на своих господ. И когда вы выходили, первым можно было гордиться произнесенными только что речами, а вам приходилось, вследствие своего молчания, быть смиренными, и провожатым каждой из двух груши, уделом одних была радость, вашим унижение.

7. Каковы же были у вас разговоры и с матерями за обедом? Обманывая и заявляя, что явились к ним после речей, вы тем самым обижали их, а признаваясь в своем молчании, что другое вызывали, как не стенание, делая их несчастными матерями, клянущими себя за то,что родили обиду, позор, поношение самим себе? Скоро же почувствует уважение к вам ремесленник, скоро же станет он исполнять ваши заказы, скоро же понадеется на то, что через ваше посредство ему удастся избавиться от той или другой тягости, если вам будет требоваться помощь других, которые будут говорить в вашу защиту!

8. Ради богов, что лучше, руководить или подчиняться руководству, обладать силою или не иметь её, помогать или нуждаться в помощи другого, называться счастливым или считать счастливым другого и приносить пользу родине или не быть к тому в состоянии? И разве в том, что перечислено, не ваше — второе, а другим принадлежит первое? Они могут внушать страх слугам правителей, которых вы боитесь. И легко им обидеть взором, обидеть словом, обидеть действием, с гневом ухватиться, остановить и не-желающего, совлечь одежду, предпринять, пожалуй, и нечто большее. Почему же это к тем подлаживаются и ухаживают за ними, а вас загоняют? Потому что уважают известность тех, какою они обладают, благодаря своим речам, а вас застают в ряду людей невидных вследствие вашего молчания, отлично зная, сколько вы отправили и отправляете повинностей, но относя это на счет закона и понуждения, а душами вашими восхищаться не находя возможными.

9. Итак, если бы вы были гражданами города, достигшего известности каким либо другим из обычных преимуществ, а не благодаря ораторской способности своих декурионов, то и в этом случае подобало вам превзойти отцов и иметь и самим право сказать слова Сфенела [1], но, может быть, все же это служило бы вам некоторым оправданием в том, что вы не приобрели. На самом деле, всякий найдет, что наш город в особенности прославился ораторским уменьем курии, благодаря коему и преподаватели немало времени отводят публичным декламациям. Было бы, поэтому, непростительным не проявить себя наследниками и этого таланта, но в свою жизнь дать пропасть славе города. Или если бы вы разрушали его стены, вы были бы виновны, а лишая его известности, какую доставляет красноречие, сделаете что-нибудь достойное почета?

{1 II. IV 405.}

10. Я радуюсь, когда восхищаются Фасганием [2], и не менее, чем, если бы меня самого превозносили, но желал бы, чтобы вместе с ним и вами восхищались, так как и для города было бы прибылью, если бы повторялось не то, что теперь твердят: «Никто ему не равен», но: «Многие похожи на него». И про Аргирия [4], и Евбула [5] мы знаем, как их восхваляют как хороших риторов, но я прибавил бы и других, им уступающих, но вас опережающих.

{2 Срв. т. I. Введение, стр. I- И.}

{3 См. ibid., стр. II. Примеч. 4. - ссылки в тексте нет}

{4 Τ. I, стр. 232, ерр. 100. 889.}

{5 Ср. т. I, стр. 40, 1 (orat. I § 147, ер. 1110.}

11. Итак, когда услышите отзывы, что они были башнями города, а вы изменники, и они делали его благополучным, вы же жалким, и что курия была когда то силой, а теперь немногое от неё сохраняет жизнь, большая часть отжила свой век, как беретесь за пищу, как жить хотите, как не молитесь, чтобы земля поглотила вас? Вот что, да, вот что в особенности может в ином вызвать скорбь, что вы не сознаете своего злосчастья, но живете в довольстве, и смеетесь друг с другом и с прочими, и с открытым взором встречаетесь с людьми, как будто никакой беды с вами не происходит.

12. А между тем, есть ли что ужаснее этой безгласности? Ведь на родителей вы не можете сваливать вины, что они не поручили вас людям, от которых можно было научиться, что не сделали обычных трат на покупку книг, на уплату гонорара, и на меня тоже, как не знающего. Свидетелями правильности этих слов являются многие города, во многих провинциях [6], где мои бывшие ученики обладают властью, благодаря своему красноречию. И если бы для этого не потребовалось долгой речи и вместе это не было бы скучно, я перечислил бы их.

{6 εθνος провинция, срв. orat. XLVI § 13, т. I, стр. 156.}

13. В школах вы ничем не уступали этим людям, ведь ваши натуры способны к воспринятою искусства, не было, сверх того, и недостатка в труде, но последующее время было не одинаково для обоих; но те сберегли приобретенное искусство, а у вас оно испарилось. Причина тому та, что те тяготеют к литературе, а вы скорее готовы взять в руки гадов, чем произведения литературы, и они не отдают предпочтения перед ними конным состязаниям, а для вас в последних весь интерес жизни, и, пренебрегши всем прочим, вы озабочены тем, победит ли тот или другой возница. И чародей, что обещает это, у вас в большем почете, чем сами боги, а из зрителей те, которые питаются на ниве ипподрома и наживают деньги на том, что крикнут нечто сверху наездникам, а через них седокам на колесницах [7]. И вот кого вы считаете счастливыми, им завидуете, им подражаете. На них хотите походить скорее, чем на отцов, и, клянусь Зевсом, вы походите. Есть из вас и такие, что многих из них превзошли в их собственной специальности и вы прямо гордитесь этою победою больше, чем те, кто добывают венки на Олимпиях.

{7 См. τ . 1, стр. 134, примич. 2.}

14. А что не менее всего привело вас к этому, так это то, что многие из вас юношами приняли на себя эту повинность, но продав коней, которых раньше купили, от повинности освободились, но сохранили прежнее рвение к ним и возницам, предмету своей утехи в ту пору, когда они справляли свою повинность. А между тем, раз тратам наступил конец, почему не прекратился и интерес к этим предметам, но напасть эта остается безысходной? И вы оцениваете дни удачные и неудачные этим критерием, по победам и поражениям их, а о своих победах нигде не могли бы сказать, поражения же ваши вас не удручают. Столь сильна образовавшаяся у вас привычка к торжеству других над вами.

15. Далее, пренебрег ли я вашим недугом и не подражал ли врачам и не поступал ли как люди огорченные, но удалился, нераскрыв рта для чего-нибудь, кроме проклятий? И пропустил ли я хоть один день, чтобы не распространяться в увещаниях: «Дражайшие, будьте трезвы, перестаньте отдаваться опьянению, вернитесь к уму — разуму. Это — безумие Придите в себя. Пощадите себя, пощадите меня. Станьте выше слуг в отношении искусства слова. Ведь сейчас вы превосходите их лишь своим общественным положением. А если бы кто-нибудь очутился перед вами и ими, голыми и держащими речь, ничего другого не зная о вас, он не счел бы, мне кажется, справедливым, чтобы одни были господами над другими».

16. Разве не было с моей стороны все время этих и подобных внушений? Разве, видя меня издали, не ожидали вы от меня таких речей? Разве ожидание их не заставляло вас не раз бежать? Разве не просил я вас прекратить свою ненависть к Демосфену? Разве не был я назойлив в исправлении промахов в ваших словах? Разве не обещал излечение без труда многих погрешностей? Но вам и это казалось трудным. Но если не раньше уже, то теперь, любезнейшие, подтвердите делом свое наименование и станьте, действительно, тем, чем вы называетесь, — декурионами.

17. Как же это произойдет? Если будете в состоянии держать речи. Как же будете в состоянии это делать? Если не будете избегать книг и не станете предпочитать те развлечения, о которых я сейчас говорил. К ним иной мог бы прибавить кости и то нечестие к богам, какое царит тут. Ведь вы знаете, как проигрывающий не щадит никаких слов и в нечестии своем оказывается и приятным, и остроумным. Бросьте плясунов, бросьте возниц. Идите к древним риторам и очищайте свой язык, и, может быть, иной увидит вас произносящими речь, а не молчащими.

18. А если вам совсем нет возможности отстать от этой своей страсти, — беда любить себе в убыток, — то уделяйте одинаковое внимание тому и другому предмету, худшему и лучшему. Впрочем разве это справедливо? Но все же я допускаю. Пообедал ты. Не занимай своей памяти возницами, вступая в спор, если нет никого другого подле, со слугою, но потребовав книгу, после изощрения языка, спи, а в более длинные ночи пой [8] с петухами. Явившись же на площадь, если обстоятельства дадут повод, не считай себе в позор, если окажется, что ты кое-что заимствовал из книги.

{8 άδω срв. т. I, стр. 358, примеч.}

19. Вот что сделает твои уста красноречивыми, что разовьет поток твоей речи, что сделает язык твой проворным и вместе недоступным замечаниям; с таким языком ты станешь и дома созидать с большим блеском, и землю запахивать с большим толком, и будешь хозяином более обильной утвари, и заставишь замолчать моих и своих обвинителей, как и не изменяя ничего в нынешнем образе жизни ты будешь ее проводить в бессилии.

20. Пожалуй, кто-нибудь меня спросить: «Что же? Все здешние таковы? Разве никто из твоих учеников не держит речей и не выступает декурионом?» Я этого не сказал бы и не стал бы вооружаться против столь очевидных фактов, но заметил бы, что таких немного, а тех много. Первых — два, три человека, вторых в десять раз столько. Α следовало бы, если и это следовало бы, чтобы не говорящих речей было трое, а во много раз большее число ораторов. Ведь не стал бы я хвалить и поле, большая часть коего — пустырь, и учитель гимнастике не пользуется известностью, когда у него умеют бороться трое, а все прочие только бесполезно увеличивают численность состава школы. Засаду можно посадить в двадцать и больше человек, из коих, кроме троих, все робки и подвержены той слабости, о какой у трусливых в засадах сообщает Гомер [9]?

{9 II. XIII 279.}

21. Итак ни для меня, ни для вас недостаточно говорить о трех, но надо говорить о всех, кто участвовали в священнодействиях [10]. И самых этих трех, ради Зевса, считаете вы или нет более полезными для себя и для города, чем вы? Если вы того не признаете, вы безумствуете, если же допускаете, что же вы не закрываете лица со стыда? Если же вы не в состоянии поступать так же, как они, вы сами себя того лишили. Разве не обучались вы все по тем же самым правилам, в одной и той же гимназии, шествуя по одному и тому же пути, внимая одному и тому же голосу, держась тех же следов? А почему не все вы одинаковы и схожи, об этом я сказал и побеседовал. Итак, в вас получая повод в речам против меня, те кто горят желанием меня злословить, тех трех загораживают массою непригодных.

{10 Об ораторском обучении, под покровительством θεοί λόγιοι, Гермеса и Муз.}

22. А самое печальное это то, что тот известный, имени которого не назову, желает считаться за ритора, научившись всему скорее, чем произнесению речей, — ведь он и не посещал таких учителей, но все же не потерпел бы выйти, прежде чем не сказать перед судьею что-нибудь, больше или меньше, между тем как вы, в детстве каждый месяц не раз заполнявшие дощечки [11] письмом, относящимся к риторике, уходите, тем только разнясь от портретов [12], что шагаете, глядите и дышите, а безгласность ваша такая же.

{11 δέλτος и об отдельном письме, ер. 84.}

{12 Срв. т. I, стр. 180, orat. XLVII § 36. Срв. еще orat. IV § 20 vol. I pg. 293, 22, orat. XVII § 8, vol. II, pg. 210, 10.}

23 «Надо уступать, клянемся Зевсом, старшим». Конечно, в том, чтобы таким говорить первым. Но вы предоставляете им одним говорить. Ведь вы не после их желаете говорить, а вообще говорить не желаете. Первое— доказательство почтения к ним, второе значит срамить себя. А они и сами не пожелали бы, чтобы их чтили таким образом. А между тем, признавая необходимым порою говорить и вперед их, вы могли прибегнуть к достаточному примеру, Демосфену, который сам признает, что поднимался вперед тех, после кого имел обыкновение говорить.

24. Кроме того, далее, старшие теперь были, когда то, моложе других, и даже на большее сравнительно с послед-ними, число лет чем вы моложе их. Так спросите их, поступали ли они по вашему, бывало ли, чтобы они не говорили, не противоречили. не выскакивали вперед. И может быть, окажется, они все это делали и нимало это им не повредило, а было к величайшей им выгоде, что смущало и привыкших повелевать. Знаю, что и тем трем, которые теперь подражают прежним младшим в отношении в ним в их старости, это не принесло ни позора, ни поношения, но славу, похвалы и то, что недалеко им до их влиятельности.

25. Перестаньте же сваливать на уважение и приличие то, что делается вследствие неспособности говорить, так как не раз, когда вследствие отсутствия того или другого лица, застигала вас необходимость говорить, вы требовали вызова этого человека, как будто не быв в состоянии сказать хоть что нибудь. Что же? Если он окончить жизнь, что предпримите? Попросите отправить посольство к Плутону, дабы оно вытребовало человека сюда, чтобы состоялись речи по государственному делу? Ведь от смерти его не станете же вы риторами? Итак удобнее, еще при жизни его, взяться за речи, дабы приобрести уменье говорить, нежели пытаться это делать со смертью его и оказаться в не-приглядном положении по своему бессилию. Если же уметь держать речи необходимо, а это требует книг, вам нужно иметь общение с книгами. [13]

{13 Срв. выше, § 13. Τ. I, стр. 53.}

26 «Но приятно не трудиться, а это, как сам говоришь ты, требует труда». Но что за беда, отставь от вредной утехи, заняться полезными трудами? А если конец полезнее, труд выгоднее удовольствия: Земледельцам приятно бездельничать, но неизбежен — голод. Поэтому они пашут и сеют во трудах, дабы не случилось с ними этой беды. Труда требует и плавание, клянусь Зевсом, и риска. Но иметь добыток приятнее, чем даже не всходить на корабль. Если бы на это рассчитывал кулачный боец, когда бы он унес венок? Приятно жить вне речей. Но молчание в судах разве не причиняет горя? Неприятно натрудить глаза за письменами. Α разве прибыток [14] от того не самая приятная вещь?

{14 τόκος срв. orat. XXXIV S 27, orat. ХLVIII § 14, vol. III ρ?. 204, pg. 435, 3.}

27. Таким образом приятное имеет для нас конец неприятный, а то, что кажется неприятным, оканчивается удовольствием, и таким удовольствием, какое одно по истине подобает мужу, которое можно назвать достойным. Что, в самом деле, можно бы назвать более достойным, как не то, если по всему городу ходить молва о речах, сказанных, как следует? Так и я с вами с удовольствием проводили бы время, я получив угождение, вы, оказав мне его, как теперь мы недовольны друг другом, вы мною, которого вы обижаете, я вами, которые несправедливы ко мне.

28. Итак станьте великими, сильными, славными и устыдитесь сверстников ваших в других городах, и тех, которые теперь зовут вас зайцами, заставьте называть вас другим, более почетным наименованием. И может быть, кто-нибудь, когда придет случай отправлять посольство, явится к вам, оставляя старших, как нуждающихся в не-котором отдыхе, и предлагая идти некоторым из вас, как людям способным принести столько же пользы своим умом. как и те. Это больше всяких площадей и галерей украсило бы город, это доставить вам утехи больше, чем все атлеты, все охотники, все возницы. Это прогонит из моей души мои частые припадки уныния. Это одно может быть для меня снадобьем в настоящих обстоятельствах.

К Евмолпию (orat. XL)

1. Утверждаю и не стал бы отрицать, Евмолпий, что я друг тебе и уже долгое время, но заявляю, что и предстоящее сейчас порицание неправых поступков является по истине делом человека любящего. Ведь похвала, если она несправедлива, способствует порче, а тот, кто винит, за что следует, тот вразумляет и отводить от подобных же промахов. Следовательно, не это последнее — проявление ненависти, по то, — похвала неправым делам и молчание, упускающее из виду расследование проступков. Поэтому, если я когда-либо тебя облагодетельствовал, а это признано было тобою неоднократно, то естественно и теперь считать мой поступок таковым.

2. Итак найдутся люди, которые разразятся против моей речи градом слов и возьмутся убеждать тебя, что я тебя изобидел и что тебе справедливо следует привлечь меня к ответственности. Но ты не делай и этой еще ошибки и не поддавайся обману, но считай, что наши с тобой общие враги,желают поссорить нас и водворить между нами неприязнь взамен дружбы. Но ты и в другое время никогда не встречал несправедливости с моей стороны, и это слово считай делом благожелания.

3. Ведь ни Диомед, ни если кто-либо другой корил Агамемнона за мысли его о бегстве, не был недругом тому, кто сказал такую речь в собрании ахейцев, ни Одиссей Ахиллу из за отца Пелея, как не подобающе упорному в ссоре [1]. Но мы слышим, что была самая искренняя дружба у этого Ахилла с Патроклом. И мне кажется, Патрокл оказался бы ничем не хуже в отношении к Ахиллу, в случае, если бы он пал раньше его, но принял бы то же решение о мщении и своей душе.

{1 IL IX 16—78 cf. 1Г 344 sq. II. IX 252 sq. }

4. Итак этот Патрокл сочиняет [2] будто у друга, вместо его настоящих, родителями были скалы и море, не с целью навязать ему худую славу и не для того, чтобы умалить его прежнее высокое достоинство среди греков, но дабы, устыдясь сравнения со скалами и морем, он стал несколько умереннее и помог несчастным. И действительно, он его сделал уступчивее. Если он и не поднялся сам, и не облекся в доспехи, и не вступил в бой, однако, и сидя на месте, он помог упрекнувшему его другу, передав ему войско и своим вооружением внушив противникам ложную мысль, будто он сам предводительствует.

{2 II. XVI 34.}

5. Какой же из твоих поступков я порицаю? Ты повредил моей кафедре и увеличил тот вред, какой связан с нынешними обстоятельствами, и греческий язык, который и так в загоне [3], ты вогнал в пущее бесчестие, и достиг того, чтобы мне работать при небольшом числе учеников, чуть не провозгласив громким голосом: «Отцы, достигшие крайнего безумия, избегайте этих скал, около коих губите свое потомство, но посылайте своих родных чад в плодоносный Рим, где можно собрать плоды, ведущие к благоденствию».

{3 Срв. т. I, стр. LХVIII. }

6. Как же это произошло? Александр, который боролся с властью Платона, — вы все знаете, о чем я говорю —, наняв судно, забраковав мои занятия, дав много денег сыновьям, — у него есть они, так как он не останавливается ни перед каким доходом, — воодушевившись великими надеждами и затратив множество и денег, и времени, сначала, слыша, не верил относительно их невежества, а после вынужден был поверить, когда одни, зная себя, остались там, а тот, который вернулся, был так изобличен, что люди, враждебно настроенные в Александру, радовались больше, чем если бы они открыли клады, а друзья плакали вместе с ним о погибели столь блестящих надежд его. Так, не зная ничего из того, что следовало бы знать, ритор расхаживал, не говоря худого слова, не будучи ничем лучше раба —, ведь даже не было в нем разницы с призраком [4]— и не говоря ничего и не внимая говорящему, столь далекий от свободного распоряжения своими устами, что даже кивнуть стоило ему труда.

{4 Вариант к сравнения бесполезного по своей неподготовленности человека с портретами, срв. выше, orat. XXXV § 22, примеч. к этому месту}

7. Когда такая находка прибыла в нам из Рима и когда те, кто не отплыли за его плодами, хвалили себя и аттическим речам было в пользу то обстоятельство, что тот то знание, каким обладал, потерял, а того, для которого прибыль, не приобрел, такого человека, которому, как безгласному, надлежало бы пробыть навсегда в том положении, в каком он был [5], ты сделал ассессором при посредстве во всем некстати послушного тебе брата. И повозка [6] стала с ним возить этого нежданного сановника, а это обстоятельство окружавших меня юношей снова обратило к другим интересам и то, что перед тем осудили, тем они стали восхищаться. И снова гавани, и снова корабли, и Адриатическое море, и Фимбрий [7].

{5 Т.е., безгласным, не имеющим повода говорить.}

{6 ζείγος срв. правитель и его ассессор в конце orat. IV vol. I pg. 300.}

{7 Фимбрий, Тибр. По недосмотру в I-ом томе, стр. LXVII и стр. 161, прим., 241, 1, отнесено к Беригу. Здесь и orat. XLVI § 26 я но отношение к Риму.}

8. Итак, как если бы ты убавлял стадо козопасу или стадо быков пастуху крупного скота и число коней коннозаводчику, ты бы совершал преступление против каждого, так ты обижаешь и тех, κτο держат в своих руках преподавание эллинского языка. Ведь ты не мог бы сказать и того, чтобы дела администрации требовали его мудрости и чтобы без его ассесорства все пропало бы? Нет, мы слышали, что его дело поесть, выпить, выспаться, усладить взоры обильными струями воды и рябью воды в цистерне под порывом ветерка [8].

{8 Срв. сцену у цистерны ер. 466.}

9. Хочешь, чтобы я сказал, чем это было вызвано? Хочешь, я расскажу об истории с конем и блестящей уздой, о том, что дано было в темноте, но не могло остаться скрытым? Ты скажешь, подобает благодетельствовать другу, а Александр — друг тебе. Что же? Разве я не друг тоже? Зачем же тогда заблагорассудилось тебе благодетельствовать ему ценою потери для меня? Ты не дерзнул бы сказать, чтобы одна дружба была предпочтительнее другой и Александра надо предпочесть мне. Если же, допустим, он слишком дорог сравнительно со мною, однако не дороже же эллинских богов и той богини, что веткою приобрела (город), мать Ерехфея [9]. Ведь в ущерб всем этим ты даровал ту милость, и при том достигнув своего сана посредством этих (т. е., эллинских) речей, а не тех (т. е., италийских) [10].

{9 Herodot. VIII 55. Aristid.. Panathen. t. I 169 10 D c. schol.}

{10 См. т. I, Введение, стр. LXVII.}

10. Охотно потребовал бы также у тебя отчета в дружбе к Александру. Какое, в самом деле, благородное происхождение? Какое кормление? Какое воспитание? Какое человеколюбие? Какая помощь просителям? Какой труд для благих целей? Но для законов человек этот тебе полезен!? Но хорош он как советник? Однако какую славу способен он доставить тем, с кем вступает в общение? Разве, бежав с земли, которую обрабатывал, он не пристроился при человеке, занимавшемся торгашеством, и по неразборчивости судьбы, нажив деньги, не погубил взиманием процентов больше, чем губят те люди, что живут грабежом, и избытком необузданности и горем, ею доставляемым, загубив человека, жившего в согласии с добродетелью, в конце концов свою ненасытность не направил на могилы, лишая последнего почета умерших?

11. Какие же соображения, склонив тебя к обращению с таким зверем [11], сплотили вас так, что вас видят как бы связанными неразрывно [12], всюду, во всякое время, в любую часть каждого дня? «Ведь он был соседом, клянусь Зевсом». Но сколько других, правда, беднее Александра, но лучших, чем он, по нраву! Их всех презрев и миновав, ты связался с ним, так что удивительно бывает, когда ты появляешься не с ним.

{11 ΰηρίον о человеке, см. в обращения orat. XXXIV § 26, vol. Ill pg. 203, 13.}

{12 καθόπερ ονμπεφνκότας, срв. т. I, стр. XXVII, 3, XXXVI, 4.}

12. Есть и у многих других в каждом городе обременительные соседи, близкое жительство коих не заставляем их делать друзьями, но улица у обоих одна и, если хочешь, стена смежная, но, не смотря на то, они не друзья, следовательно, они враги и много столкновений и каждый, можно сказать, день поранения, и соседство больше привыкло создавать не дружбу, а вражду. И этому свидетелей много, но достаточно тебя, который, имея таким образом соседом Магна, жил с ним в столь долгой войне, причем те, кто поминали о мире, тебе представлялись болтунами.

13. Итак непременно надо было вообще избегать нечестивого, хотя бы он был соседом; в действительности ты так им увлекся, что ради угождения ему потревожил

обязательства в отношении ко мне. И так сознавал ты свою несправедливость, что не сообщил мне о предстоящем своем шаге и не сказал, подошедши, что желаешь, чтобы «сын Александра стал ассессором при твоем брате, а моем друге, и, не допуская мысли, чтобы это произошло без твоего ведома, я говорю, и предваряю, и желал бы, чтобы ты не воспрепятствовал». Таким образом ты почтил бы звание дружбы, таким образом было бы соблюдено все, что подобало, убедил ли бы ты меня или нет. Теперь же потаенность дела и попытка всячески остаться незамеченным — явное доказательство того, что и самому тебе не представляется ничего справедливого в твоих поступках.

14. «Если бы не этот через мое посредство, разве не проник бы другой, через посредство другого»? Пожалуй, и такое приведешь возражение. Но это, если оно слабо, пусть и не приводится; если же — сильно, почему не было оно приведено прежде, чем дело было сделано, при чем я не собирался не знать совести, если бы было что либо справедливое в твоем предложении. Но, полагаю, и это основание ты осудил в виду чрезвычайной легкости ответа: «Почтенный, если кто это сделает, пускай делает, и дает в паредры кого-либо из видевших Рим, пускай дает». 15 Но ты не обижай нашу дружбу и не желай брать на себя ответственность вместо другого. Ведь и в том случае, если бы, быв кормчим, предупредив натиск вражеского корабля, ты потопил бы свой, тебе нельзя было бы сказать триерарху: «Я сделал то, что во всяком случае выполнено было бы другим». Ведь и того, кого во всяком случае убьет болезнь, мы не убиваем раньше наступления конца, с намерением ссылаться в оправдание на то, что во всяком случае довершил бы недуг. 16. Что же? Если бы из двух стратегов, один был расположен к пославшим его, а другой, получив против них подкуп [13], вознамерился бы предать их, и это узнал бы тот, кто честнее, какого пожелаешь ты действия со стороны этого лучшего? Продать, что замышлял и тот? А что позднее спасло бы его на суде? Разве не то, что он предупредил измену, какая грозила от того стратега?

{13 ίπαιτοΐς λαβών сf. orat. XXXIX § 18 λαβών επί χφ παιδί (pg. 274, 10).}

17. И твои хлопоты об Александре показывают, каков ты друг мне. Выслушай же и второе, чем я вами изобижен, при чем ты распорядился, а брат повиновался. Ты и он просили его похвального слова с большею настойчивостью, чем просят о хлебе. Мне можно было бы сказать: «Требуй, Домеций, подобных вещей с тех, кому ты поручил детей своих. Ты поручил, считая их более сильными и искусными. Ведь ты не мог бы сказать, что они уступают другим. И вот было бы крайней бессмыслицей в совете относительно сыновей восхищаться Египтом и Финикией, а при потребности похвальных речей прибегать к «другому лицу». 18. Вот что можно было бы сказать, но сказано не было; но сначала я удалился молча; когда же ты явился на дом во мне, и чего-чего только не предпринимал, и при том неоднократно, привлекая в качестве союзников самых близких мне людей, и когда те заявили, что не перенесут, если я уклонюсь от этой услуги, я сказал: «Сочиню речь при содействии Судьбы и скажу, если она и это дарует мне, но смотри, Евмолпий, пусть после меня, никто, ни ритор, ни поэт, не вступает в то же соглашение с твоим братом». Услыхав это, ты дал клятву, заявив, что скорее камни будут ораторствовать, чем это будет. И согласившись на этом, мы расстались. 19. И пусть никто не говорит: «Что же? Разве это так возмутительно, чтобы после тебя должен был выступить оратор с речью на ту же тему?» Не об этом теперь речь, но о том, должно ли было оставаться в силе договору. А что он был нарушен, доказать легко. Дело было так: явившись через нисколько дней вечером ко мне, ты говорил. что какой то поэт желает взять предметом речи твоего брата [14] присоединив к этому: после меня, и что он одобрил это добавление. В этом заключалось несоблюдение договора, где стояло, чтобы после меня никто, раньше же — я не препятствовал. После этого сообщения сам я, под вымышленными предлогами, соблюдал молчание, а поэту устроил декламацию, и он декламировал. 20. В чем же ты тут неправ? В том, что устранил договор. Отменял же его ты тем, что. не порицал брата, не удерживал его, не препятствовал ему. Ведь если он не знал о соглашении, виновен тот, кто ему не сообщил, а сообщить следовало тебе. Если же он знал, побоявшись твоих криков из за договора, но справедливости должен был стоять на том, на чем ему следовало стоять: «Всех людей, брат, мы вооружим против себя, как не умеющие уважать договоры». Ничего из этого честный Евмолпий не сказал брату, а мне, между тем, сообщил сказанное братом поэту и говорил, не устыдившись [15], но с открытым взором и не подумал сам, что договор, ухватив его за плащ, тянет его и как бы заграждает ему уста. 21. Допустим. Последовал выход прослушавшего поэму, и разговор в каждом городе, и ожидание каждый день, что наступит конец его должности. Но дело вышло не так, но он вернулся со всем снаряжением, с каким удалился. И здесь поступают просьбы о написанном произведении, чтобы оно было опубликовано и появилось в городе, много просьб от тебя, много от него, а ты меня просил даже со, слезами не покрывать великим бесчестием ваш род. Ведь, по твоим словам, будет очевидным бесчестием, если брат твой явится в Египет, не получив речи с моей стороны, и это станет поводом для невыгодных толков со стороны его завистников. 22. Оказавшись не в состоянии меня склонить, ты побежал к дверям философа [16], полагая, что я вынужден буду исполнить все, что он не прикажет. Когда он велел, я послушался и сказал. затем опять сказал, и в третий, и в четвертый раз. Слушатели, замечая в речи и больше точности в прочем, и в обрисовке его деятельности по должности, какую он занимал, так скакали, что чуть не кувыркались, так кричали, что совсем лишились голоса. И тому, что происходило в курии, может, иной и указал бы пример, а тому, что происходило на пути оттуда до помещения [17] его, никто никакого. Окружив кольцом, провожали не только ученики, еще не кончившие ученья, и отцы их, делом коих служит трудиться об общественных интересах, но можно было увидать там и людей, приобретших известность и имя на правительственных постах и тронах. 23. Итак провожаемому, вместо венков, служили руки их и голоса, которые, от возбуждения, вызванного речью о нем, разошлись до такой степени, как бывает в народной толпе, и общий говор, что тогда впервые солнце узрело столь великую почесть и что к нему применимо сказанное об Агамемноне, ставшем во главе множества войска. И с такими славословиями переступив порог и проявив свои восторги [19] и во дворе, они едва-едва удалились, прекратив шум по настоянию самого лица, вызывавшего такое восхищение. И не было никого, кто бы не считал виновником происшедшего меня, 24. А он хотел вместе и приобрести произнесенные публично речи, и в то же время обзаводился поэмой, сказанными словами покрывая, пока можно было, обиду, что было и твоим приемом, но договора уже не существовало. Но он так чрезмерно озаботился об этом оскорблении, что поднялся в школу, которая по своей ветхости внушала опасение обвалиться, почему после первыми, взошедшими в нее, она была заперта из опасения грозившего крушения. А раньше подъема туда, вошедши ко мне, он просил меня дать слушателей для поэмы. И ты сидел подле и слышал эти его слова и молчанием своим поддакивал, в то время как следовало бы, если не другое что, побранить за эти слова. 25. «Он настаивал, клянусь Зевсом, и надоедал, и нельзя было отвергнуть его мольбы». Но если бы жив был у вас отец, и этот человек, умоляя, просил бы, чтобы вы его били, валяясь в ногах у вас, ни перед чем не останавливаясь, но вторгаясь во время трапезы, вторгаясь во время отдыха, стали ли бы вы бить отца, из за его приставанья? Что же? А если бы мать? Что же? Если бы других? Но не стали бы. Значит, и меня бить не следовало бы. 26. Вам же не довольно было того, чтобы был кто-либо, кому предстояло говорить после меня, но вы увеличили наглость свою и местом. И вы говорили, что вы были вынуждены, а тот, кем вы, по вашим словам, были принуждены говорить, утверждает, что сам подвергся такому понуждению с вашей стороны, и, говоря это, клянется всеми богами, и не менее кого прочего теми, что чтутся в Египте, что, действительно, вы его на это толкнули, а он нимало не желал, но ускользнуть не мог. С него, по его словам, взыскивали строже, чем с недоимщиков. Таким образом вы обижаете своим насилием, обижаете и своею ложью. И белый день вы повредили темным, вместо прежних хоров из таких людей, видя одного педагога, который жестикулирует рукой в худой перчатке, а вы взошли, понадеявшись узреть день сродни [20] тому. 27. Но возвращаюсь к тому, что клянущемуся нужно быть вернее тех, кто не клялись, в особенности, когда вы всячески хлопотали, чтобы он имел даже то, от чего оп отказывался, говорю о курии и находящемся в нем учреждении. И это так огорчило город, что вам от него доставалось не столько, сколько было справедливо, так как статьи расхода равнялись со статьями дохода, но это был скорее призрак почести, чем действительная почесть. 28. Ты видишь, Евмолпий, сколько упущений сделано тобою в отношении ко мне и в сколь многом ты лишил меня своего попечения, выражаясь мягче, чем «предал». Итак позаботься о дальнейшем времени и пожелай, чтобы в лице друзей своих лучше иметь людей, тебя одобряющих, чем порицающих.

{14 Сокращенное выражение: λαβείν τον άδελφόν.}

{15 έγχαλνψάμενοζ, Срв. orat. ΧΧΪΥ § 21, orat. XLII §16, vol. Ill pg. 220, 20, pg. 315, 13.}

{16 Фалассия, срв. orat. XLII § 9, § 3. т. I, стр. 184,1.}

{17 καταγωγή об официальном помещфнии должностного лица. си. orat. LI. LII.}

{18 И. II 477 sq. (сноска в тексте отсутствует. )}

{19 άναβακχενοαντες cf. т. I, стр. 330, I συναναβακχείαας, orat. XVIII § 75.}

{20 άδελφήν о ημέρα, срв. т. I, стр. 83, 1.}

К императору о заключенных (orat. XLV)

1. Если бы лицами, занимающими административные посты, соблюдалось, государь, все, что подобает, в отношении заключенных, я бы радовался за них, а тебе не досаждал. Но так как они оказались в этой области недобросовестными, а тебе об этом не говорит ничего никто из людей неправых, не ведают ли они или умалчивают заведомо, а все то нечестивое, что творится в этом деле, не может не быть поставленным в вину царской власти, я, поклонник твоей кротости и вместе обязанный тебе величайшей милостью, долгом считал бы поправить этот промах твоим приговором.

2. Ты знаешь, конечно, государь, то правовое положение, чтобы те, кто заслуживают смерти, умирали, а те, которые того не заслуживают, жили и оставались, хотя, вследствие избытка человеколюбия, тебе случалось уже сохранять жизнь иному и из тех; но пусть остается установленное древними законами. Это то, чтобы умирал человек, дерзнувший на какое либо подобное преступление, а жил тот, который никакого столь важного преступления не совершил. Но что же такое это дерзновение и это преступление? Быть уличенным. Ведь умереть до уличения ничто иное, как пострадать неправо. В самом деле, если кто-либо совершил деяние, достойное смерти, но оно осталось сокрытым, казнивший его совершает преступление, подвергнув возмездию раньше, чем удостовериться в его вине. 3. Знай же, государь, что в лице правителей ты посылаешь по провинциям убийц. Каким образом? Частые вспышки гнева вызывают много поводов к недовольству, и если кто разгневается, тотчас спешит к правителю и говорит, что оскорблен и жестоко пострадал, другой о себе не говорит, но о жене, третий ни о том, ни о другом, но о детях, и сочиняют о словах и ударах, да разорвав ту или другую часть одежды, присоединяют в тому и это. А того, пока он отпирается, утверждает, что его оклеветали, напоминает о жалобе и законах, отправляют в заключение и при том, не смотря на обилие поручителей. 4. Подвергаются этому, понятно, люди более слабые со стороны более сильных, люди, у которых нет средств, со стороны состоятельных, люди толпы со стороны немногих, которые требуют, чтобы идущие от них обвинения были сильнее доказательств. Это творится членами величайшего синклита, творится против ремесленников прочими куриями, теми, коим вручена слава ваша, творится служащими при должностных лицах против тех, кто пе во всем им угождают. 5. Жестокость господ ежедневно без меры прибегает к этому средству, так как легко заключить в оковы человека, которого закон вынуждает молчать, и тогда, если с ним поступают неправо. Сюда же, пожалуй, надо отнести и тех, кто трудятся на земле для её владельцев, так как и с ними некоторые обращаются наравне как с рабами, и если они не одобрят их против себя лихоимства, разговор короток [1], и воин с веревками — в деревню, и камера принимает заключенных. 6. Хочешь, помяну и о тех, кто обвиняется в убийстве путников? Таких, конечно, бывает два, три, допустим и втрое больше, и десять, и даже больше. Тех же, у кого они пили, ели, ночевали, привлекается нередко втрое больше сравнительно с обвиняемыми, при чем они или понятия не имеют о том, в чем их обвиняют, или разве знают только, что не совершили никакого преступления, или не принимали участия в злодеянии [2]. 7. Все эти, о ком я помянул, государь, и некоторые, кроме них, которые по иным обстоятельствам туда попали, живут жизнью заключенных. Α те, кто их предали, пребывают среди пиров, вернее, среди всякого рода удовольствий, отправляясь в Дафну [3], или катаясь в деревни, разъезжая по другим городам по приглашению сватов, для покупки земли, для того, чтобы полюбоваться морем. А из тех, кто из за них заключены, об одних забывают, до других им заботы мало. Благонамеренные же судьи предоставившие им тот арест, какого они хотели и угоду им поставившее выше справедливости, ни гнева не проявляют, ни вызывают их, ни порицают, ни спрашивают: «Что это?»; ни беседуют с ними о деле, как нечестивом, ни говорят, что не могут дольше терпеть подобных вещей. 8. Затем, тюрьма полна людей, так как из неё не выходит никто или совсем немногие, а входит в нее много. И бедствие увеличивается вдвое и самим заключением, и заключением в таких условиях. Ведь невозможно, как следует, ни поспать, ни лежать, опустившись на землю, но они пользуются сном лишь настолько, сколько возможно улучить его стоя.

{1 ολίγαι σνλλαβαί cf с. Iсаг. . 1 § 5, т. I, стр. 101.}

{2 См. т. I стр. 149 след.. примеч.}

{3 Срв. orat. XLI ad Timocr., § 16, vol. III pg. 302, 14.}

9. Откуда же, далее, пища у них? Чечевица в кувшинах и малая доля овощей и еще что либо сверх того, что, они говорят, бывает в количестве далеко недостаточном. Необходимо, чтобы жены, сестры, дочери, пропитание коим давали они, пока не были заключены, те самые кормили теперь их. Из каких средств, государь? Ведь от заключения их женщинам нельзя стать богаче. Остается, некрасивым или удрученным старостью попрошайничать, а у кого есть сколько либо красоты, на все пускаться. А это заключенным горше самого заключения. Им приходится, конечно, спрашивать и узнавать, откуда у них этот добыток. 10. И не это одно, но и то, что должно от каждого поступать хозяину двери, который поставляет всем один светильник, и за это малое количество масла требует крупного вознаграждения. А кто по бедности не внесет, тотчас попадает под удары, хотя бы, будучи избиваем, твердил: «У меня, владыка этой тюрьмы и заключенных в ней, кроме этого тела, нет ничего: ни родителей, ни детей, ни друзей. Откуда же мне тогда уплатить за светильник, разве уж мог бы я исторгнуть деньги из земли, и нет никого, кто бы принес?» Так сказав, он слышит: «Почему при посредстве тех, кто отсюда выходить, не вызываешь ты сюда женщину из тех, что соревнуют в человеколюбии, затем, припав к её коленам, не уговариваешь ее собрать тебе что нибудь милостыней?» Это иной может сделать, другой нет. А от кого нельзя получить, того достаточно бичевать. 11. Ты плачешь, государь. Да будет тебе много благ за чрезмерную доброту, и я, клянусь Зевсом и всеми богами, ожидал увидать это. Но как ни страшна описанная доля, есть нечто больше, если значительнее того, что я сказал, смерть. Умирают, государь, умирают тысячами и от прочих неудобств, и от самого большего, тесноты. И страж докладывает, а правитель, ничуть не тревожась, велит хоронить. А тому, кто с самого начала обвинил его, нет никакого страха и даже не узнает он, не умер ли тот. Умирают при этих условиях рабы наравне с свободными, одни ни в чем не провинившееся, другие, смерти не заслужив. И боги знают это, как прочие, так и всевидящий Гелиос. Не скажешь, чтобы им было угодно подобное. На смену умирающим ведут в заключение новые жертвы, не меньше, а то и больше. [5]

{4 αωμάτων. Cf. с. Tisam., § 41. Τ. I, стр. 149. сноски нет в тексте}

{5 Срв. т. I, стр. 98, примеч.}

12. Итак разве не возмутительно, что, если кто либо в драке на площади, как зачинщик, или для самозащиты, убьет кого либо, все гневаются и кричат и поступают одинаково с родственниками умершего посторонние люди, а когда столько людей губят темницами правители, думают, ты отнесешься к этому кротко? Но даже если бы кто сказал, что ты ничего из этого не знаешь, показалось бы, что он говорит неладно. В самом деле, царская власть ставит тебе требование, государь, знать все. И этим убийцам давно бы следовало подвергнуться возмездию за эти смерти, но если не раньше, то теперь, по крайней мере, пусть будет на это обращено внимание.

13. «И что возмутительного, скажет иной, если кто либо, будучи убийцей и за эту вину ввергнутый в тюрьму, затем умирает так»? Я же того, кто так говорит, с охотой спросил бы, те, которые умерли таким образом, бывают ли из числа убийц? Если обвинения ложны и какое либо слово или незначительная денежная сумма уже обрекает иных в заключению, а заключение простирается до смерти, что скажут люди, причинившие величайшее беззаконие людям, ни в чем или в малом виновным? Ведь если и сугубо подобающею была смерть тем, кто соделали вышеупомянутое преступление, но этим то не следовало затягивать заключение так, чтобы беда эта заканчивалась для них смертью. 14. Иной сказал бы и в защиту самых убийц справедливое, думаю, слово, что, если они умирают раньше следствия, им не оказано справедливости раз они не получили суда; если же — по доказательстве их преступлена, к ним опять несправедливы, так как лишили их быстроты наступления смерти. «Что ты меня изводишь, мог бы он сказать, в то время как закон гласить не так? Что меня изнуряешь мало помалу, так чтоб душа ушла из одних костей да кожи, когда письмена полагают не такое наказание?» 15. Что бы мы ответили женам заключенных с целью снятия с них показаний, если у них умирают раньше суда мужья, коим следовало бы через несколько дней снова быть дома, после того как они сказали, что могли? Сверх того, случается, право, что когда умирают таким образом заключенные, те из них, кто еще живы, и горюют, и радуются, горюют о смерти знакомого человека, радуются, как наследующие после него его место. Затем, немного спустя является другой, кто займет это место.

16. «Да как же ты смотрел на это сквозь пальцы, спросишь ты, в то время как тебе следовало бы и укорять правителей, и говорить то, что ты теперь говоришь, и даже при их желании не дозволять им нерадения?» Но кто не знает, сколько и как часто говорено было мною им о тех, кто пропадают в заключении, что они творят таким образом нечестивые дела и неблюдут определений государственного порядка и не им бы по справедливости карать других, а самим подвергаться ответственности за те трупы, которые выносят из тюрем? Но они уверяли, что исправятся, а вели себя по прежнему, давая заключенным для передышки лишь столько времени, сколько вели их в помещение перед судом. И их уводили назад прежней дорогой, так что, возымев надежду на улучшение своего положения, они не получали ничего.

17. «Клянусь Зевсом, обилие занятий сильнее их желанья, и они бы охотно пошли на это, но препятствия преодолевали их». Какие же это? Пусть скажут. Взносы податей, то обстоятельство, что за многими много долгов и эти дела более настоятельны, чем те, так как обстоятельства требуют денежных средств. Если бы я видел, что на это тратится все время, может быть, я и тогда бы не затруднился бы в речи, подобающей твоей царственности, и можно было бы нечто ответить и этим людям, если и не вполне удовлетворительно. На самом деле, кто так мало знаком с деятельностью правителей, чтобы не знать, сколько времени отводят они за день взиманию денег и сколько посвящают процессам? 18. Процессов же много по мелким делам, по крупным немного. И вот я часто слыхал, заседая по близости, о тридцати и двадцати статирах, и плефре, и каких либо деревьях, рабе, верблюде, осле, хламиде, небольшом хитоне и вещах гораздо более еще мелких, и много риторов со стороны каждого из тяжущихся и долгие речи обеих сторон. Нередко и вечер сажает их за суд и судебное разбирательство, и, лишив их обеда, и, все равно не доводить процесса до конца. Как же, любезнейшие, для этих людей есть место рядом с взысканиями, а для заключенных суды заперты из-за этих последних? Или и это, сравнительно с теми делами, как и сравнительно с взысканиями, стоит на втором месте, жизни сравнительно с деньгами? 19. А между тем ведь для тех от отсрочки не пропали бы их права. Что можно было бы сказать сегодня, можно было сказать и двумя и больше месяцами позднее. С другой стороны, где дело идет о смерти, этого нет, и не сможет кто-либо удержать души, сказав ей: «Подожди» [6], но с ослаблением тела неизбежно и ей бежать. Α те, которые меж тем разбирают денежный тяжбы или после самого приговора узнают о таких смертях, не считают, чтобы этот факт был во вред власти. Они, видно, пренебрегают, я полагаю, ими как уже несуществующими, их родственниками, как людьми слабыми.

{6 Срв. т. I, стр. 165. 1.}

20. Если уж даже допустить, что и деньги дороже душ, то, конечно, не дороже же их плясуны, мимы, лошади и те, кто ими распоряжается. Что же делают эти люди, претендующее на название спасителей? Они бегают посмотреть то, посмотреть другое, то по приглашению, то без вызова и на некоторые приглашения зовут сами себя. Как же не самих себя, когда сами добиваются того, чтобы ходить к дверям людей, которым придется их приглашать? 21. И если они ссылаются на необходимость и на страх, внушаемый наказанием, они обманывают. Ведь вечер свободен от этого страха [7] и необходимость видеть относится к некоторым дням, а не ко всякому. А они являются всякий день, в ту и другую часть дня (до полудня и после полудня) и дело взысканий становится от этого не хуже. А между тем, насколько было бы целесообразнее и человечнее помочь, сколько возможно людям в несчастье, чем провождать ночи за пустыми зрелищами и за обедом вести разговоры о хорошо пущенных конях или о разных уловках возниц друг против друга. 22, Почему же из этих обязанностей одно в пренебрежении, к другим относятся с большим рвением. Правителями овладело превратное мнение, что все прочее мелко и ничтожно и одно только благо это — крики со славословьями в честь них толпы [8] и признательность её им за развлечения, какие они доставляют народу. Итак, отложив заботу о приобретении доброй славы в глазах людей здравомыслящих исполнением подобающих им обязанностей, они даруют то, чем рассчитывают привлечь этих тунеядцев и трутней, одни принимая на себя щедроты своих предшественников другие прибавляя в ним новые, и если удостоятся «крика журавлей» [9], считают себя счастливыми. И вот эти люди толпы сильны, а декурионы — смиренны и их помощью часто избегают гнева правителей. Вот что и многое другое губит заключенных.

{7 Отношение этих слов к закону Феодосия, cod. Theodos. 5, 2 cf. Sievers, S. 203, Forster, vol. 1П, pg. 356, adnot.}

{8 Срв. orat. XLVI (c. Plorent.) § 17, § 39, см. т. I, стр. 158, стр. 165.}

{9 Cf. II. III 3.}

23. Но они утверждают, что их поглощает масса дел. Дела эти позволяют же вам тратить зря столько дней каждый месяц, дела эти не мешают вам, сидя в Дафне тешить и тешиться не подобающим образом. Или, скажете, что и тут вы взыскиваете недоимки? Но этим самым вы первым делом чтите произвол, во всем царящий в Дафне, — праздник в том и заключается — не воздерживаться ни от каких постыдных действий. [10] И эту льготу, таким образом, дают они ему, государь, чтобы никто тут совсем не поминал о деньгах, должных твоей казне.

{10 См. об этом празднике orat. XLI (ad Timocr.) § 16, vol. Ill, pg. 302, orat. L (de angarHs) § 11 πονηρά έορττί, voL III, pg. 275, 21 sqq.}

24. Но противно всякой логике поминать в свое оправдание о взысканиях правителю, который не сам обходит и принимается за должников. Ведь мы знаем, при чьем посредстве такие взыскания у тебя производятся [11], а дело правителя сказать, что надо сделать, и выполнившего дело похвалить, не выполнившего подвергнуть бичеванью. Ты же перед тароватыми устроителями пиров не говоришь об этом недосуге и о том, что не можешь столь значительную часть дня возлежать и пить, и, может быть, беды в том с твоей стороны нет, если ты покорен в таких приглашениях друзьям. Но если требует твоего решения какой-нибудь вопрос из более существенных, ты досуга не имеешь, но утопаешь в делах и скопление прочих дел лишает тебя свободы, как будто бы те дела, о которых ты говоришь кубкам уступают место, а некоторым отказывают в спасении.

{11 Для этого см. закон Феодосия В. 383 г., Monnier. Etudes de droit byzantin, N. Eevue hist, de droit etc. 1892, pg. 337.}

25. Хочу рассказать тебе один образчик бездействия их в таких вопросах. Умирает некто ночью в деревне от удара меча, а убийцам удалось бежать, так как слуги в ответ на нападение спрятались под ложе, считая достаточным, если сами спасутся. Умер он, далее, бездетным и тем, которых он делал своим завещанием хозяевами своего имения, надлежало по закону не пренебречь никакими средствами, какие давали бы надежду на возмездие. И вот уводят людей из деревни, которая заявляет, что определенных улик не имеет, но подозревает, что то дело их рук.

26. Итак наследники, являясь не раз, просили произвести возможное следствие об убийстве, а те заявляли, что они пристают с пустяками, не уступая места в суде людям, привлекающим виновных по денежным делам, но когда прошло семь месяцев и те, коим необходимо было хлопотать по делу об убитом, настаивали перед правителем, последний местом суда избираете портик Дионисия. [12] Когда процесс готов был начаться, его слуха достигают звуки песнопений людей, обитающих в пещерах [13], тогда прибывших сюда, что в обычае у них летом, они исполняли свои песни. И вот, вскочив с трона он поскорее удалился, как будто бы, с появлением их, было бы противозаконным отправлять какую-нибудь судебную деятельность. Но, раз удалившись, он больше уж не обращал внимания на их подступы к нему, но стал для них виновником лишения имущества вследствие отсрочки для них, при такой волоките, права пользоваться хотя бы малою долею доходов с земли, а для пяти из вышеупомянутых поселян — виновником смерти их, заподозренных, но не изобличенных. Если бы кто-нибудь из них хоть один спасся по признании, что заподозрен он напрасно, то может быть, и все. Считай, государь, что много таких проступков бывает ежегодно.

{12 Может быть, Диониса, см. orat. XXX (pro templis) § 51, т. I, стр. 217.}

{13 В речи здесь: «заметь о монахах», cf. О. Muller, Antiq. Antioch., p. 34 il. 4. срв. τ, 1, стр. LXII, примеч. 1 (orat. II § 32, vol. I, pg. 249).}

27. Есть люди, которые всячески добиваются вступления во власть, вступивши же, заявляют, что не в их характере истязать человека пыткою по бедрам и предавать мечу палача. Я сказал бы им, что, зная себя, им следовало бы оставаться частными людьми, но не желать власти, не имея в тому силы. Ведь дело правителя быть в этому способным, а они прямо признают, что не могут править. Если, в самом .деле, обстоятельства требуют того и другого, и пыток, и смертной казни, а он будет избегать того и другого, как он может быть правителем, раз он не выполняете всех обязанностей власти? Ведь только пыткой во многих случаях можно добиться истины и, благодаря казни уличенных, может быть, иной из порочных людей станете более умеренным.

28. Но это дело правителя того, кто недостоин жить, посылать на смерть, а прочих сдерживать страхом равного возмездия. Ведь лицу, стоящему у власти, назначенному помогать законам, надлежит бороться со всяким, кто поступаете вопреки законам. Ноты не выступил бы же на состязании в беге, будучи медлен в ходьбе, так как знаешь, что то не твоих ног дело; а между тем занимаешь пост правителя, не будучи в состоянии даже вывести на свет преступления и отдать приказ в удовлетворение велениям закона? И вот возмущаясь тем, если, по твоему приговору, кто-нибудь по заслугам лишится жизни, разве ты не считаешь возмутительным, если, благодаря твоему молчанию, многие умрут без вины?

29. Но допустим, государь, что с этими людьми, не созданными для начальствования, но боящимися подобных актов, происходить нечто естественное. Но когда люди вызывают в судах бичеваньем потоки крови, бьют, даже когда жертвы их испустят дух, тираня «бесчувственную землю» [14], и, одних толкают страхом в реки, других в петли, итак когда эти люди станут отправлять в темницы целые отряды и, распростившись с законами на этот счет, займутся другими предметами с претензией считаться человеколюбивыми, кто не выйдете из себя от негодования? [15].

{14 Срв II. XXIV 54.}

{15 Cf. άποπνίγομαι, orat. XXXIV (adv. paedag. convicia), § 26.}

30. А я желал бы, чтобы они знали и подражали при-меру того финикийца, скорее же они его знают, но не хотят ему подражать. В чем же он состоял? Из заключенных в Палестине одних он наказал, других отпустил, следуя в том и другом справедливости. Затем в каждой тюрьме водворялись шинкари, и глиняные кувшины, и кубки, и выпивка с песнями. И так быстро он обретал завершение каждому из текущих дел, что ему не было более нужды в тюрьмах.

31. Иной из этих нынешних выступите тут и скажет, что то же самое и он делал и туда допускались флейты. Флейты, правда, имели вход, но подражание это он устроил, будто на смех, так что узникам приходилось гораздо тяжелее. В самом деле, он давал им не облегчение их положения, но менял место, оставляя узилище. Именно он посылает их в камеру второстепенного начальника, прибавляя к массе прежних много новых людей, так что они гибли, давя друг друга [16]. Вот как насладились бедняги хвалеными флейтами! Затем немного дней спустя, камера снова содержала заключенных больше, чем раньше. И это творилось не без ведома его, но ему так было угодно.

{16 Срв. orat. XXXIII (с. Tisam.) § 41, т. I, стр. 149.}

32. Пусть же и в этой области проявится, государь, влияние твоего милосердия. И что установил ты закон, помогающий заключенным в отношении срока заключения [17], т.е., для спасения их, я знаю. Знаю, однако, и то, что как делалось до введения закона, так поступают, и когда он написан. Да. Пока нет судей, желающих их утвердить, эти законы только письмена, но они не сопровождают [18] жертв беззакония, давая своими действительными результатами перевес им над их притеснителями.

{17 Cod. Theodos. IX 3, 6 cf. Forster, vol. III pg. 356 adn.}

{18 Олицетворение, столь употребительное у Либания. Потому сохраняем в переводе точное выражение оригинала.}

33. Но когда ты, доблестный, установишь подобающий закон и мало будет до него дела тем, кто поставляемы во главе суда и они, вместо того, что ты решил, будут давать силу собственной воле, то не подобает вам ни неведать этого, ни, если вы знаете о том, легко в тому относиться, но считать таких людей наряду с теми, кто восстают против вас, и ненавидеть, как этих последних. Ведь и они, насколько могут, отнимают у вас ваше достояние, позоря и уничтожая своими поступками работу тех, кто и трудятся, и живут на благо народов [19]. А если бы первый, дерзнувший на это, был бы подвергнуть законодателем возмездию, законы вошли бы в силу.

{19 Т.е., императоров.}

34. И того бы еще я желал, чтобы те, кто заявляют, что прибавляют красивых зданий [20] городам, могли указать на свою заботу о тюрьмах. Тут можно было бы много принести пользы на малые средства. Действительно, так как они желают подвергать заключению как можно больше людей, им следовало бы, конечно, не пренебрегать и местами, назначенными для их приема. Ведь не так нужен людям, которые ходят на свободе, блеск от стен, как заключенным переносить свои беды в просторном помещении.

{20 κάλλη срв. orat. ΧΥΙΠ $ 132, т. I, стр. 346.}

К императору о куриях (orat. XLIX)

1. Сколько дело зависит от тебя, государь, и от того, кто вслед за тобою стоит во главе прочих правителей [1], курии возвращаются в прежнему своему положению и получают свой состав [2], но сами те, кто состоят в звании декурионов, препятствуют этому стремлению перейти в факт, так что тебя и префекта все мы по справедливости должны бы одобрять, а их и ненавидеть, и считать недобросовестными и охотно увидать их подвергающимися возмездию. Если бы, действительно, это произошло, может быть, наказание превратило бы нынешнее противодействие помощи с твоей стороны куриям. Вот ради чего и ради того, чтобы все узнали, что надлежит немедленно повиноваться тому, что благоугодно тебе, покажи, как праведный гнев твой постигает людей, не желающих слушаться. А чтобы тебе стало очевидно их злодеяние, я расскажу, начав несколько издалека [3].

{1 Ниже ίτιαρχος, префект, в это время Татиан, срв. Forster, yol. Ill pg. 425, adnot.}

{2 Срв. orat. XLVIII § 3—4, т. I, стр. 233.; т. I стр. 121, 1.}

{3 Срв. то же orat. XLII (pro Thalaseio), § 3.}

2. В былые времена курии процветали во всех городах и была у декурионов и земля [4], и лучшие дома, и деньги бывали у каждого, и заключали они брачные связи друг с другом, и участие в курии было признаком благосостояния. Застав их в таком состоянии, некий император [5] ухудшил их положение и многими другими мерами, и, в особенности, своим основанием города. И вот когда он умер, уже водворив персидскую войну [6], обстоятельства этой войны повредили куриям, с каждым годом ухудшая их состояние, так как посылаемые на Тигр декурионы, вследствие понесенных там потерь, продавали отцовское достояние. А пришельцы, являвшееся, кто их знает откуда, без затруднения скупали и запахивали царские владения.

{4 Срв. orat. XXXI § 16, т. I. стр. 223; orat. II § 35,}

{5 Константину ниже «город» — Константинополь.}

{6 Cf. Ехс. Vales. 6. 35. Oros. VII 28. }

3. Это зло пожелал прекратить император Юлиан, включая в списки по каждому городу тех, у кого были поместья, кроме совсем немногих лиц. Когда, потом, его кончина вернула курии снова к прежнему положению, а скорее привела их к гораздо худшему и когда нередко стало наблюдаться бегство из курий в другие профессии [7] и города пришли в умаление, так как и состояние курии сопровождалось упадком и прочих сословий [8], ты, государь, воскорбел, как того стоило такое обстоятельство, и счел нужным послать Кинегия, занимавшего пост начальника по приему прошений, с тем, чтобы он занялся этим одним делом и поправил его, а прежде чем этому состояться, повелел ему, в звании префекта, отправиться до Нила [9], имея на своем попечении также не отпускать никого из того класса, где он числился первоначально. Но не оправдав ожиданий, на него возлагавшихся, и, нашумев много, а сделав столько, что стыдно было бы и сказать, принимаясь за дело мимоходом и поднимая бесцельную суету, так узрел он Нил, так снова Босфор, воображая, будто что то сделал, но не сделав ничего.

{7 См. т. I, стр. 113,1.}

{8 Курия — δεμέλιος. фундамент городов, см. т. I, стр. 171,2.}

{9 Срв. orat. XXXIII (с. Tisam.) § 27. CILIII 19.}

4. И его естественно упрекнуть в нерадении, но что скажет иной о немногих декурионах, которые не захотели увеличения своего числа? А что надлежало бы делать тем, кто того желал бы? Умолять, плавать, упрашивать, падать на колена, испускать вопли обиды, грозить остаться на месте, разве кто потащит и вытолкнет. Ничего из этого не предпринимается немногими, но, призван кто-нибудь, и ритор наготове и немногих слов достаточно, и следует отпущение, а эти люди — безмолвны.

5. Сверх того, далее, многих раньше этого времени пропустили лиц, соучаствовавших, многих и после того, притом, когда, государь, от вас приходит столько грамот, устраняющих всякое прибежище, для неправо уклоняющихся. Они говорят: «Ты отправлял должность и поэтому не хочешь отправлять повинностей. Так бездействуй [10] сам, но исполняй свой долг в лице сына. Нет у тебя детей или одни дочери? Убедив какого-нибудь человека взять на себя твое имя и твое дело,, опять бездействуй сам, доставляя городу лишь столько, траты свои». Это стоит во многих письмах и в других другое, еще лучшее, еще более доказывающее рвение, с каким ты относишься к куриям.

{10 κάϋευδε, см. т. I, стр. 138,2, стр. 515}

6. Что же это такое? «Если ты прошел и много должностей и тебе предшествовали вестники, жезлоносцы, биченосцы, скороходы и отряд воинов, и пища поступала к тебе из дома царя, все же ты придешь, куда тебя помещает отец и мать и родители их. И если ты скажешь о должностях, ты ссылаешься на помощь, никакой пользы не приносящую».

7. Таковы указания с вашей стороны, а с их стороны, вместо отправки послов с поручением увенчать главу, столь заботливую в куриям, и тотчас же ухватиться за тех, кого им отдают, и не позволять правителям медлить и отсрочками угождать тем, кто уловлены грамотами, но принуждать их соблюдать правое ваше решение и за замедление в этом выставлять угрозы, вместо того, чтобы исполнять это и еще большее, одним они предоставляли жить в том положении, как они жили, а другим не пикнули ни словечка, ни больше, ни меньше, хотя в их руках были сильные основания для того, чтобы высказаться смело. Но то, на что они сетовали бы, если бы вами это не было сделано, того иметь они не пожелали; но, пока вы не давали, выражали свое возмущение, а когда дают, не воспользовались, но то, нужду в чем заявляли, отталкивали, когда оно шло им в руки.

8. И сказанное странно, но иначе говорить не приходится, а они поступают похоже на то, как если бы какой-нибудь бедняк, попросив у Зевса клада, затем, нашедши его при рытье земли, бежал от дара. Что же причиной этого? Среди этих немногих, государь, есть несколько крупных сил, которые грабят людей слабых, присваивая этим немногим их достояние, и выгоды от декурионата усиливают положение этих. И в числе непорядков, которые справедливо требовали бы, внимания является отговорка, на том основании, что декурионов немного, для тех, которые имеются. И много ежедневно плача: «Ты видишь нас, стоящих, немного-численных, двенадцать вместо тысячи двухсот. Это — курия. Это единственные люди [11], которых привлекают для стольких дел. Нами держится порядок в городах, нами в деревнях, нами — более важные дела, нами более мелкие, нами более легкие, нами более тяжелые. Поэтому ты слышишь об одних и тех же именах».

{11 σώματα cf. orat. XLV § 31 et alb. }

9. Это причитание слышно в судах, которые дают снисхождение за злодеяния. Вот этим прибежищем желая пользоваться и желая, чтобы взятки сохранялись за ними одними, они боятся того, чтобы курии не вернули себе сколько-нибудь прежнего своего состояния, и, прося у вас восстановления курий, хлопочут, чтобы они всегда были в упадке, а скорее делают вид, что домогаются первого, а в действительности желают второго.

10. Нужно огня для тех, кто собираются мыться. Можно приступить к тому, к другому, но они не желают. Нужно лицо, которое бы содержало коней, каковые доставят развлечение на бегах. Есть люди, принявшись за которых, можно возложить повинность на них, а они приветствуют их, обнажив голову [12]. После этого они винят нынешние времена, как потопившие курии, сами их потопив и погрузив в пучину и воспрепятствовав их возрождению. Ведь ты пожелал последнего, а они обратного.

{12 Срв. orat LYI § 11, т. I, стр. 262.}

11. Итак они создали плохие для курий времена, так что, если кого надо считать врагом курий, надо признать таковыми тех, кто сохраняют из них столько, сколько обеспечит им прибыток. Они, предавая курии, предали свои родные города, они предали вами обретенную помощь куриям. Α те, кто вредят отечеству, как неспособны повредить и родителям? А кто — последним, тот кого в состоянии пощадить? Кто, в самом деле, друг таким людям? Те, кто таковы из-за денег, от присвоения каких священных приношений воздержались бы, от каких могил? Сопутствуя сколь близкому человеку, при коем были бы деньги, они не отняли бы их у него, убив при первой возможности?

12. И это, государь, общее зло, назовешь ли Пальт, или Александрию, показывающую останки Александра, или Баланеи, или наш город. Размерами они различны, а недуг всюду одинаков.

13. Однако они возразят, что сообщают правителям список бежавших и разными способами добившихся для себя изъятия от повинностей. Но это не их дело, но дело правителей и людей, приставленных для составления таких списков, причем одни угрозами не позволяют никого скрывать, другие страхом все выводят наружу. А эти доблестные люди, когда дело подвергается следствию, то молчанием, то нежеланием сообщить что-нибудь веское содействуют людям учиняющим беззаконие против курии, так слабо выступая на её защиту, что их содействие мало чем разнится по призрачности от сновидения. Посеяв же такие снисхождения в судах, по уходе оттуда они собирают жатву со своей измены, принимая вознаграждения, заявляя избежавшим, что предали наилучшим образом. А они остаются в прежнем положении, каждый угождая своей утробе, и, благодаря следствию, закрепив за собой свободу от повинностей. 14. Можешь убедиться в том, что я говорю правду, по трем лицам, которые отданы курии из ста человек, чем кто из здравомыслящих людей не возмутится, три из такого числа? А когда и эти трое стряхнуть с себя бремя декурионата, так как помогающие им при богатстве не имеют детей и поэтому могут оказывать [13] такие милости, то после этого кто же взялся бы у них быть правителем, и он, и поделом, был бы суров к отпустившим, усмотрев в том, кто были отпущены, неправду отпустивших их. 15. «Следует, говорит противник, подозревать могущество тех, кто станут помогать им». Но если это — правда, нельзя говорить им того, что они открывают правителям имена тех, кто прячутся. Ведь если бы было чего опасаться, те, кто о них заботятся, даже именами не раздражали бы людей, которых опасались. Нет, они не стали бы скорее угождать союзникам во втором случае, чем чинить неприятность в подготовке почвы [14] для поблажек. Следовательно, они обманывают, когда приписывают себе выдачу имен. Но когда они скажут, что побоялись силы тех, кто не желали, они признают плохое пользование собственной. Ведь они не доказывают этим путем, что не поступали неправо, но сообщают причину, по которой поступали так. 16. Так и трусам, из коих одни покидают ряды, другие и не участвуют в строе, можно говорить на суде такие слова: «Мать родила меня робким и я не мог взяться за оружие». А другой скажет, что сделал это и принял участие в строю, но не снес дела и последствий битвы. И тот, кто покушается на храмовое имущество или на могилы, не затруднится привести причину, почему покусился на них, и будут они оплакивать бедность свою, как, в свою очередь, и изменник. Но никого такие отговорки не спасают, и подвергаясь возмездию, он узнает, что единственное спасение в опровержении обвинения.

{13 «Locus labem contraxit» Forster.}

{14 σπέρμα здесь в соотношении с фразой §13 σπείραντες τοιαύτας χάριτας έν τοις διχαστηρίοις.}

17. И теперь пусть никто не говорит мне о страхе, но не оставил ли он курию на произвол судьбы и не проявил ли себя робким. Ведь если бы даже ему грозило как либо задеть и испытать какую неприятность, ему следовало долг свой по отношению к родине ставить впереди даже самой жизни. И многие неоднократно, сознавая, что смерть постигнет их, если они будут сражаться, все же сражаются и, умирая от бесчисленных ран, умирают все же с радостью. А вы, какого копья убоявшись или какой стрелы, или какой пращи, или какого щита, покинул строй справедливости? Не было ли это опасение попреков и немногих слов? Допустим даже, что — смерти. Что же? Разве такая смерть не выигрыш? Или ты уж и не знаешь славных тех кончин, кончин за отечества?

18. И это я сказал как если бы соблюдете долга принесло бы опасность. Но это было бы не так. Ведь и мой дед, вводя в состав курии Аргирия [15], молодого, пришлого человека, владевшего малым состоянием, не претерпел никакой беды, делая дело досадное тогдашнему правителю, досадное тогдашнему софисту [16], своими мановениями распоряжавшемуся городом, но все же на их просьбе об угождении не уступил, ни при угрозах не сробел, но тот справлял повинности, а ему ни откуда ничего страшного не приключилось. 19. Хорошо. Но то старая история. Но этот Летоий [17], когда он был декурионом, — иной сказал бы про него, что и теперь он декурион через посредство сына — разве не занес опять в декурионы трех бежавших, стоявших во главе отрядов, командовавших воинами и с ними прошедших на далекое расстояние, повинуясь призыву обстоятельств? А между тем, поступая так, он знал, вооружить против себя магистра, раба гнева, преисполненного стремительности [18]. Но все же тот, имея на своей стороне прочих декурионов, по их недобросовестности и их подписи, ничего не достиг вследствие того, что не прибавил его подписи. А между тем он надеялся его склонить попойкой и трапезой. И вместе выпивая за его здоровье [19] и за его записку, просил прибавления (подписи), а тот пил, но дать того, что не подобало, не потерпел и продолжал служить предметом ненависти, но не потерпел ничего. 20. Таким образом и теперь это не уступка страху и уверенности, что, если не повредит интересам курий, погибнуть, но они отдавали себе отчет в том, что им лично будет к выгоде, если курии будут в том состоянии, в каком находятся.

{15 Cf. orat. XXXI § 47, т. I, стр. 232, Введение, стр. II, примеч. 4.}

{16 Зиновию, см. orat. XXXI § 20, т. I, стр. 224; Förster, vol. III pg. 119 в. 1. }

{17 orat. XLYIII § 42, XXXI § 47, т. I, стр. 245; стр. 232.}

{18 φορά, срв. спорное чтение orat. I § 2, в конце.}

{19 φιλοτησία срв. orat. XXX § 18, т. I, стр. 205. orat. LII § 47 срв. т. I, стр. 306.}

21. Есть тоже у них и оправдание вроде того, что, как бы их не принуждали к декурионату, есть средство к увольнению и возвращению им свободы от декурионата, так что хлопоты об этом вызывают у них смех. Но все это — ложь. Ведь того, кто взят на основании относящихся сюда юридических требований, по суду и приговору курии и, что еще важнее, согласно вашим законам, что в состоянии было бы освободить? Я полагаю, ничто. 22. А если приходится допустить, что за деньги все можно сделать, то по крайней мере со стороны этих то лиц их долг перед курией был бы сохранен, если бы вписанные ими были вычеркиваемы из списков других сословий. Сам лови их, овладевай ими, вноси в совет задолженное, будь честным кредитором. А если кто либо другой допустить неправду, ты, с своей стороны, будешь чист.

Ведь если даже иной, будучи болен, явно осужден на неизбежную смерть, не оставляют о нем заботы врачи, не оставляют о нем попечение близкие, но и труды, и заботы, и бдения [20], и снадобья, и что пользы от этого никакой, всеми признано, однако все, что надо, делается до наступления смерти. 23. Но мы видим, как и слабейшие из городов, укрепляют себя стенами, даже зная то, что те, кто одолевают силою, снесут первым делом стены.

{20 Срв., напр., о Кимоне, незаконном сыне Лябания, т. I, стр. LXXV, ср. 946, о Либании в болезни. там же, стр. 40, примеч. 4, фр. 391.}

Но разве из за того они живут, не огородившись стенами? А что же отцы неспособных детей, разве и тех, на кого нет надежды, они не посылают в школы, чтобы им деньги давать, а не выносить ничего? Что же склоняет их в этому? Они не желают считаться пренебрегающими законами природы и давать повод ухватиться за это людям, которые рады попрекать других, именно, в том, что они не исполнили своего долга, не дав с своей стороны того, что было в их распоряжении.

24. Ведь и тех из рабов, которые приучились воровать, мы бичуем, хотя и знаем, что даже во время самого лечения от ударов, они остаются верны своему нраву и руки их заняты теми же делами. Но господин, если и не вызывает перемены в рабе, себя выгораживает от упреков бичеванием после каждого проступка. Что же, а те, кто бьют ослов, чтобы ускорить их бег, хотя медленность их остается прежнею, разве не бьют их все-таки, остерегаясь проявить недостаток настойчивости с своей стороны?

25· Будь и сам нам защитником курии, если и будешь трудиться бесплодно и найдутся люди, которые не дадут сохраниться такому положению дела. Может быть, точно выражаясь, это и не напрасно, так как в самом старании заключается некоторая выгода.

Нечто подобное, можно наблюдать, делают и гибнущее от бури. Они знают, что буря одолеет, покрывая морской волной судно, и никакое искусство не сумеет его исхитить, но не перестают заранее делать все возможное для помощи. Так и пчел нападения трутней на их работу не заставляют прекращать их труда, но те едят, а эти лепят соты.

26. Кроме того, не от тех или этих зависит освобождение. Если, в самом деле, не получать в сотрудники этих, союз тех приносить тень помощи. То обстоятельство, что Филипп располагает некоторою силою, зависит от Ласфена, зависит от Евфикрата, от прочих кто поставили свои города в рабскую зависимость от него, воевавшего не оружием, а подкупом. Подкупы и этих побуждают творить неправду, и пока это будет сходить им безнаказно, они не перестанут собирать плоды.

27. Бичом тогда заставь их исправиться, как, по словам Гомера, поступил и Зевс, и если не по доброй воле, пускай помогают куриям поневоле. Ты их поднимаешь, а они противодействуют, по вопросу о том, как кто может одержать верх над конем, возница над возницей [21], плясун над плясуном, размышляя, и совещаясь, и не жалея ни слова, ни дела, а состоянию курий предоставляя приходить в упадок, боясь, как бы ты не положил конца их несчастному положению, восхваляя плавания [22], вредные для жалких курий, увозящие молодежь из фамилий декурионов, одних в Финикию, других в Италию, не потому, чтобы посылали туда их как в лучшую школу, чем у нас, но, отлично зная их благородное происхождение, они видят в этом освобождение от курии. 28. И никто из людей этих не восклицает после того: «О, Земля и Солнце!» и не мешает им спускаться в гавань [23] не говорит того, что следовало бы говорить людям, жалеющим курии, но и поздравляют их, и сопровождают их своими пожеланиями, и провожают . И столько посольств, но заботы их посвящены менее важным предметам, а о таких никакой.

{21 Срв. orat. XLYIII $ 9, т. I, стр. 235.}

{22 Срв. т. I, Введение, стр. LXVII; orat. XL § 7, vol. III pg. 283, 4, orat. XLVIII § 22, § 28, § 30, см. т. I, стр. 239 след., стр. 242.}

{23 Срв. orat. XLVIII § 28, т. 1, стр. 242.}

29. А между тем не было бы недостойным твоего характера, государь, установить закон, чтобы такие юноши не изучали таких предметов, благодаря каким они себя выдворяют из курий, но такие, благодаря каким они пойдут по дороге предков, чьему честолюбию удовлетворяло помогать отечеству путем греческого языка. И ничего ужасного не произошло с известным Фасганием [24], если он беседовал с правителями через посредство переводчиков, и не видали, чтобы он терял голову, и высшие сановники римлян не говорили, чтобы, вследствие отсутствия у него знания италийского языка, дела у города находились в худшем положении, но он так поддерживал курию и город и с течением времени слава его ежедневно так возрастала, что никто из начальственных лиц не предпочел бы быть тем, кем он был,тому, чтобы быть Фасганием. И действительно, скорее они им восхищались по возвращении, чем он ими, оставаясь на своем месте.

{24 Срв. orat. I § 3; orat. Χ § 12, vol. I, pg. 404, 17 sq.; orat. XXXT § 10; epp. 286. 217, т. I, Введение, стр. 1 сл.}

30. Пускай же эти люди поплатятся, государь, за свои притворные отговорки и пусть научатся не способствовать неправо своему прибытку, а право содействовать общим интересам города. Ведь теперь, безопасно лукавствуя, они противодействуют пользе отечества, а, получив возмездие, перестанут продавать такие интересы. 31. Недавно некто объявил мне, что один и тот же человек в каком-то маленьком городе заведует делами и внутри, и вне стен и имеет много постов и званий, как сборщик податей, как отправляющий там банную повинность, и взяв тот же кувшин, выступал в качестве банщика, и правитель подивился при виде того, как девурион отправляет и эту работу. И так ему можно бы было иметь немало товарищей и, сверх того, избежать этой работы в бане, если бы для него не служило в выгоде остаться в одиночестве. Теперь же правитель посмеялся, а зло осталось и город опустился до видимости деревни. Поэтому я могу похвалить этого нынешнего префекта [25] за то, что он перечислил в курию трех лиц с тронов судей. Скорее же не все хвалю. Он не согласовал с началом конца. Ведь содействуя справедливости, он увидал бы даже не трех только, а трудно даже сказать сколько.

{25 Татиана, срв. orat. XLIX начало. Forster, vol. Ill, pg. 425, nota 1.}

32. Итак заступи куриям всех, государь, так как они заслуживают не меньшего рвения, чем боевые силы. одни приносят спасение городам, а первые создают нечто [26], что достойно спасения. А когда курии в том состоянии, как я показал, нет итого, из-за чего стоит рисковать. Столько отсюда позора распространяется по городам, так как неприглядность распространяется отсюда на все. Сделай же снова театры значительными по количеству посетителей усердием дающих, видными по этому самому и публичные декламации речей, так как сейчас одни, даже не сказав, ходят, стеная, другие, браня самих себя за то, что сказали, и даже, что самое главное, силу риторического искусства, помощью коего обретается то, что подобает делать, и восхваляется сделанное. И его вместе с куриями постигаете гибель и уничтожение, как, когда они были значительны, и ему выпадал на долю почет и наличность многих поклонников.

{26 Срв. о курии, вав θεμέλιος города, выше, к § 3 этой речи.}

33. Но я желал бы, чтобы украшением твоему царству служили не только походы, битвы, трофеи и победы, но и образованность и красноречие, мать коим — Греция, или, если угодно, отцы коему — сыны Эллады. Следовательно, так как, помогая куриям, тебе предстоит помочь и заброшенным теперь книгам, наказанием тех, кому мало заботы о долге, верни силу обеим, и куриям, и школам.

За земледельцев, о принудительных работах (orat. L)

1. Если даже кое-кому покажется, что я завожу речь, государь, о предмете маловажном, тебе, я полагаю, не покажется, что я говорю о вещи незначительной, потому что ты оцениваешь как важное дело все, чего только требует справедливость. Так выходит и в том, о чем тебе предстоит слышать сегодня, что, конечно, одно уже некоторым образом убедило бы тебя. Больше того надежды внушает мне то обстоятельство, что то же самое вместе и полезно. А что я говорю правду, в этом можно тебе будет убедиться, всемилостивейший государь, из самых фактов.

2. Многое накопляете мусор в городах, о божественная глава, обветшавшие дома, которые сносятся искусством строителей, фундаменты, закладываемые для новых, то же, происходящее с общественными постройками. Этот, получающейся отсюда, мусор является надобность убрать за стены, чтобы то место, где он лежал, занять какой-нибудь частной или общественной постройкой. 3. И справедливость требовала бы, чтобы на чьи расходы строятся общественный здания, на те же производилась и эта часть работы. Ведь если, что касается дерева, камня, кирпича, рабочих, плотников и вообще всего, что требуется, дабы воздвигнуть кому-либо нечто из того, чего до сих пор не было, или поправить какое-либо пострадавшее здание, если, справедливость требует, городу не избегать расходов на такие предметы, то пускай то же требование имеет силу и относительно мусора. Если то, что нынче происходит с мусором, — ладно, то почему не распространяется этот порядок на всех, предпринимающих общественную постройку. Если жестоко то, то и это. Если — не возмутительно, и то нет. 4. Но нет, возмутительно, государь, несправедливо, дурно, лишено всякого порядочного основания. «Что говоришь?» Назначил я плату за мулов, или ослов, или верблюдов, нанял тех, кто будет ходить за каждым из этих животных, и отсюда поступает пропитание и мне, и жене, и детям. А ты хватаешься и тащишь, и мое достояние считаешь своим, и приходится работать им для тебя, а мне глядеть на это молча. Смотри, государь, будет ли это вполне свойственно царской власти, чтобы на приобретенное мною покушался правитель? Ведь если достояния лишает меня приговор и это служит возмездием за преступление, пусть все мое будет принадлежать городу. Если же никакого такого решения не было, как же не позволяешь ты мне владеть тем, что мне принадлежит по законам?

5. Есть у города поместья [1], прежними поколениями оставленный городу по завещанию. Эта земля обрабатывается городом и доход с неё поступает к нему, как владельцу. В этих имениях есть то, о чем я сейчас говорил: мулы, ослы, верблюды. Зачем же, выходя ив этих пределов, начальственные лица приступают к прочим и, освобождая от повинности весь инвентарь тех, на ком лежит тот труд, возлагают эту работу на людей, обременять коих несправедливо? Ведь если для тех бремя это не назначено, так и для нас. 6. Итак никто не мог бы указать закона, ни твоего, ни другого какого-либо царя, коим и это значилось бы в числе повинностей. Ведь и в ежегодных указах, где значится, что надо вносить, нигде не приписано: «Правителям да позволено будет делать и то, о чем сейчас речь, и ослов, городу не принадлежащих, обращать в городских». А между тем, если бы это было определено и законом, по неизбежности, из него истекающей, это делалось бы, но не без чувства обременения, а все же, может быть, некоторым утешением служило бы то самое, что есть такой закон. Как дело теперь обстоит, закона нет, а в работе много этого. Когда говор. «это», разумею неправду. С охотою спросил бы их, почему не выводят они из домов для потребностей города и рабов, и служанок, не вывозят постелей, утвари, телег. Ведь если скажут: «Не дозволительно», так недозволительно и то. Как же, почитая недозволительность в том, от чего воздерживаются, то же самое правило они оскорбляют своими поступками? Ведь я знаю, они вопрошали вас в посланиях, о многом, дозволительно ли то делать, в сознании, что недозволительно делать того, что не получило такого разрешения. Как же не спрашивали они об этом и, чтобы делать это или не делать, не выждали вашего решения? Теперь же самым тем, что уклонились от запроса, они показали, что этот поступок не из справедливых.

{1 Срв. orat. XXXI (pro rhetoribus) § 16, т. I, стр. 223.}

8. Кроме того, далее, если бы эта служба входила в число ваших постановлений, она была бы общею для под-властных вам городов, как в свою очередь все прочее. На самом деле, те, кто являются к нам из других мест, встречая у нас такое обстоятельство, не верят своим глазам и ушам. Понятное дело: они являются из городов,. где такого порядка не существуете, и не считают, что их города не обладают тем, чем следовало бы обладать, но что у нас существует то, чему лучше бы не быть.

9. Можешь заметить, государь, что и сами правители тем, чего они не делают, осуждают свои поступки. В самом деле, ослов и прочих животных, принадлежащих людям влиятельным и военачальникам, они оставляют в покое и едущие на них минуют мусор, подняв брови и выпрямив шеи, а если кто задержит кого-либо из таких проезжающих, это беззаконие. Но из прочих людей одни с трудом вызволяют свою собственность, другие, если осмелятся оказать отпор, получают битьем тот урок, что выгоднее было бы молча снести беду. Признаком неправого обременения этих людей является то обстоятельство, что не все отправляют такой труд. Ведь если последние, не трудящиеся, не преступают никакого закона, значит, и тех не закон обязывает к этому.

10. Далее, иной сважет, что, если и нет такого пи-санного закона, но эта служба вошла в обычай [2]. Но если бы все обычаи оставались неизменными, нечто естественное произошло и с этими людьми, рабами обычая. Если же многие бывали во все времена отменяемы, причем худшие уступали место лучшим, пусть не прибегают они в ссылке на неоднократную практику, уклоняясь от беседы о предмете по его существу. Ведь если это часто бывало, это заслуживает негодования, а не того, чтобы этому обычаю оставаться из-за того в прежнем положении. 11. Были люди, введшие негодный праздник в Дафну [3]. Справлять праздник значило всячески бесчинствовать. Некий добропорядочный и целомудренный император [4], заметив это, устыдившись того, что происходило, и воскорбев за эту местность, превращает собрание для этой дели и превращением этим стяжал себе добрую славу. И никто не говорил перед ним о числе лет праздника, ни о том, что господствовавшей обычай должен держаться до конца. Но на долгое время этот недуг был изгнан из Дафны, пока не ввели его снова люди, жизнь которых была во вкусе подобных празднеств. 12. Применение бичевания к декурионам вошло в обычай, благодаря бесчестности правителей. Ты сам упразднил его законом [5], и в числе похвал тебе значится, как важное мероприятие, и это. Иной раньше бывал принудительно привлекаем в повинности зверями [6]. Ты сделал это предметом добровольного пожертвования, не препятсвуя желающим, и не принуждая тех, кто не желали. И ты и не считал этой своей борьбы с обычаем неправдой, и не было таковой в твоем поступке. «Пусть не будет браков с двоюродными братьями» [7] предписал ты, хотя такие брачные связи были в полном ходу. И давность существования этого факта не оказалась сильнее того, что тебе представлялось юридически правильным. На эти примеры следовало бы взглянуть правителям города и больше уважить не давность неправого порядка, нежели справедливость того, чтобы этому обычаю был положен конец.

{2 Срв. опровержение подобной аргументации orat LII (adv. ingredie-ntes domos mag.) § 19; т. 1, стр. 297.}

{3 Cf. orat. XLI (ad Timocr.) § 16, vol. Ill pg. 302, orat. XLV (de vinctis) § 23, pg. 370; vol. I, orat. X § U.}

{4 Юлиан, срв. orat. XLI (ad Timocr.) § 16, Julian., Misop. p. 362 D, Malal., p. 285, 1.— О целомудрии Юлиана см. orat. XVIII § 179, т. I, стр.359. Amm. Marc XXV 4, 1 sq. Годофред думал о Констанции, cod. Theod. XV 6, 2.}

{5 Срв. orat XXVII (с. Jcar. I) § 13, т. I, стр. 104, 2. Cod. Theodos. XII 1, 39 et 80 et 85, с примеч. Годофреда.}

{6 Срв. т. I, стр. 132, 1.}

{7 О Amoros. ер. LX 8. A nr. Vict. epit. 48.}

13. Между тем, сколько речей потратил я, государь, перед каждым об этом предмете. Порицать их, как неправые, они не могли, но не желали привести советы в исполнение, не потому, чтобы была какая либо выгода твоему дому, — даже если из этого источника поступали какие-нибудь деньги, это не было бы для тебя выгодою, ведь все то, чем не руководить принцип правоты — убыток; но и это самое истекало не из таких побуждений, но труд был чужой, а кому поступало вознаграждение, и сказать не хочу.

14. Но, как я сказал, неоднократно попрекал я за то, что смотрели сквозь пальцы на такую неправду, но успеха не достигал никакого. И оставалось, государь, с тобой побеседовать и помочь обижаемым твоим приговором, кому никто не осмелится, иди, если осмелится, то тщетно, помянуть об обычае. Ведь ты, гоняя своих врагов, подданных своих благодетельствуешь новыми законами. Каждый из них упраздняет старый, оказываясь, конечно, лучше устаревшего. 15. Если же ты упраздняешь по соображениям своего разума писанные законы, как же поколеблешься ты в том в области неписанных, раз в них заключается та же причина к отмене? Мы видим, действительно, как и врачи такой специальности устраняют гнездящиеся в организме застаревшие болезни и те, которые оказались в состоянии это сделать в борьбе с укрепившимися за долгое время недугами, достигают тем большей известности. И теперь, чем большее число лет помянет кто-нибудь, тем больше слава от излечения.

16. В особенности и общественный постройки пускай получают начало, глину, с соблюдением справедливости. Но если уж надобно из-за них налагать неправое бремя на ослов, пусть то будет допускаться только дли этих одних построек. На самом деле, кто снесет, о, Земля, о Солнце, и все боги и демоны, беззаконие? Частным лицам, государь, это и предоставлялось, и предоставляется. И одни, являясь, просят ворота, обозначая их наименования, один — те, другой — иные, третий — третьи, желая этим словом получать тех животных, что через них прогоняют, а другие, будто распорядители, тотчас в угоду им дают короткую записку. Но в этих немногих словах значится много ослов, много мулов, много верблюдов. Их забирают, их и гонят к мусору, подвергая ударам погонщиков, слуги получивших льготу у служащих представителя власти. 17. Но если нельзя этого предоставлять даже военачальникам, при постройках их, как же тем, кому принадлежат заботы только о том, чем они сами обладают, но ни о чем другом? О, негоднейший из людей! Я купил, и содержу, и приглашаю врача в случае хромоты и плачу за это вознаграждение, а животное пойдет и будет трудить ноги не для моей пользы, а скорей для твоей? Может ли быть что-нибудь противозаконнее? Что-нибудь более возмутительное? Разве другое что, а не это поступок тиранов, отнять у этого, отдать другому, одного обидеть, другому тем самым угодить, и в ущерб одному предоставить выгоду другому? И теперь, если бы я пожелал перечислить все имена получивших эту льготу, это будет перечисление длинное и изведет слушателя.

18. Значить, ты, скажут, воспрепятствуешь правителю делать угождения? Конечно, —несправедливые. А что в этой милости нет справедливости, ясно, вероятно, всякому и как самим дающим, так и принимающими. Иначе откуда же у тех и других страх перед угрозами, которые я делал, что это тебе не останется неизвестным, но найдется кто тебе об этом сообщит?

19. Но все же иной скажет, что надо предоставить правителям простор действий. А я скажу опять то же, что только справедливость предоставляет им волю, а что вне её, тому воздвигается препятствие. И это — ведь оно не принадлежит к числу справедливых требований — возбранено. Но как бы став сами вместо законов и заняв с копьеносцами акрополи и как будто римский государственный порядок пошатнулся, так они поминают о свободе действий, при том зная, что и тебе не все дозволено, государь. Ведь в том и заключается царская власть, что при ней не все дозволительно. А если это отнесем к свободе действий, то не станем винить и осуждать и то, если решения будут противоречить законам, если второстепенных должностных лиц они станут выдвигать вперед старших. Ведь всюду услышим мы ссылку на власть.

20. «Друзьям следовало бы встречать кое-какие услуги от лица, к ним расположенного». Прекрасно. Есть у тебя серебро, одежда, золото, рабы, стада, земля. Давай и им, если хочешь, любое из этого, а, хочешь, так все. Ведь не будет к тому препятствий. Но не делай другого хозяином моего достояния. И когда кто-нибудь явится и, сидя подле тебя или стоя, помянет о такой услуге на счет мусору и орлов, скажи ему: «Любезнейший, я всей душой расположен к тебе и желал бы, чтобы дом твой был обилен и превосходен, но чего давать не подобает, подобает не давать.

21. Еще никто из подвергшихся этому принуждению не прибегал к статуям владык, но надо опасаться, как бы не произошло этого. Что же следует тебе делать? Есть у тебя золото, мы видим ослов на продаже и купить не трудно. Так лучше будет тебе строиться. А под проклятиями, как это происходит теперь, такой стройки мой совет тебе избегать». Таким образом они были бы подлинно правителями, обороняющими одних от притеснения, других от неправого образа действий. А конечно, есть выгода и в том, чтобы был положен запрет на неправые действия.

22. Но что не предоставлено произволу правителей давать такие льготы, это очевидно из того, что нашелся некто, кто добился этого разрешения у императора. К чему, в самом деле, было досаждать с этим императору, если бы это по праву могло быть даровано и лицом, назначенным судьею? Но полагаю, он знал, что получил бы эту льготу и с их стороны, однако без доли [8] справедливости. И вот, опасаясь этого и не будучи в состоянии чувствовать уверенности в том, что не последует когда-нибудь ответственности за такие притеснения, он явился с письмом императора. Одобрить последнее я не могу, но ссылаюсь на него, как на доказательство того, что подобные разрешения не дозволительны этим правителям.

{8 ή τον δίκαιου μερίς срв. τ. I, 397, примеч. 3.}

23. «И что возмутительного, говорит противник, чтобы выходящий осел, не имеющий другого бремени, уходил, вынося это?» То самое, сказал бы я, что его вынуждают нести, когда можно было бы не нести тяжести. Как человеку не нести бремени легче, чем нести, так, полагаю, и ослу. И поэтому то ход из города для них и легче пути из деревни в .город, что при первом нет на них груза, но они от него свободны. А поселянин, который сидит на осле, не столь чувствительная тяжесть для него, и, нередко, щадя его, он идет рядом.

24. Но эти люди, делая себя хозяевами того, чем распоряжаться законы им не предоставляют, лишают этих измученных ослов этого облегчения, подставляя их спины этим высоко нагроможденным кучам мусору. Поселянам приходится отправляться за ними, причем некоторые подталкивают осла, и нередко те ворота, какие ведут в деревню, близко, а приходится, забрав мусору из центра города или с другого конца его, проделав тот же путь, таким образом только снова достигать нужных ворот.

25. А что еще возмутительнее, между самыми жертвами притеснения происходить состязание из-за нагрузки, при чем каждый спешит получить свой груз вперед другого. И это зло продается, о Зевс и боги! И один уходит, отдав те деньги, на которые намеревался приобрести сыру, а кто не смог заплатить, стоить и плачет, но никто не жалеет его. Между тем, что может быть более жалким, как не те, для кого замедление истекает из нужды? Из них одни получают свою долю мусора поздним вечером, другие перед заходом солнца, в то время как им следовало бы быть дома до наступления полудня.

26. Когда же ночь застигнет на пути тех, с кем это случилось, какое и откуда может явиться исцеление от несчастья, потому что, где у них кошелек, который мог бы отворить им двери гостиницы? Как когда его то и нет? Когда путь среди ночи делают опасным разбойники и ни откуда не предвидится пропитания ни им, ни ослам? Понятно, из такого стечения обстоятельств не раз возникали болезни и смерти, а если даже не это, горе и слезы их самих и их близких, оплакивавших друг друга в своей нужде.

27. А между тем это ужасно, если это делается и врагами, но еще ужаснее, когда это творится людьми, посылаемыми на спасение и помощь. Происходят и побои со стороны воинов, приставленных в этому делу, и предлог к тому: «Ты делаешь все нескоро, но ленив ты и медлителен»; в действительности: «Нет у тебя денег и мне нельзя от тебя ничего получить. Потому платись за свою незадачу».

28. И у кого есть, государь, мешки, так как они доставили из деревни пшеницу, или ячмень, или что-нибудь подобное, беды меньше. На самом деле, и тем кто привезли сено, одинаковая нужда нести ту же службу и, так как мешков у них нет, его заменяет плащ земледельца, который изнашивается от этого, крепок ли он или уже потаскан. А между тем как может снести этот убыток, земледелец которому нельзя попросить у жены другого, у которого дети наги?

29. Итак от того, что таким образом выносится: мусор, плащ у человека изнашивается скорее, чем следует, но все же он остается у него. Но грабежи привратников, чуть не доискивающихся узд ослов и других ремней и веревок и скрытых хлебов? И если не отнимет, сверх того, и самого хитона, желает считаться более милостивым. Так они поступают с входящим в город с тем, чтобы, если окажется увозящим мусор, отдать ему, но, когда он возвращается, они исчезли, а он уходит, всплеснув руками и ударив себя по лбу. И у бедняг оказывается война в мирное время, так как они нуждаются в городе, но факты внушают им, что надо избегать города.

30. Это бремя становится, государь, еще обременительнее, получив, в зависимости от времени, прибавку, ибо правители распространили его и на зиму. Прежде наступление зимы останавливало это притеснение. Но теперь холод, и грязь, и дождь, много того, другого и третьего, но передышки нет ни откуда. И нельзя получить перемирия, но те, кто видят работы, заявляют, что это противно гражданскому порядку, а все же вывозится мусор, скорее глина, кое-где и грязь. То и другое тем, кто возит хлеб, делает их мешки непригодными, и если в загрязнившееся так мешки всыпать и везти хлеб, его испортишь. А так как вред от того передается и на печеный хлеб, то доставившей терпит убыток в цене зернового хлеба.

31. Эти беды распространяют и на город беду в отношении провианта, и присоединяется четвертое зло. И теперь мы считаем: стаи мышей, змей, саранчу, мусор. Они приучаются тем убытком, что терпят, избегать город, как какую-нибудь пропасть, и искать места, где не придется терпеть подобного. Поэтому те, кому не особая нужда являться сюда, отправляются в другое место, увещевая всех, кого ни встретят, обращаться вспять.

32. В недостатках этого дела можно винить и кое-что другое, но естественны упреки и потворству правителей. Если не подвергнешь их ответственности, сочтут, что ты не очень заботишься о городах, если тех самых, которых спасаешь вооруженною силою, предоставляешь в жертву недобросовестности правителей. Не было бы им оправдания, если бы они делали такие поблажки и более бедным людям, но обвинение было бы слабее, так как нужда людей, получающих льготу, нисколько убавляла бы её ненавистность. На самом деле, до бедняков им и дела нет, — такие воздвигают дома на свои скудные средства, — но так строят они с теми, у кого всего много, кому и богатства Гигеса [9] — смех, у кого тьма верблюдов, много мулов и парных запряжек, множество коней, которых холят руки конюших, коней, которые могли бы отправлять хозяевам ту же службу с меньшим ущербом для справедливости, чем ослы, мало чем разнящиеся от околевших.

{9 Срв. orat. XXXIII (с. Tisamen.) § 16 Μίδαι πάντες.}

33. На самом деле, кони те пребывают в холе, у яслей, в горделивой воле и под тщательным уходом, а у тех, кому ослы доставляют средства пропитания, гибнет их единственное достояние. Мы же, пред взорами коих одинаково проходит и бедственность в этой среде, и необузданность в той, возмущаемся и, разражаясь словами, какие обычны в порыве скорби, пустословим. Ведь нет того, кто бы обратил на эти слова внимание и послушался бы их. Но пусть то будет нам сказано тобою, всемилостивый государь, и прояви свое попечение не о городах только, но и о деревнях, скорее же больше о последних, чем первых. Ведь поля опора [10] городов.

{10 θεμέλιος, собств., фундамент, срв. выше, о куриях, orat. XLIX § 3.}

34. И иной выразился бы, города стоят на деревнях и они им основание, из них поступают пшеница, ячмень, виноградные кисти, вино, масло, пища людям, пища прочим живым тварям. Если же бы не было ни быков, ни плуга, ни семян, ни растений, ни стад скота, городов прямо не было бы. И те, которые появились, связаны с судьбою деревень, и хорошее, и дурное состояние городов зависит от последних.

35. Нынешнее же общее безвременье вызвал недород в деревнях. И теперь все большие и малые города пребывают в мольбах о том, чтобы земля воспользовалась благосклонностью Гор. Мы знаем, что она нуждается в тех людях, которые будут ее возделывать, каковых всех надо признавать учениками Келея [11]. Итак тот, кто ополчается на их достояние, куда входят и ослы, тот ополчается на землю, а кто на землю, тот и на города, и, клянусь Зевсом, большинство их, так как и им нужны продукты земли. Ведь если увеличение благосостояния их зависит от моря, то самая возможность жить происходить от земли.

{11 Homer, hymn, in Cer. 96 so..}

36. И тебе, государь, подать отсюда. Ведь ты беседуешь о ней с городами в письмах, а городам дача возможна из этого источника. И тот, кто помогает земледельцам, тот поддерживает твое государское дело, а кто вредит ему, тот недобросовестен в отношении твоих интересов. Вот это оскорбление надо тебе остановить, государь, законом, наказанием и указами, и своим усердием в том предмете, о котором ты сейчас слышишь, склонить всех к речам в защиту земледельцев.

37. Полагаю, тебе подобает не считать достаточным, если ничего подобного более не будет происходить, но пожелать и подвергнуть наказанию виновных. Подобающим же наказанием будет, если архитекторы сообщать, сколько куч мусора и на какую сумму могло быть перевезено, и эти деньги пусть войдут в сумму общих государственных расходов, а плательщиками их будут обе стороны, и те, кто давали льготу, и те, кто ее получали.

О плефре (orat. Χ)

1. Так как многие, я вижу, признательны Проклу за пристройку, коею он увеличивает театр, у которого четыре стороны, а Плефр, в средине, служит помещением для послеполуденной работы атлетов, явившихся на Олимпии, я желаю доказать, что один сделал промах своею пристройкою, в те увлеклись до похвал тому, что следовало бы обвинять.

2. Иной обвинил бы с большей справедливостью не Прокла, а декурионов. Ведь им можно было в интересах пользы противоречить и удерживать его от его замысла, — человек этот привык во многом следовать их советам —, а они предпочли льстить своим восхищением проектированным сооружениям переговорам с ним о том, как подобало поступить.

3. Итак, если бы у меня была дружба с правителем, общение и разговоры, как при предшественниках в этой власти этого человека, я попытался бы воспрепятствовать этому, а также прочему в его действиях, что представлялось мне неправильным. Но так как он явился из Финикии, убежденный не очень обращать внимание на мои советы, как лица, много приносящего вреда избытком человеколюбия, а я, узнав это, своими посещениями, какие бывают четыре раза в месяц, пользуюсь для приветствия ему, но, исполнив эту формальность, сижу безгласен, показывая тем, что не стремлюсь в большей деятельности, — ведь он и слыхал это и не попрекнул того, кто сообщил, — оставалось предоставить ему приводить замысел свой в исполнение, а желающим слушать выяснить, что от рвения в этом деле Олимпии могли бы у нас пострадать.

4. Ведь из того, что во время их исполняется, трубача и герольда можно было слышать всем, а то сооружение, о котором теперь речь, служило для приема атлетов в течение восьмого часа и следующего за ним, служило и для приема зрителей, не вкусивших пищи, что устраняло вредное воздействие зноя; такими были биченосцы и судьи и те из отправлявших повинность, кому то было угодно. Мог бы явиться и синдик, и учитель.

5. Каменвых сидений — два, близко от пола, как сиденья первого ряда. Больше не было нужно, так как число посетителей было невелико. Ни раб, ни юноша, еще посещающий школу, ни ремесленники, ни те, которым безделье идет за дело и которые сильно заняты волосами на голове, не допускались; их бы не пустила сильная стража в дверях, или, клянусь Зевсом, они и не подошли бы, зная, что есть, кому остановить их.

6. То, что совершалось в этом Плефре, почитаемо было наравне с мистериями. Столько было уважения, с каким относились друг к другу и атлетам присутствующие, столько спокойствия, столько молчания. Даже если происходило какое-нибудь единоборство, достойное удивления, им восхищались в молчании. Зрителям приходилось подавлять крик, так как жезл внушал страх.

7. Сильнее и значительнее это достояние немногих становилось легко. А немного было потому, что помещение не было велико. Но эта часть Олимпий, которой украшением было это самое, что она была достоянием немногих, и не требовала многих. Нечто подобное представляют и обряды таинств, на которые ты не стал бы сетовать, если они предоставляются меньшему, а не большему числу.

8. Итак ничто не могло здесь превысить закон, а закон требовал, чтобы не было крика ни порицания, ни одобрения. Предоставлялось знать про себя то а другое, а соседу можно было, и то тихонько, шепнуть о том или этом, а преступить эту меру было бы противозаконно.

9. Что же нарушило порядок, господствовавшей в этой церемонии, отличавшейся чрезвычайной сдержанностью? Агонофетом был Аргирий после другого из двух моих дядей, старшего [1], человек, в остальных отношениях очень достойный, но давший Олимпиям эту вредную поблажку. Он устраивает двойной ряд каменных сидений, присоединив еще столько, сколько было раньше. Удвояет вместе с тем и число посетителей зрелищ.

{1 Срв. orat. LIII (de festorum invitationibus) § 4. т. II, стр. 2, orat. I§ 13}

10. И находились люди, которые, расхаживая, восхваляли Аргирия, как за доблестное дело, утверждая, что своим сооружением он превзошел всех своих предшественников. Но ему именно предстояло потревожить нечто из установленного обычаем, и с большим количеством зрителей превзошло многое, чего раньше не бывало. Он же, выступив в гневе против беспорядочной толпы, частью мог остановить, частью не был в состоянии, а лучше бы было с его стороны соблюдать установившейся обычай, вместо того, чтобы создавать потребность снадобья [2].

{2 φάρμακον, Ιατρός часто у Либания фигурально.}

11. Все же было ему некоторое удовольствие от этого, когда он видел большую толпу и не было недостатка в лицах, готовых прославлять расширение постройки, кто не могли видеть того, что пропало, а то, ради чего пропало прежнее, считали важным и утверждали, что Зевс внушил ему эту милость.

12. Итак я желал бы, чтобы Фасганий, младший из моих дядей [3], отнесся к этому безразлично в особенности при той рассудительности, какою он, по общему признанию, отличался, но считал, что тот, вместо хорошего, устроил нечто дурное, а тех осмеивал, как лишенных правильного суждения о предмете.

{3 См. выше, orat. XLIX $ 29 и примеч. там.}

13. Но этот разумный человек был задеть за живое, возревновал, стал подражать, вступил в недоброе состязание, и снова другая пристройка, в таком размере, сколько вмещали обе прежние части, старая и новая, и толпа еще больше, больше суеты. Личности же этой, умеющей поразить, то приносит пользу, но малую, и можно было видеть увеличение беспорядочности с каждою олимпиадой.

14. Так как атлеты кончали свои состязания к заходу солнца вследствие того, что и время начала этих действий было передвинуто, необходимо было, начиная позже, и кончать позже, — толпа дерзала открыто признавать, что не в состоянии выносить зноя, в то время как прежние поколения соревновали в выносливости, — голоса прочих зрителей проникали туда все вперемежку, с голосами греков римские, при чем одни заявляли, что борец простерт, другие—нет. Поэтому тем, кто знали прежнее, приходилось жалеть о нем и они прилагали к этому название того праздника, где много отсутствия всякого стеснения [4].

{4 Μαιονμά, О. Muller, Antiq. Antioch. 33.}

15. Когда же порядки Плеера, самые важные и почтенные, подвергались оскорблению и унижению, уже с большею легкостью менялось прочее, при чем некоторые приказывали агонофету и елланодикам устраивать лучшие трапезы и убеждали их, а посетители вставали из за стола и расходились каждый домой, проявляя на лицах под лавром признаки опьянения.

16. И это, я утверждаю, получило происхождение оттуда, от необузданности в Плефре. Те, которые этого требовали, руководились соображением, что ничего страшного нет в таких выходках против столь значительных лиц. А причиною проступков в этой среде многочисленность, а последнего самое то, что имеется место, где сидеть такому множеству.

17. Так благородный Прокл ухудшает тамошние дела, и тот, кто радовался, что этот театр у нас будет больше, радуется тому, что больше станет разнузданность. А радуясь этому, он противоборствует Олимпиям и показывает, что не желал бы, чтобы совершались истинные Олимпии.

18. Я же желал, чтобы Прокл ознакомился со всеми условиями касательно этого места и помог сохранению древних обычаев. Это значило устранить нововведения и посадить людей на одних старых местах, и не обращать внимания на тех, кто станут осуждать его дело, как на клеветников. Ведь тот, кто способствует закону, не нарушает справедливости, и не везде тот, кто что-нибудь отнимал, творил неправду, а прибавления служат к славе, но можно, и прибавив, испортить, и, убавив, принести пользу.

19. Это может любой наблюсти в особенности на живых телах, где наросты требуют хирургов , и если врач сможет это сделать снадобьями или инструментом, он получает за отнятие вознаграждение. В особенности, следовательно, надлежало благородному и дельному Проклу показать таким образом всем свою ревность по отношению к Зевсу.

20. Ведь во всяком случае, если и не очень многих, но людей серьезных он заставил бы восхвалять себя. Если же он не решался показать себя поступающим так, такое его колебание не имело основания, а основание для такой нерешительности должно быть. И с чего это он воздвигает камни на камни и прилагает новый труд и новые издержки, и многое рвение, пробующее превзойти то, и другое, и третье [5]?

{5 т. е., «камни», «труд», «издержки».}

21. Кто, в самом деле, вынесет то, что получится? Кто — толпу, которая вторгается? Кто не сочтет, что вестник, поминавший о спокойствии, говорит пустое? Кто побоится жезла? Кто сохранить уважение в воину? Кто к самой власти?

22. Ведь они сознают, что, если он не будет рабствовать перед столькими зрителями, оглушенный криком, удалится, считая достаточным для себя спастись, предоставив их изволению судьбу атлетов. Действительно, самая величина театра привлечет людей несправедливых к участию в том, что там происходить. И теперь, конечно, участвуют, но не столько народу, будет же участвовать, благодаря прибавляемым частям, большее количество, а убыток тут в самом превосходстве числа.

23. Зачем же, расхаживая кругом, вы говорите: «Застав город малым, Прокл сделал его великим»? Я, — и факты свидетельствуют за меня —, утверждаю, что в этой области он сделал его меньшим. Ведь, строя подобное здание, он уничтожает важнейший пункт славы города, а скорее вместе с камнями усугубляете погибель, к порче со стороны предшественников, подбавляя новую, так, чтобы впредь не было никакого промежутка между театром Диониса и театром Зевса Олимпийского.

24. Следовало, в самом деле, из всех мест праздника быть изгнанным этим неблаговидным беспорядкам и ни в одном из этих трех помещений не иметь места никакому превышению закона, и если все уступает угождению в каждом из них, это по крайней мере сохранить здравым.

25. На самом деле, если сильнейший недуг не овладеет и им, это признается несчастьем. Ведь город, говорят некоторые, преуспел в численности населения. А я желал бы, чтобы несчастья в прочих городах не увеличивали число людей [6] но чтобы каждый сохранил свое на-селение и у нас было меньше, а не настолько больше. Но потому, что те люди, которых изгнало из дому бедственное положение, стеклись сюда, из за этого не поднимать же нам в высь этот театр?

{6 οώμα, срв. orat. XLIX § 8 etc}

26. Право, не подобает, чтобы искание ими убежища у нас стало во вред Олимпиям. Но пусть поселяются здесь бегущие из других мест, однако при этом не погибает та часть празднества, которая в своих обрядах заключает больше всего величия.

27. Сверх того, и при тех первых, не одни сидевшие тут населяли город, но при значительности их числа, — ведь не бывало времени, когда бы население города было невелико — являлось посмотреть обряды не большее число, чем подобало. Как же станем мы чтить этих пришельцев бесчестием празднику, когда те подчинялись установленному порядку? Как же заставят нас эти увеличить размеры театра, когда тогдашняя толпа не принуждала правителей увеличивать его?

28. Следовательно, нельзя Проклу делать его столь просторным, чтобы он мог вместить всех, если бы даже он желал быть в состоянии все сделать. Но этим не наносится обиды тем, кто не будут созерцать, когда они могут назвать людей, которые были зрителями. Ведь если бы и эта часть публики не была зрителями, она не могла бы претендовать. Были, Прокл, и в древние времена камни и эта гора с её каменоломнями, и искусство строителей, и другие руки, и телеги, и балки, и канаты, но не было тех доводов, которые могли бы склонить к тому, чтобы сделать зрелище достоянием большого числа людей.

29. Ты же думаешь массою людей способствовать блеску Плефра, мнение — неверное. Далее, ты видишь, что, когда начинаются Олимпии, мы уменьшаем в городе скопление людей, изгоняя большинство из лицедеев сцены, публичных женщин и гетер, и сводников. А между тем следовала бы, если бы чем больше, тем было бы лучше, озаботиться тем, чтобы присоединить из других мест еще людей.

30. На самом же деле, когда предоставляем Дафну одним мужчинам, а женщин держим вне её пределов, что делаем? Унижаем Дафну? Делаем более священной, конечно, так как мы даже пролили слезы, когда нечестивый муж понудил нас к тому, что мы не были в состоянии выдворить всех. Однако, в виду присутствия женщин, в Дафне в то время было больше народа, но все же мы проклинали дерзкого, и не бесплодно, как показал способ его смерти. Прижав концы пальцев ног ко лбу он долгое время сохранял сознание своего положения и призывал смерть.

31. Иной может усмотреть это и из того, что бывает с атлетами, когда одних вводить своим возгласом вестник, а других — нет, своим молчанием, при чем то и другое определяется испытанием их. Между тем их было бы больше, если бы не было испытания. Но с лучшими выступали бы и худшие. Итак меньшее оказалось лучше большого.

32. Зпая это, элейцы гордятся тем, что у них едва выступает на состязания семеро. Подобное же наблюдается и в Дельфах. У других же — толпы состязателей, для состязания коих является потребность во втором дне, но известность уже не та, и нет никого столь бесстыдного, кто бы, сопоставляя атлетов по числу, захотел бы этих поставить вперед тех, у кого их выдвигается немного.

33. Вообще же, если кто-нибудь считает делом гуманности, чтобы это зрелище было предоставлено взорам всех, в чему затруднять себя, нагромождая одно на другое, когда можно то, что совершается вечером, переносить в соседний продолговатый театр и нынешний трехдневный праздник растянуть на целый месяц и даже в наряде ничем не отличаться от кого-нибудь другого? Так стало бы больше народу.

34. Скорее же есть нечто и предпочтительнее этого для такой цели. Что же это? Театр под горою, в особенности когда и самая гора становится вместо театра. «Но это — вне предписаний закона». А этот нынешний порядок, скажи мне, разве согласен с законом? Или перенести действие в другое место — несообразность, а устроить театр, не идущий к обряду, дело подобающее?

35. Прокл не думает, чтобы я его любил, но не имел бы многих из тех причин к тому, какие имеет теперь, если бы не относился подозрительно к даваемым мною советам. Он же не уговаривал меня и советов давать. И теперь некоторые утверждают, что много и больших похвал выпадет на его долю за его работы для Плефра, а ему была бы выгода, если бы ему удалось сдержать тех, кто станут проклинать его.

36. Я знаю, сколько будет таких, когда Плефр наполнится волнением , когда толпа, разделившаяся по своим пристрастиям, преступить границы справедливости в том и другом, и в помощи своей, и в своем противодействии, когда руки пойдут в ход всюду, а крик распространится по всему городу, некоторые же дойдут до свистков. Тогда немало стариков, видящих это теперь, и видавших былые порядки, горюя о великой перемене, эти старые поклонники истинных Олимпий, от каких слов в силах будут воздержаться? Вот плоды этой хваленой пристройки. И они перейдут через сына на отца [7], ни в чем здесь не виноватого, и это, полагаю, свойственно людям в горе, при чем Олимпии сулят восхитительную награду — сидеть в страхе, зная, что придется выслушать.

{7 Татиана, срв. т. I, Введение, «тр. LXIV след. }

О контрактах (orat. XLIII)

1. Лучшие обстоятельства для той речи, какую я собираюсь сейчас сказать, миновали, друзья. Действительно, настоящей совет следовало бы изложить мне вам в писанном слове тогда, когда я впервые принимался здесь за обучение. Но не убедив теми немногими словами, к каким я прибег, я отказался от дальнейшей мысли об этом и от составления и издания увещания. Пеняя себе за то, что давно уже не сделал этого, я выступаю с выполнением того, что было мною упущено. И желал бы, чтобы вы почтили мою речь, вняв моим уговорам, в особенности когда в том общая выгода, и моя, и тех, кто одобрят данную речь. Мне вы станете виновниками славы, себе самим — избавления от великих зол.

2. Далее, если бы я, до сего дня, не продолжал питать к каждому из вас неизменного расположения, но одним помогал бы, другим же противодействовал, естественно и сейчас меня могли бы подозревать в том, что я не ищу общей выгоды, но пришел к этому в угоду некоторым. Но так как, хотя многие отцы предоставляли мне распоряжение в выборе учителей, я нигде не буду уличена в предпочтении одному перед другим, то справедливо было бы и сегодня верить, что я приступил к исправлению тех порядков, какие мною усмотрены, по моей заботе о всех одинаково. То именно, что мне нисколько не вредит, так как нет у меня соперника, [1] а делам вашим, прочих, уже долгое время вредило, и если кто не остановить, будет продолжать вредить, должно быть прекращено этою речью.

{1 Cf. orat. I § 109, т. I, стр. 37; orat. LII § 31, т. I, стр. 300, 2.}

3. В особенности же, если мое красноречие пользовалось благосклонностью судьбы и мне дано было плыть при благоприятном ветре, подобно стоявшим во главе толп юношей предшественникам моим, благоденствие коих определялось множеством желавших учиться, при таких обстоятельствах естественно было бы позаботиться о том, чтобы ни откуда не грозило ничего, способного нанести убытки. Но теперь, когда, как вы видите, дело тонет и на него устремляются все ветры, если бы вы и очень желали, нельзя действовать необдуманно и к неизбежным не-выгодам прибавлять добровольный убыток. 4. Ведь вы знаете, что эти современные обстоятельства, то отношение, какое принадлежало нашему красноречию, перенесли на другое, а то отношение, какое к нему существовало, переносили на наше, вызвав большее расположение к тому слову, коим менее восхищались, и в свою очередь меньшее к тому, которым увлекались больше, вернее же внушив об одних речах мнение, как о подателях всяких благ, а о других, как просто на просто болтовне и источнике трудов и нищенства. 5. Отсюда часты отъезды юношей и суда, уносящиеся по одному пути, в Рим, и рукоплескания увозимых ребят по поводу грядущих ожиданий. Таковы: власть, могущество, брак, пребывание во дворце, беседа с императором. Но очень немногим то плавание принесло пользу, так как для большинства, не принося никакого плода, оно вело к некоторому понижению разума. Все же их влечет и они полны ожиданий и, чего еще не приобрели, — в руках у них, и предмет оценивается по меньшему, а не подвергается исследованию по большему числу случаев. Так угодно демону относительно каждого из двух слов (т.е. греческого и латинского). Вот почему мы приносим из школ домой печаль, не будучи в состоянии ничего делать, кроме громких сетований на времена.

6. Но это — несчастье и мы стоим вне той причины, от которой происходить сказанное. Но кого станете винить в отходах, от которых ученье падает, как не самих себя? Или скажете, они приносят мало уныния? Разве не уходить иной, уязвленный в сердце, если вчерашний ученик сегодня станет учеником другого? Разве не теряет вкус завтрак? Разве вечером не овладевает смущение? Разве обед не горек? Не проводишь большей части ночи без сна? На следующий день разве не ненавистна кафедра? Разве не ненавистно место занятий речами, не вызывает подозрения еще остающаяся часть учеников, дерзким представляется отошедший юноша, когда он нарочно, с заносчивостью идет на встречу недавнему учителю, забыв обо всем, отбросив должное уважение, какое сквозило в его взоре, преисполнившись нахальства по отношению к учителю, каждым действием и позой стремясь оскорбить его, разражаясь криком, если кто напомнит ему о гонораре, что и время у него даром потеряно, и ничего не знает он, и ничего не слыхал, и поздно отошел, и нужно бы давно это сделать, и что нет обычая платить за незнание? 7, Теми же криками разражается отец перед отцами, при чем оба, и сын, и отец, лгут, но все же дерзают говорить, чтобы их не считали недобросовестными в уплате гонорара. А учитель из себя выходит [2], помышляя о трудах, которые принял на себя и о том, как он не знал, что внедряет знания [3] в душу неблагодарная, и так вспоминая о гонораре, он впадает в такие скорбные чувства, по из страха перед этими людьми скор-бит молча, так как и говорить не может [4], а после этого сидит, «снедая свое сердце». А к книге и пище, извлекаемой из неё, или не приступает пли тщетно, не будучи в состоянии, как следует, напрячь свой ум для своей выгоды. Таким образом его качества от этого понижаются. И вот, сверх потери гонорара, является и умственный упадок.

{2 άποπνί'γομαι, срв. Стр. 134. 104.}

{3 οικοδομών, «созидая в душе».}

{4 Срв. ер. 833.}

8. Стар этот обычай отходов, но в тех размерах, как сейчас, он не встречался никогда. В юности своей я знаю двух или трех, так поступивших, при чем своим отходом они приобрели недобрую славу, отчего у них замечался недостаток в знакомых и друзьях. Ведь тот, кто проявил себя неверным в отношении к своему учителю, предупреждала тем всех, что он не умеет чувствовать привязанности. Прежде это было редкостью, теперь же бывает часто. Отходы почти равны по числу числу дней. И можете встретить одних и тех же лиц, побывавших по очереди у всех, пока они не доходят до того, от которого отошли сначала. Следует и второй обход, и третий, и в отношении каждого учителя нередко то и другое, один юноша уходит к другому, а другой юноша является, оставив другого учителя. Α те, которые остаются до конца, остаются не без того, чтобы не внушать равных опасений, что поступят так же, так что и лучшие ученики внушают некоторое огорчение.

9. Каким же образом каждый мог бы прочно сохранить за собою тех учеников, какие у него есть? Если мы устраним уходы путем контрактов и нельзя будет перебегать от этих к тем, а от тех к этим, вроде того, как бегают по углам играющие дети. Пусть всякий юноша знает, что прекращена эта вольность уходов. Пусть узнает то отец, узнает мать, узнает педагог. Теперь они все являются хозяевами тех, кто сидят на кафедрах, а когда состоится то, о чем я сказал, и они будут знать свое место и вместо того, чтобы тем (учителям) стараться на них смотреть, последуют руководству тех, кому таковое предоставлено законным порядком. Будут пущены в ход ремни, пущены в ход и жезлы. Ведь сейчас у одних их даже нет, у других имеются лишь для очистки совести [5], так как те, кто к ним прибегают, отлично знают, что, если будет воздана должная мера наказания, он делает юношу учеником другого. Если это могут вызвать удары, то тот же результат вызывает педагога, если его не задабривать. А задабривание состоит в том, что пододвигают ему скамейку, дают денег, угощают, во многом другом. Если стерпишь эти услуги, юноша остается у тебя, если не снесешь, слышишь об отходе его. 10. Итак не только вам можно будет посредством контрактов добыть себе свободу, но и юношам представится возможным исправиться, так как, благодаря понуждению, им нельзя будет лениться. Ведь приходится, оставаясь, или иметь желание трудиться, или быть в тому приневоливаемым. И не воспрепятствует ударам боязнь отходов. Теперь же одни — нерадивы, другие не бранят их, и одни — спят, другие не будят, и одни делают проступки, другие молчать, зная, что поступают не по правде, но находя внушения опасными для себя.

{5 άψοοιονμαι срв. Orat. XLVIII § 4, vol. Ill pg. 430, 17, orat. LIX § 63, vol. II pg. 239, 21, § 92 pg. 254, 7 etc.}

11. Но возмутительно, скажут отцы, если относительно детей им не будет предоставлено делать, как им угодно, и если кто нибудь не позволить им передать сына, кому они хотят. Ведь и учителя назовут возмутительным, если никто не позволить им разбирать, с кем из юношей нужно заниматься и с кем — нет. Есть у тебя сын. Ты хочешь, чтобы он усвоил уменье держать речи. Много сидит учителей, испытанных долгим временем, давших опыты своего преподавания в лице тех, кого они уже обучили. Избрав из них того, к кому тебя склоняют твои соображения, передав ему сына, предоставь ему там оставаться. 12. А то вести к одному, то к другому, не вызывается высоким мнением о последнем, но служить проявлением неуважения к первому. И вот этот второй, чувствуя это, скажет тебе немного слов и сдержанно, что он не сам себя предложил для такой цели и что он не станет с тобою оскорблять своего сотоварища по профессии. А если ты повлечешь его в суд и станешь обвинять, у него не будет недостатка в доводах и он приведет их много и справедливых, что не подобает подобным образом издеваться, но, сначала обдумав, оставаться при своем решении. 13. Что, действительно, они ведут ко второму не потому, чтобы он был лучше, то очевидно всякому. Ведь следовало бы с самого начала справиться у людей, сведущих в подобных вопросах, а промахнувшись и поддавшись обману, следовало бы тотчас предпринять второе. На самом деле, спустя целые годы, когда Горы выдвигают на очередь вопрос о гонораре, тогда туман спадает с их глаз и они начина-ют разглядывать, что лучше и что хуже, и утверждают, что с самого начала были отвлечены с должного пути, не потому, чтобы они думали, что обрели нечто лучшее, но с тою целью, чтобы под благовидным предлогом забыть о долге признательности и чтобы представлялось, будто они пожелали лучшего. Признаком этого служить то обстоятельство, что многие возвращались снова к тем же учителям, от каких отошли, как от худших. А между тем как же возможно, чтобы один и тот же преподаватель был и лучшим, и худшим? Это невозможно. Но полагаю, снова у второго прошел год и снова Горы и срок гонорара переменяют мнение.

14. Но, клянусь Зевсом, подумают, что, имея возможность, благодаря контрактам, не бояться, мы впредь будем вести курсы с меньшим усердием, так как нельзя будет переходить в другое место. Но такое мнение свойственно лишь тем, кто нас не знают. И сверх того, для того, чтобы убедиться в нашем трудолюбии, достаточно указать на то обстоятельство, что мы работаем и в те дни, когда можно быть праздным. Разумею те, когда наместники собирают толпу то в театр, то в ипподром, почитая эти дни, как такие, которые принесли какое-нибудь благо государям. Итак вестники кличут клич, в то время как толпа отправляется на эти развлечения, о которых я сказал, и возвращается назад, мы же слышим то и, зная, что происходит, трудимся, хотя при желании нам можно было бы не работать. При общем молчании это не вызвало бы отхода. 15. Кроме того, желание прибавления учеников служило бы побуждением в труду, так как каждый желал бы, чтобы о нем ходила выгодная молва, ради той пользы, какую принесут примеры. Ведь ученики, вошедшие в славу, открывают путь и тем, кто еще не посещали школы. 16. Добавим к тому еще вот что: следовало бы, чтобы сыновья подвергались экзамену со стороны отцов, в присутствии одних, в отсутствии других, причем они или сами могут судить, или привлекают лиц, способных судить, и если усматриваются и в юношах результаты нерадения руководителей их, пусть можно будет упрекать, осуждать, уличать, обвинять, и пусть он посадит, если хочет, сколько ему угодно, судей, присоединяя к учителям некоторых посторонних лиц, пусть подает жалобу на нерадивца, представляя юношу. И если этого окажется достаточными чтобы сделать ревностнее изобличенного, пусть он уходить, признанный несколько мягким и снисходительным, а если перевес получит решение перевести юношу, сделав это по приговору судей, пусть он оставит приговор в силе. И пусть будет приписано, друзья: «Если кто будет уличен в недостаточном усердии в занятиях с юношею, пусть он не считает себя в обиде, если кто-нибудь найдет нужным придти на помощь юноше».

17. Итак для родителей, полагаю, будет достаточно этого, но, может быть, иной из вас, надеясь через отходы получить несколько юношей, недоволен увещанием относительно контрактов. Но ему следует иметь в виду не только то, что он получит, но и то, что и сам, может быть, лишится нескольких тем же самым образом. А человек по натуре своей не так радуется прибытку, сколько скорбит о потере. Так что же выгоднее, ни радоваться этой утехою, ни горевать этого печалью, или жить в том и другом, в такой надежде и в таком страхе, и проводить дни и ночи в душевном волнении, стремясь к одному, трепеща за другое? 18. И действительно, сейчас школы у нас полны проклятий, учителей, обижаемых учениками, призывающих на них Еринний, твердящих о том, какую награду, за какие труды они получили, а тогда ничего подобного не услышит ни один из богов, так как будут устранены причины неприятностей. Итак, если он обманывается в надежде, пусть будет благоразумен, противопоставляя ей неприятность потери, и, если хочет обеспечить себя против тех испытаний, каким подвергался, сперва пускай приметь во внимание, что и сам сделал, затем, если находит, что еще чего-нибудь недостает в отношении справедливости, признав, что эллину свойственно отпускать подобные обиды, пусть переносит их и не считает ни примирителя хуже тех, кто подзадоривает, ни софиста— посредника [6], ни старшего — младших.

{6 προοαγωγεύς cf. т. I, стр. 347, 1.}

19. Уже долгое время вы испытывали войну и междоусобие. Теперь воспользуйтесь опытом единомыслия и дружбы. Может быть, вам, действительно, можно будет прекратить нынешние плачи, с переменою ваших обстоятельств. А плачи эти вот каковы: «Мне следовало бы заниматься земледелием», говорит один, «плавать» — говорит другой, тот указываете одну, этот — другую профессию, третий—службу у правителей. И каждый разражается жалобами на свою бедность в настоящем и заявляет, что от каждого из тех занятий доход его был бы больше. На это плачетесь вы, когда приходите ко мне в курию после занятий. И в лицо друг друга вы не злословите, но уже после завтрака прочую часть дня тратите на то, одни, сидя среди адвокатов, другие среди воинов, третьих можно видеть на пути их домой ненавистически отзывающимися о людях своей профессии. А повод ненависти, может быть, и что-нибудь другое, но самый сильный — отходы,

20. Итак, если бы мне представлялась возможность исцелить все, я сделал бы это. Но так как не предвидится исправления большинства, я останавливаю то зло, какое по силам мне прекратить. И вдумайтесь, ради Зевса, какими вместо каких вы будете, когда будет искоренена главная причина раздражения. Вы будете с большею благосклонностью смотреть друг на друга, будете лучше отзываться друг о друге. Α тем, кому вы теперь поддались, скажете нечто более независимое. Перестанете вы считать счастливыми людей, избравших прочие жизненные пути, можно будет вам прогнать тех, кто заявляют, что жаждут красноречия, а детей влекут в беспечности, У них уже не будет того средства, коим могут они уязвить негодующих на их дерзость.

21. Итак, сделав этот день началом более сносных условий, приступим к контрактам, и если найдем их такими, как я сказал, будем их держаться, если же не такими, пусть восторжествует то, что внушит действительность.

К Поликлу (orat. XXXVII F=XXXVI R)

1. Всякому, вероятно, очевидно, что должна быть какая-нибудь причина, уничтожившая наше знакомство и твои ежедневный посещения меня после полудня. И чтобы люди не доискивались, от чего это произошло, и не трудились строить своих догадок, я желаю раскрыть причину эту, каковая, полагаю, не покажет, чтобы я был человеком низким. но что иной кто-то, пожалуй, был не безупречен.

2. Когда у нас происходили беседы о царствовании мудрейшего Юлиана и я утверждал, что оно было достойным восхищения, таким, каким естественно быть царствованию такого мужа, ты, очевидно, не рад был слышать это, я под видом похвалы порицал, утверждая, что он был велик своею тароватостью [1], приводя в доказательство того дары его евнухам; таковыми были, по твоим словам, деревни. И тут последовала о них пространная речь, говорилось, что то были отборные из тех, какие имеются в стране. Ты хотел, видно, значительностью подарков набросить тень на характер того, кто дарил, и возбудить некоторые подозрения. Я едва перенес это, но все же вынес, зная, что это неправда и что это не были самые крупные из его даров, но не желая вступать в спор из за этого. 3. К этому ты прибавил об уборе его матери, который был отдан, по твоим словам, одному врачу в награду за смерть той жены, которая у него была [2], в чем, будто бы, под клятвою уверял Ельпидий. Присоединялась сюда и похвала Ельпидию, не для того, чтоб похвалить Ельпидиа, но чтобы придать веры его клятве. Тут я возопил и пораженный в сердце тем словом сказал: «Но не стал бы клясться Ельпидий, что в молодости был жертвою разврата». И я сказал то же, что римский сенат и народ, как сообщалось сюда людьми, долго там жившими, и что он заменил наложницу человеку, дельному в остальном, но в этом несчастному. Были и такие, что утверждали, будто он и до смерти не освободился от этого недуга. И вот до чего ты был подавлен [3] истиной, что и сам признавался, что слышал подобное от одного из его ассессоров, Итак я заявил, что такой человек, по доброй воле преображавшийся в женщину, лишен прав, и образом жизни его у него отнята возможность злословить другого. Это я заявил. 4. А ты хотел, чтобы я молча встретил речи против той священной главы и предал доблестного государя и друга [4]. Ведь он был мне другом и я не отрекся бы от этого. Но не таков долг друзьям со стороны друзей, но помощь, рвение, слово, дело, предо мною же был момент не дела, а слова. Итак я говорил и возражал, когда низкий человек злословил благородного.

{1 Amm. Marc. XXV 4, 15.}

{2 Елена, см. Amm. Marc. XXI 1, 5.}

{3 κατεχώοϋης, срв. стр. 52.}

{4 Срв. письма, автобиографию, § 120 слл., т. I, стр. 41 слл. и особ. Эпитафий.}

5. Сердился я не потому только, что был другом, но и на клевету. В самом деле, кто бы из греков или варваров мог поверить не только тому, чтобы он сам убил собственную жену, но вообще убил без вины какого либо человека? Что говорю, убил? Кого это он лишил отечества или кого — денег, этот человек, проводивший дни и ночи в жертвоприношениях, молитвах, беседах с демонами, имевший с ними общение чрез посредство предсказателей и скорее в их благосклонности, чем в руках воинов, полагавший надежду во время войн [5]? Неужели вступил бы он под одну кровлю с другим, совершившим подобное преступление, или обратился к нему со словом и стал слушать его речь? Разве не знаешь ты, что и тех, которые как то составили заговор против него, чтобы его убить, а самим властвовать, он изобличил и отпустил [6]? 6. Так неужто этот человек убил бы жену ядом, не имея в чем ее обвинить или даже располагая обвинением? И неужели он произнес бы врачу такие слова: «Замешай снадобье; влей, дай и, каким хочешь способом, покажи мне труп жены, возьми на себя дело, противоположное твоей профессии, и награда тебе убор, когда то украшавший мою мать?» Чтобы он произнес такие слова? Чтобы отверз уста для подобных речей? И язык его не запнулся бы? Λ свершив такое деяние,не ослепил ли бы он себя, дабы не видать того, кому сказал эти слова?

{5 Срв. Надгробную речь (orat. XVIII) $ 126 след., orat. XVII § 9.}

{6 orat. XVIII § 199, т. I, стр. 364. Amm. Marc. XXII, 11, 2.}

7. Мне представляется, тот, кто сказал эту ложь, не воздержался бы даже на счет сыновей Зевса и финикиянки [3] сказать, что ближайшие родственники потерпели от них самую ужасную судьбу. Мне кажется, не может пользоваться другой славой этот ученик их и Эака. Ведь приему Эака относительно засухи можно бы противопоставить прием этого человека в отношении землетрясений. Один, помолившись, склонил Зевса пролить дождь, другой — Посидона прекратить землетрясения [4] во время коих величайший страх царил в величайшем городе. 8. Следовательно, как того, кто дерзает сказать что либо подобное о них надо считать сумасбродом, так и того, кто на то же дерзает по адресу этого человека, в особенности когда не только брачные обязательства должны бы были помешать такому деянию, но и родственные, Ведь жена его была, вместе с тем, и двоюродного сестрою, — она была сестрою Констанция. А он, не побоявшись ни тех, ни других богов, ни тех, кто оберегают браки, ни тех, кто покровительствует родам, стал бы говорить врачу такие слова, если днем, Гелиоса не совестясь, если ночью, — ночи? 9. И Ельпидий, будучи Ельпидием, никому не отдавал никакого подобного приказа, но утверждает, что всех тех, кого приговаривал к казни на постах правителя, какие он занимал, приговаривал по справедливости, а он, непрерывно пребывавший около жертвенников, не расстававшийся со статуями богов, он, воздержностью в пище угождавший богам [5], он сделал бы то, о чем подумать — нечестиво, и убил ту, с кем был в брачном сожительстве? И результате снадобья — смерть, а улики, когда она лежала мертвой, никакой? А между тем во дворце не один, врач, а возможно большее число. Следовательно, один, получив вознаграждение, стал бы скрывать скверну преступления, а прочие все не стали бы вопиять? 10. Констанций же ни не знать не мог бы, ни оставаться спокойным, но как по сестре и царице пустил бы в ход все средства, при том нуждаясь в поводе к отнятию у этого человека скипетра. Ведь он раскаялся в разделении с ним власти не потому, что нашел его плохим, но потому, что он оказался выше его по качествам своим [6]. И были люди, которые готовы были все исследовать, о всем донести, которым клевета была в радость.

{3 т. е., Европы: Радамане и Миносе, срв. orat. XVI $ 19, vol. II, pg. 167. 15.}

{4 orat. XVIII § 177, т. I, стр. 358.

{5 ibid. § 171, т. I, стр. 356.

{6 Срв. orat. XVIII § 90, т. I, стр. 331 след.

11. Из них первый Ельпидий [7], от которого, в его звании профекта, не укрылось бы дело такой важности и который не смолчал бы, узнав о нем, так как ему предстояло бы тогда сделаться благодетелем императора. Итак, если он сказал, покажи. Если же не сказал, значит, и преступления, не бывало, но тот, кто воздвиг против себя армию многими и важными злоупотреблениями и спасен был слезами Юлиана, — за что был обязан признательностью, за это требует возмездия, прибегая ко лжи.

{7 Ер. 1463. Amm. Marc. XXI, 6, 9. }

12. Рассказывая нам эту ложь, ты присоединял собственный приговор, и голосом, и взором, и кивками головы соглашаясь с непотребным человеком в осуждении целомудренного, не вспомнив о Финикии и власти над финикийцами [8], которая первая дана была тебе первому после вода-рения его единовластным императором. Тебя он не знал, но был введен в заблуждение другом. А когда ты не знал удержу и не мог соблюсти благоразумия, он не мог считать низких поступков доблестными, но был удручен. Ты же, вместо себя, ненавидел того наилучшего человека, в то время как тебе следовало бы быть ему признательным за власть, а винить свои глаза или то, что вызывало в тебе такие похоти.

{8 Срв. Sievers, S. 250.}

13. Но возвращаюсь к тому, что ты делал общим, Ельпидия и твоим, его отзыв, направленный против того человека, открыто восхваляя сказавшего, восхваляя и сказанное, тем путем, как я сообщил сейчас. А между тем было бы возмутительным и не бранить как ту речь, так и это, но ты так говорил, как будто думал убедить меня, а когда я справедливо не снес этого и разразился словами, мне никоим образом неприличествовавшими, но лучше всего подобавшими для отповеди Ельпидию, тогда ты удалился, не проявив никакого гнева, и, раздумывая, как бы оборониться от меня, устроил это так, что прекратил свои посещения меня. 14. Почему? Ведь не одно и то же Ельпидий и Поликл. И даже если бы я сказал, что он продал свою юность, а ты тоже, отправление, по приказу такого то, в Риме, разделить ложе, не было бы делом Поликла, и также, если тому после этого следовало сковать язык, от тебя мы не требовали молчания. Но мне кажется, я вижу причину гнева. Общею против обоих, как кажется, была та молва: «Одни и те же у вас взятки, одни и те же ночи, Одинаковы ваши добытки, одинаковы ваши угождения». Ты, следовательно, думал, что слышишь это столько же о нем, сколько о себе. 15. То же самое, мне кажется, чувствовало бы и большее число людей, если бы, испытав одну и ту же с ним судьбу, они, в своем присутствии, услыхали бы эти речи. Они были бы уязвлены собою и тем, что сознавали за собою. Знаем, что то же случалось и во время риторических декламаций. Тот, кто обрабатывает речь, по просьбе поминает о некоторых таких вещах, а иной, сознавая свои недостатки, прячется со стыда, не имея возможности осудить воли упомянувшего, но сказанным пораженный. Однако он не выступает на арену для борьбы с софистом и не объявляет себя оскорбленным, не говорит, что оратор подлежит перед ним ответственности за свои слова, даже если сам он был в числе лиц, с ним беседовавших, к нему подходивших, этого уже не делал 16. А ты поднялся и отскочил, как будто бы сам был Елпидием. Если же ты говоришь, что вознегодовал на незаслуженно дурную славу друга, надо было бы уличать и этим путем помогать другу. Но нельзя было. Как, в самом деле, возможно было бы это тому, который сам сказал, что слышал о нем подобный слова?

17. Этим ужасным мщением, знай, ты познакомил нас с тем, каким был ты в молодости. Да и чем повредило нам такое возмездие, желал бы я знать? Ни ухудшил ты для меня мои занятия искусством, переставь посещать меня, ни своими посещениями не способствовал их подъему, ты, который немало времени тратил на болтовню, а того юношу, которого заставал говорящим, повергал в отчаяние бесчувственностью, с какою слушал.

18. Никогда не был ты другом, но хотел казаться таковым. И всегда ты наносил удар там, где надеялся сделать то исподтишка. Извратив и слова о звездах и помощи через них, ты создал мне врагов, перенося на них то, в чем я винил рок, меня тем обижая, им льстя, на их злокозненности строя свои надежды на величайшие блага, административные должности и браки. Ведь я слышу, ты еще думаешь о браке, собираясь увенчать такую седину.

19. Ты думаешь, что эти проклятые могут это сделать при помощи печей, пепла и огня в них [9]? И много раз тебя обманывали, но ты не перестал рассчитывать чего-нибудь добиться через них. Но вместо того, чтобы получить что-нибудь, тебе достаточно ожидать получить, и ты ходишь кругом да около, осведомляясь не только о том, нет ли кого, по истине достигшего верха в этом искусстве, но и о том, не обладает ли кто хотя бы в умеренной степени этим уменьем или иной кто владеет им хоть бы плохо, и ты уверен, что и в таких людях нередко бывает больше силы, чем у тех, кто владеют им в совершенстве, и ты ходишь в ним и их приглашаешь в себе, и оставив сверстников, увлекаешься сношениями с ними, то в уединении, то среди толпы, вторым знакомством отстраняя подозрение, внушенное предшествующим опытом.

{9 Дело идет, думаем, о волшебстве (возвращении молодости колдовством).}

20. И ради этих целей ты так сильно гоняешься за такими людьми, что никто из тех, кто видит тебя, не промахнется в своем предвещании, заявляя, что речь у вас идет об этом предмете. Вместо денег ты им предоставляешь обвинение против меня и заявляешь, что выдаешь тайны и их интересы предпочитаешь моим. Если же бы я скорее показался тебе колдуном, ты ко мне неправ, они поступили неправо, и лучше тебе стать на мою сторону.

21. Итак я сказал, что понадобятся звезды и попытка многими мольбами умилостивить Ареса, но предположим, было сказано о намерении отклонить их лучи. Итак в обоих случаях надлежало бы тебе негодовать вместе со мною, на меня ли был какой замысел, или страх был пустым и опасения напрасны. Ведь это мое несчастье, а тебя я и не подозревал, и не говорил, чтобы ты что-нибудь против меня делал. Что же за причина перемены? Что за причина бегства?

22. Или тебе представляется, я поступаю неправо, когда не пишу хвалебных речей тем, кто на погибель многим день спят, а ночью желают повелевать демонами? А между тем ты говоришь, что никому не уступаешь в таких злых делах, скорее знаешь не меньше, чем одни, других больше. Но все же и с худшим в столь зловредных занятиях ты обращаешься с величайшей охотой, считая приятнее праздника слышать что-нибудь или говорить о таком предмета. Между тем следовало бы воспользоваться прежними опасностями, как уроком. Ты же, как кажется, от избежания их стал хуже.

Против Сильвана (orat. XXXVIII)

1. Ничего удивительного нет в том, что Сильван, сын Гауденция, злословит меня, ведь он бранит и отца своего Гауденция и его не только бранил, но и причинял зло ему. Меня же некоторые усовещивали и сам я себя не раз уговаривал молчать, но полагая, что своим словом об этом, сделаю других более скромными, я счел лучшим сказать, чем молчать. И вместе с тем я рассчитываю многих из тех, которые с ним теперь разговаривают, убедить избегать этого общения, как сопряженного с некоторой неблаговидностью.

2. Вот как было дело: Когда я явился сюда и начал заниматься тем делом, которым теперь занимаюсь, Гауденций, человек порядочный и приличный и много времени проведший за преподаванием, явившись во мне и показав этого Сильвана, которого он отрекомендовал как своего сына, просил меня и его принять в число учеников, помянув и о гонораре, Я же за гонорар рассердился, а этого ученика принял с удовольствием, не зная, каков он будет в отношении в учителю, но своею готовностью почитая отца. И труда у меня с ним было больше, чем с кем-нибудь другим, настолько он был и неподвижен по натуре, и так неспособен быстро воспринимать то, что ему говорили, но все же и при таких условиях, я считал нужным его понуждать.

3. Итак, когда он признан был способным говорить судебные речи, явившись за Евфрат и заработав деньги, он потом явился для тех же занятий сюда. Помощь, какую естественно нужно было получить от меня в таком деле, он получил, но я не знал, что благодетельствую недобросовестного человека, пока не вывела все на свет приключившаяся мне невзгода с ногою, когда, в то время как все плакали и молва о несчастье вызывала по всему городу слезы, этот один не мог удержаться и скрыть радость под притворной печалью, но и дважды, и трижды опрашивая вследствие недоверия к тому, чтобы такое благо для него случилось, после того, как узнал, что так и есть, и молва не обманывает, вскочив и высоко подпрыгнув от земли, рукоплеща и всем прочим поведением обнаруживая удовольствие, добавил к этому громким голосом, что это дело Зевса, творящего справедливое.

4. Я же, лежа при малых надеждах на спасение, слышал это и про себя соображал, не потерпел ли он от меня когда-либо чего-нибудь дурного, чтобы так злорадствовать, Тут я находил благодеяния, а никакой несправедливости или неприятности. Итак, когда я удручен был этим, некто из сидевших подле меня говорит, что я поздно узнал этого человека, который давно, еще раньше несчастья, был ко мне неприязнен.

5. Что же значить его поступок, хвала богу во время несчастья с ногой? Раздачи устроителя Олимпий сотрапезникам для отнесения домой после обеда, делали повинность эту тяжкою и невыносимою, и была опасность, что праздник не состоится. Желая прекратить это, я уговаривал многих, и убедил одного, оценившего совет по советнику, так как, по его мнению, никогда бы я не предложил чего-нибудь неподобающего. И пусть он и его бабушка встретят за это благосклонность со стороны Зевса. Итак из остальных одни одобряли, другие не обвиняли, а если кто и был недоволен, то сетовал молча. Один этот разражался криками, и очевидно, огорчен был тем, что я не умер. Ведь одной и той же душе свойственно было бы, конечно, и этому радоваться, и того желать, и бывший ученик мой был более несправедлив, чем те, кто не были со мною знакомы, и не давший ничего более, чем те, кто давали что нибудь.

6. У него был сын в числе обучавшихся бесплатно и он, как отец, пользовавшейся моею бедственностью. Желая же и через сына мне причинить обиду, отвлекши его от моих дверей и увезя его, он отдает в обучение другому языку [1], не потому, чтобы чувствовал к последнему пристрастие, но чтобы оскорбить наш, вернее же этим вторым меня. И он увещевает сына, величавщагося своею упитанностью, считать наравне с богами презренного ливийца и не щадить ничего из того, что ему полезно, ни слова, ни дела, ни руки, ни ноги, ни войны, ни битвы, ни ран, ни того, если даже придется вступить в борьбу с моими учениками.

{1 ϋατέρα φωνή срв. vol. I pg. 144, 11, orat. 1 § 127 § 225, pg. 195 6 Ίταλών φωνή, orat. LVIII § 21, vol. IV pg. 191, 7 ή έτερα φωνή.}

7. И он не переставал поднимать шум, угрожать, нахальствовать. И когда кто-нибудь обвинял, называя деда [2], не отца уже во всяком случае, он прибегал к отговорке, что необходимо помогать учителю. И это служило прикрытием оскорблений по наущению к такому похвальному оправданию этого человека, который извлекал выгоды из беспорядков среди юношей.

{2 Τ.е., Гаудендия, см. § 1.}

8. Но и это, как оно ни важно, не так значительно, как то, о чем сейчас скажу. Отдавшись в распоряжение любителям красивых для услуг им, и с одними знакомясь вне, с другими внутри и многими ходами доставляя ответы тех и других упомянутых лицам, становясь участии-ком в дележе даров любви, многие дома он сделал несчастными, дни и ночи наполнив своим непотребством, когда не был в состоянии привести другого, предоставляя в услугам себя самого, сам и жертва разврата, и сводник.

9. И пусть никто не скажет. «Но какое это отношение имеет в отцу?» Ведь если бы он не знал об этих трудах, и в этом случае не было бы ему оправдания. Пусть ни один отец не остается несведущим о своем сыне и, заботясь о вещах более маловажных, как рабах, деньгах, конях, ослах, не пренебрегает столь важным предметом. В самом деле, что дороже сына отцу? Все же действительно, допустим, он говорит нечто, ссылаясь на свое незнание. На самом же деле, даже этой отговорки нет у него, так как он не раз и от многих людей слышал: «Сильван, будучи отцом порочного сына, неужели ты снисходительно относишься к тому, что он предоставил свою юность желающим, и не прекратил того даже теперь, и детей других отцов вовлек в ту же пучину, и из обоих этих источников внес деньги в дом? Неужели не выгонишь его, выгонишь ударами, с ранами, или даже, клянусь Зевсом, судебным порядком?»

10. А он, слыша это, заявлял, что удержит его, но предоставлял ему оставаться прежним и жить в тех же привычках, получать ту же плату и вредить по прежнему, зная, что большая часть позора ляжет на меня вследствие того, что будет казаться, будто такие задатки получены у меня, если в действительности дело и обстоит иначе. А вот самое веквое свидетельство того, что отец знает и, зная, одобряет поступки сына:

11. Недавно он подошел к кому то из красивых и пытался уговорить, а тот отскочил. Он же, наступая на него, тащил, схватив его, и побил. Когда же родственники юноши, узнав о дерзком поступке, быв сильны и немалочисленны, обступили его и пустили в ход против него руки, честный отец, узнав, не разразился против них, как обидчиков, криком и не наказал его как за дурные поступки. А между тем следовало бы или их обвинить за неправые побои, или присоединить к наказанию с их стороны, свое, отцовское.

12. На самом деле, их он ни в чем не упрекнул, а того утешил, разразившагося против меня, ничего не понимавшего в том, что происходило, во время самых побоев градом проклятий. Вместо того, чтобы его ненавидеть за такие качества, — да разве возможно не гневаться кому-либо за такие дела? — он обращал гнев свой на меня. Но ни я не был виновен в побоях, ни бившие, но тот, кто вынудил применить побои. Таковым был предоставивший волю на такие поступки отец. А дал он волю, дабы мне пришлось худо, благодаря позору от дерзостей его сына.

13. Таким образом он обижал меня через посредство обоих, свое и сына, научившись на отце считать принцип справедливости пустяками и болтовней. Ведь благородный Сильван у нас отцеубийца, как говорят некоторые, десницей нанесший ему удар по затылку; а, как все признают, изведший его многими печалями, отняв у него распоряжение в доме, заставив угрозами глядеть в землю, не позволяя вздохнуть свободно и не давая чувствовать себя вполне безопасным от возможности всячески испытать какую-нибудь беду.

14. Он, старик, утомившись, возвращался с преподавания, чтобы подкрепиться пищею, а сын, заперев двери и держа ключ при себе, пребывал у других. Старик же сидел около лестницы, плакать не дерзая, так как то было не безопасно, если бы услышал Сильван, но стеная без слез и, молясь богам, чтобы пришел, наконец, тот, кто дозволить коснуться хлеба и вина. Ему и эта пища была горька, когда сын даже не спрашивал его ни о чем, а, если сам он спрашивал сына, делал это бесплодно: ни слова не слышал он от него. Он торопил отца с трапезой своим молчаливым гневом, суровым взглядом, сердитыми кивками слугам. И очевидно было из всех его поступков, что он страстно желает смерти старика.

15. Это яснее обнаружилось в том, как произошла его смерть и в том, что последовало за нею. Когда с ним приключился внезапный припадок дремоты, в то время как он вел с кафедры обычное преподавание ученикам, так что он даже не отдавал себе отчета, где он, он был принесен домой, при неведении всех, больших и малых, и то было ужасное и скорбное зрелище для людей, которые, пораженные до глубины души, осведомлялись, кого несут; надо заметить, что этот, человек, дельный и порядочный во всех отношениях, двигал правой рукой, как в тот момент прибегал он в её содействию при преподавании, и не сознавал даже этого, а все же двигал и воображал, что говорит что-то друзьям, на самом деле никаких слов не произнося, из за чего именно и текло больше всего слез у видевших и слышавших, и одни даже не пообедали, другие — не без плача. И вот тогда сын, наследник, на которого он потратил много своих трудов, немало и трудов многих других ради него, воспользовавшийся мягкостью отца для издевательства над ним самим, при чем тот никому из людей не поверил ничего о своих страданиях; итак вот этот сын, присутствуя и пристально наблюдая вблизи несчастье, не восстенал, не возрыдал, ничего не сделал такого, что подобало сделать в таких обстоятельствах, этот человек среди таких потоков слез. Ведь не было никого, кто бы не испытывал такого волнения, помышляя о добродетели лежавшего и о том, что умирает такой человек, причем плач вызывала в особенности рука.

16. А он даже не подражал другим, так далек был он от того, чтобы вызывать к плачу других; но мне кажется, он даже ненавидел унывавших и считал тех, которые не уходили, докучными, осуждал, видно, медлительность души. Затем, тот был погребен, а этот услаждался его кончиной и был радостен, избавившись от неприятного ему лицезрения отца и учителя.

17. Итак следовало бы друзьям последнего и моим скорее всего искать возмездия за нечестивые поступки против обоих нас, а если нет, по крайней мере, не благодетельствовать ему. Но они призывают его, когда он в отсутствии, принимают, когда он посещает их, званого и незваного угощают, с удовольствием видят его, с охотою беседуют с ним. Один и деньгами ублаготворяет ненавистного богам, другой считает врагов его и своими. «Учителя, говорят они, чтим мы, при этом».

18. Я, конечно, одобряю желающих чтить учителя и утверждаю, что те, кто не таковы, неправы по отношению к воспитавшим их, однако надо было бы чтить учителя отказом в почтении этому человеку. Это значило бы согласоваться с обстоятельствами. Ведь если бы этот человек выполнял по отношению в тому долг сына и ученика, он по справедливости должен был бы встретить с вашей стороны эти нынешние знаки внимания. Если же он забыл о долге природы и нарушил её требования, и все время огорчал и гнал родителя, и продлил в течение столь долгой жизни его эту непримиримую войну с ним, оскорбляя, помимо природы, и учителя, тогда воюющий с Сильваном — друг Гауденцию, а тот, кто его благодетельствует, враг тому. Ведь и не сына благодетельствует тот, кто благодетельствует этому человеку, все время вредившему отцу, отнимавшему гонорар, какой он получал от своего преподавания, и голодом и жаждою старика увеличивавшему свое состояние.

19. Итак тот, кто признателен Гауденцию за ученье слову, пусть и ненавидит Сильвана, и бежит при его появлении, и пусть считает одинаковой скверной и пребывать под одной кровлей с убийцей, и вести знакомство с этим человеком. Ведь, сверх пренебрежения природою и не соблюдения её законов, естественно, можно считать, такая смерть имела поводом печаль из за сына.

20. Итак эти люди когда-нибудь одумаются и узнают, чем им угодить Гауденцию, но справедливо я мог бы обвинить и курию, удостоившую свободы от повинностей этого злодея. В список её его включила величайшая из властей, а принявшие его предоставили жить ему в неге. И когда положение общины требует декурионов, они говорят, их нет, но оплакивают, как их немного вместо многих прежних, как будто те, кто после великого богатства дома спустились до незначительной суммы, а ему предоставили владеть имением, без пользы для курии; ни себе не помогая, ни заботясь о родине и делая тщетным приговор судьи.

21. «Но не в отношении к одному этому такова она» говорят противники. Но это не значить не творить неправды, но творить ее во многих случаях. Ведь делом курии в таком её состоянии, было, конечно, хвататься за подобные случаи, но не упускать их. Всех надо было бы обязать повинностями и никому пи из за кого не давать такой несправедливой свободы.

22. Но это гораздо возмутительнее того и возмутительнее тем больше, что не одинакова жизнь Сильвана и каждого из них. Что подобного, в самом деле, может сказать о них кто нибудь? Ничего. Но одна у них та вина, что они не желают справлять повинностей, отцов же своих они не порабощали, не предавали их страхам и голоду, не насмехались над ними по смерти их, не считали учителей врагами и не вредили им, сколько было можно.

23. Пусть же курия держится за этого самого испорченного человека, и так как он избежал прочих наказаний, по крайней мере пусть смирить она его этими издержками, и пусть станет он несколько умереннее, откинув ту дерзость, что видна в его взоре.

На консульство императора Юлиана (or. XIIF)

1. Теперь впервые вижу я консула в одеянии этого сана, и к выгоде моей отсрочивало для меня божество это зрелище, дабы самый чтимый из инсигниев мне впервые узреть на самом могу чем из государей. Произошло подобное тому, как если бы кому нибудь пришлось первого из поэтов услыхать Гомера, первую колесницу увидать ту, какою правил Пелопс.

2. Присоединяется сюда нечто под стать сейчас сказанному: что мое отечество приняло и показало это торжество, самый дорогой город — зрелище самое ненаглядное. Но не уступить сказанному и то, — что могу я, в третьих. Прибавить, — что судьба не поставила меня наравне с толпою безгласным зрителем, услаждающимся утехою в молчании, но предоставила выразить ее в слове и вам, присутствующим, и тем, кто прочтут впоследствии.

3. Вы же проявляете свою радость зрелищу и молитвами, в коих просите, чтобы не раз еще быть очевидцами такового, и своими лицами, полными веселья. Но гораздо лучше показали бы вы это, если бы увлеклись речью и восторг слушателей соперничал бы с одушевлением оратора.

4. Итак многие готовы восхвалять это торжество и явились, сочинив на покое речи, а иные, и дома оставаясь, услаждают своих близких, более ли, менее ли сильные словом ораторы одинаково. Даже можно удивляться, что величие события не принудило толпу к молчанию, но теперь пускается в ход всякая мера искусства и тема не затрудняет.

5. Что должно бы, по мнению иного, быть причиною молчания, то самое и побуждает дерзать. Ведь если бы находились люди, способные сказать речь по достоинству предмета, что естественно бывает при предметах не чрезмерно возвышенных, люди, сознающие свою слабость, сочли бы для себя выгодным остаться в тени. Но раз никому невозможно избежать поражения, но природа факта обесценивает и громкую ораторскую силу, наравне с лучшим, не беда уже потерпеть неудачу и худшему оратору и лучшим за одно друг с другом.

6. Ведь не то представляется тяжким ораторам, если они не сладили с фактами, но что одни были, другие не были в силах этого достигнуть. Α где превосходство восхваляемых превышает средства восхваляющих, там каждый предпочтет, сказав речь, потерпеть в неудаче своей общую судьбу с лучшим оратором, нежели, оставшись в бездействии, не войти в число произнесших речи.

7. Итак достоинства государя призывают слово к себе, но правила слова сначала ведут к консулу, к вопросам, откуда в начале повелось это учреждение и почему и как оно развивалось и каков был плод этого установления.

8. Дело было так: Когда цари той далекой поры мало помалу преступили границы царского правления и законную власть довели до произвола тирании, город, приверженный к свободе и попечением правителей довольный, но не способный сносить насилия владыки, изгнал того гордеца, чело-века несносного, преисполненного надменности, разнузданности, а сенат, стремясь в известной охране свободы, берет себе в некоторой степени за образец лаконские учреждения и, предоставив военное сословие двум ежегодным стратегам, коих он почтил наименованием консулов, а народ другим начальникам, дабы они имели друг в друге понуждение к соблюдению меры, себя поставил в центре, для надзора за настроением каждой из двух сторон, готовый при смуте защитить ту, которую притесняют.

9. Так он обрел полководцев [1] трудолюбивыми, честолюбивыми, справедливыми, готовыми идти на встречу опасности, — эти твои черты характера — одно по природной способности, другое под страхом взыскания. При таком порядке вещей, с течением времени [2] царская власть воcстановляется и получает обратно свои права, а как, говорить о том сейчас на время. Упразднив военное начальствование консулов, власть эта в остальном сохранила их как почетную должность, оружия не носящую.

{1 οί εξιόντες в этом смысле у Фукидида (I 95 ср. 77), которого так хорошо знает Либаний.}

{2 Конъектура Reiske не представляется столь необходимой при таком понимании.}

10. После того, когда императорам угодно было отличить кого-либо из ревностных слуг своих, они давали им почетный сан этот, а когда хотели самому ему польстить, возлагали его на себя, сочетав с царем консула, дабы почтен был и город, изобретший сан, тем, что учреждение не упразднено было совсем, и властитель всего государства делался сопричастным ему, как пригодному, и вместе с тем титул остался за ними на веки [3] и, несмотря па то, что все рождающееся умирает, стоял прочным во все времена. Так-не найдешь ни каменной, ни медной, ни латунной [4], ни даже стальной [5] колонны, более прочной, чем память, какую это отличие закрепляет за тем, кто его получил.

{3 άθάνατος, срв. т. I, стр. 20, примеч.}

{4 Срв. Plato Criti., p. 119 с.}

{5 αδαμάντινος, срв. т. I, стр. 437, примеч. 1.}

11. Ведь она хранится не в одном каком либо го-роде, как в Афинах Гармодию и Аристогитону, подвергаясь общей судьбе с городом и с ним сохраняемая или уничтожающаяся, хотя надписи на колоннах не раз успевали исчезнуть, даже пока город еще стоял, но эта память способна избежать и потопа, и гибели от пожара, вместе с людьми, которые уцелеют от них, которых спасает природа местности, хотя бы равнины превращались в море, именно, когда они имеют обитание в городах или деревнях на скалах, где они особенно хранят наименование и могут сообщить его позднейшим поколениям.

12. Вполне извиняю тех, кто зарятся на этот сан и просят от богов, вперед каких-либо других благ, быть несомыми на этом кресле. Ведь и те, кому выпало на долю служить префектами, стремятся к нему, как будто бы он был призом за эту службу, и те, кому случилось получить сан тот раньше должности префекта, относятся к последней равнодушно, в убеждении, что, какой бы должности вслед за консульством не получили, она будет меньшим для них приобретением.

13. В самом деле, что может быть внушительнее, как не охватывать своим титулом, подобно солнцу, всю вселенную, как не то, чтобы это наименование твое было у всех на устах скорее, чем имя, данное тебе родителями [6], так как много случаев, понуждающих поминать его, суды, свадьбы, форум, гавани, долги,продажи, заключение и запись сделок, тяжбы, и письменные засвидетельствования, союзы и их расторжение, рождение детей знатных, обучение детей в школах? Всем при этом одна забота призвать консулов, на чем они и оканчивают свои дела друг с другом.

{6 Конъектуры Reiske, та или другая, здесь необходимы.}

14. Так выразился некто [7] и о высшем (ύπατος) из богов, Зевсе, что им полны все улицы, все площади, гавани и море, то же можно сказать о тех, чье наименование (ίπατος) одинаково с его [8]. Ведь и их имена расходятся по всему материну, по всем закоулкам моря, полям, хижинам [9] и вообще, где род человеческий цивилизован, — называю так тех, кто живут по нашим обычаям —, там и это учреждение известно, и именуется, и дает санкцию всем важнейшим делам, и по этой прибавке в своему титулу и император не менее поминается ежедневно повсюду.

{7 «лишняя» сноска }

{8 Арат, 2 след. Пиндар, Ниф. YI 12, Еврип, Геракл, 400. }

{9 Срв. т. I, стр. 151, примеч. 1.}

15. Этот сан настолько превознесен, что праздники богов разделены по местностям, и можно видеть, как соседи отправляют процессии одни тому, другие иному, и имя бога, принимающего жертву, в чести у тех, в чести у этих, во не одно и то же для каждого из двух, консул же всюду единое и видное звание, он разграничиваете меньшую и большую давность времени, не позволяете младшему пользоваться авторитетом старших; тот, кто давно лежит, в процессах как бы восстает и умерший судите вместе с живыми.

16. Естественно, поэтому, сыны римлян предпочитают эту честь даже обеспеченной старости и, будь кем-либо из богов предоставлен выбор между долгою жизнью и этим почетом, устремились бы на последний. То самое, что, они знают, герои покупали ценою жизни, чтобы нигде не останавливалась память о них, это, они уверены, дает им одна эта почетная должность.

17.Далеко до этого Пифодору, ничтожна Хризида, незначительная величина Энесий. Аргос для той, Афины для Пифодора, Лакедемон для Энесия [10], но ни лаконец не надписал бы на постановлении имени афинянина, ни афинянин лакедемонца, но сила имени каждого ограничена пределами местности. Есть некоторая доля известности и на Олимпиях, но и та остается лишь на короткое время. А этому сану закон открыл всю вселенную, и его авторитет установить всюду.

{10 Все три имени: аргосской жрицы Хризиды, эфора Энесия в Спарте, афинского архонта Пифодора, у Фукидида, II 2, 1.}

18. Своевременно было бы привести здесь сопоставление луны со звездами, потому что, среди разнообразных видов почестей достойным людям, всякий другой затмевается блеском этой почести. Она одна пристала и положению государя.

19. Что касается самого учреждения и почета, какой проистекает от него для его участников, сказанного достаточно. Иной сказал бы, пожалуй, и больше, но не избег бы упрека в отсутствии такта. Добавив здесь, каким из государей я считаю эту почесть подобающею и, сверх того, полезною, я перейду к прочему.

20. Я полагаю, что тот, кто правит землею с царским уменьем и положение римлян укрепляет, а противников их ослабляет, первым доставляет радости, вторых окружает поводами к плачу, и то, что хорошо поставлено, сохраняет, а что — не так, исправляет, тому и подобает состоять в этом сане и тому вечная память будет к выгоде, как Тесею, Пелею, Паламеду и тем, кому правилом была добродетель.

21. Но те, которые состояние своих подданных ухудшают, а поднимают состояние врагов, приучают послед-них побеждать, а тех бежать [11], таким царям, полагаю, не то, что не следует домогаться памяти, связанной с консульством, но даже проклинать и ненавидеть тех, кто были первыми изобретателями этих букв, за то, что они ухватились за зло, готовое исчезнуть, и задержали его и воспрепятствовали забвению его в силу давности.

{11 Нельзя не видеть здесь намека на Констанция, в его характеристике, какую позднее Либаний дал в Эпитафии Юлиана (см. т. I).}

22. Потому, когда чтение договоров приводить имена тех, кто во власти были робки, с именами их всплывает и вереница бедствий, и результат их известности им в убыток.

23. Итак, кому же так выгодно и облачиться в это одеяние, и носить скипетр, и оставить [12] (для потомства) снадобье непрестанной памяти в будущем? Тебе и кто был и будет подобен тебе; и дети твои, и внуки, и правнуки да будут ревнителями и наследниками твоих достоинств.

{12 άφεΐναι Forster признает за испорченное чтение, не предлагая, однако определенного исправления. Может быть, надо вставить τοιζ έπειτα «потомству», или подобное слово.}

24. По моему, пусть не всякий император становится консулом, только потому, что это ему возможно и что сам он и дарует сан, и возлагая и его на себя, но такой, кто стал во главе царства согласно древнему консульскому положению, как бы обязываясь отчетом в своем управлении, каким ты сам показал себя нам.

25. Ведь если для некоторых людей их общественное положение [13] ставить их выше каких-либо контролеров и отчетности, ты, считая, что боги заседают следователями над тобою, сообразуешь свои поступки и речи с бдительностью таких блюстителей, в уверенности, что не скроешься от них, при солнечном ли свете, ночью ли. Пускай же и всякий желающий, юноша и старик одинаково, получает возможность оценки.

{13 τύχη, как в § 18, конец, и часто у Либания. Едва ли верно у Forster'а здесь с заглавной буквы.}

26. Оратор слабейший за более сильного, я начну речь не с самого царствования, но вернусь в своем суждении о нем к ранней молодости, дабы стало очевидным, что он получил власть по заслугам, как проявил он свои достоинства в ней.

27. Не стану говорить, какие зачатки и основы в области религии воспринял он душею при настойчивости педагогов и под угрозами учителей. Ведь если тогда и не было недостатка в его рвении, труды эти приписываются строгости наставников.

28. Но после того как дальнейшие годы прекратили такое понуждение и сделали его хозяином своей воли, как Геракла, и открывалась гладкая дорога и некому было препятствовать увлечению попойкой, игрой в кости, любовными утехами, он направляется по крутой и неровной стезе, приняв во внимание больше цель пути, чем множество его трудностей.

29. Проживая частным человеком в Астакии, между двумя государями, с одной стороны, двоюродным братом, в руках коего была верховная власть, с другой братом, владевшим саном вторым после него, он направил свое усердие на приобретения, лучшие,чем царская власть, философию и красноречие, таков мой приговор о них, у тебя усвоенный, государь, который объявляешь, какие знания доставили тебе власть над племенами, коими ты правишь.

30. Видя, что риторика создает убеждение толпе, а философия доставляете сведения о более серьезных вещах, и признав непростительным, если об одном будет держать речь удовлетворительно, а знать более важного предмета не будет, он соединял и сливал оба знания, ум возвышая изучением небесной области, а язык изощряя в беглости общением с риторами.

31. А между тем кто бы, признав достаточным основанием для благоденствия отца; деда, дядю, двоюродного брата, брата, почести угождения, честь за родовитость, не стал бы проводить жизнь в еде, питье и сне, помогая за вознаграждение правителям и прибавляя поместья к поместьям, золото к золоту, утварь к утвари, прочее к прочему? Но не он.

32. Но восхваляя Анаксагора за то, что он отцовскую землю оставил без посева, а душу подготовил к урожаю, первым делом он пренебрегал, а душу развивал и, увлекшись [14] стремлением к одному приобретению, — безмерным, не скрою этого — извлекал отовсюду всякие книги и производил розыски больше в их хранилищах, чем другие в казначействах.

{14 δανμάζω в этом смысле см. vol. Ш р*. 108, 3; 139, 10; 178, 6 182, 16; 300, 12 и проч.}

33. Привязавшись же к философии и заглянув на её луг [15], нельзя было уже носиться с ложным мнением относительно божества, но тотчас он очистил его от пятна и признал сущих вместо мнимого, причем философия была его руководительницей к истине.

{15 Срв. т. I, стр. 51, 1.}

34. Тот день я считаю началом свободы для страны этой и считаю счастливым и то место, которое восприняло эту перемену, и врача души, который, и с собственным риском, и убедив отважиться этого мужа на этот доблестнейший риск, миновал с своим учеником сии Кианейские скалы.

35. Далее, если бы брат его обращал внимание на его письма, была бы теперь чета предстателей — ведь он был таков, что, не царствуя, мог вразумить царствующего. Когда же он погиб без суда, быв в состоянии кое что 8асвидетельствовать относительно происшедшего, а тот, кто казнил его, распространить обвинения на Юлиана желал, но не видел к тому возможности, от убийства его он воздержался, но вредил ему при посредстве обмана, взыскивая с него за то, в чем обвинить не был в состоянии.

36. Но вот, видно, как хорошо знал он природу подчиненной себе страны, что жребий Афины, считал за сиракузские каменоломни и узилищем для любителя слова город этот, как если бы кто, привезши на Фасос какого-нибудь пьяницу и приказав ему там оставаться, воображал что изводит его таким местопребыванием, в этом наказании даруя ему наиприятнейшую угоду.

37. Скорее же это было даром богов, желавших чтобы город стал ему дорог раньше воцарения и вперед услужил ему, дабы во время царствования он был должником городу, а, самое главное, чтобы, отправляясь за скипетром из Афин, он унес с собою из Аттики уменье властвовать над варварами, словно любой ив продуктов этой страны.

38. Итак божество устраивало это целесообразно, в заботе своей о вселенной, а он избегал царской власти, стремясь к покою, один уклоняясь в ту пору от того, зачем все гонятся, венца и царства. Доказательство тому — он больше пролил слез, держась за решетку акрополя, когда его призывали на царство, чем иной, осуждаемый на питье яда, и с величайшим удовольствием, получив крылья, улетел бы внезапно к Гипеборейцам. Во все время пути своего, перебирая в мыслях, как бы ему отринуть власть, предмет желаний многих, он не раньше покончил с своими колебаниями, чем некто из богов, представ перед ним, не изменил его решения и устранил его нерешительность, прямо повелев ему взять на себя эту повинность.

39. Свидетелем своего благочестия он имел врага своего. А дабы никто не удивлялся при этих словах, что враг был для него сообщником в приобретению власти, скажу, каков смысл этого сообщества. Тот, не говоря уже о каком-нибудь удовольствии для него увидать на царском троне или в пурпуровом одеянии кого-либо другого, не вынес бы равнодушно такого зрелища даже в сновидении. Как же он тогда уделил ту власть, за которую крепко держался?

40. Он всюду сильно страдал от варваров, и в здешней стороне края римских границ стали «добычей мисийцев», в особенности же страдала западная граница, и вождя для поправления дела было мало, нужен был государь, способный сдержать поток.

41. Сам он не умел спешить, но, вызываемый настоятельной необходимостью, минуя прочих, избирает товарищем власти жертву своих притеснений, не забыв, сколько крови пролил, но полагаясь на того, кому было, в чем винить его, больше, чем на людей, обязанных ему благодарностью. И он не обманулся: Приняв решение в духе афинян [16], ударив себя в грудь и повелев себе не злопамятствовать, Юлиан в состоянии был помогать ему бесхитростно.

{16 Срв. т. I, стр. 464, примеч. 2.}

42. Таков отчет за время до царствования, способный получить одобрение от всякого контролера. Подвергнем испытанию и кормчего, уже правящего рулем. Итак посылавший его на преуспевавших врагов, посылал, не прося ни о победе, ни о преодолении, ни о подвигах.

43. Нет, тотчас им овладело раскаяние, не имевшее основания, — раз и тех, кого он послал с ним в Качестве советников, он отправлял на то, чтобы они ставили препятствия подвигам его, а не ободряли его на них, — исключаю отсюда Феникса, потому он и был немедленно отозван, — и он больше боялся славы своего соправителя, чем издевательства противников, и приятнее было ему, чтобы того не хвалили, чем чтобы побили врагов.

44. Но обвинять его мне нет охоты, для речи же это необходимо. Ведь трудно восхваление и порицание отделить одно от другого. Итак, двинувшись из Италии с гоплитами в числе менее четырехсот, в разгар зимы, — а суровость этого времени, какую водворяет в тех местах оборот года, одни из вас сами испытали, другие о ней слыхали, — он с молитвами вступил в пограничную страну, и видя землю, называемую землею галатов, а засеваемую варварами, так как они вместе с прежнею пахотною землею и самые города, снесши их, превратили в пашню, зиму употреблял на совещания, а лишь весна призывала к действиям, сам кливал клич, собирал, организовал и ободрял оробевших людей, а гиппархи, лохаги и таксиархи, во исполнение приказов владыки, тормозили его энергию, и государь одерживает победу раньше той, что совершается в оружии, ту, какая состоит в терпении и безропотном перенесении этих поступков, и здесь пригодилась выгода воспитания, Геракл, послушный слабейшему его, и Арес, больше года связанный безумными людьми.

{17 ωραία срв. т. I, стр. 416, 5. - сноски в тексте нет.}

45. Но предстояло и Аресу, наконец, получить свободу, и этому. Когда, таким образом, он среди преград стенал, но раздражению не поддавался, государство гибло, и самоуверенность варваров возрастала, а опасность не тер-пела обидчиков, взяв, полагаю, силу малую и привыкшую отсиживаться в осаде....

46. Вы, пожалуй, нетерпеливо ждете услыхать о боевом строе, о характере лагеря, о том и другом фланге, о фаланге и ободряющей речи, об уловках противников и открытой боевой силе, и засадах, о начале схватки и бое в его разгаре, о видах поранений, о бегстве, преследовании и о земле, сплошь покрытой трупами, я же выполню точность рассказа, когда достаточно полно буду излагать и прочее. В настоящем же изложении все урезано, и речь напоминает скачки, подобающие праздничному торжеству. [18]

{18 Срв. т. I, стр. 410. Срв. еще то κεφάλαιον τών είργαομένων orat. ХШ S 26, pg. 72. 6—10 F.}

47. Действительно, как победитель на Олимпиях, спеша домой из Пизы, на вопросы встречных о способе победы, обещается это выполнить, а в данный момент про-сит поздравить его, показывая вместе с тем венок, так и мы сейчас говорим о результатах войны, минуя битвы.

48. В то время, как варвары снимали урожаи с нашей земли и уничтожили сорок восемь городов, отрезали у нас большую часть территории и владели ею, когда самые видные из галльских фамилий пребывали там в жалком рабстве, когда, наконец, у врагов еще больше возросла их самоуверенность, этот человек, способнейший военачальнику с богатым запасом сведений [19] по истории войн со времени начала рода человеческого, признав не-выносимым, чтобы, в то время как при Саламине триста триер одержали победу над триерами числом больше тысячи, ему с немногочисленным отрядом не обратить в бегство тучу варваров, нападает, будто с тем, чтобы удовольствоваться изгнанием их из страны, но победа завела его на их территорию и, перешедши реку Рейн, воды, обличающая беззаконие [20] матерей на детях их [21], в своем рвении захватить живыми тех, кому смерть, он знал, была предметом гордости, он привел такую массу пленных, попавших в его сети [22], что нам трудно было доставить им пропитание, а оставшимся пищи дома было в волю.

{19 πολέμων γέμων Срв. т. I, стр. 53, примеч. 1.}

{20 άδιχίαψ — чтение, предложенное Forster'ом, vol. Ill pg. XLII (praefatio critiea). Предлагались поправки: άμαρτίαν, или άχολασίαν, или άχα&αρσίαν, также άτνχΐαν Morxaxiav alxiav F.}

{21 К предмету суеверия см. места, указанный Asmus'om у Юлиана: orat. II 104, 23, ер. 16, pg. 495,Ј21, Hertlein, по указанию Forstr'а, также Libao. διήγημα IV 1110 Beiskc.}

{22 σαγηνεύω срв. orat. XVIII § 61, orat. LIX § 82.}

49. Но убоявшись значительности победы и блеска подвига больше, чем опасностей в битве, он не присоединил к трофею триумфального шествия, и при том даже имея узником вождя врагов, — так далеко простерлось его покорение их, — не показал его согбенным тем, кого он разорил, не умертвил на развалинах городов виновника их низвержения, величаясь такой казнью, но, вспомнив об Ахилле, которому достаточно было победы, все дальнейшее уступил старшему государю, всюду устраняя поводы к зависти.

50. Но признав, что города не подвержены тому же уделу. что человек, — для последних кончина безвозвратная погибель, а городам можно возродиться, — простирает руку поднять их. И они вставали и тотчас поплыл по реке вестник с приказом пленным возвращаться в свои владения, и они спешили, не отпущенные на волю в обмен, чело-век за человека, но одни из них оставались, другие возвращались, провожаемые теми, кто их взял в плен. Так битва научила их во всем повиноваться.

51. Если же присоединить к прежним город является общим благодеянием> в смысле роста организма вселенной, сколь доблестнее вернуть упраздненные? В этом деянии на лицо и заселение земли, и искупление позора. Ведь не создать города, которого не было, в том беды нет, но возмутительно попустить низвержение прежде существовавшего, так как отсюда надвигается двойная потеря, позор и материальная убыль. Ведь такое явное свидетельство разгрома для варваров служило бы увещанием к отваге, а у наших необходимо вызывало бы робость, и если не сейчас, то впоследствии последних сковывало бы, а первых поощряло. Ты же, дабы враги всегда трепетали, а наши всегда были смелы, воздвиг города несокрушимым трофеем.

52. И благодаря твоей решимости, удаче, трудам и уменью, варварам не удавалось иметь перевеса на каждом из двух фронтов войны, но одни действовали, другие претерпевали, претерпевали прирейнские, действовали варвары по Тигру, с этой стороны они вторгались, там падали. Нечто подобное, говорят, произошло у Потидеи, когда коринфянин Аристей обратил в бегство и гнал фланг, стоявший против него, а другое врыло бежало, пока не заперлось за стенами. [23]

{23 Совершенно то же сравнение позднее в Надгробной речи, § 57, см. т. I, стр. 325.}

53. А если бы ты тогда не оказал отпора, ничто бы не помешало тем и другим варварам, шаг за шагом подвигая свои приобретения, в конце концов соединиться друг с другом у Босфора. При настоящих же условиях поражение одних из них их погубило, а другим внушило тревогу и прикрыло для римлян позор их поражения, так как одна молва уменьшала впечатление другой и одна весть настигала другую.

54. Ты же, далее, от трофея возвращался в Музам, как атлет в палестре от венка, и, сложив оружие, снова брался за книги, оторвавшись от коих ты одержал победу. Ведь мудрость, противостоя массе, дает преобладание над нею более благоразумному.

55. Когда слава твоя возросла, не плясуны и мимы являются к тебе, принося с собой повод к смеху, не флейтисты и кифареды, прогоняющие серьезные речи из за трапезы, но рои риторов и философ из Афин, достойный на вид, еще достойнее как собеседник, одаренный величайшим умом, пожелавший скорее быть, чем казаться наилучшим в красноречии.

56. Одно одобрив, другое посоветовав, он удалился, с таким подарком, какой дал ты один из государей, поэмой, возвещающей об этом муже. Если мы хвалим Писистрата за собрание чужих произведений, как высоко поставим подражателя Гомеру?

57. Но чем ты отражал врагов, тем огорчал вместе с побеждаемыми итого, кому принадлежала победа, благодаря тебе. Столь необорим недуг зависти, и те, кто в выигрыше, ненавидят мощь тех, кто оказывают им услугу. Давно уже внедрившись в нем, она и в ту пору выступила наружу и превратила искру в пламя. [23]

{23 Срв. т. I, стр. 60, примеч. 1.}

58. Сначала он лишил его друзей, с намерением повредить ему в совещаниях. но он был все так же предусмотрителен; затем — большего отряда, дабы ослабить его, но он оставался ничем не менее сильным. Всех звал он, выставляя на вид персидскую войну, самым благовидным образом предавая с государем города его. Но он был послушен сверх меры, позволю себе сказать так, и повелевал выступать, и вопли женщин хватались за людей [24]. Едва они перевели дух, как воздвиглась вторая волна, но и она не побудила этого человека к противодействию.

{24 Смелая просопопея во вкусе Либания.}

59. Как же становится он великим государем? Здесь, мне кажется, судьи взглянуть проницательнее. Ни воин не был понуждаем, ни государь не уступал настоянию воинов, ни подданные не были так плохо дисциплинированы, чтобы выводить правителя, как взбрело на ум. Но какое же объяснение вернее? Бог подвигнул их без всякого предварительного умысла с их стороны, но глас опередил мысль. А это дело божества. Явился приказ сродни [25] предшествовавшему, присоединивши к хламиде пурпурной окраски диадему, украшенную камнями, в которой тоже было нечто от продукта моря. [26] А он взглянул на небо, и как даяние, так и получение было, то и другое одинаково, замыслом божеств.

{25 άδελφά, срв. т. I, стр. 83, 1.}

{26 Т. е. пурпуровой раковины.}

60. Итак, как оракулы мы не считаем делом Пифии, но того, кто посылает ей на уста изречения, так в на-стоящем случае украшение главы его пусть считается делом скорее тех, кто подвигли воинов и убедили его, чем тех, чью душу они настроили по своему желанию. Естественно, что те, кто так судили, при вопрошании их, сообщили делу как подобающему, это происхождение. Несправедливую почесть они во одобрили бы, а справедливой готовы были дать место.

61. Однако воля богов не была неожиданностью для почтенного ею, так как он давно питал в душе это стремление, но, как бы довольный более скромным положением, медлил, колебался, пребывал в прежней мере чести, ждал приговора земного после вышнего. Того же (Констанция) ничто не склоняло.

62. Итак, нова оставалась надежда на примирение, он терпел. Но когда объявлена была открытая война, в Италии возводились укрепления, призывалось кельтское племя, приведено в движение скифское, шла пехота, выступали стрелки, когда ничто не удерживало и не возвращало вспять, ни кони персов, ржущие у Евфрата, ни осадные машины, подвозимый к стенам, ни плач городов, ни грозивший им пожар, но он (Констанций) покупал ужас римской земле, делая крупнейшие уступки варварам, лишь бы малого не уступить своей породе, вот тогда, тогда, наконец, предоставив противникам стеречь большую дорогу, сам он (Юлиан) другой, нетоптанной, неровной, непроходимой по крутизнам своим, свершил путь, словно по какой-нибудь городской дороге, устроенной рабочими, как будто Аполлон вел его и выравнивал путь, загражденный рвом ахейцев.

63. Таким то образом незаметно для тех, кого он ловил, как каких-нибудь рыб, еще раньше, чем собрана сеть, когда настал момент, он впервые появился воочию, вступив на границы, совсем как водолаз, что скрывается «под хребтом моря» в воде, невидимый людям на берегу, сколько хочет.

64. Так ценил он выше самой победы то, чтобы его не считали неправым, что, среди опасностей шествуя по Греции, оправдывался перед всеми людьми, посылая туда письма, смотря по характеру каждого, большие, меньшие, средние, как должно было подходить к личности адресатов.

65. Итак, пока он соображал в Пеонии относительно Фракии, пора ли вторгнуться или сидеть на месте, и доблесть свою противопоставлял численности врагов, некая судьба дает делу разрешение, обретя, без действия оружия, конец, подобающий родству противников. В момент, когда обороняющемуся предстояло победить, она похитила наступающего жертвою недуга, и вот трофей — столь велик, но могилы воинов нет нигде,

66. Пускай же уступить императору, в суждении боголюбивых людей, и великий Кир. В самом деле, если случай дал ему пастуха для спасения, однако сражаться с дедом пришлось же ему, и даже нечто большее, как говорит Исократ [27] так что одоление мидийцев сопровождалось для него стыдом. Для тебя же славнее приобретенного способ приобретения, так как ты чистою рукою достиг всего.

{27 Isocr. Buag. (IX) § 38 p. 196.}

67. А что еще достойнее, это доставило одинаковое удовлетворение и тем, кого ты вел, и тем, на кого ты шел. Закон делал их противною стороною, но, когда они узнавали, что ты царь по твердости воли, а в трудах соратник, расположение их соединяло их с тобою.

68. И вот в чем заключалось направление богами главы твоей к диадеме, чтобы за увенчанием следовал гнев, за гневом движение, за движением твой поспешный поход, и «да приблизишься ты к государственному управлению». [28] «Если же колеблешься перед убийством, гласит призыв, мужайся. А это будет нашим делом».

{28 Уже эти слова в издании Forster'a по принятому в нем порядку, должны бы быть выделены разрядкою.}

69. Таким образом, без малейшего нарушения благочестия получив в свои руки большую часть Европы и Азию, он ни о чем так не ревновал, как о культе, подобно тому как ивой добрый кораблестроитель, который прежде всего другого отдает свое внимание килю. Как на его крепости основана сохранность судна, так сохранность городов на почитании богов. Поэтому он восстановлял храмы, строил жертвенники и приучал свое отечество, которое нетерпимо было к спасительному дыму, не враждовать с благом, как сын, вразумляющий мать, когда он, сначала увлеченный одним с нею заблуждением, потом избавляет от него себя и ее.

70. И вот я удивляюсь тем персам, — их слова памятны, — которые говорили, что ты их одолеешь, а не додумывались до того, что ты уже овладел ими, и при том пребывая в устье Понта, у Босфора и занятый тем же, чем сейчас я, исполняя [29] перед великим советом свое произведете. Какова же была победа?

{29 δειχννοον, об θαίάειξις, ораторском исполнении перед аудиторией.}

71. Тот, лишив восточную страну цвета гоплитов, шел в поход, предоставив города худшей части войска, которая, по внешности представляя гарнизоны, нуждалась сама в охране, и охранители трепетали вместе с охраняемыми. Итак нам казалось, мы уже видим разгром городов, еще не наставший в действительности, и бегство было во спасение.

72. И население внутри страны считало счастливым приморское, а те, что жили на берегу, своих корабельщиков, и не было тогда счастья больше, чем владеть кораблем. За киприйцами, какие там были, ухаживали, и они обещали приют. Но и море не было свободно от опасностей, так как в гаванях грозили раны в борьбе из за судов, а в море смерть, потому что благоприятная пора плодила злодеев.

73. Эти переселения остановил один день. Один и тот же день тебе дал эту власть, а нам смелость оставаться на местах, не потому, чтобы откуда-нибудь пришла боевая сила, или стены для одних были построены, для других исправлены, или противники были поражены повальною болезнью, но одно звание устранило страх, и в семидесяти стадиях расстояния от Тигра ты смутил персов, будто подняв на них знамена для битвы.

74. А Демарат {30], — да погибнет он злою смертью, который, восхваляя им блага нашей страны и обещав зимою предать им город, будто улов в верше [31], переменив политику, отпускал речи в духе Полидаманта, какие последний произносил с появлением Ахилла. Человек проницательный назовет это победой не хуже той, которая ожидается. Последняя, если даруют то боги, приведет их военнопленными, а эта нам воспрепятствовала стать таковыми, и будущей победой мы отплатим за то, что претерпели, благодаря этой не прибавилось для нас новых бедствий.

{30 По замечанию Валуа, ad Ammian. Marc. XVIII 5, 3, разумеется Антонин.}

{31 κυρτός срв. Plato, Soph. 220 С. Legg. ѴII p. 823 Б.}

75. Полагаю, поражение врага достигается не только его захватом в плен, но и тем, если он понадеется захватить, а рад будет спастись самому. Зачисляя то, что ожидалось, в приобретенное, он считает себя в убытке.

76. Это — одно доказательство того, что перс побежден; другое, — извини меня, ради Зевса, если я выскажу некую тайну, устам моим нет удержу и они становятся сильнее ограды зубов, — недавно пришло ассирийское письмо с просьбою открыть путь и покончить с разладом посредством переговоров, при помощи вестника и посольства.

77. Итак я думал, что он будет рукоплескать, и праздновать, позаботится о быстроте, и поздравлял, поступая как не раз побежденный, а он швырнул письмо смелее Диомеда, считая непростительным, чтобы повинный возмездию вступал в переговоры о мире.

78. Не менее значителен его поступок с теми из скифов, которым, уличив их в мелочном препирательстве во время мирных переговоров, он приказал удалиться и позаботиться о войне, и спустя долгий промежуток времени, римлянин пригрозил варвару. 79. Отчего переменилось направление ветра в войне? И что вернуло положение римлян в возможности угрожать персам? Не какое-нибудь пешее сражение, не тяжкое конное, не новизна вооружения, не новые изобретения военного искусства смирили врагов, но частые жертвы, обилие крови, испарения благовоний, трапезы богам и демонам.

80. Вот почему название жреца радует его не менее, чем титул императора, и название это соответствует его занятиям, так как в религиозных обрядах он опередил жрецов не менее, чем государей в делах правления. Не говорю о нынешних, более нерадивых, а о древних, тех, что были в Египте, изощрившихся в них. Не так, как служат по требованию закона, он то приносил жертвы, то переставал это делать, но признавая, что правильно изречение о необходимости с богов начинать и дело, и слово, то, что прочие, он знал, откладывают до новолуния, то он сделал ежедневным обрядом, встречая пролитием крови восход бога и провожая им закат, и то же в свою очередь приготовляя ночным демонам.

81. Удерживаемый своим высоким положением большею частью внутри покоев, так как днем нельзя спешить в храм, он превращает в святилище дворец и сад делает чище, чем у некоторых сокровенная часть храма, и алтари становятся пленительнее под древесным сводом, древеса приятнее от алтарей.

82. А самым лучшим является то, что он угождает богам, не сидя на высоком троне или окруженный золотыми щитами, руками других, но работаете собственноручно, и обходите, и берется за полено, и берете нож, и вскрываете птиц, и понимает внутренности, и тому свидетельством служат пальцы, полные следов такой работы. Ведь он считает ни с чем несообразным, если сам вручите будущим правителям указы, а не исполнить теми же руками обязанностей по отношению к богам.

83. Вот почему в экстренных обстоятельствах он не устраивает совещаний стратегов, лохагов и таксиархов и не тянете время на размышления, но, прибегнув к учителям, что открывают неизвестное, этим ограничивается. Поэтому донесения с границ царства не бываете никакого или очень мало, но все известно, и подобно тому, как от Солнца не сокрыто ничего из земного, так и от тебя, ничто из того, что совершается, благодаря дару самого Гелиоса.

84. Кроме того, и на границах те варвары, которые населяют нашу страну от внешнего моря (океана) до бурунов Понта, повесив оружие, запахивают землю, отчаявшись в боевой добыче от нашего достатка, но молясь Деметре. А из подданных, кому предстояло поплатиться, погубили себя собственною жаждою тирании, того, на что надеялись, выполнить не быв в состоянии, однако, по взятии в плен, не претерпев того, чего опасались, они одни после таких замыслов сохранили жизнь свою.

85. Я же восхищался Ксерксом, не казнившим тех, которые явились к нему на смерть, в отплату за вестников. Глашатаи были жертвою беззакония целого города, вещь, в глазах перса, не стоящая внимания, и вместе он уважил мужество людей, самих себя предающих. Император же тех, которые составили на него то, что и назвать не позволительно, наказал не выше уличения их.

86. И это, господа, будем считать делом тех же помощников, лучших для охраны, чем землею рожденный Аргос, которые оберегают его вместе с телохранителями, блюдут и самих последних, и если обретут в них, вместо псов, волков, уведомляют не путем слабых и косвенных видений во сне, но так, как мы сейчас видим друг друга и любой может сказать другому об ораторе, что он хорошо говорит или обратное, так они ему о злоумышленниках, воздавая его очам честь своего лице-зрения и устраняя возможность недоверия в Гомеру, который слил с людьми богов, словно их товарищей и друзей.

87. Кав же не быть им тебе друзьями, когда на по-ходе сюда ни один жертвенник не был оставлен в пренебрежении? Тебе, который, настолько уклонившись от прямого пути, явившись во Фригию, возвратился, почтив нашу родительницу богов обильными и крупными жертвами. — Итак, явившись к нам, ты, как сказал бы иной из людей, ничего не разумеющих, оставался в бездействии, как я бы выразился, открыл войну, и нечто изобретено тобою для победы, более важное, чем самая битва, Дело вот в чем:

88. В прежнее время персидское войско не было ни численностью выше, ни силою превосходнее, ни выше по военным приемам, ни по вооружению более мощным, но то, что все это поддерживает или уничтожает, наличностью своею или отсутствием, перешло на ту сторону и с ними наступало: божества, распорядители войны, битвы, бегства, посылающие поражение тем, кто их не почитает, укрепляющие людей, их чтущих.

89. Так, еще пока сходились два войска, от них на наших гоплитов направлялись стрелы, задевавшие души, причем одни пускал Арес, другие соратники Ареса Страх и Ужас. Эти стрелы поражали сердца, и выпускали воины мечи из рук и постигала их естественная участь людей: божества их одолевали.

90. Таким образом, в правильном сознании того, что каждому воину надлежит поклоняться тем, в ком он нуждается во время битвы, как в сути военного снаряжения, не в щите, не в панцире, не в дротике, и после собеседования с богами, в какие ты вступаешь, ты вооружил боевую силу пониманием божества и воины по собственному почину бежали к жертвенникам и спорили из-за ладона.

91. Такою то стеною обвел ты римское царство. И то твоя заслуга, что ты перевоспитываешь прочую народную массу, совершая над другими превращения Протея. Теперь именно население на земле прямо превращается из свиней в людей. [32]

{32 Выражение, резкость которого ослабляется, если иметь в виду очевидный намек на колдовство Кирки в Одиссее, IV 417. 455 sq.}

92. Всему этому причина словесное искусство. Это дело рассудительности, последняя же воздействие слова, всякие виды коего ты воспринял душею, одни речи, бегущие стремительно [33], другие, шествующие медлительно, письма, диалоги, красоту эпических поэм. Из них одними ты восхваляешь другими убеждаешь, третьими принуждаешь, четвертыми чаруешь, и побеждаешь риторов философией, философов, в свою очередь, риторикой, поэзией тех и других, как опять таки поэтов обеими первыми, и, Зевсом клянусь, всех, кого назвал я, совершенством того и другого языка [34], утверждаю это не по собственному пониманию [35], но меня убедил тот карфагенянин.

{33 Срв. μπά ρώμης δρόμος т. под., т. I, стр. ХШИ, 3.}

{34 Т. е. греческого и латинского, срв. т. I, стр. LXVII, 7.}

{35 Переводим так, имея в виду незнания Либанием латинскаго языка, см. т. I, стр. XXVI, 2.}

93. Если бы, следовательно, тебе удалось приобрести это без царства, ты вызвал бы у многих царей пожелания отдать свои владения и получить твое достояние, а если бы можно было тебе подавать голос десятью языками, тебе бы нимало не понадобилось помощников для писем [36].

{36 Срв. к этим похвалам Либания разнообразию и плодовитости Юлиана в области словесности, Надгробн. речь § 157 сл., § 302, т. 1, стр. 353 сл., стр. 392 сл., ер. 33, т. I, стр. 449.}

94. Эти обильные, прекрасные и разнообразные виды слова ты добыл не одними трудами раньше воцарения, но еще и сейчас соблюдаешь бодрствование в занятиях ими. И императорская власть не заставила книги лежать втуне, на ночь еще в первой своей части, а ты поешь [37] гораздо раньше птиц, или сочиняя речи, или усваивая чужие произведения. А сила сна побеждена строгостью диеты. Ведь он овладевает ресницами после вина и пресыщения, а без них не имеет большой силы.

{37 См. т. I, стр. 358, 1.}

95. Что же удивительного, если красота тела находится в небрежении при питании его, словно цикады, отделке им своих речей, общении с богами, непрерывном труде? Что уходить на эти занятия, отнято от удовольствий того порядка. И он рискует своей готовностью к воздержанию лишить себя похвал за него. Ведь то обстоятельство, что человеку с привычкою к такой диете даже невозможно быть рабом низменной страсти, устраняет восхищение им.

96. Вот каков у нас император и консул, побеждающий всеми достоинствами не только по нашему приговору, но и по суждению богов, строгостью своей добродетели заграждавший уста самому Мому (Поношению). Ведь и то черта благородства и высокого духа допустить в сотоварищи себе лицо, гораздо низшее по общественному положению [38], и не уклониться от сана за отсутствием лица равного по знатности, ни, в стремлении к нему, раньше, чем подобает, назначить такое лицо.

{38 Саллюстий. срв. Amm. Marc. XXIII 1,1.}

97. Во всяком случае и Ксанф, бессмертный конь, не пренебрег бегущим с ним рядом Педасом. И сверх этого примера, мы знаем, что Афина и Диомед ехали на одной колеснице, «богиня грозная, с нею лучший из смертных».

98. Теперь, мне представляется, и браки будут сопряжены с целомудрием. и все сделки будут причастны справедливости, и дети станут рождаться для лучшей доли, так как твое наименование, как легкое и благоприятное предвещание, стоит в заголовке этих актов. [39]

{39 Срв. к этому § 13 этой речи.}

99. Этот год, если бы существовало какое либо состязание и суд для годов, как для атлетов, я полагаю, одержал бы победу по приговору всех судей. Конечно, многие приняли консульство, многие да примут, но этот первый во время монархии. Итак, если Сапфо лесбийской ничто не помешало молиться, чтобы ночь для неё затянулась вдвое, пусть и мне дозволено будет молить о подобном: «Время, отец года и месяцев, продли для нас этот год как можно дольше, как когда, при зачатии Геракла, ты протянул ночь, и вообще продли государю жизнь сверх предела её у Солона, считая собственною честью старость доблестного царя». 100. Молю этого и, сверх того, чтобы войско наше пообедало в Сузах, при чем персы услуживали бы им как виночерпии. Этого подобает молить, этого полное основание ожидать. С помощью бога двинемся и сами.

101. Так даруй же свободу всем дельным и самым добронравным рабам, которых должно считать настолько более счастливыми, чем тех, которых когда то ударяли в знак освобождения, насколько последние счастливее тех, кто умерли в рабстве. Им изменяет их общественное положение муж, начавший дело освобождения с себя самого и не допустивший владычеству похотей водвориться в душе. 102. И они в выгоде сравнительно с освобожденными от рабства в других местах величием консула, а из тех, что освобождены при консулах, добавлением титула императора, в свою очередь из тех, что при государях, превосходством нынешнего,

Так не видали торжества, подобного здешнему, ни очи людей, ни богов.

Посольское слово к Юлиану (orat. XV R)

1. «Ты явился, светик Телемах». До сих пор мне должно использовать стих, но дальнейшее Евмею подходило сказать, а мне уже нет, так как «увидать тебя я обещал себе», при том и победителем, и сладившим со всеми теми предприятиями, о которых все твердят.

2. Будь же уверен, что мысль всех, все речи от прежде прославляемых ты заставил обратиться вместо них на себя и ни события до троянской войны ни самая эта десятилетняя война, ни подвиги греков на море против предка нынешнего персидского царя, ни те, какие свершил, напав на них в пору упадка, Александр, ни один из них ни внимания не занимает, ни речи не при-вдевает кого-либо из людей, но все, оставив все это, как маловажное, интересуются настоящим и радостно слушают и говорят тот об отваге, этот о вторжении, третий о морском наступлении, четвертый о падших в рукопашном бою, пятый о сиденьях, хитростях, борьбе.

3. Итак за это великая благодарность богам, которые тебя доставили до варвара, и показали тебя сильнее противника, и благополучно вернули; но я молюсь тем же богам и мне даровать ныпче успех, чтобы не уйти мне отсюда с посмеянием; я и одержал бы победу, если бы убедил тебя, а вернее, если бы убедил, твоя будет победа, который сложил гнев. 4. И таким именно образом ты присоединишь победу к победе, к победе оружием победу кротостью, молить коей послал меня сейчас город, несчастный, если хочешь, опрометчивый, город, радующийся твоим трофеям, но пристыженный своими винами. Выбор меня определялся не тем, чтобы я выдавался среди прочих родовитостью, не тем, что я был старшим по возрасту, не обилием литургий моих, не тем, что не могли держать речи прочие. — Есть, есть у нас люди, воспитанные и образованные в словесном искусстве и способные вести беседу по государственным делам. 6. Но на это посольство меня выдвинул, во первых, долг, каким обязаны ученики перед своими учителями. Они прониклись убеждением, что ты мой ученик, при чем не я позволил себе тщеславиться этим пред городом, но это мнение создало сходство наших ре-чей и даже оракулы не в силах были бы изменить этого мнения, что ты создаешь такие произведения, не меня имея образцом. 7. Вот то одно, что сосредоточило вокруг меня и утвердило на мне надежды, что ты уважишь родство словесного искусства; другое же это то, что ты целое лето и зиму оказывал мне честь, постоянно призывал, посылая за мной, отправляя письма, радуясь, когда я держал речи, досадуя на меня, когда я молчал. Знали отлично и ту бессонницу, какая с тобой приключилась как-то, когда предстояло мне держать речь, из за случайностей, какие бывают при таких публичных выступлениях. 8. Что касается вопроса о хлебе, благодаря коему существует еще у нас город, — ведь если бы ты тогда не дал его, вместе и обвиняя, и спасая, теперь город стоял бы безлюдным, [1] — так за столь великое благодеяние ты велел им, когда они уходили, мне быть благодарными, что они и исполнили, пришедши и называя счастливыми меня и себя, меня, за почет, себя за помощь. Зная это, им нечего было вызывать посла со стороны, и не приходилось забыть о старике, пролившем слезы, том, которого другой старик считал преимущественно перед другими способным устроить примирение. 9. Итак они естественно избирали меня, полагая, что таким путем или добьются того, зачем посылают, или, если не это, то хотя бы не дадут места обвинению, что не усмотрели должным образом, кого нужно было послать. А я тотчас поклялся, государь, и заявил, что скорее все другое сделаю, чем это, памятуя, что ты приказал мне избегать защиты города, так как ни сам ты не послушаешь, ни мне не подобает уйти без успеха. 10. Но когда сограждане, товарищи по школе и родственники стали осаждать меня, стенали, плакали и перечисляли подвиги в защиту города моих предков, указывали на могилы матери, отца и еще старшего поколения, и старых поклонников, и недавних, я, государь, представив себе, что и они стоят около меня вместе с просителями, и то молят, то укоряют за мешкотность, и их уважив, и Ериний побоявшись, которые, нужно полагать, негодуют за пренебрежение отечеством, как, конечно, родителями, и вперед этого, побоявшись твоего мнения, чтобы ты не счел меня злым, нечестивым и предателем лиц, самых чтимых, под всеми этими побуждениями пришел к уверенности или, вернее, к необходимости внять плачущим. 11. Но что же мне было делать? Прогнать просителей? Прикидываться, что не слышу их слов? Что не вижу их перед собою? Когда они меня обступят, отскакивать? Уехать в деревню? Оставить их одинокими, когда солнце взирает на это с высоты, когда земля может расступиться? 12. И какое же могло быть благовидное основание для подобной низости? Что государь суров и неприступен нравом и умеет взыскивать за вольное слово? Но они знали мою из за них же самих свободу слова перед тобою, с раннего вечера заходившую не раз до полуночи, вслед за чем некоторые из друзей, побоявшись за нее, как выходящую из меры, удерживали меня, а ты останавливал их в этом, полагая, что подобает царю и достоинство твоего двора требует не над молчаливыми властвовать, но одерживать верх над людьми, открыто выражающими свои убеждения. 13. А когда открыта для откровенного слова такая безопасность, нет никакого оправдания молчанию. Человеку, которым ты увлечен и которого считаешь в числе друзей, быть уличенным в негодности, скверности, жестокости и варварстве не годилось бы и в отношении к тебе, государь.

{1 οώματα о людях. индивидах, см. pg. 30, 12; 251, 15; 425, 6; 436, 9; 462, 10; 486, 12; vol. III pg. 362, 20; 435, 14.}

14. Вот почему я являюсь ходатаем и прошу тебя не прерывать ответом своим моей речи и не противопоставлять моим силам эту свою необоримую мощь слова. Тебе следует сегодня больше проявить свое чистосердечие, чем красноречие. Чего я молю и чего мы хотим достигнуть, подражай, государь себе самому и сделай вторую остановку подобною прежней. 15. Ты остановился у нас на пути своем с запада; остановись и теперь, на возвратном пути от побежденных. Город наш издавна является зимовкою императорам. Пусть же останется обычай для зимы. 16. Нет у нас красоты зданий,—того не дозволило старое своеволие персов, которое применяло пожар к тем, кто оказывали им отпор. Но есть большое заселенное пространство, достаточное и для граждан, и для метеков, и пришлого люда, и государя, и войска, всякие ремесла и множество купцов, и источники, и река, и мягкая зима и лето, не удручающее, и земля, при известных условиях, много несущая всяких продуктов, что исходят от Зевса.

17. Имея это в виду, мне кажется, вы, императоры, во время войн своих с варварами, зимуете здесь, так как город, по вашему мнению, обладает достаточными средствами выдержать тяжесть предприятия, а за прочие, проходя через них, вы даже беспокоитесь, смогут ли снести это бремя, Ведь наш город похож на большое, крепкое [2] судно, огромной подъемной силы, а другие можно уподобить челнам, которые потопишь, если потщишься нагрузить на них большую тяжесть. 18. Итак сейчас мы явились прося, как милости, этой повинности, так как считаем прекращение её наказанием себе. Дело в том, что, получив с давних времен попечение об этом предмете, мы жаждем пребывания царя, как кормилицы, с течением времени, считают себе утехой уход за детьми и плачут, когда кончится время кормления. 19. Итак, если бы слава наша текла благоприятным путем, не было бы тобою приготовлено другого места, не понадобилось бы много речей прибывшим, но выразив свою радость и прибегнув к обычным кличам народной толпы, мы с пляской, рукоплесканиями и прыжками повели бы тебя к городу. Но так как наша репутация впала в худшую славу и представляется, что мы служим с неохотой, и одно упустили из виду, другому нарочно противимся, а самое возмутительное» устроили неладный танец и одним праздником воспользовались как поводом к позорной процессии, остается речью помочь тем, кто впали в подобный вины.

{2 Forster, ad loc, допускает, что эти два прилагательных —глоссема к μνριοφόρω.}

20. Скажу не то, что слышал из уст других, при чем слова их сопровождались рыданиями. Что же это за речи, которые я пропускаю: «Кто знает за нами какую либо обиду? Пусть выступить и укажет, и, прекратив клевету, обличить открыто. В чем было упущение? В чем состояли злые умыслы? Что стало жертвою нашей бездеятельности? Что погублено нашей недобросовестностью?

21. Император не без основания сбавил рыночные цены, а земля, производительность коей пострадала от засухи не могла изобилием своим подкрепить закон, запрещение же повышения барыша расстроило торговлю. Но мы отправляем повинности, а не торговцы в розницу». Не такое оправдание приношу я с собою. Кого ты осудишь, государь, тому надлежит быть виновным, и в моих главах, и, раз ты скажешь: «Этот преступен», таков и мой приговор.

22. На каком же основании я вызволяю от опалы и опасности город, который не могу назвать правым? Есть некое древнее положение, ниспосланное богами, чтимое эллинами, многих спасшее в судах, положение, коему и ты множество раз давал силу. Тебе уже приходилось раньше изречь прощение и ты признал будущее слово [3] обозначаемое коим дело ты выполнял нередко.

{3 Срв. § 70.}

23. Мы погрешили, сознаемся, и оплошали в исполнении твоей воли. Одни из нас нерадиво следили за пекарями, другие совсем бездействовали [4], третьи позарились на наживу. Допустим. Что же? Из за этого городу быть виновным? И доля прощения не придет на помощь тем, кого постигла слабость человеческой натуры, когда они увлеклись сверх меры? И где же превосходство богов над людьми, если мы будем требовать и от последних не погрешать ни в чем? Какой город, какой народ, какой человек в состоянии будет спастись, если такая строгость простерта будет на всех?

{4 χαϋενδω срв. т. I, стр. 138, прим. 2.}

24. Итак, если следует изъять из жизни прощение и все сурово выслеживать и пойманному на каком-либо проступке подвергаться наказанию, пусть остается ненависть и называй город ненавистным, если же теперь, как никогда, подобает быть в силе [5] этому убежищу, почему мы одни изъяты от этих благ времени?

{5 άνϋεΐν срв. т. I, стр. 16, 1.}

25. Я соображаю, сколько условий делает тебя гуманным. Во-первых, ты эллин в некотором роде и властвуешь над эллинами [6]. Так приятнее мне называть то племя, которое является противоположностью варварам и не упрекнет меня за это поколение Энея.

{6 κολοφών см. т. I. стр. 242, 1. стр. 298, 2.}

26. Варвар горд своим бешенством и свирепостью, подражанием зверям, убивая за трапезой единоплеменника и предаваясь попойке при трупе, и если кто станет молить его, один не достигает ничего, другой даже пуще раздражает его. Но нашим величайшим рвением служить как можно больше отличаться от зверей и гнев смягчается слезами и кипучая ярость погашается плачем и память о причиненном зле прогоняет вид стыдящегося от своего поступка обидчика.

27. При таком складе нашего рода в равной мере нам надлежит быть гуманнее варваров, а твоей душе— нас прочих. Почему? Потому что тебя не учили охотники, беря тебя с собою, когда ты стал подрастать, поражать зверей, проводя большую часть времени в рощах, на горах, в стремнинах, в схватках с львами и кабанами, но лакедемонец, жрец справедливости, руководитель воспитания, звавший, как никто, тайны души Гомера и всего хора вокруг Гомера, которого ты воспринял в юности, как естественно человеку такого возраста, знаешь теперь, как естественно философствующему.

28. Также и всех риторов и историков, сообщающих о многих событиях, чей труд не оставил неизведанным ничего из древних времен, ты усвоил, в дополнение к пользе от поэзии. Α завершение всего—питомцы богов, Сократ, Пифагор, Платон и те потоки, которые от них излились, ни один из коих не остался вне твоего разума, где водворившись, они сделали его прекрасным и благородным, как педотрибы тело. Они требуют сегодня от тебя милосердия ко мне, как земледельцы от земли плодов.

29. Есть некие взыскатели, заслуживающие еще более этих, чтобы их уважили. Кто же они? Те, что обитают на Олимпе, вернее с тобою живущие, боги и демоны, другу которых необходимо склоняться к милосердию. Ведь у них с тобой общение не в тех только пределах, чтобы им принять жертву и уведомить о чем-либо из сокрытого по-средством полета птиц или заклания ягнят и не в пределах только прорицания, но сколь тесны наши сношения друг с другом, таковы же и у тебя с ними.

30. Они и спящего .поднимают тебя с ложа, тронув рукою, сообщают и о времени засад, и похода, и месте постройки войска, и куда надо выступать, и откуда уйти. И один ты видел образы их, счастливый созерцатель блаженных, и одному тебе досталось на долю услышать голос богов и, поднимаясь, говорить каждому, по Софоклу, то: «О, глас Афины», то: «О, глас Зевса», то Аполлона, Геракла, Пана, всех богов и богинь.

31. Удостоенный такого товарищества и общения и располагая такими у себя дома, с коими ты совещаешься о делах, ты, вполне очевидно, сходством нрава привел их к себе, в одной то же время в покровители себе и в друзья. Α ведь из них была и та. которая сдержала Ахилла в гневе, когда, сокрытая для прочих, одна зрима была одному тому, ради кого явилась.

32. Да и Зевс — не только низвергающийся (громом и молнией) [7] но также Зевс просителей и умилостивляющий [8]. Следовательно, свершив дело поражателя по отношению к варварам, что было справедливо, нам будь милостивцем и прими моления, так как и у варваров ты подражал той и другой силе бога, низвергаясь подобно молнии на тех, кто становится на встречу [9] но не направляя оружия на умоляющих. Они в настоящее время находятся в положении, настолько изменившемся, что получили взамен одной территории другую, так что всего прежнего, также страха перед ними и их своеволия нет, и их кормят и заботятся о них вблизи укреплений, которые они срыли.

{7 καταιβάτης—эпитет Зевса-карателя.}

{8 Μειλίχιος см. т. I, стр. 462 (ер. 1429b).}

{9 άντιβλέπονσι срв. orat. LIX, § 81, т. I, стр. 417—18.}

33. Ради богов, когда Ахилл, слыша о натуре Просьб и о том, что и «сами боги доступны смягчению», продолжает сохранять гнев, разве ты не негодуешь на него, не смотря на свою любовь к воину, если, принадлежа по происхождению к богам, он не подражает тем, от кого произошел, но сам, зная, что повальная болезнь дело Аполлона, склоняет Агамемнона к жертвам, в уверенности, что подобной меры достаточно для перемены обстоятельств, но для себя не считает возможным положить конец гневу за столько и таких значительных даров, и при том имея близким примером этого бога, недавно губившего войско недугом, а, немного спустя, примиренного по прибытии феоров и после их жертвоприношения? 34. Как тогда бог поступил около Илиона, сам он и прочие ежедневно еще и теперь поступают, оказывая пощаду погрешившим, но прибегшим в молитвам. А если бы они после каждого проступка, допущенного людьми по их простоте, сохраняли гнев свой прочно и ничто не в силах было бы примирить их, города опустели бы, так как лишь совсем немногие избежали бы их стрел. Но, полагаю, мы и погрешаем, и умоляем, и спасаемся. И богоподобным как раз является не тот, кто похож на богов наружностью, — это невозможно, — но тот, кто, готовый к благодеянию, не стремится всюду к отместке. 35. Поэтому мы досадуем на гнев Ахилла и считаем себя в обиде вместе с теми послами, которым не удалось убедить его, и радуемся, видя Приама у него, в палатке, трапезующим с ним, и не встречающим неудачи ни в одном предмете своих стараний. И мы считаем этого Ахилла истинным сыном Фетиды и членом дома Эака, а того, который с охотою отдается гневу, знаешь чьим сыном назвал и горячо любящий его Патрокл.

36. «И их» (богов), говорит Гомер, (чтут) «жертвами и кроткими мольбами», а тебе, будет пора, будут приносить жертвы люди, и жертвенники воздвигнуть, и молиться ста-нут, как Гераклу,—естественно ревнителю подвигов его получить те же почести, а теперь тебе от нас вместо жертв, дыма и чада, — наша смиренная поза, моление, слезы. Кивни [10], ради Афины, город коей ты жаждешь узреть, как каждый из Римов [11], рядом с собственным отечеством и тем городом, который стяжал эту большую часть нашего государства, восхищаясь Афинами.

{10 νενοον срв. стр. 314 orat. XIV § 66, pg. 414 νεϊσον} со θεία κεφαλή,}

{11 См. том Ι, стр. 143, 1.}

37. Итак сообрази, что славны те подвиги этих афинян, морские битвы, где успех предвещается оракулами, битвы, склоняющие варваров довольствоваться своими старыми границами, а скорее принуждающие их суживать границы, но самым доблестным с их стороны является сострадание к несчастным, из за которого они вступали в борьбу с другими за тех, кто были недавно их противниками.

38. Сильно страдали они от рук фиванцев. Впоследствии они поспешили в Галиарт, чтобы освободить фиванцев. Не меньше бедствий испытали они от коринфян и помогали коринфянам, когда их притесняли. Они и Спарту спасали после Крития и Драконтида, разрушения стены, увоза триер, многих казней ядом, изгнаний, того известного голода и избиения. Через опустошенный Элевзин они явились в Пелопоннес, с целью не допустить гибели Лакедемона.

39. Тем, которые у себя дома чтили, как бога, Сострадание, жертвенник коего ты видел в Афинах, невозможно было помнить о проступках людей, их призывавших и моливших, но надо было или опрокинуть жертвенник или примириться. Возьми же пример с города, славу коего составило его сострадание к своим обидчикам. Вернее, последуй примерам собственного милосердия, сильнее довода не мог бы я выразить.

40. Действительно, если бы тебе еще не приходилось сносить терпеливо безумие подданных, я бы сказал тебе о Ксерксе, отпустившем соглядатаев, отпустившем тех лиц, что были присланы за вестников, узревшего заклятого врага своего Фемистокла, словно друга, и к безнаказности его добавившего еще одарение его городами Ламппсаком, Миунтом, Магнесией, после тех знаменитых морских битв,. и меньших, и той, коей ничего подобного не бывало, той, из за которой Саламин был приветствован пифийским богом, как божественный [12]. И это было, мне кажется, делом его великодушие, не оплатой возлагавшихся Ксероксом на Фемистокла надежд, что он поработить ему эллинов. На изменника собственной родине он не мог рассчитывать, что он будет добросовестен в отношении к варвару. 41. Вместе с Ксерксом назвал бы я тебе и молосса Адмета, который с величайшим удовольствием захватить бы этого человека, чтобы убить его, но, заполучив его и имея у себя, не отдал тем, кто требовали его выдачи, и устроил его переезд в тем. к кому он хотел уехать. 42. Я бы подробно рассказал и о Филиппе, сыне Аминты, и об Александре, сыне Филиппа, из коих один, овладев афинянами, везшими домой Аргея, отпустил, словно благодетелей своих, не пожелав удержать ничего из добычи, которая досталась ему от победы, а Александр, которому много повредили риторы в Афинах, и расстроившие дипломатические отношения, и народную массу возбуждавшие, и его обзывавшие Маргитом, и оскорблявшие, и презиравшее, казнил бы их, если б хотел, став полновластным владыкою, но, приняв посольство, оставил и дал такую милость Демаду, сыну Демея.

{12 Срв. т. I, стр. 209.}

43. Об этом и о многом другом я напомнил бы, если бы ты не совершил уже более доблестного поступка, чем они. Теперь же ты освободил меня от собирания древних примеров, уже быв сам в числе таковых, к чему сейчас приступаешь. Разве пе этот самый человек людей, заостривших на него мечи и составивших на него заговор, где и когда надо искоренить общее благополучие, уличив их, высказал им порицание, но жизни пе лишил их, чем и поразил вселенную больше, чем своими трофеями? Тогдашнему милосердию было правилом сносить проступки подданных. Сохрани же мне это правило нетронутым и к тому, что принесло тебе похвалы, прибавь новые к ним поводы. 44. Ведь ты заключишь мир с городом не целиком негодным и известным своей отчаянностью, дерзостью, наглостью в самыми скверными свойствами, но, если позволяешь сказать, впервые в этом обвиненным. Поэтому я и дал себя уговорить ходатайствовать за него, полагая, что прежняя его деятельность послужить извинением за последний поступок, так как и из людей самого бессовестного и считающего злобу полезнее снисходительности надо ненавидеть и губить ради всей жизни, а тому, кто вообще умерен, но впал в провинность, всякий естественно склонен сочувствовать и помогать.

45. Этот город, оставляя в стороне более древние времена, узнавая о твоих битвах и победах на Рейне, отделанности твоих речей и прочих достоинствах, публично богам не молился, чтобы страна стала твоею, — этого и нельзя было, — но каждый про себя или группами из тех, кто того желал, не переставали молить Зевса прекратить то, что губило государство, и даровать державу тому, от кого ждали спасения. 46. Когда же из Киликии приходила то та, то другая молва, они бледнели при той, которая поминала о здоровье, иная же была праздником, при чем они исподтишка кивали друг другу в знак удовольствия. 47. Не так люди в трудном плавании возжелают коснуться суши, как они вкусить твоих снадобий, не так старик — отец жаждет увидать целое поколение сыновей, пробывшее на чужбине, как этот своенравный город узреть твою главу, не так томящиеся в рабстве ждут, чтобы пришла к ним помощь Геракла, как мы, чтобы царская власть, прежде малая размерами, распространилась на все государство.

48. А когда прежнее владычество прекратилось, твое же возросла и пора давала возможность проявить свое мнение, боги услышали клич, какого раньше не бывало, при чем мужи наполнили не только театр, но и склоны горы, а женщины, по своему обычаю, каждая присоединяла свое славословие из дому. 49. Под влиянием того, что здесь происходило, даже если кто бредил еще о каком-нибудь перевороте, отказался от своей надежды и на берегу Оронта давал клятву чтить твою власть, и войско, и течение реки, сказал бы поэт, двигалось в веселье.

50. Из сказанного одно всеми признано, относительно другого поверь мне. Одному человеку предстояло в Эфесе поплатиться за преданность в тебе и здесь кое-кто был в подозрении и опасался ареста. Были и здесь оповестители твоих природных качеств, сообщавшие новости, в какие были посвящены, и много находили последователей, чаруемых любовью к тебе.

51. Хочешь, позову в свидетели тому лицо, которое давно почтено тобою домом, потом письмами, наконец, теперь властью? [15] Или и мне, и свидетелю вредит то, что мы оба граждане (Антиохии)? Не малочисленны, государь, мы и родственники, но все же пусть никогда не преклоняемся мы ни пред отечеством, ни перед родом, чтобы ставить их выше истины и тебя.

{15 Здесь разумеется Цельз, срв. ер. 62S (Sievers, 90;.}

52. Да что тратить время на то, чему есть самый верный свидетель, которого одного из всех ты не мог бы отринуть? О ком же это я говорю? О тебе самом. Ведь и раньше, высказывая предо мною некий упрек по адресу города, ты сказал: «А я задумывал превратить его в мраморный». Так сказал ты подлинными словами. Итак ты прибыль, любя. Если любил, одобрил. Одобрял же не враждебный тебе город, но в отплату за его приверженность. Ведь отношения на Востоке не были скрыты от тебя, пока ты пребывал на Западе, не скрыто было и то, кто предпочитал худшее, кто жаждал лучшего. Итак та красота, какую ты готовил городу, была свидетельством того, что город стал на твою сторону.

53. Может быть, кто-нибудь в числе прочего сообщил тебе, что еще много больших храмов стоить у нас, что для тебя служило признаком благочестия жителей, так как желающие разрушить были, но не лежавшие в развалинах храмы были спасены, очевидно, борьбою с ними тех, которые были против разрушения.

54. Что же? Все это сотрем, в виду одного этого проступка, и от тех фактов, которые показывают добрые качества, останется только поступок, объясняемый нерадением? Суди наше дело, как лакедемонцы. Направляя свое следствие в ту и другую стороны, дай перевес большему числом. Вспомни собственное правило о лгунах: «Если, говорится в нем, кто-нибудь из беседующих со мною солжет раз, я снесу. Если осмелится на это вторично, и это стерплю. Если и в третий раз будет уличен в том, что говорит неправду, еще не становится ненавистным. Но прибавь он ложь в четвертый раз, он изгоняется". Но нам хоть не три раза даруй извинение, но один только, сейчас. Затем мы будем вести себя безукоризненно, в твоих глазах. Ведь настоящая скорбь побудить к отрезвлению.

55. Затем ты скажешь: «Чего именно вы боитесь? Какой конфискации имущества? Какой ссылки? Каких казней?» Ты шутишь, государь, пред людьми в несчастье. Что говоришь ты? Ты не конфискуешь, не казнишь, не ссылаешь, но ты ненавидишь, считаешь врагами и покидаешь. Это — величайшее наказание. В одно и то же время ты тем во всеуслышание провозглашаешь много обвинений против города, что «я бегу от города, преисполненного всяких пороков, своеволия, пьянства, невоздержности, нечестия, корыстолюбия, дерзости, и переселяюсь в меньший город, отчаявшись в характере более сильного».

56. Таким образом, еще при жизни прямо пригвождая нас к позорному столбу, воображаешь ли ты, что скроешь, на что наказуешь, как если бы, выпустив против меня сегодня речь, что я величайший нечестивец и твой враг, ты затем пожелал бы, чтобы я был признателен тебе, если не поплатился жизнью? А я бы сказал тебе: «Ты иронизируешь, государь, и изобретя кару, пущую смерти, затушевываешь действительность названием. Избавь меня от подобных милостей и, превращая жизнь в позорь мне, не давай жить, но распни, утопи. Пусть меня злословить любой без того, чтобы я это слышал, теперь же, разве не для того освободишь ты меня от казни, чтобы чувствительнее огорчить? Бывает, государь, и жизнь горше смерти».

57. Может быть, и город говорит тебе: «Конфискуй, казни. Если хочешь, срой до основания. То одного дня скорбь, а сейчас как снесу кару, которая становится длительной?» Город профанирован, как гавань Кирры, заклят, как тот пеласгийский околодок, и нам грозит сегодня потеря свободы слова. Как один человек, уличенный в зазорной нравственности, теряет права гражданства, так наш город, если ты сохранишь свой гнев, — безгласен. В самом деле, где же и перед кем станем мы величаться, или перед людьми, в нам являющимися, или сами являясь в другим? Заперта будет для нас всякая гавань, всякий материк, всякий род, и отправляющимся на чужбину придется скрывать, откуда они, и выдумывать себе отечества.

58. Для убийц изобретены очистительные обряды, уничтожающее осквернение, и если кто, покинув страну потерявшего, бежит в другое место, он находить лицо, которое ему поможет и облегчить его положение, а наша беда всюду найдет себе врагов и твоей вражде будет подражать вселенная, и если явится к нам какой либо чужеземец , он промчится по городу, словно по зачумленному.

59. Не укроется это ни от обоих племен эфиопов, ни от кельтов, ни от скифов, ни от персов, которые остаются. Известность гневающегося не позволяет возбудившим ненависть остаться незамеченными, а, сверх того, и величина ненавидимого города вызывает много толков. Ведь если мы погрешили, мы и осуждены. Но мы числимся в ряду городов, следующих за двумя первыми, и быть оставленным — в убыток городу, так что участь, какая, говорят, постигла Каллисфена, погибнуть от голода ненавидимым, приключится и нам, если мы появимся в другом месте, так как всякий нас будет толкать, извергать, гнать.

60. И еще не так значительно будет то, что постиг-нет немногих, приходящих в другую область, но неизбежно целому городу лишиться прочного положения. В самом деле, людям, как таковым, невозможно быть неизменно счастливыми, но и голод, и повальная болезнь, и еще более грозные бедствия от землетрясений поражают города. В таких обстоятельствах одно снадобье постигнутым бедствием — готовность соседей помочь. Если отнимешь ее. ты отнял единственную надежду. Каким же образом она устраняется. Если пострадавшие будут считаться негодными людьми. Над такими все привыкли злорадствовать, а не помогать им. 61. Итак ты наложишь на нас малое взыскание и такое, какое легко снести, вызывая на нас общую войну всех людей, благодаря коей, пока город остается благополучным, ему придется переживать унижение, а, случится с ним беда, не будет у него, к кому обратиться за помощью.

62. Пусть так. Таковы будут отношения в нам соседей и прочих людей. Но дети твои и внуки, думаешь ты, не унаследуют от тебя вместе с властью ненависть к нашему городу, и прочие города будут чтить, а этот лишать почета и всячески вредить ему? 63. Да, пока будет держаться настоящий государственный строй, я полагаю, вечной [16] будет оставаться ненависть к городу каждого нового владыки, и если в нашем бедственном положении раздастся голос нашего страдания, тотчас явится упрек тот, что ныне: «Не они ли ввели во гнев самого кроткого государя, соделали свой город ему неприятным и заставили его искать других мест для зимней стоянки? После этого те, кому давно следовало погибнуть, неужто не по заслугам пострадали, если у них отнята возможность роскошествовать? Разве не сделает любой из великого малым своевольный город, бедняками из богатых?» 64. Итак, посевая неустанную ненависть к нам, благодаря коей все префекты, все правители будут к нам враждебны, в видах угодить го-сударям нашими бедствиями, возьмешься ли убеждать, что это не наказание? Что же скажем на вопрос: «отчего вы ненавидимы?» На тебя ли перенесем вину? Но твоя натура не допускает упрека и добродетель осудившего говорит против обвиняемых.

{16 Текста сноски нет}

65. Как молчать изгоняемые из храмов путем оракулов богами, как уличенные всеведущими, так те, которых ты помянешь, как порочных, не могут говорить, что на них клевещут. Итак, государь, мы обвинены твоими достоинствами. А ты никого из нас да не казнишь, да не лишишь ни имущества, ни отечества, и да не станешь ты из прежнего другим.

66. Я вижу, что в подобных испытаниях община избегает обвинений в проступках, которые тяготеют на потерпевших, а то, что ты хочешь делать, обрекает каре целый город. Одно значит, что в честном городе явилось несколько негодных людей, другое, что порочность распространилась на весь город.

67. Удивляюсь, если тебе кажется странным, что города, которым выпало на долю долгое время иметь такого учителя, не обладают надлежащим строем. Не все ли полно было беспорядка, нерадения, небрежения? Законы не были ли бесполезною буквою, должности не продавались ли, людям под-властным не удавалось ли торжествовать над правителями, с вечера посылая дары, а с зарею чуть не подвергая их ударам? Разве справедливое управление не было предметом насмешки, а взяточничество не одобрялось? Разве дело долга не впало в бессилие, а не приобретало силу все, что хоте-лось, разве не был властен бессовестный человек остаться безнаказным? 68. Что же удивительного, если при таком произволе, предоставленном бесчестности, нравам городов пора эта причиняла порчу? Или ученикам плохих софистов невозможно стать хорошими мастерами слова [17], а в царствование бездеятельного [18] человека вселенной можно быть нравственной? И неумение пастухов губит стада, а беспечность царей воспитывает города? Какого приставишь к коням возницу, такой, жди, будет у тебя и колесница. 69. Почему же мы теперь считаем страну счастливою? Это потому, что к лечению её приступил искуснейший врач. Итак мы радуемся в ожидании, что он изменит нравы городов и сделает их лучшими. Что же удивляться, если ты застал недостатки, устранение коих твоя слава? Иной уже покупал плохо выдрессированного коня, в уверенности, что исправить своим уменьем. Таким образом, если бы он, впервые оседлав его, тотчас стал сердиться, замечая, что он не чужд недостатков, разве тебе не представляется что, получи конь голос от Геры, справедливо услыхал бы этот человек такие его слова: «Зная это, ты, однако, купил, и с уверенностью умением, каким обладаешь, отучить от непослушания. А для воспитания нужно время и упражнение, в течение коих, быть может, я исправлюсь».

{17 О τεχνΐται, срв. письма — энком. стр. 5.}

{18 ύπνηλόζ см. пояснение ркп. В2, срв. καΰενδω, в зпачении этого глагола у Либания.}

70. Мы все жили, государь, распущенно в прежнее царствование. Вступили теперь под иго более строгое. Попытаемся нести его. Прости малую вину и сделаешь нас лучшими, чем чтобы нам нуждаться в прощении. И что мы не просим чего либо необычайного и ты уже был на стороне прощения, для этого вспомни о том дне, когда ты называл нас бесчестными и желал спасти. «Они погрешили, но пускай получают пропитание. Они причинили неприятность, но пусть не голодают. Дай тысячу мер и прибавь три тысячи». 71. Это были слова смягчившегося, слова не окончательно ненавидящего, слова ожидающего перемены. Ведь ты не стал бы усердно беречь город, неизлечимо испорченный, если и этот поступок не был делом ненавидящего — мероприятия в защиту от чрезмерных ливней и спасении земли от опасностей, грозящих отсюда, когда тому проливному дождю ты подставил себя, находясь под открытым небом, у жертвенника [19], в то время как прочие, собравшись под крышей новой постройки, боялись, как бы, помогая плодам земли, ты сам не ощутил нужды во враче, но ничто тебя не отвратило от помощи.

{19 Срв. т. I, стр. 358, orat. XVIII, § 177.}

72. Вот как ты пренебрегал городом. В пользу него ты добавил и следующее, я слышал: Ты вопрошал богов, доживем ли мы до лета безмятежно, приняв решение, если бы кто предчувствовал беду, отразить ее обычными у тебя мерами. После этого, в пользу кого ты трудишься, чтобы они не погибли, тем замышляешь ли погибель в их отчаянии, и от голода избавляешь, а скорбям предаешь? И хочешь, чтобы город оставался, как весьма годный, а покрываешь его стыдом, как ничего не стоящий?

73. «Но во всяком случае нам надлежит поплатиться». Наказание мы претерпели, государь, и при том значительное и долгов, вот уже пятый месяц этому наказанию. Стеная, угрюмые я унылые провели мы их ничем не отраднее, чем заключенные в тюрьме, пораженные душою, с облаком, застилающим лицо, подобные тем, кто оплакивают безвременную кончину детей, проливая слезы, рыдая, ненавидя самих себя, почву, воздух, воду, дома, избегая встречных, друг друга, терзаясь ночью, скорбя днем.

74. Спас город Александр, спас, иначе не мог бы я выразиться, но жестокими словами, одними, брошенными в лицо курии, другими — язвившими народ, не за ежедневные проступки, — ведь всякий убеждал себя соблюдать порядок, но за тот один, раздраживший тебя, и в собрании всех людей с прочими был ты милостив, а против нас буйнее потока, так что жизнь для нас за то время была жизнью киммерийцев, в непрерывном мраке и ночи, и мы мнили, солнце для нас уже не всходит.

75. Какой еще ищешь кары на людей, изведенных скорбью? Дай же прощение, дай, государь, не за все под ряд, а за проступок, связанный с рынком. А продерзости во время процессы ты давно высмеял, а мы за них взыщем , так как не перестанем выслеживать проклятых и недолго остается нам захватить их. Прости же, ради богов, ради демонов, ради трофеев, ради самой философии. Ты являешься с великих подвигов, пусть будет и этот твой подвиг велик. Увенчай победы милосердием и не оставляй нас одних плачущими среди общего торжества всех людей.

76. «Мы—ненавистники тебя и твоего царствования». И это мы слышали, о, солнце! Когда твои успехи подвигались по твоему желанию, но еще не являлось вести о событиях, мы, все оставив, пребывали в мольбах, дети, старики, женщины, сначала собираясь по отдельным филам [20], потом собравшись все части города в одну толпу, двигаясь по площади с громкими молитвами, перехода за ворота с еще большими, вращаясь на равнине, где происходят военный упражнения. Те из нас, которые в познании божества имели дело с жертвенниками, шли к ним, всяческими способами умилостивляя тех, кто властны дать победу. Если это поступки ненавистников, то каково же доказательство привязанности?

{20 См. т. I. стр 147, примеч}

77. Но есть некоторые недовольные кое-чем в твоей деятельности. Ведь некоторые и отцами недовольны. А могло ли бы быть что-нибудь сладостнее родателей? А относительно тарсийцев каково твое настроение? Никто из них не скажет какой либо грубости? Какой оракул в том порукой? Что же, если какое либо слово вырвется у мельника или кожевника, какое естественно возможно от них? Будешь искать другого города и опять иного? И вопрос о том, где тебе следует зимовать, будет зависеть от подданных? Да не будут они никогда иметь столько силы. Но водворяйся среди желающих, на радость их, среди не желающих, чтобы они научились желать. Надо, чтобы исполняли долг, кто охотно, по доброй воле, кто неохотно, по принуждению.

78. Если бы ты был у нас софистом, во всяком случае был бы, если бы не был на своем величайшем и божественнейшем посту, ты сейчас соперничал бы со мною, затем кто-нибудь из твоих учеников проявил бы леность, разве позволил бы ты? Невозможно. Но была бы пущена в ход плетка [21]. Так и теперь весь город пусть научится сносить пребывание государя.

{21 См. т. I, стр. LXXII, стр. LXXXIV.}

79. Но это относительно тех, кто подобным тяготится, а мы, давно привыкшие к жизни с государем, и теперь просим, чтоб нас не лишили этой чести. Умоляет тебя город, содержащий род Инаха, заблудившийся в поисках за Ио, умоляет город, содержащей часть афинян, город македонян, город Александра, который прошел один путь с тобою, чьим источником он восхитился, с удовольствием напился из него, умоляет тебя город, многих богов доставивший тебе в помощники, коим ты принес жертву, коих ты призвал, с которыми пошел в поход, Гермеса, Пана, Деметру, Ареса, Каллиопу, Аполлона, Зевса, и того, что на вершине горы [22], и того, что в городе, к которому ты вступил консулом, откуда вышел с надеждой, которому стал должником. Имею письмо твое, лежащее у бога. Приди принести жертву, отдай долг и, принесши оставайся, согласно установленному порядку.

{22 Зевс Касийский, см. т. I, стр. 451·}

80. Считай, что слышишь эти слова от них самих. Может быть, и видишь их [23] стоящими вокруг главы своего, Зевса, который, когда уже ты сражался, застал нас в трепете, укрепил, ободрил явным знамением. Оно было таково: Некто, поймав на берегах озера лебедя, посвятил его богу. А он не лишен был крыльев, но потерял силу крыльев, как бывает с лебедями, когда, лишившись свободы на болотах, они становятся ручными у людей.

{23 Срв. выше, XII, 80}

81. Прочее время он пребывал на земле, не пробуя подняться в высь. Но когда приносили какую то жертву в седьмой день в начале месяца, лишь огонь достиг жертвы, лебедь, устремившись в воздух, трижды облетев храм под самым карнизом, затем поднявшись высоко, направился в востоку. И тотчас поднялся крик радовавшихся, прыгающих, кувыркающихся при воспоминании о превращены Зевса, принявшего вид этой птицы, когда вступил в связь с Еленой, и всем представлялось, что он спешит, чтобы вместе с тобою извести персидский народ. 82. Он теперь говорит вместе со мною, желая городу, чтобы произошло примирение с ним, а мне убедить в мнении, возникшем из того представления. Не откажи же в почтении и не унизь ритора, увенчанного твоим приговором, ты дал хлеб, по моей просьбе, прекрати же, по моей просьбе, гнев. Не уставай возвеличивать человека, который не раз отбивался от сна в заботах о тебе, и не отправь в отечество без успеха, поникшего головою, краснеющего, пристыженного, совестящегося присутствующих граждан, совестящегося отсутствующих. 83. Когда спеша на встречу мне они спросят: «Убедили мы, посол?» что отвечу? Мне понадобится тогда личина или, клянусь Зевсом, ночь для входа в город, при чем пора эта скроет расцарапанную ланиту. Очутившись же дома, придется сидеть взаперти, так как я не вынесу их взоров; указывающих близким на меня, потерпевшего неудачу.

84. Но вед есть высокие горы, заросшие лесом, области, пещеры, хижины каких-нибудь угольщиков. К ним пойду, переменив имя и изменив одежду и все, что можно в наружности. Там буду пребывать, в пустыне, далеко от города, которому не смог помочь.

85. Я был потомком хорегов, государь. Самому мне быть хорегом воспрепятствовала судьба. Но постыдно жить, не будучи в состоянии ничем благодетельствовать своему городу. Так как, следовательно, я отстал от литургий доставляющих удовольствие, сделай меня ревностным в спасающей. 86. И пусть никто не говорит мне о снаряжении в Киликии. Захоти только, и все последует. Дело в пяти днях и немногих верблюдах. Ты видел нас ослабевшими, посмотри и на окрепших. Испытай урожай, раз испытал обратное. Теперь ясно узнаешь, был ли тот случай делом низости или несчастья.

К Юлиану за Аристофана (orat. XIV F)

1. Зная, государь, что ты осуждал большую низость тех, которые не защищают друзей, будучи сам другом коринфянину Аристофану и видя, что этот человек остаток надежд своих полагает в твоем попечении, я счел нужным держать о нем речь и помочь ему тем способом, какой в моих силах. 2. Может быть, и будет какой-нибудь положительный результате от этих слов и он достигнет своей цели, получив какую-нибудь милость. Если же враждебность демона, благодаря коей он страдает под гнетом многих бедствий, еще и теперь будет вредить ему, останется хоть тот результат, что своим рвением поддержу твое доброе обо мне мнение, а ему будет некоторым утешением, что он не забыт в несчастье друзьями.

3. Итак, если бы та тяжкая пора, к счастью [1]], не миновала, говорить было бы нечего, так как то время было не для речей, но надо было обращаться к евнухам, делавшим все, что им было угодно, и, заняв как можно больше денег, покупать у них самые крупные посты [2]. Но так как Зевс, стыдясь происходившего, положил конец недугу царства и изменил государственное дело в управление на началах разума, и можно говорить в пользу того, что прежде было предметом рынка, я признал, что было бы проявлением большой лености не прибегнуть к слову, когда пора того требует, в особенности когда и ты рад ритору и когда душа требует не столько того, чтобы чем-нибудь угодить Аристофану, сколько чтобы ты оказался виновником поступка, достойного принадлежащей тебе славы.

{1 καλώς ποιών, также εΰ ποιών часто у Либания в этом смысле срв., напр., IV 323, 18 (orat. ХѴIII § 199), III 459, 16 (orat ХИЛХ § 14) см. срв. 48. 255. 322. 324. 378. 533. 673. 680, vol. V 323, 15.}

{2 cf. vol. IY pg. 351 (orat. LXII § 9). vol. II pg. 110, 16 (orat. XIV S 65), pg. 146 (orat. XI § 67).}

4. Я не отрицаю, что человек этот был предметом худых слухов и худой славы, и это присуще злосчастию, которое повредило ему и в остальном, и в мнении о нем, худшем, чем его действительные поступки. Но если бы Аристофан первый и единственный подвергся этой доле, я бы сильно стыдился. Но так как с природою человеческою с изначала водворилось это явление, что многие негодные люди считаются добросовестными, а многие из умеренных безнравственными, прошу тебя, государь, в короткий срок моей речи, отстранив из души то мнение, какое ты сейчас о нем имеешь. следить за фактами, и если они покажут его в лучшем свете, думать о нем такт, если нет, считать его не только достойным забвения, но и наказания. Потерпи выслушать мое небольшое отступление в прошлое, я сокращу тем пространность рассказа и ты скорее поймешь то, что знать справедливо.

5. Отцом обвиняемого был Менандр, первое лицо в Коринфе, друг Гекате и Посидону, плававший на Эгину ради её оргий, ездивший на Истм ради его мистерий, на острове глава религиозного товарищества, на полуострове соучастник такового в числе меньших, входивший в состав великого совета.

6. Когда же он стал отцом, после рождения Аристофана, проявил такую любовь к городу, что добивается лучше быть членом местной курии, чем римского сената. Но Аристофану судьба воспрепятствовала последовать примеру отца, как ты узнаешь это в течение речи. 7. Быв, таким образом, сыном его и сестры философов, разумею Геиргя и Диогена, он получает воспитание на их руках, обучение же искусству слова, и привычке надлежаще тратить средства — от отца, проходя все виды расхода, с каким соединено почитание богов. Знает это Деметра, и Кора, и Сарапис, и Посидон, и владевший Лерной Иакх и, сверх того, многие другие демоны, по отношению к коим он все щедро оплачивал. 8. И расходуясь, государь, дошел он до повинностей так называемого претора, и я сам видел его в этом наряде провожаемого славословиями, на возвратном пути из Лакедемона, еще не будучи знаком с юношей и не зная, буду ли когда, но считав его счастливым в том, что, будучи столь молодым, он обладает от города таким почетом, заботами [3] о нем отца. 9. Менандр еще был в живых, и ему следовало бы дожить до преклонной старости. Конечно, Аристофан избег бы тогда многих заблуждений, многих опасностей, одних случавшихся в пути, других в судах, по несправедливости, и был бы скорее в числе лиц влиятельных в Коринфе, чем в числе людей, преклонявшихся перед чужим влиянием.

{3 έν. Значение и употребление предлогов у Либания приближается к позднейшему, византийской поры. Употребление здесь предлога έν срв. 241, 12, 391, 15, 554, 3, vol. Ill 315, 17, 329, 10, IV 218, 13, 251, 12. Тоже ύπό vol. II 109, 22.}

10. Из за чего же он выбыл из подобающего ему общественного положения и, бежав жизни декуриона, перешел в звание воина? Евгений малый становится великим у Константа. На основании некоего брака получив бесстыдный повод в оспариванию поместий Аристофана, — ты знаешь, что подобные люди на все готовы были зариться, и все расхищали, принуждая или уступать имущество желающему, или наживать себе тяжбу, [4]— Аристофан, на первое не соглашаясь, — убыток предстоял немалый, — а второго опасаясь, уходит в бега из своего города, рассчитывая таким путем сохранить и землю, и жизнь. 11. Какие козни тот на него пустил в ход и как он в попытках получить его в свои руки не воздержался ни от каких средств, о насилии, беспорядках, какими он преисполнил ему поместья и дом, не стану говорить. Если и умалчиваю, ты все равно понимаешь это, зная обстоятельства, в каких жили тогда крупные владельцы [5].

{4 πολεμέιοδαι здесь в смысле άγωνίξεσϋαι.}

{5 οί δνναοτενοντες срв. Monnier, Etudes de droit byzantin, дкт. т. I. стр. 515 сдед.}

12. Очутившись в Сирии, остановившись и отдохнув, он прибегает не к людям более сильным, но к живущему среди книг Фуртунатиану, полагая, что со стороны эллина, — так его следует назвать, — он встретит некоторое внимание. Так и вышло. Услыхав, откуда он явился и как, что вытерпев и чего опасаясь, он принимает человека с обходительностью и путем звания [6] ставить его в безопасное положение [7]. 13. А он, будучи уже воином, без физической подготовки к таким трудам, не раз на конях проезжал по населенному миру, внося быстроту в случаях настоятельной потребности, и ничего из того, что необходимо было узнать поскорее, Констанций из за его медлительности не слыхал позже, чем следовало, разве если случалось ему, упав, получить увечье, что и само признак поспешности.

{6 σχήμα в смысле звания, должности срв. ЮЗ, 8; 211, 3; 281, 204, 10, vol. III 90, 17; 443, 11; 480, 3; IT 362, 4.}

{7 ά'όεια давала служба agentls in rebus, αγγελιαφόρου. О нем см. orat. XVIII § 135. и дрр. м. м.}

14. Получая похвалы за труды, он отказывался от предлагаемого заработка, и нет никого, кто покажет на него как не бывавшего в действительности наблюдателем над мулами [8], вестником префектов, курьером победы, как не исполнявшего на самом деле ни одной из подобных служб, что города губило, а мнимых служак отправляло с повозками, нагруженными золотом [9]. Но Аристофан не пожелал присоединить к отцовским таких денег, но содержал себя на чужбине на свои средства и избежать опасности считал достаточной и подобающей свободному человеку выгодой.

{8 См. особ. orat. XVIII § 143 след., т. I, стр. 348.}

{9 Дело идет, очевидно, о случаях фиктивной службы, простого зачисления в ряды агентов почты, при чем такие лица сберегали у себя в кармане средства, которые должны были идти на расходы по содержанию почтовых мулов и проч.}

15. Когда он облюбовал такой образ жизни, на беду Парнассий возжелал власти над Египтом и Аристофан сделался участником его доли; он последовал за ним, будучи послан Музонием, почему, не знаю, знаю только то, что его постигло то, из за чего он до сих пор, государь, проливает слезы: он был обвинен в присвоении небольшой суммы денег, да и ее не взял, однако получил много тяжких ударов и в разных местах земли, свинцовыми шариками, ударов, которых, по мнению Павла, достаточно было для того, чтобы причинить смерть. И вместе и это дотерпел, и отправлял у коринфян повинность так называемых преторов. Так решил Анатолий.

16. Итак обвинение заключалось в том, что он ввел к Парнассию гадателя, из тех, что обладают искусством предсказания по звездам, дабы он сообщил нечто из того, о чем узнавать не полагается. Он же, признавая, что ввел, но утверждая, что гадание ограничилось личными делами Парнассия, был подвергнуть всяческому принуждению, раздражив чем то против себя Павла, словами, которые тому были по делом, но которые тогда лучше было умолчать. 17. Когда эта трагедия дошла до третьего года и едва достигла конца, прочим настало избавление, один он наказан был ограничением права выхода определенными пределами; он и послан бы был в оковах, если бы кто то из богов не остановил этой беззаконной, — дозволишь ли мне так выразиться пред тобою? — тирании.

18. После борьбы с такими циклопами Аристофан, государь, просит тебя и мы просим вместе с ним, послать его в близким в радости и так, чтобы он мог проводить жизнь достойно своих предков.

19. «А кто, скажешь ты, мешает ему идти?» Многое и важное. Тюрьма, бичевание, лишение прав, обнажение для пытки, чуть не приближение шеста к спине, если бы Модест не соблаговолил того, что он крикнул для предотвращения пытки. Вот, что ему препятствуете, вот что связывает, вот что разлучает с близкими. Если кто-нибудь этого не устрашит, он увидите всякий город, но не свой. 20. Ведь не одна только пытка, государь, покрываете бесчестием претерпевших ее, но и тот. кто близок был к ней, теряете неприкосновенность своей гражданской чести. И если вступите с кем-нибудь в спор и соревнование, слышите, подобно претерпевшим: «Из тюрьмы вышедшему, с пытки, затылком одолевшему наковальни, говорить в сенате об общественных делах, в то время как ему подобало бы говорить в камере заключенным о виселице?» Вот что, может быть, скажет иной из ныне видных людей, а когда то ухаживавших за слугами Менандра. А этот человек тут проклянет Модеста, не отрубившего ему голову.

21. Как же исправить это? Как свершившееся вернуть назад? Уничтожить это, государь, чтобы того, что было, не было, невозможно, но можно загладить бесчестье, отсюда происшедшее. Врача тому другого нет, ты - один. Раз у тебя явится мысль украсить этого человека каким-либо почетным званием, позор покрыт, худая слава затенена, он становится известным, обладает свободой слова, сбросил с себя позор. 22. Сверх того, что второму естественно одолевать первое, как сказал Пиндар, то обстоятельство, что почтивший стоит выше опозорившего обладает большой силой для предания забвению унижения. И представится, что одно даровано по правильному суждению, авторов — промах, вызванный безумной жестокостью. Когда же все убедятся, что то, что он претерпел, было несправедливостью, они не будут более корить его за то, чему он подвергся, так как это произошло без вины с его стороны. 23. Таким образом тебе возможно уничтожить бесславие дома, соделав третье подобным первому. Когда оно уподобится первому, среднее и неприятное отступит назад и никто не станет твердить о Констанции и тюрьме, но о тебе и почести. 24. Какова же она могла бы быть, сам решишь, а мы будем признательны. Как легко дать ту, какую угодно будет предоставить, так тебе легко найти такую, какой подобает быть данной. Много, государь, способов почести, в коих можно получить высшую или низшую. А мы не станем спорить из-за меры. Во всяком случае, чтобы ты не дал, будет в честь получившему и нет ничего малого или скромного в числе того, что даруется благородной и божественной душею.

25. Если же кто-нибудь назовет нас назойливыми и желающими навязать тебе больше, чем необходимо, помощь положению отдельных людей, как будто недостаточным бременем являются заботы о городах, пусть знает, что не имеет понятия о самом важном из твоих достоинств. Это то, что твоя дума простирается до каждого рода и человека. Ведь людям более ограниченного ума трудно выслушивать чью-нибудь речь или вести беседу и о целом государстве, а человек великого духа, мы видим, радуется обилию подлежащих ему дел. 26. Итак царь наш воссядет для рассмотрения, каково положение того, другого, и потщится изменить скорбные? Но как же сможет? Лучше всего было бы, если бы было возможным обо всем самому и расспрашивать, и обдумать, и изменить то, что неудовлетворительно. Но так как это менее возможно, чем сосчитать песок, нужно по крайней мере не оставить без попечения людей, более способных и несчастливых вопреки своему достоинству. Одним из них является Аристофан. Многое приходить ему на помощь, и он не последний из мисийцев, но такой человек, который способен к ревностной службе тем, кто берется его облагодетельствовать. Что для тебя немаловажны его обстоятельства, легко понять.

27. Во первых, он грек, государь. А это значит быть одним из предметов твоего пристрастия. Ведь нет ни одного такого горячего поклонника своего отечества, как ты любишь почву Еллады, принимая во внимание её храмы, законы, искусство слова, мудрость, таинства, трофеи над варварами.

28. Если это является немалым преимуществом Аристофана, даже когда бы он был мегарянином или милоссцем или лемнийцем, то еще больший повод к почтению к нему представляет город его. Он — коринфянин. И я не направлю речь на мифы, не стану излагать тебе спора Гелиоса и Посидона или эпиграмм, коими почтены по погребении умершие в морских сражениях, ни справедливость города и то, что он всегда был на стороне обиженных, не потому, чтобы это было не важно для славы обладателям его, но потому, что могу сказать кое о чем, что доблестнее этого. 29. Припомни себе, государь, то письмо, которое ты послал коринфянам, против воли вступив в войну, захватив уже большую часть царства, но еще не достигши конца. В нем ты называешь коринфян прямо благодетелями своими. Но мне нужна самая та часть письма. Мы доставим им удовольствие слушателям. 30. «У меня к вам отцовская дружба. Ведь у вас жил мой отец и, оттуда выехав, как от феаков Одиссей, избавился от этого многолетнего странствования». Затем, немного распространившись о злодейке — мачехе, «здесь», говоришь ты, «отец мой отдохнул». Это важно для коринфян, как для афинян предание о странствовании Деметры. 31. Итак считай Аристофана одним из принявших твоего отца. Ведь он, полагаю, был одним из первых и из распорядителей города, так что немало из общественных действий восходило к нему. А самое несообразное, если целому городу испорченность одного человека служит, по Гезиоду, в позор, а доблесть целого города не могла бы принести пользы одному человеку. 32. Допустим. Но Гиерия и его брата, если бы они были живы, разве бы ты не держал при себе, как тех двух, божественных, одного из Эпира, другого из Ионии [10]? Что же? Разве не думаешь ты, что они все бы сказали и сделали в защиту Аристофана? Конечно. И они негодовали бы, что он вынужден облечься в наряд воина и, улучив благоприятную минуту, позаботились бы о некотором улучшении его положения. 33. Поэтому, если ты не слышишь голоса дядей Аристофана, не думай, что менее угодишь обоим им, если дашь то, что им желательно. Правда, они вне условии беседы с нами но пред теми, кто сильнее людей, с кем они теперь в общении, они вспомнят о твоей милости. 34 Как же не возмущаться, если Александр, и при том гневаясь на фиванцев, как ты знаешь, уважил сородичей Пиндара за музу Пиндара, а Аристофану не принесет никакой пользы ни философия дядей, ни тех, кто близки к тебе, с коими ты обращаешься одинаково, как с родителями. То, что я теперь говорю, считай, говорит Максим, увещевает Приск. Если не веришь, спроси их. Ты видишь, как они желают, чтобы этот человек получил какую-нибудь милость?

{10 Приск и Максим, cf. § 34; orat. I § 123, orat. XIII § 12. Amm. Marc. XXV, 3, 23.}

35. Но и Ельпидий, которому в философии приходится уступать первенство упомянутым двум, и кто в ревности к божеству и в любви к тебе больше всего похож на них, и он заботится о деле Аристофана не как о чужом, но и оно одно из тех, что причиняют ему бессонницу и доставить удовольствие, если исполнится.

36. С ними достойный и благородный Феликс, этому человеку старый приятель, богам же недавно друг, причем в познании высших существ ты был ему руководителем [11]. Всякий раз как он видит своего знакомого, он совестится, так как еще не устранил ни одного из его бедствий.

{11 Ср. т. I, стр. 344, 1.}

37. Присоедини к нему честного и всех людей при-вязавшего своею добропорядочностью Дориона [12], которому радость от других причин ослабляет отсутствие перемены в положении этого человека.

{12 Срв. фр. 735.}

38. Да и сам произносящей сейчас речь не лишен у тебя почета, а с этим человеком близок, с того времени, когда, читая нечто из моих произведений в Лицее, он подвергся избиению камнями со стороны тех, которые не находили, что чтение это полезно им, и, поступая так, он угождал не столько мне, как тому, кто радуется моим речам. Ты сам мог бы быть таковым. Значить, и сам ты обязан был бы благодарностью ему вместе со мною. Итак, если я отплачиваю ему своею речью, ты отплати делом.

39. Столько просящих и все друзья, и полагаю, если бы у прочих не было ни малейшего интереса к делу, но был бы один кто либо из перечисленных, кого несчастье этого человека огорчало, и этого одного ты уважил бы. Таким образом, если бы ты дал милость одному, государь, неужто не дать ее стольким и не признать показанием порядочности Аристофана хор таких свидетелей? Они и не могли бы не знать, если бы он был негоден, и не стали бы хвалить перед тобою оказавшегося бесчестным.

40. Ведь если он и друг, но не более близкий, чем ты, и его интересы не ближе им к сердцу, чем твои, да и все и дела всех не таковы для них и да не будут таковыми. Итак, если кому помогают безнравственные люди, не считай их схожими с теми, кто помогает, и не считай опять-таки безнравственным того, за кого держать речи люди известные тебе с лучшей стороны.

41. Если бы одно это было в пользу Аристофана, что у него нет недостатка в защитниках из людей, пользующихся твоим доверием, я бы, может быть, пребывал в некоторой нерешимости. Но в действительности, государь, он одного с нами молил, одно с нами ненавидел, к одному и тому же горел желанием. Он явился к остаткам храмов, принося с собою не ладан, не жертву, не огонь, не возлияние, — этого нельзя было, — но страдающую душу, но голос с рыданием и слезами, будящий слезы, и со взором, потупленным в землю — взирать на небо было опасно, — молил богов прекратить причину гибели вселенной, а блага галлов сделать общими всей земле.

42. И немало людей сделал он сообщниками себе в этой молитве, внушая вражду в тому и склоняя их в ряды наших, и в собраниях распространялся в небезопасных, но для себя приятнейших речах, празднуя, раньше наступления торжества, каково будет состояние войска, каково — городов, каков дворец, каковы качества правителей, каково состояние искусства слова, состояние Азии, состояние Европы, самое важное, — положение религии.

43. Он сказал в одном месте. что первый будет счастлив той порою. Итак подтверди ему и надежду, и пророчество, и не презри его, осмеиваемого теми, кому он твердил о своих ожиданиях. Нужно, чтобы те, кто пожелали быть всему миру твоим, имели некоторые преимущества.

44. Затем, что всем процветают дела курии, и численностью прибавившихся сочленов, и размером расходов, и восстановлением прежнего сана, в этом все согласны. Аристофан же, и это понимая и не считая маловажным стать во главе своего города и охранять отечество, и приумножить средства своего дома, уклоняется от председательствования и от декурионата. Но почему не может он делать того, что считает подобающим, я объясню, и если ты уличишь меня во лжи, не давай мне другого свободного слова.

45. Его состоянию повредил, государь, во-первых, Ев-гений, внушивший страх управителям и пригрозивший, что, кто не бежит, погибнет под ударами и притеснениями, затем он — своими далекими и долгими отлучками, благодаря которым деревья порублены, земля оставалась необработанной, из рабов одни бежали, другие приучились к праздности, третьи —к разбою [13], жена же могла бы только оплакивать подобный потери, но исправить нимало. Последним ударом [14] было то, что, сколько было утвари в доме, она всю под ряд сбыла, так как он присылал за деньгами и отдавал перебивать в монету посуду [15], ублаготворяя этим многих отовсюду напиравших на него волков.

{13 Подобные факты в судьбе крупных и мелких хозяйств отмечены и в письмах Либания, см. ер. 1372, фр. 1101 (об Евагрии), ер. 1393. ер. 1413. См. еще судьбу Диания и дрр. Ер. 153 (о Марасе).}

{14 σκηπτός, ср. т. I, стр. XI 4 (ер. 471).}

{15 Срв. о серебряной утвари, т. I, стр. 120.}

46. Не должно удивлять, если такая длительность столь грозного бедствия изменила несколько отцовское благосостояние, но как он не продал с прочим и поместье, и дома, съедаемый столькими зверями. Кем же хочешь ты, чтобы стал этот человек по возвращении и что стал делать? Взяться за председательствование, при бедности, государь? Громко, однако, восстенал бы под землею Менандр, если бы узнал, что сын его по недостатку денег многим, низшим его, уступил первую роль. Но чтобы попечением он излечил раны, и уже собрав деньги, тогда явился туда? Но кто из тех, кто этого самого боялись, как бы он постепенно не поправил состояние дома, потерпит это?

47. Нужна некоторая должность, благодаря коей, воспользовавшись некоторое время свободою от повинностей. он,. уже окрепнув, приступить к ним. Ведь если бы ты сказал, что дашь простую свободу от повинностей на несколько лет, и этим подобает довольствоваться, не стану говорить о том, что последнее положение более смиренно, чем первое, и не способно удовлетворить подвергшегося такому испытанию, для тебя же эта мера не была бы предпочтительнее.

48. Очевидно, что, если он будет странствовать свободным от податей и ничем другим не доставляя от себя пользы, положение его покажется неравным, и вызовет недовольство отправляющих повинности, когда он разъезжает зрителем их расходов, одинаково освобожденный и от литургий, и от всякой службы.

49. И ты найдешь многих, которые захотят добиться того же. Их не затруднить, конечно, подыскать основания для своей докуки. Но если дать им всем свободу от повинностей, ты повредишь городам, если же никому, кроме этого, многих огорчишь. А я хотел бы, чтобы все твои поступки были безупречны, как дела богов.

50. Итак, дабы масса коринфян, из за дарованной Аристофану ателии, не избежали повинностей, а из за коринфян аргивяне, спартиаты через аргивян не стали свободны от повинностей и каждое население из прочих благодаря соседям, пусть твоя рассудительность дарует Аристофану нечто такое, что принесет ему благовидное облегчение, а прочим не дозволить негодовать при своих расходах, что они терпят несправедливость.

51. Ведь если кто будет почтен иначе, они не будут иметь претензий, что и всем оказана та же честь, но припишут это способности получившего к тому делу, которое ему придется выполнять, участие же в свободе от повинностей найдется кому расследовать и их не сочтут нахальными. Итак, дабы за дарованием не последовало ничего неприятного, окажи этому человеку благодеяние некоторым другим способом.

52. Когда же вспомнишь о деньгах из Египта и признаешь Аристофана одним из укравших, я одобряю твою ненависть, что ты ненавидишь берущих откуда не имеют права; ведь если ты гневаешься на тех, кто в прежнее время подобным образом наживались, то теперь ты не позволяешь даже помыслить о недобросовестных присвоениях; однако, государь, подвергни клеветы самому точному расследованию.

53. Так требуют законы. Нет надобности ни призывать сюда египтян, ни посылать туда обвиняемого, чтобы подвергнуть его отчету. Давно уже это обсуждено и расследовано и кто хочет знать, того осведомят официальные документы. В них он обвиняется, что получил 211 статиров, не путем грабежа или вымогательства, но в качестве вознаграждения за некоторую услугу, как выразился клеветник, — это был клеветник, — желая взять не получить.

54. Когда же один не уличал, другой даже не обвинял, а помогал обвинителю в его своекорыстии, а из друзей присутствовавшие уговорили Аристофана лучше подвергнуться неправому штрафу, чем дальнейшему суду, он так поступил, и, заняв деньги, сделал плодотворным, обманщику его бесстыдство, так как дал деньги, и казалось, он тотчас очутился в руках многих, так как пример возбуждал множество подражателей.

55. Но как никто не представлял на него претензии, передав его воинам и вестнику с приказом вести его по всему Египту, и вестнику оглашать, чтобы, если кто либо истратился на плату Аристофану, явился получить ее обратно, они отправили его. Но он, благодаря торжеству истины, одержал верх над природою египтян. Все видели, как его водили, все слышали возглас вестника, но никто не выступал.

56. А между тем, кто из тех, кто огорчен был, когда его вынуждали дать, не вернул бы в дом денег с удовольствием, тем более египтянин? Мы видим, как они не то, что даже медлят припомнить о том, что дали, но нимало не затрудняются взыскивать, чего и не дали. Но, полагаю, отсутствие хотя бы тени взяточничества и какого-либо основания к правдоподобному обвинению, принудило к молчанию и дерзость клеветника.

57. Таким образом эту сомнительную взятку нужно ли считать маленьким признаком более крупных, в которых никто не обвинил, или молчание во время оглашения тех, кто привыкли оговаривать, признать доказательством, что не правильно взведено было обвинение в малом? Ведь более естественно, что тот, кто не брал у других, не взял и этой взятки, чем чтобы позарившийся на эту воздержался от больших.

58. Каким образом, государь, корыстолюбивый почти ничего не уносить с собою из Египта. Ведь там вместе с Нилом течет и нажива, и источники её не сокрыты. А он был так жалок, и падок на деньги, и неопытен в наживе, что из за двухсот статиров решился подвергнуться позору, связанному с риском?

59. В самом деле, если бы, стремясь к получке, за-тем не имея власти к содействию кому-нибудь, он не имел и давальца, эта слабость ему в защиту. А если, будучи властен зарабатывать с разных сторон, он не пользовался силою для дохода, как мог бы он лучше проявить свое бескорыстие? Или какому государю, поручив ему управление, пришлось бы винить себя.

60. Я порадовался, когда кто то сказал со стороны обвинения, что Аристофан был в сделке с какой-то гетерой, из женщин, работающих на сцене. Я не знаю, право, каких бы речей он стал искать раньше этих, если бы он был адвокатом.

61. Разсудим: если бы я, сочиняя сейчас похвальное слово Аристофану, вместе с прочими дойдя до похвалы на тему о воздержности, так бы приблизительно развил ее: «Однако этот человек, прошедши множество стран и быв в обращении с разнообразным народом, в молодых летах, когда страсти особенно своевольно властвуют над душею, не покушался, презирая законы, на неприкосновенность супружеств, не разлучал тех, кого сочетала Гера, не расстроил брачного закона Зевса, не удовлетворил своей похоти обидою другим, но облегчал природные инстинкты среди женщин, отдавшихся во власть Афродите», скажи мне, если бы я в таких словах возвеличил этого человека, разве бы ты счел, что я не знаю методов хвалебных речей или того, как достаточно выставить на вид душевные качества?

62. Ведь если бы также Аристофан утверждал, что он философ и созерцает небесные явления и владеет этими божественными знаниями, геометрией, астрономией, музыкой, арифметикой, Платоном, Пифагором, и заявлял бы, что он поработил чувственный удовольствия и признавал себя далеко выдающимся среди прочих, естественно было бы его порицать, когда бы он оказался на деле хуже, чем ему подобало. Но если он один из риторов или, если угодно, воинов, на каком основании искать у него совершенств гиерофанта, когда надо хвалить, если он удовольствовался законными связями?

63. Я сказал бы, что не было бы грехом, если бы его заботами восстановлялись и те храмы, которые низвержены. Право, я вижу что он воздержанее немалого числа тех, кому сейчас поручено это дело, и не оскорбив никого из богов, никого не отвратил от культа им.

64. Но для какой цели лучше использовать труд Аристофана, ты сам уже, как я сказал, обдумаешь, но смягчи ему, ради Зевса, государь, суровую судьбу, обрушившуюся на него и низвергшую его в бездну унижения, и соделай ее более сносной, протяни руку измученному человеку, привязанному в искусству слова, посвященному в таинства, питомцу Пейрины [16], дорянину [17], коринфянину, жрецу Харит, заботливому к друзьям, не принявшему должности, исходившей от непочтения в богам.

{16 Источник ок. Коринфа, Pans. II 2, 3; 3, 2; Herod. Υ 92.}

{17 Isocr., Archid. § 16, p. 119 a.}

65. За какую бы только цену не купил тот Георгий [18] узреть его перебежчиком и ставшим на возвышение, откуда они наставляют старух, чтобы открыть и осмеять таинства демонов, Ино, сына её, Кабиров, Деметры? Какой бы Египет он не отдал без размышления за это издевательство? У каких бы евнухов не сделал он сильным этого человека? Будь уверен, он коснулся бы и головы Констанция, если прислонял свою к Георгию.

{18 Εp. 205, александрийский (срв. в этой речи, ниже, об Египте) епископ Георгий. Jul., ер. 10. Amm. Marc. XXII 11, 3—8.}

66. Но ни за власть, ни за деньги, ни за безопасность, ни за надежды не предал он самое благородное достояние эллинов, но и в самых судебных заседаниях, когда нужна была клятва, клялся богами, строго соблюдая свое место спартиата в строю, не поддавшись уговору, что будет спасен, но считая благочестие доблестным саваном.

67. Неужели после этого тому, для кого риск был легче перемены убеждений, не достанется никакой награды в виду нынешней поры, но ты презришь его, когда он поступит так, как он решил поступить, если ты не поможешь. Что же это? Сев на корабль, он замышляет странствовать вокруг Италии, Ливии, в океане [19]. Ничто не вернет его, ни сын, достигали понимания поэм, ни скромная супруга, ни могилы предков, ни страх смерти,ни если оставить жизнь в руках чужеземцев, ни если мертвый будет лежать без погребения. Горше всего этого считает он стенать дома.

{19 ή εξω ϋάλατχα срв. orat. LIX, § 137-8, XII, § 84.}

68. Итак твое дело, государь, изменить приговор и сделать для него слаще отечество, желанною жену, драгоценнейшим лицезрение сына, который еще при жизни отца испытывает долю сироты, а будущее его еще страшнее. Он входить в возраст, и есть опасение, как бы кто-нибудь не применил против него лукавства, а мать, домоседка, не сможет защитить его от западни извне, мысли же ребенка податливы, нужен отец.

69. Итак верни, государь, юноше бдительный взор родителя и будь виновником его благонравия. Пусть не плывет Аристофан в слезах на окраины земли, но пусть с радостью шествует в область Пелопса. Пусть в центре Пелопоннеса он повествует о твоих добродетелях, — он обладает языком, достаточно искусным для изложения действительности. Пусть говорит эллинам, в среде коих ты живешь ежедневно, что он видел. Пусть отправляется оповестителем о многих великолепных жертвах, какие принял один город, другие Дафна, третьи гора, о закланных стадах, потоках крови, благовонии, восходящем в самый эфир. Пусть молят они увидать то же у себя, в Дельфах, в Пизе, у афинян, у сограждан Аристофана, всюду в Греции, на материке, на островах.

70. Об этом я и сам молюсь и об участии в этом шествии. Как прекрасно увидать в Элевсине миста приравниваемым в Гераклу и этого самого Аристофана прыгающим выше прочих.

71. Что же скажешь, государь? убеждаем мы или болтаем пустое? Выноси же приговор, приняв только во внимание, что ни слово, ни приговор не скроется от нынешнего людского поколения. Если тебе покажется, что я—сочинитель, о себе мне нет большей заботы, но сам смотри, не будет ли тебе какого вреда от того, что не будут считать здравомыслящим того, кого ты высоко ценишь.

Приветственная Юлиану (orat. XIII F)

1. Возвращается государь с священными обрядами и почитание искусства слова, не только потому, что речи, пожалуй, не самая маловажная часть обрядов, но и потому, что в самому почитанию богов ты был подвигнуть самыми произведениями слова. Итак тому предмету, которому пришлось быть причиною нынешних благ, конечно, нужно были иметь место и во дворце.

2. Итак речи являются, разукрашенные словно для какой либо процессии, радуясь за себя и за всех людей, пространность отложив до другого раза, но желая явиться перед тобою в своей красе и подвижности [1]. Отблагодарить же дело Гермеса и Муз и твоей главы, Ведь если ты мановением своим дашь благоприятный приговор, все будет в порядке.

{1 δρόμος часто о речах, см. выше, стр. 207, 2.}

3. Меня одного объемлет смелость из всех тех, кто дерзали на подобное выступление, не по силе моего слова и не потому, чтобы я усвоил искусство больше другого, но потому, что дела любимых людей, каковы бы они не были, кажутся прекрасными их поклонникам и, отказываясь от критики, они кличем выражают свое восхищение пред ними.

4. А ты давно уже стал по отношению во мне в ряды таковых [2], так что всякий являющийся для речи софист внушает тебе страх, как бы ему не удалось сказать не-что лучше меня и удалиться, изменив твое прежнее мнение.

{2 Срв. об этом месте вступления и ер. 648, т. I, cтр. 450 сkед., где имеется в виду переводимая речь.}

5. Итак не своевременно ли будет начать со слов лесбоссца Алкея? «Ты явился от пределов земли», щеголяя не «ручкой слоновой кости с накладным золотом», как тот сочиняет, но прямо золотою душою правя вселенною, имея в роду своем великие примеры, но своими заслугами показав и величайшие из них малыми.

6. Как говорят было в роде Эакидов, доблестен сам Эак, а его потомки еще известнее своими подвигами, но дошедши до Ахилла, род достиг верха своего блеска, нечто подобное и теперь. Благородные люди произвели еще более благородного и подверглись наиприятнейшему поражению, и соделали его общим для всех. В самом деде, когда люди, обладающие превосходством над прочими, отступают пред кем-либо на второе место, они оттеняют, что те, кого они превосходили, еще в большей степени отодвигаются перед ним на второй план.

7. Таким образом ты начал править с давнего уже времени, и раньше воцарения. Ведь твое детство не одинаково с детством прочих царей и заложенный основы не сходны. В то время как они воспитаны с самого начала в пурпуре, тот, кто сперва входил в ряды частных людей, более опытен в управлении, получив на форуме знакомство с теми, кем предстояло ему управлять.

8. Таким образом ты имеешь то преимущество перед теми, кто воцарился прежде,чем приносить пользу,что вступил на царство, когда это было целесообразнее. А с другой стороны, тех, которые с умом взялись за управление. вернее же и этих и тех, ты побеждаешь в одном и том же, образовании и искусстве слова, какими с первой юности оплодотворяя душу, ты с ранней поры подготовляем был ведающими будущее богами, как их создание, в настоящему твоему общественному положению, так как они считали непростительным, если тому, кому предстоит взойти на колесницу, необходимо приступить к этому с подготовкою, или он погубить себя и коней, а тот, кому предстоит взять бразды правления вселенной, возьмется за такое дело в невежестве и, отличаясь среди подданных одеянием, будет уступать им в более существенном.

9. Итак начало его обучения совпало с началом моей преподавательской деятельности, и при своем происхождении, нам известном, он, откинув всякое высокомерие, ходил в школу, поставив себя в уровень с прочими, и его любили за то, что он чтил равенство в этом отношении, но и здесь он одерживал блестящую победу, воспринимая один посев с прочими, но в урожае далеко опережая юность.

10. Так как он во всех отношениях представлялся достойным царствования и вызывал разговоры на эту тему тех, кто его видели, то, дабы в народной массе и в городе, обладающем самоуверенностью, не распространялось таких речей, его посылают на житье в город Никомеда, как более слабый.

11. Но это стало для него и страны началом величайших благ. Там скрывалась некая искра пророческого дара, едва избежавшая рук нечестивцев. Под его руководством исследуя впервые таящееся в неизвестности, ты сдержал сильную ненависть против богов под смягчающим воз-действием прорицаний.

12. Когда же ты явился в Ионию и увидал мужа, и слывшего, и в действительности бывшего мудрецом, и услыхал о всех, созидавших это учение и хранивших, и воз-зрел на красоту философии и вкусил влаги, самой способной утолить жажду, быстро стряхнув с себя заблуждение и, как лев, разорвав путы и избавившись от мрака, ты сменил неведение истиной, поддельное — подлинным, на древних властителей того, кто недавно навязался бесцеремонно. [3]

{3 К этому пояснение в рукой, «Что другое христолюбивейшему царю Константину доставило по приговору право мыслящих такое славословие, как не то, что вы так злобствовали на его стремление сокрушить с позором негодных?» (т. Ferster, ad loc).}

13. Соединяя с риторами высший хор, — и это дело богов, ведших твой ум через посредство Платона к развитию, чтобы высокою мыслью воспринять величие вещей, итак, будучи уже силен в каждой из двух областей, в беглости языка и в познании сущего, прежде чем быть в состоянии помочь святилищам, ты возвещал, что, когда позволять обстоятельства, ты не оставишь их в пренебрежении, проливая слезы над низверженными, стеная над ограбленными, скорбя над поруганными, позволяя близким зреть в настоящей печали твоей будущую помощь.

14. Когда зарождалась подобная надежда, вся отборная и разумная часть населения на материке и островах стала со своими симпатиями на твою сторону, устрояя тебе царство не оружием, не мечами, но тайными молитвами и сокровенными жертвами, и всякий предсказатель пустил в ход свое искусство, горя желанием узнать заранее то, что теперь мы видим воочию. А боги благосклонно подтверждали.

15. Таким образом задолго до этой хламиды ты царствовал и фактически обладал властью еще до сана. Ведь когда есть у кого-либо элемент, желающий быть под его властью, если то, чего страстно желают, еще и не наступило, в мнении приверженцев он уже на положении властителя.

16. Но боги, восхитившиеся этою переменою твоего положения, и за принятый тобою убеждения относительно их, и за то, что ты намеревался сделать, давали отплату одну, другую готовили. Они готовили скипетр, а давали спасение, когда во время волнения на море от клеветнических ветров при чем одно судно потонуло, а другое заливало и волна поднималась выше берегов, послав, с общего совета, с неба Диоскуров, выхватили судно из волнения.

17. Это я изложил, как можно было, — хорошенько затенив, так, как, я знал, будет тебе в угоду. По избытку великодушие ты и обидчикам своим отпускал память о том, что претерпел. Попытаюсь соблюсти это в речи, но если факты этого вполне не допустить, да простят мне.

18. Снова мне пришло на мысль, что и то, что угодно было отнять у тебя из почета, и это, по воле богов, было к благополучию. Так, когда тебя лишили свободы ходить, куда ты хочешь, ты заперт был в таком городе, куда бы ты всячески поспешил при наличности свободы. Именно тебя отправили в самый древний, самый мудрый и боголюбивый, предмет общей любви и людей, и богов, Афины, и это похоже было на то, как, если б Алкиной, подвергая взысканию одного из феаков, держал бы его взаперти в своем саду.

19. Это было в одно и то же время выгодой твоей и города. В самом деле, ты видел город и город обладал союзником обязанным неписанными настоятельными требованиями, требованиями благосклонности — во всем благодетельствовать уделу Афины. Я сказал, что ты узрел город, потому что преисполненный образования, исходившая из Ионии, ты немало не нуждался для мудрости в её митрополии, но где принято учиться, там ты мог проявить, с какими приобретениями явился.

20. Дальнейшее еще больше доказываете, что жизнь твоя управляема была волею демонов, и что, окружая тебя, они тебя ревностно охраняли, освобождали от опасностей и направляли к могуществу, не постепенно подготовляя перемену в долгий период времени, но дав тебе царствование быстрым оборотом судьбы, как кто свойственно силам богов, не нуждающимся в замедлении, но с решением связывающим окончание.

21. Так и тебя они двинули из Афин в плаще философа, а показали скоро в одежде но закону владычней при чем дававший то понуждаем был не доверять, то уступал убеждению доверять, и то не допускал себя до него, то склонялся в нему, первое вследствие тех притеснений тебе, какие были на его совести, второе под влиянием твоего характера, и не раз колебался в ту или другую сторону, нова страх не уступил доверию.

22. Однаво не с гладкого и менее трудного, как подобает жеребцу, впервые подводимому под ярмо, взялся ты за царскую власть, но как будто делал первый выезд в море в сицилийском проливе, самом трудном для плавания, как заявляет Гомер и свидетельствует Фукидид, там положил ты начало своим царским подвигам, с Запада, а кто была область войны.

23. И по внешности это было принятие в свое владение части того, что было, на деле же приобретение того, чего еще не было на лицо. Дело в том, что ты отправлялся скорее в названиям городов, чем самым городам, и с тем, чтобы создавать города, чем распоряжаться существующими. Следовательно, ты напоминал колонизатора, заселяющего пустыню, где нет соседей.

24. Ведь в то время, как поток варваров залил благополучие галатов, а скорее превратил их владения во владения варваров, не все сплошь они уничтожили, но, что можно было везти, тем владели и прибытком отсюда усилились, ты не удовлетворился тем, чтобы остановить их своеволие, и не счел достаточным предупредить их выступления против нас, хотя и это было бы весьма значительным успехом, будучи кругом охвачен огнем, преодолеть пламя, но, если бы не заставил их раскаяться в удовольствии, какое доставляла им победа и не сделал бы добычу, которую они с торжеством увозили, им же в убыток, ты не желал смотреть вольным взором на солнце, ты, пробовавший спасти, так как чувствовал стыд за предателей.

25. Дошедши до этого места в речи, Гомер сказал бы: «Поведайте теперь мне, музы, обитающие в олимпийских чертогах», а я тебя попросил бы сказать, как шло каждое событие. Тебе не понадобится для этого изустного изложения, но достаточно будет дать то сочинение, которое ты сам составил, быв сам и полководцем, и историком. [4]

{4 Срв. в письмах Либания Юлиану, т. I, стр. 448 след. (ер. 33).}

26. Но это дает мне материал для пространной речи немного позднее, когда бог позволить пуститься [5] в простор моря, теперь же изложу итог подвигов, ведь он обежал всю вселенную.

{5 άφέίναι. med. cf. orat. XYIII § 239, pg. 340, 11 F.}

27. Тех, кто преследовали, ты превратил в бегущих, притаившихся [6] от страха — в гонящих, похищавших в отдающих, ограбленных в присвояющих, переместил страх и дерзость, силу и смирение, трепет от-бросив на врагов, а их преобладание переместив в своих.

{6 Ιπτηχότας cf. pg. 24, 7; 262, 19; 477, 1; Π1 461, 14; IY 7, 13; 249, 1δ, νποπττασω I γ 358, 15.}

28. Невозможно, чтобы ты это устроил без участия Афины, но имея богиню из Афин и сообщницей в совете, и сотрудницей в действиях, как Геракл на чудище — пса [7], ты все правильно предусматривал мыслью, все мужественно выполнил вооруженною силою, не посылая воинов из окопов и не сидя в палатке и там осведомляясь о ходе битвы, но и ноги утруждая, и руку не оставляя в покое, и копье потрясая и извлекая меч, кровью врагов увещевая воинов, царствуя в обсуждении плана, в постройке войска выступая стратегом, в схватках отличаясь.

{7 Cf. II. Y1II 364 sq., Odyss. XI 626. ЪиЪап., ер. 535. ср. 1045 (в начале). αλλίχοτος «необычайный», сверхъестественный». Мы перевели соответственно смыслу по существу.}

29. Поэтому нередко ты возвращался, требуя обмыть оружие, залитое варварскою кровью, и тебя встречала трапеза, не отличающаяся от стола рядового воина. Ты желал больше делать, не терпел больше роскошествовать.

30. Каковы же плоды этого? Города галатов восставали, при чем мы смотрели, а строили варвары. Подобно тому, как ту землю тегеатов, которую опустошили спартиаты, обрабатывали у победителей тегеаты, получая меры хлеба, так города, которые снесли, варвары принуждаемы были сами строить и руки, привыкшие срывать [8] до основания, приучались восстановлять.

{8 Срв. orat. XII § 50, orat. XV § 32, orat. XVIII § 77—§ 80.}

31. Народ же в городах не из деревень, не смешанный, не из первых встречных, так, чтобы мертвый инвентарь походил на прежний, а то, что важнее его, было хуже прежнего, ноты всеми средствами вернул дома месту, а домам обитателей [9], и возвращались мужи, жены, дети из неправого рабства к старому благоденствию, а те, у кого они содержались на положении рабов, от тех они опять получали пропитание уже на положении господ. А пропитанием был хлеб — плата за мир.

{9 οώματα cf. выше, стр. 163.}

32. И хотя многие вестники помчались к старшему государю, ни один ни просил войска, но все объявляли υ победе. Молва, расходясь, достигла персов, и вот последние молились, чтобы ты оставался в стране по Рейну, а в свою очередь жители порейнских стран, чтобы ты перешел Тигр, и против них выставили бы другого, а ты показал копье свое персам.

33. Я восхищаюсь теми воинами, которые, видя тебя, увенчиваемого трофеями не удержались, чтобы не возложить на тебя венок из драгоценных камней, считая недопустимым, чтобы звание не соответствовало деяниям и честь не согласовалась с победами. Итак, когда сама доблесть призывала почет, они правильно последовали зову, как давая лучшему воину доспехи лучшего качества на смену худшим.

34. Судя по видимым настояниям, это делалось ими, но утверждалось это скрытым приговором богов, и тех, которые стали в борьбе на его стороне, и тех, которые взирали на битвы с высоты. О, та священная ночь! О, навеянное божеством соревнование гоплитов! О, смятение, приятнейшее процессии! О, блаженный щит, который воспринял обряд возглашения, быв тебе возвышением, более подходящим, чем всякое обычное. Как достойно было с твоей стороны отвергать даяние, а с их стороны еще достойнее настаивать на принятии, и гуманным поступком было успокаивать гневающегося на счет того, что произошло, и мужественным — не потерять дарованного почета по его настоянию. [10]

{10 Срв. orat. ΧVIII § 106, т. I, стр. 338-339.}

35. Когда же, после того, как многие племена, за без-счетное число талантов, были призваны на тебя, ты, без труда захватив их вождя, подверг его истязанию, назначаемому злодеям, проучив его на его боках не делать подобной наживы, ты, может быть, смеялся над этими кознями, а мы, тревожились, можно ли еще надеяться. Но солнце, все видящее и все слышащее, знает, каковы были тогда наши мысли и какого конца войне мы молили. И как бог-щедродатель он дал и еще более подходящим образом, чем мог кто-нибудь надеяться.

36. Он не допустил, чтобы войско столкнулось с войском, не дозволил обнажить меч и родичам отличаться в междоусобном бою, не допустил, чтобы земля обагрилась кровью самых близких людей, чтобы одержана была скорбная победа, чтобы одни и те же люди и торжествовали и плакали, но, отстранив от государства одного, которому находил своевременным умереть, все подчинил мастеру в деле царствования, так что и тебе досталась власть, чистая от крови, и тому выпал по смерти почет, благодаря способу кончины.

37. А между тем, если, бы понадобилось решить распрю и оружием, дело разрешилось бы не иначе, но проливалась бы кровь, хотя недолго и немного. Ведь, кроме совсем немногих сотен, которые были задобрены лестью, всякий воин был за одно с тобою и, казалось, бежал к тебе и торопился стать в ряды твоего войска.

38. Чему же больше всего приходится удивляться? Охране справедливости или доблести сподвижников, или необычайному пути, или тому, что в то время как ожидалось прибытие сушею [11], проплыв морем большую часть пути, ты дал, после приобретения, впечатление подвижности, или плаванию, изумившему варварские племена [12], или красоте доставляемые на берег даров, какими каждое племя покупало то, чтобы флот миновал его страну?

{11 έλθείν — поправка рукописной традиции (έχειν mss.) Reiske, принятая Forster 'ом.}

{12 Фраза η την παρά τών Αντιοχέοον οοι πρέπουσαν κωμωάίαν, по неуместности её здесь, признана издателями вставкою какого-либо противника Юлиана.}

39. Я — поклонник реки и она представляется мне красивее прекрасного Енипея и полезнее Нила — землепашца за то, что она приняла благосклонным плаванием суда, несшие всем свободу.

40. Сказать ли вое о чем, что еще примечательнее сейчас упомянутого? Немалое число киливийцев не знало того, что произошло у них, а ты из центра Иллирии видел судьбу, вернее же из центра Галлии поплыл в свое наследие, построив с самого начала суда с мыслью о наследовании, а не по ненависти врага, и произошло нечто самое необычайное, сам ты становился вестником и что они явились объявить, то услышав, удалились.

41. И не только со стороны божества было подобное отношение, но и города чувствовали удовольствие не меньшее того, какое подобало, но если бы все люди, общим недугом лишенные зрения, благосклонностью какого либо бога внезапно получили его снова, они не обрадовались бы сильнее. Ведь не заставлял их радоваться притворно страх, нов душе каждого цвело торжество и все личные скорби были слабее благоприятности времени, из всякого населенного места поднимался к нему клич радости, и из городов, и из деревень, из домов, театров, с гор, с равнин, сказал бы, и от плавателей, среди рек, озер, открытого моря.

42. Чем, говорят, был Асклепий для Ипполита, тем сам ты стал для организма вселенной. Ты мертвых воскресил и слово царство, если когда либо, теперь соединилось и с самым делом, Ты взыскивал с тех, кого несправедливо было бы оставить безнаказанными, но не взводил обвинения на тех, кому находилось убежище. Ты превратил извод гоньбой смен коней и мулов, сначала учрежденных для важнейших потребностей [13]

{13 Срв. т. I, срв. 348 след.}

43. Правители провинций не поддаются взяткам, страх и надежда на отличие, последняя поощряет к добродетели, первый удерживает от мошенничеств. Всякая непроизводительная растрата изъята, всякий неблаговидный доход упразднен, всякое целесообразное даяние в почете. Ты один умеешь и давать и не давать как подобает, военным людям облегчая дарами труды их, а ремесла чудодеев не упразднив, но и не восхищаясь им, последнее не считая своим делом, а первое в интересах народной массы.

44. Трапеза у тебя умеренна и сотрапезники твои ученики Платона, с которыми ты бодрствуешь в беседах о всей земле и море, и подле Зевса заседает в небе справедливость, а подле тебя мудрейшие на земле, радуясь плодовитости твоей души, какую ты проявляешь ежедневно.

45. Урожай был, полагаю, пестрее всякого луга. Ему принадлежит и исправление бедности городов, которые лишились старых и принадлежащих им по праву владений, что частные дома обогатило, а общественные объяло неприглядностью; а что еще лучше и важнее этого, — возвращение людям богов, давних блюстителей рода, который без великих кормчих носился где попало и разбивался о скалы.

46. И как при затмениях солнца, наступало и избавление от того, что удручало, и возвращение лучей, в одно и то же время и украшение городам, как венки, и спасение, как снадобья. Что их делает красивее, благодаря тому же они прочно стоят на якоре. И тебе люди обязаны благодарностью не менее, чем Пеласгу аркадскому. Вернуть погасшее почитание не меньшая заслуга, чем посредством храмов указать путь этого почитания.

47. Теперь было бы своевременно возжелать жизни и приносить жертвы о том, чтобы жить подольше. Теперь, в действительности, можно жить по настоящему, когда веяния благоденствия проносятся по земле, когда царствует тело человека, душа же бога, когда огонь поднимается с жертвенников, и воздух очищается священным дымом, люди угощают божеств и божества вступают в общение с людьми. И мне кажется, ничего бы больше не дано было городам, если бы сам Зевс взялся управлять здесь на земле, приняв на себя образ человека. Как он тогда бы поступал, согласно тем же правилам и нами управляют.

48. Ведь и умом государь наш проницателен больше всякого Фемистокла, но веруя, что в богах есть нечто более мудрое, руководить вселенной по внушениям оттуда, не дожидаясь оракулов со стороны и не тратя время по медлительности феоров, но сам для себя становясь вместо Пифии, так как не терпит взирать на горделивость прорицателей и ставить в зависимость такое дело от решения других, но зная, что и это нечто из учений Хирона, и зная, что Геракл не менее был прорицателем, чем стрел-ком из лука, ты, в своем прозрении будущего вместе с богами, показал ребенком Мелампа.

49. Вот почему ты и остаешься, и отправляешься, когда это нужно, не потому, чтобы ты узнавал исход по тому, что сделано, но предпринимаешь борьбу, заранее зная результату командуя войсками, а сам предводительствуемый богами.

50. Итак Агамемнон выслушал от одного из подчиненных [14], что править над более храбрыми, тав как он не получил силы в добавление в власти [15]; в настоящее же время и власть покоится на доблести царствующего. И никто не будет признан столь мужественным, чтобы считать несправедливым свое положение подчиненного.

{14 Диомеда, II. IX 32 sqq..}

{15 1. 1., ѵ. ѵ. 38-39.}

51. Ведь все те достоинства, какие есть у другого,,у тебя на лицо в большей степени. И ты один совокупил в своей личности то, что прочих украшает по отдельности, и ни ритор, ни гоплит, ни судья, ни софист, ни посвященный в таинства, ни философ, ни прорицатель не мог восхищаться вперед тебя собою. Людей дела ты затмил своею деятельностью, ораторов своими речами.

52. Ты превзошел и кажущуюся красоту моих писем. Но здесь—общая выгода, так как это благо я насадил, а ты взрастил, города же снимают плоды.

53. Дайте же, боги-спасители, императору старость Нестора, — голос его вы давно ему дали, — и детей, как ему, и пусть он продолжительностью жизни настолько превзойдет прочих владык римлян, как уже превзошел их своими достоинствами.

К антиохийцам о гневе царя (orat. XVI F)

1. В чем состояла моя беседа с императором в защиту города, антиохийцы, и как я не пожалел никаких усилий в борьбе и мольбах, вы узнали частью из моего рассказа вам, при чем я не столько величался, сколько утешал, большую же часть из объявления царя, когда он и здесь говорил жрецу, как я докучал ему, и потом на стоянке пред вашей курией. А что надо вам выслушать о постигших нас испытаниях и гневе царя и как нам можно прекратить его и показать свою благонамеренность, это я попытаюсь изложить.

2. Ведь там надлежало попробовать вас вызволить из вины, здесь же не скрывать, в чем вас можно обвинить по справедливости. Первое было извинительно и, к счастью, достигло прощения, второе же могло бы нам причинить сильнейший вред, если бы мы стояли на своем, будто мы ничем не прегрешили.

3. Что я или всех, или большую часть огорчу свободою своих разоблачений, это я отлично сознаю, но гораздо выгоднее, будучи огорченными речью, порадоваться результатам её, чем, теперь выслушав приятные вещи, за малое удовольствие подвергнуться многим сильным наказаниям. Ведь если бы можно было зараз и вас хвалить, и показать путь, каким нам возможно избежать опасности, было бы9 конечно, безумным поступком избрать не этот способ речи. Но так как от угодливости речи необходимо погибнет польза, благоразумно будет предпочесть лести то, что ведет в спасению.

4. Демосфен, увещевая своих сограждан в их унынии, хотел, чтобы было не так и чтобы умы не были настроены так, как будто не было доброй надежды. Я же настолько далек от советов вам отбросить уныние, что и не считаю возможным городу спастись иначе, если мы не прибавим в наличному и превзойдем печалью тех, кто когда либо известны были избытком своей скорби.

5. Так приходится. Ведь если бы, допустим, мы мыслили о настоящей поре, как легкой, мы увеличим бедствие, показав всем, что ни от кого и никакая немилость не будет так серьезна, чтобы она смутила город. Если же мы отчаемся в поправлении обстоятельств и проникнемся тем страхом, какой естествен у людей, рискующих самою основою своего существования, то, во первых, при таком опасении мы с большим толком обсудим, как следует нам поступать впредь. Затем это самое, может быть, удовлетворить и императора, что город, который представлялся все время весьма самоуверенным, поражен, принижен, и уверен в своей гибели.

6. Далее, многие и великие несчастья всегда окружали этот несчастный город и, может быть, Селевк строил его при неблагоприятных знамениях. Персидской силе выпало на долю прославиться на счет наших бедствий, как борцу, много раз повергавшему своего противника. Когда не воевали они с этой областью? Или, когда, совершив нашествие, не уничтожали, что могли, срывая до основания, а с остальным приканчивая огнем?

7. Итак наши предки были упорны в борьбе и не умели уступать демонам своих мест. А между тем им следовало, приняв во внимание, что чья то зависть обуревает город, немедленно после первого, если же нет, то по крайней мере после второго разрушения искать другой стороны, как тем фокейцам [1]. А они, в действительности, восстановляли и снова созидали город, не зная, что готовят его для новых бедствий.

{1 Herod. I 164}

8. Но если многие, грозные беды потрясли, граждане, раньше наш город, ни одно, сказал бы я, не сравнится с настоящим несчастьем. Во первых, не одно и то же тяжко страдать от природных врагов или встречать ненависть со стороны единоплеменников, от тех, чьих заботою подобало бы пользоваться.

9. Но как гораздо ужаснее быть гонимым отцом и иметь обвинителем родителя, чем подвергаться козням со стороны лиц, посторонних роду, так большее бедствие то, если римскому императору город представляется достойным разорения, чем потерпеть это на деле со стороны варваров.

10. В самом деле, последнее согласно с законом войны и напасть такая принадлежит к обычным, а первого примеров немного. И в последнем можно винить судьбу, первое же представляется выдержавшим проверку разума. И второе вызывает сострадание со стороны единоплеменников и они готовы помочь пораженным ударом, дружбы же первых всякий станет избегать, выдвигая эту ненависть, как признак большего разногласия в образе мыслей.

11. Итак, если город наш не пал, не надлежит радоваться или хладнокровно переносить недовольство нами, но если город, потеряв прежнюю славу, значится в числе самых злонравных, больше скорбеть, чем если бы мы видели врагов перед стенами. Мне же да будет дано прежде всего, оберегать жизнь и считаться честным, а если влечет к себе низость, смерть, граждане, легче порочности.

12. Таким образом, если и можно было бы не бояться за будущее, вследствие наличного позора надлежало бы прятаться от стыда, стенать, считать, что городу прилична та внешность, какую принимает на себя каждый дом во время похорон; а теперь, когда на нас тяготить такое бесславие, нет даже того, кто бы поручился, что мы не подвергнемся какой-либо непоправимой каре, если разве вы не получили из Дельф, без моего ведома, оракулов.

13. Итак, пока в разгаре пламя этого гнева, кто столь храбр, что не захочет трепетать? Разве не знаете, что, сколько силы в землетрясениях, в молниях, в морских наводнениях, столько и нисколько не меньше силы в царском гневе? Он силен войском против безоружных и, если дает знак разгромить город, самый большой из всех гибнет в малую часть дня силою рук, оружия, огня, прочего.

14. Тот же, кто не решается на столь чрезмерную кару, отняв у города все признаки такового, превращает его по виду в деревню. Взгляните на известную Каппадокию. Там богатый, значительный город, заботившийся об искусстве речи и бывший зимовкою императору, не раз исключался из списка городов, когда признано было, что он преступает в своей дерзости дозволенные пределы. Что же? Разве людям здравомыслящим не пристало трепетать, плакать, подумать, как бы загладить тот или другой из проступков?

15. После этого иной, поднявшись здесь с места, скажет: «Да где же тут с нашей стороны преступление, если и земля не дала того урожая, какой надобен был, и торговлю затормозили нововведения на счет рыночных цен?» Такие слова указывают на неблагополучие, если мы возбудили ненависть без вины со своей стороны. Таким образом благоразумие требует смириться и плакать, нарочно ли мы оскорбили милостивого владыку или без всякой вины с нашей стороны некий враждебный демон нас покрыл такою дурною славою.

16. Но так как с вашей стороны много заверений, что вы не сделали никакого проступка, а он заявляет, что он оскорблен самым чувствительным образом, я бы не желал быть судьею в таком процессе, потому что люблю обоих, отечество чту и государь требует уважения, друг мне по своей речи и, самое важное, в виду слов, которые я и он творим сродни [2] одни другим. Однако, так как нужно все отодвигать на второй план перед истиной и я вперед заявил, что, нимало не обинуясь, скажу, что думаю, и раз уже вступив в число советчиков, доведен до необходимости подать голос, надо сказать, что мне кажется.

{2 λόγους αδελφούς срв. т. I стр. 83, 1. т. II, стр. 124, 201.}

17. Даже если бы я часто говорил, антиохийцы, что государь напрасно вас обвиняет, я не мог бы убедить кого-нибудь, кроме вас. Ведь и благочестие к богам, и кротость к подданным, но натура, подобающая философии, и учения, содействовавшие природным свойствам, все это становится, и свидетельствуете, и чуть не вопиет против вас, что скорее город погрешил против него, чем он в чем-нибудь погрешил против вас.

18. В самом деле, человек этот услаждается одною этою утехою, свободою от сознания за собою какого либо недобросовестного поступка, и от богов его отличает употребление пищи, а в упражнении в добродетели и в попечении о душе он близок к ним, больше властвуя над дурными позывами, чем над городами, какими управляет, а из тех, которые уже обладали тем же царством, одних показав ничего не стоящими, достоинство других понизив сравнительно с прежним, третьим, в одном быв подражателем, в другом их превзошедши.

19. Таким образом пред лицом обвинителя, прямодушного и более справедливого, чем сыны Зевса от Европы, воображаем ли мы, отрицая то, в чем нас обвиняют, привлечь на свою сторону того или другого из слушателей? Это невозможно. Скажи, в самом деле, какой приведем верный предлог? То ли, что он поступает, как придется, не разбирая в чем дело? Но кто из вращающихся на площади столь же опытен в ежедневных делах? То ли, что он питает гнев сильнее рассудка? Он, который предоставил жизнь людям, заострившим на него мечи? То ли, что измышляет пустые обвинения, дабы конфисковать имущество? Он, отпустивший народу старый взнос золота? Но человек он зверский? Он, который ходит в храмы и вмешивается в толпу подданных, кто творит милостивый суд, расспрашивает о наших детях и радуется, если кто из них отдается какому-либо похвальному занятию?

20. Много явится свидетелей, антиохийцы, на помощь ему, множество городов, большие племена, земля и море, все обитатели территории до нашей страны от потоков Рейна, общая любовь коих провожала его сюда. Итак, когда мы одни будем неугодны ему и одних нас он будет винить, других одобряя, вероятнее не то, что он переменил характеру но что мы дали своему городу проявить свое неповиновение.

21. Расследуя, таким образом, граждане, то, что произошло, я нахожу, что вы скорее подлежите обвинениям, чем являетесь жертвою клеветы. А если нужно определеннее коснуться предмета обвинения вас и задеть, но тем принести вам пользу, о том, что вы скрыли полевые продукты и, будучи в состоянии открыть обильный рынок, добились того, что он пришел к оскудению и подняли войну против воли царя, не буду говорить. Я бы заведомо солгал, сказав, что многие из вас крупных владельцев, видя своих собственных рабов голодающими, не могли помочь им.

22. Но вот в чем я охотно попрекнул бы вас, что мы не проявили превосходства воли над силою. Что же это, о чем я говорю? Возможно, антиохийцы, бессилию встретиться с готовностью к делу и одному и тому же человеку не быть в состоянии угодить тому, кто отдает приказ, делом, но волею и сильным сочувствием его желанию, своим удовольствием при появлении надежды на осуществление, своим унынием, когда препятствие заключается в природе вещей.

23. Ни одного из этих чувств мы не проявляли, но явно тяготились законом, даже делая, что было можно, и отправляя свою службу неохотно, и вынося труды при самом исполнении дела, но не одобряя мероприятия. А я желал бы, чтобы вы вместе с императором увлеклись этим у становлением, восхитились его рвением, если и не было средств осуществления, как проявляющим милосердную и приходящую на помощь бедноте душу, считающую возмутительным, если одни будут всячески роскошествовать, а другие все время иметь недостаток в предметах первой необходимости, и среди бойкой торговли [3] на рынке беднякам можно будет только смотреть на пользование ею богатых.

{3 τίς αγοράς άνϋονοη; срв. об άνθεΐν т. 1, стр. 16, 1; 41, 3, 2.}

24. Так надо было думать и проявить недовольство не тем, кто понизил цены, но торговцами, которые не хотели знать меры. Ведь если бы дело от того нисколько не более уступало желаниям, вы все-таки считались бы в числе тех, кто ни в чем не пожелали противиться царской воле. Так и воины избегают вины, когда, ведомые полководцем в предприятие, представляющееся неисполнимым, подражая решимости самого того, кто их увещевает, считают нужным идти на пролом, но, будучи отражены, скорбят о том, что не достигли конца дела.

25. Мы же допустили возникнуть такой молве, будто в дни, несущие изобилие, приходим в уныние, а скудости продуктов радуемся, словно первым унижаемые, а во втором наша взяла. Α следовало бы, чтобы возникла такая молва, что мы превосходим императора в скорби о том, что, и при настоящей высоте цен, рынок не сохраняет своего внешнего вида.

26. «Ты знаешь за мной эту вину?» скажет, пожалуй, вскочив с места, Евбул, и следующий за ним, и третий, и четвертый, и каждый из прочих. — Я — никоим образом. Я бы, право, был давно врагом вам, если бы знал что-либо подобное. Но я также не поддался бы убеждению, что не отсюда возник повод, повлекший к ненависти. От кого пошла молва, не знаю, но слышал, что подобная ходила.

27. «Дело — сикофанта». Опять высокие качества императора замыкают для нас путь к такой отговорке. Другой поддался бы и впал в обман, но мы видим как в процессах этот человек не сдается на лживые показания, но попирает и сокрушает всякий обман и, словно фаланга, разрывает лживые речи, пока, подвигаясь вперед, не добьется самой истины.

28. Но, если угодно, оставим рынок и сетования на на всякие атмосфорические явления. Но эти люди, плохо обнажающееся, еще хуже бегущие [4], и дозволившие себе безнаказную свободу злословить, кого только захотят, при чем злословия эти таковы, что, произнося их и друг на друга, они по заслугам не ускользнули бы от осуждения, излив такие оскорбления на самого нравственного, справедливого и благоразумного, сделали ли город наш безупречным или достойным тех утеснений, какие он сейчас испытывает?

{4 Фигурально, срв. т. I, стр. 81, 2, т. II, стр. 102.}

29. И не думайте, что, боясь за свою славу, он гневается на упомянутых людей, как бы эти отбросы общества не возымели столько влияния, но то обстоятельство, что некоторые из подданных преисполнились такой разнузданности и не боятся, но с легкостью дерзают при царской власти на то, на что не дерзнули бы и при демократии, при том злоупотребляющей своей властью, вот что вызвало у него уныние.

30. Итак, когда такие памфлеты ходят по городу, кто возопил как по поводу нечестивого поступка? Кто подошел и ударил? Кто почувствовал ударь в сердце? Кто сказал соседу: «Воспрепятствуем, схватим, свяжем?». Подобало, полагаю, ему оставаться в покое, а нам требовать возмездия, и обидчикам погибнуть прежде, чем ему узнать в чем состояло злословие.

31. «Было, говорит противник, каких-нибудь несколько человек». И поэтому разве не следовало наказать, что то, на что не дерзнула бы, вероятно, и группа более многочисленная, чем все остальные, над этим не призадумались безумцы, бывшие в числе даже менее двадцати.

32. «Но это были какие-то негодяи, нищие, преступники, срезыватели кошелей». Ты назвал вторую причину, почему следует их растерзать, если их преступления велики, страшны, у всех на виду, а оправдания никакого.

33. «Они, говорит противник, были пришлецами, беглыми». — Следовательно, они совершали проступок тем, что они говорили, а мы тем, что позволили им это. А, при возможности воспрепятствовать, не пожелать сделать этого равносильно действию и тем, что не обнаруживает гнева на обидчиков, человек становится сторонником беззакония.

34. «Ты, человек, финикиец и есть у тебя город? Лучше всего и там будь порядочен, если же не можешь, болей себе дома, сколько хочешь, и называй праздником бесчинство. А мы ни твердить, ни слушать подобных вещей не умеем. Хочется тебе у нас плясать кордакс? Умри и не навязывай городу собственных пороков».

35. Что скажем или что могли бы мы сказать, так как ничего такого мы не сделали? Иной заявить: «Мы побоялись, как бы, препятствуя тому, что представляется актом священного обряда, не подвергнуться обвинению в отмене праздника». Понадобилось нам, видно, проникнуться убеждением, что это праздник — столь дерзкому скопищу совершать свое шествие против самой божественной главы.

36. Признаю, что к иным праздникам примешиваются некие насмешки, но, во-первых, легкие, терпимые и срывающиеся не с столь вольного языка, так как они бывают направлены на людей не равных по положению, и таким образом сглаживают свою жестокость. А если бы возможно было моим рабам, собрав в кучу все-возможные поношения, под предлогом праздника, вволю поиздеваться надо мною, я бы не признал богов, которым в радость подобное служение им.

37. Итак, делом людей, заботящихся о городе, было давно искоренить этот обычай и не пренебречь обидами даже ленивому [5] Констанцию, так как, если душа царя вообще и причастна беспечности, его общественное положение достойно почета. Если вполне естественным было, что вместе с прочим и это упущено было из виду, то, когда, однако, власть получил тот, кто превзошел всех во всех частях земли, не следовало пренебрегать ничем, требующим чести, но лучше всего, когда еще время к тому не наступило, заранее уничтожить поношения, а если время было упущено, то толчком в такому решению должно было бы послужить самое это бесчинство.

{5 ύπτιος срв. vol. III 166, 22 (or t. ХХХIII $ 4).}

38. Вообще следовало бы произойти полному [6] превращению нравов, и городу получить более удовлетворительный строй, как какой-нибудь кифаре, попавшей в руки кифареда-мастера, и этому строю распространиться во все области общественной и частной жизни, на души, образ жизни и мужчин, и детей, и женщин.

{6 λαμπρός, часто употребляемое у Либания слово, в значениях равного оттенка, vol. II pg. 66, 11 νίκη—«решительный», 136, 18 «значительный», «заметный», pg. 150, 18 ευχή— «громкий» то же φωνή ΠΙ 254, 8, 226, δ πόλΐξ—«крупный», 353,17 afyfe IT 279, 1 καταιγίς—«сильный», IV 430, 10 «знатный», 461, 10 го δίκαιον «чистый» (в смысле «подлинный») 484, 4.}

39. Но что с самого начала отвращение к нам возникло вследствие нашей глупости и с течением времени усилилось, это выяснено. Я допускаю, если угодно, что это было делом судьбы, творящей беззакония. Что же? Предоставим кораблю, как плохие моряки стать жертвою бури, или противопоставим волнению какие-либо меры? Мне это угодно и такова цель настоящего слова придти на помощь городу в его недуге и все те попреки, какие мною сделаны, преследуют эту одну задачу.

40. Каковы же средства излечения? Покажем, что мы действительно страдаем, покажем, что действительно скорбим. Пусть наша печаль и наша смиренность будет нашей защитой. Ведь и это является одной из претензий против нас, что мы развиваем в себе самомнение, паче должного, и что ничто не может устрашить [7] город. Пусть не думает Аргирий, чтобы его уныние достаточно было для оправдания, но преобразим город в картину общей скорби и пусть целый город напоминает дом в горе.

{7 φοβέα: отметить действит. залог глагола}

41. Запрем на короткое время театр, и попросим этих плясунов и мимов в тех утехах, которые они предлагают дать участие нашим соседям, а нам предоставить провести лето без увеселений. Конные ристания сократим до меньшего числа состязаний, назначив шесть вместо шестнадцати. Это суетное обилие светильников, висящих перед банями, проявленное бесцельной роскоши, доведем до малой части того, что есть сейчас. Станем судьями себе самим, чтобы не стал нам таковым император. Добровольно подвергнемся наказанию, чтобы не потерпеть сильнейшего поневоле. Собственным приговором остановим его приговор.

42. А если поклонники театров рассердятся, убедим их признать, что такова пора, если же они не обратят внимания, нечего говорить с ними. Недопустимо угодить им вопреки общему спасению и поставить опасение огорчить тех, кто признаются, что не могут жить без удовольствий сцены, вперед задачи устранить гнев государя.

43. Ведь если мы боимся мятежа, то и в этом винит государь курию, как мы так плохо распоряжаемся городом, что необходимо лучшим людям идти за массою и доставлять толпе развлечения, и иначе немедленно погибнуть. Но мы считаем слишком многочисленной группу тех, кто требует плясок во время голодовки. Это стремление [8] людей, наживающихся от игры в кости, совсем немногочисленных и притом пришлых, против которых, если они проявят дерзость, у нас есть закон об изгнании таковых.

{8 Восполнение Reiske: τοϋτ εστίν после άνθρώποίν Forster'ом помечаемое, как часто у него, только под текстом, безусловно необходимо.}

44. Итак полагаю, все уступят принятому нами решению, а если и возникнет какое-нибудь волнение, то этот страх будет спасителен для города. Очень важно, чтобы император от тех, кто отсюда отправляются, услыхал, что в Антиохии руководители администрации приучают город к воздержности, а народ противится и считает нужным или роскошествовать, или поднимать бунт.

45. Тот же, кто считает за неблагоприятное предзнаменование, если при отсутствии какого-либо положительного опасения, я предложил такую перемену, может быть, прав в своей осмотрительности, но, когда кипит столь сильный гнев и ожидаются его последствия, мы, может быть, удовлетворим демона, подвергшего нас гонению, если сами сократим кое-что в наших удовольствиях. Таким образом мы не среди его благополучия ввергнем город в какое-нибудь бедствие, но остановим его сотрясение.

46. Пусть он, граждане, стоит прочно, если победит и встречено будет с увлечением то, что важнее сказанного, что некоторым не по нутру, большинству же будет по нраву. Именно, следует быть уверенным, что, ни пав ниц на землю, ни умоляя с ветвями маслин в руках, ни увенчивая, ни воплями, своими, ни посольствами, ни отправлением самого искусного ритора не погасите вы гнева, если, превратив то шутовство [9], не отдадите города Зевсу и прочим богам, о чем вас, гораздо раньше императора, с самого детства, поучают Гомер и Гезиод.

{9 ΐθλος cf. vol. pg. 202, 13, vol. II. pg. 2 и 5, 1.}

47. Вы же хотите почтения к себе за вашу образованность и называете эпос образовательным предметом, а в важнейших делах прибегаете к другим учителям и тех храмов, закрытие коих следовало оплакивать, избегаете, когда они открыты. Затем, когда кто-нибудь помянет Платона и Пифагора, вы ссылаетесь на мать, жену, на ключницу, на повара, на давность таких своих убеждений и не конфузитесь, когда вас стыдят этим, но для кого вам следовало бы быть законодателями, за теми вы идете на поводу и считаете старое заблуждение великою необходимостью для постоянного пребывания в таковом, как если бы кто, в юности торгуя красотою, сохранил недуг свой и во все прочие возрасты.

48. Да что долго рассуждать? Теперь перед вами выбор, или оставаться в опале, или получить двойную выгоду, приобретение благосклонности владыки и познание тех, кто действительно обитают в небе. Ведь вы одни выиграете в том, чем угодите, по внешности давая, наделе будете получать.

49. Но, знаю, никакая речь не изменит вас и потому я сократил ее, чтобы попусту не затягивать. Но смотрите, когда гроза будет близко и государь, после персов, обойдется, как с врагом, с городом, не плачьте, обступив меня, говоря, что настала пора для речей. Если вы ими сами пренебрегаете, как можете вы требовать, чтобы они имели пред ним силу?

50. В возражение же тем, которые считают себя в обиде, если не причастные винам прочих и принося жертвы богам, они будут наказаны с нечестивыми и повинными за прочие проступки, скажу не свои слова, а слова его в ответ мне. Я и сам разделял вас в своей оправдательной речи перед ним, а ему достаточно было одного стиха того, кто получил лавр от Муз. Допуская, что есть некоторые не безнравственные, он не позволял дивиться тому, что они погибнут вместе с дурными. «Часто» говорит тот, «город целый за злого платится мужа».

51. И тут нельзя было дерзко настаивать на своем, когда уже давно таково положение. Кто, в самом деле, не знает, как войско ахейцев истреблено было за проступок Агамемнона, какие бедствия они потерпели, отъезжая домой, из-за беззакония Эанта? Разве афиняне не поплатились всем народом за обиду Перикла мегарянам, а фиванцы не страдали недугом после убийства Лая Эдипом, при том не знавшим, кого он убивал? Итак, видя, что у богов в силе такой закон, станет ли он, заседая, производить разборку, отделяя от негодных людей, которых гораздо больше, людей добропорядочных? Желал бы этого, но верить не могу.

52. Итак, пока он еще переходит реки и внимание его занято владычеством персов и он намечает вторжение, и где, когда и как напасть на врагов, сделаемся порядочными людьми и, как наши предки, избавившись от чрезмерной роскоши, перешли к умеренной жизни, так и мы, уговорив друг друга, устраним ныне существующее мнение о городе, и явимся в глазах царя достойными прежних ожиданий.

53. В особенности на этот город он рассчитывал, что он будет с ним за одно [11] и прочие города затмит его к нему благосклонностью и что он будет ему ближе самого отечества, и отправился в поход, готовя ему украшение [12] и другие милости в добавок к тому. Теперь же он ненавидит и друг Аполлона убежден, что ненавидим питомцами Аполлона, и говорит, что будет зимовать в Тарсе в Киликии.

{10 φνλοκρινέω — редкое слово, при чем вспоминается гомеровское κρϊν άνδρας κατά φϋλα cf. vol. Y pg. 216, 12. (сноски в тексте нет)}

{11 σνγχορεύω cf. orat. LIX s. fin. § 172. Может быть, в смысле «торжествовать вместе»}

{12 Срв. orat. XV, § 52.}

54. А мы, если это случится, будем ли жить? Скажи мне, в каком душевном настроении? Что говоря, какими глазами глядя друг на друга? Какими на приезжих? Когда есть, о Солнце, и в сохранности Антиохия, император в Тарсе? И мы отправим послов в Киликию, мы, принимающее послов оттуда? И Кидн счастливее реви Оронта?

55. И причина, почему это так сделалось, тяжелее разрушения. Не снесли хорошего правителя те, которые вытерпели целое поколение не таковых, не снесли философии, обитающей в душе государя, стряхнули с себя власть. После этого, с этой поры не станет ли нам враждебен и всякий император? Не унаследуют ли, вместе со скипетром, ненависть? Не станут ли избегать разнузданного города? Не обрушатся ли на вас вместе с невзгодами времени? Не будут ли всегда ставить на вид населению города нынешнее его безрассудство? Хорошо попечение оставите вы в наследство своим сыновьям! Люди, побойтесь стремнины!

56. Такого врага я побоялся бы будь он и честным человеком. Ему, который двумя словами заклеймил наш город, недалеко до тианского философа по жизни. После этого неужто не отрезвимся? Не окинем умственным взором все, что должно произойти? Не прибегнем к храмам? Не убедим одних, не повлечем других? Не обратимся с мольбами к жертвенникам, покинув гипподромы? Не пустим молву до самого Хоаспа, гласящую: «Антиохийцы оправдались»? Не получим оттуда весть, что государь примирился?

57. Если кто предложить что либо более целесообразное, я первый послушаюсь. Если же, промолчав здесь, станет он меня злословить дома, зимой, проливая слезы, он отдаст мне должное.

Монодия на Юлиана (orat. XVII F)

1. «Увы! великое горе постигает» не ахейскую только землю, но и всю ту страну, где создает порядок римский закон. Скорее, действительно, пожалуй, ту, которую заселяют греки, так как она больше чувствует несчастье, но и по всей земле, проходить, как я сказал, этот удар, поражающий и терзающий души, что уж нельзя жить наилучшему мужу, тому, который стремится жить хорошо.

2. Почести людям достойным пропали, товарищества людей порочных и разнузданных подняли голову. Законы, преграда злодействам, одни упразднены, другие тотчас подвергнутся тому же, третьим, хотя они не уничтожены, остается быть буквою, лишенною действительной силы, С человеческим родом произошло нечто подобное тому, что бывает с городами, стены которых сокрушены. И там, когда погибла ограда, имущество законных собственников становится достоянием тех, на стороне коих сила; напав, они грабят, убивают, бесчестят схваченных женщин и детей. И сейчас против людей порядочных, творящим безбожные злодеяния открыта широкая дорога, отверсты широкие врата и ничто уже не ограждено.

3. Итак Гектора троянского некто уже назвал непоколебимым столпом, наименовав правильно. По падении его Илион, действительно, стоял на непрочном основании и вместе с Гектором и ему немедленно грозило падение. Теперь же,опрокинув столп не одного города на Геллеспонте, и не одного племени, но держава потомков Энея, а это лучшее в составе земли и моря, стоит на совсем не твердой почве. Достаточно не особенно сильных порывов ветра, чтобы низвергнуть ее, так как внутри вносит порчу безнравственность, а извне вооруженный враг наступает и занимаете

4. Кого же, однако, кого из богов надо винить? Или всех одинаково, покинувших охрану, какою они были обязаны доблестной главе за многие жертвы, многие молитвы, неизмеримое количество благовоний, обилие крови, пролитой одной ночью, другой днем? Он не делал так, чтобы одних угощать, других обходить, подобно тому этолийцу в отношении к Артемиде при сборе жатвы, но скольких ни упоминают предания у поэтов, отцов и детей, богов и богинь, правящих и подчиненных, всем он совершал возлияние, алтари всех наполнял ягнятами и быками.

5. Поэтому мне не раз приходило на мысль, что этому человеку нимало не понадобилось бы быстроты коней, искусства стрелков и силы гоплитов и ста тысяч войска, но окруженный богами, малым войском великой силы, представ пред взорами противника он убедить их, что они оказались безоружными.

6. Я надеялся, что и гром, и молнии и прочие стрелы богов низринутся на персов, а они (боги) вот как были справедливы, что после угощения их обильным чадом, обещав крупный успех и на первых порах не проявив своей зависти, в конце концов все прочее дело расстроили и, сверх того, и его лишили, подражая приманке рыбаков через побежденную Ассирию завлекши его на смерть.

7. Значить, лучше был до сих пор осмеиваемый образ мыслей, который, подняв у нас долгую, сильную и неустанную войну, погасил священный огонь, остановил утеху жертв, предоставил опрокидывать жертвенники пинками ног, святилища и храмы одни запер, другие срыл до основания,в третьих, лишив их святости, предоставил селиться развратникам и, упразднив всю обрядность, вас окружавшую, вам в наследие учредил гробницу какого-то мертвеца.

8. Но все же этот Салмоней или Ликург и, сверх того, Мелитид, ведь и ума у него не было ни капли и не был он ничем не лучше изображений в красках или глиняных изваяний, сорок лет продержал в своей власти землю, которую позорил, и едва едва наконец умер от болезни.

9. А он (Юлиан), возобновив священные обычаи и введши в порядок жизни надлежащий культ вместо плохого, воздвигнув ваши дома, поставив жертвенники, собрав жреческие роды, скрывавшиеся во мраке, восстановив остатки статуй, принесши в жертву стада мелкого скота, одни вне, другие внутри храмов, одни ночами, другие при солнечном свете, и всю свою жизнь поставив в зависимость от ваших рук, малое время явившись в меньшем царском сане, еще гораздо более краткий срок в большем, умер, дав вкусить вселенной благ, но насытить не быв в состоянии.

10. Но с нами произошло то, как если бы вздумалось птице Фениксу продлить полет по всей земле, но не останавливаться нигде, ни в городе, ни в деревне. Неясен был бы при таком условии образ птицы у людей. И теперь то благополучие, какое он даровал, ускользнуло на крыльях, не потерпев внедриться, так как, полагаю, безнравственность поправила свое поражение.

11. Как бы гораздо легче было оставаться в худших условиях, не испытав царственной стройности, чем, попав в лучшие жизненные условия, снова быть возвращенными в прежние, подобно кораблю, выплывшему из мест, лишенных гаваней, и снова неблагоприятным ветром занесенному на скалы, так, чтобы даже потерпеть крушение!

12. А то обстоятельство, что возвращение бедствий произошло не спустя время, но благая судьба, как бы заглянув, тотчас поспешно удалилась, Геракл, как горько, и дело каких то жестоких демонов. Этот луг, зацветши, внезапно осыпался.

13. А между тем я называл блаженными новорожденных за то, что, зачатые в такое время, явились они на свет, а состарившихся, с другой стороны, жалел за то, что они жили в грязи и целый ряд лет потратили в неведении благ, кроме того не многого времени, сколько и им предстояло до своей кончины в старости скакать и плясать. Будучи злосчастным, нарождающееся поколение без ведома своего направлялось в трясине и почве, которой грозил недуг.

14. О, счастливый слух, принеся который с запада, молва радовала города, возвещая о битвах, трофеях, плавании по Рейну, избиении кельтов, захвате пленников, отдаче прежде захваченных из римлян, дани врагов, о восстановлении павших городов, о подвигах и доблести некоего демона!

15. О, вторая, еще более дивная весть, о том пути через границы, незаметном пробеге, шести гоплитах, наводящих ужас на двадцать тысяч, о вооружении на него всех, и войне, улаженной без боя. О, возвещаемое на словах, о, показываемое на опыте!

16. Император поразил у Босфора своим сочинением человека, по невежеству утверждавшего, что подражает Диогену из Синопы [1] не быв ничем, кроме бесстыдства. Император отправил послание непреодолимой врасоты и мы обступали послания при чтении их.

{1 Julian. orat. (VII) πρός Ήράκλειον κυνικον περί τον πώς κυνιστέον срв. т. I, стр. 353, 3.}

17. Он отправляется в матери богов во Фригию. [2] Затем, услышав от неё там нечто, спешит. Затем из Киликии идет медленно, и это по воле Зевса. Он явился в великий город Антиоха или, если угодно, Александра, друга ему, не позволявшего лениться [3] , как некий афинский полководец афинскому полководцу [4].

{2 orat. ХѴШ § 157, т. I, стр. 353, 4.}

{3 καθενδω срв. I, стр. 138, стр. 515. — Здесь о воздействии Александра В., как примера, образца в деятельности Юлиана.}

{4 «Фемистокл, сын Неокла, сначала жив беспечно, после того как увидал Перикла победившим в Марафонской битве, сильно воспрянул духом и, возобновив деятельную жизнь, стяжал общее восхищение и победил в морском сражении при Саламине» Ρ2 I2 В2 ар. Forster.}

18. Здесь было решено множество процессов, много установлено законов, написано много книг в защиту богов, много шествий в священные округи, одни в городе, другие на холмах перед ним, третьи на высоких горах. Не было пути столь трудного и непроходимого, какой бы не представился гладким, раз там находился или имелся прежде храм. Население вплоть до пределов Египта и Ливии, узнавая, как ревностно государь принимается за священные обряды, мало пользовалось домами, а проводило жизнь в храмах.

19. Следовало тогда, дражайший мой, не отталкивать персидского посольства, просившего мира и готового удовольствоваться теми условиями. какие бы тебе заблагорассудились. Но твое решение перетягивали страдания страны по Тигру, которая была опустошена, превращена в пустыню, выдержала много вторжений, из коих каждое переносило туда здешнее богатство. Ты считал, что будет как бы изменою не отплатить из стремления к покою.

20. Но вот, демон пошел наперекор. Вернее же, ты подверг взысканию, превзошедшему размерами преступления. Была страна ассирийцев, наилучшее из всех владений персов, богатая сенью высоких финиковых пальм и других деревьев разнообразных пород, охранявшая для них, как самая укрепленная, золото и серебро, причем в ней были настроены большие царские дворцы, кабаны, лани и другая добыча охоты береглись в огороженных местах, крепости, не под силу неприятельской руке, вздымались высоко в воздух, деревни походили на города и прочее благосостояние отменно процветало.

21. Напав на них он так наводнил страну и низверг их, вместе насмехаясь и отдавая на разгул воинам, что персам понадобилось бы направить в страну колонии и даже целое людское поколение не в силах было бы восстановить разрушенное. И невероятный подъем на крутой берег [5] и ночное сражение, повергшее огромную массу персов, и трепет, овладевший их членами, и то, как издали робко взирали они на её опустошение, — вот возмездие, какое он налагал.

{5 Срв. об этом и дальнейшем т. 1, стр. 379 след.}

22. Отдай же нам, высший из богов, соименного [6] тебе, который, множество раз тебя призывал в начале года. Год сотоварища, хотя и старика, ты довел до конца [7], а государь погрузился (под землю) среди года. И он лежал, а мы в Дафне справляли праздник нимфам толпами и прочими угождениями, не ведая ничего о том, что нас постигло.

{6 Игра словом ΰπατος «высший» и «консул».}

{7 Forster восполняет пробел текста: έπλήροοοας. К избранию Юлианом себе сотоварища по консулату см. схолий В2 у Forster'a, ad loc.}

23. Кто же сковал то копье, которому предстояло проявить такую силу? Какой демон послал на государя дерзкого всадника? Кто направил в бок копье? Или никто из демонов, но рвение, сильно понуждавшее обегать и побуждать войско, привыкшее в беспечности, в большинства не испытавшее ран? Но он так пренебрегал личною безопасностью; можно удивляться, однако, как не выхватила его Афродита, Афина.

24. А между тем это было бы с их стороны подражанием той помощи в древние времена, когда одна спасла Менелая, другая Парида [8], человека, соделавшего несправедливость и поделом бывшего в беде. Какая же была тогда речь на небе? Кто поднялся обвинителем Ареса, как прежде Посидон [9], когда еле дышавшим был уносим на щите раненый, когда войско изводилось от рыданий, когда оружие выскользало из его рук, как в сицилийском проливе весла у товарищей Одиссея [10]?

{8 II. IV 128 sq. III 370.}

{9 Cf. IV 402 Beiske.}

{10 Odyss. XII 203.}

25. Был тогда плач Муз, был плач их в Беотии, во Фракии и милых им горах, оплакивавших, думаю, землю, и море, и воздух, в какое беззаконие они впали, и в остальных отношениях, и с лишением жертвенников трапезы.

26. Оплавиваем и мы, группами, философы того, кто с ними исследовал Платона, риторы того, кто был искусен в речи и в оценке чужого слова, а те, у кого друг с другом распри, требующего справедливого приговора, судью превосходнейшего, чем Радаманф.

27. О, злосчастные земледельцы, как вы будете пищею тех, кто назначаются для взыскания податей! О, сила курий, уже падающая, которая скоро превратится в призрак! О, правители городов, как погибнет у вас дело, связанное с вашим титулом, словно во время процессий, (парада) [11], и будет правящая власть в подчинении у подданного; о, вопли обижаемых бедняков, как тщетно будут вас посылать в воздух! О, отряды воинов, у которых погиб царь, питавшийся в походе пищею одинаковою с рядовыми! О, законы, которые по справедливости могли бы считаться за аполлоновы, попираемые! О, речи, силу и мощь вместе приобретшие и потерявшие! О,руки писцов, которые одолела плодовитость его языка. О, общий разгром вселенной!

{11 Т.е., когда правители только на параде, а не за своею работою администраторов.}

28. Это какой-то второй потоп среди лета или пожар, какой, гласит предание, занялся во время езды Фаэтона. Скорее же нынешнее бедствие гораздо прискорбнее. То опустошало землю, сейчас же дело в том, что лучший страдает от худшего и города, словно обильная трава скоту, являются пищею низости, откуда она может насыщаться до ожирения.

29. Как человеку, больному душою и полному низких страстей, лучше умереть, чем жить при засилии худшего элемента души над лучшим, так и земле полезнее бы было быть залитой непрерывными дождями, чем быть заселенной городами и питать людской род, где порок в по-чете, добродетель в бесчестии.

30. Вздохните спокойно, кельты, пляшите, скифы, воспойте пэан, савроматы. Ярмо ваше сокрушено и выи ваши свободны. Вот что значил храм Аполлона, истребляемый огнем, покинул бог землю, которой предстоит осквернение, вот что — землетрясения, колеблющие всю землю, вестники предстоящей смуты и расстройства.

31. Ты, наилучший из государей, свершая великое, ожидал моих похвал и речей, которые будут посвящены твоим деяниям, а я изощрял свой ум, дабы в своем слове не отстать от дел, как какой либо борец, трепещущей за себя, когда узнает, что явится сильный против-ник. Итак я говорю, и скажу, и не обижу молчанием подвиги, но другие услышат песни [12] сам же, подъявший победы, погребен, пресекши славные и благородный надежды вселенной.

{12 Срв. т. I, стр. 358, 1.}

32. Получил удар Агамемнон, но царь Микен, Кресфонт, но владыка Мессепии, Кодр, но повинуясь оракулу, Эант, но полководец малодушный, Ахилл, но поддавшись любовной страсти и гневу, и вообще мятежный, Кир, но при наличности сыновей, Камбиз, но в припадке безумия, Александр умирал, но не от руки врага и вместе с тем, как человек, дававший повод к обвинениям. А тот, кто одерживал победы с запада до востока, а душой обладал, преисполненной добродетели, юный, не быв отцом, повержен неким Ахеменидом [13].

{13 Срв. об этом наименовании персов у Либания схолий у Forster'a, ad loc.}

33. Услыхав то, я воззрел на небо, ожидая росы, смешанной с кровью, какую послал Зевс по Сарпедоне [14], но не увидел. Может быть, впрочем, он послал ее на труп, но толпою она не была замечена, по причине битвы, в пыли и крови от резни.

{14 Срв. orat. XVIII § 297, т. I, стр. 391, о росе, посланной Зевсом по Сарпедоне ер. 33, т. 1, стр. 448.}

34. О, храмы, и, святилища, и статуи, изгоняемые из дворцовых территорий! Он вас водрузил, чтобы вы вблизи были свидетелями его деяний, а те вас с позором извергли, приговаривая, что очищают место. О, много слез вызвавши по себе, не в течение дня, по стиху поэмы, получив свою долю рыдания, но и теперь и впредь, «до тех пор, пока будут течь вода и распускаться высокие деревья», обрекающий скорби людей!

35. Уже иной вестник твоей кончины на месте был засыпан камнями, как убийца или возвещающий невозможное, как если бы он сказал, что умер кто-либо из богов. Иной, случалось, проходил без слезы мимо могилы сына, но кто ни обратить взора в твоему образу, тот час — потоки слез, при чем одни называют сыном, другие отцом, всем в совокупности хранителем.

36. О, сиротство, какое овладело землею, которую ты, в её недуге подняв на ноги, как хороший врач, снова предал горячке и прежним болезням! О, несчастные мои седины, о, двойная моя скорбь, оплакивающего с прочими царя, и, вместе, приятеля и друга!

37. Ты спешил мне на помощь, давая права наследства моему побочному сыну, а я отсрочивал твое рвение, в надежде, что сам умру раньше, а ты поможешь в том. [15] Но видно, не суждено, было это Мойрами. Но я сочинял слово, снадобье для примирения твоего с городом, а ты умирал, и снадобье осталось в молчании.

{15 См. т. I, стр. LXXXII. }

38. Вообще я стал вялым в сочинении речей, как лоно некоторых матерей от великих страданий становится бесплодным. Да и вообще я лишился рассудка и не без труда пришел снова в сознание. А лучше было бы, в безразличном неведении всего лежать, вместо печали носясь с своим безумием, раз никто из божеств уже не превращает горюющего человека в камень, в дерево, в птицу.

О мщении Юлиана (orat. XXIV F.)

1. Недостаточно для государства этого, государь, печали, рыдания, бдения, расходуемого даром. Ведь если бы то или другое из этих средств в силах было восстановить что либо из того, что случилось, давно бы все было прекрасно, в виду твоего и нашего отчаяния. Итак надо, отказавшись от этого, придумать какую-либо серьезную, надлежащую меру, помощью коей мы могли бы причинить врагам то, что сейчас они нам. Таким образом, вместо стенаний, мы бы пребывали в том довольстве, какое дает деятельность.

2. Итак следовало бы прорицателям еще и теперь действовать, как раньше, и вопрошающим слышать, каким путем им достигнуть успеха, а им говорить и объявлять. Тогда бы тебе сейчас нимало не понадобилось совещания и советников из людей, так как решение о полезных мероприятиях являлось бы тебе от самих богов. Но так как они замолкли и сделали землю несчастной и изобретение полезных мер предоставлено людскому разуму, выслушай снисходительно, государь, мою речь о настоящем злополучии и, если тебе покажется, что я говорю нечто дельное, обрати внимание, а если болтаю вздор, одобри мои намерения, но обратись к чему либо другому, что способно будет принести пользу.

3. Есть такие, которые винят полководцев, другие, кто винит воинов, первые тех за то, что они не обучили своих подчиненных, вторые этих, как робких по природе. Я же совещусь многочисленных боев их, совещусь смерти, какую они восприяли, сохраняя строй, совещусь Фракии, обагренной кровью, и немалой части Македонии и большей части Иллирии.

4. Ее, правда, смыли дожди и время, по сохраняются холмы костей. Среди этих костей есть, говорят, кости и таксиархов, и лохагов, и лиц прочих чинов. Среди них пал, сражаясь, царь, при чем были и царские кони, степень быстроты коих мы знаем отлично, конюхи их подводили к нему и просили сесть и спасти себя для государства, но он,сказав, что не стоит жить, когда столько народу пало, могилою себе получил массу сраженных над его телом.

5. Пусть же никто не говорит мне о робости, изнеженности или отсутствии упражнений и не приписывает перевеса варваров этому обстоятельству, но природные свойства воинов и их начальников — подобны прежним, по искусству же и усердию эти не хуже тех, и такова любовь их к славе, что, сражаясь одновременно и с зноем, и с жаждой, и с огнем, и с железом, они считают смерть слаще бегства. В чем же варвары имеют преимущество перед нами? Мне кажется, кто то из богов, гневный на нас, воюет с ними вместе, а что, мне кажется, скорее всего вызвало этот гнев, об этом сейчас скажу.

6. Получил удар в бок тот Юлиан, пытаясь сплотить разрознившийся строй своей фаланги и мчась затем на коне с криком и угрозами, а напавшим и ранившим его был некий танец [1], исполнявшей приказание своего начальника. Ему же это должно было доставить вознаграждение от тех, кто старался о смерти этого мужа. Итак, воспользовавшись, как удобным моментом, происшедшим в ту пору беспорядком, ветром и вихрем пыли, он по-разил и исчез. 7. А он в ту минуту упал, затем, снова сев на коня, занялся водворением порядка в фаланге и при виде текущей крови не раньше прекратил свои заботы, чем потерял сознание. Таким образом доставленный в палатку и среди плача всех, его обступивших, один без слезинки в глазах, он пе попрекнул похода, но похвалив за него себя и заявив, что не жалеет, если придется умереть, но скорбит о сиротстве войска, испустил дух, уже созерцая богов, к которым готовился явиться. 8. Другой стал императором. Ему надлежало тотчас защитить умершего и вступлением своего царства сделать мщение. Но ему это показалось лишним и бесцельным. И вот того несли мертвого, а сделавшие такое зло смеялись. При многократных сношениях с персами по вопросу о мире можно было слышать, что никто из них не был почтен за убийство, хотя на эту почесть внушалась надежда.

{1 Различные конъектуры к тексту см у Forstei'a, ad loc.}

9. Итак, я полагаю, боги разгневались за него и вот почему мы вынуждены были заключить подобный мир, по условиям коего врагам досталось больше, чем они могли бы пожелать, вся Армения, город на границах, великое приобретение, много сильных укреплений.

10. Но этому, может быть, нельзя было подобного добиваться, но полагаю то, что я говорю, очевидно. Но когда так быстро приключилась ему (Иовиану) кончина, то и со стороны вступивших па престол двух братьев — та же бездеятельность относительно мщения. Однако пе мало было, с их стороны, заботы о памятнике, и не смотря на те расходы, какие в то время делались, все же они тратились, и посылали обозревателей и опрашивали возвращавшихся и вообще желали показать свое рвение к известности его здесь.

11. Итак это делалось, как следует, но то (месть) не было в надлежащем порядке. Ведь они не столько угождали тем, что делали, сколько огорчали тем, чего не исполняли, и лучше бы было с их стороны сделать то, чем они пренебрегали, а пренебречь тем, о чем они заботились, не так, как они в действительности поступили. Никто бы из неправо убитых не порадовался бы красоте памятника так, как отмщению убийце. Итак, не смотря на распространенность той молвы, что убийца—из нашей среды и что возмутительно, если никто не выступить против него, по-прежнему мало беспокоились о том те, кому следовало, не собирали участников совещаний для розысков по убийству, хотя несчастья наводили на мысль о таковом.

12. Савроматы перешли Истр, не побоявшись несокрушимая войска старшая государя, ограбили цветущее всяким достатком племя иллирийцев, перенесли в свою страну их великое изобилие, скопленное за долгие годы. И можно было бы удивляться печали правителя этой области [2], когда он считал для себя этот год годом слез, а не консульской одежды, но откуда, нужно полагать, явилась смелость у слабейших?

{2 Проб, Amm. Marc. XXIX 6, 9 sq. cf. Severs, p. 253 sq.}

13. Я полагаю отсюда, так как и восстание тирана, приведшее города ко всяческому разорению, из за чего младший государь много предпринял, много потерпел, полагаю, произошло от этой причины, но еще гораздо более это второе (вторжение савроматов). Ведь он, если не из за чего другого, быв свойственником Юлиану, боясь, скрываясь и постоянно опасаясь поимки и избегая грозившей смерти, бросил таким образом жребий [3], а что люди, облагодетельствованные, получившие почести, считавшиеся в числе друзей, вместе и делили трапезу, и пускались на такие козни, как не вызвано было тою причиною, о которой я сказал?

{3 Amm. Marc. XXVI 6. Zosim. IV 4. 4.}

14. Множество убитых и там, и в Риме возвещает гнев демонов, из за коего одни гибли, другим гибель предстояла. Ужас потрясал землю и море. И я не упрекаю чету государей, что они поступали неправо, налагая кару по законам на тех, кто были уличаемы, но то самое, что заслуживших смертной казни оказалось нескончаемое множество, из них большинство из знатных домов, подтверждает мои слова о том, что страна подверглась преследованию какого-нибудь демона.

15. А эти последние несчастья как же не характеризуют, очевидно, людей, одержимых злым демоном? Погибло у нас двадцать пять провинций, при чем население одних было захвачено вне стен, другие, съев все внутри, при чем умершим от голоду не суждено было даже быть погребенными, но родственники, взвозя их на стену, спускали несчастных вниз обнаженными.

16. Вот как натешились скифы, всегда трепетавшие при одном слухе о военном искусстве римлян. Но теперь сколько ни давали битв, они всякий раз побеждали, при чем мы умирали доблестно и как подобает храбрым мужам и все же были истребляемы. И теперь мы дошли до земледельцев после гибели тех, кто проводили жизнь в оружии.

17. Далее, некоторые скажут, что я сочиняю убийство, которого не было, что умертвил его один из врагов. Я же не стану говорить о том, что перс не дерзнул бы пробраться в центр войска с намерением умертвить, я что, если бы их было большее число, они и истребили бы большее число, на самом же деле умирает один и никто из находившихся вблизи и телохранителей не пострадал нимало, да и намерения в тому не было, ведь целью подвига, на который он был послан, был этот человек.

18. Но было, несомненно, после той поры много посольств к персидскому царю, — скажу опять тоже, и персы то привыкли величаться воспоминаниями о подвигах, и не раз рассказывают об ударах, нанесенных римлянам, и кого из царей сразили. Но все же ни сам царь их, ни другой кто либо из высокопоставленных людей, но даже никто и из частных людей, оказывается, не утверждал, чтобы смерть эту причинил перс.

19. Но и на изображении этого, говорят, не оказывается, так как было бы скорее всего написано, если свершен был такой достославный подвиг. Но он представлен во образе льва, дышащего огнем. Нарисовав то, что претерпели, они не прибавили того дела, свершения коего они за собою не знали, и не щеголяли тем, чего не бывало.

20. А самое важное, Виктора и Саллюстия [4] и прочих, явившихся в качестве послов о мире, Сапор спросил, не стыдно ли римлянам, что нимало не позаботились они о наказании за Юлиана, который пал один, что больше всего вопиет о том, в чем именно было дело. «Я же, сказал он, когда убит кто либо из моих вождей, с тех, кто не пал вокруг него, с живых сдираю кожу и родственников умершего утешаю, посылая им на руки головы тех». Сапор не сказал бы этого и не упрекнул, если бы это было подвигом одного из врагов. Как бы, в самом деле, стали они мстить тому, кого не имели в своей власти?

{4 Amm. Marc. XXV 7. 7 et 13.}

21. Если, таким образом, он умер от копья, но это сделано рукою не перса, что же остается, как не то, что убийца находится в числе наших, или угождавших кому либо его устранением, или даже самим себе, дабы не были в почете те боги, почитание коих было им в великую досаду [5]?

{5 άηοπνίγομαι cf. pg. 273, 10 (orat.) XVIII § 87 et alb.}

22. «Но никакой обвинитель, никакие свидетели не выступали». Но вам надлежало и без этого расследовать дело, много дней заседая по поводу его, без послабления, побуждая тех, кто могли обличить; а если они не решались, ободряя их, поощряя, назначая награды, приглашая получить дары, и, клянусь Зевсом, не давая молчать даже принуждением, угрозами.

23. Если бы так было с вашей стороны, многие явились бы перед вами, вопия, говоря, сообщая, кто организовал [6] убийство, кто первый услыхал о нем, какие речи воздействовали на убийцу, какое вознаграждение, кто вместе с ним пили и пели пэан.

{6 αρχιτέκτων τον φόνου, необычность выражения отмечена в приписке Vr., арр. crit.}

24. Ведь раз мы были покойны, то и тем, кто мог возбудить преследование, представлялось вернее ничего не говорить; когда же цари проявили активность и правители заявляли, что не прекратить розысков, пока тайна не выплывет на свет, она должна была вскоре обнаружиться, так как и при настоящих условиях были такие, кто говорили по углам, как устроилось все действие. Они полагали, что большое безумие, если те, кому надлежало бы гневаться, ни мало не обнаруживают такого чувства, другим вмешиваться в дело, не зная, угодят ли кому-либо, под опасением даже потерпеть наказание.

25. Бывали уже случаи, когда иной лежал зарезанный во время пути, а убийца, удалившись, роскошествовал от грабежа своего и не было, кому отдать себя в руки закона. Но от того, что никто не возбуждал преследования, судья не дремал, оставив дерзкое преступление не расследованным, но пускал в дело все средства и, не упуская ничего из виду, по сообразительности уподоблялся Линкею [7], и убийца бывал пойман, будучи вполне уверен, что свершил преступление, схоронив в воду все концы.

{7 Salzmann, S. 13. Пословица: Λνγκέως δξντερον βλέπει Coils. 316.}

26. Много таких деяний, совершенных ив пустынях, много и в городах не осталось сокрытыми. И недостаточно было инспекторам околотков [8] предать земле убитого, но они являлись к наместнику, объявляли, рассказывали, а он считает своим делом не оставить виновника не обнаруженным.

{8 Срв. т. I стр. 147, 1.}

27. Так неужели из за любого встречного мы приложим все старания, а за лучшего из мужей не накажем? И у начальников провинции есть сила для обнаружения подобных преступлена, а сила ваша, царская, недостаточна для такой поимки? Это невозможно. Покажи, что для тебя будет величайшим удовольствием захватить виновников, и явятся те, кто предадут тебе в руки зверей, если только устранишь опасение с их стороны, что богатство, какое последние нажили от своего управления, представляет для них какую либо опасность. Да, вот что перешло всякую меру: подлежа возмездию за такое убийство, они плодом его имели должности, будто убив персидского царя.

28. Итак первым делом, если медлительность в деле наказания и не принесла бы такого вреда, какой я сейчас указал, и при таком условии следовало бы обратить внимание и дать такую охрану тем, кто призываются к скипетру. Ведь выполнением наказания вы положите конец подобным преступлениям, а дав безнаказанность, на себя самих.... но не скажу зловещего слова. Поэтому сегодня по видимости я выступил на помощь Юлиану, а в действительности вам, которые живы. Ведь ему нельзя вернуть жизнь возмездием за него, вам же сохранить можно. Итак заставьте воинов жертвовать жизнью за правителей, или, если этого не пожелают, по крайней мере не выступать против них в качестве врагов.

29. Если бы и стратег потерпел такую судьбу или кто либо из начальников войска, я желал бы, чтобы ты выступил на убийц их, боясь опыта такого дела, дабы от меньшего он не дошел до самого крупного покушения. Но в действительности, всадник тот и то копье обратились на личность, в коей сосредоточилась вся государственная сила, в разгаре битвы будучи послан лукавой шайкой от мерзостного приюта гибельных казней. Могут явиться, пожалуй, и другие лукавцы, государь, вкравшиеся в одну палатку с начальниками враги их. Их природа никогда не сделает лучшими, но, быть может, страх способен будет удержать.

30. Но возвращаюсь в тому, что, если бы и не грозило никакой опасности целому государству, было бы и справедливо, и полезно вам положить конец дерзости путем гнева за содеянное, теперь же, даже если бы ты и желал, нельзя этого не сделать. Эти назойливые люди, которые на население самого Рима напустили страху, и при том находясь на расстоянии нескольких дней пути, становятся для тебя советниками в заботе об отмщении, после коего скифы перестанут своевольничать.

31. «Значит, настолько ценится у богов умерший?», спросить иной. Разумеется. И это у них древний обычай гневаться за пострадавших. Возмездие за преступление некоторых часто распространяется и на весь город. Афиняне занемогли за смерть Андрогея и отцу умершего принесли в дань четырнадцать, хотя тех, кто дерзнули на преступление, было немного; недуг постиг город фиванцев за убийство Лая, а смерть эта была делом рук одного Эдипа. Голод в Дельфах наступил после того, как Эзоп у них был убить за насмешку. А между тем многие ли, вероятно, участвовали в убийстве? Но все же город страдал голодовкой, и одно было тому разрешение: подвергнуться возмездию.

32. Что скажешь? Разве Юлиан не вызвал гнев на римлян богов, когда он так пал, оставлен был в таком пренебрежет и, если рассердился на ахейцев Аполлон за то, что не отдал Агамемнон дочь Хризу, если рассердился Гелиос за каких то быков так, что грозил прочим богам подобным же бедствием, если не будет отомщен? А между тем то было делом голодных; но, не смотря на то, корабль у них был разметан молнией и тот, кто давал самый благоразумный совет, сброшен был с него наравне с теми, кто не послушались его.

33. Что погубило взявших с Агамемноном Трою? Буря. А кто привел в неистовство [9] море? Афина. Из за чего? За то, что войско не отплатило за проступок Эанта против Кассандры, как и мы теперь за убийство. Допускает ли при этом кто либо мысль, что дочь Приама была у Афины в большей чести, чем этот муж сейчас у всех богов? Кто не знает также начало и причину нежданного поражения при Левктрах, после коего город лакедемонян остался поверженным?

{9 ίχμαινω, отметим уЛибания форму действ. залога, как φοβώ, πορεύω etc.}

34. Есть, есть забота и об умерших людях богам, государь, и они желали бы, что бы была таковая и у живых еще людей. Если бы это не было так, они и не доставляли бы на острова блаженных тех, которыми восхищались, и не почтили бы кости их изречениями, как останки Ореста и останки Фесея.

35. И теперь, полагаю, у богов часто заходить речь в их собраниях о том, что потерпел этот человек и чего не удалось ему свершить вследствие смерти, и они попрекают и увещевают друг друга к каре за него. Ведь если Гектор был достоин плача, в глазах Зевса, за множество жертв, и Зевс обвиняем Афиною в «Странствованиях Одиссея», как пренебрегающей человеком, приносившим жертвы, что же, вероятно, сказано было об этом человеке, который в два гола превзошел число жертв всех эллинов? Вед он именно делил свою жизнь на заботы о всем государстве и на занятия около жертвенников, он во множестве таинств имел общение с демонами, он стенал за попранные святыни, нова одно это было возможно, и взялся за оружие, когда наступило время, он вернул городам срытые до основания храмы, а почести и им, и всем прочим, он вернул, как бы из ссылай, жертвоприношения и возлияния, он возобновил превращенный празднества, он устранил опасности, связанный с культом богов, он никогда не отвлекался мыслью от благосклонности богов, он, разогнавши туман, в каком обретались многие, и всех от него освободил бы, если бы смерть не предупредила его.

37. Об этом человеке есть забота Зевсу, царю о царе, как о представителе одинакового с ним искусства править, Афине, дочери Зевса, в виду его рассудительности, Гермесу за речи во всех видах их, Музам за эпические поэмы, Артемиде за его целомудрие, Аресу за боевую доблесть. Он так смирил весь варварский род, и начальствуя под властью другого, и по приобретении полной власти, что, совершив поход в персидскую страну, прогнал с места её население, а племена, которые были спокойны, когда он надзирал за ними и был на месте, продолжали сохранять спокойствие и с его удалением. И он устраивал конные ристания вблизи Вавилона, а императора римского не было в земле римской, но все было спокойно, так как достаточно заменил присутствие страх, который он внушил и своим походом по персидской территории.

38. Итак, всякий кто будет императором после него, пусть знает, что обязан ему благодарностью. Это и женщины могли бы сказать, что, если вся эта страна не досталась персам, он виновник тому. И мы ни стен не строим, ни хлеба не ввозим, ни беспокоимся о том, куда плыть, чтоб спастись, не живем в постоянном страхе, не боимся, чтобы произошло нечто, подобное тому, как было при предках наших, пред коими, в то время как они, собравшись, сидели в театре, предстали стрелки, занявшие гору. Но наша безбоязненность не опирается даже на поставленные на горах гарнизоны, которых лучшая часть переведена для войны со скифами.

39. Это дар нам Юлиана, это результаты его трудов, его похода, кто людей, которые плясали на нашей земле, на-учил трепетать за свою. За это и многое другое, — что кто в состоянии был бы перечислить? — неужели не поможешь, не накажешь убивших этого человека, которому на следующий день предстояло бы принять посольство, везущее дары от персов, как можно было слышать от них самих?

40. Испытай, государь, это предложение, возьмись за помощь, и ты завоюешь судьбу. Это обеспечит тебе землепашество во Фракии, откроет Фермопилы, вернёт блуждающих, изменит настоящее положение, бегства и преследование. Ты увидишь тех же самых воинов обыскивающими лес и пещеры, одних врагов убивающими, других влекущими живыми, чтоб отдать тем, кто желает купить. В этом будет сообщником твоим Юлиан, все облегчая, взором воинов недоступный, но познаваемый по делам.

41. Подобает тебе стараться об отплате в тех или других видах: или ты подвергнешь возмездию после изобличения, чего может ли быть что-либо справедливее? или, если, чего да не будет, виновники смогут ускользнуть, ты самым решением твоим стяжаешь себе доброе имя и у людей, и у него, и у богов, так что то, что тебе досталось бы после отплаты, достанется тебе и за твое желание.

К императору Феодосию о мятеже (orat. XIX F.)

1. Наш город, государь, постигло несчастье, что в нем разыгрались подобные выходки против его поклонника. Он совестится своих проступков и это помешало ему отправить к тебе посольство по поводу происшествия, чтобы оно и к речи прибегло, умоляло и на деле.

2. Но я, сам себя выбрав, являюсь, придавая большое значение тому, если смогу выполнить то, о чем молюсь, немалое и самому труду, какой предпринимаю за свою родину, если и придется ему потерпеть неудачу. Ведь я полагаю, меня будут судить более по моим намерениям, чем за то, что я не властен был дать [1].

{1 См. толкование трудного и необычного оборота в речи у Forster'а pp. crit.}

3. Итак старость меня склоняла сидеть дома, убеждали в тому и многие из близких и знакомых, от которых приходилось слышать, что небезопасно держать перед разгневанным императором речь в оправдание подобных выходок, но я в твоей природе и характере почерпал уверенность, что никакой неприятности не постигнет меня за речь, а старость, с соизволения богов, убежден был, обретет силы и для пути вдвое длиннейшего, и что правильно было мое убеждение, показываете самое дело.

4. Я, на которого не надеялись, что он минуете и первую станцию, проехав многие, явился таким образом, переправился за Босфор и нахожусь во дворце, среди речей о городе. Итак тех, при содействии коих я вынес путь и не отчаялся в нем, полагаю, буду иметь союзниками и во всей моей задаче.

5. Приходилось уже слышать, как иной завидовал городу нашему за его воды, благорастворение воздуха, величину красоту и население и за то, что в нем дается и получается словесное искусство и есть те, кто желают обучаться и могут учить.

6. Я же скорее поместил бы его не в число счастливых, а наоборот, принимая во внимание землетрясения и разрушения, ими причиняемые, и нашествия персов, грабежи и срытие домов, пожары и, что относится, сказал бы я, в еще большему злополучию, неправый гнев на правителей и смерти их, влачимых за ноги [2], за что нередко мы заслуживали позорную молву у других людей. То, что было его злосчастием, в том город и был обвиняем.

{2 текста сноски нет.}

7. Однако где же тут справедливость? Тому же демону в совместном действии его с оскорбленной Немезидой следует приписать и нынешний инцидент. Обида же в том, что нет более статуи. И это определилось тем, что из храма Немезиды сделал был другой.

8. Что поступок с вашими статуями возмутителен, кто станет тому противоречить? Кто не назовет того дня мрачным? Это было, государь, безумством со стороны города. Но что лишало его рассудка, то была некая высшая сила, так что, если и приходится согласиться, что это было преступлением всего города, оно имеет оправдание в при-чине, к тому подвигшей. Чего бы не сделал он в здравом уме, на то он дерзнул в припадке безумия.

9. Человека, подвергшегося таковому, обычай требует не наказывать, а жалеть и пытаться его исправить при помощи искусства врачей. Никто не бьет беснующегося и не обвиняет за недуг, поставляя его в счет ему. Недужны бывают и города, государь, и недуги их — беспорядки, мятеж, подверженность гневу, преступления, свойственные людям в таком состоянии, противозаконные действия.

10. Таковы бунты, во время коих происходить как много других ужасов, так и избиение не только граждан, но уже и родственников, так как безудержный гнев преодолевает и естественные привязанности. И это бедствие может постигнуть иной раз и небольшой город, а в тех, которые отличаются обширностью, такие явления часты.

11. И если исследуешь время римского царства, встретишь в таких и мятежи. Те из царей, которые более трезво глядели на дело, снисходили к прощению, некоторые же, неблагоразумно судившие, подвергали их наказаниям, которые были в ущерб и самим их виновникам. Ослабляя свою собственную державу, они признавались в том, что не умеют следовать примеру богов.

12. В чем же состоит последний? В прощении за ежедневные речи против них, таким, которые их произносят в минуты, когда обстоятельства их приводить в огорчение. Между тем нередко они сами виновники своей гибели и все же клевещут на богов, а те сносят это. Вот благодаря чему род людской многочислен, а если бы за всеми преступлениями следовали наказания, спасалось бы очень незначительное количество. Итак кто хочет уподобиться богам, пусть лучше утешается отпущением наказаний, чем их наложением.

13. В этом я нахожу самое важное отличие греков от варваров. Последние приближаются в зверям, презирая сострадание, а первые восприимчивы в жалости и умеют преодолевать гнев [3]. Так лакедемоняне пощадили Афины, когда им была возможность их уничтожить, и те из греков, которые воевали с персидским царем, тех, которые стали на его сторону, и при том немалым понуждением к наказанию имея свое постановление относительно их. И Александр Македонский поступил бы благоразумнее, не срыв до основания Фив. Это не противоречило бы благоприятному о нем суждению, напротив, было бы первым доводом в его пользу.

{3 Срв. т. I, стр. 464, 2.}

14. «То, что произошло, — возмутительно». Α те многие и частые выходки, какие имели место в Александрии, разве были умеренны? У них театр — арена войны их с правителями. А в войнах с последними они воюют и с вами, что держите скипетр, не останавливаясь ни перед каким словом, если даже убийц на Западе царей, овладевавших их державою, они, во всеуслышание, призывали на Египет [4]. Но все же город на лицо и остается. И природе городов дано погрешать такими эксцессами и мы удивляемся не тому, если они прегрешают, но тому, если этого нет. Так если и не в письме, то на деле вы установили этот закон — прощать городам их безумие.

{4 О Валенте срв. orat XX § 25 }

15. Отлично усмотрел это и младший из двух братьев-пеонийцев [5]. Так, в свое время, великий город, охотно принявший дерзкого тирана, и одинаково и в речах, и в действиях своих угождавший тирану [6] оскорблениями императору, последний, когда, по низвержении им своего противника, ожидали, что он отплатит городу, на нем самом и его населении, даже не подумал об этом, но сидел в ожидании, чтобы кто-либо выпросил ему прощение [7] и, когда такой явился, его похвалил, а город не покарал.

{5 О Прокопии срв. orat. XXIV § 13. Amm. Marc. XXIV б, 14 sq. Zosim. IV 5. Themist. orat. VII p. 103. 107 D.}

{6 нет текста сноски}

{7 Themist. or. VII p. 101. Ill sq..}

16. Пусть и о тебе скажут нечто подобное, в особенности в виду того, что и твоя слава больше, чем от подвигов вооруженною рукою, происходить от того, что соделало тебя владыкой, милостивым даже к скифским рабам [8]. И что они к тебе так относятся, объясняется твоим отношением к ним. Ведь вместо того, чтобы губить себе подвластных, а это легко, полагаю, всякому, ты поступаешь так, чтобы им нечего было бояться. От того приходится слышать заключения со стороны одних, что ты более воинствен, чем милосерд, со стороны других, что ты более милосерд, чем воинствен.

{8 Jo. Chrys. horn. XXI p. 215 E.—Zosim. IV 34. Consul. Const, (Cnronmin. ed. Mommsen, Auct. ant. IX 2 p. 243).}

17. Но гораздо важнее похвала за милосердие, так как это прямо личное свойство, а в победе царя над врагами есть доля участия полководца, есть — воинов, есть, что приписать вооружению, коням, всадникам, кораблям, если сражение происходит на таковых.

18. Итак, государь, не сокрушай славы столь доблестной, но подумай о том, что следует царю походить на отца, а отцам свойственно относиться милосердно к опрометчивым поступкам сыновей. Много, конечно, можно сказать в честь тебе похвал, но больше всего истины в похвале твоей гуманности [9], так что, если бы и все были немилосердны и жестоки, тебе следовало бы сохранить это свойство.

{9 См. т I, стр. 151, 1.}

19. На самом деле, можно наблюдать, что и Юлиан старался прославиться этим свойством, и тот, кто поставил соперником Риму новый город того же названия, проявлял его порою. В самом деле, когда как то римский народ осыпал его дерзкими криками, спросив братьев, что предпринять и услышав, от одного, что надо послать на них войско и порубить их, при чем сам поведет их, от другого, что достоинству царя подобает даже не знать подобных вещей, он заявил, что последний дает надлежащий совет, а тот, жестокий, далеко не в пользу государю, и что владыкам подобает относиться терпеливо к подобным порывам, и того возвеличил славою, а второго отправил после внушения ему, и привлек к себе расположение Рима, установив законом, что подобные выходки внушают царям лишь повод к смеху.

20. Но все же в отношении человеколюбия с тобою не сравнится он, который к подобным поступкам относился снисходительно, но был весьма суров к тем, кто домогались царской власти, и к тому подобным заговорщикам, и не к ним только, но и к тем, которые вступали в беседу с прорицателями о том, какова будет судьба его власти, и никакое искусство не в силах было бы спасти такого человека от костра [10].

{10 Срв. Zosim. II 28 et 29.}

21. А каков ты в таких делах, кто из варваров не знает? По подобным обвинениям некоторые шли на смерть и приговор объявлял смертную казнь, но голос, отменяющий приговор, исходя из дворца, проходил по городу, отводя мечи от шей [11], и теперь, после улик в проступках, требующих смертной казни, они живут в местностях, доставляющих удобства.

{11 Ιο. Chrysostom. horn. XXI p. 219 D sq. VI p. 76 sq. D.}

22. Твоим человеколюбием воспользовался, государь, и тот город, что ежедневно чтим был многими затратами на него, благодаря коим он из году в год становится больше и красивее. Итак те, кто некоего воина, скифа, обвиненного в чем-то, в суд не представили, а вывезли в море, после убийства на суше лишая его, сверх того, и погребения [12], оскорбили тем, что дерзостью этою раздражили скифов, но страшились гнева даже не целый день, но после опасений, что придется голодать, снова, благодаря примирению, получали хлеб.

{12 Срв. orat. XX § 14.}

23. Итак или тебе следует сегодня изменить себе и делу пойти вверх [13] по течению, или, пока ты остаешься прежним, и теперь не приступать к наказанию. Какая же храбрость повредить подвластному городу? Ведь нет её и для пастухов в заклании стольких голов мелкого скота, сколько они только пожелают, так и для пастухов быков — быков, козопасов — коз, но биться за них с нападающими зверями, и одолевать и отражать — большое и видное дело, а съедать кого кто пасет, в том нет ничего удивительного.

{13 Срв. prov. Bodl. 58, Diogen. I 27. Hesych. άνω ποταμών Salzmann. S. 90. }

24. Таким образом, государь, хотя бы город и погрешил весь сообща, твоей натуре свойственно было бы позаботиться о нем. На самом деле, выслушай все подробности в моем рассказе. Таким образом ты можешь стать более справедливым судьею и на основании самых фактов рассудить жителей города.

25. Пришло письмо о деньгах, издавна грозная весть. Когда то, чему до сих пор не верили, получило достоверность и земля не сносила такого бремени, слышавшие письмо упали духом, большинство, соображая свое великое бессилие и то обстоятельство, что, если не смогут исполнить то, чего не могут при всем желании, их жизнь подвержена будет крайним средствам воздействия. Итак они прибегают в помощи бога, называя его самого, как такого, который способен тебя убедить уменьшить количество [14].

{14 Срв. orat XX § 3. Jo. Chrysost. hom. XXI p. 214 С.}

26. В то время, как помещение суда было полно людей, из коих одни занимали должности, другие принадлежали в декурионам, третьи зарабатывали деньги ремеслом адвоката, четвертых возраст освободил от трудов воина, итак из всех перечисленных одни умоляли со слезами; другие безмолвно проливали слезы и их нужно считать, конечно, в числе умолявших. Правителю не за что было укорять. Какой же упрек, в самом деле, могла бы вызвать мольба?

27. Итак до этого момента никто ни чем не нанес тебе обиды, государь. Какая же обида, если от того, от кого и сам ты ежедневно просишь благ, кто либо желал себе помощи? Когда же они были уже на улице и такие речи прекращались, какие то люди, при молчании с их стороны, подняли ропот.

28. Явившись в то место, где они рассчитывали застать Флавиана [15] и не найдя его, они вслед за тем вернулись туда, откуда сначала двинулись, принимаясь за неладные речи, сбираясь начать и дела такие же. Но люди, более порядочные, об этом не думали [16]. Кто же были те? Те, кто предпочитали плясунов и самому солнцу, и луне, и облакам. Из них кое-кто был уже виновником бед, что произошли в Берите. Это мы узнали впоследствии.

{15 Iо Chrysost, 1. 1.}

{16 Ιο. Chrysost, hom. II 24 D. ХVII 175 С.}

29. Вот при посредстве таких то слуг злой демон выполнил то, о чем я хотел умолчать, но о чем не говорить не дозволяет требование правды. Да, на ваши изображения, на которые мы взирали с почтением, не так взглянули предерзостные люди. А что не без участия злого демона творят люди такие дерзости, тому явным доказательством служит то обстоятельство, что все это было выполнено легко, при чем совершеннейшие малолетки бросались всюду, влезали, слезали, перескакивали с одного места на другое с большею силою, чем, какая присуща людям в её расцвете.

30. Говорят, и старик, который проявил при низвержении коня [17] больше силы, чем свойственно старику, услыхав: «Ладно, старик!», на глазах многих обернулся юношей, затем ребенком, наконец, исчез, и немалый трепет овладел самыми теми, кто видел эти превращения.

{17 Срв. orat. XX § 10}

31. Итак я слышал, как раздавались крики толпы о золоте, голоса в том роде, как их требует подобное движение скопом [18]. Когда же дело дошло до статуй, одни их оскорбляли, другие смотрели на то, последних было гораздо больше, чем тех, кто совершали это возмутительное преступление. Как же они не препятствовали им? Повторю здесь прежний довод, что некая высшая сила того не допускала. Было тут какое-то демоническое существо, гнездилось в душе, существо, которое заставляло глядеть на все происходившее и не позволяло самому человеку и голоса подать [19].

{18 Io. Chrysoat. hom. II p. 22 В sq}

{19 текста сноски нет}

32. А так как власти не являлось, приходилось, не смотря на численность свою, оставаться в бездействии. Декурионы же сторонились всякого участия или зрелища и, попрятавшись, где пришлось, спасались из опасения, как бы, появившись, не быть вовлеченными в дело. Когда же преступление стало принимать гораздо более грозные размеры, они отсюда почерпали достаточное оправдание своего страха по поводу меньших его проявлений. Ведь от тех, кто не воздержались от этих поступков, чего бы не подобало ожидать в остальном, когда при том уже был подожжен дом одного из знатных людей? А для них жизнь была гораздо ценнее домов.

33. Итак, рассеявшись вследствие напавшего на них страха и не имев возможности пи увидать друг друга, ни обменяться словом о происходившем, вместе с тем в виду того, что слухи преувеличивали число тех, кто напали на статуи, они пребывали в бездействии, молясь, чтобы кончилась невзгода, но выступить активно не будучи в состоянии.

34. И отсюда всякий может усмотреть, что это происходило не без некоего давления со стороны демона. В самом деле, тот, кому и без вызова следовало воспрепятствовать таким выходкам, будучи начальником стрелков, содержимых здесь для таких случаев, когда требуется действие оружием, призываемый множеством голосов, сидел на месте, отговариваясь пустыми предлогами.

35. А между тем, тот, кто, и без чьего-либо призыва, конечно, встал бы и поспешил, как человек опытный в войне и вообще не трус и знавший, что виновники беспорядка не выдержат и вида луков, к вам на защиту не двинулся, но был осторожен и медлил, а на помощь дому поспешил с готовностью и пожар, который грозил разгореться. погасил в самом начале, выпустив всего две стрелы, так что он сам себя обвиняет, что не сделал того же по более серьезному поводу.

36. Правитель же провинций [20], когда он услыхал, что пришли стрелки против поджигателей, и сам явился и присоединить помощь из состава своего отряда, показав этим, что мог бы с тою же силою явиться и в предшествующем случае. Итак поджигателей предали суду за поранения от черепиц, а для изобличения виновных в нечестии путей — много, обвинителями же друг друга являются соучастники нечестия, которые знают друг друга и поступки друг друга. Улики — быстры, ясны, нимало не трудны.

{20 Jo. Chrysost XVI p. 160. p. 162. Консуляр Сирии Цельз срв. Liban. orat XIX § 55. XXIII § 10. т. I стр. LXXIX, 1. LXXIV, 9.}

37. Но надлежало распределить арестованных по мере их преступлений. Это и было сделано. Нужно было приступить к наказанию негодяям, и это было предпринято, при чем одни погибли от меча [21], другие испустили дух на кострах, третьи растерзаны были зверями, и даже тех, кто были прямо ребятами, не спасал самый возраст этот, но оказывался для них бесполезным, при таком их возрасте, счет лет. А кто не подвергся возмездию, тот и не совершил проступка, так как судья всюду доходил своим умом, применяя в каждому всю строгость, так что нигде и ни с чьей стороны правда не пострадала.

{21 Jo. Chrysost. hom. III p. 45 С.}

38. Подумай же, государь, как тебе вслед за этим поступать, чтобы встретить похвалы себе? Мне кажется — если ты удовлетворишься тем, что никого из участников этого преступления уже не существует. Ведь если бы возможно было людям умирать несколькими смертями, нам следовало бы это сделать. Но так как этого уже нет, пора превратить гнев.

39. Пускай же не достигнет выполнения ни одна из мер, о. которых ходит молва. Каковы же они? Одни уверяют, что ты пустишь солдат грабить состояние каждого, другие — избивать население города, третьи, что ты ответишь на обиду тяжестью пени, четвертые, что ответишь на нее пролитием крови наиболее видных из членов курии.

40. Я же восставал против этих мнений, утверждая, что те, кто так думают, не знают тебя. Что дело это не было делом всего города, это ты слышал из моего рассказа. Где же справедливость, если будут казнены все, и те, кто в пору совершения преступления даже отсутствовали в городе, и те, кто были скованы недугом, и те, которые признательны богам, если кто-нибудь их не казнит?

41. «Да, конечно, и у женщин есть утварь». Но ни единый человек не стал бы утверждать, чтобы и женщины приняли участие в этой дерзости. они готовы были молить, чтобы у них двери были железные. Так боялись они за себя. Так неужели имущество и этих женщин, у которых нет ни мужа, ни сыновей, ни братьев, достанется на грабеж получившим на то дозволение?

42. Так, если они явятся к тебе и скажут: «Государь, да мы то этого и не желали, и не добивались, и не поощряли к тому, чтобы так сделалось, и не рады были такой дерзости и теперь неправо вынуждены попрошайничать, и при том когда нет давальца потому, что нищенство стало общим в городе», что скажешь на это, государь? Что же, если тебе не скажут ничего подобного, а обратятся с такими словами к Гелиосу? Или и за плач подвергнем возмездию горюющих?

43. Итак я не вижу даже, чтобы оставалось место для штрафа. Как же можно наказывать штрафом тех, которых нельзя даже уличить в бессовестности? Если, действительно, мера применена будет против всех, окажется, что ты караешь и тех, кого хочешь чтить, как друзей богу [22]. Если же часть будет выделена и не будет поражена штрафом, чистые от вины, как они, скажут, что терпят понапрасну, не получив одинакового с ними снисхождения.

{22 Jo. Chrysost., 1. 1}

44. Если, в самом деле, те, кто этому подвергнутся, принадлежат к числу тех, кто тронули с места статую, они заслуживают наказания смертью, но не состоянием. Если же никто не стал бы этого утверждать, за что же подвергают их взысканию? Остается вопрос о декурионах и о их головах. Если кто их казнит, не будучи в состоянии обвинить кого-нибудь за дело рук его, он окажется наказующим за декурионат, как за преступление, и должность, и теперь представляющаяся стоящей бегства [23], станет еще более страшной.

{23 Срв. т. I, стр. 113, примеч.}

45. Что же оказывается из всего этого? Что тебе надо прекратить гнев. А тот, кто твердит тебе о Диокле {24}, об уступившем принуждению Евгении, и вступлении сюда из Селевкии в пьяном виде {25}, и о моем деде, и о Бразиде {26}, и о том, как погибли они и некоторые другие без суда или защиты, по одному только тому, что были декурионами, те, кто держат такие речи, не о таком говорят, чему следует подражать.

{24 Cf. Anr. Vict, epit 39 (Диоклециан).}

{25 Срв- orat. XI § 158, vol. 1 pg. 489, 7 sqq. F., orat. XX 418.}

{26 Срв. т. I стр. 4 срв. стр. I; orat. II § 11.}

46. Не ровня, нет, не ровня Диокл Феодосию. Полезно было бы и ему, полагаю, не точить меча {27}, на самом деле он, прибегши к нему без удержу, быв во многом достоин удивления, свои хорошие качества затемнил своими слабостями, так что одно имя его переполняло слушателя отвращением и заставляло его отскакивать.

{27 Срв. Jo. Малая., pg. 308, 17 sqq. A nr. Vict. epit. 39, orat. XX § 17. }

47. Пусть скорее вспомнить иной о Констанции, кротком к проступкам городов. При посылке сюда префекта Стратегия, после смерти Феофила [28], которую последний, бывший дельным правителем, встретил такую, какой не заслуживал за свой нрав: он был во время состязания на колесницах повергнут на землю пятью кузнецами, Констанций, хотя в ту пору и воскорбел сердцем, но, поминая Стратегию о наказании, не раз повторил, чтобы он применил его с наивозможной умеренностью, и тот не пренебрег приказом, и матерей плакало не больше, чем следовало.

{28 Срв. т. 1 стр. 36 срв. стр. XX примеч. 3.}

48. «Но тогда, скажет иной, умирал Феофил, сейчас же оскорбление причинено статуям царским». Я же оставлю пока в стороне, что и то убийство было оскорблением императору, но укажу, что и сам этот (т. е., Констанций) очутился в подобном же положении. Именно город Едесса [29], недовольный каким то коснувшимся её мероприятием, повергнув его медную статую, затем подняв навзничь, так, как это принято в школах по отношению к детям, били ее ремнем [30] по спине и той части, что ниже её, приговаривая, что кому поделом такие удары, тому куда далеко до царствования.

{29 Срв. orat. XX § 27.}

{30 ακΐτος срв. т. I, стр. LXXIV.}

49. Узнав это, Констанций не впал в гнев, не взыскал, ни чем не унизил город, но как не стал бы наказывать журавлей за их крики, так и их не стал карать. Эти и подобные поступки представлялись столь подобающими и достойными похвал, что такими проявлениями гуманности прикрыта была нерадивость его в военном деле, и, не смотря на то, что персы ежегодно что-нибудь присваивали новое и увеличивали свою территорию за наш счет, все же находились такие, кто воссылали за него молитвы и желали жить под его кротким к городам правлением. 50. Ведь если это свойство способно служить украшением всякому человеку, то особенно людям, облеченным властью. В самом деле, в условиях, когда положение позволяет полный произвол действий, наличность мотива, способного сдержать его и положить ему преграды, является важным подспорьем к славе и известности. Так неужели ты предпочтешь слышать такую молву о другом, чем дать повод людям говорить так о самом тебе? Отнюдь не уступай здесь победы никому, благородный муж!

51. Но, сверх сказанного, подумай и о том, о каком городе идет речь. Вернее всего, не следует пренебрегать ни каким городам, даже самым малым, даже таким, который расположен на утесе. Ведь о всяком городе есть забота богам и они — их достояние. Иной, пожалуй, скажет, что не велика потеря в подобном случае, как когда в хоре замолкает самый неважный из участников.

52. Но нельзя ничего подобного ни сказать, ни подумать о нашем городе, который тянется на такое пространство, что нелегко пройти от ворот до ворот, к которому прилегает столь обширная и столь плодоносная территория, что она все доставляет и довлеет ему. Не скудны и источники в ограде стен и немало их, а с теми, что бегут от Дафны к городу, сравняются немногие.

53. Да и зима мягка и лето самое приятное, благодаря дуновению ветров, рынок каждодневно изобилует продуктами, соблазняющими зрителя к покупке; и много народу переселяется в него отовсюду, а город охотно принимает их, ублаготворяет пришельцев и не дает раскаиваться в их решении [31].

{31 Ср. orat. XI, Άνχιοχικός, passim, § 23, § 27, § 169, § 174.}

54. Могущество же во всем города показали многие войны, какие велись с персидским царством [32], не менее прочих та, конец коей положил Юлиан, научив преследовать тех, кто привыкли бегать, спустя долгое время вернув римлянам их назначение.

{32 Ibid. § 177 sq.}

55. Итак не считай то, что сейчас предстоит тебе, за что-либо иное, нежели совет, касательно целого государства, если дело идет о городе, которому персидский царь желал бы или перестать существовать, или подвергнуться злой участи, так как с этим сопряжены, по его мнению, его собственные успехи. Не споспешествуй же стремлениям варваров и не унизь достоинств Цельза. Ведь если ты наложишь большее взыскание, у него окажется недосмотр в мере его, а муж этот достоин почестей.

56 «Но что значат умершие сравнительно с твоим унынием?» Но не забывай, государь, наказание, затем воспоследовавшее, массовое бегство мужчин, женщин, детей, стариков, из коих каждый обильно проливал слезы из за ослов, мулов, верблюдов. Вследствие спроса на наем цена па них возросла вдвое, и тот, кто нынче винил нанявшего, назавтра сам оказывался в числе таковых [33].

{33 Cp. orat. ΧΧIIΙ F κατά των ηεφευγότων, § 4.}

57. Они спешат одни в другие города, другие в деревни, и город почти пуст, а пути, которые раньше служили к подвозу к каждым воротам продуктов деревень, распределяют в разные стороны вывоз из города. Понятно, почему: оставаясь в городе, они ждут погибели когда пойдут на них в ход мечи, рассеявшись, куда кто может, рассчитывают достигнуть возможной безопасности

58. Для разбойников нет поры удобнее настоящей когда везут деньги, а для убийства раздолье. Река уносит в море трупы, которые, брошенные убийцами, она принимает в свои воды. И в деревнях теснота, а в городе малолюдство, так что хлебопекам мало работы.

59. Проливают слезы те, кто еще не покинули город что еще нет, те, кто удалились, в тоске по нем. Болезни преодолевают скудость врачей. Умерший же лишен отцовских могил. В незаразное время повальная болезнь порождается скоплением в каждом месте насельников. Правители тяготятся передвижениями, но воспрепятствовать не в силах вследствие неизвестности будущего. Они не могли бы поручиться перед трепещущим человеком, что никакой беды не последует. Итак не свободен от страха ни тот, ни другой, ни остающейся, ни уезжающий. Ведь и для первого его пребывание сопряжено со страхом. Так разве мало возмездия — столько времени проводить жизнь в постоянном и столь сильном страхе? Ожидание смерти, хотя бы ей и не предстояло наступить, мучительнее нежданного удара

60. У многих погибло состояние, государь, у многих служанки от невыносимой усталости, у многих матерей дети упали с колен [34], многих мужей унесли волны жертвами разбойников, многие вместе с жизнью лишились и погребения. Город у нас стал не прежним, или, вернее, даже перестал быть городом; запер театр, запер ипподром. Не ведет девицу дружка, не зажигают брачных факелов, не звучит гименей. Пропали все флейты пропали свирели, пропали песни. Ни шутки, ни остроты ни пирушки, ничего вообще из того, что доставляет утеху не увидишь в городе.

{34 Срв. orat. XXIII § 5. }

61. Прекратились занятия словом, прекратилось обучение письму, никто не учит, никто не учится. Цвет лиц — людей в болезни, голос — недужных, мысль — поврежденных рассудком, иной, задавшись одной темой, сбивается на другую.

62. Полагаю и бог, в помощь моей речи, направляет в римскую землю персидское посольство. Ведь было бы не подобающим, если бы они узрели величайший из городов Востока в опале у тебя и в наказаниях, наносящих позор направлению города. Итак, признав, что и это произошло не без участия божества, будь милостив и не лишай наш город того, в чем ты дал участие некоторым пафлагонцам, в малом числе населяющим малый город, которому не хватает и до одной филы из тех, каких у нас восемнадцать [35].

{35 Срв. т. I, стр. 147, 1. }

63. Подобает, государь, подобает и тебе, и сыновьям твоим величаться этим качеством и предметом соревнования и обучения их служить уменью должным образом относиться к подобным обстоятельствам. Ведь время не перестанет приносить с собой неприятности, а для них важно не искать советчика, обладая внушением дома, со стороны родителя.

64. Положи конец, государь, великой невзгоде, и бегства, и плачи уравновесь весельем возвращения. Пусть тот получает назад покой для девиц, тот комнату, пусть лобызает первые двери, вторые, те, что за ними, пусть пользуется ночью для сна, лежа у себя в покое.

65. Многие хвалебные слова выслушивал ты, те, созданный мощью риторов, эти вдохновением поэтов, где говорилось и о доблестях предков и твоих, об оружии, начальствовании твоем воинами, битвах и победах и этом нынешнем твоем сане, в силу коего ты стоишь во главе прочих, при чем варвары добровольно отдаются тебе в подданство. Дай же последующим речам стать еще лучшими, доставив им тему, еще достойнейшую, в этих настоящих обстоятельствах. Если те подвиги велики, есть нечто большее в этой милости, о которой теперь идет речь.

66. Итак кивни, божественная глава, и, соделав старость мою счастливою успехом в том, ради чего я явился, отправь меня с доброю вестью к моим согражданам.

К императору Феодосию по поводу примирения. (orat. XX F)

1. То, что я не раз предсказывал, что никакой дальнейшей беды города не постигнет, так как прекратится его опальное состояние, стало ясно для всех, так как оказалось возможным обратиться к нему, как к городу, чего нельзя было раньше. А так как справедливо воздать благодарность благодетелям, город Антиохия делает это через мое посредство, воздать делом не успев, но прибегнув к воздаянию речью, каковое одно возможно. Мне кажется, и для богов всякий хорошо составленный гимн почетнее всякого приношения, как заявляет фиванец Пиндар, что от пифийского Аполлона он получил больше, чем те, кто туда принесли наибольшее количество золота.

2. Далее, мне совестно тех слов, которые предстоит мне высказать против своего города, но так как нельзя, избежав этого, сохранить за благодарственною речью подобающий ей характер, я скажу то, чего требует истина, и желая, чтобы можно было сказать о нем что-нибудь лучшее, скажу, как влечет необходимость.

3. Наш город проявил низость в отношении к государю, после чтения письма, отринув авторитет власти, в своей уверенности, что бог его прибежище. Эти слова нельзя было, конечно, отнять у обижаемых. Получив это начало в суде, негодная компания, прихватив еще новых участников за его дверями, потом еще новых и опять других, вызвала расстройство в обычном порядке в общественной бане, и самыми своими поступками подвигнутые в еще большим беззакониям, с такой силой напирают на решетку [1] правителя и двери за нею, что служителя побоялись, как бы, вломившись в них, они его не убили, каковые преступления во многих местах вызывали подобные обстоятельства. Но не быв в состоянии того сделать, они осыпали своих глав [2] оскорблениями, так приличнее выразиться о той брани, какой бы даже иной из вульгарных посетителей харчевни, не разразился бы на другого из равных себе.

{1 χιγκλίς cf. βρ. 119 ίδραμον επί τάς ημετέρας κιγκλίδσς.}

{2 «главами здесь называют самих царей» сход. V.}

4. К столь буйным выходкам они присоединили и оскорбление действием, когда, прибежав к тебе и жене твоей и детям, руками, и канатами повергли их на землю [3]. Этого мало, но они влачили одни целиком, другие разнятыми на части. И они наносили подобную обиду, а те, кто отправились известить об этом императора, шли в трепет пред тем, что предстояло им сообщить. Город же теми, кто видел такие деяния, был оплакиваем.

{3 Zosim. IV 41. Sozom. h. eccl. VII 23. Theodor. hist. eccl. Τ 20.}

5. Ожидали, что прибудет отряд или для избиения каждого встречного, или избивать он не станет, а произведет общий грабеж, но иной приговор предавал на погибель от десниц палачей курию, предавал на погибель и немалую часть простого народа.

6. Итак, как же поступает этот? Он дает урок путем такого наказания, которое содержало врачевание, способное людям, изведенным печалью, вновь вернуть свободу от удрученного состояния, и вот оно: пусть не будет конных ристаний, пусть не ходит в театр ни тот, кто тешит, ни тот, кто тешится, пусть великий город именуется названием «малый», пусть для него закрыто будет наслаждение баней. Каждое из этих распоряжений действует удручающе. Для следствия же над некоторыми людьми он посылает тех, в справедливости коих был уверен, и предоставив им право уличить, все же сохранил дальнейшие распоряжения за собою, чтобы всем было ясно, сколько народу он отпустить.

7. И вот, не имея возможности отрицать свою вину, они лежали в тюремном помещении, и явились родственники их, с плачем оказывая им угождение перед смертью их своими прощальными поцелуями. Затем, подобно тому, как действует солнце, побеждая лучами своими облака, явился свет письма, прогоняющий мрак, и вся скорбь пропала, а все, ведущее с собою веселье, вошло, и снова у нас было прежнее наименование и разные виды зрелищ, и бани, и городу возвращена его земля, бедняку — его пропитание.

8. Вот, говорят, Асклепий кому-то одному вернул жизнь и Геракл одной какой то женщине, а ты то же сделал для целого города. Кто скажет, что он вернулся к жизни, выразился бы метко. Такое бегство вызвал страх не потому, чтобы ты принуждал к изгнанию, но понуждал к тому страх подобающего наказания. По ложи в ему конец, государь, ты вновь наполнил людьми город.

9. Всякий может понять, сколько он дал, если примет в расчет, сколько было для него оснований наложить заслуженное наказание, за применение какового если бы кто стал винить, оказался бы клеветником. А надлежащим наказанием было обилие крови, обилие трупов, конфискация имущества, изгнание с родины и лишение отцовских могил даже по смерти.

10. А если бы кто стал порицать за это, уста ему заградило бы такое обилие злословия, такое количество статуй. Этому бестолковому человеку государю можно было бы ответить: «Разве не слыхал ты, человек, этих слов, не видел кого влачили? Если бы издевательство касалось только младшего сына, нужно было бы снести это. Но если сюда присоединен старший, а к нему мать, к матери же я, и что мне и того невыносимее, всадника — отца моего низвергнув вместе с конем, будто ранив в конном сражении, над обоими насмеялись, будто не существуете того, кто прогневится за подобные обиды и не осталось того, кому покарать их, то скольким же надлежит поплатиться смертью за каждого из опозоренных?»

11. Итак отплатить смертью за такое преступление упрека не заслуживаете, так как это законная мера, а не потребовать такого наказания — милостиво и принять вообще какую-нибудь меру наказания дело вразумляющего, а даже такой не принять — дело человека кроткого и пробующего, на сколько возможно, уподобиться богам. Действительно, в чем их свойство?

12. С высоты они взирают на все и слышать, а в том, что говорится и делается на земле, много и других беззаконий, и между прочим то, когда люди страдают из за себя, но утверждают, что обижают их боги и, взирая на небо, не воздерживаются от любой брани. Видал я, как иные пускают даже камни в небо. Те же, у которых столько силы к наказанию, лишь бы они захотели, не хотят карать. Но если бы за всеми подобными проступками следовало наказание, ежедневно все было бы полно погибающих, и живых не хватало бы для погребения. На самом деле, этим самым они доказывают свое превосходство, что нередко не дают ходу и правому своему гневу.

13. Итак, царь полагал, что при том условии действительно явится равным богом и по истине «питомцем Зевса», если не будет тешится наказаниями по заслугам, Он считает это более царственным и этим скорее рассчитывает охранить свою державу. Действительно, не так любят предержащую власть за трофеи, за города, или захватываемые оружием, или присоединяемые в силу договора, за численность войска, за законодательство, за мудрость, за строгость суда, как за то, что она дарует прощение в преступлениях.

14. Зная это прекрасно, тех, кого мог обвинить раньше поры беспорядков в величайших преступлениях, когда их можно было казнить, он пощадил, мне кажется, по такой же самой добродетели. Что касается тех [4], которые нанесли удар скифу, ранили и потопили в море труп, из каковых действий каждое было обидою императору, когда вина естественно легла на всю городскую общину, полдня гнев сказался в том, что не было раздачи хлеба, затем восстановился прежний порядок, раздача и получка, и каждый шел домой с хлебом, наравне с теми, кто не принимали участия в преступлении [5], как убившие, так и присоединившее к тому прочие обиды.

{4 Перевод им так в виду отмечаемой и последним издателем Либания неполноты текста.}

{5 Так, согласно восполнению текста Reiske.}

15. Другое, гораздо более удивительное явление представляет следующее: Людей, которые не раз собирались со злым умыслом на самую царскую власть и проводили время в таких совещаниях, говоривших и выслушивавших те речи, какие естественно бывают о таких вещах, между прочим уличив их и в том, что они надоедали с вопросами прорицалищам, после того как услышал их признание, он отпустил в момент, когда их, вели согласно с приговором на смертную казнь, чтобы им жить, пока есть возможность, почтив удержанием меча, который был так близок, бога, выведшего это преступление на свет.

16. По пути такого человеколюбия, пользуясь всеми случаями для его применения, приобретши от него и прозвание, тебе не приходилось ни прекращать первого, ни унижать последнего, но и в будущем сохранить верность себе, чтобы дальнейшие твои поступки оказались не хуже прежних. Восхваляя и лакедемонян, и афинян за спасение ими городов [6], ты, конечно, не раз попрекал тех и других за истребление городов и полагал, что лучше было бы со стороны их обоих не присоединять к своим делам дела жестокости. А как же не близок к богам царь, такими поступками, восхищающийся, такие обвиняющий?

{6 Срв. orat. XIX § 13.}

17. Следовало бы и тому, кто оградил вооруженною боевою силою римскую державу [7], обладать и тем добрым душевным свойством, чтобы без серьезных оснований не заносить меча над головою подданных. При таком условии и моему отцу [8] не пришлось бы принимать тело своего отца и хоронить его вместе с головою, отрубленной безвинно.

{7 Ср. Io. Malal. p. 308, 17 sq. Aur. Vict. epit. 39 (о Диоктелиане)}

{8 Срв. orat. XIX § 45, срв. т. I стр. 43 (срв. стр. 1).}

18. Вот как было дело. Некто начальствовал в этой Селевкии над 500 воинами, которым задана была работа по углублению устья гавани. Им приходилось ночью трудиться и для хлеба себе на пропитание, так что спать было некогда. Не в силах выносить такого положения, пятьсот принуждают принять на себя титул императора своего начальника [9], грозя убить его, если он на то не пойдет. А он, отстраняя от себя грозящую смерть, стеная, дал вести себя, при чем воины напивались до пьяна на счет поместий, ограбленных вокруг гавани.

{9 Евгения см. orat. XIX § 45. orat. XI (Αντιοχίκός) § 159.}

19. Когда вторглись сюда (в Антиохию) на закате солнца эти люди, под влиянием винных паров не сознававшие, где такое они находились, тогдашнее население города, вооружившись против их копий засовами дверей, при деятельном участии и женщин, около полуночи [10] покончили с ними и не осталось ни одного, кто бы не пал мертвым. И вот этих-то людей, не участников в смуте, а положивших мертвыми преступников и не желавших того, что произошло, но потушивших возникшую беду, он лишил первых из членов курии, как в свою очередь и Селевкию. Но ни один из городов не был виновным в беззаконии, ни тот, откуда воины двинулись, ни тот, где они погибли. Но все же признано было, что первым гражданам каждого города надлежало погибнуть.

20. И говорят, множество людей оплакивало моего деда по причине его красоты и роста. Если бы хоть немного был тот император похож на тебя, государь, он не осудил бы того города, чистого от вины, а наш даже бы увенчал после столь быстрой победы.

21. Итак как-то остается и поминается и будет поминаться и никакое время не предаст то забвению, так и твои эти дела будут достоянием бессмертной памяти и наше безумие не ускользнет от слуха кого-либо из людей, к каким ты себя проявил после каких наших деяний, узнают все грядущие поколения.

22. Ты побеждаешь не одного этого, но и Александра, по милосердию его признанного за сына Зевса. Но крайней мере Фивы, после того как город этот, обманутый ложною вестью, что может случиться и с отдельным человеком, считающимся рассудительным, возжелал той свободы, которой когда то обладал, он разрушил. А ты не сделал того хоть бы с одним этим моим домиком. Он же, кроме одного дома Пиндара, прочий город разрушивший и этим почтивший поэта, поступил бы лучше, почтив поэта целым городом. Ведь и ему подобало даровать столь великою милость, и Пиндару получить. А когда один дом стоить среди повергнутого города, какая выгода городу ли от него или ему самому, в котором хозяин его и жить бы не мог при таком состоянии окружающей территории.

23 Но и на то милосердие к взятым в плен афинянам, когда они возвращали из изгнания Аргея, какое признают за Филиппом, не трудно возразить, что это не было милосердием, Имея побудительною причиною угождать афинянам свою слабость, тех, которых он рад бы был наказать, он отпустил против своего желания, покупая себе на будущее время безопасность от афинских покушений. Итак то, что произошло, вызвано было не жалостью в пленникам, но попыткою защитить свою страну, а между милосердием и страхом, полагаю, разница большая. Тебе же каких было опасаться афинян, каких афинских стратегов, каких кораблей, каких транспортных судов? Так ясны здесь мотивы милосердия и никто, ни откуда не припишете твоему делу причины менее благородной.

24. Остается в этом позади твоих достоинств и тот, кто воздвиг город, соименный Риму, и введший в него все его административный формы, славный также тем, что терпеливо снес некую грубую выходку римской народной толпы. Он хорошо поступил снесши слова, но к ним не присоединилось никакого действия и оскорбления статуям. Однако много их стояло ему, которым они, не говоря уже о том, чтобы посягнуть на них действием, даже не причинили, по-видимому, хотя бы столько обиды, сколько заключается в дерзком на них взгляде. Итак здесь и слова, и действия, там только меньшее, слова. Так в меньшем ты являешься ему сообщником, но в большем сообщником его не имеешь.

25. Подвергнем разбору и поступки младшего [11] из числа братьев, чьей родиной был город Кибалис, который, оскорбленный письмом в великом городе, уже по низвержении тирании, не проявил злопамятства. Тот, кто не счел бы этого похвальным, был бы низок. Но, во первых, и здесь имеется письмо, страшнейшее, чем неписанное слово, но в свою очередь уступающее делу.

{11 Валента, срв. orat. XIX §. 15. Zosim. III 36. Amm XXX 1,2}

26. Однако можно было видеть и статуи того, кто слышал это. Но все же они прошли мимо них без проявлена почитания или бесчестия. А самое главное. Они писали подобную вещь, находясь в подчинении у тирана, и это было делом скорее не их, а принуждения со стороны владыки, или прямо приказывавшего, или также дававшего понять, что желал бы подобного угождения. А император не считал справедливым взыскивать за то, к чему они были вынуждены силою, когда были в рабстве. В том же, что тебе, владыке своему, правителю, царю причинили, по собственной инициативе, подданные не имели оправдания, а одно прибежище, что ты всюду склоняешься к милосердию.

27. С кем же тебя остается еще сопоставить, как не с тем [12] кто и сам был оскорблен на границах в своей статуе? Но если кто примет во внимание Едессу и её празднества и обычаи во время празднеств, и то обстоятельство, что эти выходки, как некий древний обряд, не миновали ни одного из царей и по старине своей скорее влекли с собою утеху, чем скорбь, он найдет, что много несходного в случаях с статуями и на столько, насколько далеко стоить оскорбление от забавы [13].

{12 («автор) говорит о Констанции» — заметка в ркпп. СР.8, cf. orat. XIX S 48.}

{13 οσον ύβρεως καϊ παιδιάς το μέοον срв. § 23. Т. I стр.}

28. Говорят, и философией [14] доказано, что таким образом угождали некоторым демонам и их угощали издевательствами в шутку, дабы, пресытившись таким путем, они ничего более не добивались от людей, и не доверять этому не следует, когда видим, что люди эти выставляют на посмешище самих себя и что люди, пользующееся у них известностью, становятся поводом в шуткам при беге. Так, ежегодно справляя такой бег, они в такой поре и в массе своей почерпают обеспечение свободы не только в словах, но вообще во всем, что способно содействовать праздничному веселью. И если правитель, неправо задетый, приступить в наказанию, его немедленно признают мелочным, бестактным и далеким от священных обычаев.

{14 σοφών άνδρα ν επιστήμη.}

29. Но нам то не было никакой отговорки ни откуда, не было и извинения, но в молчании виновников заключается обвинение поступку. Поэтому ты во всяком случае простил бы тому городу, а этому тот во всяком случае нет. Так кротостью своею ты опередил и того, кто признан был милостивым.

30. Те же, которые утверждают, что в этом отношении нимало не отстает от тебя отец Тита, который, подвергся подобному же оскорблению в своих статуях, но не казнил собственным приговором никого, не хотят видеть, как было дело относительно хлеба [15] и просителей из Палестины [16], из чего первое причиняло им голод, второе навязывало нечестие. И их преступление по этим причинам было скорее не их, а тех, кто их доводили до него, так что по правде они заслуживали того наказания, какое считали заслужившими александрийцев.

{15 Tacit., Histor. Ill cap. 48.}

{16 Ioseph. Flav. b. Ind. ИП 10, 10.}

31. Ведь и тот, кто бежит от сурового хозяина, скорее сам жертва несправедливости, чем в ней виновен. Вынужденный по неволе в тому поступку, которого не желал, он мог бы его взвести на того (хозяина). Итак в самой мере, меньшей, коею он наказывал, император погрешал. Какое же было бы основание хвалить его за то, что он не применил большей? Здесь же (т. е. в настоящем случае при Феодосии, с Антиохией) какой недостаток провианта. какой голод? какая жестокость подчиниться обстоятельствам, требовавшим денег [17], и усилить римское могущество и этим средством выиграть обеспечение от опасности целого государства?

{17 Точное указание на то, в чем состояла потребность эта (подачек войску в 10-ый год царствования) см. orat. XXII § 4, (срв. примеч. Валуа к Amm. Marc. XXVI 2,10, в нашем переводе, ниже).}

32. А самое главное, алевсандрийцы были перебиты стоявшими в городе воинами, и в таком количестве, что мечи утомились у поражавших. К чему же было делать сыск о том, что было в его руках, прежде чем он осведомился о мятеже? А у нашего императора ничего подобного луки не сделали. Всего две стрелы задели людей, в помощь дому кого-то из знатных, когда мятеж грозил ему. Итак тот убивал через посредство воинов, а тебя нельзя было бы обвинить, так как ты не позволяешь даже жить в страхе; о некоторых же (пострадавших) и говорить не стоит. Таким образом и этот побежден.

33. Многое ив сказанного делало меня и предсказателем, не сын Латоны и Зевса и не другой кого-либо из богов, но то обстоятельство, что город пребывал в страхе наказания и долог был список гибелей, я же, обходя весь город, увещевал не терять бодрости духа и прекращал их трепет, и предусматривая будущее, все точно предсказывал, так что людям коварным случалось говорить друг другу: «Человек этот явился к нам с гадания по птицам и делает теперь то же, что в древности Калхант, сын Фестора, у ахейцев».

34. И вот тогда я не отрицал, что я предсказатель [18], и, когда они подняли шум, объяснил, что предсказателем ты меня сделал и что я гляжу на одного орла, тебя, и то, что еще не обнаружилось, усматриваю из того, что произошло, Так и относительно Геракла, отправлявшегося на подвиг, добровольно ли или по распоряжению другого, тот, кто знал хорошо натуру Геракла, говоря, что он будет иметь успех, оказался бы предсказателем, причем мотивом к предвещанию ему бы служили подвиги, уже совершенные Гераклом.

{18 См. об этом вещем даре, какой приписывал себе Либаний, т. I, стр. 447,3.}

35. И Агамемнон предсказываете, что примирение с ним Ахилла будет бедою для троянцев, зная о тех городах, которые он разрушил до своего гнева, предсказывает и сам Ахилл о подвигах Гектора и о том, как дела потребуют его участия. И относительно Аристида, сына Лисимаха, отплывшего за податями в качестве сборщика [19], мне было бы возможно выполнить дело прорицателя, предсказать, что он вернется в прежней бедности.

{19 Plutarch., Aristid. 24.}

36. Так и тут я провозглашала «Государь узнает об этом так точно, что ничем не больше окажутся наши сведения, бывших очевидцами событий, но ни одного затылка не подведет под меч». И за этим последовало следствие о низких, — надо признать правду, поступках, и судьи, которые, действительно, были тем, что гласило их наименование, и указ, отменявший прежний [20]. В нем можно наблюдать во всем блеске характер государя, когда он оправдывает свои действия низостью тех, кто совершили преступление, свой гнев признает неуместным и заявляет, что поэтому быстро переходить к милости и таковую ставить выше возмездия.

{20 Срв. § 6.}

37. Будучи искренним и щедрым, он дарует и великому собранию [21], и великому народу ту милость, что также и по их ходатайству исполняется та или другая льгота, так как я, по крайней мере, уверен, что то же самое происходило бы, если бы пожелали противного не одни они только, но и все люди. Теперь да достанется больше благ городу, и сейчас пользующемуся многими таковыми, ради слез и прочих средству вызывавших помощь, однако пусть знают, что испросили милость, какую он дал бы земле и без чьей-либо просьбы [22]. А они показали себя в подобающем свете, что они достойны благополучия, и увещевали государя к тому, к чему он и раньше их склонялся сам.

{21 το μέγα ουνέδριον срв. orat. XVIII § 146 (т. I, стр. 349), § 154 (т. I, стр. 351), § 155. Срв. см. т. I, стр. 116,1.}

{22 ΙπαγγέΙλειν в смысле «просить» срв. orat. XVIII § 219 Schol V.}

38. Он показывает, каков он в том, как он проводить свою меру человеколюбия. Разделив то, что дает, он перечисляет в отдельности, имущество, зрелища, бани, изгнанных, тех, для кого шел вопрос о жизни, о власти, вступившей в свои права, в то время как мог обнять, если бы пожелал, весь дар в двух словах. Но он, как те, кто с трудом отрываются от цветов, распространяется в своей речи, медлит её окончанием и боится за бедняков, считая нужду равною смерти.

39. Поэтому сохраняя жизнь, он добавил в тому жизнь при известных средствах. А как есть некоторые, кто путем неправых казней добились захвата чужого имения, то польза отсюда теперь и навсегда — та, что всякий обладатель царской власти поучается не отторгать имущества у владельцев и не считать выгодой подобных поступков.

40. Далее, то же отношение встретил бы и не такой большой город при таком же преступлении, так как он знает, что, как в теле, отними хоть малейшую часть, нанесешь ущерб целому, так бывает и в организме, свойственном городам, когда ощущается недостаток того или другого элемента, до тех пор бывшего, а потом про-павшего. На самом деле, этот город второй после двух [23], одинаковый с тремя, прочие превосходить.

{23 Срв. orat. XV § 59. ХVIII § 11. Вообще orat. XI § 210. Т. I, стр. 143,1.}

41. И стал ты, благодаря его спасению, его заселителем [24], не камни полагая на камни руками строителей, не бревна налаживая, не черепицу добавляя, не деля год на труд и отдых и не нуждаясь для всей работы в нескольких годах, но в силу своей кроткой души, путем небольшого письма, своим преодолением гнева.

{24 Срв. orat. XVIII § 181. Ιο. Chrysost. hom. ad pop. Авт. XXI p. 220 A.}

42. И теперь все это, и то, что сделано раньше Ио [25], и при поисках её, в пору Александра, Селевка, правления его преемников. становится твоим делом, длина, ширина, святилища, частные жилища, общественные здания [26], красота портиков, блеск площадей, здания курии, театра, бани. Ведь их работа пропала вследствие мятежа, а твой, существующий, город создало твое прощение.

{25 Это и дальнейшее срв. orat. XI Αντίοχίχυζ) § 44 следд. }

{26 Ιο. Chrysost. hom. XVII p. 178 C.}

43. В самом деле, тот, кто по справедливости должен бы был разрушить, пощадив, самым, тем, что не разрушил, возводится в положение основателя, так как и тот, кто спас человека из стремительного речного потока, естественно должен быть признан отцом спасенного, Итак, когда кто-либо станет хвалить царей за те города, которые они дали земле, другому можно сказать, что этот дан тобою. Ведь и Гектора, повергнутого в поединке, Аполлон дал Трое, когда он восстановил его [27]. Поэтому никто не стал бы винить тебя, если бы даже ты переменил название города по своему дому.

{27 См. II. VII 272.}

44. И это именно мы правильно усмотрели среди многих наших проступков, что ты сказал нечто подобное тому, что сейчас ты выслушал о переименована города. Итак надлежит тебе, оказавшись по тому, что тобою сделано, основателем, считать город, переживший невзгоду, своим делом и к тому, что ты его не уничтожил, дать добавления, достойные твоего положения, какими ты возвысил красоту Дафны, затемнив старый дворец блеском нового. Пусть же и город получит нечто подобное, если угодно, на острове за рекою или в местности, заселенной перед ним. Увещеваю тебя к этому, государь, не только ради величины и красоты, но чтобы и мне можно было узнать, пользуемся ли мы еще любовью государя, или он уже перестал нас любить.

45. Но ты преодолей дерзновение и сохрани то, что породил светильник бога, благодаря коему ты с величайшим удовольствием встречал посольства отсюда, представляя себе, что в лице присутствующих ты некоторым образом видишь далекий город, и радовался узнать и услышать что-либо о нас. Великое дело и гнев подавить, но еще большее не прекращать любви. Итак почтив первым, государь, почти и вторым.

46. Свойственно богу было бы даровать и третье — вступать тебе в эту область и город. Еще большая, в свою очередь, милость сделать это в сопровождена молодого царя. Тогда нам, и тогда по неволе дашь наименование от сына. Говорю о том принуждении, какое может последовать от подданных, соблюдающих покорность. К подобному надлежит государя даже приневоливать.

47. Итак нас назовут за это счастливыми, когда ты будешь сидеть у нас в покое, творить спасительные советы и упражняться сам и упражнять войско в воинском деле, приобретая сам и давая войску превосходство и заставляя персов хвалить самих себя за то, что прибегли к безопасности мира. Если же понадобилась бы и война, ты будешь иметь соратниками и нас, невооруженных, мужей, и жен, и детей, всех, кто населяют город, и кто обрабатывают землю, и кто служить своим хозяевам.

48. Какое же содействие со стороны этих, безоружных? Каждый из них будет по своему искреннему расположена призывать бога, Ареса, Афину, прочих, волею коих определяется исход войны, помня о превращенной опасности и этом неожиданном спасении, моля, чтобы противники, если такие только появятся, впали в страх и трепет и больше стремились к бегству, чем в преследованию. А какой вес имеют в обстоятельствах войны молитвы, мы видим в поэмах.

49. И не думай, что получишь это благо от одного этого города, но сколько есть подданных царевой власти, столько будет и участников молитв.-Ведь право братьев, конечно, существует и в среди городов и они сострадают тем, которые претерпевают удар и радуются благополучию других. И как повредивший, части города причиняет горе и не пострадавшей, так повредивший одному городу огорчаете все. Итак и тот, кто соделал доброе дело одному, снискиваете привязанность всех. Молитва же из стольких уст сколько, нужно думать, будет иметь силы?

50. Таким образом твой поступок не милосерден только, но, и приносите пользу. Таково дело это и по натуре. Добродетель — выгодна. Однако, если бы отсюда и не должно было воспоследовать никакой пользы, тебе надлежало бы почтить требование совести. Таковое заключается, полагаю, в том, чтобы не быть жестоким к людям, впавшим в промах. На небо этот проступок не доходит, а земле быть чистою от воздействия навождения невозможно. Представляется прямо божественным и достойным похвал, тот, который в искушениях от него не прибавляет ничего к тому, что постигло.

51. И теперь всюду много разговора о том, каковы мои просьбы, каковы твои милости. Полагаю, ив собраниях богов поминается то и другое и одни произносят похвальные слова, Музы, Гермес и Аполлон, а другие выражают мнение о дарах, какие должны поступить к тебе от них. Каллиопа одно будет делать с сестрами, а за свой город воздает и другою отплатою, вложив в твоих сыновей любовь к образованию и музыке.

Обращение к магистру Кесарию. (Orat. XXI F.)

1. Так как за обещаниями твоими последовало дело, благородный Кесарий, надлежало бы и в моим присоединить дело. В твои обещания входило помочь городу со всем рвением, с каким бы готов был помочь ему каждый из граждан, в мои, что с моей стороны за делом последует речь с попыткою дать понять и будущим поколениям, каким ты оказался для нас и в сколь трудную минуту. Я бы желал сказать нечто достойное свершенного, желал бы получить от Муз такую силу слова, какою ты сам владел для спасения города.

2. Итак толпа, среди коей много мужей, много женщин, много молодежи, много стариков, с того места, где раньше обращались с мольбами, теперь обращались с славословиями по поводу данных милостей, Тебе больше подобало бы, находясь тут же, отвечать на них словом, взирая на движущуюся толпу, но немало, пожалуй, доходить до тебя через вестников.

3. Я же участвовал с ними в приятнейших для меня возгласах, теперь впервые так поступая под воздействием дара, а то, чего не может создать толпа, но что мною может быть сделано, это полагал нужным добавить, будучи признателен богам за то, что ты заботишься о славе, а не о наживе — ведь деньгами я не мог бы тебе отплатить, — при этом же условии, если и не в той мере, как ты этого заслуживал бы, все же в некоторой степени я мог бы воздать.

4. Итак, если бы, присутствующее, кто-нибудь захотел помянуть о всех его деяниях, за все время, и его послушании в детстве, затем, когда вышел из детского возраста, мужестве, там, где оно требовалось, и решимости и всех данных для независимости суждения, о том, как, будучи в состоянии внушать страх другим, сам он был неприступен для всех, и как, при всех сменах на троне, он служил сам, встречая одинаковое одобрение со стороны каждого нового владыки, который дорожил дарованиями Кесария, — итак, — если бы сейчас мы стали касаться всего, покажется, что мы мало ценим [1] настоящие обстоятельства, будто их недостаточно для речи, если же остановимся на последних [2], будет признано, что мы ценим помощь, не вводя в речь ничего постороннего. Итак скажем, что нам досталось на долю во время разыгравшегося волнения.

{1 καταγιγνώσκω в этом смысле у Полибия, V 27, 6.}

{2 Принимаем поправку Forster'a, в t, т.к. чтение рукописей неудовлетворительно.}

5. После того как беда началась с немногих криков и распространилась на народную массу, так как пришло в движение и то население, которое еще не вовлечено было в те же беспорядки, и стали вырываться слова, требовавшие наказания смертью, а в ним присоединились действия столь возмутительные, что словесные оскорбления теряли значение, медные статуи были с поношением совлечены с пьедесталов и все влачимы были одинаково повсюду, а некоторые были разняты на части, после таких-то нечестивых поступков, после того как дерзостные действия стали общими для всего города, потому что одни в них участвовали, другие им не препятствовали, — такие действия подводили волю под одну вину с прямым участием, — когда поэтому к царю поспешили вестники с донесением об этих событиях и город опустел вследствие боязни, что все оставшиеся в нем погибнут, с начальником военной силы [3] посылают этого мужа для следствия и суда по поводу того, что произошло.

{3 Еллебих см. orat. XXII § 28.}

6. И вот те, кто не знали этого человека, утверждали, что погибнут и не бежавшие, и те, кто так поступили, — они будут пойманы, и, одни менее, другие более, те и другие оплакивали самих себя. Но я, я то его знал отлично, хвалил тех, кто были одного со мной мнения и питали более отрадные надежды, а тех, кто тревожился, успокаивал, сообщая, каков он.

7. Так та ночь сопровождалась многими заботами и мало давала сна. Ведь если бы даже все прорицатели поручились, сообщая о том, чем дело окончится, невозможно было не ударять себя в грудь, не рыдать, как тем, которые сюда переселились, так и гражданам города [4], а когда настал день, о прочих не было тотчас много речи, но обвинение предъявлено было курии. Речи за них имели место в покое военачальника [5], но никакой строгости со стороны обоих судей не последовало, почему ночь прошла спокойнее дня. Второй день — с ним суд, арест, и виновник его — опечален подобно самим арестованным.

{4 В оригинале выражение, в контрасте с пришлым элементом (метеками): οσοι εν χφ της πόλεως ονόματι.}

{5 στρατηγός= magister militum (Еллебих).}

8. Когда близко было в закату солнца и тот был занят наверху, а внизу, у дверей, стояла толпа, я являюсь, но чтобы не утруждать, удалился. А он, узнав, поступает по Пиндару и, отлагая в сторону настоятельные дела, дает мне аудиенцию, посадив меня подле себя, взяв за руку и вместе с тем внушая надежду, что никто из задержанных не лишен будет жизни. Нам того и было достаточно. Ничто прочее не страшно, ни изгнание с родины, ни лишение имущества, ни самое заключение, даже длящееся до старости и естественной смерти.

9. И если я проливал обильными потоками слезы, немало было таких, какие вызваны были более благоприятными надеждами. Он вместе и одобрял их, и присоединил свои, почитая таким образом не старость мою, — многих он чтил бы тогда вперед меня, – и не воздавая долг признательности, каким был обязан, так как ничем он обязан не был и никакого перед тем приношения ему мною сделано не было, но, полагаю, будучи наилучшим человеком и желая, чтобы достоинства пользовались уважением, и считая в числе них красноречие, вскакивал, когда я появлялся, и оказывал прочие отличия, и делал все то, чтобы облегчить и мое положение, и положение заключенных.

10. Явившись к ним, после того как спустился от него вниз, отчаявшимся и лежавшим безгласными, думавшими о том, как бы самим покончить с собою, я удержал их и утешил, сообщая о его отношении и внушая, что еще есть возможность остаться в живых. Поэтому, если бы я выразился, что столько людей вырваны этим человеком от смерти, я сказал бы то, что было в действительности Он радовал и тем, что говорил нам то, что на-мерен был сказать в нашу защиту оскорбленному, а то было, что государю более подобает не взыскать, чем взыскать, если это второе доставляет скоропреходящее удовольствие, а первое — славу, которая не может прекратиться.

11. Итак тем заключение становилось после упомянутой беседы легким, так как обещания не допускали подозрения в пустом хвастовстве; ведь этот муж нигде не обличается в том, чтобы обещать нечто, чего, он знал, выполнять не станете; а он, торопясь избавить город от невзгоды, если бы возможно было мольбою к богам окрылить коней, сделал бы так, если бы возможно было откуда-нибудь получить пару, принадлежавшую сынам Борея, это скорее было бы его делом, или, если бы коня, подобного сыну Горгоны [6], предпочел бы это.

{6 Т.е., «Пегаса» схол. ркп. Р.3}

12. А так как возможности не представлялось, от кого бы это получить, то он счел нужным непрерывностью труда сравняться с быстротой крыльев и, отринув и отказавшись от всего, того, что доставляет комфорт в пути и сделав тем повозку по возможности легкой, взошедши на нее, пустил мулов во весь опор, прибавив им быстроты помощью бича [7].

{7 τά παρά της μάστΐγος — αί πληγαΐ срв. τά εκ της ταλαιπωρίας § 20, τα τό φώς έν ννκτί παρέχοντα = «светильники» orat XX § 6, τάπαρά της δεξιάς «жесты рукой» orat. XXII § 17, τά άπδ τον ποδός LXIV §8δ, τά &πό του δεσμώτη ρίον, «результаты тюремного заключения» orat. XXII § 29—orat. XXI § 18 τάίπ αντοϊς (eel. ΤροχοΊς) = «шины». τά διά της γης LV § 27.}

13. Провожатых было такое множество, и большую часть их составляли женщины, которые и город наполняли и, покрыв своей толпою [8] тридцать стадий расстояния за городом, ждали приближения вечера, а он, так как он скромен и знает, что более подобает отклонить, и желает получать почести за то, что им делается, не прогнал толпы и не огорчил её посылкою силы, но достиг этого удаления, благодаря самому вечеру, когда настала пора к тому, я сам был именно одним из вернувшихся.

{8 τά σώματα cf. выше, стр. примеч.}

14. И в то время, как я сидел перед своими дверями, вдруг слышу крики, заключающие мольбу. Догадавшись, что и было, на самом деле, что муж этот выезжает, снова сев на коня, я, немощный старик, сначала следовал, за тем обогнал его, потом далеко опередив его [9] стал ждать, а когда он подъехал, заплакав, что не раз со мной приключалось, препятствие к тому, чтобы много распространяться в своей речи., встретил в его словах, которые как раз содержали то, что я пожелал бы сказать.

{9 πολύ το μέσον εμαυτον προς εκείνον ποιήσας срв. т. I, стр. 311, 1.}

15. Затем, я лег спать, а он спешит и на второй вечер достиг границ Каппадокии, затем границ следующей провинции и на шестой день, после полудня явился перед государем, незамеченный кем-либо вследствие того, что никто ему не предшествовал, а свита состояла из двух человек, и в особенности благодаря такой затрате, физического труда.

16. Труды примыкали к трудам и ничто не создавало перерыва для отдыха, ни хлеб, ни варево, ни питье, ни сон, ни жажда ложа. Он так стремился вперед, что тяготился даже сменою мулов и быстроту в этом деле бранил, как медлительность. Ведь он не отвязывал обуви, не стаскивал штанов. не снимал дальнейшей одежды, прежде чем, употребив остальную часть дня на доклад царю, явился принять ванну. Так как он отсчитывал [10] станции, проносясь по всему пути мимо, даже никакая усталость не заставляла его сходить для этой потребности с колесницы, если даже города не побуждали к тому. Что же именно заставляло его так поступать? Сильное желание положить своим советом конец заключению, положить для города конец его опале. Он походил не на того, кто помогает другим, а на того, кто самого себя спасает.

{10 Срв. т. I, стр. 284, с примеч. (orat. LIV § 55). )

17. Такова была его решимость. Но всякое рвение тщетно, если на его сторону не станет судьба. Первое может двигать, но вторая лишает исполнения. Если демон не содействует, чего может достигнуть замысел сам по себе? Как и всякий кормчий, конечно, должен желать сохранить корабль, но не всякий сохраняете, но те кому ветры благоприятны, такова и роль судьбы.

18. Так и в данном случае, тому, кто желал быстро промчаться, ею дана была в тому возможность тем, что не досаждала ни одна из тех разнообразных случайностей с колесницей, какие служат обычно камнем преткновения в пути. Как будто из стали были колеса, из стали ободья их, так все части колесницы в пути не поддавались никаким повреждениям, и обивались под толчками, какие естественно портят их, но в негодность ничем приводимы не были.

19. А между тем человеку, который без оглядки увлечен стремлением к быстроте, необходимо приходится вызывать неоднократную порчу, но все же обычно поддающееся порче не поддавалось ей и, будто по воздуху, ни в чему не прикасаясь, свершало путь по земле. И так в этом обнаруживается содействие Судьбы, а последнего не было бы, если бы и прочие боги не были благосклонны. Ведь среди них господствует единомыслие и согласие, междоусобие же и раздор далеки от неба, далеки от хора, населяющего небо. Так ты свершал свой быстрый путь, одобряемый богами и город, который они желали спасти, спасал вместе с ними и проявлял заботу о том, о ком они заботились.

20. Когда же он сложил в стопам государя документы, заключавшие доказательство, и по его приказу стал читать и ни откуда не представлялось спасения для безумцев, он тотчас стал обнимать его колена, начал речь о славе и о том, каковы бы были результаты того и другого поступка, наказания и избавления от наказания. Он говорил именно, что город уже наказан, сообщая, что жители сами себя губили, в бегстве подвергаясь тому, из боязни чего они бежали, лишенные кровли, лишенные пропитания, не располагая услугами врача для противодействия недугам, возникшим от лишений. И доказывал в своей речи, что богатые люди умирали вследствие самого своего достатка, так как они навлекали на себя мечи разбойников и могилами им были желудки рыб. А государь, слушая такие вести, начал рыдать и просьбы со стороны прочих упредил собственными слезами, в чем уже заключалась отмена суровых мер. [11]

{11 Io. Chrysost. ad pop. Ant. hom. XXI t. II p. 222 sq.}

21. Многое, конечно, Кесарий делает тебя лицом видным, больше же всего это самое, твой нынешний поступок. Мы спасены, правда, приговором императора, но в некоторой доле спасение сводится и к твоей воле. Другому, может быть, нравом с тобою несхожему, свойственно было бы угодить великому гневу его раздражающими речами, и, клянусь Зевсом, гнев, который не был силен, сделать таковым суровыми обвинениями и названиями, преувеличивающими факт, и опасением подобных же явлений, если кто не уничтожит его в зародыше. А с твоей стороны можно было слышать похвалы кротости и видеть мудрость, убавляющую несколько значительность дела, и соображения ручавшегося за послушание прочих при условии пощады погрешившим.

22. Люблю я и афинского ритора, помогающего Митилене, но и город, подвергавшийся опасности был не так велик, — разве нам ровня митиленцы? — и всего наказания тот не остановил, но мы знаем, до каких размеров дошло наказание. В данном случае снадобье распространилось на все.

23. Усмотрим и в человеке, доставившем городу указ о примирении [12], самого помощника. Кто, в самом деле, был бы для города полезнее другого, о том похлопотал он, чтобы он доставил нам самое дорогое для нас послание, так как он должен был без надменности встретиться с курией и выслушать спокойно её речи, дабы в этом деле соблюдена была и внушительность, и права сословия. В самом деле, кто бы более справедливо воспользовался письмом, как не тот, кто один из всадников в быстроте подражал крыльям Кесария?

{12 Ιο. Chrysost. 1.1. p. 223 D.}

24. Надо бы, чтобы у нас била гора и река, несущая золото, как у лидийцев, чтобы нам не желать большего, чем мы в состоянии сделать; в действительности, нельзя было достичь меры, при подобной перемене. Тебя же я считаю счастливым за благосклонность в тебе государя, считаю счастливым за любовь к нему, считаю счастливым за рассудительность, считаю счастливым за подобный твои деяния, за то, что ты сознаешь за собою подобные заслуги. Ведь таким людям можно питать еще лучшие надежды и при жизни, и по смерти, и если откуда нибудь постигнет их какая-нибудь беда, память о том, что он сделал, обещает её устранение.

25. Итак доблестно и заступничеством за отдельного человека исхитить его из прямой опасности и кораблю, защитив корабль, отразить разбойников, твое же рвение имеет предметом не одного индивида, или десять, или двадцать, или сорок, но стольких, что и сосчитать нелегко. И кому и можно сказать, что он спас город, но спас не такой большой, не столь древний, не столь изобильный всяческими благами. Свидетели тому, что он изобилует таковыми, являются те, кто со дня на день увеличивают численность жителей своими переселениями.

26. И когда некоторые в беседе станут величаться воспоминанием о славных делах, тебе можно будет одержать верх, называя наш город. Или ты, может быть, не скажешь, почитая молчанием дело, которым можно гордиться, но нас ничто не сможет заставить перестать говорить о величии благодеяния, делая молву о нем нескончаемою [13], путем передачи отцов детям нашего проступка, наших страхов, милостей, нам выпавших.

{13 αθάνατος cf. т. I, стр. 20, примеч. 1.}

27. И если бы кто-либо из наших когда-нибудь успел свершить какой-либо подвиг, требующий благородства мужа, мы скажем, он соревновал твоему подвигу, если же по небрежности будет оставлено без внимания какое-нибудь зло, мы укажем ему на подражание твоим достоинствами. И рассказ о событии выступит на сцену, при чем то об этом будут говорить многие, то лучше помнящий станет поправлять того, кто помнит хуже.

28. Много у нас, честная душа, праздников, так как мы самые древние люди и старше любви, превратившей Ио в телицу. Ведь и тех, кто ее искали, оказывается, приняли гостеприимно люди, населявшие гору, владевшие на ней неким городом. Вот на этих то праздниках мы будем воспевать чтимого на каждом бога, и после каждого будем воспевать тебя и твой подвиг.

29. Α мне кажется, и государь думает о том, после какого дара тебе он будет признан давшим тебе все, сколько следовало. И мне думается, прошедши через много чинов, ты достигнешь, подвигаясь все вперед, того звания, которое в почет и государям [14], звания консула. Итак в каждом из этих чинов ты, конечно, встретишь похвалы софистов, при чем они по истине будут велики в речах о тебе. Главное место в этих речах займет то, что ты остановил потоп, грозивший залить город.

{14 Срв. orat. XII.}

30. Итак мы упоминали о медных статуях [15], так как нельзя было попросить у государя о чем-нибудь более важном. Но они показывают, каковы физические свойства человека, а образ души проявляется на делах. Поэтому, кто выказал себя наилучшим, и будущим поколениям является в той области, какая стоит выше, и тело подвергается изменениям под влиянием многих случайностей, душа же, будучи обеспечена своим положением, не поддается каким-нибудь подобным воздействиям.

{15 Дело идет о статуях в честь Кесария в благодарность за его ходатайство за Антиохию.}

31. О всем прочем будет сказано, сколько времени и о чем ты беседовал с этим вестником, сообщавшим благоприятные вести: «О ты, показавший себя в немалом числе путешествий, явись теперь, если возможно, скорее, если же нет, не позднее. Ведь я стражду от бедствий Антиохии, которая ничем не разнится от женщины под гнетом недуга. В твоей быстроте заключается для них избавление от тяжких страданий».

32. А если можно обязанным благодарностью, прежде чем отплатить ее, просить о другой милости, стань и сам, дивный, в число тех, что строятся у нас и обрабатывают землю, и придай славы городу тем и другим и не избегай ни той, ни другой затраты, чтобы нам можно было беседовать друг с другом и с прочими о тебе, как о гражданине, а тебе, когда ты будешь здесь, пусть не раз представится к тому возможность и возможность жить в собственном доме и угощать знакомых продуктами поместья.

33. Мне, может быть, близка кончина, судя по числу лет, а, пожалуй, я тогда удостоюсь славы со стороны ораторов. которым поводом будет служить и приобретение друзей, какое я сделал, прямых, действительно, друзей. При этом они будут иметь случай сказать о тебе и больше, считая это моею главнейшею заслугою и доказывая это тем именно, что я принял. А ты, создатель великих деяний, стань у нас отцом и отцом над такими сыновьями, чтобы их достоинства равнялись достоинствам родителя.

Обращение к Эллебиху (orat. XXII F)

1. Есть люди, которые полагают, что одно из главных благ для человека деньги и богатство, и поэтому не останавливаются даже перед клятвопреступлением, чтобы получить его, но если и потерпят от этого после что-либо дурное, им не служит это уроком. Другие же желали бы славы больше, чем приобретения всех денег, сколько есть у людей, и не совестятся признаваться в этом. Третьи питают равную страсть к тому же, но притворяются, что нимало не нуждаются в похвалах.

2. Итак, считая жалкими тех и других, как всех тех, кто предпочитают хвале богатство, так и тех, кто, предпочитая похвалы, запираются в том, я считаю наилучшими людьми тех, которые и понимают отлично, сколь ценна похвала, и заявляют, что рады ей, так что и просят ее у владеющих речью [1]. Зная одного такого, дивного Эллебиха, я сейчас предоставлю ему это без просьбы с его стороны, дав раньше по просьбе. Ведь я полагаю, он и молчал и не поступил, как раньше, вследствие уверенности, что я восхвалил настоящий случай.

{1 των δυναμένων λέγειν срв. orat. XXI § 33, vol. II, pg. 465. 14.}

3. Неприятно, правда, вспоминать о прошедших несчастьях. То, чему с самого начала и случиться не следовало бы, о том, сказал бы иной, подобало бы молчать. Но так как нельзя надлежащим образом взглянуть на помощь, если не будет сказано раньше, чем о ней, о бедствиях, какие её потребовали, упоминание о них становится, конечно, делом необходимости.

4. Императору понадобились деньги для спасения целого государства [2], и как раз тогда именно, когда царствованию его наступил десятый год, а сына пятый. А есть обычай, чтобы в такие сроки от владык поступали деньги на руки солдатам [3]. Итак, когда указ о деньгах был прочитан, следовало бы, чтобы для людей выслушание его было приятным и чтобы рвение к взносу было столь велико, чтобы доставила радость государю проявленная тогда готовность. Но они дошли до такой нелепицы, что забылись и не могли более соблюсти благоразумия, глядя лишь на то, что нужно было дать, а того, что за это надлежало получить, и в расчет не принимая.

{2 Срв. orat. XX § 31. Sozom. VII 23. Theod., hist. eccl. Y20, 1. О времени Marc. Com. chrou. ad a. 387}

{3 Срв. Valesius к Amm. Marc. XXVI 2, 10.}

5. И сперва, близ трона и на глазах наместника, они разразились мятежными возгласами, которые носили форму просьб, а на деле были нарушением покорности. В самом деде, подобно тому, как во время величайших бедствий мы привыкли призывать богов, прося их помочь, так тогда поступали кричавшие, чтобы бог помиловал их, как если бы письмо довело их до состояния, заслуживающего сострадания.

6. Если и это было уже невыносимым, еще возмутительнее было то, что воспоследовало. А именно: с упомянутыми словами устроив шествие в галерею, что перед зданием суда, продолжая кричать и сняв хламиды, десницами поощряя к волнению тех, кто еще оставались спокойными и подговаривая их к общению в их дерзостях, пришедши к соседней бане, они стали перерубать ножами канаты, на коих висели светильники [4], показывая, что благоустройство в городе должно уступать их желаниям и что закон – ничто, а важно их решение.

{4 Описательно: τα τό φως έν νυπτί παρέχοντα.}

7. После такого вступления [5], с другими словами, которые моя выгода была бы и не слышать [6], они сочли малым и недостойным своего мужества эти обычные выходки, смуту и беспорядок в мастерских, но взглянув на многие изображения на досках, разразившись против них ругательствами, потом пустив в них камнями, смеялись над пробитыми и сердились на те, что выдерживали удары.

{5 τοιούτου σσθέντος προοιμιου> для αδω здесь срв. т. I, страницы 358, 1.}

{6 Срв orat. XXI § 5.}

8. Затем, считая медные изображения более почетными и наглость, на них обращенную, более невыносимою, устремившись к ним и обвязав их за шеи канатами, сбросили их вниз и повлекли, одни, не разняв их на части, другие, — и это сделавши. А между тем, что касается отца, они, может быть, могли бы сослаться на деньги, но что же кто-либо мог поставить в вину Аркадию? А что следующему за ним сыну? А матери их? А отцу императора? О них нельзя сказать, чтобы они участвовали в распоряжении о взносе.

9. Итак, отдав мальчишкам на забаву столь чтимых, сами они двинулись с огнем на дом человека, ни в чем неповинного, но представлявшегося таким людям, не желавшим слушать письма, и одни здания зажгли, другие собирались жечь, в числе них дворец. И если бы, увидав луки и лучников, не убоялись, пожар, распространяясь как можно дальше, оказался бы сильнее каких-либо попыток к его локализации. И вот около полудня раскаяние овладело взбесившимися людьми и общим стал страх для виновных в преступлении и тех, кто не погрешили, так как в пору подобных несчастий ответственность в городах является общею и бремя гнева постигает одинаково тех и других, и виновных, и тех, кто далеки от виновности.

10. А когда вестники уже вышли и то, что приключилось, делало ясным, чего надо было ожидать, и когда одни винили демонов, другие друг друга, и все оплакивали себя, жен, детей, жилища, одним и единственным средством спасения представлялось бегство и поиски другой земли.

11. В то время как, таким образом, большая часть народа выселялась, курию — начальство [7] пыталось удержать угрозами. Окружавшая меня в занятиях словом молодежь, ничего никому не сказав, тотчас удалилась прочь. И в то время как мы думали, что оттуда придет молва о каре, и один сообщал об одной, другой об иной, — но все они были ужасны, — большинству была забота о могилах, некоторые и в этом отчаивались, в ожидании, что пожар истребит и бездушную материю, и нас.

{7 θρχον ср. т. 1, стр. LXXIV, примеч. 9.}

12. Между тем как мы так замерли в страхе, будто в ожидании грома или приводящего все в колебание землетрясения, приходить Молва, богиня, от коей ложь далека, с извещением, что муж этот явится к нам в качестве судьи. И это тотчас ослабило опасение строгостей надеждою на более благоприятный исход, облегчило тяжесть на душе и кое-кто вкушал пищу, и улыбался, и принимал сон, не тревожимый [8] вскакиванием с ложа, другой — осведомлялся о своих полях, дерзая сказать „своих", в то время, как раньше страх тому препятствовал, и один, доверяя тому, что слышал, с удовольствием сообщал другому, а тот, не доверяя такой степени благополучия, шел к тем, кого считал осведомленными. И много всюду и у всех разговоров об Эллебихе, в домах, на рынках, в галереях, в улицах, среди ходящих, сидящих, молодых, старых, мужей, жен, свободных, рабов, на которых тоже распространялась до некоторой степени судьба господ.

{8 καθαρενοντος πηδημάτων срв. orat. XX § 20 καθαρευούοη τήζ αίτιας. Тревога заставляет спящего вскакивать с ложа, срв. т. I страница 294 (orat. LII § 10).}

13. Наполнив собою город, эта молва быстро дошла в предместья, дошла на равнины, достигла на холмы, всем облегчая настоящее, и тем, кто были вне опасности, но были удручены злосчастьем тех, кто ей подвергались. Следовательно, душа пославшего судью усматривалась в душе того, кому был вручен приговор, и представлялось, что никогда бы он не прибег для осуждения на смерть к главе этого мужа, о которой он знал, что она по природе не склонна в подобным жестокостям.

14. Итак можно было слышать, как многие не кричали, а так говорили, что это знамение спасения и того, что мечи не пойдут гулять по шеям, если для суда явится этот человек, который с наибольшим удовольствием выслушает все, что способно спасти того, кому грозить беда, будет сострадать преступникам в их гибели, и покажет, что желал бы разрешения тяжелых обстоятельств некоторою пощадою.

15. Какова же причина этих надежд? Откуда они зарождались? В том, как прожил он до этого дня и в особенности во время своего правления, украсив которое кротостью, что, как он видел, делал и владыка целого государства, он, при возможности для него причинять вред, стяжал славу справедливостью, считая возмутительным, если будем гневаться на вред, наносимый другими, а сами захотим причинять то же другим.

16. Итак, постоянно благодетельствуя многим людям, немалому числу и городов, и воинов, потерпевших неудачу, скорее исправляя наказаниями, чем губя, он поддержал нас в ту пору, когда мы были в подавленном положении [9]. Он удержал тех, кто еще не переселился, и тех, которые, если бы не было на него надежды, во всяком случае предались бы блужданиям, он склонил выждать своего прибытия [10].

{9 Jo. Chrysost. ad pop. Antioch. horn. XVI p. 160 D.}

{10 Βαπτίζομαι, snbmergor, cf. vol. Ill pg. XLVIH P., p. 338, 25 (orat. ХIII § 3). vol. II p. 299. (orat. ХѴШ § 146), p. 244, 17 (ibid., § 18) vol. IV p. 494, 14 (orat. LXIV § 115).}

17. Что это было так, вот доказательство: те, кто ошиблись в истине, ожидали, что он достигнете ворот по пустынной дороге и через пустую первую часть города доедет до квартиры [11], а те, которые устремились за город на то расстояние, как при встрече прежних хороших начальников [12], из тех, кто остались, вели его к городу под звуки славословий вперемежку с мольбами. Он же по милосердию своему не отгонял, но мановениями десницы показывал свое неодобрение, поступая как учителя гимнастики по отношению к побежденным сверх-ожидания, в досаде, что скомпрометировало их ученье.

{11 καταγωγή cf. orat. LI (т. I, стр. 291 слл.). LII. }

{12 Чтение Έeiske, — поправка, одобряемая под текстом Forstcr'ом, οταθμών вм. αγαθών заслуживаете внимания.}

18. Поэтому и этот муж так был настроен и такие делал рукою жесты, как бы мы обманули похвалы его нам. Действительно, он внушил большую симпатию к нам государя частыми и длинными хвалебными о нас речами, утверждая, что пустое болтают все, кто поминает другие города, не в одном, будто, не, оказывается, стечения стольких достоинств [13], но одно они имеют, в другом нуждаются, а многие в прочих отношениях славятся, но общий характер города не поставлен как следует, и один подвержен вспыльчивости, другой отличается бесчувственностью, третий обойден Харитами, тот отличается праздностью, другой невоздержен на язык, третий не умеет переносить пребывание в нем царя, и одному нашему городу даровано Судьбою все, что относятся [14] к достоинству; что тот знает и не знает наилучшее из своих владений, слышите о нем с чужого голоса, а сам еще не видал его,слух же и зрение не одно и то же. И он уговаривал к путешествию к нам, добавляя к описанию города описание Дафны, которую, по его словам, занимает бог музических искусств, и из неё посылает в город любовь к слову.

{13 Срв. orat. XIX § 51.}

{14 έρχεται εις с. accas. cf. orat. orat. XXII § 12 v. fin.}

19. Вот почему он журил город, много обещавший и показавший себя с столь невыгодной стороны, уничтоживший хвалебные речи худыми своими делами; однако, будучи в состоянии, если бы хотел, отплатить по своей воле, он и при этом условии не изменяет себе и не исторгает из сердца привязанности из за того, что вызвало обвинение, но вместе и любил, и осуждал. Мы слышим, что, во время обеда, он не столько обедал, сколько созерцал мысленно красоты города, сравнивая худшие и лучшие.

20. Что же вслед за тем? Было вызвано в помещение, где остановился судья, немалое число властей и та часть курии, которая не бежала, и это служило некоторым более снисходительным приступом к процессу, по месту и составу заседавших с ним, и по его приглашению каждому оправдываться, со стороны каждого произнесено было то или другое слово, а больше спасения ему было в слезах, при чем одни оплакивали юность свою и то, что еще не были отцами, другие то, что они — отцы и растят детей — молодцов, третьи — старость родителей, четвертые — литургии, начало получившие, но окончания тщетно ждавшие, иной еще вдовство жены и её будущее пребывание на могиле. А этот благородный человек дал волю их слезам и к слезам каждого присоединил свои, зная отлично, у скольких судей предупреждением подобных проявлений служат удары и угрозы ударами, так как они считают, что рыдания оскорбляют судопроизводство.

21. Так хорошо и милосердно было положенное начало. Когда же дело доведено было до решающего момента и было объявлено, что на следующий день следственный материал поступит в суд, он и тут дает снисхождение, что явился на трон не в полночь [15] и не с первыми петухами, при чем в самой поре заключался бы лишний мотив к ужасу, но незадолго до солнечных лучей, так что и светильники были для него скорее делом обычая, чем потребности [16], вышедши из дверей, человеколюбивым поступком своим затмив всякий подобный пример.

{15 Cf. Amm. Marc. XXVIII 1. 54 с. nota Valesii, о том же впечатлении ночной поры суда.}

{16 Срв. т. I, стр. 99, примеч. 1. }

22. Вот в чем было дело: мать одного из лиц, состоявших под судом, молодого и видного человека, составившего себе известность многими посольствами, многими литургиями, сумевшего заменить отца в управлении своим состоянием, обнажив голову [17], распустив свои седые волосы, бросившись на грудь в нему и охватив ее и руками и прядями волос такого цвета вымаливала сына с воплем о жалости к нему, а слезы её лились по ногам военачальника, его же на её голову. Никто её не оттащил, но и сам он не оттолкнул, но так предоставил себя продолжительной мольбе её, что представлялся выше человеческой натуры и отовсюду раздавались мольбы о здравии его дочери, за его такую милость в несчастным и за такое искоренение им из души всякой жестокости и непримиримости.

{17 Jo. Chrysost. ad pop. Antiocli. hom. XVII p. 172 D.}

23. Итак они судили, а мы заседали тут же. Он же, казалось некоторым, поступал несвойственно своему характеру, когда доводил каждого до необходимости сознаться в том, как зачалось [18] преступление, угрожая, что другие подвергнуть допросу тех, кто донесет об этом, если не согласятся они. И вместе с тем многих из своих соседей он жестами поощрял побудить допрашиваемого к признанию, вследствие чего в особенности негодовали те, которым приходилось повиноваться, полагая, что более подобало им подвергнуться каре, запершись в преступлении, чем самих себя уличивши. Но это он делал не потому, чтобы готовил для государя выи под меч, но, думаю, было подготовлением к вящему спасению. Ведь не одно и то же в деле показания голос свидетеля и голос самого подсудимого, но против первого, пожалуй, еще найдется какой либо довод, а второе никто уже не станет обвинять.

{18 σπέρμα срв. I, 241, 3·}

24. Вот какое значение для него имело признание обвиняемыми своего проступка их собственными устами, и они думали, что сегодняшний день будет пределом их жизни, — ведь неизвестно было, для чего это понадобилось, но то должно было обнаружиться. А именно, в то время, как толпа думала, что только что не видит того грозного выхода, никакого палача не появляется, но арест, и конфискации [19], и при том и эти наказания без всякой поспешности, и город обладал курией, которой не надеялся уже сохранить. Ведь те оба, он и его сотоварищ [20], кто властны были казнить, остереглись от казни для приговора царя [21], ограничив свое дело следствием, а дальнейшее сохранив для государя.

{19 Jo. Chrysost. bom. ХШ p. 136 A sq.}

{20 Кесарий, or. XXI p. 449 sq,}

{21 Jo. Chrysost. horn. XVII t. II. 174 A sq.}

25. Итак, послужив таким образом правосудию, не уменьшив города настолько домов, одного и того же пожелав, одно и то же одобрив, подав помощь, свободную от всякого спора, они появились и среди толпы, стоявшей перед судом, чего чего не говорившей, изобретавшей новые просьбы сверх обычных. Долго раздавались мольбы и солнце было на закате, но никто не распорядился водворить молчание ни при помощи прутьев, ни голыми руками.

26. Но на смену труду по следствию наступает другой, по делу о мятеже. И много стекалось вокруг него мужчин, еще больше женщин чуть не наталкивавшихся вследствие отсутствия тут какого либо запрета, он и сам с благосклонностью выслушивал и то, что говорилось, и подсказывал те доводы, которые, он знал, будут иметь большую силу, и мольбы принимая, и умоляя вместе с теми, кто с ними обращался, поступая так, чтобы все они были доложены владыке.

27. Затем, впрочем, и того, который уезжал, — решено было, что одному следует сидеть на месте, а другому отправиться, — он чтил тем, что речи направил от себя по его адресу и просил вместе с преступниками, судья судью, одно делая на виду у всех, другое наедине.

28. И кто когда-либо видел или слышал подобного человека? Как не следует считать счастливыми родителей более из за этого, чем из-за его власти и распоряжения такою массою людей, что и раньше доставалось на долю многих, будет доставаться и после? Никто из людей не знает за кем либо из военачальников подобных слез и не видывал военачальника, с таким удовольствием всюду и везде носимого в памяти в душах подчиненные ему. Ведь в добавок к прочим им свершено снова доблестное посредничество между осужденными и отпускающим всякие вины приговором.

29. Было решено. согласно постановлению, что должно курии быть заключенной, где она находилась, помещении очень тесном и без крыши. Теснота тотчас стала тяжела и вынуждала топтать друг друга и .затрудняла всякую пору, пору сна, пору приема пищи, и другие моменты помимо этих. Ведь, не входи никто из друзей, это огорчительно, а при посещениях место делалось еще более неприятным; случись дождь, не было средства защиты от него. И можно было слышать от некоторых, что смерть от неудобства места заключения опередит помилование со стороны царя, если какое только будет.

30. Надлежало, чтобы давший этот приговор нашел возможность использовать и сенат, — у обоих помещений была одна стена смежная, — или оставалось погибнуть. Итак снова решимость просить подобной уступки, следует приписать одному характеру этого человека, который располагал в смелости просить того, от кого зависело устранение некоторого из неудобств. А он, тотчас обдумав дело, обрел средство, как и удовлетворить желанию просителей, а самому не сказать и слова против предписания.

31. Именно, заявив, что сам остается при прежнем решении, он сообщил, что, если служители, этим заведующие, допустят нечто иное, он, хоть и узнает, знать не будет. Эта мера предоставила в их распоряжение сенат, где есть крытый театр, четыре галереи, образующие в средине между собою двор, обращенный искусственно в сад [22], с виноградом, фигами, другими деревьями, разными сортами овощей, утеха в противовес невзгоде, благодаря коей они иной раз и смеялись, и шутили, и пили здравицы, и пели гимн, и забывали, в каком они положении, располагая ложами, расставленными просторно [23], и трапезами, какими раньше постигшей их беды они не пользовались, и различными сочинениями в книгах и речами о них, какие возникают при прениях на высокие темы. 32. И того, что страшное было не слишком страшным, что никто не погиб раньше дара государя от солнца, дождя, печали, слез, того, что люди вместе и заключены были, и не находились в заключении и что они при столь тяжких винах располагали участью заключенных по преступлениям маловажным, этих (счастливых) сновидений, так вернее назвать их, он — виновник, он — податель, он доставитель.

{22 εις χήπον βεβιασμένην.}

{23 αϊς πολυ προς αλλήλους το μέσον ср. т. I, стр. 311, 1.}

33. Этот человек, не все и всюду подвергая точному сыску, проявил всю свою мудрость в деле следствия тем, что сделал для примирения, каковое я признаю не столько делом тех, кто ходатайствовали на Босфоре [24], сколько лица, давшего место молениям этих людей.

{24 Of. orat. XX § 37 Jo. Chrysost. ad pop. Ant. horn. XXI p. 216 0 sq.}

34. Достоин памяти и эпизод, заключающей благодеяние, оказанное значительному лицу, имеющий отношение не к члену курии, но к тому, кто по происхождению принадлежал городу, множество раз выступал в процессах, отцу многих речей, составленных прекрасно, при отправлении должностей проявившему себя лучше отца в отношении подчиненных, и первых по значению, и вторых, и третьих. Против него клеветник пустил стрелу, из тех стрел, какие свойственны такому ремеслу, и молчание было названо недобросовестной речью.

35. Но тут этот человек, ненавистник несправедливости, выступил против клеветника, противопоставил лжи истину, порочности добродетель, злобе честность, и, что было справедливо, то и одержало верх, справедливое. А он поздравлял оправданного, город и себя, первого с оправданием, город с тем, что не лишился он такого гражданина, способствовавшего его славе, себя же с тем, что исхитил этого человека от беды, подобно тому, как Афина Геракла от Стикса.

36. Хорошо. Так велико это благо, но каким он проявил себя для нас при получении указа о городе? Каким каждый из нас из коих кто не радовался ему больше, чем его душа. От трапезы, уже протягивая, говорят, руку к поставленным кушаньям [25], он оторвался для чтения, молил, чтобы поскорее пришел вечер, поскорее наступил день. В то же судилище он шел не с прежним лицом. Такой румянец был на нем. Он радовался спасению города не менее, чем если бы пришлось такой город взять вооруженною рукою.

{25 Перифраз гомеровского οί δέπ όνείαθ έτοΐμα προκείμενα χείρας ϊαλλον Od I 149 etc.}

37. Когда указом были изглажены самые суровые кары, он, став, где раньше, был венчаем славословиями гораздо большим количеством людей, чем прежде, так как те, которые скрывались, теперь уже появились, спеша в доскам. И здесь слезы, но уже не плача, а радости. Ведь и избавление от зол обычно вызывает у человека рыдания, как было и в ту пору. Город полон был пирующих которые сами угощались среди колоннад, слезы текли по кубкам, не под влиянием страха, но того чувства, что бояться уже нечего. Пьющим удовольствие доставляло питие, а тем, кто глядели, созерцание этого.

38. Одним из них был и этот человек, который после многих увещаний, коими он наставлял город на правый путь, счел уместным принять участие в пиршестве, как было можно, и, обходя возлежащих, которые не вставали с мест, — он не дозволял этого, — своими обращениями в каждому придавал вкуса кубкам, соизволив снизойти с высоты власти, и поставив себя на ту ногу, как соответствовало обстоятельствам, так что, схватив с блюда для смеха соседей рыбу, вызвав тем смех, потом отдал.

39. Тавой устроил он обход и, приняв участие в таком веселье, пришедши домой, вкусил тот самый сладостный из всех завтрак, показывая себя достойным многих изображений, которые можно видеть по всему городу и которые привлекают на себя взоры прохожих и граждан, и пришлого люда, и волосами, и взором, и ланитами, и цветом лица.

40. И в них можно усмотреть характер города. За те многие прежние благодеяния они хотели и этим путем [26] в каждой филе [27] иметь этого человека, дабы располагать и им, во время посещений им города, и его воспроизведением, а в отсутствии его не быть лишенным всякого подобного изображения.

{26 Принимаем корректуру Förstern (s. t.) χαύχγι вм. χανταις. }

{27 (сноска есть — текста нет)}

41. Итак мы молим иметь его, о сообществе с ним и беседе, но государь, внезапным вызовом к себе того, кого он дал нам, порадовал наш город почетом этому человеку и желанием рассматривать вместе с ним важнейшие вопросы, но огорчал нас, лишая нас нашего любимца, в коему одни являлись, дабы наилучше обеспечить свое право, другие, считая достаточным увидать его, а многим, кто не видал, достаточно было того, что, когда ни пожелают, могут придти и увидать его.

42. Так пускай же государь отдаст нам назад того, кто был нам во многом благодетелем, кто являлся подражателем его душе, кто, как государь богам, так сам следовал его воле, кому предстоит узреть сыновей дочери, похожих на него, так как Артемида, которая печется о нашем городе, с особою охотою явится при родах её и поможет, помня, каким и в сколь трудную минуту проявил себя Эллебих в отношении к её достоянию.

Против бежавших (orat. XXIII F=XXIV R)

1. Все мы слышим вести, что все полно трупов, пашни, дороги, горы, холмы, пещеры, вершины гор, рощи и ущелья, что из трупов одни служат пищею птицам и зверям, другие река уносит к морю.

2. Эти вести то повергают меня в горе, то я обвиняю пострадавших и говорю, что те, кто пожали такие плоды бегства, пострадали по заслугам. Можно сказать, они сами навлекли на себя мечи разбойников. Чему они не подверглись бы, оставаясь дома, на то они натолкнулись в своих блужданиях, предоставив себя в жертву людям, давно разбойничающим, и обратив в грабителей других тему что увеличили число обреченных на гибель. Α тех, кто погиб по доброй воле, кто станет жалеть?

3. «После дерзостного поступка страх воцарился», заметит иной. Конечно, у самих дерзких, для которых самое сознание за собою подобной вины вызывало необходимость в бегству. Но если кто не был сообщником ни в словах, ни в делах, в чем, и в том и в другом, заключалось оскорбление, в чему было ему волноваться и трепетать без какого-либо основания к страху?

4. Действительно, сказать, чтобы чему-либо подверглись оставшиеся, нельзя. Почему бежавшие не остались с этими, но будто по извещении каким-либо божеством, что остающимся нет спасения, но для всех оно заключается в одном бегстве, так пусты мастерские? К чему, оставив пустыми дома, наемные квартиры они шли, не зная, где найдут приют? [1]. И тут то те, у кого были ослы, мулы и верблюды, важничали и поднимали брови, отдавая их в наймы, так как ожидался большой приток нанимателей.

{1 Срв. orat. XXI § 20. }

5. И можно было видеть, как женщины с детьми отправлялись просить деревенских жителей, которых они не знали, уделить им часть земли, хоть не жилища. Велики ли последние! Или разве кто пустил бы в свою среду особ, ему незнакомых? И детям смерть приключалась одним от того, что они лежали на земле, другим и от падения с рук везших их, а смерть от голоду всем. Но все же они устремлялись на встречу такой веренице бедствий.

6. И первые, погибшие от этих причин, не служили прочим уроком, но одни нагоняли других для одинаковой судьбы, и примеры не склоняли к благоразумию, но, боясь тени бед, они бросались в величайшие. Самые же безрассудные следовали за женщинами; то и другое всякий осудит, сами ли они запугивали женщин, или не ободряли напрасно страшившихся.

7. «Происходил сыск, говорит он, и были люди, которые выслеживали преступников». Итак преступников, а не преступниц. Ведь женщины не творили беззакония и не представлялись виновными и никто не сказал и не слыхал, чтобы и женщины вмешивались в речь или дела того злополучного дня.

8. Зачем же понадобилось очищать город и женщинам, из коих немало можно было видеть беременных? Если мужчинам и предстояло подвергнуться какому-либо наказанию и бегство их имело смысл, женщинам никакого основания к тому не было. Но все же то меньшее, то большее число их, чем мужчин, выезжало, хотя им, конечно, не угрожало, чтобы их предали суду или подвергли бичеванию или аресту.

9. Итак из за такого напрасного страха, истратив те, при том небольшие деньги, какие у них были, на детей, просивших хлеба, не будучи в состоянии дать, оплакивая их голодающих, они их потом хоронили, затем умирали от той же причины. Ведь даже милостыней им нельзя было раздобыться пропитанием. Дело в том, что не у кого было получить, так как все терпели нужду, разве кто удалялся в свои поместья, но таких было немного.

10. Итак для женщин нет никакого оправдания, но то же обвинение должно иметь силу и против тех из мужчин, которые не были виновны. Тем, кого совесть не гнала, к чему было бегство, и при том, когда Цельз, всюду справедливый, и в этом процессе оказался таковым? Приступив к наказанию, он заботился не о том, чтобы побольше казнить из здешних жителей, но, чтобы те, кто действительно подлежали возмездию, одни только и потерпели его.

11. Он дал понять попечителям городских участков, что в случае клеветы они сами скорее погибнут, чем те, кого они предадут в качестве преступников. И некоторые, в виду подозрений в таком деле, узрели свои бока полосуемыми ударами, а те, которые по справедливости навлекли на себя обвинение, уличенные с величайшею строгостью, преданы были палачу. Итак и справедливость судьи устранила всякий неправый страх.

12. «Распространилась, скажет иной, молва, что нагрянут воины, чтобы истребить копьями и мечами жителей». Но никто не знает, чтобы когда-нибудь это бывало в случаях проступков со стороны городов. Ведь было бы бессмыслицей желать такого возмездия, какое в убыток налагающему его. А немалый, конечно, убыток государю погибель города. Тому, кто поступает так в гневе. свойственно,, конечно, не щадить и неодушевленные предметы. Какой же царь стал бы подвергать город такому возмездию, которое должно было уменьшить его державу?

13. Впрочем, если бы нечто подобное и было предпринято другими, не следовало бы думать, что последует за ними этот государь, который более рад не наказывать, чем наказывать. Свидетелем того время его царствования, которое знает за ним много случаев прощения во многих местах. Даже тех, кто возжелали самой царской власти и которым приговор делал смерть неминуемою, он спасал и оставлял жить.

14. Следовательно, и тот, кто опасался предоставления имущества в городе в жертву грабежу, что уже делали иные государи, дозволив воинам грабить, предварив их, в какую часть дня должен иметь этот разгром место, и они, мне кажется, боялись без основания. Ведь в отсутствие государей подобное никоим образом не делается, в случае же присутствия, если бы он пожелал и этим путем наказать, закон, говорят, не препятствует.

15. И это можно было слышать от людей, точно осведомленных в этом предмете, какие много раз уже служили военачальниками у царей. Узнав то от них; обходя город, я восклицал: «Что встревожились вы, чем напуганы, что измышляете воображаемые ужасы?», но мои речи признаны были пустыми. Жители уходили, и при том не смотря на то, что тот, кто так говорил, не уходил. Ведь это, да, это самое важное для уверения, дело, следующее за словом, и факт, что я оставался, подтверждавший мои речи.

16. Если бы, действительно, уговаривая других мужаться, сам я поступал бы как те, кто боялись, и переселялся, они, конечно, считали бы более надежным совет, данный на деле. Если же я ничего не менял ни в чем ив своих дел, как было до беспорядка, неправы были те, кто не подражал мне, если б только они не стали утверждать, что я жаждал смерти и стремился к кончине от меча. Но никто настолько не бывает несчастен, если даже он сильно тяготится старостью.

17. Итак, в то время, как выезд большинства населения был недобросовестен, еще больше была вина тех, кто возвышены над толпою, которые бывали правителями городов, администраторами провинций, получивши почести, быв по справедливости обязаны отблагодарить город, где живут, и царство, благодаря коему их уделом являются и слава, и браки, и деньги, всем этим пренебрегши, сколько от них зависело, губили для государя город.

18. Ведь если бы, пренебрегши малолюдством в нем, разбойники, рассеянные по этой области, собравшись в одну шайку и вторгшись в город, стали грабить немногое, что осталось, и, наконец, как люди, наслаждающееся злодеяниями и долгие годы проведшие за такими делами, сожгли, где бы был город, о котором, мы видим государь много заботится? Но все же эти люди, важные и разбогатевшие на счет бедности прочих и считающие ужасным, если не будут поставлены на высоту богов, то ночью, то на глазах у всех вывозили такое количество серебра, что нужно было каждому множество повозок, много для каждой мулов, у которых тяжесть груза вызывала стоны.

19. Чего же достойными можно назвать их, которые, предав город и имея в виду лишь свой личный интерес, сложив богатство свое на хранение в другом месте, будучи налегке, готовы были к бегству вон из города? А между тем следовало им и беднякам препятствовать, и удерживать их, то уговорами, то угрозами. Они же одобряли тех, кто так поступал, и говорили, что они, как люди, хотят спастись, как будто бы город обязан был им ответом за то благоденствие, каким они в нем пользовались. Одно только они хорошо сделали, что, в остальное время отрицая свое богатство, теперь изобличили себя как обладатели самого большего, с большим трудом и хлопотами переместив скопленные капиталы в другое место.

20. А что скажем о юношах или их родителях? Что иное, как не то, что одни ухватились за время для праздности, а родители, обманутые их письмами, поддались убеждению вызвать своими письмами юношей. А они погрешали не в этой только мере, но некоторые, ни письма никакого не послав, ни получив, став сами распорядителями своих действий, по собственному произволу, связав свои сумки, сев верхом, одни наполнили чужие поместья, другие—отцовские, третьи прибыли на попечение своим дядькам и воспитателям, иной матери, другой отца, с трепетом и зубовным скрежетом, часто оборачиваясь, словно кем-либо преследуемые, хотя никто не преследовал и не спешил их схватить, сами же они, в действительности, гонялись за освобождением от занятий словесным искусством. Й все это время проходило у бедняг в еде, питье вина, в нахальстве и сне, добавил бы и в мольбах, где они просили, чтобы как можно дольше протянулся этот повод к беспечности. А на что в особенности приходилось гневаться, не сказав мне даже того самого, что пора уехать, удалились, но решено было,смолчали, сделали. И тот, кто уже удалялся, побуждал раздумывающая в его медлительности угрозами, трагедиями, Илиадой бедствий.

21. Между тем кто бы по справедливости не возненавидел этих людей, чувствующих отвращение в столь прекрасному достоянию, словесному искусству, которое даровал Гермес, а возлюбил город Афины и, воспитав, вырастив и украсив, распространил повсюду? Оно делает незаметным незнатное происхождение, скрывает безобразие, охраняет богатство, полагает конец бедности, помогает городам . в спасению всех, будучи полезнее оружия на войне и могущественнее всякой численности в битвах. Обладающие им нередко соперничают с прорицалищами уменьем предвидеть будущее. Чем для тех служат вдохновения, тем для этих соображение. Только тех, кто отличились в образовании, можно назвать и бессмертными, так как по естеству они умирают, но живут в славе своей.

22. Но все же эти юноши бежали от образования, дающего столько благ, и ушли к матери бесчисленных зол, лености и изнеженности, считая для себя находкою несчастье города, ничего не боясь, а притворяясь во многом. В самом деле, какой бы правитель выступил против них, какой служитель, какой сосед, какой гражданин, какой пришелец, раз они далеки от поношений, далеки от того, что последовало за таковыми? Ведь когда происходила эта дерзкая выходка и безумие было еще в самом начале, одни бегом ушли домой, другие были там, где я, узнавая о проявлениях тогдашней бури со слов очевидцев, а не собственным наблюдением. Как же, следовательно, стали бы их оговаривать?

23. Вот и другое доказательство их недобросовестности. Некоторых любовь к словесному искусству склонила остаться, правда, совсем немногих. Никто их не тронул, ни их, ни педагогов их, ни слуг, и не собирался того делать. Следовательно, были в той же неприкосновенности те, которые не остались, как оставшееся, потому что тем и другим принадлежало одно и то же право, в виду того, что они нимало не участвовали в оскорблениях.

24. Далее, если бы они ненавидели меня за увещания в трудам, кто несправедливее их? Ведь и атлет несправедлив, который так относится к учителю гимнастики за то, что тот говорит о необходимости выдерживать всякий труд. А если бы любили и хотели, чтобы я был жив, и считали, что оставаться небезопасно, почему, явившись ко мне, они не просили меня спастись ради них? Во всяком случае ничего необычайного нет, что юноша лучше старика усматривает, где польза. Им к славе послужило бы и попрекнуть, и покричать, и употребить все средства слова и воздействия, чтобы увезти меня из города; на самом деле, они ускользнули молчком, сегодня быв в моем обществе, а ночью убежав, осудив меня на смерть и не боясь, что мы и не увидимся снова.

25. Можно понять этих господ еще вот из чего. Когда гнев государя винил сенат и некоторых из адвокатов, а о тех, кто здесь занимаются обучением, нигде не поминал, и соответственный указ был выставлен и всюду ходили о нем разговоры, так что и бежавшим можно было знать о нем, никто из них не проявил радости, и не вздохнул свободно, и не преклонился перед судьбою, и не поспешил к участию в том, чего был лишен.

26. Да что же удивительного? Даже после судов, и следствия, и ареста, отстраняющего прочих, и речи стратега и судьи, и клятв, устранявших страх, и при этих условиях они не вернулись к занятиям и не с радостью узрели вестников благоприятного положения вещей, но те, кто быстры были в удалении отсюда, медлили возвращением, одержимые более утехой праздности, чем каким-либо рвением, пеняя за быстроту одному из посланцев императора, не затрудняясь бесстыдными словами: «Но уничтожено достоинство города в он принял вид крепости, и ни ипподром, ни театр не вошли в свою норму».

27. Но что же в том, вы, враги муз? Гораздо лучше город для занятий словесным искусством от того, что подвергся каре, и вредное упразднено, а из действительных благ ничто не повреждено переменою названия. Сам я от того стал ничем не хуже для обычных трудов своих. И те из юношей, которые остались, не жаловались на свое пребывание; отсутствие возможности мыться ничуть не мешает пользоваться книгами.

28. Полагаю, они и мыться будут, и снова узрят город во всей его прежней обстановке, оказавшись лучше вас тем самым, что вынесли вместе со мною и тяжкую для города пору. А вы будете стыдиться почвы, стыдиться ворот, стыдиться места обучения слову, стыдиться меня, если и это чувство еще не пропало в вас.

Похвала Антиохии (orat. XI F)

1. Нам обоим, мне, чья жизнь проходить в занятиях речами, и вам, слушателям, естественно мог бы иной поставить в упрек, вам, что, с полным наслаждением любуясь моей мощью в прочих темах и к некоторым из них меня даже направляя, вы не поручали мне одной этой задачи, возвеличить речью наш город, а мне. что, создав сочинения множества видов, какие теперь существуют, и одних восхвалив, другим подав совет, немало раз соревнуя в фиктивных речах [1], я остался безмолвным в деле восхваления отечества.

{1 Cf. Forster, Libauii opera, vol. I, pg. A.}

2. Вернее же вам нельзя поставить в упрек, что вы не ищете хвалителя: восхваление, правда, выслушать приятно, но навязываться на него, пожалуй, не подобает. Меня же прямо постигает обвинение, что в то время, как надлежало бы тотчас уплатить самый дорогой долг, я медлил до сей поры, и об остальных вопросах не переставал говорить в городе, а речь о нем самом откладывал, подобно кому–либо, кто ухаживая за другими на глазах матери, о ней самой забывает заботиться.

3. Ведь и то не имеет достаточных оснований — признавать, что искусством владеешь от вас, и, получив его, не применять его в интересах тех, кто его дали, но в беседах на лошади показывать свое превосходство над прочими, а не дерзнуть развить в особом сочинении доказательства этого рода.

4. При таком обилии доводов для желающего упрекать за молчание, все же есть для последнего некоторое оправдание. У того, кто решил не говорить, не было намерения воздерживаться от речи до конца, но перевешивало стремление сказать и в промедлении заключалась некая надежда на то, что его способность возрастете, с тем успехом, какое дает искусству время.

5. Тавим образом молчание до сих пор вызываемо было чувством почитания, а не пренебрежет я и желанием прославить более подобающе, а не уклонением от прославлена вообще, и в смысле речей ничего дальнейшего, в удовлетворение настоящей потребности, сделано не было, но в душе моей найдется оправдание тому, что я не сказал раньше.

6. Далее, у авторов хвалебных речей общепринятым мотивом служит заявление, что величие дел, в которым они приступают в речи, не под силу их уменью, и просьба слушателям извинить их, если, желая достигнуть их достоинства, они поневоле оказываются слабыми. Я же думаю, что такое оправдание приличествует по всем основаниям мне, а прочим, кто приступали к этой теме, никоим образом.

7. Ведь тем, которые явились из других мест, не было необходимости говорить, но, произнося речь по правилам искусства, они угодили бы, не делая этого, они не сочтены бы были манкирующими необходимою данью. Но кто властен сказать или нет, имея успех, достоин похвалы, при неудаче и оправдания не заслуживает.

8. В самом деле, тот, кому можно было и с самого начала не ставить себя в необходимость отговорки, раз он по доброй воле попадаете в такое положение, по справедливости должен быть лишаем отговорки. Мне же, которого принуждают к речи права отечества и кому необходим выбор одной из двух вещей, или, как бы то ни было, сказать, при средствах, какими я располагаю, или быть признанным за плохого гражданина, как же извинение не должно быть к услугам но всем правилам?

9. Ведь если бы была мне возможность доставить достаточно денег, подобало бы, быть может. соблюдая свой долг так, не принимать на себя риска речи. Но так как Судьба отняла у меня возможность отправлять повинности такого рода, а надо проявить и себя несущим ту или другую дань городу, решимость говорить имеет себе оправдание в боязни молчания.

10. Затем, большинство явившихся слушать, наблюдая настоящее состояние города и ничего не зная о древней его значительности, и одним восхищаясь, а про другое мысля, что тог» нет, воображают, будто я сразу заведу речь о величине его и о его превосходства в этом отношении, как будто бы и сам признавал, что город в новые времена преобладаете а в древние уступал другим.

11. Но мне надлежит, сначала почтив воспоминанием те времена, потом уже говорить о современности, чтобы стало очевидным согласие настоящих обстоятельств с былым положением и тот факт, что у кого было в прошлом то, тому и это подобает и нынешняя известность связана с не меньшею в прошлом.

12. Прежде надо сообщить, кто первые заняли страну, и побеседовать о природе области, о её климате, о её положении в отношении моря, её орошении, какова она по плодородию, и вообще о её преимуществах этого рода. Как страна есть нечто более раннее, чем её обитатели, так и восхваление её должно предшествовать тому, которое будет посвящено племени.

13. Первым и вместе важнейшим мотивом к хвале городу является превосходство земли, как полагаю, кораблю, когда все прочее его сооружение построено на крепком киле. И этот предмет надо расследовать прежде всего прочего.

14. Я не впаду в ту же ошибку с большинством, которые про всякое место, какое только возьмутся хвалить, силятся доказать, что оно находится по средине вселенной. Ведь, во первых, если какому-нибудьудь это выпадает на долю и с этим тотчас связывается и красота, это свойство одного города, потому что прочим быть срединными невозможно. Следовательно, большинство болтает пустое.

15. Затем, если бы срединное положение давало преобладание целому, имело бы некоторый смысл усердие со стороны соревнующих в этом предмете. Если же в отношении урожая Египет не одно и то же со скалой Дельф, какая надобность, доказывать, что восхваляемый тем или другим лицом город — средний, вместо того, чтобы доказывать, что он красив?

16. А вот это именно можно мне молвить о моей родине, что она красивейшее место самой красивой под небом земли. Ведь, по общему признанию, наилучшей на земле является та страна, куда падают первые лучи восходящая бога. 17. Эта часть и для царей является достоянием, стоящим борьбы, и у кого она есть, тот, в силу того, и заметнее и имя его, достигая слуха всех людей, приносить с собою какую то прелесть, наполняет души утехой, как те из снов, что радуют спящих призраками садов.

18. А первым местом всего Востока, имеющего такое значение, принадлежит нам. Ведь прочим земля одно дает, другого не дает, или, клянусь Зевсом, дает всяческие продукты, но, вследствие чрезмерности климатических условий, не чужда удручающего воздействия или и этого избегает, но ослабляет прочее благовременье скудостью орошения.

19. У нас же все соревнует одно с другим, почва, влага, благорастворение времен года. Именно, ровная почва, напоминающая морскую поверхность, глубока, жирна и мягка, легко уступает плугам, податливо превосходить ожидания земледельца, одинаково пригодна для посева, пригодна и для садоводства и хорошо приспособлена к урожаю от того и другого, деревья поднимая в высь в срок, а колосья давая выше, чем у других деревья, обилие плодов, при чем красота их опережает обилие.

20. Нет недостатка ни в чем, потребность в чем чувствуется, но, назовешь ли Диониса, он у нас преизбыточествует, назовешь ли Афину, её растением кудрявится земля. Поэтому большое количество вина течет отсюда к соседям, гораздо больше еще оливковая масла везут всюду на грузовых судах.

21. Деметра возлюбила нашу страну настолько сильнее, чем Сицилию, что Гефест изобразил на щите золотую пашню, а она нам немалую долю земли сделала схожею с золотом по цвету и вместе плод такой, какого не получить из другого места, и то по истине дар желтокудрой богини.

22. Горы же у нас одни в стране, другие вокруг нее, третьи, пересекающие равнину, одни широкие у входа, другие, смыкающиеся в конце. И в них одни выделяются своим внешним видом, среди равнины поднимаясь в высоту, другие своею плодоносною почвою соревнуют с равниной у их подошвы, и в не меньшем почете те земледельцы, которые трудятся, погоняя свои запряжки близ вершин, но, что в других местах растит лишь равнина, то у нас родят и горы, а что у других свойственно давать одним горам, то у нас родится и на равнинах.

23. Действительно, не существует разграничения поверхностей в отношении одной (гор) к росту древесных насаждений, другой (равнины) к посеву, но на одних и тех же пространствах можно увидать и высокие деревья, и под деревьями цветущие пажити, скорее же страна и показывает то и другое в отдельности, и дает сочетание обеих культур, т. е. та часть земли изобилует пшеницей, другая виноградниками, иная же совокупляет все.

24. И то обстоятельство, что горы не отстают от равнин по урожаю не дает места голоду, не позволяя ему так скоро возникнуть. В самом деле, в случаях климатических аномалий вред их сказывается неодинаково в обеих областях Недостаток, сказывающийся в низменности, нередко умеряется в местах возвышенных, и вред чего чувствуется здесь, того низменность избегает, так что большею частью жизненные средства обеспечены, при чем или благоденствует всякая область, или во всяком случае одна из двух (то горная, то низменная).

25. Те же из гор, которые по свойствам своим бесплодны, приносят добыток другого рода. одни своими каменоломнями ставят стены городу, другие вроют здания лесным материалом и в прочем способствуют работе и, сверх того, дают топливо хлебопекам и баням, что обезпечивает и поддержание жизни, и негу.

26. Пастбища же мелкого скота служат к пропитанию людей и ничего в стране не брошено праздным, как бывает в увечных телах, но та область дает щедрую отплату за труды, другая, без трудов, приносить дары свои.

27. Далее, сколько рек протекает по стране, кто в силах был бы счесть, больших ли меньших, иссякающих или появляющихся зимою, но всех одинаково полезных, одних, берущих начало в горах, других с истоками в равнине, одних, впадающих одна в другую, других, текущих в озеро, третьих, направляющихся в море? 28. Их источники и обилие их водою нам точно известны и нет никого, кто был бы столь смел и так надменен перед Нимфами, чтобы отважиться утверждать, будто обладает в этом отношении одинаковыми условиями.

29. И к услугам такой то нашей земли гармонично двигаются в своем хороводе Горы, не портя какими–либо неприятностями с своей стороны угождения, доставляемого ею. Ни зима не прихватывает своекорыстно весенней поры, её усладу преобразуя в свою суровость, ни лето не затягивается, в подобном же стремлении, на зиму, устраняя пору, что бывает в промежутка между ним и ею, но каждое время года остается в своих границах, отделяет себе от года равную меру и с приближением последующего отходит. А что всего важнее, времена года, чувствительные для тела и8бытвом, одно холода, другое жары, подавляя здесь свою чрезмерность, стремятся походить на более мягкие.

30. И мне представляется, что, как бы вступив в соглашение друг с другом, они уделяют друг другу свои свойства, зима в своей мягкости и сносности проявляет некоторую сопричастность лету, лето же от неё воспринимает столько, сколько надо, в противовес удручающему действию зноя.

31. Дождей зима доставляет земле до насыщения, холод отстраняя, а она выгоняет всходы и взращивает их легкими ветрами, спасающими людей и волосья от вредного воздействия жара. Поэтому нам одним дано наслаждаться каждым данным временем года и с охотой встречать наступающее новое, благодаря тому, что всякое заключает некое благорастворение и приятность.

32. А из прочих большинство одни жалуются навесь оборот года, другие, располагая одними временами лучшими, другими не такими, испытывают то же, что люди, которые после мира подвергаются войне, когда пора, более благоприятная, выполнив свое назначение, проходит, а наступает более тяжкая, и раньше, чем насладиться в свое удовольствие, они скорбят, будучи не в состоянии задержать отходящее, и трепеща перед наступающими Из них одно время года заставляет истекать потом и валяться около источников, другое, равным образом страдая, проводить дни на постелях, запертыми снежной непогодой.

33: Одним нам и настоящее время года приятно, и ожидаемое не менее приятно, но одно минует, порадовав, другое подходить, принося с собой то же, и мы ничем не разнимся от путников, что идут все по тем дорогам, которые, с начала до конца перемежаясь тенистыми источниками и местами отдохновения, делают прохожему путь его приятным.

34. При такой нашей доле со стороны времен года, наше положение по отношению в морю таково, что. если бы не пришлось нам располагать им, я поставил бы это в недочет. Именно: мы ни удалены от моря на расстояние нескольких дней пути, ни расположены на самом побережье.

35. Насвольво то и другое положение невыгодно для города, я объясню это вкратце; скорее же, насколько не выгодно быть совсем лишенным моря, то очевидно всем, и кто назвал бы так расположенный город одноглазым, не ошибся бы; но требует доказательства выгода для него не лежать при самом море.

36. Тав вот, во первых, лежащим на прибережье неизбежно бояться всех тех наводнений, какие производить море и быть лишенным чувства безопасности, в виду примеров потопления селений.

37. Потом, тем, кому возможность глядеть на хребет моря и плывущие суда, слышать команду кормчих [2] представляется способной увеселять, она, в действительности, доставляет не больше радостей, чем скорбных впечатлений, когда гонимый волнами прибой топит суда на глазах недавно наслаждавшихся людей и команды моряков превращает в вопли, а город наполняет толками о кораблекрушении.

{2 Срв. ер. 1078}

38. А самое важное, в смысле невыгоды, это, что приморскому городу неизбежно преизбыточествовать грубостью матросских привычек, беспорядками людей низменных качеств, скоморошескими кликами и прочим, что способно портить и развращать нравы городов. Одних, прибывающих с чужбины, он будет принимать, других сам будет отправлять в плавание. Негодность же этого элемента, затем, распространяется на всю массу населения. 39. Но нам наше положение, предоставляя пользоваться благами от моря, дает возможность не заражаться дурными его влияниями, и с континентальными жителями, мы застрахованы от порчи, а, с приморскими, пользуемся выгодами от моря. 40. И от последних мы нимало не отстаем по обилию продуктов, а от первых по скромности нравов, и обладая тем, чем, представляется, славятся те и другие, мы избавлены от того, за что тех и других хулят. Поэтому те в одном имеют преимущества над другими, в другом им уступают, мы же, разделяя превосходство каждой стороны над другою, не уступаем ни одной из двух. 41. От гаваней мы настолько удалены, что море соблюдает нас чистыми от приморских зол, а участниками благ, поступающих от моря, делает. Именно, отделяет нас расстояние в сто двадцать стадий, так что человек, двинувшись отсюда налегке, с восходом солнца, принесет оттуда то или другое еще в полуденную пору.

42. Итак, касательно свойств почвы, благорастворения воздухов и положения относительно моря сказано, пожалуй, достаточно. Вслед за сим следовало бы распространиться относительно благородной породы насельников земли, и первых, и вторых, и тех, что последовали за ними, и показать всем, что лучшая страна стала достоянием лучших людей, как хорошо построенный корабль — хороших моряков. 43. Может быть, при этом, покажется, что я говорю дольше подобающей меры, но все же изложена окажется лишь малая часть того, что можно сказать на эту тему. Причина тому обилие древних событий, благодаря коему, не смотря на умолчание о большинстве их, то, что сказано, не может не показаться длинным. Итак, точные сведения сохранять исторические труды, нам же, для данного момента, надо сказать, сколько подобает.

44. Инах был сыном Геи и отцом Ио. С этою Ио, став её поклонником, вступил в связь Зевс. Так как от Геры это не укрылось, она превращает девицу в телицу, и так он сошелся с нею. Гера же, узнав и это, поражает телицу оводом и началось её бегство через тот и другой материк. 45. Разыскивая свою дочь, не будучи в состоянии найти ее и желая схватить, Инах спускает в море корабли и, посадив как прочих аргивян, поминаемых в сказании, так и Триптолема — вождем всей экспедиции, послал их на розыски исчезнувшей дочери. 46. Они же пересевали всякий морской путь, проплывали всякий пролив, огибали всякое побережье, высаживались на островах, обыскивали берега, проникали и в глубь материка, решившись скорее умереть, чем прекратить поиски. 47. Когда они пристали и к этой области, высадившись с кораблей, — а была ночь, — поднялись на гору к кое–каким обитавшим там поселенцам и, приблизившись к домам, стали стучаться и расспрашивать об Ио. Встретив гостеприимство и стосковавшись по земле, они закончили тут свое плавание, рвение к поискам изменив для оседлой жизни, то, в чему спешили, оставив, а понравившуюся им страну признав ценнее своей цели, ради коей они отправились в плавание. 48. Это значило не Ио только пренебречь, а пренебречь собственной родиной. Ведь им было сказано наперед лицом, их посылавшим, или привезти девицу, или и самим не возвращаться. Поэтому, прекращая розыски, они добровольно лишали себя отечества. 49. Итак, если б они решили остаться, приплыв к крайним пределам земли, когда ничего уже не оставалось для обыска, причина тому сводилась бы к нужде, а не к любви к земле, Но так как было еще много земли, где была некоторая надежда на отыскание, когда они так решили, те, кто предпочли этим надеждам остаться, отдавали, очевидно, предпочтете чужбине перед родиной, так очаровала их эта страна. 50. И как только они коснулись земли, они всецело привязались к ней и любовь к отечеству уступила место восхищению страной, их пленившей. Я бы не желал, чтобы Гомер, явившийся позже их, утверждал, что для человека нет ничего слаще отечества, но в виду приговора ахейцев даже заявил обратное, что нередко лучшая местность, привлекши души людей, изгоняет память об отечестве. 51. Итак, этот Триптолем, на поисках аргивской девицы поселивший приведенных им людей, по строил город у подошвы горы и храм Зевса в городе, придав ему наименование Немейского, а имя городу дал Иона, по имени дочери Инаха. Ту, бросив поиски коей, они основали город, они почтили в наименовании города. И когда уже начали обрабатывать землю и снимать плоды, они переименовали немейского в «эпикарпия» (споспешествующего росту плодов). 52. И вот Триптолем, заложив первое основание городу, переселяется в иной мир и в культе ему его сопричислили к героям [3]. Бог же, которому по мысли была постройка города, желая его увеличить из лучшего из родов, побуждает Каса с Крита [4], человека достойного, и приводить его сюда, а за ним следовала отборная группа критян.

{3 cf. Strab. XVI pg. 750).}

{4 cf. Malal. p. 201, 19.}

53. Явившись, они нашли аргивян более податливыми, чем своих сородичей. Ведь Минос их изгнал из зависти, а аргивяне приняли с охотою, разделили с ними город и область и все то, чем сами пользовались. Однако Кас не менее, чем пользоваться благодеяниями, умел благотворить. Заметив, что большинство законов Триптолема изменилось, он их вернул и заселил Касиотиду. 54. Расширяя свои планы, он берется приобрести для города расположение киприйцев, и женится на дочери Саламина, бывшего тираном киприйцев. При переезде девицы с нею шел флот, провожая невесту по морю. Когда же они вкусили нашей страны, они покинули остров и вошли в состав города. 55. Признаком того, насколько Кас прославился своею доблестью, можно считать то обстоятельство, что владыка такого острова с охотою завел с ним брачные связи, а признаком гуманности Каса то, что везшие девицу предпочли своим самым близким людям его заступу. 56. Говорят, и некоторые из Гераклидов [5], во время гонения на них Еврисфея, ведя с собой многих из элейцев, пренебрегши всею Европою и из Азии прочею частью, здесь положили конец своим испытаниям, здесь обосновались и воздвигли пригород Гераклею. 57. Обратим здесь внимание на благородство происхождения, на то, как лучшие в каждой местности элементы стеклись сюда, как будто в город, выделенный среди других божествами для приема людей, достойных удивления, на то, как у нас одних корни сочетали в одно то, что было почтенного у каждого племени, древность аргивян, критское благозаконие, царский род с Кипра, отпрыск Геракла. 58. А кого мы приняли из Афин и с какими смешались прочими эллинскими племенами, об этом будет речь, когда слово мое, в дальнейшем своем изложении, дойдет до них.

{5 cf. Malal., pg. 204, 9.}

59. Сейчас же надо сказать о том, как город с древней поры внушал чувство почтения и персидскому царству. И, клянусь Зевсом, он был в чести у персидских богов и раньше их у ассирийцев. Так, Камбиз шел войною на Египет и была при нем жена его Мероя. Расположи в свою ставку в месте, которому женщина эта дала свое наименование, она явилась в храм Артемиды, чтобы принести жертву, а храм этот воздвигла богине ассирийская владычица Семирамида.

60. Увидав. что крыша от ветхости отказывается служить, она обращается к Камбизу с просьбой поправить пострадавшую часть здания. А тот поднял храм выше надстройкою стен и обнес оградою в размере, достаточном для вмещения праздничного сборища, а самому празднику дал название по жене своей. Та же предоставила божеству наделы и назначила женщин для попечения о нем и наполнила храм персидской роскошью, посвятив в дар ему троны, и ложа, и луки, все золотое. 61. По завершении этого, насельникам Ионы пришло на мысль спуститься к Камбизу. Когда же доложили ему люди, к тому приставленные, он призывает их к себе и спросил, откуда они и с чего это вздумалось им занять его владения. 62. Узнав же, откуда они прибыли, и о тех приключениях, которые привели их, и подивившись тому, что они предпочли сойтись с ним, а не остаться незамеченными им при его проходе, так расположился к ним, как будто не он имел право требовать признательности их, занимавших его землю, но сам обязан был им таковою за их поселение. Свидетельством этого служит то, что, дав дары, он отпустил их как благодетелей своих. 63. Пускай же, кто хочет, говорит о свирепости Камбиза и о его безумии. Тем более проявится, что предки наши жили с богами и под покровительством богов. То обстоятельство, что человек, ко всякому относившийся гневно и наслаждавшийся жестокостью, при виде их преодолел свою натуру и не рассердился на греков, занимавших землю царя, как же не было прямо делом кого–либо из богов, провожавшего их к ставке и устраивавшего то и другое, им, чтобы они не боялись, ему, чтобы он не ожесточился, и их освобождая от страха, а его гнев успокаивая? 64. Да к чему подтверждать свои слова доказательствами, опустив такой очевидный факт: У богов это место издавна излюбленное. Ведь тот бог, которого персы признают величайшим, (и под чьим водительством они предпринимают свои походы, а по-персидски его зовут Митрой) [6], Гелиос, после того как Камбизом овладел сон, в первом его забытьи, став над его головою, говорил с ним во сне, повелевая оставить его там и не увозить в Египет, предсказал, что место это воспримет город, создание македонцев. 65. Камбиз же поступает угодно богу и по близости от Артемиды водворил брата и таким образом место это получило бога персов поселенцем, и поклонником, и предвещателем грядущей судьбы, при чем Камбиз не испытал пред прорицанием никаких таких чувств, какие обыкновенно внушает зависть. 66. И вот те, кто восхваляют Афины и город коринфян, представляют борьбу из за города между богами, из за Коринфа Гелиоса с владыкою моря, из за Аттики Афины с тем же самым богом, и чуть не разрешают стройность всего произведения в дерзость своей феомахии, возвеличивая прославляемые ими города нечестивыми хвалами и выполняя услугу, внушаемую расположением, посредством оскорбления божеству, не сознавая, что одним этим вымыслом отнимают веру и в прочие свои похвалы.

{6 Так по вероятной конъектуре Forster'a,, в. t. В тексте: сатрапии под покровительством его (бога)».}

67. А нам боги стали поклонниками, а войны у них друг с другом нет у нас никакой, да это и недозволительно. Поэтому, что и в обстоятельствах среди греков является подобающим, на лицо и здесь, а о чем и у них лучше не было бы сказано, на то здесь не дерзнули. 68. Поэтому те, кто тогда заселяли Иону, в постоянной смене отцов детьми, соблюдая справедливость в отношениях друг с другом, снискивая средства жизни в земледелии и воздавая должное богам, обитали со всяким благоденствием, представляя посреди варварской страны греческий город и соблюдали чистоту нравов среди такого недуга кругом, подобно тому сказанию, господствующему на Алфее, которое следит реку с Пелопоннеса до Сицилии посреди моря, при чем воды её не смешиваются с морскими.

69. Город не сразу становится большим и населенным, так было, полагаю, выгодно, но увеличение его ждало лучшей поры. Пока же он пребывал в более скромном плане, оставаясь меньшим, когда быть более крупным не было к лучшему. 70. Почему же так? Если б его размеры распространились на наибольшее пространство земли, в пору, когда еще обладали Азией персы, которые сильны были и капиталами, и крепки боевою силою, и всем выдавались, пришлось бы по призыву (персидских) вождей к участию в общем походе или выступать под их начальством, или, уклоняясь от него, воевать с персами, одному городу с таким большим. И первое не подобало, и второе было небезопасно. 71. На самом деле, не увеличившись несоответственно времени, но остановившись на той стадии, которая освобождала и от возможности причинить какое-нибудь, затруднение, и потерпеть какую-нибудь. беду, они подвинулись в росте вперед, когда надо было властвовать, подобно знатным детям, во время тирании незамеченным по их молодости, а в возраст пришедшим уже по упразднена её. 72. Дело в том, что после битвы при Иссе и бегства Дария Александр, одной частью Азии обладавший, другой домогавшийся и завоеванную территорию считавший малою, а помыслы простиравшей до пределов земли, явился в эту страну и, разбив ставку свою близ источника, который теперь, по его почину, принял вид храма, а тогда красоту его составляла только вода, давая отдохновение здесь своему телу после трудов, испивает воды источника, студеной, прозрачной и вкуснейшей. [7]

{7 Cf. Malal. p. 234}

73. Удовольствие от питья её напомнило Александру материнскую грудь и он высказал своим спутникам, что сколько сладости было в той, столько присуще и воде, и дал источнику имя матери. И вот Дарию [8] на походе его на скифов река Теар во Фракии показалась красивейшей и, поставив столб. Дарий начертал на нем, что Теар красивейшая река; а Александр наш источник не вывел на состязание вод, но уподобил молоку Олимпиады. Столько удовольствия обрел он в его влаге. 74. Поэтому он тотчас обстроил это место резервуаром и прочим оборудованием, какое можно было устроить при такой спешности в его деятельности, какую он проявлял в высшей степени, и принялся за основание города, как бы встретив пункт, способный вместить всю широту его планов. 75. Охваченный двойною страстью, одной в нашей стране, другой к приобретению прочей земли, когда одна принуждала его оставаться, а другая торопила бежать, влекомый душою к заселению и к войне, он одно другому не поставил преградою и не потерпел ни ради города устранить все свое рвение, ни, удовлетворяя последнему, погасить ту страсть, какую возымел к основанию городов, но не раздаваясь ни с той, ни с другой, одной положил начало, а войско повел в Финикию. 76. Началом же заселения был Зевс Баттиейский, воздвигнутый Александром, и вершина, получившая название его отечества и наименованная Эмафией. Это, полагаю, было признаком намерения Александра, что по завершении своих предприятий он изберет, вместо родины, эту страну. 77. Исполнив такое вступление в заселению, и служа нам основателем, тот, кто называем был сыном Зевса и подтвердил молву о себе своими подвигами, сам в самый короткий срок, переселившись к отцу, не мог довершить своего страстного желания. Преемник же его, вернее среди многих преемников (диадохов) один наследник достойный его места, Селевк, заступает для города Александра, своею отвагою приобретши власть и в первый, и во второй раз. 78. Кому он помогал, тем он, действительно, дал перевес над врагами. А кого усилил, те строили на него козни. Спасшись же из самой ловушки, снова помогая другим, он вызывал восхищение. И встретив в них людей справедливых, в свою очередь получил от них дань признательности. Она заключалась в получении обратно того владения, с коего его неправо выдворили. 79. Именно Селевк за храбрость возводится Пердиккою в гиппархи {9], а когда Пердикка умер в Египте, призванный македонянами на его владычество, явился и получил в сатрапию Вавилонию. 80. Явившись на подмогу Антигону в его войне с Евменом, он сверг вместе с ним Евмена, но не знал, что благодетельствует в лице Антигона лукавого человека. Последний, усилившись при его посредстве, проникшись завистью к благодетелю, замышлял его смерть. Поэтому некто из богов простер над Селевком руку, как в драме. Так из одного и того же дома подготовлено было его убийство и обретался путь спасения. 81. Ведь Ариадна, увлекшись красотою Фесея, спасла юношу из лабиринта посредством нити, а Деметрий, сын Антигона, восхитившись достоинствами Селевка, выдает ему козни на него отца письменами, начертав ему их в пыли древком копья, ему открывая грядущее, а от внимания присутствующих ускользая. 82. После того Селевка постигла судьба Евагора [10], и немного спустя он усилился. Дело в том, что уступая обстоятельствам, он удаляется в Египет и, закрепляя там царство за Птолемеем, предоставив в его распоряжение не многочисленное войско, а себя одного, свое тело и душу, после того как прочно обеспечил его господство, склонил Птолемея к тому, чтобы он его вернул на его владычество и, получив всадников и пеших солдат, выгнал из Вавилона врагов? вернул себе власть, жену, детей и все прежнее значение. 83. Признав же, что свое достояние этими действиями получил обратно, благодаря этим людям, но остается в долгу за ним отплата за возни, предприняв поход на Антигона, победив его в сражении во Фригии, убил, в открытой битве отмстив за скрытые возни против себя и, их избегши, как некий любимец богов, а мщению предав, как такой человек, какой изощрен в доблести. 84. Когда же Антигон уже лежал, достояние павшего достается победителю и границы владычества Селевка обнимали собою Вавилон и доходили до пределов Египта. И вот настало время, рождавшее для города, как в древности начало, так тогда величину. 85. И все происходить по воле бога. Был город, называвшийся по имени Антигона, построенный Антигоном. [11] Расстояние нынешнего города до него сорок стадий. В нем Селевк, после победы, приносил жертву, и когда бык был зарезан и жертвенники приняли требуемые обрядом части, огонь уже охватывал лежавшее и сильно разгорался. 86. И вот Зевс, тронув со скипетра своего птицу, своего друга и товарища, послал его на жертвенник. А та, слетев в средину пламени, подняв бедра, охваченные огнем, унесла их. 87. Так как этот случай обратил на себя взоры и мысль всех и делал ясным, что действие свершалось не без покровительства богов, Селевк приказал сыну сесть на коня, чтобы следовать с земли за полетом и направлять вопя уздою по путям птицы, желая знать, как использует птица похищенное. 88. А тот, скача на коне и глядя вверх, доведен был полетом до Эмафии. Здесь орел, спустившись, положил свою ношу на жертвенник Зевса Баттиея, который водрузил Александр, когда его усладил источник. И вот всем, и неискусным в догадках, представлялось, что Зевс предуказывает основание города в данном месте. И таким образом и стремление в основанию, и начало его со стороны Александра шло в завершению, и глава богов своим предзнаменованием становится для нас основателем.

{8 Cf Herodot. IV 90 sq.}

{9 Diod. XYIII 3. Appian. Syr. 57, 17. Arrian. et Dexipp. ap. Phot. ХСП p. 7! b 28 et LXXXII p. 64 b 2S.}

{10 Locr, Euag. § 26 sq.}

{11 Diod. Sic. XX, 47. Malal. pg. 199.}

89. Тут Селевк собрал все искусство строителей, все руки на подмогу работе, блеск всех пород камня. Рубили лес для кровлей, лились потоки богатств на стройку. 90. Намечая план города, он расставлял слонов по местам будущих башен, а, определяя длину и ширину портиков и улиц, прибегал для нареза их в пшенице, подвозившие которую корабли стояли на реке. 91. И скоро город стал подниматься, скоро, построенный, стал наполняться, при чем и из Ионы спустились в него аргивяне, и критяне, и потомки Геракла, у коих, сдается мне, было родство с Селевком, по древнему Темену, да и воины, следовавшие за Селевком, предпочитали селиться здесь. 92. Он уничтожил самую Антигонию — память по враждебном человеке, а население его переселилось сюда. Среди него были и афиняне. Эти переселенцы сначала боялись, как бы не испытать гнева его на Антигона, но когда поняли, что их переселили для лучших условий жизни, они почтили Селевка медной статуей, приставив в голове бычачьи рога. А это отличительный признак Ио. 93. Итак, город имел прозвание Селевка, а имя получил от Антиоха, отца его, и создан первым, а сохранил память последнего. Кого он больше всего ценил из своих близких, тому он предоставил самое ценное из своих созданий. 94. И это прославленное предместье, Дафну, Селевк учредил в надел храму, предоставив то место богу после того, как обрел в мифе действительную его подкладку. Дело вот в чем: Аполлон, полюбив Дафну и не встретив взаимности, пустился ее преследовать; когда же, по молитве её, она превратилась в дерево, он избирает предмет своей любви для венков.

95. Так рассказывает предание [12]. Селевку же выяснила истину предания охота. Верхом на коне, с собаками, он преследовал добычу. Когда же подскакал к дереву, которое раньше было девицею, лошадь его, стоя на месте, ударяет в землю копытом, а земля выбросила на поверхность золотой наконечник. 96. На нем буквами был обозначен владелец, надпись была: «Феба». Полагаю, что в скорби о превращении девицы, он высыпал стрелы и наконечник одной, отвязавшись, скрывается в земле и приберегался для Селевка, в побуждение к украшению места и к признанию в нем того, чем оно было, святилища Аполлона. 97. Итак, диво и то, как в Элевсине, говорят, под ударом в скалу ноги Пегаса, забил источник [Гиппокрена]. а сейчас рассказанное настолько более дивно, насколько более объяснимо, что из земли выбросило струю воды, чем наконечники. 98. Селевк же, в момент, когда его поднимал, увидел змея, несшегося ему прямо на встречу и шипящего с поднятою вверх головой; приблизившись к нему, змей, взглянув на него кротко, исчез. С присоединением змея к тому, что появилось из земли, еще усиливается уверенность, что бог вступал в то место и тотчас был отведен надел богу, посажены в нем деревья, построен храм и скоро роща разрослась и стала заповедною под сильными заклятиями. 99. И Дафна стала Селевку предметом всяческого попечения. Ведь, кроме тех видений, какие явились воочию, его привлекал и оракул, который вдохнул в него бодрость, когда он получил его из Милета при своих злоключениях, и который обещал грядущую судьбу и повелел, после захвата власти в Сирии, посвятить Дафну богу. 100. Так устроив свои обязанности к богам и начав с того, с чего подобало, исходя от основания, внушавшего надежды, разумею, их благосклонность и наш город, он наполнил лучшую часть земли городами, подчиняя культуре пустыню. Не для неги основал он наш город, но как повод к основанию других городов, так что, вместо станции путникам ставились города. 101. Действительно, прочие государи гордятся разрушением существующих, его же прославило возведете новых. Он столько поставил их по земле [13], что их достало и для названия по именам городов в Македонии и для прозвания по названиям родственных связей и являлось много наименованных по одному и тому же обращению, для каждого пола, т. е. мужчин и женщин. 102. В самом деле, если бы кто-нибудь захотел судить о нем по сопоставлению с афинянами и милетцами, которые, как все признают, послали больше всего колоний, он оказался бы основателем большого числа и настолько превосходившими величиною каждого отдельного города, что любой из его городов стоил десяти. Можно видеть города его, посетив Финикию, большие и более многочисленные можно видеть, посетив нашу Сирию. 103. Это благо он распространил до Евфрата и Тигра и, охватив весь Вавилон, он отовсюду усеял его городами, как и Персию, и вообще не оставил пустым ни одного пригодного для постройки города места, но не переставал подвергать варварскую страну эллинской цивилизации. [14] 104. Но как он основал много городов после нашего, так нельзя сказать, чтобы он предпочел ему другой, но и сам здесь водрузил свой скипетр, и городу этому дал соответственное положение по отношению к прочим, воздвигая прочие, как его слуг, и не считая другого более подобающим для царского дворца.

{12 άδεται срв. т. I, стр. 35S, 1.}

{13 Cf. Pausan. Damasc. ар. Malal. 203, 22.}

{14 ελληνίζω, срв. толкование слова в В2 у Forstei'a срв ήμεοοΤ выше, § 100, и к последнему т. I, стр. 151, 1.}

105. Итак, прожив в таких занятиях и скончавшись, он оставил наследство людям, не худшим его, но все оказывались доблестными от доблестных и сыновья всегда соревнующими с отцами и в прочих отношениях, и в любви к городу. 106. Ставь пред их делами поглядывая кругом, как бы с некоего дозорного пункта, деловитость каждого, я равно не считаю справедливым замалчивание достоинств, как рассказ о них не нахожу себе по силами Первое значило бы причинять ущерб родоначальникам и их славе, второе по значительности задачи не по силам и множеству уст и сколь можно, большему хору софистов. 107. Какой же путь обрести при такой безвыходности? Об одних помянуть, других пропустить, а вернее о многих изложить не все, но немногое из многого, а о других, заверив, что они не уступали. упомянутым, предложить слушателям проверить мои слова по историческим трудам.

108. Итак, Антиох, сын Селевка, не имел никакой войны, — все враги присмирели от страха, — и ему выпало на долю, в благополучии достигши до старости, передать сыну царство без убыли. И у этого тоже оружие покоилось, так как нужды в нем не было, а городу приключилось чудо, служившее в его чрезвычайной славе. 109. Он был в свойстве с Птолемеем, царем Египта [15], и Птолемей, явившись сюда и пораженный красотою Артемиды, пожелал, чтобы статуя находилась в его стране, и, взяв ее, уехал. Богиня же там встречала поклонение, но стремилась в наш город и преследовала жену переселившего ее недугом, внушая ей в сновидениях, за что ей причиняет таковой. Потревожившие ее высылают ее назад и она получает обратно старый храм, а название её изменяется согласно обстоятельствам и ее именуют Элевсинской [16].

{15 Athen. II 45 . с. Hieronym. ad Daniel. XI, 6, pg. 705. }

{16 Может быть, Έλεν&ερία, cf. orat. ΧΧII § 42.}

110. Далее, другое чудо в то же царствование — сходное и несходное с предшествующими. Оно похоже тем, что касается богов, а отлично — по переселению сюда чужеземцев. Поясню то, что говорю. 111. Боги, чтимые на Кипре и пользовавшиеся там участками с той поры, как он су шествовал, возжелали этой страны и спешили переселиться. Поставив, поэтому, город в необходимость обратиться к пифийскому оракулу, они убеждают Аполлона изречь, как единственное средство избавиться от бед, переселение к нам кипрских божеств. 112. И царь посылает на остров тех людей, при посредстве коих рассчитывал это устроить. Когда же не представлялось возможности ни открыто отнять, ни выкрасть незаметно путем подкопа, они применяют такого рода способ. Они заявили, что желают выделать фигуры по образцу тамошних богов. Когда киприйцы дозволили им, они вырезывали днем и ночью, а жрецы спали. Мастерам настолько точно удалось воспроизведете, что, одни (оригиналы) сняв (с постаментов), а другие (копии) поставив на их место, они на глазах киприйцев взошли на корабли, унося с собой древние статуи, как только что сделанные, а только что отделанные оставив под видом древних. 113. И это было результатом не высоких качеств скульпторов, а стремления к отплытию богов, под влиянием коего они придали рукам мастеров нечто большее того, что было им по силам. А между тем, что может в такой степени способствовать славе, будет ли то присоединение земли, или постановка трофея, или избиение фаланг, или захват их пленными, как то обстоятельство, что боги признают подобающим для себя жить здесь?

114. И то, что произошло тотчас вслед за тем, при владыке, его преемнике, способствует доказательству того же самого. Именно Изида, египетский идол с коровьими рогами, покинув Мемфис, переселяется сюда, подвигнув в посылке за собою Селевка, четвертого государя от Селевка, подвигнув и Птолемея в охотной выдаче богини, и суда готовы, и статую увезли.

115. И город был приютом божеств, так что нам можно соперничать, если хотим, и с Олимпом. Ведь пребывание там богов —молва, распространяемая поэтами, а то, что у нас происходило, убедило взоры. 116, Вместе с тем, с течением времени подвигалась вперед и деятельность их, так как, когда сила римлян овладела уже всем, в этой области у города не произошло перемен, но по отношению к касийскому Зевсу, как у Птолемея касательно Артемиды, нечто приключилось и они выселяли, а тот, кто на все метал молнии, употреблял все усилия на то, чтобы подготовить себе возвращение, и вернулся. 117. Итак одни, обитавшие в другом месте, пожелали, оказывается, прибыть к нам, другие, у нас обитавшие, не выдерживали переселения в другое место, но красотою возжегши к себе любовь, а сами, подвергшись той же страсти в нам, какую внушали прочим, были влекомы своими поклонниками, но снова льнули в любимой земле. Такая любовь к месту владела нашими божествами и такое стремление – чужими стать нашими.

118. Я затянул свою речь о божествах потому, что нет другой лучшей области восхваления ни у нас, ни у кого либо из других людей. Если же кто-нибудь считает приятнейшим для слушателя предметом боевые подвиги, много трофеев по случаю многих побед поставлено у наших предков самими вождями, выступавшими в поход [17], каков тогда был обычай на войне. 119. И о прочем в чему говорить? Антиох, получивший наименование Великого за предприятия и выполнение крупных задач, признав недостаточным только сохранить существующее, замышляет прибавку к нему. Во первых, он пристраивает к городу новую часть, немногим уступавшую старой, которую охватывает река, введя в нее эллинское племя, этолян, критян и эвбейцев, и обеспечив полную безопасность оградою стен. 120. Как он увеличил размеры города, так распространил и границы царства, как бы с ростом тела выпрядая для него больший хитон. И взяв с собою такое количество жителей, с каким рассчитывал всем овладеть, страхом ли или силою рук, двинулся, приобретая всякую новую землю, куда вступал, при чем одни присоединялись добровольно, другие в поражениях получали урок, что не следовало противиться. 121. И с такою внушительностью проник он до Ионии, проявляя в советах и действиях великого Антиоха, что не понапрасну он носил это славное наименование, но по самым своим деяниям заслуживал слыть таковым, — от них поступали в нам дани и дарами войны украшался город, — о подданных имея попечение, а противников покоряя, затем и для них становясь добрым гением, превзошедши владычество персов в двух вещах, могуществе и характере покровительства.

{17 οί έξιόντες срв. т. Π, стр. 188, 1.}

122. Становится государем другой Антиох, вместе и миротворец по характеру, и воинственный, миру радуясь, если никто не проявляет дерзости, а в войне мужественный, раз кто его в ней вынудит, ни из за удовольствия покоя не делавший уступов нарушителям справедливости, ни мира не бесчестивший ради побед в войнах, но умевший, как никто, во время и за оружие взяться, и сложить его снова. 123. Когда в Тавре сорганизовалось пиратство и учиняло «добычей мисийцев» киликийскую область и с прочими расстраивало сношения между людьми, прибыв на них походом, он искоренил их быстрее, чем Минос карийцев с Киклад, вернул городам возможность сноситься друг с другом и, устранив тяготевший Страх, открыл пути купцам. За это облагодетельствованные им поставили ему медную статую в виде укротителя быка, с намеком на гору, именуемую по этому животному.

124. Располагая немалым материалом для подробная рассказа и о прочих государях, я, избегая того, о чем сказал, наскучить длиннотою, утверждаю то, что они наследовали, как прозвания друг друга, так и добрые качества нрава, одни соблюдши город в мире, другие прославив его в войнах, все — задавшись одною и тою же мыслью, тою, чтобы передать преемнику город, который каждый получал, увеличенным. 125. Один построил храм Миноса, другой Деметры, один Геракла, другой иного бога, одним сооружен театр, другим курия, третий выравнивал дороги, те проводили воды Нимф канавами, другие из предместий в город, третьи в новую часть города из тех источников , какими изобилует старая, храм созидался за храмом и большая часть города была среди храмов. Ведь храмы богам в одно и то же время и украшение города, и охрана. 126. Но легче измерить кружками море, чем пытаться охватить словом, какими новыми постройками каждый увеличивал город. Поэтому, отказавшись от невозможного, прозвание каждого а приведу во свидетельство его нрава. Одному таковым было Спаситель, другому Бог, третьему Каллиник, четвертому Великий, пятому Филопатор, шестому Епифан, и не было ни одного, кто бы оказался обделенным такого рода свидетельством. 127. А между тем, если для Афин важным было то обстоятельство, что ив их государственных деятелей, тот прозван был справедливым, другой иным каким-нибудь прозванием, то насколько почетно для нашего города, что цари оказались достойными подобных эпитетов, и при том не какие-нибудь два, но под ряд все и, что еще важнее, доходившие до такого числа?

128. Не только, далее, мы воспользовались наилучшими свойствами владык, но и их жен, которые, став выше станков, превзошли свою (женскую) природу в отношении к городу, подъяв на себя заботы, подобающие мужам, одни, помогая погребальным обычаям, другие, богов чтившие храмами, а город украшавшие почетом, как бы сожительствуя мужьям не для рождения только детей, но и для того, чтобы подражать им в заботах о городе.

129. Итак, нова божеству угодно было править Азиею волею македонян, этот город был для них как бы акрополем их державы, и они жили здесь под покровительством Судьбы и обставляли город всем, что откуда либо получали. Α после того как бог прекратил их власть, и весь мир опоясал, словно золотой цепью, римской властью, он быстро понял решение совета в небе, и без шума воспринял перемену. Чьим неизбежно было сделаться ему и после поражения, к тем он примкнул без боя, подготовляя будущее, чистое от неприязни, и не оставляя повода к злопамятству. 130. Поэтому, вместо этого настроения, он вкусил такого попечения со стороны вождей, что прилив благ наблюдался в равной степей и, как если бы не одни основали город, а другие его присвоили, но римляне владели тем, что впервые построили, и соблюдали естественную благосклонность к своему созданию, так они сохранили за ними принадлежавшее им достоинство и прибавили то, какое у них в обычае, я не лишили его его положения митрополий Азии.

131. Так вот что пусть будет ответом тем, кто воображают, будто город наш не пользовался значением в древние времена. А в ответ тем, кто находит, что он пришел в упадок после прежнего его блестящего положения, представим настоящее его состояние, и пусть зависть не коснется слова. [18] Ведь иные города, как инвалиды, твердя о своем прошлом, жалуются на настоящее, а у нас то, что наблюдается, соревнует с преданиями старины и не меньше можно рассказать, чем показать.

{18 Срв. такую же приговорку orat. I, в начале.}

132. Рассмотрим же, как в музыке, настроен ли город во всем на лад, или, клянусь Зевсом, как какая-нибудь. статуя, из знаменитых, если все потребное он представляет не на половину, но в той полноте, сколько это только возможно [19].

{19 Срв. Plato legg. VII p. 806 τέλεον καΐ ούδ' ήμισνν δειν τον νομο&έτην είναι.}

133. И прежде всего рассмотрим курию, так как и все значение города стоит на ней, как на каком-нибудь. корне. итак одна эта величайшая из всех местных курий и наилучшая, будучи в состоянии перечислить отцов, дедов, прадедов и предков, в том же звании декурионов, даже более отдаленных, в родителях пользуясь наставниками в расположении к городу, вместе с состоянием каждый воспринимая мысль, что следует владеть имуществом в интересах города. 134· Ведь они унаследовали отцовское достояние ради благоденствия, и потратили большую часть его в удовлетворение честолюбия, а благодаря своему трудолюбию, приобретали много, обладая безупречным началом богатства и со всею щедростью пользуясь им для общественных повинностей, бедности же избегая своею предусмотрительностью, траты на город производя с большею охотою, чем другие приобретают доход, и так расточительно приступая к издержкам, что внушали уже опасение, как бы не впасть им в оскудение, производя расходы многоразличного рода, и пропитывая толпу в её нужде, и придачей земли устраняя недостатки, и все время принося пользу и развлечете всему городу довольствием банями и утехами зрелищ, еще при жизни вводя сыновей в отправление общественных повинностей и изъятие от них в силу законов приводя к их выполнению своими щедротами, потратившие свои средства являясь более радостными, чем еще не предоставлявшие их. 135. Ведь то, что в другом месте сопровождает добыток, то здесь стоить в связи с издержками, и богатеть путем уклонения от повинностей всякий скорее посовестился бы больше, чем уменьшить состояние отправлением их. Как будто имея какого–либо бога поручителем в том, что все, сколько ни израсходуют, Судьба вернет им вдвойне, так изобильно жертвуют они на конные и гимнастические состязания, одни в размере, приличном их состоянию, другие даже не по средствам. 136. И для каждого из обязанных повинностями предметом соревнования служит превзойти предшественника и отрекать преемнику возможность состязаться с ним и тому, что всегда исполняется, придать совершенства, и к обычному присоединить что-нибудь. в новом роде. 137. Только у нас одних больше соперничества из за захвата литургий, чем у других в избежании их, и многие нередко путем издержек добивались допущения к ним, нанизывая [20] расход на расход и через первый входя во второй, не избежание крупнейших покупая за малую плату, но значительною платою доставляя себе»право выложить большие средства. 138. Причиною этого является некая врожденная горделивость, в силу коей они не терпят, чтобы в их город приходила о других большая слава, чем о их собственном в другие места, не считая заслуживающим упрека собственное отечество доводить, в чем можно, до самого высокого положения.

{20 συνείροντες срв. т. I, стр. 424, 1}

139. Так, курия в такой степени причастна мудрости и мощи слова, что можно бы назвать ее каким-нибудь. хором софистов, показывающих искусство своей профессии в административных сферах. Так остер у них ум, закруглена речь и неустанен поток её, что многие из любителей послушать сбегаются в судебный залы как в школы [21] наставников, чтобы внимать у правителей речам [22], которые они с большею уверенностью выполняют под вдохновением момента [23], чем после предварительной подготовки. 140. Это искусство их заставляет правителей подтверждать свое наименование, а не выступать из границ в подражание тиранам. В чем же тут дело? Где курия невежественна, будь она хоть раззолоченной, при безгласности её, правителям легко ее оскорбить, а декурионам приходится сносить это молча. Действительно, те, кто не могут добиться словом правды,—готовая жертва притеснений и название им — курия, а терпят они рабскую долю.

{21 μουσεΐον срв. т. I, 27, 1.}

{22 άγων и ниже.}

{23 Ικ τον παραχρήμα, реминисценция на Фукидида, I, стр. 22. См. т. I, стр. 395, 3.}

141. У нас же сила речей строго охраняет для курии свободу, а тех, кто стоят во главе дел, заставляет являться такими, каково их наименование, для умеренных из них содействуя обретению лучшего отношения, у дерзких сдерживая их необузданность понуждениями мудрости и, словно наговором, направляя риторикою к кротости. Так они обладают снадобьем, сильнейшим их произвола. 142. И не сама курия с трепетом добивается впуска к правителям, но они, намереваясь изречь приговор с осторожностью, приглашают, чтобы дать пробу среди людей, коих, не легко захватить врасплох, но которые умеют составить суждение. А они противодействуют, если справедливость — в пренебрежении, а когда она торжествует хвалят. И важным, жизненным вопросом для правителя является признание за ним куриею справедливости решения. 143. Далее, прочим составляет гордость, если они снесут стремительность правителя и не будут ею решительно потоплены. У вас же все те правители, которые приобретут доброе имя, считают себя стяжавшими венок за доброкачественность, не как люди, совладавшие с ослушниками, а как получившие похвалу в среде свободомыслящих. 144. Так относясь к начальствующим, курия, не сказал бы, чтобы чужда была соперничества между её сочленами, но как бы они ни соперничали, они соперничают в целях блага общины. Разделившись на три присутствия, руководство по каждому она возложила на лучших, в остальном же следует вождям, умеющим работать в интересах партии. 145. Что касается слова, нет того, чтобы одним оно предоставлялось, другим не было предоставлено, но свобода слова — общая и того, кто выскажет какое–либо полезное предложение, стоящие подле него поздравляют; говорит юность и старость не докучает, совершенно напротив, старцы помогают увещаниями, и направляют, и побуждают дерзать, как орлы, поощряющие птенцов к полету. 146. Внушительность коллегии простирается настолько, что, раз она появилась, и достигает от префектов чего желает. И давшему то обстоятельство, что он дал, доставляет величайшее удовольствие. Ведь он знает, что благодетельствует людям честным и искусным в речи, из чего одно склоняет их помнить о милости, а другое даст возможность по достоинству восхвалить. 147. Да что говорить о префектах, когда и у государей коллегия эта в уважении, и когда посылает свои доклады, и когда беседует перед троном? В делопроизводстве проявляется державцу рассудительность курии и в честь декурионам приходят от него назначения на посты правителей провинций. 148. Но любовь к своему городу удержала некоторых на их положении декурионов и те, кому это выпало на долю, украсились двойной честью, быть призванными к тем должностям и отдать предпочтение последнему званию, Действительно, первым они показали свою пригодность властвовать, вторым то, что считали важнее быть в подчинении, живя для отечества, чем, покинув это звание, править другими. 149. Таким образом они вменяют себе в удовольствие, не труд — служить своему отечеству, не приняв избавления от трудов, а предпочтя оставаться при них, и одним в почет служит уклонение от административных постов, другим отправление их согласно с законами.

150. А о народе что больше может любой сказать, как не то, что он под стать курии и ни ей не надлежало бы стоять во главе другого народа, ни ему быть чьим-нибудь. другим, а не её? Так она руководит дельными людьми, а он следует за лучшими, как искусный хор за лучшим корифеем. 151. В самом деле, во первых, у каждого жена и дети и домашнее устройство. Эти условия способствуют добросовестному воспитанию и стремлению к спокойствию, как иные, у тех, у кого, ничего этого не имеется, скорее — тому, чтоб посеять мятеж, взяться за оружие, потешиться избиением и, причинив беду первому встречному, бросаться на новую жертву, каких продерзостей много наблюдается в Египте, много в Италии, при чем одни хватаются, как за предлог к смятению, за всякое слово, другие дают себе волю в пору затруднений курии. 152. У нас же народ подражает послушанию родителям детей, ведь и курия в отношении к нему подражает отцам, последняя, не допуская, чтобы народ впадал в нужду, он, взамен отплаты за воспитание, отплачивай ей своим расположением, скорбя в пору её уныния, в пору благоденствия всячески радуясь, являясь её сообщником в той и другой её судьбе и не считая чуждым себе ни одного из её интересов, с величайшей охотой готовый для спасения своих предстателей и детьми пожертвовать. 153. Можно познакомиться с характером народа, если испытать его в самых бедствиях. В чем его обвиняли, то показывает его порядочность, и укор ему равносилен похвале ему. Дело в том, что, когда городу, как таковому, приходилось подвергнуться бедствию от какой-нибудь. невзгоды, постигшей землю, он получал упрек за то, что не воспрепятствовал случившемуся, а не за то, что натворил какой-нибудь. беды. 154. Так по натуре чуждаясь низости, он считается укротителем злодеев, Так, в благородном заключении и верном соблюдении сделок какой народ подходит к нашему? Так голос не распущен до неприятности, походка благоприлична, одежда опрятна, людям высшего положения уступайте дороги, к образованным любовь, цивилизованность во всем. Где это наблюдается среди другого народа? Если сказать правду, где среди другой курии? Так он опережает свое наименование и по порядливости своей жизни приближается к высшему классу. 155. По своему милосердию он настолько превосходен, что услуги, какие другие упускают в отношении к родственникам, им соблюдаются в отношении к пришлым людям. Именно, в то время как граждане из других мест были пригнаны сюда по таким их винам, за которые полагалась смерть, народ, когда их вели на казнь, ударился в слезы и окружил дворец с веткой просителей и их мольбы утишили кипучей гнев властителя. 156. Итак, они молили по своей наклонности к, милосердию, а он даровал им эту милость, как достойным получить и подобное снисхождение, и города сохранили граждан, а наш народ славу своего моления и его удовлетворения, владыка же славу победы над своим гневом.

157. Нельзя сказать, чтобы, в то время, как добропорядочность наша местная черта, город забросил храбрость в опасности вместе с воинскими упражнениями, на последние прекратил закон, однако первую натура наша сохранила. 158. Так, с одной стороны, при нашествии персов население не пожелало спастись бегством, но осталось, с большим рвением держась за отечество, чем лакедемоняне за щиты, с другой, тирана, внезапно появившегося в Селевкии и вторгшегося сюда, город низверг руками жителей и их десницы, побросав орудия, что находились в мастерских, разоружили воинов, которых жизнь течет среди крови убийств. 159. Может быть, ничто не препятствует рассказать, как было дело с этим восстанием [24]. Так больше станет ясна доблесть победивших. Таксиарх в Селевкии со взводом гоплитов находился в гавани за работой по углублению её устья. Зная, что у нас не стоит войска, отличившись работою в гавани, и возымев надежду вследствие отсутствия тех, кто бы мог ему воспрепятствовать, он возжелал тирании. И он не медлил и, так как багряница была на лицо, та, коею облечена была статуя, надев ее, начал свое предприятие. 160, Напав на деревни по дороге и разграбив всю область, по которой шли, поздно вечером – они, незваные, заняли город, в расчёте, что достаточно им появиться. Но если с фалангой воинов им, действительно, встретиться не предстояло, однако — с отвагой людей, грозной не менее, чем гоплиты. 161. Как только они увидали тирана, стремящегося во дворец и похищающего достояние владык, почерпнувши внушение в бессмыслице того, что творилось на их глазах, не пожелали принять решение, дождавшись ночи, но признав единственным решением — не допускать, и груди свои выставив вместо щитов, а засовы вместо копий, и все, что попадало под руку, признав за достаточное оружие, в тот же день отразили скипетр, сами повергши первых .теми доспехами, какими располагали, затем, оружием этих воспользовавшись против остальных. 162. И женщины приняли участие в деле, не только криками, воплями, камнями с крыши, — этим, что имело место в Платее, [25] но, вступив прямо в рукопашную и попробовав и боевого строя, и ран, удостоверив тем предание об амазонках. Так одни полегли, другие бежали, третьи были забраны в плен и тирания не продержалась и до второго дня.

{24 Срв. об втом эпизоде выше, orat. XX 5§ 18. 19, стр. 308 след.}

{25 Thucyd. II 4,1}

163. Таков город в надвигающихся опасностях: сохраняете в своей натуре смелость предков. рассмотрим, далее, сохранил ли он и другие качества афинян, которых принял в состав своего населения.

164. Итак, величайшего похвалою для тех является то, что они открыли общее убежище просящим у них приюта, и отовсюду стекались в Афины пришельцы; мы же, по Гомеру, далеко превосходим в этом отцов. Ведь нет города, часть которого мы не приняли бы. Но нельзя сказать о большем числе из каждого, но немногим меньше оставшихся в каждом месте мы приняли переселенцев к себе, одних — побуждаемых желанием удобств жизни, других — торговыми интересами, третьих — в целях показания своего искусства, четвертых — в целях избавиться от бедности. 165. Одних влечет пренебрежете к своему месту жительства, как худшему, других любовь к климату и бегство от него. Бегут они от своего, а любят тот, что у нас. Поэтому те, которые остаются в каждом городе, а нас посещающие, посещают на побывке своей сограждан. Со столькими со своей родины встречается каждый. 166. II если кто решит посетить нашу страну для выгоды, не для того, чтобы поглядеть на города, но для знакомства с их нравами, город удовлетворяем его рвению, освобождая его от блужданий. Сидя на нашей площади, он придет в соприкосновение со всяким городом. Со столькими людьми из каждого города вступить он в беседу. 167. И тем, которые предпочли этот город своему, не вменяется в промах, что они не живут в своем отечестве, но оставшиеся дома, завидуя им, бранят себя, что не переселились. Так предоставлено здесь всем общее соучастие в благах. И пришельцы любят, как свой, город, на который обменяли свой, и граждане не желают иметь преимуществ над пришлым людом, но с охотою оценивают достоинства пришельцев, как, конечно, сынов (земли) [26] подражая и в этом афинянам. 168. Действительно, как последние дали захваченным в Пилосе участие в имевшихся у них должностях и прибегали к их услугам в важнейших делах, так мы наилучше почтили пришлых людей и воспользовались их трудом, так что еще и сейчас дома их занимают первенствующее положение.

{26 По объяснению Forster со ссылкою на Платона, Legg. III 595 Α.}

169. Так как переселения к нам начались с отдаленных времен и не прекращались, полагаю, и не прекратятся, естественно населенность нашего города увеличилась, и это стало в нем самым очевидным признаком того, что возвышение числа жителей дело одного пифийского бога, у которого, по словам оракула, и песок сосчитан. [27] 170. Будучи столь значительным и простираясь на такое пространство, он весь, в каждой части, наполняя равномерно, и проверишь ли часть за воротами города или внутри стен, первую и ту, что за ней, дойдешь ли до средины, перейдешь ли в улицы, или перенесешь расследование на окраины кругом, все изобилуете населением в равной степени и такое количество людей, обращающихся, не исключает столько же блюдущих дом. 171. Итак, афиняне, из страха перед вторжением лакедемонян, покинув деревни, наполнили Афины и обилие населения в городе было безлюдьем для деревень, а у нас, в то время как деревни привлекают так много граждан, будто они опустели, город преуспевает в численности населения и целый день на площади настолько одинаково людно, что «в пору, когда площадь полна»—означает у нас не одну определенную часть дня, хотя в других местах это выражение, действительно, означает таковую. Так равномерность не допускает ни для какой части дня исключительная названия, но, если скажешь: «когда полна», означаешь все время. 172. Ведь подобно тому, как во всех тех реках, где течения не перерезывают скалы, поднявшиеся посреди них, течение движется на глаз одною сплошною массою, так здесь густота движущихся людей не позволяете образовываться в средине какой либо пустоте, так что у того, кто впервые очутился здесь, когда он смотрите, может возникнуть мысль, что за городом, по направлению из каждых вор от, происходите какие то празднества и, в силу особого закона, город выпускаете на них жителей, при чем они распределяются по воротам по желанию. 173. Одним может не понравиться город, что тем, кто куда-нибудь. спешит придти поскорее он создает препятствие в толпе, задерживая его встречными людьми, словно противными волнами бег корабля.

{27 Herodot. I 47. όίδα δΊγώ ψαμά&ου τάρι&μόν καϊ μέτρα #αλάσοης. Schol. Агр. Acharn. v. 3.}

174. Далее, у тех, которые видят населенность, но не знают урожая земли, может явиться опасение за пропитаете, потребное такой массе. Тому же, кто слышит о первом, а не знает о второй, может показаться удивительным, на чье пропитание он расходуется. Так, масса населения у нас подходит к земле, а к массе этой природа земли, благодаря коей мы никогда не доводимы были до того, чтобы обидеть Зевса, покровителя пришельцев, суровостью к пришельцам, хотя имея перед собою пример Рима, который скудость средств пропитания, когда такая случится, изгнанием пришлого люда превращав в изобилие, 175. Но нас земля не вынуждала к такому врачеванию и не случалось, чтобы когда-нибудь. она лишала город значительного числа жителей ради спасения остальной части населения, соблюдая, полагаю, свой древний закон прекращать, а не вызывать бедствия пришельцев, так как и сына Агамемнона, после убийства им матери, когда стремительно гнали его в его безумии по всей земле богини, которые карали юношу сумасшествием, наша земля вернула к здравомыслию: как только он вступил на нашу границу, недуг его прекратился и местность получила от этого события свое название. [28]

{28 Jo. Malal, Cihronogr., pg. 142. Strabo XII p. 535, 11 sq. }

176. Но здесь я, сам не знаю как, увлекся усладой воспоминаний о Пелопиде, но нужно вернуть речь к проверке силы города, одним удовлетворительным свидетельством коей является достаточность средств для населения, другое, яснейшее, я теперь добавлю.

177. Когда разразилась эта персидская война, к которой издавна готовилась персидская держава, и когда нужда требовала внушительных встречных подготовлений и раньше подготовления города, пригодного к тому, чтобы принять все те средства, каких требует столь значительная война, именно этот город превзошел потребности своим избытком и собрал боевые силы в свое лоно и двинул целое войско, когда требовала того нора. 178. Когда в него, как реки в море, стекались все гоплиты, все стрелки, и всадники, и кони, одни боевые, другие вьючные, всякий верблюд, всякая рука [29], так что почва была покрыта стоявшими, сидевшими, стены скрыты под навешанными на них щитами, копье и шлем видны были повсюду, все полно стука, суеты и ржанья, когда стояло в городе столько отрядов, что одни их таксиархи прибавили немалое число к населенно, вернее же собралось такое количество войска, на сколько у других не хватило бы и воды для питья, каждый принял воина так предупредительно, будто ухаживал за родственником, вернувшимся после долгой отлучки, так каждый имел земли в избытке, как будто в каждом жилище земля сама собою преобразилась в пещеру, и так можно было кормиться до сыта, как будто не человеческая воля или рука заботилась и служила, но как будто боги, какова сила богов, невидимо готовили каждый предмет. 179. Поэтому нас в особенности среди врагов бранят персы, что, явив свой город соперником доблести царя, мы нигде не повредили его рвению недостатком снабжения.

{29 Можно понимать о людях разных профессий, нужных и на войне, срв. χεΙρ έργάτις, χεΙρ ξιφονλκός и т.п.}

180. Вот почему город наш замещает государю возлюбленную [30] и, как бы отъезжая из отечества, он возвращается к нему мыслью и дает клятву возвратиться, а отсутствие свое облегчает письмами и без отдыха войны чередует с войнами, за трудами на Западе гонясь за зрелищем Востока, а вернее, за трудами на Востоке стремясь узреть наш город. Итак он не продвигался в другое место, кроме тех, куда принуждала двигаться война, но по истине нежась, будто в объятиях возлюбленной, проводил приятнейшее для себя время здесь.

{30 «город», πόλις, по-гречески женского рода}

181. Итак силой города, как в теле, можно восхищаться, а речи, которые подобает назвать умом города, разве возможно обрести здесь в небрежении, в забросе? Ведь это именно и делает великий город более почтенным и, даже если бы ему не пришлось быть столь значительным, это во всяком случае делало бы его предметом восхищения. 182. В самом деле, как в Афинах в славе и прочие вещи, триеры, морские сражения, властвование над многими, а самое значительное, стремление к мудрости, её почитание и приобретение, так и у нас ничто не лишено дани восхищения, но все в этом уступает любви к мудрости. 183. И мне кажется, бог, который разрезал землю на две половины, пожелав каждую часть украсить одинаково и, как бы на весах, сохранить равновесие, повелел Гермесу заложить здесь семена словес, не отстающие от аттических, и жезлом побудить людей стремиться к этому приобретению. 184. Поэтому, как раньше греческий мир был поделен на два города, Спарту и Афины, так теперь блага греков на два города, наш город и Афины, если грека следует называть скорее по его искусству слова, чем по его происхождению. 185. И восходят два эти светила риторики, одно освещая Европу, другое Азию. И вот, во первых, город воспринял такие качества учителей, что, если бы они не были удостоены тронов здесь, во всяком случае были бы их удостоены в Афинах. В такой степени у тех был избыток звучности, у других красоты. 186. Затем, собирались рои юношей, гуще пчелиных. Далее, никто не удалялся со стыдом, но приобретя весьма достаточно, одни оставались, другие уходили, одни тем самым, что они усвоили, привязанные узами любви к давшему городу, другие, принося свой разум своим отечествам во спасение. После того известность вернувшихся направляла к тем же обрядам других, и посылают одни детей, другие братьев, третьи соседей, четвертые знакомых, все вообще сограждан своих. 187. И вы стали митрополией Азии, сколько по преимуществам своего достоинства, столько же потому, что всем была отсюда величайшая польза. Ведь куда ни явишься, обретешь совет, вооруженный речами, и риторов, с уверенностью держащих речи, или все сподвижников здешних школ [31], или большинство, или во всяком случае таких не меньше (чем прочее число). 188. Другие искусством трибуны и помощью в процессах достигают положения судей, и мы доставляем провинциям отличных и риторов, и судей, которые, творя в городах управу своими решениями, приобретают только это одно, что являются виновниками справедливости, и уходят с пустыми руками, но увенчанные славою. И вы, зная это, строите щедро святилища Музам для пребывания в них юношей, для богинь — почетный дар, и в качестве учителей привлекаете граждан, не исключаете и пришельцев. 189. И в деле словесного искусства гуманностью сочетается и строгость. Что места заседаний предоставлены всем, показывает гуманность, а что похвалы предоставлены лишь тем, кто заслуживает их, — строгость. 190. И когда вас зовут, вы собираетесь, а когда они делают промахи, вы не покрываете их, но и превратная мысль, и неверная фигура, и испорченное слово тотчас подхватывается, общее обличение негодности поднимается со всякого места и невозможно оратору, поражаемому, пронзаемому, словно стрелами [32], утишить тревогу души невежеством слушателей, бросив взор в какое–либо место театра, но, куда ни посмотришь, всюду сидит строгий критик.

{31 μονοεΐον cf. Стр. 371, 1.}

{32 «лук», стрелы» частое фигуральное выражение у Либания, срв., напр., т. I, стр. 33, 7, т. I, стр. 48, 1. }

191. Ведь, помимо обучения среди декурионов, три школы риторов в равном числе (т.е. трех) собираются в судах, изощрившиеся не менее слухом для оценки, нежели языком для защиты. Поэтому нет никого счастливее человека, признанного искусными здесь, и в злосчастьи все уступают тому, о ком дан отрицательный отзыв здесь. Да и тот, кто сюда входит без содрогания и страха, не храбр, а туп, если не сознает, какой степени риска подвергается. 192. Таким образом давно укоренилось здесь дело красноречия и достигло равного процветания. И тем, которые подходили к нему со стороны, и тем, кто взялись за него в самой его области, выпадало на долю приобщиться источникам, так что уже установилось мнение, что, кто ни вступит на эту землю, вкусил искусства и стал участником риторства, как будто земля испустила здесь музическое дуновевие, как в других местах пророческое.

{33 οννειπειν в связи с термином αίνδικος. Сноски в тексте нет}

193. Не удивительно, если, превосходя прочие в остальному а в упражнении в мудрости с прочими превосходя и собственные достоинства, город наш приобретает себе поклонников в лице тех, кто является на административные посты, каждому из коих и вступлением в управление, и срединою и концом его служить что-нибудь прибавить городу. Далее, ведь и те, .кому пришлось прибавить, подобно людям, возжегшим богам крупнейшие приношения, живут остальную жизнь с отрадным чувством, имея, о чем рассказывать в беседах как доблестнейшем своем деле, вернее же, будучи в состоянии говорить обо всем, чему свойственно прославлять человека, умалчивая о прочем, гордятся одним этим, в уверенности, что ни когда не постигнет их забвение о их деятельности в наилучшем месте из стоящих под солнцем. 194. И их уверенность понятна. Ведь тот, кто проявил ревность своей души там, где сборища [34] наиболее часты, положил ее на приснопамятную славу, как, полагаю, те из живописцев, которые искусство рук своих принесли в дар в Дельфы. И не бывает так, чтобы те начальники, которым этого возможно достигнуть из царских денег, легко устремлялись к новым постройкам в городе, а те, у кого расходы покрывались из собственных средств, медлили приступить к ним, но те, кто принадлежали к среде императора, больше проникались страстью к тратам здесь, чем к приобретению, и, собрав отовсюду красивый камень. разбрасывали среди города красивый постройки, блистающие, словно звезды, и став указчиками великолепия этого, имели много последователей, задумавших нечто, превышавшее их силы. 195. Здесь тот, кто не возводит дома или хотя бы приобретает его из существующих, если и в высшей степени богат, считается втуне богатым, а кто это доставляет, а в прочем дошел до нужды, заносить себя в число богатых. Поэтому размеры города не стоять, но, подобно тому, как в организме человека, растут день за день.

{34 οινδοι здесь, очевидно, в том же смысле как, ονλλογοι срв. т. I, стр. XVII.}

196. Но пора уже распространиться о положении и величине. И вот, я полагаю, не окажется ни одного из существующих городов, величина коего такова при столь красивейшем положении. В самом деле, начинаясь с востока, город по прямой линии идет на запад, протягивая двойной ряд высоких портиков. Эти портики отделяет друг от друга улица под открытым небом, мощеная камнем, шириною в портик. 197. Длина этих протянутых галерей так велика, что только выровнять такую площадь потребовалось много рабочих рук, а пройти с начала до конца утомительно и такая длина заставляет прибегать к коням, и она так гладка и непрерывна, не сменяясь ни впадинами, ни обрывами, ни другого рода неудобствами, но словно краски в картине, подобранный по воле. 198. Улочки же, беря начало от портиков, идут одни к северу, все время по ровному месту, другие на юг, по предгорьям, постепенно поднимаются, доводя селитьбу до такого расстояния, чтобы сохранилось согласие с прочим планом города и чтобы чрезмерно возвышенным положением она не была как бы на отлете от прочего города.

199. Переступив обрывы и пропасти, включив и их в свои пределы и заняв узкую площадку посреди скатов горы, не подвергает он дома, расположенные у подошвы её, опасности от домов, воздвигнутых над ними, подобно скале Сизифа; но, заняв лишь столько, сколько давал непрерывный подъем, он с количеством соединил благовидность. 200. В своем протяжении гора вздымается подле него, словно щит, высоко поднятый для обороны, а тем, кто живут под этой горою, ничто не угрожает от подобного соседства горы, а источники, поросли и сады, ветерок, цветы, голоса птиц и пользование прелестями весны у них — вперед прочих. 201. Портики похожи на реки, текущие вдаль, а переулки на канавы, от них отведенная. [35] Одни направляют, будучи обращены к горе, к прелестям предгорья, а те, что обращены в другую сторону,—к другой дороге, некрытой, с домами по обеим сторонам её, как будто каналы, прорытые от реки к реке, с целью водного сообщения. И эта сторона заканчивается во многих местах красивыми садами, и последние замыкаются берегом Оронта, 202. Из портиков, как сказано, тянущихся с востока на запад. и простирающихся на такое расстояние, что его достаточно было бы на три города, как раз по средине правого, арки, обращенный во все стороны, с одною общею каменною крышею, дают начало другим портикам, идущим к северу, до реки, при чем находящейся в их районе храм Нимф, высоко вздымающийся в небо, обращает к себе все взоры блеском камня, красками колонн, яркостью росписи, обилием вод. И от них направляются улицы, как от портиков, упомянутых раньше.

{35 О системе орошения см. т. I, стр. 21, 1; 174, 1.}

203. И вид старого города таков. Новым же городом занят остров, который образовали рукава реки Протекая с верховьев в одном русле и пройдя весьма большое расстояние, она, разделившись, охватывает это место и превращает его в остров. И из двух течений одно оказывается по средине обоих городов, а другое, пройдя по ту сторону нового города, после образования острова соединяется с другим и восстановляет реку в её прежнем размере, до разделения. 204. Форма этого нового города— круглая. Лежит он весь положительно на равнине и его окружает, подобно венцу, несокрушимая стена. От четырех соединенных одна с другою в виде четырехугольника арок, как от пупа, простираются в каждую страну неба четыре пары портиков, как в четырехрукой статуе Аполлона. 205. Из них три, дошедши до стены, соединяются с оградою, четвертая короче, но красивее, насколько короче, как бы идет на встречу дворцу, останавливающемуся вблизи, становясь ему вместо пропилеев. 206. Самый же дворец занимает столь значительное пространство острова, что достигает четвертой части целого. Именно он проникает к средине, которую остров принимает в качестве пупа, и доходить до внешней, речной части, так что и стена, получив колоннаду вместо парапетов, устроена как? место зрелища, подобающее царю, так как и река, текущая внизу, и пригороды со всех сторон тешат взоры.

207. И если б кто пожелал в точности описать эту часть города, нужно взять ее темою, а .не трактовать ее как часть другой темы; все же следует сказать столько, что, если из всех, где либо находящихся, одни приобрели известность своею величиною, другие славятся красотою, этот дворец вторым никоим образом не уступает, первые же даже далеко превзошел, в отношении красоты не побеждаемый нигде, по суждению же о величине всюду побеждая, будучи разделен на столько внутренних покоев, портиков, мужских помещений, что и люди, вполне освоившиеся, переходя из дверей в двери, легко начинают плутать. Мне кажется, если бы он и один находился в одном из городов плохого состояния, каких много мы видим во Фракии, где несколько хижин составляют города, во всяком случае, при осмотре городов, доставил бы возможность величаться городу, им обладающему.

208. Но возвращаюсь к тому, что новый город отделяет от старого текущая между ними река и этот промежуток связуется пятью крепкими мостами. И вода превращаем наш город в два, а мосты не позволяют ему быть двумя, припрягая второй к более древнему, словно жеребенка к матери.

209. Пусть любой вникнет в то, что, является ли наилучшим для города вытягиваться в длину, древний город у нас заселен таким образом, красивее ли кругообразное расположение, это распространяется на новый город, то ли самое является признаком величины, чтобы город не был одного вида, здесь, как нигде, все формы городов, так что, кто величается, как обитатель города в виде равностороннего четырехугольника, пусть знает, что величается малостью.

210. Ведь, как в земледельческих трудах, малый участок легко укладывается в определенные рамки, как на картинах живописцев, а. пашни богачей того же не допускают, но, разбросавшись пространно, один участок вдается, другой выдвигается, так бывает и с городами: лишенный величины подчиняется одной форме, а обладающий величиною разбрасывается, как случится.

211. Поминая о величине, не упущу и того обстоятельства, что, если с длиной портиков, упомянутых мною в первый раз, свяжем те, которые от них направлены к реке, иным образом делая добавление к их длине, и, равным образом, опять портики нового города в их отношении друг к другу приняв за один [36], этим одним увеличить вышеупомянутую длину, если кто-нибудь. это сложить, вернее же, пускай каждое остается, как оно было, но рассматривая такую перемену мысленно, всякий найдет, что портики тянутся у нас на протяжение одного перехода.

{36 Чтение этого места не вполне установлено, см. в примечаниях у Fursterа.}

212. На этом пути пред тобою непрерывный ряд домов частных лиц, всюду среди частных распределены общественные здания, то храмы, то бани, на таком расстоянии друг от друга, что каждой части города удобно пользоваться ими, и у всех входные двери выходят на портики.

213. Какова цель этих моих слов? К чему в конце концов затягивать вообще речь о портиках? Мне кажется, что из удобств городской жизни самым привлекательным, добавил бы, и самым полезным, являются сборища и общение. И, клянусь Зевсом, городом по истине является тот, где такового много. 214. Ведь и сказать что-нибудь. подобающее, и выслушать — хорошо и самая приятная вещь подать совет, и проявить подобающую долю участия к положению друзей, с одними разделяя радость, другим сочувствуя в их горе и с их стороны встретить ту же отплату, и тысяча других возможностей открывается в сближении друг с другом.

215. И вот, у кого нет столь просторных портиков, перед домами, тех расселяет зима, и на словах они живут в одном городе, на деле же разлучены друг с другом не менее, чем с жителями прочих городов, и осведомляются о соседях, будто ρ людях в отъезде. Ведь и дождь, и град, и снег, и ветры держут их дома в своей власти, подобно узникам, и едва заглянув на площадь, те из слуг, которые издавна привыкли переносить невзгоды, бросаются проч. Поэтому, когда погода разгуляется, как бы спасенные после долгого плавания, жители приветствуют друг друга с объятиями, многое из того, чем обязывает обычай дружбы, упустив за то время в отношениях друг к другу и пеняя за то, вместо самих себя, нате условия, какие им в том воспрепятствовали.

216. У нас же не посылает Зевс ни града, столь тяжкого, пи снега, столь густого, ни дождя, столь обильного, чтобы из-за них расстраивалось непрерывность сношений, но год испытывает перемены времен его, однако условия сношений ни в чем не меняются, но дождь удручает кровли, а мы шествуем вольготно в самых портиках и сидим в компании, где. удобно.

217. Ведь и тех, кто живут на краю переулков, вы двигающееся вдоль стены с каждой стороны улицы навесы, защищая их от дождя, доводят сухими до портиков. Итак, у прочих, в той мере, как они разъединены, притупляются связи знакомства, а у нас, благодаря непрерывности общения, чувства дружбы процветают, и на сколько там она ослабевает, настолько здесь усиливается.

218. Таким образом, длина портиков служит не менее тем условиям, какие являются важнейшими в людской среде, чем в удовольствию. К ним примыкает и ипподром, и театр, и баня, первый в размерах достаточных для бега потомков Борея и предоставления в обилии ступеней сидений для массы городского населения, второй, где звучат и соревнуют и флейта, и кифара, и голос, и разнообразные средства сценических развлечений.

219. Кто бы в состоянии был вместить в своем рассказе другие виды театров, одни, устроенные для борцов, другие — для борьбы людей со зверями, все среди города, не вынуждающие перед удовольствием испытывать тяготу долгого пути к ним?

220. Но кто не подивится баням, из коих одни пригодны для зимы, другие подходят для лета, одни в стороне от сильных ветров, другие как бы воздвигнуты в воздухе и не имеют общения с землею?

221. Дома же — одни, воздымающиеся в блеске современного стиля, другие, от былых времен, в скромности постройки чуждающиеся горделивости и пошлости.

222. Если же не следует замалчивать мысль, сейчас пришедшую, мне кажется, Зефир убедил древних жителей не тратить на стены всего труда. Ведь те, у кого климат неблагоприятен, изощряются в облегчении от его воздействия, нам же, которые наслаждаемся самым приятным «ветром, славным товарищем», как говорил Гомер, нет нужды в каких-либо ухищрениях, когда бог предоставляет нежиться.

223. В самом деле, афинянам был союзником в морской битве Борей, в отплату, как говорят, за похищенную девицу предоставляя им дар, который свояк этом далеко не сдерживает в должной мере, нам же Зефир благодетельствует не в возмездие предшествовавшей обид но он любит, но любит не девицу, а целый город, бессмертною [37] любовью и, сдержав себя зимою, когда знает что своим налетом причинить страдания, приходит вместе с летом, чтобы не допустить зноя.

{37 ά&άνατος, срв. выше стр. 189,2.}

224. И ни с другим городом не входит он в общение раньше нас, ни через нас поступает к другому, но с нас начинает и около нас перестает, подобно тем, к устремляются к одной красивой личности, чьих взоров не отвлекает появление другой.

225. А он протекает по всему городу, и обтекает его, и не оставляет ничего непричастным своей помощи. Не поступает он так, чтобы в дома богачей в три этажа вливаться, а над домами людей смиренных и бедных проноситься, но, как в демократии, предоставлено равенство перед законом, так у нас некая равномерность участия в благах зефира и никто никогда в жажде его дуновения не винил соседей в том, что потерпел это от них так проходит он и скользить через всех, и кого ни коснется, то путь ему.

226. И луча солнца приходилось некоторым лишиться вследствие того, что заслонял его соседний дом, но никому не ставится препятствия в том, чтобы зефир даровал ни общие всем милости, но он вздымает хитоны прохожие и заворачивает их около лодыжек, простыни спящих вздымаются над телом под его дуновением и ночь зефир делает отдохновением вдвойне, примешивая к нему дуновение

227. Значить, не напрасно город все время в стройках, и одни здания кроют, другие возведены до половины третьим только что заложен фундамент, для иных роют для того землю, и всюду голоса людей, торопящих строителей, и то место, что прошлый год вскапывали для урожая овощей, ныне отведено под дом. Ведь они знают, что все блага, какие обещают поэты справедливым по кончине их, здесь предоставлены на долю живых.

228. Подумаем и о том, что город был бы вчетверо больше, чем ныне, если бы не был повергнут раньше уже тремя смертельными ударами. Да, как храм пифийского бога подвергся многим превратностям и тот, что теперь стоит, четвертый вслед за теми, которые исчезли, так наш город, как город людей, был сражен, а как любимый богами, восстал, потерпев и поступив так же, как маслина Афины. И ее Ксеркс подверг сожжению, когда разорил афинский акрополь, но на второй день из сожженного ствола взошел побег в локоть высотою. И этот город вместе и пропадал, и восставал.

229. И теперь, копая землю для закладки фундамента, встретишь непременно какой-нибудь. след древней постройки и многие воспользовались имеющимся материалом и, вместо того, что задумывали, присоединив прочий потребный, строили на нем. Итак, если бы одних построек не коснулось истребление, а другие присоединились к ним и, сколько труда теперь полагается на восстановление, столько прилагалось бы на добавление, многие лишились бы многих полей в пределах территории, подвергающейся обработке.

230. Далее, нельзя сказать, чтобы, в то время как город дивен во всем, окрестности его таковы, что иной пожелал бы, чтобы они были лучше, чем есть, но они обнаруживают, что они — окрестности такого города. Во-первых, большие и населенные деревни, более обильные жителями, чем многие города, располагают ремесленниками, как в городах, поддерживают сношения друг с другом на праздниках, приглашая по очереди каждая к себе и получая приглашения, одним и тем же услаждаются, даруют и получают выгоду, от того, в чем у них избыток, уделяют, а, в чем у них нужда, то получают, одним располагают, другое покупают, далеко опережая благосостоянием купцов, живущих у моря, со смехом и рукоплесканиями вместо прибоя и волн зарабатывая деньги, мало нуждаясь в городе вследствие обмена между собою.

231. Пусть взглянет любой и на то, что находится за воротами. Не подумает он назвать то гостиницами, но городскими частями, но достойными принадлежать одному этому городу. Так пригороды точно воспроизводят то, что имеется внутри города, и в комфорте, и в банях, и в ремеслах, и в совокупности домов. Поэтому, если бы кто либо тройное это деление совокупил в одну форму, достаточно было бы для города нынешнего загородного населения.

232. Действительно, как внешняя площадь царской резиденции причастна была бы внушительности внутренних помещений, уступая последним, но позволяя догадываться по меньшему о более значительному так от города распространилось некоторое сходство на территорию вне стен, так что, выезжая, ты скажешь, что в меньшем масштабе видишь то, что покинул, я въезжающему загородная местность предвещает, что он встретит в городе.

233. Итак все одного и того же вида, а местность к западу, Геракл! как побеждает все прочее, всякое описание! И это одно стоить увидать, выслушав же с величайшим удовольствием, с чужих слов не составишь себе надлежащего понятия.

234. Тотчас за воротами по левую сторону открывается разнообразие садов и прелесть вилл [38], обилие источников, и дома прячутся в тени древес, и покои, что высятся над деревьями, и роскошь купален, место, подобающее Афродите и её сыну — стрелку. На дальнейшем пути по обе стороны дороги ты видишь массу виноградников, красивые дома, розовые насаждения и всякую растительность и орошение, π одно влечет к себе, другое тянет к себе в свою очередь, и среди подобной утехи ты достигнешь наипрекраснейшей Дафны.

{38 Так переводим здесь καταγωγαί. Moжет быть, дачные постройки, приюты, убежища.}

235. О ней ни сказано еще ничего по достоинству, ни будет сказано, разве придет мысль богу с Музами воспеть эту местность.

236. Эту дорогу из города в предместье я с величайшим удовольствием назвал бы бахромой эгиды, коею Гомер вооружает Афину. Так вся она — золотая и завершается колофонским золотом — Дафной.

237. Ее увидав, невозможно удержаться от крика, не прыгать, не скакать, не считать себя счастливым за это зрелище, не чувствовать себя как бы окрыленным удовольствием. То то, то другое, всюду, чарует, изумляет, одно приковывает к себе внимание, другое влечет,—и взоры облиты блеском, что заставляет зрителя оглядываться во все стороны,—храм Аполлона, святилище Зевса, Олимпийский стадий, театр, источник всякой утехи, обилие, толщина и высота кипарисов, тенистые тропы, хоры певчих птиц, легкое дуновение ветерка, запахи, приятнейшие благовоний, величавые приюты, виноградные лозы, ползущие в мужские покои, сады Алкиноя, Сицилийская трапеза, рог Амалфии, полное пиршество, Сибарис! Какую купальню ни изберешь для мытья, ты пренебрег еще восхитительнейшею.

238. Местность эта так благоприятна для организма, что, если удалишься после недолгой побывки, уйдешь с более здоровым цветом лица. На вопрос же, чему ты больше всего порадовался, затруднишься ответить. Так все соревнует одно с другим. Нет такого сильного, необоримого, упорного недуга, который, не изгнала бы Дафна, но, лишь приблизишься к этому месту, и все удручающее пропадает. Если боги, действительно, покинув небо, сходят на землю, мне кажется, они здесь пребывают и заседают со смертными, так как лучшего для них местопребывания и не могло бы быть.

239. Если таково то, о чем я рассказал, не таково оно по количеству, чтобы избыток красоты терял свою дивность по незначительности причастного такой красоте, как, например, не пять домов, садов семь, кипарисов триста, бань три, но прекрасно все, как нигде в другом месте, но еще многочисленнее, чем прекраснее.

240. Она обладает каждым из этих предметов в таком количестве, что лишь из уважения к городу осталась на положении пригорода, при желании же поспорить с городами в состоянии победить во многом, она, которая всех тех из римлян, которые являлись ее обозревать, победила, убедив не восхвалять более Италию, как не способную потерпеть поражение в такого рода вещах.

241. Главным же предметом из красот Дафны, полагаю, и всей земли, являются источники Дафны. Ведь нигде земля не породила таких свойств орошения ни для взора, ни для пользования. Это резиденция неких Нимф и самая чистая и прозрачная влага их дара.

242. Иной, пожалуй, выразился бы, что богини не менее тешатся этою местностью, чем Зевс Пизою, Посидон Истмом, Дельфами Аполлон, Лемносом Гефест. И если нужно верить. что Нимфы обитают в водах, мне кажется, прочие они посещают, чтобы лишь взглянуть на них, а эту местность, подобно царям, сделали своим акрополем. Верю и тому, что три богини, когда они спорили о красоте, здесь скорее, вымывшись, явились на суд, чем там, где говорить предание.

243. Кто, став около них и увидав воду, вытекающую из самых устьев и несущуюся вдоль каждой из двух стен храма, не подивится обилию, не изумится красоте, не почтить как божественную, не коснется её с удовольствием, вымоется с еще большим, испьет с величайшим? Ведь она в одно и то же время и студена, и прозрачна, и наиболее пригодна для питья, и уснащена прелестями, и мягка в соприкосновении с телом человека.

244. И вода не осталась в одной матери, Дафна не удовольствовалась тем, что родила и Дафна использовала, остановив дар около себя, но она произвела, а принял участие в нем, вместе с произведшей, город, причем влага побежала из дому в дом и не с верхов горы, что требовало бы большего труда и большего риска, так как помощь зависела бы от помощи со стороны милосердия других, но, устроив для потока крытый ход по подножию горы, где выдолбив ее, где надстроив, кое–где проводя ход и на некоторой высоте, через мосты, где того требовали стремнины, они передают городу то, что доставили предместья.

245. И теперь, чем мы особенно побеждаем, это то, что город у нас снабжен орошением. И хотя бы иной бесстыдно оспаривал прочие преимущества его, при поминании о его водах все уступают. Красоты мы побеждаем количеством, количество красотою, вернее же изобильное количеством, привлекательное красотою. Каждая из общественных бань изливает воды, сколько река, а из частных одни, как те, другие разве не многим менее.

246. У кого же есть средства возвести баню в дополнение к прежним, в виду обилия влаги он смело возводить и не боится, чтобы, быв отделана с высшим изяществом, она не получила прозвания «томимой жаждою», по скудости Нимф, но так далек он от того, чтобы по недостатку воды приходилось отказаться от своего рвения, что и тот, у кого такого рвения немного, имеет побудительным мотивом самые воды. Поэтому всякая городская часть гордится отделкою частных бань, которые превосходят это свое название. Ведь они настолько красивее общественных, насколько меньше их размерами, и между жителями разных частей большой спор о том, что у каждой такая самая красивая.

247. Можно усмотреть богатство источников в количестве домов. Дело в том, что сколько домов, столько водоемов, вернее же при каждом их много, и большинство мастерских прикрашено этим.

248. Поэтому мы не вступаем в борьбу около общественных водоемов, кто вперед кого зачерпнет воды, что удручает многие города из богатых золотом. У них сильная толкотня вокруг водоемов, плач из за разбитой посуды, раны подле источников. У нас же, благодаря тому, что у каждого водоем внутри дома, общие текут на показ.

249. Прозрачность же воды хорошо можно проверить тем путем, если, наполнив водовместилище, остановить приток в него воды. Подумаешь, он —пустой. Так дно отчетливо блестит под водою. Поэтому не знаю, зрелище это может ли скорее разжечь жажду, чем утолить. Так оно и позывает выпить, и заранее, еще до вкушения, радует.

250. Итак, то, в чем вы привыкли среди мира бороться друг с другом, вызывает у вас нескончаемый спор, благодаря равенству во всех отношениях. Так побеждая прочих очевиднейшим образом, вы в отношении друг в другу поставлены в равные условия.

251. Поэтому те,что населяют восточную часть, говорят, что большая часть пшеницы провозится по их территории и вместе ссылаются на источник Александра, в свою очередь населяющие западную часть указываю τ на обилие древес и большую чистоту и приятнейшее соседство, Дафну, жители предгорья лучшее дуновение ветра и спокойную жизнь, возможность любоваться видом всего города, жители нового города — на стену, остров, дворец, благоустройство целого, те, кто живут в средине между ними, на среднее свое положение. Кто, слушая эти доводы, в состоянии был бы вынести приговор, когда–все под ряд так уравновешиваются?

252. Но этого спора, который внушает наличность того или другого преимущества у каждого, пусть не отнимает у нас никто из богов, а избытка продуктов на рынке что изобильнее, что более самодовлеет? Это удобство так распространяется по всему городу, что ни одна часть города не носит названия рынка и нет необходимости покупателям сходиться в какой-нибудь один пункт, но для всех он готовь на месте и можно перед дверями и всюду протянуть руку и получить.

253. Ведь нельзя найти улицы, столь заброшенной, даже на самых отдаленных окраинах, которая отправляет своих обитателей в другое место, чтобы им получить что либо из предметов первой необходимости, но одинаково изобилует и средина города, и окраины, и как все части города полны населения, так все полно и продуктов.

254. И многое из продажного иной минует, не встречая. надобности, а в чем явилась надобность, того никто не ищет по отсутствию требуемого. И с предметами насущной потребности соревнуют те, что являются изобретением роскоши, и у города предоставлен простор тому и другому общественному классу. Он удовлетворяет и бедноте, служить и похотям богатых, доставляя для их пользования деликатесы, изготовляя и соразмерное со скудостью первых, оказываясь в силах перед спросом со стороны од них, и не превышая спроса других. А самое достохвальное — то, что он заботливо и разнообразно кормит и бедноту и дает не только средства к поддержанию жизни, но в добавок и для жизни в довольстве.

255. Можно составить себе понятие об избытке рынка таким образом. Все те города, сколько их мы знаем, наиболее гордящихся своим богатством, выставляют перед домами один ряд товаров, среди же колонн [39] никто не работает, у вас и тут рынки, так что насупротив каждого малого дома находится лавочка, деревянные чердаки [40] один против другого и навесы для прикрытия и нет места свободного от мастерства, но какой краешек ни возьмешь, тотчас это, оказывается, башмачная или что-нибудь. подобное, и они держатся за места словно за канаты, как Одиссей за смоковницу.

{39 Срв. т. I, стр 62,3.}

{40 Срв ηύργος во дворе дома для рабов, Demostli., orat. XLVII, § об.}

256. Будучи обильно товарами, это устройство еще более удивительно по продолжительности, так что у торгашей рано утром ни чуть не больше покупателей, чем вечером, но как воды, когда тебе ни потребуется, ты застаешь одинаково обильными, так и рынком пользуешься все время одинаковым и даже наступление ночи не прерывает его разгара. Но у нас замечается нечто более поразительное, чем у эфиопов.

257. Именно: ту трапезу, которую они назвали трапезою Гелиоса, они выставляют полною мяса с восходом бога и это работа тех, кто в конце ночи полагают мясо на стол, но они фантазируют, что это самопроизвольный урожай земли. А что касается наших товаров, время их изготовления неизвестно, а их добротность видна, и день ничем не преобладает над ночью, но в тот и в другую все на лицо в одинаковом изобилии.

258. Поэтому и те из путников, которых наступление темноты застает на последних перегонах, подъезжают в городу в полной уверенности, что будут ублаготворены среди ночи. Им удается и принять ванну, и пообедать обильнее, чем гостям, званым на празднование победы, как будто повара, для приготовления трапезы, были посланы вперед.

259. Дело в том, что и прочее под руками, и рыбу не приходится искать, бегая туда и сюда, позовут продавцов для заказа им. Ведь и рыбою мы, материковые жители, располагаем в большем количестве, чем многие из тех, которые живут у морского прибоя, и от моря мы удалены, но люди, промышляющие на море, ловят для нас добычу, взращиваемую морем, и кучи всякого сорта рыбы поступают к нам за день.

260. И здесь похвально то, что и недостаточные люди не отстранены от такой пищи. Судьба, доставляя каждому, что ему годится, разделила добычу, добычу от моря богатым, другим — от озера, а общею обоим предоставила реку, которая для состоятельных людей растит те породы, которые плывут в нее из моря, а прочие для прочих, но все в изобилии.

261. Выгоду городу река и озеро приносят не только ту, что снабжают стол, но все, что дает земля, они делают достоянием города по удобству подвоза, которое они доставляют, позволяя не ограничивать доставку продуктов неудобной доставкой обозным путем. Поделив страну, и одна, протекая по той местности, которая не имеет подспорья в озере, а другое, разостлавшись в местах, коим не приходить на помощь река, они на озерных и речных судах избыток деревень отдают городу.

262. И сначала везут отдельно, потом обоих заменяет река, с своими принимая на себя доставку и грузов с озера и доставляя их в центр города и каждому поставляя его к воротам, так что можно снимать его женщинам и детям. Здесь обстоятельства противоположны тому, что наблюдается в Феспротии. Именно, там река впадает в озеро, здесь же озеро принимает в себя река.

263. А самое важное, и та часть реки, что течет в море за городом, не оказывается непроходимою для судов от скал, что в значительной части постигло Нил, и эта часть не остается у нас бесполезною, но достойна прославления, какое Пиндар применяет к камаринскому Гиппарису, что «быстро надвигает высокую рощу для крепких покоев» [41], служа путем провоза дерева отовсюду.

{41Срв. сходий к Пиндару у Forster ad loc рпв. В2. }

264. При мысли об истоках реки в море меня влечет к упоминанию о гавани, которую владыка устроил, заботясь не о тех, кому, по-видимому, она принадлежите Но она высечена в Селевкии, но высечена эта гавань из скалы в интересах нашего города, с такими расходами золотом, сколько и Пактол не доставил Крезу.

265. Поэтому всякое грузовое судно выезжает отовсюду с продуктами всех стран, Ливии, Европы, Азии, островов, материков, и наилучшее из того, что наилучшее в каждом месте, доставляется сюда, так быстрота продажи влечет сюда души купцов и, благодаря ей, мы пользуемся произведениями всей земли. И большинство распущенных над морем парусов спускает эта гавань.

266. Что же удивительного, если насельники такой земли, располагая подобною гаванью, имея союзником озеро, а русло реки сотрудником, устроили город так, что он возможно более схож с праздником?

267. В самом деле, где в другом месте праздник изобилует всем тем, чем всем располагает здесь весь оборот года? Кто, впервые видя город, не сочтет, что пришел священный месяц? Кто так уныл характером, чью душу он не обратит к веселью? Где в другом месте такой приток развлечений? Какого повода к удовольствию здесь не хватает? Мягкости климата? Привлекательности бань? Богатства рынка? Разве зима не дает нам постоянно солнечного тепла? [42] Весна не блистает цветами? Лето не сверкает цветами плодов и благоуханиями не превращает города в луг? Разве идти среди выставленных на продажу продуктов не приятнее, чем пройти по садам? Разве сборища на рынке не приятнее пребывания дома? Разве самая толпа, текущая по городу, не достаточно занимательное зрелище? Разве у нас Гомер не уличается в прославлении Сна выше его достоинства?

{42 Восполнение пробела текста EeisJce.}

268. Ведь здесь «владыка людей ни против воли» не влечет к себе, ни погружает в сон насильно, но его власть, тяготеющую на ресницах, мы одни из всех стряхиваем и светильник солнца сменяют другие светильники, превосходящие освещение египтян [42]. И ночь у нас одним только отличается ото дня, видом света. Для ремесл же — она наравне с днем и одни бодро работают руками, а другие звучно смеются и развлекаются песнью. Ночь является как бы общею Гефеста и Афродиты, так как одни куют, другие пляшут, в прочих же городах больше чтится Ендимион.

{43 Amm. Marc. XIV 1, 9, с примеч. Валуа.}

269. Каким профессиям [44] город не приносить пользы? Здесь ищущий наживы легкий путь к богатству, причастным мудрости — к славе, страстным — к приобретению; разве не пригоден он внушить усердие, разве не приспособлен к наслаждению? Разве нет конных состязаний с их спором. не ведущим к мятежу? Разве нет забав сцены? Разве нет увеселений в противовес заботам? Разве не сюда перешел предмет гордости элейцев и не превзошли мы своих учителей в Олимпиях почитанием Зевса [45]?

{44 ε'θνος в этом смысле срв. т. I, стр. 108,2.}

{45См. orat. LIII, т. II, стр. 1 след. }

270. Это состязание, случалось, устраивал иной и царь и, сняв свой наряд, надевал олимпийскую одежду [46], а другой являлся элланодиком и возлагал на себя лавровый венок, вместе и украшая и украшаемый своими действиями. И если элейцам, в остальном не выдающимся своим положением, праздник приносит некоторую значительность, что думать о нашем, который при прочем состоянии побеждает и блеском [47] Олимпий?

{46 Об олимпийской одежде т. I, стр. 117,3.}

{47 φαιδρόΐης срв. § 266 αγοράς φαιδρότης, в смысле значительность вообще.}

271. Какой же город подобает сравнивать с этим? Ведь он богаче древнейших, другие побеждает величиною, третьи превосходить знатностью рода, четвертые плодородием страны. И тот, которому уступает стенами, превосходит орошением, мягкостью зимы, культурностью населения, упражнением в мудрости, а города еще большого [48] красивее главною красою, эллинской образованностью и красноречием.

{48 Антиохия третий из городов империи, после Константинополя, Рима, срв. т. I, стр. U3,l. 2S1,3.}

272. И вообще ты найдешь, что одни малы, другие, при величине, чужды Афродите. Здесь же богиня, мать Эрота, величину залила прелестью, и если, покинув этот город, явишься в другое место, вспомнишь об этом, если же явишься сюда из другого места, забудешь о прежнем своем место пребывании. Поэтому подобает извинять тем, кто под воздействием снадобий, имеющихся в городе, проникаются пренебрежением в родителям и отечествами. Ведь они увидали город, какого другого нет, и знают, что ничего подобного не встретят на пути своем.

273. Я уплатил свой долг родине, присутствующие, в мере не меньшей, чем на какую способен, но слабейшей, чем бы я желал. Но о грядущем сказал бы с уверенностью, что речь гражданина, может быть, иные превзойдут, но, чтоб сравняться с городом, ничья речь того не достигнет.

О рабстве (orat. XXV F)

1. Эти два слова всюду на земле на устах, раб и свободный, в домах, па рынках, в полях, на равнинах, на горах, даже на кораблях и челноках. И представляется, одно относится к благоденствию — свободный, другое — наоборот, раб. И когда кого оскорбляют, он тем более возмущается, что он свободный человек, а если кто раба оскорбит, в случае чьего-либо протеста виновный возмущается, утверждая, что их можно бить, словно камни.

2. Я же, давно уже всматриваясь в людские обстоятельства, которые всех одинаково приводят в некое рабство, не раз, за долгие годы, оплакивая прочих и себя, желал бы чтобы одно из слов было упразднено, так как соответствующей ему вещи не существует.

3. Гораздо раньше меня это подметил поэт Еврипид, сочиняя „Гекабу". Именно, когда Гекаба молить Агамемнона посодействовать ей в мести Полиместору, Агамемнон побоялся, как бы его не оклеветали перед войском в том, что он озабочивается интересами врагов вперед своих, а старуха, видя, что одно и то же лицо и властвует над ахейцами, и боится ахейцев, сказала:

«Увы!

Средь смертных нет такого, кто —свободен:

Он раб иль денег или собственной судьбы,

Души веленьям следовать помеха

Народ, закон»,

Вызывает рабство и это, вызывает его и немало других условий.

4. Вперед надо рассмотреть, рабствует ли человеческий род, а божеский не имеет над собой владыки. Итак мое мнение, что божество властвует над людьми, а не рабствует никому, если же привлечем к суждению поэтов, они нам внушат нечто иное.

5. Ведь когда Кронос падет с неба, а воцарится Зевс, и в свою очередь станут замышлять сковать его

„Гера, с ней Посидон и богиня Паллада Афина",

и он попросить помощи из моря и будет признателен за спасение от оков Фетиде, что это за свобода Зевса? Какова же свобода прочих богов, когда Зевс их пугает угрозами и отклоняет от тех действий, которые они желают предпринять?

6. Да и ярмо любви они распространяют чуть не на всех. И вы знаете любовные связи Зевса и Посидона, Аполлона, Ареса, Гефеста, Плутона, но знаете, что и богинь поэты не избавили от ига. Α разве любить не значит то же, что рабствовать?

7. И Пифия, утешая лидийца Креза, бывшего пленником персидского царя Кира, говорить: «И богу невозможно избежать предназначенной судьбы». Об этом довольно, а Мойр признаем за неких богинь, определяющих долю людей пряжею, но ни сильнейших, ни слабейших, чем прочие боги.

8. У тех же, которые утверждают, что они свободны, отнимает свободу, во первых, то, если он не властен поступать так, как захочет, но вынужден исполнить

«Все, что выпряла Мойра нитью ему при рожденьи,

В пору, как мать родила».

Вот, например, желаю я плавать и зарабатывать деньги в гаванях, а Мойра влечет меня к суше, быкам, борозде, посеву, серпу, гумну, и отвлеченный от того, чего желал, я живу в занятиях, каких не желаю, как другой, который хочет обрабатывать землю и в безопасности иметь скромный добыток, посаженный на корабль Мойрою, вместо пашни бороздит море, малой долей бортов отделяемый от смерти. Другой, увлекаясь риторикой, посещает учителя гимнастики, добывает известность физическою силою и носит венок из Олимпии, а кто стремится к венку из Пизы, занят красноречием.

9. И вообще во многих случаях можно наблюдать борьбу личных стремлений с Мойрами и всюду победа оказывается за последними. Так, один, избегая брака, женится, а безбрачный прожил, принося жертвы Браку. И бедность, и богатство, и дети, и бездетность, и большие или меньшие средства к жизни отсюда. 10. Почему же ты жалеешь слугу и и называешь рабом за то, что его поступки зависят от мановения твоих бровей и некие бразды наложены на него твоею волею, сообразно коей одно он сделает, от другого воздержится? Ведь и тобой водительствуют решения Мойр вернее, чем кормчий кораблем, и ты не в состоянии был бы, противодействуя им, стать свободным и преодолеть их предначертания.

11. Есть люди, которые не называют Мойр, а винят во всем, зле и добре одинаково, Судьбу, и одобряют того, кто изрек: «Судьба — дела смертных», как будто она делает видными людей скромных, а видных людей принижает и, в свою очередь, вновь тех и других возвращает в прежнее положение и у того отнимает богатство, тому дает.

12. Они полагают, что и война, и мир, и здоровье, и недуг, и вообще все, что выгода или вред людям, все это, прошедшее, настоящее и будущее, — воля Судьбы. Нам же невозможно ни судиться с нею ни требовать возмездия, ни положить конец её владычеству массой войска, как лакедемоняне владычеству Пизистратидов.

13. Чем же больше раб — твой раб, чем ты — Судьбы, если, как с того ты и плащ снимаешь, если гнев овладеет тобою, и посылаешь на мельницу, так тебя она лишает состояния и посылает к дверям людей, могущих подать? Ведь если ты и благоденствуешь до конца, с её соизволения не изменилось твое положение а сам для себя ты не закрепил его нимало, как и раб не может оставаться в благополучии, помимо воли своего хозяина, но что для них мы, то она для нас. Итак, это рабство откуда то свыше и, может быть, с неба. Ведь надо думать и для Судьбы поставлен трон на небе, если она и не значится в числе двенадцати богов.

14. Давай, рассмотрим и других господ и госпож, которых мы себе воздвигаем из себя самих, и они нас губят, и, что самое несообразное, пользуются любовью тех, кого они губят.

15. Во первых, безмерная жадность к еде и питью. Разве эти позывы не господа, когда они, отвлекая от серьезных, пригодных, подобающих мужу занятий, ведут к разорительным трапезам вроде персидских или сибаритских, затем, до глубокой ночи держа нас в оковах обременением желудка, тяжестью головы, как ослов злые погонщики, наконец отправляют домой в безобразном виде, шатающимися, не владеющими ногами? Α после ночи и сна эти люди снова идут, чтобы подвергнуться тому же, и проводят жизнь в пьянстве, будто рабы кратеров, бочек и кубков.

16. Другим господином, далее, является гнев, не служа рассудку в качестве помощника, как справедливо и полезно, но подчинив рассудок себе и смело захватив власть над ним. И так, он стремглав гонит того, кто в его власти, и волнует больше, чем море ветры, какие обуревали сына Лаерта. И вот он вскипает всюду, по всякому случаю и против всех, словно кувшин, подогреваемый сильным пламенем, и мало чем отличается от попусту лающей собаки, когда кричит и проявляет свою дерзость, поражает невыносимыми словами, отчего у него всегда большинство враги.

17. Слушая уговоры прекратить гнев, самый тяжкий недуг, «чтобы чтили больше тебя молодые и старцы», он одобряет советчика и уверяет, что поступит не иначе, а когда владыка нападет, снова становится Агамемноном и душою, и взором: «Очи его сверканью огня подобны по блеску». В этом он признается в своем рабстве и не в состоянии поступить иначе, чем как велит ему гнев.

18. Рабом был Агамемнон, когда подвергался этой слабости, как он ни будь потомком Пелопса, сына Тантала, Зевесова сына, как ни древен у него скипетр, происходя с неба и от рук Гефеста. Рабом был и Ахилл, впав в подобный гнев и среди народного собрания, вождь на царя, обнажив меч, хотя он и взял много тех городов, «на кораблях двенадцать, одиннадцать пеший», и наполнив палатки пленниками, сам был ведом как пленник, и все время, пока гневался, не был свободным.

19. А страстный игрок в кости, ради Зевса, разве свободен? И кто когда-нибудь так принуждал раба бодрствовать, как эта слабость согбенных и сражающихся лишает сна, склоняя пренебрегать площадью, убеждая забывать о ванне, даже иной раз и о самой пище? Ведь, что сказание говорит о цикадах, что некоторые из людей скончались голодною смертью из любви в песне, а затем стали цикадами, так почтенные Музами, то же почти относится и в завзятым игрокам. Вереницу дней и ночей [1] проводят они без пищи и питья и одно удовольствие (игры) преодолевает другое (стола). Итак, как иначе, как не рабами, назвать тех, кто скованы?

{1 ουνείρονσι νύκτας ήμέραις, срв. т. I, стр. 425.}

20. В ком укоренилась зависть, тот уже не истребляет завистливости удовольствием, но это в некотором роде общее зло и его, и того, на кого направлена зависть, и гораздо более оно принадлежит завидующему. Ведь тому, кому он завидует, он то вредит, то нет, но в ком сидит зависть, душу того она удручает, а тело изводит и делает его мрачнее людей, оплакивающих близких, не из за того, что с ним приключилась какая нибудь беда, а из за того, что ближнему пришло какое-нибудь счастье.

21. Итак, если бы полного таким недугом я назвал свободным, разве бы я не поступил неправо? Он превосходит унынием всякого меченого раба. Последний, если господин позволит отпустить волосы по лбу, скрыв свой позор, может смеяться, будто бы и не был клеймен, а этого человека ничто не могло бы побудить не горевать. Какой же, следовательно, здравомыслящий человек не счел бы меньшим злом быть взятым в плен врагами, чем носиться с укоренившейся в душе завистью, диким, жестоким и мрачным владыкою?

22. Перейдем теперь к корыстолюбивым людям, которых сильно привлекают мастерские серебряных и золотых дел. Если даже они встретят рослого, красивого и украшенного золотом коня, скорее смотрят на золото, чем на стать животного. Ничто из того, что у них есть, их не удовлетворяет, а то, чего нет, огорчает тем, что нет его. Ничто из того, что имеют, они не считают многим, но то, что имеется у других, считают доказательством своей бедности. Они желали бы, чтобы всякое наличное золото принадлежало им, да и то все, что пребывает в недрах земли.

23. Они постоянно беседуют о деньгах, как жаждущее об источниках. Они считают счастливым не Нестора, не Арганфония за года их, не Педея за свадьбу, не Адониса за красу, не Геракла за бессмертие, но Каллия, Гигеса, Кинира и Креза и муравьев, что в Индии. И если получать, радостны, а когда друг желает денежного благодеяния, с ними делается дурно, и один из них промолчит, другой, пообещав, обманет, но тот и другой трепещут.

24. Итак тот, кто, из-за одного статира или даже какой-нибудь меньшей суммы озабочен, прибегает к хищению, клянется, отнимает, на все дерзает, все готов выдержать, ненавидит и возбуждает ненависть, изменяет друзьям и подлаживается к врагам, и переносит еще более жалкие условия, разве свободен? Никоим образом, но сам он может быть хозяином рабов, а он раб — золота.

25. Ведь несвободен и тот фригиец Мидас, столь неистовый в страсти к золоту, что он поймал Сатира, одни говорят, на вино, другие — сетями, которые раскидывали охотники Мидаса на зверей, а захвачен был Сатир, блуждая ночью в горах. И вот связавшие его повели добычу к царю, а тот, — он был особенно привержен Дионису, — отпустил Сатира богу и тотчас получил в награду дозволение просить у Диониса, чего только захочет. Пропустив действительные блага, он просил, чтобы все, до чего он ни коснется, становилось золотом. И стал Мидас отцом золота. Многое и другое подверглось у него этому превращению через его руки и, когда надлежало завтракать, он превращал в золото пищу и питье, и богатство стало для него голодом. А если бы он не был рабом золоту, он воспользовался бы удобным случаем, как следовало.

26. Теперь, в завершение [2] своего обзора, укажем на владычество Эротов, на могущество коего намекает лук и стрелы. В самом деле, когда они или спустят стрелу, или поднесут огонь [3], тотчас же то и другое направляется в сердце, и первая производит тяжкую рану, второй разжигает сильное пламя, И вот, по пословице, любящий человек становится более рабом, чем мессеняне, считая пустяками друзей, родителей, попреки со стороны людей, служа предмету любви, и, чем больше рабствует, тем больше услаждается, радуясь расходам, трудам, просиживанию по близости больше, чем добыткам и развлечениям, в случае удачи ухаживая с радостью, при неудаче, гоняясь за предметом любви со всею хитростью и раболепством.

{2 τον κολοφώνα Ιπΐϋεϊναι см. т. I, стр. 242.}

{3 Факел тоже является атрибутом Эрота у Либания, см. ер. 574. 83. }

27. И любимый не попросит ничего настолько невозможного, что выполнить не является уязвленному полною необходимостью. Если же нет способов выполнить, он скорее умрет, чем откажет заранее. А между тем нашим рабам невозможность дела, бывает, доставляет некоторое извинение, а иным и то, что не представляется невозможным, но очень трудным для выполнения. Ты можешь услышать и от самих влюбленных, что они рабствуют, если кто-нибудь подвергнет их суду, как виновных в неправде. Они скажут, что их влекут силою и что тот, кто подвергаем насилию, сильнее их воли. И из всех пристрастий это в особенности может встретить наибольшее число людей, готовых извинить, с одной стороны, как самое могучее и преследующее душу своим уязвлением, с другой, овладевающее всею душою или большею её частью. Ведь немного найдется людей, которые не отведали бы этих стрел.

28. К какой столь тяжкой службе понуждает хозяин раба? Для него рабство в том, что он отправляет для хозяина услуги во время обеда, в бане, вымоет одежду, заложит пару, и угостится остатками кушаний и кое какой едой такого рода, что она не приобщает к равной (с господином) изысканности, но полезна кое чем иным. Рабы бывают большею частью здоровее господ. Последним отсутствие труда — причина недугов, а вторых труд избавляет от них.

29. Далее, для раба возможен побег и много уголков суши, много моря, горы и рощи в его распоряжении, он является и к козопасу, и к пастуху быков, и скрывается под видом пастуха, и освобождает себя от рабства. А от господ, которых я перечислил, овладевших душею, какое бегство, какое спасение? Куда люди ни явятся, они носят с собою господ своих.

30. Если же говоришь, что и многие из рабов испорчены и рабствуют и нам, и своей порочности, во-первых, я удивился бы, если бы от меньшей роскоши у кого-нибудь явилась такая же степень испорченности. Затем, речь сейчас старается доказать не то, что рабы — свободны, а то, что свободные — рабы и, в свою очередь, не то, что одни меньше, другие больше рабы, но что это рабство — всюду. А о размерах рабства и где оно больше, где меньше, предоставлено исследовать желающему.

31. И относительно рабства душ достаточно. Впрочем о многих, важных видах рабства умолчено, дабы длиннота не наскучила явившемуся для слушания. Кто создал наши тела, не знаю, но пусть, если угодно, это будет Прометей. Знаю, однако, что все из одной глины. И свидетельством того для меня служат недуги, постигающие всех людей (одинаково).

32. Врач является лечить то раба, то хозяина, Часто обоих в один и тот же день. Чье же из двух тело свободно свободою здоровья, когда последнее есть иногда у одного, иногда у другого, но не бывает его ни у того, ни у другого постоянно? Итак, когда скованного подагрою хозяина несут в кресле, а несут рабы, полные силы, разве при-знаком рабства последних не является ношение, а рабства хозяина то, что его несут? Но он стенает и вопит больше, чем несущие. Никто не настолько ленив и жалок, чтобы не предпочел лучше рабствовать хозяину, нежели такому недугу.

33. Итак пусть сыны врачей говорят о видах болезней, одних, распространяющихся на весь организм, других, удручающих части его, как, голову, глаза, руки, ноги, каждую из прочих, но ты, если раб заполучает какую-нибудь из этих по закону природы, а хозяин отстраняет и от-гоняет, как собаку камнем, говори, что в этом одном виде свободы преимущество хозяина. Если же на всех одинаково распространяется хоть одно из этих бедствий, как дождь на всю землю внизу, то господа с рабами товарищи по рабству из за недугов.

34. И то, что одна воля находится в подчинении другой или господствует над нею, наблюдается и в среде рабов, и в среде господ. И ими мы правим, а законы нами, и полный произвол у рабов отнимаем мы, а у нас 8акон. И афиняне рабствовали законам Солона, лакедемоняне —Ликурга, персы — персидским, скифы — скифским, и фракийцы своим, и иллирийцы их собственным. И из нас, кто не безумен, признает свое рабство закону, а кто стряхивает иго рабства, тотчас подвергается возмездию.

35. Мы называем также себя господами рабов, а наших господ правителями, благозвучным словом смягчая принудительность (отношений). А они бьют, если понадобится, и связывают, если допустим более крупный проступок, и то лишают состояния, то отечества, и казнят, нам же нельзя казнить никого из рабов. Если же они не поступают так ни с кем, кто не творит беззакония, то и мы не наказываем дельных рабов, но когда рабы становятся дерзкими, или воруют, или ленивы. Полагаю, во все время до сегодняшнего дня гораздо большее число свободных, чем рабов, поплатились за свои душевные свойства. Если же они рабы и нам, и вместе с нами законам, ты говоришь о лишнем рабстве их, а не о свободе господ.

36. Разделив и профессии [4] каждую по отдельности, мы расследуем в них, признаем ли лжецом Еврипида, подметив в них какой либо след свободы.

Как прочие ремесла, так и медники, сами бдительны и виновники бодрствования тех, кто к ним близки, сна жаждут, но избегают того, что составляет предмет их горячих пожеланий. Почему же именно они не спят? Какой хозяин их будит? Разве они не свободны и происходят не от свободных? В каких же соображениях они живут тягостнее, чем у нас рабы?

{4 έθνος в этом смысле (срв. и § 46) срв. стр.398 1; т. I, стр. 108, 1.}

37. «Потому, сказали бы они, что, никто из людей нас, правда, не купил, но нам владыка страх голода, он повелевает день и ночь изводить себя, грозя ленивым самою жалкою смертью». Под властью этого господина ты найдешь ремесленников, всех мелочных торговцев, которые, получив их работу, сидят за продажей.

38. Но не свободен ли земледелец? Но как? Разве над всеми его занятиями не властны климат, ветры, дожди и не приходится, принося жертвы, умолять тех от которых исходит и произрастание из земли, и подрастание и выбрасывание колоса и его налив? И не этим только измеряется помощь, но, если не посетят гумно

«В пору, как люди зерно провевают, когда желто-кудрой

Дело Деметре зерно отделять от легкой мякины»,

весь прежний труд земледельца-труженика пропал.

39· Если же земледелец раб ветров, то и подавно плаватель, который носится, куда ни направят они, устанавливаются ли они в корму, это направление, спасительное для моряков, или препятствуют бегу, когда обрушиваются на грузовые суда против носа. И моряк поклоняется в трепете и волне, вздымающейся и роющей море, и начинающейся буре, и выставившемуся утесу, обогнув который нужно достигнуть гавани.

40. Α тех, которые плывут по торговому делу, мы сочтем рабами страхов и или бедности, или богатства; бедности, если они совершают плавание из за насущного про-питания, богатства, если, обладая немалым достоянием, они плывут ради большего. Есть и некий другой страх, их владыка и, клянусь Зевсом, всех людей, разбойники, не щадящие ни земли, ни моря. Когда они предстанут с оружием, приходится отказываться от денег, имеющихся в распоряжении, и вымаливать с рыданиями жизнь.

41. Эти люди, причиняя рабство, тем самым и сами рабы. Несправедливость, напоминая о наказании, преисполняет душу тревогой и страхом и он видит беды, которых не видно, и его тянут, хотя никто не тянет, и он сажает судей себе, выставляет обвинителя и сам он — и наказующий, и наказываемый. Так и тот, кого грабят, и тот, кто причиняет насилие, — в рабстве.

42. Жрецы богов могли бы показаться иным свободными. Но если господа—законы и дело поставлено правильно, в среде жрецов рабство большее. Законы для них более многочисленны, одни, какие и для прочих, другие, им одним повелевающие, относительно пищи, питья, стрижки, обуви, одеяния, ложа и еще меньших вещей, как и о самых важных, и приходится жить в предписаниях этой строгости или не будет оправдания. И в общих несчастьях городов, какие происходят от землетрясений, зараз, войн, засух и избытка дождей, возводят обвинение на жрецов и пострадавшей народ враждебен, как за пренебрежете обрядом. И когда окружат жреца люди, полагающие, что потревожены религиозные обычаи, нападения толпы тяжелее прибоя волн.

43. Декурион может сказать, что он словесно оскорблен, если, являясь представителем города и надевая пышные одежды, при всем том будет помещен в ряды рабов. Но я желал бы, чтобы он был свободным, но сам он внушает мне иное, когда осведомляется, соберет ли ночь в суд властей, и ванн и обедов частью лишается совсем, частью пользуется ими недостаточно, сну не предается от страха даже столько, сколько возможно, и носит на ресницах признаки потребности сна. Оставляю угрозы, больнейшие, чем удары, а некоторые, доходящие и до последних, и устройство дорог, и поправку мостов , выслеживанье разбойников, взимание продуктов и многообразное рабство, скажу то название, какое у них прилагается к их делам.

44. Народом же, руководителями коего они именуются, они руководят, когда он хочет быть порядочным, и могут строго взглянуть, на него в спокойное время, но если народ взволнуется и гнев проникнет в сборище, тогда вождям является потребность в ногах, вернее же в крыльях, если они хотят избежать огня [5]. Итак, они по очереди и господствуют, и рабствуют, одних и тех же то поражая, то не выдерживая. И, в самом деле, когда вестник велит войти им, рассеянным перед судами, им приходится бежать словно рабам, а шагом идти было бы невозможно, так что больные ногами, запаздывая, бледнеют. Значит, так жить свобода небольшая.

{5 Т. е. поджога домов. см. т. I, стр. 36, 124, т. II. стр. 296 сл.}

45. Но и жить в упражнении тела, откуда достаются венки, не, может быть свободою от рабства. Ведь, кроме рабства с детства, в каком он находился у педотрибов, такой человек подвержен вспышкам гнева агонофетов, подвержен приговорам судей, подвержен крику феоров и жезлоносцы окружают его с десницами на готове.

46. Конечно, иной из вас, пожалуй, досадует, что еще не оказались рабами софисты, и воображает, что я, величаясь, исключаю эту профессию из рабства. Никоим образом. Не было у меня намерения миновать рабство, столь резко выраженное, рабство, сравнительно с коим ничем были бы все те, о которых я помянул. Софист по специальности это прямо Сизиф, что у Гомера мучается с камнем, когда он дает речи и воспринимает, воспринимает из книг, дает изустно.

47. Он рабствует не только всем тем, кем править, но многим педагогам, многим родителям, и матери то, и бабушке, и деду, и если не обратить юношей в сынов богов, будь они хоть сущий камень, победив натуру искусством, много разнообразных обвинений стекается отовсюду, а он вынужден бывает потупить взоры долу, хотя в оправданиях у него недостатка нет, молчанием смягчая охотников критиковать.

48. Рабствует он и стражам ворот, и племени гостинщиков, первым, дабы они не чернили его перед приезжими, вторым, дабы они его расхваливали перед останавливающеюся у них публикою. Может, конечно, и этот, и тот, и человек еще более скромного, чем они, положения уязвить мастерскую софиста. Он льстить и подделывается и к тому, кто является с чужбины, и к тому, кто отъезжает из дому, первому, чтобы, присутствуя вблизи, он не вел против него войны и не подкапывался под состав его школы, второму, чтобы по той земле, где пройдет, он не посевал неблагоприятной молвы о нем.

49. Самой тяжкой для него владычицей тяготеет над ним курия, коротким письмом могущая его и возвысить, и низвергнуть, и повернуть его долю, куда захочет, и если будет угодно ей, извергнуть и выставить толпу соперников, много и других у неё средств, представляющихся мелкими, но приносящих сильное огорчение. Если захочет он избежать их, ему нужно быть не новичком в рабстве. И он будет задерживаться у дверей правителей, льстя привратникам, и, оттолкнутый, снесет это, а найдя доступ, проявить поразительную признательность. Если он поступит подобным образом по отношению к хозяину двери, каков будет он с теми, кто всем заправляет?

50. Еще сокрыто, друзья, главное проявление рабства, но я выведу его на свет. Именно, являясь непрерывным, так как охвачено бесчисленными мотивами принудительности, оно возрастает и напрягается тогда, когда софист приступает к публичному представлению. Он нуждается в похвале и является с целью стяжать ее речью своею. День для него, лучший ли, худший ли, решает крик, если сильнее, означающий первое (т. е. удачу), если слабее, второе (т. е. неудачу). В этот момент никто не является ненужным, ни невежа, ни ремесленник, ни воин, ни атлет, ни педагог, ни те, кто носят для юношей книги на плечах, но всякий, сколько-нибудь способствующий шуму, и он — помощь речи.

51. Он становится тогда рабом во власти всех, кто обладает руками и языком. И всячески польстив и задобрив и сам, десницей, головой, взором, плащом, уходит, гордясь успехом, словно свободный, но не знает, что каждый из слушателей ушел господином исполнившего речь тем, что угодил рукоплесканиями и что еще предстоит ему дать приговор над сказанным. Итак, юноши рабствуют учителю, а учители и перечислить трудно скольким.

52. Быть может, иной из вас думает, что то рабство, под которое я подвел всякого человека, не оправдается в сфере правителей и я или оставлю эту область, или, стараясь насильственно и на нее распространять рабство, поставлю себя в смешное положение? Но утес трудно одолим, однако надо попытаться и робеть не следует.

53. Во первых, правителей у нас надо разделить на две половины. Ведь не все ни недоступны взяткам, ни падки на них, но одни таковы, другие нет. Итак, тех, которые осквернили руки дарами, как каких-нибудь незаконных детей, надо отделить от этого рода деятельности и названия. Ведь и покинувших строй мы бы неправильно стали называть воинами.

54. А подлинно правитель, чуждый взяточничества, трудолюбивый и вообще совершенный, разве, надо думать, де-лает что либо иное, нежели отцы относительно воспитания и прочего попечения о детях? А если отцов назовем рабами детей, не знаю, чем мы обидим их. Ради их они и деньги собирают, и устраивают дома, и пускаются в дорогу, и моря переплывают, и, надев доспехи, или побеждают, или умирают. Я вижу, и правитель, трудами своими доставляет благоденствие [6] устраивает мир, увеличиваем курию, устраняет ссоры и соскабливает старость со зданий. И если кого он бьет и предает заключению, он готовь бы был молиться, чтобы они не проникались гневом на него, принимая во внимание, сколько правителей городов было растерзано своими подчиненными.

{6 О είετηρία, редкое слово, Iulian., orat. I, p. 53, 17.}

55. Ведь и они, когда слывут пастырями народов, как в свою очередь отцы, радуются и считают, что подлинно отправляют дело правителей, если их признают схожими с пастырями. Но пастух, если он пастух подлинно, является хорошим рабом своего скота, который, во первых, высматривает пригодную воду и поит из такого источника, затем, наиболее полезную траву и на ней пасет и, давая возможность стаду спать и отдыхать в пору полуденного зноя, сам, вместе с псами, оберегает его от волков.

56. Много ухода со стороны пастухов за здоровым скотом, еще больше, когда напавшая болезнь губить его, а в свою очередь гораздо более хлопотливым надо признать тот уход, помощью коего правитель устраивает людская дела. Итак, или надо освободить в речи от того рабства пастуха, или согласиться, что и правитель — в рабстве. Ведь если иной утверждает, что он похож и на кормчего, снова подтверждается для него рабство. В самом деле: тот, двигая рулем и царствуя на корабле, с наступлением ночи считает счастливыми спящих из матросов, и сам с величайшей охотою присоединился бы к ним, вкусив сна, но власть его требует, чтобы он бодрствовал, и его одного попутный ветер не отпускает из рабства.

57. Относительно блаженных правителей заметь и то, что вид власти не один, но те состоят на более крупном посту, у других власть слабее и им приходится не менее подчиняться чужой власти, чем начальствовать. Одно и то же лицо мы можем наблюдать, как в трех-этажном доме [7], поставляемым выше одного, но под другим, и много увидишь должностей, разнящихся по размеру, если от низшей, имеющей попечение над рынком, поднимешься до самой значительной власти [8], которая с прочими подчиняется царской, а царская законам.

{7 Срв. orat. XI § 225, стр. 388.}

{8 Срв. оградациях власти т. II, стр.70, Ъ—άρχή, у) των άλλων άρχει, префектура, т. I, стр. ХХШ, 5; 157. }

58. Похоже, конечно, на это и положение дела в войсках. Ведь и там начальники триттий и таксиархи, филархи и гиппархи и множество начальствующих, один, обладавшей несколько большею властью, чем другой, а все вместе ниже стратега. А сам этот стратег и те, кто вслед за ним начальствуют, делая то, что хотят, могут подвергаться тому, что им нежелательно. Ведь, полагаю, если у подчинённых явится мысль не слушаться, стратег может быть поражаем мечами, как в давние времена, говорят, произошло при помиловании Мантинеи [9], что воины забросали дротиками стратегов.

{9 Thucyd. Ill, 111, 2.}

59. Если же начальник — раб, где же окажутся те люди, которые не знают передышки у решетки суда? Где— врач в? И недружелюбный, и богатый друзьями пускай значится в рабстве, первый, так как он боится врагов в своем одиночества, второй — по причине множества друзей, так как он обязан многими угождениями, из коих за некоторые отплатить не будет в состоянии.

60. Ответим и афинянам, и всякой демократы, вполне убежденным, что они живут в совершеннейшей свободе. И вот я говорю: «О, вы, граждане демократии, вы шумите в народных собраниях, и кричите, и воображаете, что поступаете, как вам угодно, утверждаете хиротонией все, что угодно присутствующим, которых вы призываете помощью вестника, чтобы рабствовать языку и искусству. Ведь эти господа, взошедшие на кафедру, полагаю, руководят вами, как стадом, своими приукрашенными речами. И одним народным постановлением вы упраздняете другое и решением решение, а, явится третий, более искусный в речи, и, уничтожив два, сходить, добившись утверждения третьего».

61. Одерживает же верх не то, что полезно, а то, которое предлагается более сильным оратором, скорее способно победить народ. И нередко признается вредным спасительное мнение, а вредное в свою очередь заключающим спасение. Отсюда изменники, подкупные люди и враги отечества Для них кафедра заменяет акрополь, обман и убеждение — укрепления.

62. Перикл, сын Ксантиппа, очевиднейшим образом ввел на Пниксе монархию, подвергая волнениям Еврипа [10] афинский народ, который в его горделивости он принизил и от смелости довел его до страха. И, по воле Перикла, страна покинута была гражданами, полна была опустошающими пелопоннесцами и земле не за что было винить Пизистрата. Эти искусные люди, ведущие за собою народ, если пора переменится, подвергаются жалобам, доносам, конфискации, заключению в колодки.

{10 Срв. ер. 533. t. ИУ 191, 29 R. Aesch, с. Ctesipli. $ 90 p. 66: 27. Plato, Phaed. pg. 90 С}

63. Что же? Лакедемоняне, которые открывают себе против илотов произвол избиения и о которых Критий говорить: «В особенности в Лакедемоне свободные и рабы», что иное как не то, что говорит сам Критий, что из за недоверия к илотам спартиат у них отнимает дома ручки щита, и не будучи в состоянии поступить так во время похода, вследствие того, что часто нужна быстрота, ходит с копьем в руке всегда, в расчете всегда возобладать над илотом, если он станет бунтовать, полагаясь на один щит. Изобрели они и запоры, которые, полагают, крепче их козней».

64. Это было бы то же, что сожительствовать в страхе, не имея возможности и вздохнуть свободно от грозящих опасностей. Итак, те, которых во время приготовления обеда и сна или отправления для какой-нибудь другой потребности вооружает опасение рабов, как они, о сын Каллесхра, могли бы пользоваться полной свободой? На них напали с Посидоном [11] рабы, и показали пример того, что при подобных обстоятельствах поступят так же. Итак, как цари у них вовсе не были свободны, — эфорам предоставлено было арестовать и убить царя, — так все спартиаты лишены были свободы, раз их жизнь сопровождалась ненавистью со стороны рабов.

{11 т. е., в пору землетрясения, Tliucyd. 1 128, 1 et 101, Pausan. IV 24, 5 sq.}

65. Да будет милостив и Геракл, сын Зевса, к тем, кто следуют сообщению поэтов, о том, что Геракл служил в крепком рабстве Еврисфею и в другом, в Лидии, и что Зевс стенал, когда видел своего дорогого сына, трудящегося в подвигах, какие предложил ему сын Сфенела. Мне же кажется, последний и сам не избег рабства. То, что он устроил себе убежище в глиняном сосуде и боялся того, кому отдавал приказания, и зависел от рабствующего, делало того, кто был в положении повелителя, рабом, еще более жалким. А Геракл, явившись в Аид, освободил своего племянника, бывшего рабом подземных божеств и, сверх того, узником. И Атридов, которые на тысяче судов пристали к Трое, мы во многих случаях нашли бы рабствующими войску во вражеской стране.

66. Прав был Менандр, сын Диопифа, и во множестве случаев быв рабом своим слугам, мог сказать:

«Один хозяин, вот кто в доме—сущий раб».

И действительно, по истине обилен рой забот, чтобы обращать его и в благополучии, и в злополучии в раба. Тому достаточно глядеть на его руки [12], другому необходимо их протягивать.

67. Винить же обстоятельства, и гнев Зевса, и отсутствие ветров и все, что задерживает урожай, ничто из этого не оправдание для хозяина по отношению к рабу. Но рабу и земля приносит, не принося, и одежда и обувь, одна прядется, другая шьется, пока он бездействует [13], и в брак они (рабы) вступают, ни о чем вперед не позаботившись, но забота дело господина, а тому потребна только сила для ложа. Хворающему рабу одна забота его недуг, а о лекарствах, врачах, наговорах позаботится другой. И умирающему нет заботы о погребении. У него есть, кто его схоронит, — тот, кто кажется хозяином, а на самом деле — раб.

{12 Выражение, по-видимому, равносильное нашему: «смотреть из под чьей-либо руки».}

{13 χαϋείδω срв. т. I, стр. 515.}

68. Если же раб, рабы и господа, где же кто найдет свободу? «Среди нас», могут сказать тираны. «Разве не видишь, скажут они, акрополи, на которых мы водворились, и законы, низвергнутые, дабы нам властвовать вместо них, и это сверкающее железо на копьях, эту толпу телохранителей, принуждающую склоняться долу города?»

69. «Клянусь Зевсом, говорю я, отлично вижу важных телохранителей, которые властвуют над властвующими, и название им .стражи, на деле же они господа. Ведь если они захотят, вы захватываете и обозы, и деньги, и девице и вы — тираны, но, задумают они что-нибудь другое, вам — смерть от стражи. И меня в этом убеждает и немало других. примеров, и тот лидийский оруженосец, который убил своего господина и захватил его царство, жену и имущество.

70. Вам же и сон не сладок, но в сновидениях поднимаются в высь жертвы вашего насилия, и нападают на дворец, и обращают в бегство дружину и, когда меч приставлена вы вскакиваете с криком и вам нужно время, чтобы убедиться что это не наяву. Вы, у кого в особенности из всех людей рабство примешивалось к владычеству и которые получили это последнее и обладаете им посредством рабства, не воображайте, потому, что вы свободны от худшего элемента».

71. «Но раб становится то тут, то там, рабом то одного, то другого, и существует продажа людей». Но чем тот от этого более жалок, если один получил деньги, другой дал? Ведь это не изувечило ему тело и не испортило и души и, если было тому виной какое-нибудь искусство, и его не устранило, напротив часто, по воле благоприятной судьбы, ему достается вместо более бедного более богатый дом.

72. Некоторым образом подобное относится и к целым городам. Часто они служат призами царям и желающий приобрести покупает их оружием и битвами, и особенно с людьми и деньгами. И в короткое время мы перебываем в руках немалого числа владык. Но пусть во власти нынешних мы сами и дети наши пребудем как можно дольше.

Итак, никто не свободен, а свободен ли тот, кто философствует, рассмотрим, господа, в другом собрании [14] на эту тему.

{14 ύλλογος см. т. I, стр. XVII.}

Артемида (orat. V F)

1. Самое то, что я сейчас и живу, и говорю, и вижу вас, и вы меня видите, очевиднейшим образом даровано мне, господа, Артемидою, которая спасла меня из самых врат смерти и сохранила. А к богине, давшей это, не след оказаться неблагодарным, но, показав себя справедливым , соблюсти закон о том.

2. Закон же таков, чтобы воспользовавшийся благостью кого либо ив богов чтил того, кто оказал ему таковую. А чтит один, посвящая кратеры, другой—золотые блюда, третий—другую утварь, четвертый венок, пастух флейту, охотник голову зверя, а поэт гимн в метре, ритор гимн без метра. И мне кажется, у богов гимн пользуется предпочтением перед золотом, если и дельный муж дал бы такой приговор об этих двух предметах, что более почета ему приносит первый, а не второе,

3. И вот мы отплачиваем да спасение речью, а даровать то, чтобы мне в речи не потерпеть полной неудачи,— дело богини, давшей то, что я еще существую, а ей легко получить то от водителя Муз и брата.

4. Артемида, дочь Зевса и Латоны, отца величайшего из богов, матери той, кого он избрал для подобных родов, и когда Делос поднялся и остановился и остановил Латону, Артемида опережает Аполлона и помогает матери при родах и Аполлона.

5. Похвально и то, когда вскормленник в позднейшее время отплачивает родителям за воспитание, а она вместе родилась, и отплатила родительнице в пору, наиболее требовавшую помощницы. Поэтому и за те блага, виновником коих для людей является Аполлон, надо быть признательным обоим божествам, и тому, который дал после того, как родился, и той, которая принимала при родах.

6. И что тотчас, в первые дни она оказалась храбрее Аполлона пред угрозами Геры, откуда явились и имена одной Артемида, другому Локсий, об этом оставим говорить [1] другим.

{1 [Eratosth.J Catast. 32. Serv. ad Aen. 1 535. Lncao. IX 836. Odyss XI 572.}

7. После рождения дарами ей от Геи был лук и стрелы и то, что она тотчас уже владела этим искусством. Тотчас появились олени, и это, полагаю, от Геи, и были поражаемы один за другим ради упражнения в стрельбе из лука. Это подражание Артемиде сделало, по видимому, стрелком и Аполлона, так что Аполлон мог быть учеником Артемиды в стрельбе.

8. Подростая, богиня блистала красотою, а брака избе-гала и клялась головою отца, что действительно останется девою. Свидетелями красоты являются, именно, и, другие поэты и мудрейший Гомер, во первых, образом её по-чтивший дочь Алкиноя, во вторых, — дочь Икария, присоединив к Артемиде Афродиту, следовательно, приравнивая обеих богинь в красоте.

9. Кроме того, Парфений, река в Пафлагонии, которая красива, по преданию красива потому, что была местом купания Артемиды. Достаточным свидетелем, далее, того, что она бегала от общения с мужчиной, служить несчастный Орион при такой своей величине сраженный скорпиономъ1) за то; что покушался на то, на что нельзя было.

10. Что предпочла быть девственницей Αфина, появившаяся от одного отца, не удивительно, а эта, хотя родилась от брака, все же преследовала девство. И Афродита вследствие красоты своей и сама вступила в связь с мужем, и стала блюстительницей браков и гименеев, а эту красота не склонила сожительствовать богу, беременеть, рождать и она не подверглась желаниям вступившего в брак.

11. Не пожелала она блюсти ни прялку, ни шерсть, или рукоделье и женские занятия, признав это ниже своей природы, но устремилась на зверей, бродя по балкам, го-рам, рощам, чащам, находя наслаждение в охоте. Ведь Артемиде не требуется труда для стрельбы, но, как мы птицами в заключении, так она располагает кабанами, оленями и каким ей угодно другим зверем.

12. И она в полной мере владычица зверей, скорее, чем мы—рабов. Ведь из последних иной, случалось, взглянет дерзко и огорчит словом и, ушедши в бега, ускользает, а те (звери) подвергаются всему тому, что только ей угодно, и уступают действиям богини.

13. Она же услаждается видом их бегства, наслаждается стрельбою из лука. Сама своей забавою она защищает людской род, уменьшая число враждебных ему зверей и, мне кажется, тем еще, что они не приходят к городам и, нападая, не растерзывают и не съедают и не опустошают население городов. 14. Кто бы, в самом деле, снес согласное нашествие пород зверей, когда даже один из них, при том истощавших в зверинце, если, перескочив ограду, побежит по городу, одним взглядом своим приводит в смятение, пугает и заставляет выглядывать где бы только спастись, двери запираются, слышатся крики людей друг к другу и подымается суматоха, какая водворяется, когда враги ворвались в город?

15. Так что же, вообразим, произошло бы от нашествия зверей со львами во главе? Поэтому действительное положение вещей, что те звери, нашествия коих нельзя было бы снести, пребывают в лесах, — милость богини.

16. Иной скажет, что великое дело, войну, блюдут Арес и Афина. Но немалая доля боевых подвигов принадлежишь и Артемиде, если кто-нибудь не считает малозначащими для воюющих лук и стрелы, путем коих можно издали одолевать врага, действуя без вреда для себя.

17. Следовательно, если бы у одних из сражающихся были стрелки, а у других нет, гоплиты были бы самым быстрым образом истреблены выстрелами, раньше, чем вступить в рукопашную, и жили бы без всяких ран эти победившие стрелки, и во время осады стрелок не раз снял бы врага со стены, сразил бы штурмующего. А сколько бы мог сделать здесь гоплит?

18. Любой может составить себе отличное представление о том, как много значит лук, ив примера Геракла, который, собравшись очищать землю, пошел на свой подвиг, не панцирь надев и не щит взяв, но взяв лук и колчан, коими совершал большинство своих подвигов.

19. Его луком воспользовалось для победы и явившееся после него на Илион войско. А если бы Филоктиет не явился с Лемноса с луком Геракла, мало было бы толку от снаряжения гоплитов.

20. Вообще же, кто ловок в охоте, тот пригоден и на войне. Охота хороший учитель войны. И тот, кто с нее попадает на войну, храбр, умея спастись и погубить, а кто — без охоты, робок, плох и радость врагам.

21. Достойный Ксенофонт, в своем слове об охоте, перечисляет тех, счастьем коих служила охота, возбуждавших удивление и способных ускользать от опасности. И вы знаете, юноши, мужей, коих перечисляет Ксенофонт.

22. Достойны, потому, удивления и те женщины, коих возлюбила Артемида и удержала за занятиями охотой. Мне кажется, они, застав на войне мужчин, неопытных в охоте, прекрасно доказали бы, что всякий воин, принявшийся за войну раньше охоты, неподлинный воин.

23. Это доказывает город лакедемонян. Считающийся наиболее преданным военному делу, он, оказывается, наиболее предан занятию охотой. Итак у них есть обычай, что явившийся на празднике Артемиды на обед, если он не бывал на охоте, считается преступным и подвергается возмездию. Возмездие же таково: кто-нибудь, принесши амфору воды; выливает ее на голову мальчика, если то мальчик, а у мужа тому подвергается палец, и в Лакедемоне вода эта — бесчестие. Значит, желая побеждать в оружии, они находили это одно важнейшим подспорьем для победы — одолевать зверей.

24. Артемиде можно было бы кое что сказать не только по отношению к Аресу и Афине, но и всем богам, которые, передав людям искусства, их держат за работою в них и получают от этого почитание. Ведь если бы людей не было, искусства погибли бы, и люди не подвергались бы мучениям с погибелью тех, что их приносили, и того, что надо было переносить. В таковой общая обоим погибель и при отсутствии помогающего она восторжествовала бы.

25. Кто бы, в самом деле, при отсутствии рождающихся, или стали плавать по морю, или обрабатывать землю, или сочинять речи, или лечить физические недуги, или ковать, или строить дома, сражаться в морском, пешем или конном сражении, когда смерть предупреждаем рождение? Или не рождалось бы ничего, или совсем немного, да и то не без увечья.

26. Ведь и все то, что когда либо или не избегало потопа, или являлось на свет увечным, так что наказание таким, что они не умерли без этой богини, одни этого пути и не прошли, другие не так, как подобало. Так всячески род людской, занимавший землю, и тот, который во все поколения будет занимать землю, дан земле Артемидою, тот, что есть, которого нет и что будет.

27. И то, за что мы привыкли прославлять Брак, как отца людей, во время свадеб, дары этого бога и дары Афродиты, были бы напрасны, если бы Артемида не протягивала руку во время родовых мук. Ведь и когда услышишь об Илифии, слышишь об Артемиде.

28. Так и старание Афродиты, а оно направлено к деторождению, ею приводится к завершению, как плывущим по морям для того—гавани. Если же все лишено бы было гаваней и не было бы места для приема судна, бесплодно было бы проплытое пространство, раз суда были разбиваемы утесами. Гавань и эта богиня тем, кто плывут в лоне матери.

29. Поэтому она чтима всюду и у всех и великолепны храмы ей, жертвенники, жертвы и праздники. Афиняне чтут богиню и наименованием месяца, это Елафеболион. В другой же месяц, полагаю, Мунихион и приводят к ней девиц перед браком, дабы, после поклонения Артемиде, так уже приступали в делу Афродиты.

30. И из двух наиболее ценимых у афинян мест, Пирея и акрополя, последний принадлежит Афине, первый — Артемиде. А у эфесцев и монета носила на себе изображение лани в отплату богине за великие блага.

31. Далее, что здоровье доставляется людям Артемидой, показывает самое наименование и мы знаем со слов Гомера, Эней Латоною и ею вылечивается в большом святилище храма.

32. И что вообще она заботится о людях, тому важным свидетельством является и следующее. В то время как люди приносили ей в жертву людей, думая, что величайших богов надлежит чтить величайшими жертвами, она изменила обычай, так как и у тех, у кого она чтится с такою целью кровью, чтут ее живою кровью [2].

{2 Срв. § 43.}

33. Она в одно и то же время и милостива к людям, и привязана к грекам. Действительно, она явилась к грекам, оставив скифов; и блага от Селены для растений и для людей,—дар Артемиды, и власть Гекаты, большинства демонов надо считать властью Артемиды. Ведь и они — Артемида.

34. Умея благодетельствовать людям, богиня умеет и наказывать их, поступая, полагаю, как отец, от коего исходят и богатство, и молнии, одно справедливым, а огонь не таким.

35. Она видит, что и брат делает то и другое, как в отношении греков, воевавших с троянцами из за Елены, коим он причинил повальную болезнь и прекратил ее, то и другое в угоду жрецу, недуг после того, как он был оскорблен, избавление от него, после того, как он получил дочь обратно.

36. Таковы и поступки Артемиды, которая отправила при посредстве пса [3] колонию в Иопию и содействовала в походе переправившемуся в Азию Александру.

{3 κννός, другое чтение ουός «кабана», см. Furrier, ad loc.}

37. А что лучше ее чтить, чем пренебрегать ею, показала Ниоба, дочь Тантала, оплакавшая шесть, пораженных стрелами дочерей, показал и Актеон, увидавший то, что не дозволительно, показал вождь этолян Ойней, который, лишив ее какой то жертвы, стенал о своих поваленных деревьях, чьи корни поддавались ударам одного кабана. А когда зверь с трудом был преодолен и притом к беде его ловцов (столько людей истребил он), другую беду вызвала шкура его и голова, войну, дабы никто ни намеренно, ни по забывчивости не пренебрегал почитанием среди богов Артемиды.

38. И она внушает людям не говорить и не делать ничего сверх меры, принудив Агамемнона, заявившего, что удачнее её поразил лань, подвести к жертвеннику дочь ради выезда в море, который богиня задержала безветрием, наказуя за надменность, при чем ветры повиновались не менее, чем Эолу, своему распорядителю, при каковом случае богиня дала место и милосердию, перенесши меч с девицы на лань, и одна, девица, исчезла, другая, лань, оказалась под руками.

39. Другое сходное и в то же время несходное. Некий человек, поймав где то в Италии огромного кабана, сказал самому себе: «Но теперь то не будет принадлежать Артемиде голова кабана, но она будет приношением мне, поймавшему». Сказав это, он повесил голову на дерево, под коим заснул с наступлением полдня, а она, вследствие того, что узел развязался, упала на грудь и убила этого более чтимого, чем богиня, охотника.

40. А если, в свою очередь, захотите послушать, какова богиня, когда ее чтут, афиняне, собираясь совершить нападение на высадившихся на их территории варваров, флот Дария, дали обет Агротере принести ей в жертву воз столько, сколько варваров убьют. И они перебили, сколько мы слышим. Ведь среди этих десяти тысяч находился и Геракл, находился и Пан, сам себя призвав [4], а большая роль, мне кажется, принадлежала Артемиде, более могущественной богине.

{4 Herodot. VI 105. Polem., orat. I § 35. II 1. 1. }

41. Да к чему говорить о других городах? Большая часть нашего города очутилась бы во власти скифов и была бы разграблена во время давнего нашествия, если бы эта богиня, прихватив с собою брата, не обратила их в бегство своими стрелами, когда они занимали уже Флегры [5]. А войска, которое могло бы встретить нападение, у нас не было, и все же скифы, с криком отступили, что было воз-действием обстрела, не вынесши двух стрелков.

{5 Разночтения, предложении новыми учеными: Φάγρας О. Muller, (Antiqu. Antioch. p. 14), Πάγρας Gasda, «fortasse recto Forster. Но он жe сопоставляет orat. I, p. 129,4 (cf. Sievers, p. 63. 91). }

42. И этот большой храм, в восточной стороне, в предместьи построен на иждивение жены Камбиза и является отплатою за зрение, спасенное ей богинею [6].

{6 См. orat. XI § 59 сл. »)}

43. Я же сознаю себя обязанным отплатою не только за глава или руки, ноги, какую-нибудь. другую часть тела, но за всего себя и весь составь своей школы. Был месяц, названный по Артемиде и седьмой день начала месяца, в каковой в этой Мерое обычно справляется праздник богине и главною его частью является кровопролитие в кулачной борьбе. Борцов же, сколько частей города, от каждой один и поразителен спор за победу не из-за больших наград, какие тратят на них граждане той или другой части, но похоже это состязание на неистовство людей, угождающих богине.

44. И вот в древние времена все спешили на это зрелище и не являться на него считалось нечестивым, а когда со временем притупился интерес к празднику, одни боролись, а учителя красноречия в£ли свои занятия [7], подвергаясь возмездию, толпе незаметному, но уступая тут обстоятельствами.

{7 См. т. II, стр. 171.}

45. Итак, на днях борцы ушли в Мерою, а я призывал юношей, последние же не послушались. Они заявляли, что нечто внушает нерешительность, что определить они не в состоянии, но что сильно удерживает их. Когда же я называл это настроение леностью, если они снова добиваются того, что было накануне, — то был день свободный от занятий, — они поклялись, что уклонение от класса вызывает некий страх, смущающий их души.

46. Таким образом. я уступил. Но то была, конечно, помощь Артемиды, которая помешала гибели, какая готова была произойти. Дело в том, что, после того как напуганные удалились и я оставался один в этом здании курии, немного спустя является с речью один юноша, потому что не раз ему велено было, если дозволить удобное время, явиться с рукописью. Надо сказать, что об этом слове был некоторый разговор. Нашедши, что такой удобный момент найден, юноша явился.

47. И вот, встав с своего места и подошедши к двери, я, стоя, слушал стоявшего. И прочитано было больше двухсот стихов, а мне пришла на мысль моя болезнь ног и что гораздо лучше слушать, сидя.

48. Отойдя, потому, и сидя на кресле, пригласив и юношу занять место на другом, не прочтено было еще и сорока стихов, как вижу пыль, несущуюся от двери самой большой и средней. Затем, сорвавшись, полетел большой ряд камней и оказался на земле, при чем многие разбились.

49. Я же был поражен тем, что увидел, но подвергся бы еще большему потрясению, если бы воспринял слухом весь этот грохот В действительности, я предусмотрел это и руки пришли на помощь (т. е. заткнул уши пальцами).

50. Человек же, которому поручено было встречать учеников при входе, входя, как раз в тот момент, спасен был тенью падавшего куска, взглянув вверх и отступив на шаг, уже после того как занес другую ногу внутрь помещения, так что получил удар в носок обуви. Оторвавшаяся часть представляла протянутую над дверью ради красоты притолоку из блестящего камня, вставленная в камень другой породы. Выдолбив этот последний для приемки лучшего камня, мастера часть этого лучшего вставили, а другую оставили выдавшеюся, для услаждения взора. И вот, пока крепки были связи, а такими служили мельчайшие деревянные части, он оставался на месте, а когда дерево уступило времени, вставленный камень выскочил и очутился на земле в виде кучи больших камней, количество коих, полагаю, и представить себе нельзя было раньше несчастья и которые при своем, падении, не только убили бы юношей при их входе и выходе, но, будь то головы верблюдов и слонов, и они не избежали бы того, чтобы пасть тотчас.

52. Но «сама спасла» сказал бы Гомер, и детей отдала родителям, и меня явно вызволила от столь близкого удара заботою о ногах, и отцу Зевсу соблюла храм чистым от смертей. А если бы она не помогла, сколько, можно думать, лож прибыло бы сюда, чтобы поднять тогда цвет города.

53. Итак мне можно величаться по примеру Симонида, а его спасали братья от одного с Артемидою отца. Следовательно, Симониду за песнь та помощь от Диоскуров, а мне эта и раньше песни.

Но вот теперь мы отплатили, а чтобы не бранили речь, об этом будет забота богине и Аполлону, водителю Муз.

Утешающая Антиоху (orat. XXXIX F.)

1. Полагаю, подобает сочинять речи в утешение не только тем, кто оплакивают или детей, или жен, или родителей, или кого другого, но и тем, у кого печаль истекает от некоторых иных причин. Ведь если следует приходить на помощь печалящимся, надлежит — в этим, и тем, как в свою очередь и врачи, мы видим, помогают снадобьями при всяких поранениях. Я знаю, причиняются некоторым другими печали и горше смерти, так что справедливость требует утешать их или больше тех, или по крайней мере не меньше, если не больше.

2. Итак я, заметив, что ты, Антиох, поражен сильной печалью и с великим трудом удерживаешься от плача из за того, что Миксидем тому учителю помогает, а твоим интересам противодействует, предложу тебе это утешение, в надежде, не будешь ли ты им приведен к убеждению, что для тебя эта борьба против тебя выгодна, а тому помощь в убыток.

3. Итак, кто только, кого ни возьми, не знает, что иметь честных друзей хорошо для тех, кто таких имеет, а лукавых — плохо? Ведь этого достаточно для доказательства негодности имеющего таких. Так, к примеру, те, которые подпевают плясунам с женщинами известного пошиба, нимало не отличаясь от тех женщин, с величайшей готовностью стали бы тебе друзьями, и считались бы такими, и разделяли бы трапезу, и провожали бы, куда ты ни пойдешь, но ты стал бы и избегать этого, и побоялся бы, и не допустил бы этого ни за тысячи талантов.

4. И в данном случае, поэтому, смотри не на то только, что Миксидем принял сторону такого то, и на то, что, посещая много домов, он хвалит у вдовиц этого человека, но и кто этот Миксидем, который так поступает. Тогда ты стал бы молить богов, чтобы он прибавлял к нынешним новые и произносил ему больше и более сильные похвалы. Но я вижу, и сам тот человек, не очень то рад поступкам Миксидема, зная уже давно, каков он.

5. Но если он и считает это важным, не смущайся этим и не думай, чтобы при этом дела твои приобрели худший оборот. Ведь этот Миксидем, начав с детства предаваться пороку, а честным не быв никогда хоть бы несколько дней, в крайней безнравственности достиг старости. Он брал доход своим телом в Египте, сам приглашая к себе тех, кто мог дать, брал такой и в Палестине, при чем и борода не служила к тому препятствием Принявшись же за ремесло адвоката, он, не прекратил прежнего заработка, но ему можно было вдвойне получать вознаграждение [1].... И в речах он был не лучше кого-либо другого, а по силе превосходил иного благодаря тому, о чем я сказал.

{1 См. т. I, стр. 264,3. }

6. Каким образом получал он административный должности, это оставляю в стороне. Но получив, не мог и от самого сана сделаться воздержным, но вестник, и свита, и пояс, и меч, и право судить были в его распоряжении, но и в этой обстановке он не мог стать мужчиной, но был тем же учеником и адвокатом, смешавшим обычаи Афродиты, рожденным мужчиной, но прибавившим к тому другое, и, многих опозорив, еще большему числу предоставив себя.

7. Так, скорбишь ли ты, что такой человек враг тебе? Следовало бы скорбеть, если бы был тебе другом человек, который, помимо сказанного, провел все время во лжи и клятвопреступлении и в том, что одних и тех же богов то чтил, то поносил, сегодня утверждая, что они велики, завтра, что те же боги — ничто, прибегая к холодным отговоркам, что был нечестив против воли [2]. А он все готов был сделать с целью лести. Ведь когда он добивается силы и не в состоянии достичь её на основании справедливости, он всячески старается приобрести значение помощью лести.

{2 0 нетвердости христианских или языческих убеждений, срв. примеры т. I, стр. 470.}

8. А эти деньги и это состояние пусть не поражает тебя и пусть не вводить в обман, и не считай это наградою за добродетель. Ведь они — вознаграждение за беготню, труды, речи и дела постыдные, избегая коих порядочный человек часто предпочел бы скорее умереть, чем пойти на что либо подобное. Он нанялся к женщинам, владелицам многих рабов, из коих каждого он выгоняет с его места, сам заменяя его. Ему недостаточно ничего из того, Что дается, но он выпрашивает еще, молит получить, хватаясь за руки, за ноги, не будучи должным, клянясь, что — в долгу, плачевно описывая жестокость заимодавцев, какой нет.

9. Раз какая то знатная женщина, приступив к завтраку, и при том в обществе одних служанок, чуть коснулась его, а он, опрометью поднявшись по лестнице, припав к коленам, заверяет, что, избежав рук сборщиков податей [3], он одну надежду имеет на её помощь. Она же, совестясь обстановки, в какой была, не устояв перед его бесстыдством, дала, но, дав, просила, что бы это было концом его взяток. Он обещал не надоедать, но с наступлением дня снова явился и снова голова, и снова руки, и снова колени. И не было недостатка в пособниках. Именно служанки содействовали, хватаясь за те руки, которые ими владели. И не тут только он таков, а у других женщин более порядочен, но во сколько домов ни проник, — таких много, всюду много услуг, всюду просьбы, всюду взятки, сытости нигде.

{3 πράκτορες, срв. т. I, стр. 160.}

10. А он, злосчастный рабствует и поселянам, перенесши на себя то занятие, которое прежде поддерживало прислужников администрации, отчего они и погибли. Α те, которые возделывают тучную землю у подошвы гор, работают скорее на Миксидема, чем на себя. Ему не приходится нимало опасаться дурного влияния времен года, все равно для подати ему должно все быть благополучно. Отсюда у него много пшеницы, много ячменю, много всего. Ведь и жены земледельцев отправляют для него женские услуги, что делает Миксидему трапезы обильными.

11. Он же не стыдится бедности людей, из за него впавших в нее, но из деревень приходят письма с тем, другим распоряжением, а ему нельзя не выполнить, но, вскочив, надо быть к услугам давших. Многое для него мало. И сверх того, он добивается доступа в другие деревни, часто из за одного плефра, сплутовав в цене коего, он в скором времени желает заправлять всеми делами, грозя неопытным людям убытками, какой им нанесет, если они не окажут ему полного повиновения.

12. Изобрел этот человек и другую более неправую пашню, судей, суды и процессы. Предоставляя себя в распоряжение тем из тяжущихся, у кого нет никаких правых доводов, то в обвинениях, то в оправданиях, он, вторгаясь в разбор дела, пробует дать перевес не тому, что справедливо, а тому, что ему выгодно, и достигает этого просьбами или и принуждает, угрожая своим злословием, и утверждая, что всячески распоряжается худою и доброю молвою. И одни, пораженные этим, бывают побеждены, другие, восставая, подвергаются поношению.

13. Вот что его ведет к судам, вводит, выводит. И нет для него ничего возмутительного в том, если по десяти раз на дню он предоставляет себя в распоряжение каждой из двух сторон. Он привык досаждать и ночью и нередко является во время сна правителя, дабы, сперва услыхав от него нечто, затем идти к трону, и от каждого из этих поступков — серебро, золото, одежда, раб, конь, всякое угождение чреву.

14. Разве ты не слыхал, Антиох, как некоторые власти кричали, что, если кто-нибудь не искоренит эту погибель, власти невозможно соблюсти весь долг свой? Сверх прочего. он направляешь на судей военачальников, подчиняя их себе подарками и на меньшую силу направляя большую. Это лани, это зайцы, это обилие вина, это — породы птиц. Ради этого он желает разделять с ними завтрак каждый день и устраивает, чтобы так было. Затем, примешивает сюда клеветы на не во всем ему повинующихся судей, одновременно с выпивкой клевеща. Такими путями наживается он. Эти уловки извлекли презренного из прежней бедности.

15. Той же хитрости или еще постыднейшей надо приписать и его наследство. За то, что в темноте друг с другом все делали друг другу, и давая, и получая, плодом этого является наследство. И он получал наследство при наличности матери, при наличности сестры, детей первой. Когда из них на сестре он женился, он обещал быть сыновьям тестя стеною [4], но стал грознее всех козней, притесняя, и принижая, а самое ужасное, друг через друга, этого оговаривая перед тем, того пред этим, и то этого вооружая на того, то того на этого, не любя ни одного из двух. но всегда принимая сторону одного против другого, свое лукавство делая сильнее уз родственных чувств. И теперь все те, кто огорчены войною братьев, проклинают Миксидема, устроившего эту войну, говоря, что никогда порядочные и воспитанные люди не дошли бы до такой степени ссоры, если бы кто-нибудь из богов вперед уничтожил его.

{4 Срв. в подобном смысле πύογος т. I стр. 40,1.}

16. К чему же желал ты иметь такого другом, Антиох, и помощником? И что худшего мог бы кто-нибудь сказать о тебе, как не то, что «Антиох этот в нраве Миксидема полагает надежду на свои успехи»? Итак, разве ты по справедливости не мог бы быть признательным богам, что ненавидишь и ненавидим, и не можешь считать своею выгодою вред этот, причиняемый им тебе относительно учеников? Ведь подвергаться злословию со стороны порочных людей похвальнее, чем наоборот.

17. А что Миксидем низкий человек, можешь убедиться и из следующего, если только не знаешь этого вперед. Был здесь некий юноша с Кипра, белый и красивый, из богатого дома, у этого человека пользовавшийся несколькими комнатами, в виду просьб этого человека к деду того юноши и вместе обещаний его, что дом его заменит юноше отцовский и что не придется ему ничего искать, чего тотчас же не получит. Так поступал он, желая обирать плоды с острова и еще кое-чего другого. Это последнее заставило юношу удалиться отсюда, не снесши покушений этого человека, одного в маленькой бане, другого в разных местах дома. Имея его под рукою, он не отставал. Итак он спугнул юношу своими упомянутыми мною поступками и теперь он находится в Берите, городе не отличающемся добрыми нравами, но все же юноша рассчитывал там жить в более сносных условиях, так как там не будет другого Миксидема.

18. Соображая это, Антиох, поклоняйся Судьбе за неприязнь к тебе этого человека. Ведь не это только одно. Но можно мне рассказать о другой большей дерзости, чем сказанное. Миксидем не дозволяет не доверять преданию о Фриноне, так как он, как когда то тот, предал сына и притворный гнев свой за поступок с последним укротил таким договором, чтобы удовлетворить обоих, одного тем, что он избежал опасности, другого—вознаграждением.

19. И молвой об этой продаже полна земля, полно море и являлись некоторые, знающие об этом, и с океана и из тамошней Галлии. Недавно некто из побывавших в Италии и живших в царствующем городе римлян сообщал мне, что нет никого, кто бы не знал этого, но, начиная с великого совета, до тех, кто живут на реке Фимбрии, знают доподлинно давшего, получившего, что дано и за что.

20. И это знает сам этот человек и в немалом числе случаев это — узда на него. А если бы это его не сдерживало, как бы кто-нибудь мог бы снести его дерзость, смелость, непотребство, надменность? Теперь же часто он по природе испытывает позыв к необузданности, но его удерживает страх того, что услышит, и ради молчания других он нередко молчит.

21. И он, этот «благородный» человек, живет с тремя женами, с той, которую взял по закону, и с теми, которых ввел в дом за сыновьями своими. И отношения его, как свекра, облегчают действия: ведь много представляется свободы и бывать вместе, беседовать, и хвататься, немало можно делать и ногами, сидя рядом. И вот младший и рад бы уйти, но, не имея предлога, остается, а старшему великий город дал повод к бегству. Матери же их заграждает уста многое.

22. Стоить ли тебе стенать из за того, что не имеешь расположения такого человека, который подобные свои деяния, о каких я рассказал, сменил тем, о котором сейчас скажу, невиданным и беспримерным [5]? В остальных своих проступках, он, может быть, шел по следам других, не был зачинщиком, как в том, Фринона, а в этом он сам указчик, если только будет иметь последователя, чего я не думаю. Ведь чем Филипп был для сына Фринона, тем сам он был своему, и при том, не смотря на громкий протест брата жены, причем жена присутствовала и слышала, ни взглянул прямо, ни возразил, но пребыл безгласен, глядя в землю, лишь потом дав признание своего непотребства. Страшно преступление Фиеста, а это нынешнее еще ужаснее, насколько ужаснее быть таким преступником в отношении сына, чем дочери.

{5 Знак вопроса пропущен в издания Forster'а.}

23. Итак, я не раз опасался за этот город, чтобы он не поплатился весь за порочность Миксидема, и благодарил богов, что он не поплатился уже. Ведь где дерзают на такие преступления, тому городу трудно не пасть, В особенности же, когда ни от кого не скрыто из его жителей это деяние, но никто не изгоняет, не негодует на живущего в городе, где такой слух распространился.

24. Тебе же подобает не искать помощи от этих людей, когда они таковы, но самому защищаться, сила же у тебя есть. Есть и язык, и дар от Муз, какие от них бывают... [6], Антиох. Если, следовательно, натянешь этот лук, и себя утешишь, и покажешь тому, что знаешь Архилоха.

{6 Пробел в тексте; «а он не сильнее эпиграмм» (о Миксидеме), по восполнению F'a, в. t.}

К Аристиду за плясунов (orat. LXIV F)

1. Я знаю, что и более серьезным из друзей, и всем тем, кто не расположены к нам, мы дадим повод одним радоваться, другим стыдиться, если мы возьмемся защищать предмет, о котором, не знаю как, сложилась дурная слава. Но если бы многое в жизни и из лучших вещей, и не таких не встречало не раз неподобающей молвы и не признавалось плохим то, что принадлежит к области лучшего, а то, что справедливо заслуживало бы презрения, превращалось в предмет почитания, тогда надлежало бы порицать лиц, взявшихся защищать то, что следовало бы осуждать. Но раз мы видим, что не везде получала господство правильная оценка, нимало не предосудительна помощь речью людям, которых хулят неправо.

2. Мало того, именно этим скорее всего и подобало бы прийти на помощь, как тем из находящихся под судом, которые становятся жертвою клеветы, а кто уклоняется от защиты потому, что о предмете составилась плохая репутация, причиною молчания делает то самое, что вынуждает говорить. Ведь те из фактов, которыми восхищаются, нимало не нуждались бы в защитниках, так как составившееся о них мнение благоприятно, а противоположным им необходимо помогать, как беднякам из числа знакомых. Если же тому, чью худую славу подобает устранить, мы затруднимся выступить на защиту, раз он обвинен, мы вообще устраним дело защитника, потому что, кто пользуется доброю славою, в помощи не нуждается, а кому в ней есть надобность, те лишаются её под влиянием опасения другого показаться защитником вещей недостойных.

3. Итак, на людей, враждебно к нам настроенных, нечего обращать внимание, — ведь если бы они и не имели этого предлога, не искать бы им было другого, потому что нет ничего легче злословить, если кто-нибудь не обращает внимания на то, что его признают за дурного человека. Но тем, кто из наших близких смущены, я заявляю следующее: Отрешившись на некоторое время от того мнения о плясунах, какое вы теперь имеете, и спокойно выслушав речь, если мои доводы представятся вам основательными и они восторжествуют над извинениями, перестаньте считать плохим то, что не таково. Если же речь не в состоянии будет изменить ничего в теперь составившемся мнении, но останется в душах ваших и после прослушания суждение, какое было до речи, тогда уже заявляйте, что я принял неподобающее решение, выступив защитником предмета, самого постыдного.

4. Далее, моя любовь к Аристиду и то обстоятельство, что, предоставь мне выбор или превзойти богатством Мидаса, или хотя немного приблизиться к искусству Аристида, я немедленно остановился бы на втором, очевидны, пожалуй, всякому. Они знают это не из заявления моего перед ними, что я люблю его, заявления, которое могло бы, пожалуй, быть и ложью, но на того, что гораздо важнее для уверенности, знают из самых фактов, сколько во мне пристрастия к этому ритору. Ведь то обстоятельство, что, всякий раз как сочиняю речь, я держусь следов Аристида и пытаюсь свои речи, на сколько возможно, уподоблять его, что я считаю выигрышем своей профессии, если кто нибудь из сидящих заявить, что я его напоминаю, полагаю, служит крупнейшим признаком того, что этого ритора я отношу к совершеннейшим. 5. И то самое свойственно почитателю Аристида, что я оспариваю его речь, если следовать им установленным правилам служить в некотором роде данью почитания их виновника. Ведь, кто в особенности развивал доводы, противные писаниям предшественников, и в этой области [1] прославился больше, чем в прочих, и кто не допускал, чтобы старина торжествовала над истиной, это был он. Поэтому тот, кто не решается опровергать его доводы, покушается на то решение. которое его заставляло опровергать предшественников!,, а кто в отношении к Аристиду предпринимает то, что последний в отношении к предшественникам, в своем последовании его примерам проявляет свое рвение в похвалу его произведениям.

{1 Т.е. в области так называемых άντιλογίαι, которыми был известен Аристид.}

6. Итак, если бы, убеждая лакедемонян изгонять этих нынешних плясунов, он останавливал речь чтением законов, заявляя, что Ликург этого не допускает и в написанном им законодательстве это не является для них отеческим и узаконенным, может быть, и тогда бы я мог противопоставить следующие слова: «Что говоришь ты? С переменою обстоятельств и после того, как столько новшества распространилось на все и обычаи одни упразднены, другие вошли в силу на смену прежним, и Спарта, вместо того, чтобы вдвоем (с Афинами) [2] властвовать над греками, повинуется вместе с прочими, кому более подобает, ты сам поминаешь о старых слогах [3] и обязанным податью предлагаешь те привычки, в каких они жили, когда господствовали, поддерживать в пору, когда они впали в положение подданных?»

{2 Срв. Άντιοχιχίς 184. См. т. II, стр. 380.}

{3 Срв. т. II, стр. 126,1.}

7. И множество соображений можно было бы привести, стараясь доказать, что не время держаться установлена Ликурга. В самом деле, разве не нелепо не гневаться и не порицать лакедемонян, когда у них нет щита, а если они в чем-либо пользуются настоящими условиями жизни, ссылаться против их удовольствий на Ликурга?

8. Впрочем, если бы, как я сказал, он опирался против плясунов на одни законы, я бы снес это, не считая того обвинением предмету. Ведь многое из того, что у других прямо в почете, в Спарте устранено законами, как, напр., прием пришельцев всюду одобряется, но не у них. Полагаться на стену — надежно, а у них законом установлено пребывать незащищенными. Избыток средств способствовал усилению многих городов и много рвения прилагается к обогащению и у эллинов, и у варваров, лакедемонянам же законы внушили убеждение, что бедность крепче капитала. Когда вместе с этими предметами он полагает, что и плясунам запрещено вступать в Спарту, я бы этим не тяготился. Но так как он унижает вообще этот предмет и обзывает его недугом и погибелью зрителей, и добавляет к злословию сирийцев, мне показалось в некотором роде изменою, будучи и самому сирийцем и, пожалуй, способным говорить речи, смолчать и не снять и со всего племени обвинения речью за этот предмет.

10. Почему, оставив увещание всем, он вступил в беседу с одними спартиатами, выследить, пожалуй, не мешает. Итак, мне сдается, не видя в аргументации против этого предмета наличности обилия, он прибегает к Спарте и отеческим установлениям Спарты, дабы скудость её прикрыть похвалами слушателям и речь свою из тамошней теснины вывести на простор равнины, оперируя на все лады Бразидами, Леонидами, Ликургами, Гераклами и Диоскурами. Ведь и то обстоятельство, что с плясунами он связал и мимов, поступок оратора, не особенно надеющегося на речь о плясунах. Какая была, в самом деле, надобность людей, отдельных по занятиям, сводить в одну тему, когда можно было, подошедши отдельно к каждому из двух этих предметов, воспользоваться разделением для публичного выступления?

11. Но, полагаю, он рассчитывал более благовидное ремесло представить в неблагоприятном свете характеристикой худшей профессии и мнение о мимах перевести и на пляску. Я же, исправляет ли жизнь сколько нибудь и этот элемент, сочту необходимым рассмотреть в позднейшем изложении. А что от меня не ускользнула хитрость Аристида в смешении им этих профессий, это я пожелал указать и вместе внушить слушателям, чтобы они остерегались его козней.

12. И во-первых, достойно удивления то, если для прочих искусств допуская время, как свидетельство их ценности, мы не потерпим, чтобы пляске оно служило в по-чет. Итак, что она привзошла во все и что, с той поры, как существует небо, существует и она и что шествие звезд, соблюдая в движении своего бега некую гармонию и божественный закон, давно названо величайшими мудрецами пляскою, это я предоставляю самим исследователям воздушной области. Но кто ив тех, кто хоть сколько нибудь посвящен в греческое образование, не знает, что, по словам Гезиода, Музы на Геликоне, слагая песни, не пренебрегают пляскою:

«И вкруг источника темного нежными пляшут ногами»,

почитая, полагаю, пляскою источник, который пожелали иметь себе купальнею?

13. В свою очередь, хор Диониса ничем иным, мне кажется, не тешит бога, как пляскою, и это—дело Сати-тиров, не иное и Панов, как прибегать к свирели и плясать. Вакханок вы присоедините, если я и умолчу о них. Между словами и пляскою, далее, такое общение, что Пиндар творил, а Пан выплясывал песню и мы могли бы встретить одного и того же представителем словесного искусства и мастером танца.

14. Так пришло ли бы на ум Музам плясать у источника, если бы это было чем нибудь зазорным, или считал ли бы Дионис, что его товарищество живет по мысли ему, когда оно проводит жизнь в танце, или допускал ли бы он корабельную пляску [4], если бы видел в ней что либо дурное? Зевса же, которого ожидала та же участь, что братьев, не она ли похитила из рук отца, когда Бори-банты, пляской вокруг него, достигли, что Кронос его не заметил? 15. Гомер говорить, что и щит Ахилла украшен был изображением танцующих, и, в свою очередь, перечисляя сон, любовь, песню и танец, назвал танец, который ты силишься представить одной из зазорных вещей, безупречным. Мы видим у него и феаков плясунов и гостеприимных. А между тем, если милостивое отношение к пришельцам черта людей, чтущих богов, и стараться угождать богам — людей, изощренных в справедливости, а нельзя в одно и то же время и быть справедливыми, и нравственно испорченными, во всяком случае те, кто привержены к пляске, не обладают дурными нравами, но можно вместе и быть самыми добропорядочными, и пляски не избегать.

{4 Нуg. Astr. poet. II 17. [Luc] salt. 22.}

16. Но, если угодно, оставив мифы и поэтов, перейдем к городам, прославившимся хорошим законодательным порядком. Итак, по общему признанию, критяне располагали наилучшими законами, также лакедемоняне, получив ли их от них или из Дельф, от пифийского бога, подобно тому, как критяне от Зевса через посредство Миноса. Вернее же, действительно ли боги дали законы тем и другим, или достоинство законов привлекло молву о богах, с каждой из этих двух точек зрения законы должны быть оценены как наилучшие.

17. И вот, оказывается, у обоих пляска практикуется с большим рвением и не то, чтобы только, будучи преданием прошлого, она не была воспрещена желающим, но она установляема была принудительною силою закона, так что манкировать пляскою было наравне с покиданием строя. А самое важное, — ведь в Лакедемоне прочие занятия были распределены по возрастам, но пляска распространялась на всех и обнимала вместе и стариков, и детей, и средний возраст.

18. А тот, кто важнее целых городов во свидетельство, Сократ, по приговору богов мудрейший всех людей, и он считал пляску частью подобающих ему занятий и то беседовал, то оказывался за пляской. Итак, поверим ли мы так легко и зря, чтобы занятие, древнее и столь благородное и достойное в глазах столь благородных людей, было низменным?

19 «Это, скажет противник, сравнительно другая пляска и она не осталась в прежнем своем виде». Что же? Прочее, ради богов, осталось по прежнему: дома, оружие, корабли, кузнечное дело, живопись, риторика, музыка, скульптура, мореплавание? Разве первые дома не отличались ничем от шалаша и мало оправдывали свое название? Разве можно было взяться за щит рукою и, смотря по надобности, перенести? И море разве сначала было доступным плаванию, а с развитием мореплавания разве тотчас приняла триеры, а, допустив возможность дальних переездов, покрылось бесчисленным количеством мореходцев, так что прежде грекам страшно было быть занесенными за пределы Делоса?

20. Чем было в начале искусство Главка Хиосского? Чем — Зевксида немного лет позднее? Когда люди боялись как бы статуи не бежали, располагая своими ногами? Это опасение связано с произведениями рук Дедала. Его затмил явившийся позже Фидий больше, чем Дедал своих предшественников. Ведь мы слышим, что и музыка до Архилоха и той поры была простой и грубой, с течением же времени преуспела.

21. Хорошо. А о риторике как, скажем, ты мыслишь? Разве в искусстве слова наравне стоят Антифонт и тот Менесфей, что следовал за Фесеем [5]? Или, в свою очередь, тот же Антифонт и Демосфен? И если лучше старшее по времени, Демосфен ниже Антифонта, а последний ниже Менесфея. Но рамнузец не согласился бы считаться ничем не лучше Менесфея, как не пожелал бы считаться выше Демосфена. Ведь он знает, что первого далеко превосходить, а второму немало уступает.

{5 Plut., Thes. 32. Prolog, stat., rliet. gr. YII p. 5, 26 ed. W.}

22. Ведь и сам ты где то говоришь, что немалыми и немалочисленными качествами усилил искусство слова, и я не завидую, клянусь богами, и не называю этого заявления хвастовством, но настаиваю на несправедливости того, что свои добавления он признает полезными для красноречия и прежним не восхищается, а если то же самое, прибавление, сделало лучшим танец, то, что не сохранено его прежнего состояния, приводить в доказательство его низменности.

23 «Иначе, говоришь ты, плясало прежнее поколение». Но ведь прежнее поколение и вело морские сражения не сходно с позднейшим, как Минос с карийцами, Парид с сидонцами, Ахилл с лесбоссцами, коринфяне с коркирянами, угодно ли назвать древнейшее морское сражение или то, что они дали около Епидамна [6]. Как же обстояли эти? Кораблям работы было мало, а борьба решалась гоплитами на палубах и под ними было море, но их действия ничем не отличались от сухопутных. Во всяком случае ты слышишь, как Фукидид говорить: «по древнему способу, снаряженные еще с меньшею опытностью» и «морское сражение, не в той степени сильное искусством, но в большей части похожее на пешее».

{6 Thucyd. I, 8.}

24. Но позднее Навпакт не допустил такой неопытности в морских боях, когда, в то время как пелопоннесцы выстроились кругом, афиняне обходили их, выстроившись по одному кораблю, и сближались, чуть не касаясь врага, и все время внушали опасение нападения, но откладывали его в ожидании попутного ветра. И вот такой повеял и враги пришли в беспорядок, а афинянам настала пора напасть. И так двадцать афинских кораблей победило сорок семь лакедемонских, при чем искусство ослабило количество.

25. Во втором морском бою многое можно похвалить в действиях этих, многое в действиях тех, самое же важное со стороны афинян, что аттический корабль потопил преследующий его левкадский. Воспользовавшись в качестве поворотного столпа грузовым судном, случайно стоявшим на якоре, он обогнул его и получил возможность ударить в борт преследующего корабля.

26. А если бы кто тогда, ухватившись за Формиона, сказал: «Что за новые приемы? Зачем ищешь простора? Что значат у тебя эти названия: прорывы, обороты, налеты? Что вводишь на море изворотливость возниц?» Разве, тебе кажется, не ответил бы он: «Это и значит вести морской бой, когда победу доставляют суда, а не лучники, стреляющие с судов. А ты вместо сетований о прошедшем, что не так сражались в прежние времена на море, винишь тех, которые применяют совершенное искусство?» То же слово и у меня наготове относительно настоящего предмета. Нынешнему танцу невозможно быть хуже прежнего, если сравнительно с последним он усложнился, но я не порицаю прежнего, но вижу, что нынешний достиг полного развит этого предмета.

27 «Этот разнится от того». Прекрасно. Тем ли, что он отнял что нибудь из существовавшего, или тем, что прибавил к нему? Ведь если бы сокращениями привел в дурное состояние, он не прав и естественно, должен быть изгнан из всякой земли, не только Лакедемона. Если же украсил всяк им рвением и двинул вперед, так что он стал самым сладостным из зрелищ, в чем же он уличается?

28. Давай, посмотрим: Разве ты не определяешь танец, как напряженное движение членов в соединении с некоторыми фигурами и ритмами? Итак, разве более медленного в этом не признаешь худшим плясуном, а более бы-строго лучшим? Вполне необходимо. Итак, разве эти двигаются меньше тех? Да кто дерзнул бы утверждать это? Но настолько более, на сколько те подвижнее сидящих. Значить, преимущество вменим им в недостаток? И чем они побеждают, в силу того сочтутся за худших? И тех, которые, сколько только возможно, выполняют задачу танца, признаем уступающими тем, которые отстают в подвижности? Итак и бегуну более быстрому мы отведем второе место сравнительно с более медленным, и тому, кто избивает врагов, куда не обернется, — сравнительно с тем, кто обратился на кого нибудь одного из противников?

29. Вини же и нынешних возниц за их испытанность, и смелость, и уловки, и решимость на все, их, которые, сверх того, что правят своими колесницами, прилагают руки и к чужим, в то время как их предшественники полагались большею частью на быстроту коней и не лишены были опытности в своем искусстве, но не владели им в такой степени. Вини и Пирриха, изобретшего танец, имеющий некоторое преимущество над прежним, и не давая ему права на прибавление, препятствуй тем, кто могут что-либо изобрести после него.

30. Плясали иначе. То славилось давно. Теперь движете сделало успехи. Пусть это господствует. Или прочим искусствам мы предоставим двигаться вперед, смотря по изобретению, а это, если оно открыло новые пути, возненавидим? И разве мы не услышим того, кто заявить, что в искусствах получает преобладание то, что приумножается.

31 «Клянусь Зевсом, они зараза городам и домам и кто смотрит на них, погиб и не избавиться от них предел бед». Натиск слова отважен и подобен потокам, все самое худшее возлагая на их главу, но доказательства, большего ли, меньшего ли, нигде нет. Итак, если достаточно назвать самым негодным и слово это внушает уверенность, нет ничего сквернее плясунов, так как человек этот не пожалел на них никакого поношения. Если же разные вещи обличение и злословие, они жертва дурной молвы, но нет того, на основании чего можно поварить сказанному.

32. Стоить послушать самые слова: «Полагаю, действительно, если бы кто поделил все людские беды на две части, одну, присущие этим (плясунам), другие прочим, прочие сравнительно с этими показались бы ничтожными». Это показывает сильный гнев, но гнев повредил слову. Впавши в преувеличение, но не исследовав дела, он преступил пределы вероятия. Кто, в самом деле, согласился бы, что из всего того, на что дерзают люди, проступки плясунов составляют большую часть и более значительны? Конечно, присоединять их в лучшим людям, из коих одни проявили свои природный свойства в речах, другие делах, может быть, не благочестиво и не по божески, но, с другой стороны, и считать их хуже самих негодных людей тоже несправедливо.

33. Но есть ли кто-нибудь, кто верит Аристиду, что этот плясун, воспроизводящий нравы богов, поступает более возмутительно, чем люди, опрокидывающие жертвенники, грабящие посвятительные им приношения, срывающие храмы и сжигающие статуи? Что же? Разве — возмутительнее, чем те, которые предают свои отечества, или те, .кто после убийств бежали в пустыню, или те, которые плавают по морю с целью злодейств, или вскрывают могилы, или замешивают яды? Но может быть, отцеубийцы ничто в сравнении с ними? Но лжесвидетели? Но те, которые подделывают подписи для обхода права? Но те, которые убили матерей, детей? С чего же это пришло тебе на мысль счесть всякого негодяя более умеренным, чем плясун?

34. Видишь ты эти тюрьмы? Кем они наполнены? Теми ли, которые совершили вышеупомянутые убийства, или плясунами? А между тем, какое основание имеет, что города тем, кто им больше наносить неправды, предоставляет плясать, а тех, кто удручают ничтожными проступками, влекут в тюрьму, и тем дают собирать серебро и добывать средства, а у тех отнимают жизнь и сбегаются, когда у них отрубают головы? Или, клянусь Зевсом, из того, в чем другие им наносят несправедливость, и легкие проступки—невыносимы, а невыносимое по природе может быть легко, безнравственный плясун? Или отец не снес бы преступления даже сына, а претерпевая зло от плясунов, они поклоняются им, словно персы своему владыке? 35. Почему же их не судят? Почему не наказывают тех, которые в своей испорченности оставили всех позади себя? Скажи. Но ты не мог бы ответить. Если только, клянусь Зевсом, они не творят беззаконий, надев шлем Аида или перстень Гигеса, благодаря коим остаются невидимками. Но не укрылись же они от тебя, который так внушительно расписываешь их деятельность, если, действительно, это их дела?

36. А правители, стражи городов, когда отправляют разбойников в пропасть, а плясунов, сидя в театре, одаряют, что, по твоему, делают? Наслаждаются теми, которые ничего преступного не делают, или чтут их порочность? И одно и то же наказывают и чтут? Вернее, меньшие из зол карают, а большие чтут, если плясуны тягостнее разбойников?

37. И сами они, говорить противник, живут зазорно, и зрителей губят с собою, увлекая к тому, к чему не следует. Здесь некоторым представляется, что он говорить нечто, но истина противоречит слову. Я скажу о каждом из двух предметов в отдельности, если со стороны слушателей будет соблюдено для меня то, о чем я попросил в начале, а именно не шуметь. [7]

{7 См. §3}

38. По какому праву ты говоришь, что все плясуны предавались непотребству? Слышав ли это от гадателей или видя приговор, вынесенный судьями, или получив их собственное признание? Однако, если кому нибудь предстоит бесспорно быть включенным в ряды преступных людей, необходимым вступлением в это должны служить жалоба, свидетельство, защита, уличение, приговор, если не это — признание. Так того или другого назовешь убийцей, так — прелюбодеем, так — изменником. Тот, кто назовет так помимо этих данных, клевещет. Как же, следовательно, не возмутительно, если, в прочих случаях, тот, кто был под судом, но не был осужден, считается чистым от вины, а те, против кого не выступало обвинителя, подвергаются поношению, как осужденные, и прочим обвинение не служить в ущерб их доброму имени, а те, которые и не привлекались к суду, терпят участь уличенных?

39. Выслушай, далее, другое. Есть некоторые из тех, кто сидят в комнате, пользующееся естеством для низкой цели и не отрицающие наименования жертв позорнейшей страсти. Им, в случае, если бы кто-либо их побил и, клянусь Зевсом, порубил, нельзя ни бежать в суд, ни поднять крик, ни воззвать к законам, ни потребовать правосудия. Это понятно. В тот день, когда они извратили природу, они лишали себя этого. Итак, разве и плясуна ты смело побьешь и, разорвав ему платье или ранив в голову, велишь молчать? Прекрасно узнаешь тогда, что предоставлено им законами, когда тот побежит к судье и будет иметь возможность объясниться, столько и столько народу разделит его гнев, и властный в приговоре накажет обидчика. Чем же, наконец, подвигнутый, ты приписываешь сословию непотребство?

40. «Ты уверяешь, говорить он, что все добронравны?» Нет, но и не сказал бы, чтобы все предавались разврату. Если же подобает составлять суждение на основании слухов, относительно одних можно слышать отзывы, что они не охранили своей красоты, но есть такие, которых даже весьма хвалят за их .целомудрие. Говорят, некто в Палестине простер до такой степени тщательное соблюдете добропорядочности, что первые лица в городах вводили его к своим детям и женам и нигде не давал он повода к обвинению.

41. Да и у нас славившегося когда то тезку того древнего пастуха [8], пред которым происходил суд богинь о красоте, тирийский софист [9], который мощным словом своим, словно Посидон, все колебал и потрясал, так оплакал при его смерти и дал такое великолепное надгробное слово ему, что не знаю, чего бы ему искать большего, если бы он чтил умершего софиста. И он заблагорассудил употребить это самое обращение, плясун. Видно, он решил вполне загрязнить себя похвалою развратнику.

{8 Парид, срв. Io. Malal. p. 263 Bonn. Capitol., vit. Ver., с. 8. L. Friedender, Sittengeschichte Roms II 6236.}

{9 Адриан, Philostr., vit. soph II 10, 7. Bolide, Rhehi. Mas. XLI 189.}

42. Мы видим, действительно, и сами, что большинство в молодости оберегается, одни матерями, другие отцами, — есть и такие, — кому их место заступили братья, и что те, кто хлопочут по такому делу, проклинают этих стражей. Разве не наблюдаем той же самой охраны и около молодых из плясунов? Их освобождает от таковой пора, когда эти опасности миновали. Допустим же, что не оберегаемые вступили на сколь8кий путь. Но того не было с теми, кто встречали попечение. Итак, можно, занимаясь ремеслом плясуна, сохранять целомудрие.

43. Как же тогда все плясуны развратники? Пока хоть один человек этой профессии окажется сохранившим целомудрие, не является какой то необходимостью чтобы танцор продавал свою красоту. Ведь если бы и это входило в состав искусства и нельзя было бы усвоить его без опозорения тела, это было бы общим для всех представителей профессии поношением. Но если, и сохраняя чистоту нравов, можно быть хорошим плясуном и тем более, чем более он не отвлекает души от усердных занятий к удовольствиям, зачем то, что не связано с искусством, считаешь частью искусства? Не подобает приписывать профессии вины людей, избравших путь порока. Так, например, и иной из философов, случалось, был падок на деньги. Так, разве философия довела его до рабства корысти? Но она же учила его пренебрегать всяким золотом, сколько его есть и появляется. Если же природная порочность одолела наставления, он — желал, но она — наилучшая.

44. В свою очередь некий врач, которому искусство его предписало спасать, нарочно отправил больного на тот свет. Так значить это дело врачебного искусства — губить? Клянусь Зевсом, нет, но спасать. А тот врач оказался бесчестным в своем искусстве. Но это не низость искусства. Ведь если бы кто, изучая риторику, пустился бы торговать своим телом, или кто, будучи возницей, предоставлял в распоряжение любовникам свою юность, один опозорил дар Посидона, другой — дар Гермеса, но они — злосчастны, искусства же не потеряли своего достоинства. И в данном случае, если иной плясун предоставил себя в жертву желающим издеваться, пускай низкий погибает позорно вместе с своими поклонниками; ведь он сам принял неподобающее решение на счет себя, но никоим образом не показал, что пляска — зло.

45. Могу привести и следующий довод, сильный, как я убежден. Если бы все, поддерживающие жизнь другими занятиями, все под. ряд, стали последователями Нарцисса и сделали своих родителей счастливыми и чтимыми своею нравственностью и непотребство ограничено было средою плясунов, тогда было бы большим недомыслием, вернее же безумием спорить против тех, кто бранят то, что подобает. Если же чистота нравов не определяется разграничением профессий, а господствуют те природные наклонности, какие и имеется, зачем нам ненавидеть не нравы, а пляску?

46. Ведь я следую и приговору о природе Пиндара, определяющему ее, как фактор, сильнейший всюду, не стыжусь слушаться и Еврипида. Что же говорить Еврипид, когда Елена жалеет волос, в то время как предстоит почтить могилу сестры?

«Природа, ты, в среде людской, сколь зло большое.

Но в спасение тем, кто доброй одарен»,

От неё, говорит он, у людей и добродетель, и порочность.

47. А устойчивость её он изъясняет в другом месте в таких словах:

«Ничем иным, как низким, не бывает

Порочный, добрый — добрым»,

где он желает сказать, что нет ничего сильнее природы и нет такой силы, которая могла бы изменить то, что дано ею, изрекая то же, что и Софокл. Именно последний говорить:

«Что дает природа, устранить то тщетный труд»

Следовательно, тщетно применяешь ты наставления в надежде изменить природу. Что она дала, то стоить прочно и навыкам природные свойства не уступают, но их сила выше привычек. Что же значит это слово? Тот, кто от природы привержен к целомудрию, не может стать развратником от занятия пляской. Кто от природы наклонен к разнузданности, не может преуспеть в благонравии под влиянием руководства.

48. Поэтому некоторые, жившие среди педагогов и отовсюду окруженные не одним бдительным оком, угрозами, страхами, опасением ударов, переступив все эти преграды, случалось, вступали в беседы с поклонниками, так приличнее выразиться. Чего ради? Что трудно противоборствовать природе. Я знаю некоторых, красотою превзошедших Гиакинфа, ставших независимыми от родителей, свободных от педагогов, провожатыми не располагающих, привлекавших взоры своим телом, но ни разу ни на кого не взглянувших и стоявших среди охотников, но, словно птицы, унесшихся ото всех. Не прибавил бы о целомудрии сирот, чтобы кто нибудь не предположил, что я говорю о себе.

49. Почему же и это так? Получи ответ от Еврипида, который говорить, что целомудренного не совратить и вакхической разнузданностью. Перестань же клеветать на пляску и, если увидишь разнузданного плясуна, говори себе что, будь он и кожевником, и плотником, он был бы распутником, и, если увидишь плотника целомудренного, говори себе, в свою очередь, что он и в занятиях пляскою не погубил бы чистоты своих нравов.

50. «Они холят волосы пуще Федры». Чем больше, нежели фессалийцы, отращивавшие волосы для Сперхея? Ведь и плясуны не стригут волос иначе, как для Диониса, бога, блюдущего театры, как те для реки. Если же самое предоставление волосам расти служить к обвинению, ты слышишь об «ахейцах длинноволосых». А если— прилагать попечение к волосам, ты видишь, как лакедемоняне чешут волосы в Фермопилах и после заботы о волосах свершили доблестнейший подвиг. А между тем, если бы забота о волосах устраняла храбрость, как же в разгаре борьбы они заботились о волосах? Как же затем, выступив на битву, проявили себя мужами?

51. Если же кто-нибудь пускается в подробности на счет частей головы и порицает да то, что плясуны отпускают волосы сзади, не снесут того, клянусь богами те, что плыли в Трою с Евбеи, и признают, что не меньше, чем плясуны, оскорблены они, «дышащие мужеством Абанты». Ведь они отпускали волосы, как эти.

52. Не могу, далее, и по костюму осудить образ жизни плясунов. Ведь ни то обстоятельство, что в ткань хитона воткано золото, не могло бы насильственно вгонять в зазорное дело того, кто по натуре недоступен такому,—ведь так мы видели бы сопричтенными к развратникам и жрецов, которых на праздниках украшает золото, мелькаю-шее в одежде, ни если кто нибудь утверждает, что спуск одежды до пяток и некоторые подробности прочего фасона одежды впадают в женоподобие, покрой хитона не есть бесспорный признак разврата.

3. Если бы, в самом деле, такую силу имели виды одежды и отсюда подвергался переменам нрав, было бы находкой — обрядить этих, сидящих в комнате [10], на манер Геракла и львиной шкурой и дубиной переменить их жизнь. Но невозможно то, как невозможно и рабу изменить свое общественное положение, если он наденет хитон господина или тайком от него, или даже, ради шутки, с дозволения господина.

{10 Срв. § 39.}

54. Поэтому случалось, и иной атлет, шагающий большими шагами и обрызганный маслом, до крайности дурно пахнущим, с накинутым поверх плащом, при самой этой одежде храбреца, признаваем был в отправлении женского дела. А между тем, ради богов, что удивительного, если, как его плащ его не удержал в целомудрии, так этого нрав в такой одежде сохранил целомудренным? Ведь ни те, которые перебили в Македонии после обеда Мегабаза с его свитой, увлеченных противоестественной любовной страстью [11] под влиянием опьянения, ни те, которые позже низвергли тиранию в Фивах и изгнали лакедемонский гарнизон, те и другие по одежде признанные за женщин, не были уже женщинами, но, какими раньше, — мужами. Значит, ничего такого не сделано ими было раньше.

{11 'Αφροδίτη άδικος cf. т. I, стр. XII, 3, Юлиан, orat. II, p. 130,5.}

55. Далее, все признают эти два факта, что из отправившихся под Трою Ахилл был храбрейшим и что он сам поставил себя в то положение, что его принимали за девицу, скрыв свой пол под иною внешностью. А между тем подобало бы, если бы подобный прием в силах бы был вредить, считать, что Ахилл явился под Трою, будучи самым низменным человеком. На самом деле, на него, который выдерживал роль девицы, возложен был весь успех у греков и люди, которые далеко стояли от женской внешности, молили того, кто принял на себя таковую, как и мудрость Одиссея после притворного безумия. Ведь и последнему не повредило разума его притворство с запряжкой. Так ни походка, ни маска, ни покрой одежды, ни манера стрижки, ни другое что-либо не может никогда оказаться сильнее доброй воли.

56. Зевс не отказался от своей природы в тех превращениях, о которых мы слышим, но, удовлетворив потребности момента, снова был прежним. И относительно Афины и прочих богов, кому приходило на мысль превращаться, мог бы всякий сказать то же, что, являясь в более низменных видах, они сохраняли за собой свое достоинство. И мне представляется, они стали отцами этого танца, направляя своими превращениями изворотливых из людей к воспроизведению всего. Ведь после богов уже не казалось зазорным принимать всякие образы.

57. Но перехожу теперь к зрителям, как я бы сказал, не развращенным, как гласить твоя речь, погибшим!. Они по справедливости, мне представляется, могли бы возразить тебе прежде всего следующими словами: «Мы, Аристид, имея жен, и растя сыновей, и управляя, как собственным хозяйством, так и общественными делами, являясь в театр для отдохновения, сидим и смотрим, присуща ли красота тому, что представляют, и, если некоторое наслаждение от танца войдет в душу при посредстве зрения, мы уходим удовлетворенные и снова принимаемся за трудные заботы курии, попечение, слова, труды. Затем, испытав бремя их, отправляемся для того же наслаждения, вглядываясь в положение ног, движение рук, согласованность жестикуляции, которую ты осуждаешь, вообще благовидность целого.

58. А честен или лукав тот, кто это проделывает, суров или мягок, падок на удовольствия или нет, пи над чем из этого мы, сверх того, не задумываемся, сидя судьями просто танца, как, когда смотрим кулачных бойцов, не расспрашиваем на счет ран, тот, кто наносит большие удары, внимателен ли он к родителям.

59. Каким же образом мы развращены танцем? Что «кивок этих людей больше способствует развращению, чем для сдачи города осадные сооружения других». Увы, какова сила кивков! Они сильнее машин лакедемонян, которые они послали на укрепление Платей. О каком же развращении ты говоришь? Влекут ли они к себе зрителей или искушают зрителей? Ведь если он, действительно, это подозревает, следовало бы, конечно, ни дозволять юношам танцевать, чтобы зрители не возбуждаемы были их молодостью, ни водить юношей зрителями на танец взрослых, ради избежания юношами покушений на них танцоров, так как, когда будут взрослыми обе стороны, и те, которые ходят на представление, и те, кто исполняюсь зрелище, не будет никакой опасности в среде лиц, уже перешедших юные годы. На самом деле, ты прибег к словам скорее врага, чем человека заботливого.

60. Что, если они даже всячески ломаются и изгибаются, это не есть развращение зрителей, нет ничего легче заметить. Ведь кто не знает, что мы тратим целые дни в театрах для множества разнообразных зрелищ, где можно увидать кулачных бойцов, других, сражающихся в поединках или нападающих толпою на зверей, треть их — кувыркающихся? Так разве, лишь только увидим, мы при ходим к тому, что становимся похожими на тех самых, на кого смотрим? Разве становимся смелыми под воздействием бойцов, а под воздействием вооруженных полу-чаем склонность к убийствам? Разве охотники нас побуждают выходить на льва? Разве становимся легче в прыжках под влиянием кувыркающихся? И кто замечал что нибудь из этого на близком своем или сам на себе?

61. А если, действительно, мы уподобляемся тем, кого созерцаем, как же и от этих не получаем такого воз-действия? Если же ничего отсюда не сообщается зрителям, то нет вероятия, чтобы сообщалось что-либо и от плясунов. Или искусство этих овладевает душою, а тех не имеет того же влияния? Как же ты не ведешь с эллинами беседы, чтобы не быть кулачной борьбе, не быть панкратию, чтобы гимнастические состязания были свободны от атлетов, если они делают зрителей более дикими? Потому, что бить встречного дело более дикой натуры, а не состязаниями причиняется порча характера. То же самое мнение должно быть принято относительно нравственно распущенных, что натура их неблагополучна, а не то, что зрелище плясунов повредило их природу.

62. «Вредны их жесты», говорить он. Очевидно, те, которые подражают женским. Ведь им приходится, если они рассчитывают прославиться, подражать, а хорошо подражать, значит, конечно, как можно более приблизиться к истине. Итак, то, что у них можно увидать в течение малой части дня, в подражании, то мы все время, непрерывно видим в действительности. Действительно, всякий дом полон женщин, если же женщин, то жестов К работе, полагаю, примешиваются и жесты, Отдает ли она приказание, просит ли, обещает ли, боится ли или бранить, во всех её шагах, она то скажет с жестами, то и без слов сделает жест. И мужчинам нельзя их не видеть, раз им неизбежно быть в их обществе. Но всем, у кого есть глаза, во всяком случае предоставлено и зрелище женских жестов.

63. Так разве мы все развращены жестами женщин и нам было бы к выгоде расстаться с матерью, с сестрой, с дочерью, с служанками и зажмуривать глава, если они где нибудь появятся? В самом деле, если способно развратить то, что весьма отстает от истины, — подражание, как же можно спастись, глядя на самую действительность. Ведь как для воспитания боевых людей более действительным средством служить смотреть на самые битвы, чем иметь дело с картинами, которые содержать отражение фактов, так, если вреден женский жест, то вреднее тот, который выполняется для действительной надобности, нежели тот который, воспроизводится ради забавы. А ты тех не боишься, а против этих ратуешь, как вредных.

64. И не думай, чтобы я утверждал, чтобы кто наб., обращая внимание на женщин, не оказался иной раз женоподобным, и такой и от плясунов, может быть, получил бы вред. Но ни женщин мы не устраним, если кто-либо, будучи плох, принял их манеры, ни признаком негодности плясунов не будем считать то обстоятельство, что иной зритель оказался порочным. Но в том, что недавно было сказано, были приведены доводы в пользу того, что можно быть целомудренным в среде плясунов. Если же самих подражающих не развращает непременно подражание, как же является вполне неизбежным развращение зрителя?

65. Удивляюсь Аристиду, если он проницательно усмотрел жесты, из за коих он счел нужным похулить пляску, как дело вредное, а то, что им противоположно, того не захотел заметить, не смотря на то, что и это, и то происходить в один и тот же день, вернее же, в самую малую часть часа. Что же это, о чем я говорю?

66. Если бы пляска, усвоив все то, что принадлежит к женской внешности и уклонившись от того, что подобает мужчинам, раз навсегда занялась первой и в этом заключалось искусство, и тогда бы она не развращала мужественную натуру, но, может быть, по справедливости встречала упрек, что не совокупила в своем искусстве подражание каждому из двух полов, в чем заключалось бы и более занимательности и при чем не казалось бы, что мужской пол в пренебрежении. Если же она представляет то это, то то, и часто происходит смена из одного в другое и, прежде чем, как следует, изобразить женщину, плясун перескакивает на воспроизведете мужчины, к чему, разбивая танец на две половины и одну пропуская, а другую выдвигая на вид, ты подкапываешь это занятие?

67. Видал театр Деяниру, но и Ойнея, и Ахелоя, и Геракла, и Несса. Видал бегущую Дафну, но и преследующего ее Аполлона. Видал Аталанту, но не без Мелеагра. Плясун изображал влюбленную Федру, но присоединял и Ипполита, юношу воздержного. Бривеиду уводят из палатки Ахилла, но уводят вестники. Видал ты женщину, видал и мужчин. Видал колесницу на море, дар Посидона, везущую невесту, приз за конное состязание. В той же колеснице увидишь и Пелопса.

68. Много показал он тебе девиц Ликомеда, и рукоделья девиц, и их орудия, прялку, веретено, шерсть, основу, лопатку, воспроизвел и Ахилла, принявшего на себя вид девицы. Не бойся! Не остановит пляску на этом, но и Одиссей подходить к дверям, и Диомед с трубою, представляет он и настоящего Ахилла вместо кажущегося. И если понадобится представить его в Трое, увидишь героя убивающим, потрясающим копьем, пугающим и приводящим в смятение и убивающим Гектора, влачащим труп и прыгающим дальше, чем в пятиборье.

69. Вот каково то, что ты унижаешь. Тому и можно подивиться, если то, что происходит на пятиборьях, ты не изгоняешь из Олимпии, а что их превосходить, то желаешь осуждать. И пословица говорит «дальше вырытого предела». восхищаясь теми, кто превзошел меру скачка, а ты самое превосходство над пятиборьями в скачке ставишь в вину. А между тем, что же ты постарался восхвалить больше этого (победы) в начале? Таково дело истины. Часто она побеждает клевету и обвинителя делает поневоле хвалителем обвиняемого.

70. Но возвращаюсь к тому, что подражание распространяется на тот и другой пол, принимают ли плясуны на себя роль людей или богов. Тот, кто представляет Геру, и Афродиту, и Персефону, представить и Зевса, и Ареса, и Плутона. И если кто скажет, что он изображает свадебные обряды, и веселую процессию, и танец, пуст услышит в противовес о битве Лапифов с Кентаврами и укроти-теле разбойников, и Тавра, и Минотавра — Фезее, и о Геракде, распространяющем свои труды до золотых яблоков. Так развращают ли они скорее подражанием своим женщинам или приносят пользу изображением мужчин? Ведь, если, когда делают первое, расслабляют души, то, когда представляют второе, возбуждают души, следовательно, разве портят скорее, чем делают тверже?

71. И я не говорю того еще, что собственный пол способен призвать к соревнованию, а чужой слаб, так что необходимо мужчинам следовать мужским манерам, а не поддаваться женским. Но оставляю это и пусть в равной мере для каждого допущен будет со стороны одного вред, со стороны другого спасение. Итак. если бы они вообще представляли или то, или это, они или целиком наносили бы вред женскими подражаниями, или целиком пользу мужскими. А так как они танцуют вперемежку то и другое, то способное принести пользу, скажем, встречает препятствие в полезном воздействии во вредном, а способное вредить подвергается тому же со стороны лучшего элемента пляски, так что одно становится бесполезным вследствие того, что — вредно, а другое безвредным вследствие полезного. Итак ни ты не вини пляску, как вредную, ни я не стану утверждать, что она ведет к добродетели, но что вся её задача увеселять зрителя, А безвредное удовольствие здравомыслящим людям представляется делом. завидным и из числа тех, какие не заслуживают скорее поношения, чем похвалы.

72. Итак, я защищаю речами своими за пляску и поэтов, а Аристид в речи против пляски уличается в гонении и на поэтов, Гомера, Эсхила, Еврипида, Софокла, Менандра, многих других. Как так? Потому что все они воспроизводят женщин и тогда их больше всего и хвалят, когда они особенно удачно воспроизводят их и бывает сохранено сходство с каждой, и настолько больше, чем плясуны, они воспроизводят их, насколько сочиненное слово больше безгласного движения. И один входит в самую душу и водворяется в ней, а плясунам достаточно не отстать от фигур.

73. Выступив, скажи: «Древних развращала трагедия, развращала и комедия, Гомер губил Грецию и вперед Греции себя, воспроизводя плачущих Бризеиду и Пенелопу и раненую Афродиту». Скажи, что нужно и теперь запереть школы для поэтов, запереть для актеров театр, дабы трагик, вошедши, не стал изображать Пасифаю, впавшую в неестественную страсть, а в свою очередь комический актер — женщин, рождающих у Менандра, и многое другое.

74. Почему же, наконец, предоставляешь ты войти им, которые вдвойне воспроизводят женщин, словом и орхестическими фигурами? [12] Или не знаешь того, что, кто не внесет вместе с речами фигуры, губить благозвучие неподвижностью, когда наступает пора, требующая движения? Поэтому многие превосходные голосом, не располагая уменьем хорошо действовать, доставляют меньше удовольствия, а многих, кому недостает голоса, преимущества игры [13] поставляют вперед лучших. После этого, один, войдя в роль Плангоны и лицом, и костюмом, и решительно во всем, в чем можно, воспроизводя женщину, не повергает театр в зазорный удовольствия, а когда плясун передвинет! руку, присутствующее уходят полные женоподобия и вперед их уходить таким тот?

{12 οχτ'ματάτ δρχησιςτόσαμοιπόαε,όσο hlπόνΤω.κύματανυξολοή, о Фриних у Плутарха, de musica.}

{13 οχημοιτίζεο'&αι, в данном случае близко к этому понятию.}

75. И сражаясь с Платоном за трагедию и комедию, ты по необходимости хвалишь и их танцы. А в послед-них есть даже и кордакс. После этого, разве не возмутительно, что в театре есть место кордаксу и его не винят, что он развращает посетителей, а о танце, где больше всего старания, чтобы нигде не обнажаться, он худого мнения и в тому же мнению склоняет прочих.

76. Но мы не будем держаться больше твоих слов, чем самых фактов. Что же говорят факты? Скорее же ответь мне: Управлять городами и ублаготворять провинцию и многим вместе доставлять благоденствие дело ли души, дурно воспитанной, и развращенной, и полной наслаждений, и отягченной недугами, или, напротив, воспитанной, целомудренной, очищенной, легкой, проницательной, неподатливой наслаждениям, мужественно добивающейся справедливости и дающей ей перевес над несправедливостью.

77. Я не считаю ничего важнее для испытания души, как начальствование, и полагаю таков же смысл и пословицы, которая гласить, что муж обнаруживает себя во власти. Так вот, из этих людей, относившихся к танцу без всякой антипатии, некоторые, назначенные на правительственные посты, как бы управляли городами, если они были развращены? Хочешь, изложу тебе? Пренебрегали бы богами, изгнали бы справедливость, преступали бы законы, продавали бы свой приговор, провели бы время, числясь в ряду самых беззаконных и воюя с самыми лучшими, деньги, одни воруя, другие отнимая, угождая желудку, будучи привержены к пьянству, бесчестя мальчиков и женщин одинаково.

78. Но ничего из этого не видишь ты, но то, чего молил бы кто нибудь для детей и друзей. Немалое число из них стали и были провозглашены спасителями городов, приняв похвалу, лучший венок, чем из Пизы, применив страх, убеждение, наказание, по справедливости и как каждому нужно, одним устраняя неизлечимое, другим направляя то, что способно уступить, третьим сдерживая готовую проявиться разнузданность, не оставляя без призора благонравного элемента в бедности, заграждая пути к неправому богатству, отталкивая вино, избегая роскоши, подавляя силу сна, помогая приговором своим справедливости, сохранив величину городов, малость их изменив, с одинаковыми руками получив власть и ушедши с неё (т.е. без взяток). Не утверждаю того, чтобы они стали добродетельными под влиянием плясунов, но заявляю, что сделаться таковыми плясуны им не помешали.

79. И приливает толпа риторов и декурионов каждого города, из коих никто, можно сказать, не остался без зрелища плясунов, и не примет молчаливо твой упрек, будто он развращен, так как имеет за себя свидетельство самых фактов, что он здрав. Клянусь Зевсом, сам то ты разве имел бы охоту исполнять свои речи для людей развращенных, возбуждать восхищение у людей таких свойств, и пребывать в городах, страдающих подобными недугами? Но оставляю пребывание: много бывает понудительных причин, по каким иной живет где бы не желал.

80. Но разве не постыдно добиваться похвалы со стороны развращенных, людей? Так, утверждая, что увещеваешь одних только лакедемонян, так как знаешь, что прочие рассердятся на слове, где ты сочинял много прекрасных своих речей? В каких из городов читал? Чьими рукоплесканиями возносился? Полагаю не Спарту сделал ты мастерскою искусства, не у Эврота пустил поток словес, но посетил Геллеспонт, Ионию, Пергам, Смирну, Эфес и «первый, породившей беду», как ты сам говоришь, Египет. Ты посетил и Рим, где в чести искусство танца.

81. Итак, в обвинении этих людей ты говоришь, что города развращены, а в своих действиях признаешь, что города добронравны. Выбирай же одно из двух, влито, что оказываешься приверженным к развращенным людям, или то, что твое обвинение недобросовестно. Их — не знаю, за какие с их стороны неприятности тебе,— ты так ненавидишь, что, ради злословия им, винишь в непотребстве вселенную, если, действительно, одни зашли в своей низости так далеко, что даже не потерпели бы упоминания о прекращении порока, лакедемоняне же, уже долгое время допускавшие развращение и довольные им, поступают в такой степени противно законам, что не снесли бы даже лицезрения Ликурга, если бы он внезапно появился.

82. После этого, неужели ты не понимаешь, что вонзаешь меч в прочих сквозь себя? Ведь неопытному в зрелище плясунов невозможно было бы, конечно, рассказать об этом предмете подробно, а кто, хоть сколько нибудь принимал участие в зрелище, по твоему утверждению, тотчас заражался порчею. Поэтому наш достойный Ари-стид не избегает того, чтобы не оказаться одним из совращенных. «Но он видел, однако не развратился». Прекрасно сказано и я согласен. Так пусть он допустит, что и прочие остались во время зрелища добродетельными, и пусть считает, что и у других есть попечение и внимание к элементу чести.

83. «Они, говорить он, — погибель и зараза городам». Прежде чем явиться этой пляске, скажи, все жили жизнью жрецов и пророков? И от них стали жертвами разврата Клисфев, Филоксен, Аминий, Аристодем, Бафилл, Диогнет, Дим, Клиний, Агафон, Хризипп, Полипед, Гармодий, Ктесипп, Филипп, Тимарх, множество других? Что же? Ими обучены были гоняться за мужчиной Евмнест, Фрасилл, Лай, Аристогитон, Паммен, Демократ, Хабрий, Мисгол, Каллий, Критий, Павсаний, Архидам, цари лакедемонян, цари восхваляемого города?

84. Да к чему перечислять всех.—дело целого пятилетия,—но не сказать того, что если, с этими, плясунами, привзошла беззаконная Афродита [14], обвинения софиста были бы своевременны? Если же были люди, оскорблявшие естество, еще раньше, чем получила общественное значение пляска, какое основание кому-либо связывать явление, настолько более раннее, чем пляска, с нею, явившеюся значительно позже? Как если бы он утверждал, что и горячка, и прочие недуги — изобретения плясунов.

{14 ή παράνομος Αφροδίτη, срв. § 54. Iulian. orat. II, p. 130,"}

85. А про Менелая утверждаешь ты, что он сам бросил меч, не имея возможности обвинить в низости плясуна, если только не был таким Мерион? Α беотийцам какой плясун учредил скверный закон, что самое честное угодить поклоннику? А кто убедил Элиду применить эти самые и открыть погоню за юношами людям, увлеченным красотою? И то, что танца этого в древности не было, не заставляло города быть добронравными, и после того как он явился на сцену, он не повел к разнузданности, но воле законов следует, как прочее, и этот предмет, встречая препятствие в их строгости и поощрение в их мягкости.

86. Итак, где этот порок одобряется, там он распространен, где умеренно наказуется, умеренно и дерзают на него. Α где справедливость надлежащим образом получила вес, там ему воздвигается преграда. С той же поры, как явились плясуны, говорю о нынешних, совершающим такой проступок наказанием служить смертная казнь. Поэтому, если у беотийцев отсутствие страха всех толкало одних гореть страстью, других удовлетворять ей, нынешняя угроза высшим возмездием одних, юношей, блюдет в их целомудрии, а других достаточно удерживает от проступка, так как постыдный позыв преодолевается любовью к жизни. Следовательно, если до плясунов была свобода для надругательства, а в их время смерть — кара насильникам, как же так плясуны, с той поры как они существуют, зараза городам!?

87. Он порицает песни и хор, последний, как составленный из пустых мужчин и легкомысленных женщин, а песни, как песни изнеженного характера и вредные для храбрости, как будто и он, и мы не увидали бы с удовольствием лучший хор и не послушали бы лучших песен, Следовало бы, чтобы некоторый отзвук музы Анакреонта составлял для них песни. Ведь это в одно и то же время и украсило бы пляску им, и увеличило бы угощение, преподносимое зрителям. Но если они не располагают Сапфо, разве поэтому они обижают? Как если бы кто нибудь порицал доблесть передовых борцов за плохие качества обоза. Было бы лучше, полагаю, дозволяя пляску, исправить постановку хора, чем по винам хоревтов упразднять пляску.

88. Итак, я бы не сказал, чтобы песни соответствовали строгим правилам музыки, но не могу найти, чем они вредят слушателям. А ты, рассматривая характер музыки, говоришь правду, но о постороннем данному предмету. Ведь мы являемся не с целью послушать благородных песен и посвятить внимание им, и нет убытка не удержать в памяти, кто что услышал, но мы требуем только одного, чтобы голос служил фигурам танца Ведь танец выполняется не в песнях, но ради танца изобретена песня. И мы выносим суждение о дне по красоте или безобразию танца, а не по словам и ритмам песен, но о последних мало речи, а рассмотрение посвящено моряку, охотнику и пастуху.

89. Если же ты утверждаешь, что музыка проникает в души, ты говоришь о той, которую усваивали, посещая школу музыканта на кифаре, юноши, ходившие к Бонну, учившиеся у Лампра, больше рвения отдавая этому предмету, чем палестрам или письму, или, если угодно, равное, временем, трудом и учением приобретая благо музыки. Поэтому научившийся смеялся над не научившимся и подвергался насмешкам тот, кто не умел приложить руки к струнному инструменту. Если же прослушать мельком было бы одинаково с изучением и первое одинаково влияло бы на души, тогда театры, при совместном слушании, делали бы всех одинаковыми.

90. Таким образом и теперь, если ты не укажешь, что сочинители этих песен окружены учениками, и знакомят с песнями, и люди с ними одинаково стараются сблизиться, как с софистами, нет никакого вреда от хора душам, напряженно следящим за танцем. а песни не придающим такого же значения. Поэтому они не разнеживаются и не уходят совсем унылыми, — к этому сводится у тебя понятие расчувствоваться.

91. Если же песни не позволяют в каждом кипеть гневу, величайшее благодеяние вселенной остается сокрытым. Ведь когда народ наслаждается мирным временем, если гневливость не будет смягчаема, не имея возможности быть израсходованною в войнах, она вызывает у толпы повод к мятежам. Но если песни их зачаровывают, как некоторых змей и настраивают к довольству миром, города, спасаемые песнями, пренебрегли поэтами, оказывавшими самое крупное благодеяние.

92. Таким образом, если даже скажем, что ты говоришь совершенную правду, речь эта благоприятна для песен, а что не вполне искореняют и не сразу распускают они природу гнева и что не всякий слушатель сидит расслабленным, это очевидно вот из чего: Когда, разделившись в своею рвении, один на сторону этого, другие, того, третьи—иного, они поднимусь резкий крик и, вступив в столкновение. станут спорить, каждый поставляя вперед прочих того, кого избрал, рукам, по сдержанности своей, воли не давая, но на словах сражаясь, по своей энергии, тогда они внушают тем, кто на них посмотрит, что не стали от песен слишком изнеженными.

93. Опять, следовательно, Аристид оказывается одним из расслабленных. Ведь он говорит, что тот, кто склоняет к ним слух, развращен. К склонившим слух принадлежит у нас и сам Аристид. Некоторые из мальчиков, прислуживающих господам, бегающие на рынок и оттуда домой, поспешая по переулкам, поют те песни, которые запомнили, так что и не желающим приходится слышать их и вследствие непрерывности и у нежелающих слышать иногда они закрепляются в памяти. Значит, и ты развращен. Или, по образцу Замолксиса, ты жил под землею и избегал морской воды [15]? Или ходил, заткнув уши воском, и проплывал мимо Сирень? Ведь ты винил песни и не стал бы отрицать, что поступаешь несправедливо, если не исследовал, как подобало, все вредное в них. А этого нельзя было сделать, не слыхав песен. Итак ты был слушателем песен и бросил щит.

{15 αλμην — чтение. восстановляемое по речи. Forster'ом. Reiske предлагал λΰμην или λαίβην, Prins άτην.}

94. Да что долго говорить? Чем я доказывал, что зрителей танец не развращал, где я упомянул и о правителя х, это служить доказательством в защиту и песен. Ведь те, кто вместе с пляской воспринимали и песни, если они оказались нравственными, свидетельствуют, что ни то, ни другое не ведет к развращению. Действительно, если бы танец не был злом, но песни—таковы, во всяком случае, они боли бы развращаемы, если не тем, то этими. На самом деле, они не были развращены. Итак и то, и другое непричастно порче. Ты же больше, чем нужно, строг и срезаешь прелести мирной поры, как с луга.

95. Следовательно, та речь, какою он особенно при-влек к себе толпу и какая у большинства на устах, — а те, кто привыкли восхищаться, не отдают себе отчета, почему восхищаются, — скорее похожа на слово тирана, чем на доказательную речь. Так, помянув о стуке ногою [16] людей, помогающих исполнению, он говорит, что у них надо бы отнять всю ту часть ноги, сколько выставляется из сандалии. Почему, ради богов? Или только потому, что ты так решил? Значит, занимая положение оратора, ты присвояешь и роль судьи, от доказательства того, что они вредят, уклонившись, но говоря, чему бы следовало их подвергнуть, если бы они были уличены? Нет, но уличи. Ведь ты — обвинитель, а назначать наказание дело другого лица. Но, полагаю, он назначил наказание, не будучи в состоянии по отсутствию улик утверждать, что те, кто вызывают шумные одобрения, ведут к изнеженности.

{16 τά άπδ τον ποδός срв. стр. 321, примеч. 2.}

96. «Ногою, говорит он, ломая сцену». Значит, ты скорбишь за подмостки и в том твоя претензия? Но разве ты вообще тяготишься стуком? Значит, те, кто мечами ударяют в щиты в сирою и вперед потрясают души страхом, заслуживают, чтобы им были отрублены руки в длину мечей? Α те, кто угождают богам кимвалами, — и тут нередко предоставляется работа и ногам, – и те, кто умилостивляют божество тимпанами, чему заслуживают подвергнуться? Сколько надо отрубить им?

97. Но, чудной человек, плясунам нужно больше стука, который направляет, как надобно, песни хора и будет содействовать ритмичности движений плясунов. А такой стук простой ногой достаточен не был бы. Нужно, чтобы известная железная палочка, исходящая от подошвы, производила достаточный звук. Вот почему, следовательно. ты отнимаешь ногу у помощников и подражаешь той древней жестокости, советуя отрубать ноги, как некоторые — руки, скорее же, по тем же соображениям, и руки, и головы, руки, сколько их носит бубен, так как они стремятся производить помощью их больше шума, головы, потому что они надели на них шлемы, а над ними подняли султаны.

98. Трагиков же делай короче, подрезая колени, так как, поднявшись на котурны, они ухитрились превысить прочих, а трубача тебе остается зарыть живым, так как ни одна часть его тела, скорее даже и все тело не равны мерою трубе. Опускаю многое, лук, стрелу, дротик, копье, кирку, плуг, что, раз восторжествует твое решение, будет причиною увечья людям, ими владеющим. Ведь если надлежит отрубать у людей от тела столько, каковы орудия, в коих они нуждаются, то, смотря по величине этого орудия, одни подвергнутся смерти Гипполоха [17], другим, если они не замедлят подвергнуться возмездию, надлежит сравняться с детьми Алоея [18], так что и за те осадные орудия, какие подвигают к стенам, предстоит поплатиться. Видишь, куда доходить дело, вследствие гнева твоего на сандалию.

{17 II. XI 145 sq.}

{18 Odyss. XI 311 sq.}

99. Далее, может быть, иной возразить: «Почему же, если считаешь, что этот предмета свободен от вреда, сам воздерживаешься от него и не пускаешь юношей?» Это потому, что таков, любезнейший, мой труд, что едва можно оправиться с потребностями школы. Ведь Гермес, являясь, отвлекает и от трапезы, и от ванны, и приходится, отказавшись от всех посторонних удовольствий, быть приковану к речам. Поэтому и толпе я представляюсь тяжелым [19], так как они не принимают во внимание необходимости, которая замыкает меня безвыходно. Я же стал даже изменником своему здоровью вследствие ненасытности в трудах, и, нимало не уступая внушениям близких и друзей, представляюсь безрассудным. Как же, следовательно, стал бы я являться на спектакль и повиноваться зазыву плясунов, будучи связан столь любимым предметом дома?

{19 Срв. orat. II, т. П, стр. 68 слл.}

100. Юноше же будет можно смотреть на плясуна, теперь же нельзя, и ревность в чем впоследствии не будет для него непозволительной, к тому теперь приверженность его не будет благоразумной. Почему? Из Дельф приходит к тебе совет, который хвалить надлежащую пору. Настоящее же время пора чего? Трудов и ученья. Α последующее пора чего? Вместе серьезных занятий и развлечений. Итак, тот, кто торопится, преступает своей поспешностью закон и терпит убыток от преждевременности.

101. Но соблюдете поры не означает негодности пляски. Ведь и конные состязания, которые ты нигде не порицаешь, я считаю вредными для юношей, если от речей они отвратятся к ним. Так и служба декуриона и браки — похвальные и справедливый вещи, и в них величайшая прочность и спасение городам, но если женятся и отправляют службу декуриона те, кому еще это не подобает, и не будет соответствия того, что делается, с временем, по природе прекрасное, лишенное подобающей поры, выходит не таким. Пусть сейчас юноша будет принадлежать красноречию. как плаватель морю, а когда оба вступят в гавань, тогда купцам обеих будет предоставлено угождать душе сценическими развлечениями. А тот, кто недозволение юношам смотреть принимает, как довод против пляски, поступает подобно тому, кто хулит ее зато, что переплывающим море нельзя иметь зрелищ во время плавания.

102. Итак, вот чем я сам мог вызволить от клеветы предмет, но, пожалуй, от лучшего ритора может найтись и большая помощь плясунам. Однако мне совестно было бы, если б, отстранив от пляски поношение, я не показал, что ей пристала и похвала.

103. И вот, во первых, не всякому человеку свойственно взяться за это занятие. Но, как среди щенков, жеребят и готовящихся поступить в атлеты, люди, способные вникнуть в каждый из этих предметов, подвергая их испытанию, выделяют одних, тех, которые по складу своего организма обнаруживают пригодность к делу, а тех, которые не способны удовлетворить своему назначению, отвергают, так и мальчику надо проявить, что он достигнет умеренного роста и не склонен к полноте. Нужно ему иметь и спину прямую, и взгляд, не опущенный вниз, и пальцы, хорошо сложенные, и вообще красота, которая играет весьма большую роль в религиозных делах, в особенности должна быть присуща и плясуну.

104. Получив его, педотриб заставит его пройти больше и более удивительных выгибов, чем борца, ставя его на голову, заставляя перекидывать ноги через спину и, сверх того, загибать их перед лицом так, чтобы пятки приблизить к локтям. Когда же сделает из тела. словно из какого тростника, круг, пускает его бежать, будто обруч, и оно бежит. И бег этот не наносить вреда членам. Давно уже каждый из них приучен быть подвижным, причем педотриб чуть не разнимает друг от друга члены тела, и соблюдая их связи и раздвигая, так что руки и ноги, куда ни отведешь их на остальном теле, повинуются; таково, полагаю, свойство воска.

105. Таким гимнаст подготовить тело для учителя, а тот, получив послушный склад членов, заставить его воспроизводить всякую фигуру, и немало труда обоим, одному, чтобы поруководить, другому, чтобы усвоить, и часть времени посвящена упражнениям, часть запоминанию того, что усвоено упражнением. Ведь приходится и по прекращении движения сберегать в душе то, над чем трудился. Поэтому и они отлично знают, что боги продают все блага за труды.

106. В самом деле, как тем, у которых есть страсть к собиранию речей. величайшим подспорьем в удовлетворению их желания служат труды и нельзя в одно и то же время толстеть и радеть о душе; так нельзя сойтись пляске и пресыщению, по необходимо тому, кто стремится к одному, отказываться от другого. Поэтому, если, заставь плясуна за трапезой, увидишь, что он ест сверх меры, считай такого тупее камня. Ведь он погубил искусство своим объеданием.

107. И скорее иной найдет серьезные речи, сочиненные за вином, чем способность в пляске сохраненною в теле без воздержности в еде. И усвоить с самого начала этот предмет нельзя иначе, нежели при условии воздержности, и по усвоении то же самое — охрана приобретенного. Поэтому тот, кто напускается на трапезы, из птицы превращается в свинец. Итак, если в пресыщении — Киприда, в голодающем же — ее нет, те, кто серьезно заняты пляской, далеки от любовных утех, а это признав человека дельного, а не преступного. Таково вступление в искусство и охрана искусства, для разнузданных и погубителей, как хорошо иной выразился бы, совершенно недоступный.

108· Нельзя, далее, скачать, что они трудятся, но без пользы для народа, но, мне кажется, это искусство в на-стоящих обстоятельствах самое полезное. Смотри сам: Я полагаю, поэты с самого начала попали в славу, стали предметом восхищения и разговоров и всяких почестей и что и теперь еще они в такой чести, не потому, чтобы, отклоняя людей от деятельности, они расходовали их время на слушание поэм, попусту создавая свои песни, но потому, что воспоминанием о древних подвигах воспитывали собрания, не позволяя забвению о людях былых времен восторжествовать над еще живыми.

109. Ведь тот, кто преисполнен [20] душею и судьбою герое, более пригоден и к участию в практической деятельности, их страданиями [21] исправляя собственную жизнь. Слыша, что любовь половая, любовь к деньгам и к тирании оканчивалась для людей, имевших в них удачу, несчастьем и что насильники погибали, а обиженные одерживали верх, он убеждает себя чтить справедливость, находя для себя надежнее держаться правды.

{20 ηεπληρωμένος, здесь, как в других случаях μεστός напр., βίβλων и т. под.}

{21 Конструкция ιν дательным, вместо простого дательного, срв. т. II, стр 232,1.}

110. А что больше всего удручает человека, смерть детей, как не снесет тот, кто видит, как пятьдесят сыновей падают мертвыми на глазах отцов, как зарезывают дочь вместо жертвенного животного, при чем отец подводит ее, и опять других убивает собственноручно мать, то в припадке безумия, то сознательно. А что и той пришелице из Колхиды не принесли пользы её козни против собственной родины, а тому, кто спасся, его невнимание к своей спасительнице, все это уроки, удерживающие от подобных преступлений.

111. Прекрасна для жизни и выносливость. Ей научит нас итакиец, который, после долгого плавания по морю, пещеры циклопа и той, что много голов протягивает над проливом, сносил дома удары и толчки слуг. И вообще, слыша ли о подвигах людей честолюбивых, или проступках людей опрометчивых, или чрезмерных несчастьях, одному мы научаемся подражать, другого избегать.

112. Поэтому, пока процветала профессия трагических поэтов, они являлись в театр общими учителями народа. Α после того как они погасли [22], а люди более состоятельные стали пользоваться обучением в школах [23], толпа же была лишена того, некий бог, пожалев необразованность толпы, ввел на смену пляску как некое наставление толпе о древних деяниях, и теперь золотых дел мастер сумеет поговорить с питомцем школ о доме Приама и Лая.

{22 Срв. т. I, стр. 5, orat. I § 8 и проч.}

{23 μονοεϊον, срв. стр. 380.}

113. Искусство, озабочиваясь тем, чтобы души бодрствовали, нередко, остановив голос хора, учит фигурами воспринимать факт. И когда представляют Афину, разуметь Афину, когда — Посидона, Посидона, и — Гефеста, Гефеста еще не очень большое дело, но при помощи Афины Посидона, при посредстве Гефеста Афину, Ареса — Гефеста, — Ганимеда Зевса, Ахилла — Парида, это разве не пригоднее всяких загадок к изощрению душ?

114. Поэтому тот, кто быстр на это, тот нелегко поддается обману в прочем. Одно и то же полезно и толпе, и более развитым людям. Первых это может научить тому, чего они не знают, а другим напоминает то, что они знают. И если более тупую душу мы считаем менее пригодною к деятельности, то поощряемую плясунами разве не назовем способною воспользоваться обстоятельствами?

115. Хочешь узнать, как сможешь поднять душу, подавленную печалью, и облегчить ее? Взяв человека, лишившегося самых дорогих ему родственников или денег, или ставшего жертвою крайнего издевательства, или побитого, веди его в театр, покажи ему при посредстве плясуна древние царства сокрушенными и облегчишь его. С тиран-нов перенеси его мысль на веселые процессии и праздники и скоро увидишь, как уныние его проходит, если и не все, то в значительной степени. Поэтому плясун немного уступает в помощи горюющим ритору.

116. Но, если созерцание статуй богов делает более добронравными этим зрелищем, этот дает тебе видеть на сцене образы всех, не в камне воспроизводя их, но представляя их собственною персоною, так что даже совершеннейший скульптор уступает первенство плясунам в оценке красоты в этой области. В самом деле, какая живопись, какой луг — зрелище, приятнейшее пляски и плясуна, который водит зрителя по роще и располагает на отдых под деревьями стада быков, коз, овец, ставит пастухов, оберегающих стада, причем одни играют на свирели, другие на флейтах, одни за этими, другие за иными занятиями? Кто не станет мягче к жене и рабам, принимаясь за ужин после такого зрелища, когда удовольствие от этого спектакля в значительной степени живет еще в душе? Какие сны посетят, вероятно, спящего после этих картин? Мне кажется, они будут увлекательны.

117. Кто, будучи стариком или вялым, один не станет подвижнее, чем свойственно его характеру, другой, чем допускает возраст, под воздействием их прыжков? Корабли ли феаков или их обороты больше основания уподобить в быстроте мысли и птице? Возможность заметить с точностью всякую подробность исполняемого ими действия нередко вследствие быстроты ускользает, вследствие частого перехода тела в любую новую фигуру. Каждый из них чуть не египтянин Протей. Скажешь, пожалуй, под воздействием жезла Афины, что меняет наружность Одиссея, они являются во всяких видах, стариками, юношами, смиренными, высокими, унылыми, расслабленными, слугами, господами. Иной станет всматриваться в их ноги, нет ли у них преимущества, какое было у Персея.

118. Подивится ли кто нибудь больше непрерывности вращения в толпе или внезапной неподвижной остановке вслед за тем или образу, сохраняемому при стоянии? Они носятся кругом, словно окрыленные, кончают неподвижным стоянием, словно приклеенные, а стоянию отвечает и образ. Другой больший труд остановиться вместе с песнью. Таково знание меры в среде плясунов. Наслаждение от них городам не соединяется с каким-либо злом.

119. Борец борца, случалось, увечил, и участнику панкратия вышибали во время его труда глаз, и своего соперника возница опрокидывал и губил, а убийство копя, случалось, вызывало разлад в целом городе и доводило до камней, пожара, убийств. Пляска никогда не порождала и да не порождает никакой беды. Ведь и ее произвела самая мирная и склонная к забавам пора, которая направляла серпы на лозы, лозы к виноградным тискам, создавая праздник из дара Диониса. Поэтому и название плясунам от прыжков у гряд, какие происходили в начале [24].

{24 Своеобразная этимология, производящая слово δρχηοτής плясун, от δρχος, гряда, ряд насаждений (напр., виноградной лозы).}

120. И вот то, что является самым значительным мотивом для честолюбия некоторых из философов, что они устранили для своих отечеств некоторые тягости, этим величается и приенский плясун. Он находился при царе Антиохе. Взяв Приену, последний приказал плясать песню, а песней была свобода. А когда тот сказал, что обидит, если будет такую плясать в рабствующем городе, Антиох снова делает Приену свободной.

121. Так думаешь ли ты, Аристид, что эта справедливость и свобода слова проявлены были развращенной душей? Или столь доблестного и благородного гражданина, отдавшего предпочтете помощи отечеству перед лестью властителю, назовешь ты погибелью? Тогда признают, что ты не чужд горячности в споре.

К Анаксентию (orat. LV F)

К Анаксентию (orat. LV F).

1. Видя, что ты, дражайший, смущен письмом отца и вместе с тем замечая, что то же смущение вызывают и некоторые из здешних, я считаю нужным изложить то, что внушить тебе более благоразумное суждение. Будет от того, может быть, некоторая выгода и советчику, но тому, кто дослушает уговора, гораздо больше, чем уговорившему.

2. Итак то, что происходило, по сообщению, вокруг твоего отца и на деле, и на словах, то и другое, причинявшее печаль тому, кто тому подвергался, и меня, естественно, могло огорчить. Не думай, чтобы я тебя приучал пренебрегать родителем. Нет, я знаю, что гласят законы, и, сверх этих, людьми установленных, отлично знаю закон природы и то, что после богов чтим он и что величайшим является наш долг перед ним, не меньшим, чем перед отечеством, и что хуже зверей тот, кто грешит против этой обязанности. Ведь всякая обида меньше этой, и при нашествии врагов, защищая родителей, надлежит с радостью принимать и удар, умерши от коего, будешь предметом восхищения, и, что касается славы, будешь вечно жить и существовать. С изменником же отцу и недобросовестным в такой отплате пусть никогда не разделяю я ни кровли, ни трапезы, ни добровольно, ни поневоле.

3. И увещание к тому никому больше не пристало, чем мне. Ведь из двух публичных речей, речи об отце и речи о матери, одной меня лишила смерть его, другую же я считаю недурно сочиненною, так что явились и подражатели мне, к чему их повела слава, доставшаяся мне.

4. И теперь, если, возвратившись, ты положишь конец недобросовестной деятельности злокозненных людей, и, устранив неприятности, восстановишь отцу ровную и безмятежную жизнь, спеши, не медли, отправляйся, и, думаю, Гермес не откажет твоему поступку в похвале. Если же нынешнего врага ничто не заставит перемениться и он не будет признателен за то, к чему сам вынудил, а что [1] ты сделал поневоле, то же, чего не желая, ты явился, он усилит, какая выгода к нынешним неприятностям прибавить потерю в занятиях красноречием? Ведь то, что ты явился, по твоим словам, для лучшей цели, ты сам признал при своем прибытии. Именно ты прибыл не для того, чтобы посмотреть город, но причиною было красноречие. Но невозможно в одно и то же время быть у других и принимать участие в здешних занятиях.

{1 Надо читать ουδέ, т. Forster, s. t.}

5. Но никто не может поручиться, что тот враждебный, сердитый и злой человек изгонит из души ненависть, примирится с тем, кто причинил ему неприятность, и, вместо того, чтобы причинять зло, станет в ряды людей, готовых помогать в случае чьего либо нападения. Но он будет огорчать твоего отца тем же, чем теперь, или даже большими неприятностями, да присоединить и тебя к отцу, полагая, что оба вы ответственны перед ним, ты, что возжелал моего преподавания, а он, что дал свое дозволение.

6. Между тем, не думай, что человек, опытный в делах, твой отец, подвергается гонению и страдает, а ты мог бы избежать силы противника, которой он обладает от того, что один захватил город. Итак, если, выставив на тебя доносчика с ложным обвинением, он тебя или совсем устранит, [2] или заключит в тюрьму,—а мы знаем, что многим делали подобные угождения правители, — прекратишь ли ты беды для своею отца, или станешь ему сообщником в них? Но я то знаю, что заключение приносило некоторым, по злому умыслу, смерть, чему да не подвергнешься ты и во сне.

7. Ты скажешь ему, клянусь Зевсом, что будешь к нему искренен и справедлив и ничего подобного более делать не будешь. Но какая клятва признана будет им достаточно грозной, чтобы она восторжествовала над его недоверием? Ведь он сочтет клятву за отсрочку намерения и что, в удобный момент, ты снова примешься за прежние занятия и речи. Итак, в этих соображениях он будет ненавидеть и встретит ненависть и со стороны тебя, ненавидимого им.

8. Но при таких отношениях друг к другу пасти одно стадо и радоваться беде друг друга, а при удачах прикидываться довольным, если для него и не будет нестерпимым, то твое — конечно, как человеку самому добросовестному, справедливому и по истине свободному. Ведь придется жить с чувством неудовлетворенности и вследствие догадки об антипатии к себе, и вследствие осуждения своего поступка при невозможности поступить иначе.

9. Но ваше общение не ограничится помещениями для занятий речами, банями, мастерскими и путями правителей при их отъездах в другое место и возвращениях. На он приглашает и на трапезу, и много представляется случаев к тому и, помимо таких случаев, нередко то вызывает и нрав: многим приятнее угощать, чем некоторым получать угощения. Как же поступишь тогда? Не внять приглашение было бы делом неучтивым, а внять -поступком бесчувственного человека, которому — дела нет до действительных фактов и которого иной мог бы даже обвинить, ссылаясь на отца и поступки, какие после каких оскорблений первому видит со стороны сына.

10. Ведь если бы даже ты умер вперед его, ты умирал бы с чувством скорби о том, что не достиг предмета своих желаний, а если бы ты унаследовал по смерти его, ты снедаем бы был тоской по том, что получить он тебе помешал [3].

{3 Т.е. обучение у Либания. }

11. «Отец обижен тем, кто тобою признан ненадежным в деле обучения». А сколько других отцов по той же причине, когда разгневанные учителя заявляли, что их оскорбили, и, не будучи в состоянии взяться за уехавших, приставали к тем, кто оставались на лицо? Разве не были влачимы на площадь матери, если не было в живых отцов, непривычные к делу, и не были они предаваемы буре [4] и рукам воинов? А у кого ни тех, ни других, ни отцов, ни матерей, напускались на их рабов и поместья и их управителей, душа, давя, вынуждая оговаривать господ, находившихся в отъезде.

{4 Фигурально, κλνδων. Срв. т. I, стр. 461,1.}

12. Видал я некоторых, кто для занятий речами прибегали к побегу, поступая так без ведома родителей, но не приносило пользы родителям что они узнавали и не избавляло их, не смотря на то, от притеснений им со стороны софистов, но те учились, а эти подвергались нападкам. И никого ничто из этого не заставляло возвращаться раньше, чем нужно. Ни отцы не делали таких вызовов, ни из юношей никто не причинял себе такого лишения, но одни, в своем тяжелом положении, доставляли сыновьям средства приобретать искусство слова, а другие не делали дурного выбора, бросая то, в поисках за чем они явились.

13. Докучают сейчас твоему отцу? Это не новость. Оставаясь, ты сам будешь верен занятиям. И это одна из обычных вещей. Или укажи мне сыновей, исторгнутых среди ученья, затем явившихся домой, помогавших родителям, доставлявших эту помощь одним бесчестием. Что, в самом деле, они прибавляли? Но ни Рим не видывал этого, ни город автохтонов, ни Берит, природное свойство коего доставлять наслаждения, ни тот, начало коему дал Александр, сын Филиппа или, если угодно, сын Зевса.

14. Итак то, чего и здесь, по такому предлогу, не бывало, некоторые делали в виду сиротства, вернее же так поступали те, кто пользовались сиротством для лености. Ведь те, у кого есть любовь к образованию, состояние оставляли на попечение опекунам и законам, а сами пили тот напиток, какой доставляют источники Муз. У тебя же — отец, если он и связался с человеком неприятным, однако жив, обладает голосом, молчать не станет и не менее выслушивает какую либо неприятность, чем отвечает на нее. Пожалуй, и в случае ударов ему, он поступил бы подобно тем борцам, которые своей способностью сносить удары заставляли утомляться бивших. И если вы — богаты, способны были бы противостоять в силу этого, если у вас состояния мало, от нападок у вас большой потери быть не может.

15. Моей матери когда то требовались заступники, но никто не помогал. Сам я был в отъезде, но слышал о том. где был. Но все же ни меня не вызывали, ни без зова я не уезжал. Ни ей, ни мне это не представлялось подобающим. Но состояние ускользало и перешло в руки продавцов поместий, большего количества земли, обрабатываемой многими. Все же я оставался там, где был, полагая, что позорно не только покидать свой пост в строю во время битвы, но свой пост учащегося, отцом ли кто определен на него или сам себя определил, Итак, получая известия, я потуплял взоры в землю и не расхаживал в поисках за снадобьем от печали, но у меня близко, под рукою, были самые книги и мне казалась ценнее и важнее ускользавших полей то, что можно было, взамен того, получить из этих книг.

16. Но и Демосфен из Пфания, в период неправды, воровства и хищений опекунов, не плакался, стоя подле матери, но, хотя недуги мешали его трудам [5] в красноречии, все же пребывал за работой, которой ему предстояло, достигши возмужалости, показать Афобу и прочим, что они роскошествовали не без риску для себя.

{5 Ιδρώτες, «поты», фигурально, срв. т. I, стр. XIX, 1.}

17. Сколько вестей доходило до слуха Ореста, в то время как он рос в Фокиде, о преступлении, на какое дерзнул в Микенах Эгисф, который после столь бесстыдного брака своего не давал вздохнуть свободно даже дочерям того, кто после Трои погиб за трапезою, но все же он выжидал благоприятной поры. А если бы поспешил преждевременно, он проявил бы свою готовность к возмездию, но нимало не выиграл бы в своем деле.

18. Вспомни и о том, кто прибыл за трупом Гектора с выкупом. Итак, Приам, склоняя Ахилла к милосердию напоминанием о Пелее и положив своей речи это начало, сказал, что и тот (Целей) испытывает крайнюю жестокость со стороны соседей. И Ахилл не противоречил, внимая этой части его слова, как бы зная, что это так. Но из за того он, оставив войну и военные действия, не спустил кораблей в море и не явился во Фтию, чтобы облегчить жизнь Пелею, но их (соседей) ненавидел, но не отказывался от того дела.

19. Полагаю, что в том положении, в каком Целей, были и многие другие родственники осаждавших Трою. До-статочным свидетелем о подобных бедствиях является Фукидид, который говорит: «Отступление греков из под Илиона, происшедшее поздно,.вызвало много переворотов», так что возвращавшимся нельзя было обрести спокойствия. Но ни из других никто не предпочел скорее озаботиться домашними делами, ни тот, у кого было столько предлога к отъезду в лишении его почетного дара и в оскорблении. А он не был даже в числе принесших клятву. Далее, они оставались воевать с целью, чтобы один из них получил обратно жену. Ведь обижен был один Менелай и одна была похищена, — Елена, ты же будешь трудиться не для другого, но это — твой интерес. Как тот ту, так ты приобретешь это искусство.

20. Итак я где то [6] выше доказывал, что невозможно, чтобы у софиста, после того, что было, явилась когда-нибудь дружба к вам, но допустим, что будет долгая и крепкая, такая, чтобы ей сравняться с прославляемыми примерами. Но вы принимайте в расчет не это только, но и тот убыток, который отсюда произойдет. Или если вам помешают получить сокровище, вы не сочтете возможным снести это спокойно, а когда вам воспрепятствуют получить обучение слову, заблагорассудите снести это спокойно?

{6 Срв. § 5, pg. 112, 10 sq. F., дерев., стр. 469}

21. Однако, какое сравнение, что Мидас, что Демосфен? Какое — что Кинир, что Исократ? Что лидиец, что Лизий? Кто поставить рядом Афины и египетские Фивы? Кто сочтет равными богатство каждого из двух этих городов, деньги и мудрость? Ведь богатство Афин — последняя. Ну-ка, если бы, кто, пока ты идешь сюда, ухватившись за тебя, спросил: «А ты, по каким соображениям свершаешь этот путь и почему, пренебрегая тем, что у тебя есть, ищешь того, чем не обладаешь?» Разве ты, принявшись за сравнительную оценку значения каждого из этих двух предметов, денег и мудрости, не попытался бы доказать некоторое преимущество на стороне второго?

22. Я же предпочел бы продать все за такое состояние, которое делает обладателей его значительнее не только тех, кто показали себя в отправлении общественных повинностей, но и в битвах, войнах и предводительстве войском. В самом деле, какой передовой боец, какой вождь войска не уступает ритору, который своею речью о войне и мире в народных собраниях направляет к тому из двух решений, какое лучше?

23. Итак, оставив прочее, я рассмотрю учителя риторики. И оставлю доход, которому препятствуют недуги, испытываемые землею от времен года, но сколь важная вещь властвовать над благородною молодежью? Α видеть ее преуспевающею в красноречии? А выходящею на жизненные пути? А почести от них, от отцов, от граждан, от пришлых людей? Они в почете и у правителей, младших и старших, назовешь ли даже тех, что облечены царскою властью. 24. Называю почтенными тех, которые так называются и таковы на самом деле, из любви к чему ты и к нам явился; потому что тот, кто осел, покрытый львиной шкурой [7], тот, живя в обличении и насмешке, более жалок, чем, если бы решил молчать и снискивать пропитание тасканием камней или каким-нибудь подобным тяжким трудом. Последних иной мог бы и пожалеть, о тем никто не был бы в состоянии простить, как и Фаэтонту. Последнему лучше бы было, конечно не убедить отца и не получить того дозволения, концом всего было то, что возница, свалившись, лежал мертвым.

{7 Срв. orat. XVIII § 19, т. I, стр. 313,}

25. Но возвращаюсь к тому, что нет ничего блестящее софиста в театре, который принимает подобающие позы и производит подобающие жесты и движения, когда и самим владыкам случается считать их более счастливыми, чем себя, на там основании что у них, царей, сила в лице других людей (их подданных), а у софиста она в его душе.

26. Поэтому ты можешь услыхать, как отец говорит что, ради приобретения сыном этого достояния, он с радостью готов пожертвовать всем, что у него есть, да еще то, что другое у него будет откуда-нибудь. Ведь то, что взамен того будет приобретено, гораздо ценнее и может вернуть пожертвованное в прежнем размере, а то и в большем. И отец с большим удовольствием встретил бы в виду этого и смерть, когда к дани природы (скорби) присоединится и дань слова (эпитафий) [8].

{8 Срв. § 3.}

27. Подумай же, как дорого ты поплатишься за сколь неважную вещь, за бесполезную угоду бессмертной славой. А если бы это вызывало для отца твоего временное лишение родины, то разве другие люди сочли бы его неблагоразумным за его выселение на это время, вместо того, чтобы лишать такого могущества тебя? «Отцу трудно это дело». Но что из доблестных дел не таково? Это увенчивает и атлета, и воина, это и кормчему дает возможность спасти судно в его пути, это и врачу — истощаемого недугом, это и земледельцу его заработок с земли. Есть предание, что и боги требуют от людей этой цены за блага свои, вместо серебра и золота труды [9]

{9 Epicharm. fr. 287 (ed. Kaibel) ар. Xenoph., Memorab. Π, 1,20. }

28. Некто из приезжих, передав мне своих детей, случилось, не повернул назад, но, вошедши, сел и нигде не являлся педагог сыновей. Когда я спросил: «Где он и кто? Ведь ты не предоставишь, конечно, такой свободы детям?» он заявил, что он сам педагог своих детей, и так поступал он, и при том немало лет. Занимаясь этим, он, конечно, забрасывал домашние дела и негодным из слуг предоставлялась свобода к злодеяниям. И когда кто-нибудь об этом ему сообщал, он заявлял, что сам знает то, о чем говорят ему, но считает убыток в том совсем незначительным по сравнению с выгодою от учения.

29. Представь и сам, что отец — подле тебя и предоставляет себя к твоим услугам, а я думаю, благоразумному отцу, предметом его пожелания служит исполнять для учащегося сына и роль слуг, а тот вред, который он причинял бы своим отсутствием, был бы [10], конечно, меньше того, какой теперь наблюдается. Я полагаю, и некоторые боги будут около него и будут помогать ему, а не меньше всего боги слова [11], отплачивая вам за ваше рвение, какое вы отдали занятиям их искусством.

{10 Удовлетворительный смысл дает пропуск отрицания. Reislee предполагал пробел в тексте.}

{11 ΰεοι λόγιοι срв. т. I, стр. 76,1.}

30. Полагаю, явятся и некоторые люди, которые не только осудить действия того лица [12], но и будут ему препятствовать, говоря, что не так подобает ему оберегать трон, но показывая, что не встретят других, лучших источников. Ведь следует удерживать учеников, побеждая речами, а не страхом тех бед, какие надвинутся на их отцов, если они сами не останутся. Могут прекратиться и эти удручающие его обстоятельства, когда более справедливый человек положить своим преемством конец тому, кто теперь так угождает [13]. Может быть, у меня с тем окажется и дружба.

{12 Т.е. враждебного отцу Анаксентия софиста.}

{13 Имеется в виду наместник, покровительствовавшей софисту, преследовавшего отца Анаксентия.}

31. Поэтому не отчаивайся ни ты, ни он и не желай проявить, что тебе не по плечу высшие стремления и то, что позже будешь винить, того не делай теперь, словно это подобает, и пусть не придется тебе тосковать по ушедшему времени, вместо того, чтобы воспользоваться настоящим, пусть не придется говорить окружающим, кем бы ты был, не сделав-этой ошибки, вместо того, что радоваться своей наличной силе.

32. Итак, Одиссей говорить: «Постыдно долго отсутствовать и возвращаться с пустыми руками», а тебе разве не постыдно будет явиться в Газе прежде, чем провести у нас столько времени, сколько подобает? Ведь и жители Газы без удовольствия увидят тебя при таком возвращении и не будут приветствовать, как все усвоившего, и не по-думают о собраниях и испытании на них, но в виду самого времени твоего отъезда будут порицать, даже не требуя отчета, самым тем, что не требуют никакого отчета, осуждая твой поступок.

33. Но если ты останешься, сколько подобает, и будешь постоянно приобретать нечто новое в искусстве, так, чтобы обладать им целиком и быть в состоянии сообщать другим, ты пошлешь вперед себя добрые надежды на себя, огорчишь своим промедлением, обрадуешь появлением. Похвалы будут расточаемы тебе и отцу, одному, что не за-ставил явиться раньше, чем это было полезно, тебе за то, что перенес в одно и то же время и печаль по нем, и труды над речами. Противопоставь нынешним неприятностям и слезам отца, — я вполне верю им —, тот день, который выведете тебя от нас со славословиями, и день, который введет тебя в город Ио, той, что Зевс по необходимости превратил из красивой женщины в телицу.

34. И много доказательств этому преданию, которое мною изложено вкратце, вернее не целиком, а ты все расскажешь, восхваляя город. Ведь, очевидно, этим начнешь ты свои подвиги, восхваляя древний город, стоявший во главе римского владычества и желавший быть мастерскою речей. Отец же у тебя будет сидеть участником похвал, так как зрители будут венчать и его. Тогда то, что сейчас горько и тяжко, сочтет он милым и самым приятным, тогда похвалить он себя за то, что все снес мужественно.

35. Полагаю, это произошло и с Одиссеем, уже бывшим в Итаке и снова получившим в свои руки власть вместе с женою и сыном. Он радовался, что претерпел то, что он претерпел в странствованиях по морю, и для него было праздником воспоминание о каждой подробности из тех ужасов, и даже самый циклоп, и пещера его, и дверь, и камень.

36. Как будешь себя чувствовать, когда будешь возводим на трон (софиста) общим приговором и волею? Как — принимая в обширной школе переходящих к тебе учеников? Как — при вызове на состязание? Как при по-беде? Как при провозглашении? А тот, или струсив и сбавив гордости, падет и станет служить сильнейшему, благодарный богам и за то, если не лишен самого наименования софиста, или, вступая в соревнование, признает добрым советником Гесиода, не дозволяющего спорить с сильнейшими.

37. Это и тому подобное пусть отец твой приметь во внимание и пусть, умирая, он оставить душу среди многих благ. Да если и упредит [14], не будет недостатка в тех, кто о том возвестит. Вед те, кто все время туда ни-сходят, исполняют по отношению к умершим роль живых по отношению к живым.

{14 Т.е. если не доживет до того времени, когда сын его выработается в известного софиста.}

38. Итак, Анаксентий, когда услышишь людей, увещевающих к обратному, чем сказанное мною, считай их врагами и твоими, и твоего отца и, помня то, что я изложил, обличай их советы.

Монодия на Никомедию (orat. LXI F)

1. Так значит, Гомер не пропустил без сожаления даже гибели растения, но, как бы сам быв насадителем и сам потрудившись, видя его потом простертым на земле, воспевает как бы плач над отпрыском, а я город Никомеда, где я развил то красноречие, каким обладал [1], и приобрел славу, какой не обладал, этот недавно город, теперь же прах, оплачу молча, как поступает толпа, или самому ему придется браться за речи, которые он взрастил?

{1 Срв. т. I, стр. XV.}

2. Во всяком случае, если бы я был и флейтистом, одержавшим там много побед своею игрою, предоставив прочим стенать, как они могли, я исполнил бы плач в скорбной песни. Пусть же дозволено мне будет побеседовать с богами, как бы присутствующими, и привлечь их к отчету в причине несчастья.

3. Разве когда то ты, Посидон, сидя вместе с прочими божествами в покое Зевса, сердясь за укрепление греков, которое они воздвигли перед кораблями в Илионе, не винил их больше всего за то, что они заложили основание, пренебрегши богами, и поэтому, как то следовало, после того как был взят Илион, и счел нужным и укрепление разрушить, и легко это привел в исполнение, повелев рекам, которые брали начало на Иде, хлынуть на него?

4. В чем же недовольный основанием этого города, ты принял подобное же решение? Разве первый заселитель, принимаясь за основание города в другом месте, насупротив ныне существующего, вернее же, более не существующего, не начал дело с вас (т. е. с богов) и не было жертв на жертвенниках и толпы около них, вы же направили его рвение на противоположный берег при посредстве орла [2] и змея? Из них один, выхватив лапами из огня голову жертвенного животного, другой, выползши из земли, большой, каких, говорят, растит Индия, один, рассекая воздух, другой — море, останавливаются на холме, а люди провожали их, в уверенности, что следуют, как путеводителям, богам [3].

{2 Срв. подобное orat. XI (Άντιοχικος) § 86. § 98.}

{3 Срв. то же и в сейчас указанном месте XII-ой речи.}

5. Но все это было обманом. Во первых, город заливает волна войны. Пускай так. Ведь и Коринф, которым ты владел, и земля Кекропса, которую ты возлюбил [4], подверглись тому же. Является второй заселитель [5], больше всех императоров признававший богов вождями; превзошедши Креза величиною жертвы, он, с вашего соизволения, возобновил город. За какое же пренебрежете он заслужил наказание, как за ойнеево Этолия? 6. Разве похвально или побожески те города, в созидании коих вы были пособниками людям, собственными руками рассыпать и подражать поступкам детей, которые нашли в том забаву, уничтожать то, что сделали? А то, Посидон, разве похвально, что из за Аттики, где город еще не был силен, ты вступил в спор с родственницей [6] и в акрополе, в столь дальнем расстоянии от моря, устроил морской шум, а такой и по величине, и по качествам своим город не только не возлюбил, но даже пошатнул его основание?

{4 Срв. orat. XI § 66.}

{5 Диоклектиан, по пред положению Forster'а ссылающегося на Lact. de mort, pers. VII 10.}

{6 См. выше цитированное место orat. XI § 66.}

7. Действительно, какой город, не скажу, больше раз-мерами, но красивее? По размерам он уступал четырем, в той мере пренебрегши величиною, сколько грозило утомить ноги жителей, а в отношении красоты одни оставлял позади себя, с другими равнялся, но во всяком случае побеждаем не был, охватывая объятиями своими море, вдаваясь в море оконечностями, подступая подковой и восходя на холм, перерезываемый двумя парами портиков, проходящими через весь город [7], блистая общественными постройками и непрерывным рядом частных, с равнины до вершины горы, словно ветвей кипариса, одной над другой, орошаемый водами, окруженный охраной садов.

{7 Подобное в Антиохии, см. orat. XI § 196.}

8. Здания курии, помещения для занятий красноречием, обилие храмов, обширные бани и поместительную гавань я видел, но не смог бы описать, скажу только, что, направляясь туда из Никеи, на остальном пути вели мы беседу о деревьях, о том, чем урожайна земля, о близких и друзьях и древней мудрости, а миновав извилины гор, когда показался город, — а это было на расстоянии до него ста пятидесяти стадий, когда он, значит, блеснул, — о прочем замолчали, и весь разговор сосредоточился на городе. 9. И ни плоды, качающиеся на ветвях, не привлекали к себе внимания, ни хребты [8] пажитей, ни работники моря, хотя как-то обычно взоры путника привлекает труженик моря, и когда он взмахивает веслом, и когда забрасывает сеть, и когда с удой подстерегает рыбу, но вид города был больше способен обворожить. Властно покоряя взоры своею красотою, он заставлял их устремляться на себя одного. И. одинаково было увлечение и того, кто впервые видел город, и того, кто в нем состарился.

{8 Применение к нивам выражения Гомера о море, «хребет, хребты моря».}

10. И вот один указывал соседу на дворец, сверкающий в заливе, другой на театр, сияющий над целым городом, третий на другие лучи, исходящие с разных сторон. А что побеждало, определить было бы трудно. Поэтому мы подъезжали, будто почитая статую. А на пути к Халкидону приходилось оборачиваться, пока природные условия пути не скрыли вид и похоже было на то, что кончился праздник.

11. Как же не следовало всему составу богов, обступив такой город, охранять, приглашая друг друга быть внимательными, чтобы никакой беде не проникнуть к нему? На самом деле, одни напали, другие отступились, а никто не защитил. И все то, о чем я рассказал, когда то было, а теперь не существует.

12. О, божество, какой локон вселенной оно унесло! Как ослепило другой материк, выбив славное око! Как пролило по Азии нестерпимое безобразие, как бы вырубив рощу на длиннейшем протяжении или обрезав нос на самом красивом лице! О, несправедливейшее из землетрясений, что это ты наделало? О, отшедший город, о, название, попусту оставшееся! О, скорбь, промчавшаяся по земле и морю! О, молва, которая потрясла сердце человека всякого возраста, всякого общественного положения!

13. Кто столь каменный, кто столь стальной [9] сердцем, чью душу не уязвила эта весть? Кто столь владеет слезами, чтобы не удариться в слезы? О, испытание, превратившее в одну бесформенную кучу бесчисленные красоты города! О, несчастный луч, на какой город упал ты па восходе, и какой покинул на закате [10]!

{9 Срв. т. I, стр. 437, II, стр. 189.}

{10 Значит, землетрясение произошло в течение дня, после восхода солнца, в поддень, см. § 14, и к закату превратило город в кучу развалин. Согласно Consul. Ср. (Chron. шип. ed. Mommsen 1 p. 239 ad a. 358) cf. Forster, vol. IY, p. 322, оно произошло в конце августа 358 г. См. т. I, стр. XXXVII.}

14. Недолго оставалось до поры «заполнения площади», а боги, хранители города, покинули храмы, и он носился, подобно оставленному кораблю Владыка же трезубца потрясает землю и вспенивает море. И корни города уже не держались крепко, но стены сталкивались со стенами, столбы со столбами, крыши падали вниз, фундаменты выскакивали. И все приходило в беспорядок. Появлялось наружу, что было сокрыто, а что было наружу, то скрывалось. Те очертания и их связи и вид, складывающийся из частей, все, смешал в одну груду напор.

15. Люди, находившиеся за работою, засыпаемы были общественными и частными постройками. У гавани было убито много; лучших людей избранного общества, которые были в сборе вокруг правителя [11]. Театр, обрушившись, увлек с собою прилегающие здания, население, бежавшее всякий раз в еще нетронутое землетрясением место, достигши туда, было засыпаемо. Море под давлением напора заливало сушу. Огонь, где сколько его было, охватив деревянный части, присоединял к землетрясению пожар, и какой то ветер, как говорят, раздувал пламя. И теперь обширный город — обширный холм. А ускользнувших от бедствия немного и они блуждают израненные.

{11 Аристенета, срв. т. I, стр. ХХХVII, orat. I § 118.}

16. Солнце, всевидящее, что же с тобой стало, когда ты зрело и это? Как не удержало ты такого большего города, исчезающего с земли? Но из за коров, на которых покусились голодавшие моряки, ты пускаешь в дело все средства и грозишь небожителям передаться Плутону, а украшение земли, труд многих царей, создание долгого труда, неужели не пожалел, когда его похищали [12] среди дня?

{12 άναρπάζατ, срв. т. I, стр. 23.}

17. О, красивейший из городов, сколь ненадежному холму был ты поручен, лукавому с самого начала и взявшему пример с лукавого коня, сбросившего с хребта хорошего наездника! Где теперь улицы? Где портики? Где дороги? Где источники? Где площади? Где школы? Где священные участки? Где то богатство? Где юность? Где старость? Где бани самих Харит и Нимф. из коих самая обширная, названная по имени построившего царя, стоит целого города? Где теперь курия? Где народ? Где жены? Где дети? Где дворец? Где ипподром, крепчайший вавилонских стен?

18. Ничто не осталось нетронутым, ничто — неистребленным. Все охвачено бедствием. О,обилие вод, где теперь ваше течение? При каком доме? При каких водоемах? Обсыпались каналы и расселись проводники вод. Скопляющаяся вода льется из ключей, прокладывая себе путь в оврагах и застаиваясь во впадинах. Никто не черпает, не пьет, ни люди, ни птицы. И им страшен огонь, что ползет всюду из под низу, и. где уступить ему верхний слой, взметывается в воздух. Богатый населением город днем необитаем. а ночью посещаем толпою призраков, которые, мне кажется, вызовут тесноту у подземных обитателей, когда проникнут на Ахеронт.

19. Вошли в пословицу [13] «лемносские беды» и «Илиада бедствий» и память о них останется, но чрезмерность бедствия желающий покажет на этом примере: Случалось, в других местах, землетрясению одно разрушить, другое пощадить, но этот город оно сравняло с землею; бывало, некоторые оно сравнивало с землею, но не повергало столь большего. Ведь если бы он лишился людей, унесенных повальною болезнью, или и не пал благодаря всенародному жертвоприношению вне города по обряду, не пришлось бы справлять траур всякому городу. В действительности, повергнуто то и другое, и вид города распался в убиении.

{13 νμνεΐτο здесь, вероятно, в этом более общем смысле, как άδεται, см. т. I, стр. 357,1.}

20. Пусть же рыдает всякий остров, всякий материк, и земледельцы, и моряки, и деревни, и хижины, и все, что принадлежит к людской породе, и пусть охватить вселенную тот вопль, что раздавался в Египте при смерти Аписа. Теперь следовало бы, чтобы слезы даны были и скалам и разум птицам для сообщества в плаче.

21. О, гавань, убегая от коей, корабли выезжали в открытое море, спешно разрубая канаты! Прежде полная грузовых судов, она не обнаруживает и входящего в нее челнока, но страшнее купцам, чем жилище Скиллы. О, несчастье путников, которые не идут по лунообразному [14] и тенистому пути, что привлекательно вился по краю залива, но, сев на корабль, оплывают берег, к коему прежде спешили, трепеща, словно перед Харибдою, на море свидетельствуя прежде существовавший путь!

{14 Срв. о подковообразной панораме города с моря, § 7.}

22. О, дражайший город, ты сразил людей своим бедствием, ты его потерял своим падением, и все племя людское погружено в моления, ожидая, что осуждено на кончину всего мира! Ведь ни к чему уже не может быть пощады после самого красивого его достояния.

23. Кто бы, окрылив меня, унес туда? Кто бы поста-вил на вершине? Горестный вид! Но некоторое утешение поклоннику обнять лежащий мертвым предмет любви своей.

Монодия на храм Аполлона в Дафне (orat. LX F)

{1 Речь сохранилась не вполне, с пробелами. }

1. Мужи, глаза коих заволоклись туманом, как и мои, конечно, не будем более звать этот город ни красивым, ни великим....

2. Царя персов, предка того, кто ныне воюет, взявшего город изменою и сжегшего, когда он двинулся на Дафну с тем же намерением, бог заставил переменить его и, бросив факел, он поклонился Аполлону. Так, явившись, бог его смягчил и примирил....

3. Тот, кто привел на нас войско, счел для себя лучшим сохранить храм и красота статуи победила варварский гнев. Теперь же, Солнце и Земля, кто и откуда этот враг, который, не имев нужды ни в гоплитах, ни во всадниках, ни в легковооруженных, все истребил малой искрой....

4. И у нас тот великий потоп не увлек, но он низвергнут среди ясной погоды, по уходе тучи....

5. Значит, когда твои жертвенники томились жаждой по крови, ты оставался, Аполлон, строгим блюстителем Дафны, и в то время .как тобою пренебрегали, кое-где тебя и оскорбляли, и перебивали то, что извне было предоставлено в почет тебе [2]. Теперь же, после множества мелкого скота, множества быков, приняв поцелуй государя в ногу, узрев того, кого ты предвещал, после того как возвещенный тобою узрел тебя, после того как ты избавлен от негодного соседства, некоего мертвеца, докучавшего своею близостью [3], ты отпрянул среди поклонения тебе. Чем же еще нам гордиться пред людьми, поминающими о храмах и статуях?

{2 Так перевод им в виду параллельного места проповеди св. Иоанна Златоуста, о св. Вавиле, против Юлиана, § 18 р. 567 В (cf. Forater, в. t., PS. 314).}

{3 О могиле св. Вавилы и по схолию к этому месту речи Либания в рукописях (см. у Forster'a,, ad loc).}

6. Какого, о Зевс, лишены мы отдохновения для утомленной души. Сколь чистое от тревог место Дафна, еще чише храм, как бы гавань при гавани создана была самою природою, при чем обе они защищены от волн, но вторая обеспечивает больше покоя. Кто бы там не избавился от недуга, не стряхнул с себя страха, кто не забыл бы горе? Кто пожелал бы островов блаженных?

7. Недалеко Олимпии и праздник соберет города. А они явятся, ведя быков в жертву Аполлону. Что будем делать? Куда погрузимся? Кто из богов раздвинет для нас землю? Какой вестник, какая труба не вызовет слезы? Кто назовет Олимпии праздником, когда недавнее падение внушает рыдание?

8. Дай мне лук, с натянутой на рог тетивой, говорит трагедия. А я говорю, — и это кое-какое предвещание, — что одной возьму, а другой стрельну в того, кто сделал, о нечестивое дерзновение, о, скверная душа, о, наглая рука! Это какой то новый Титий или Идас, брат Линкея, не большой, как тот, и не стрелок, как этот, но одно только это знающий, безумствовать против богов. Сыновей Алоея, пока они еще раздумывали о кознях на богов, ты остановил, Аполлон, смертью. А этого, издали несшего огонь, разве не встретила стрела, летящая в самое сердце?

9. О, десница Тельхина, о, преступный огонь! Куда же он прежде всего упал? Каково было вступление бедствия? Начав ли с крыши, он распространился на прочее, эту голову, лик, чашу, кифару, хитон, спускающийся до пят? А Гефест, распорядитель огнем, разве не пригрозил истребляющему огню, будучи обязан благодарностью за древнее извещение? Но разве и Зевс, держащий бразды над дождями, не пустил воду на пламя, и при том, после того, как когда то погасил костер постигнутому несчастьем лидийскому царю?

10. Что же сказал себе предпринявший войну? Откуда же, наконец, эта смелость? Как он сохранил свое стремление? Как не бросил своего решения из почитания к красоте бога?

11. Мужи, душу мою влечет к виду бога и перед главами моими воображение восстановляет образ, кротость лика, нежность шеи на камне, пояс под грудью, стягиваюший золотой хитон, так, что часть его подобрана, часть вздымается, а вся внешность чей кипящий гнев не утишила бы? Он представлял поющего песнь. И кое-кто иногда, как говорят, и слыхал его игру на кифаре в полдень. Счастливый слух! Песнью же было восхваление земли. Ей он, мне кажется, и делал возлияние из золотого киафа, за то, что скрыла деву, разверзшись и снова замкнувшись.

12. Возопил путник на восходе зари, зарыдала любимая обитательница Дафны, жрица бога, ударяя себя в грудь, и пронзительный вопль, пронесшись по обильному деревьями месту, достигает, грозный и потрясающий, города; око правителя, только что вкусившее сна, он поднял с ложа горьким словом, он помчался, как безумный. Он, которому нужны были крылья Гермеса, сам приступил к сыску корней беды, пылая внутри не меньше, чем храм, а балки падали охваченные огнем, губя все, что настигали, Аполлона немедленно, так как он был в небольшом расстоянии от крыши, затем прочее, красоту Муз, статуи основателей города, сверканье камня, красоту колонн. А толпа людей стояла кругом, рыдая, не зная, чем помочь, как случается с теми, кто видят с суши кораблекрушение, чья вся помощь—оплакать то, что происходит.

13. Великий, должно быть, плач подняли выскочившие из источников Нимфы, великий плач — сидевший где-либо вблизи Зевс, плач, какой естественно было поднять при сокрушении почета его сыну, великий плач толпа бесчисленных демонов, населяющих рощу, не меньший плач в средине города Каллиопа, когда огонь творил обиду водителю хора Муз....

14. Стань и теперь Аполлон тем, каким тебя сделал Хриз, проклиная ахейцев, — полным гнева и подобным ночи, потому что, в то время, как мы возвращали тебе жертвы и возмещали то, что было отнято [4] предмет почитания успел быть похищен у нас, словно какой жених, умерший в момент, когда уже сплетали венки.

{4 Срв. выше, к § 5-му, место св. Иоанна Златоуста из проповеди о св. Вавиле.}

На календы (orat. IX F)

1. Вот праздник и сам приводить свое веселье, что-бы сотворить нам благо, а мы раньше еще не воздавали ему похвалы, и при том зная, что это почет и самим тем божествам, кому праздники посвящены, этот же праздник принадлежит как раз великому божеству.

2. Что же мы могли бы ему ответить на его упреки и обвинения, если, воздав столько похвал людям, мы пренебрегли таким важным праздником, и при том зная, что раньше нас некоторые не потерпели такого промаха?

3. Так как, следовательно, без воздания хвалы, мы не могли бы оправдаться, — что бы мы и могли сказать? — оправдаемся, произнося хвалу. Ведь лучше скончать жизнь, уплатив, чем оставшись в долгу.

4. Этот праздник, юноши, вы найдете распространенным на всем пространстве, насколько простирается римская держава, и каждый и приходить в возбуждение, и радуется, и весел. И если бы людям возможно было ускорять время, что, говорить Гомер, Гера делала с солнцем, его торопили бы и все провинции, и всякий город, и всякий дом, и каждый человек.

5. Праздник расцветает во всех равнинах, на всех холмах, на всех горах, озерах, реках, где есть суда и плывущие, — то же было бы и на море, если бы море не оказывалось недоступным для плавания вследствие времени года, — при чем матросы и купцы вместе и рассекают водную поверхность, и празднуют.

6. Всюду попойки, и смех, и сибаритские трапезы, таковы у богатых людей, но и стол бедного лучше обыкновенного. Дело в том, что людьми овладевает некая страсть к расходам, так что, прочее время услаждаясь скопидомством, в ту пору они считают трату добытком, и раньше привыкши обуздывать свой аппетит, тут, сколько могут, угождают своему желудку.

7. И что еще более подобает, даже не раскаиваются, те, кто угодили, как правильно поступивши так. Ведь обычай требует есть и пить больше, и кто так поступает, те являются достаточно удовлетворившими требованиям праздника.

8. И земля полна почестей, так как люди чтут друг друга подарками и дарами гостеприимства, причем одни поступают из городов в города, другие из деревень в деревни, или из деревень в города, и одни добыча охоты, другие выкормлены дома. Тропинки и дороги полны грузов, одних, несомых людьми, других, влекомых четвероногими, и этих самых и более ценных еще более полны крытые пути в городе и поперечный улицы [1].

{1 Срв. orat. XI Αντίοχνκός) § 196 сдедд.}

9. И одним одинаковое удовольствие дать и получить, другим, если и нельзя получить, приятно — подарить по самой этой возможности дать. И землю скрашивают весною цветы, а праздник подарки, поступающее всюду отовсюду.

10. И называя этот праздник самой приятной порою года, иной не ошибся бы, так что, если бы все время можно было бы жить в таких же условиях, не были бы у людей в той славе, как теперь, острова блаженных [2]. Приятна, конечно, первая ласточка, но пе мешает работать, а этот праздник требуется в свои дни, чтобы все, что причастно труду, уступало ему и позволяет отдаваться ему всей душой.

{2 Срв. orat. LX, § 6.}

11. Эти дни освобождают толпы юношей от двойного страха, из коих один внушают учителя, другой — педагог. Эти дни приносят сколько возможно свободы. Иной раз и проявивший нерадение раб считается провинившимся, но удара не следует, но, если даже, уклонившись от работы, он сядет за игру в кости, уважение к празднику вызволяет человека.

12. Они отсрочивают и процессы, и доносы, и наказания, заперев в судах двери, а обвинителям уста. Мне кажется, они распространяют некоторую долю удовольствия и на самые тюрьмы. И как то, я спросил лицо, назначенное состоять при них, не проникает ли и туда сколько-нибудь праздничной радости, а он сказал, что проникает и что праздник и на узниках проявляет свое воздействие, сгоняя пасмурность с лиц и вызывая даже у иного из них и улыбку.

13. Он убеждает и отца, который лежит, снедаемый тоскою по смерти сына, и гнушается пищи, примириться с ним, откинуть свою мрачность, перестать оставаться грязным и идти в баню, и в чему не мог убедить его своими словами самый красноречивый человек, то в силах оказывается сделать праздник.

14. Он примиряет и гражданина с гражданином, и пришельца с пришельцем, и мальчика с мальчиком, и женщину с женщиной, и возобновляет расторгнутую родственную близость, при чем те, кто стараются примирить, напоминают только о празднике, пренебрегая всеми прочими прежними доводами.

15. Важно в нем и следующее. Он становится людям учителем в том, чтобы они не слишком цеплялись за золото, но жертвовали им и влагали его в чужие десницы. Этот урок получает от него и государь, когда, подслушав крик петухов, будящих ночью, он убавляет свою казну раздачами, украшая подарок своею рукою, действуя лично, а не отдавая распоряжение о выдаче.

16. Что же? Разве праздник не мил учителям? Самый любимый и не менее, чем лето сеятелям. Он дает возможность собирать золотые яблоки и хвалить свои чрез-мерные труды, как потраченные недаром, когда даже явится то, с какою целью они производились (гонорар), и скамья воспримет плод.

17. Общая отсюда радость и получившему, и давшему. Ведь является уже для уплатившего вознаграждение слава справедливости и вместе он утешает получившего, и де-лает его лучше. Так и в отношении приобретения образования может быть полезным этот праздник.

18. Украшение ему и имя, инсигнии, и дело консулов. Из них одних он отпускает, других поставляешь на смену им [3] Затем наступает то же, и жертвенники

богов теперь не все получают, так как закон препятствует [4], а раньше запрещения это новолуние вызывало много огня, много крови, много туку, поднимавшегося со всякого места к небу, так что и у богов был в праздник изобильный пир.

{3 Смысл слов διά τους πορευοομένονς, но неясности их здесь, вызывают у критиков предположения порчи, пробела в тексте, или посторонней вставки.}

{4 Срв. orat. XXX, § 16, § 17, т. I, стр. 204 след.}

О ненасытности (orat. VI F)

1. Нелегко встретить, господа, человека, который не поносил бы Судьбы и не называла, ее несправедливою, а себя несчастным. Называет ее неправою, а себя считает несчастным тот, будучи красив, за то, что невелик, этот — большего роста, за то, что некрасив, а иной, обладая обоими этими качествами, за то, что несилен, а кто обладает всеми тремя, винит богиню за то, что к этому не быстр.

2. Но если бы даже в его распоряжении были все физические достоинства, он не удовольствовался бы и не был бы благодарен этому божеству, но «я — не ритор» скажет он себе, «не знаю я и врачебного искусства, не господствую в беседе, не умею играть на кифаре и командовать войском». Итак, минуя то, что у него есть, перечисляя то, чего нет, он думает, что не встретил Судьбы, при чем несправедлив он, а не она несправедлива к нему.

3. И в этом он, может быть, менее станет громко поносить Судьбу, но при поминания о деньгах и должностях, увы! как нападки часты и ничто не остановит их злоречивого языка! Один, обрабатывая одно поле, пеняет что — не два, другой, в свою очередь — два, что не три, кто — три, что не четыре, а кто десять, что не двадцать, кто опять столько, — что не вдвое столько, а кто вдвое столько, что не во много раз столько. И никакое число не прекращаем ни стремления, ни претензий.

4. То же испытывают они, и когда подумают, что есть нечто большее того количества денег, коим они располагают и потому одна и та же сумма для них и мала, и велика, велика прежде, чем она в руках у них, мала, будучи уже в руках. Тысяча талантов золота — мало, в виду двух тысяч, и, в свою очередь, две тысячи в виду в десять раз большей суммы.

5. И вообще нет ничего, что бы заставило похвалить Судьбу. Таков и вопрос о должностях. Кто нибудь править городом, несчастен потому, что не править провинцией. Другой—провинцией, жалок потому, что — не несколькими. Иной несколькими, почему он не префект. Несчастным считает себя в душе тот, кто никому не уступает, кроме одного того, в чьих руках скипетр. И тот великий префект, если он не явится восседающим в звании консула. Приходит и это отличие, а он, желая во всем убеждать и направлять государя, куда ему угодно, если не в состоянии будет так делать, считает и это нестерпимым, и Судьба ему враждебна, и ничего от себя не дала.

6. Сколь богиня эта—самая. кроткая, юноши, и, может быть, иной раз и смеется пред безрассудством тех, которые заявляют, что они получили мало, как, прогневившись, не отнимает тотчас того, что дала, давая урок в том, сколько у них было, а они не замечали!

7. Мне кажется, и Кир, и Дарий, и Ксеркс, наступая войною на ту страну, которой еще не обладали, поступали так, пеняя Судьбе за то, что не владели этим, и, если бы этот персидский царь стал владыкою Греции, он по-требовал бы, мне кажется, у Судьбы целого мира, в противном же случае злословил бы ее, что она относится к нему неблагосклонно.

8. И если даже человек во всем будет располагать Судьбою, он сидит, стеная о том, что человеку неизбежно умереть, и считает счастливым небо и солнце за то, что они всегда будут и не погибнуть никогда. Таким образом человек существо ненасытное и неблагодарное.

9. Поэтому и Гектор, которому оказывали почести, подобающие вождю и ожидаемому преемнику на царстве отца, молить получить почести Аполлона и Афины, как достойный у троянцев и таких. Итак, встречая меньшие почести, чем, какие считает себе подобающими, он полагал, что несчастен.

10. Когда же, наконец друг, ты будешь хвалить Судьбу, если богом не будешь, а захочешь этого, и если не получишь в удел жертвенников и жертв, и при том еще будучи человеком, а прочее все будешь считать малым?

11. Был в Египте некто, человек любостяжательный. Он дружился с теми, у кого не было детей, дабы самому быть усыновленным ими. Ставши из бедняка богатым, входя во владение имуществом умиравших, он тяготился теми из этих отцов, которые еще были живы. А когда другое лицо завидовало ему, страдая тем же недугом, в его судьбе, благодаря коей у него образовалось одно большое состояние из многих. «Не зови еще меня счастливым», сказал он, «прежде чем и эти умрут», разумея тех, на чье имущество зарился.

12. Нечто подобное случилось бы и с тем полководцем, который победил в битве, но утверждал бы, что не одержал полной победы, потому что не разрушил город врагов. А обратить в бегство фаланги, любезный, и преследовать, и ранить, и низвергнуть, да еще снять доспехи и отдать подобрать трупы, разве все это могло быть выполнено при нежелании Судьбы?

13. Я знаю и купцов, которые посещали много гаваней, и не смогши побывать в некоторых, заявляли, что плавали при неблагоприятной судьбе. А проплыть, любезнейший, большое морское пространство при благоприятном ветре и многими торговыми предприятиями увеличить свое состояние разве это не удача?

14. Да какими же были бы сочтены те, которые, лишь вышли в открытое море, и потонули, как часто бывает от внезапных ветров? Ведь если это достойно сострадания, то тот, кто переплывал моря и нередко достигал гавани, выезжая в море неоднократно для продажи груза, увеличил свою казну, как не будет признан взявшимся за торговлю с помощью Судьбы? От того самого, значит, в чем они оговаривают Судьбу и чем она нимало не удовлетворяет их, у них печали их, огорчения, коими они изводят себя.

15. Но, человек, поклонись богине, как удачник, если ты здрав будешь душою, нетронуто будет твое тело, жена будет добронравна, добропорядочны сыновья, цело отцовское достояние, если будешь располагать прямыми друзьями.

16. И ты, кто снискиваешь средства жизни трудами рук своих, считай важным, что владеешь ими, и ты, защитник,—что владеешь речами, и если даже никто не дает должности, и ты, правивший городом, если и никто не дает других, и ты, учитель, жизнь в свободе от повинностей. И всякий, кто, не нуждаясь во врачах, омывшись, отправляется к трапезе, свободный от опасений, внушаемых сикофантом, и он должен бы быть в числе справедливо восхваляющих Судьбу.

17. Об этом на днях говорил я и одному из своих знакомых. Когда мы были уже в одних рубашках, чтобы принять ванну, и я молил Афродиту и Сатира, чтобы мне уйти, усладившись, друг сказал, что нет человека его несчастнее. Я же, услыхав, побранил его, если, обладая возможностью омыться, и пообедать, и приступить к вину, а не лекарству, он, после этого, считает себя несчастными Он признает, что я говорил правду, и с этого времени, повторяя себе мои слова всякий раз, как бывал удручен душою, он тем облегчал свое настроение.

О том, что быть неправо богатым жалостнее бедности (orat. VII F)

1. Вчера вечером некто скорбел и стенал, перечисляя нищих, одних стоявших, других бывших не в состоянии и стоять, третьих—и сидеть, и одних увечных, других более исхудалых, чем иные из мертвецов. Он говорил, как жалко, что люди, одетые в такие лохмотья, переносят такой холод, при чем на одних только перевязки по бедрам, у других обнажены руки и ноги, те от самых плеч, эти от паха.

2. Являлись некоторые, у которых не была покрыта ни одна часть тела, и каждый ежеминутно повторял свои просьбы прохожему дать что нибудь, и важно было получить не только хлеб, но и обол.

3. В то время, как этот господин стенал и называл их жалкими, группа людей, принявших ванну, со светильниками шумно шла на обед, где было все, кроме нектара и амброзии. А тот воскликнул: «Как счастливы эти люди!» и распространялся о золоте, которое порождает обилие золота.

4. Я же отрицал, чтобы те, кто обладают богатством, непременно должны были считаться и блаженными. Ведь есть некоторые из чрезвычайно богатых людей, более достойные сострадания, чем те, чья десница весь день протянута ладонью вверх, призывая подать.

5. Ведь для последних беда заключается в искании даятеля, но недостатка в таковых у них не будет, следовательно, они живут, и нет никакого судьи ни на земле, ни под землею, который потребует нищего к ответу за нищенство, согласное его положению.

6. Нет и законов, положенных против тех, кто или не получили по наследству большего состояния, или сами не смогли его приобрести, но против тех, кто приобрели таковое, однако недобросовестным путем, бывают и доносы, и суды, и обвинения, и процессы, и ненависть со стороны и людей, и богов.

7. И если избегают здешних судов, больше ничего не бывает, но сидит тот судья, которого нельзя миновать, Минос, сын Зевса, с первого взгляда отличая душу неправую и правую. А помощи дурной душе нет ни откуда, ни от искусства слова, ни от обилия денег, ни от родства, или друзей, но ей приходится отторгнутой, куда назначено, переносить кару.

8. Итак тому, чье сострадание направится куда следует, скорее, чем нищие, заслуживающими сострадания покажутся богатые, хотя бы те клятвенно заверяли о своем полном голодании. Ведь, конечно, гораздо ужаснее, чем спать с собаками на мусоре, спать на серебряных ложах, добытых недобросовестно.

9. И вот из тех, кто составили себе большие состояния, найдешь не мало ограбивших других, не под стать этим нашим грабителям, что обижают в малом, но отнявших много рабов, много домов с квартирами, много поместий, много грузовых судов, золота, серебра, платья.

10. Другие присвояют священные участки и храмы, с вполне легким сердцем сбросив, затем, статуи с подставок, третьи наполняют храмы мякиной [1], а более храбрые, разрушив их [2], даже поселились в домах, построенных из их камня.

{1 Срв. orat. XXX § 38. § 39.}

{2 См. т. I, стр. 490.}

11. Из них одни уже понесли кару, другие еще нет, но ничто их от того не избавить. Говоря «их», разумею их, и детей, и внуков, так как кого ни поразить удар, он поразит того смельчака.

12. Итак, их следовало бы жалеть скорее, чем тех, кто смотрят на чужие пальцы (давальцев), потому что последним смерть прекратить нужду в средствах для жизни, а первых за малое время удовольствия постигнет нескончаемое возмездие.

О бедности (orat. VIII)

1. Богатым человеком люди считают и называюсь того, у кого много золота, много серебра и земли, рабов, домов, помещений под квартиры, кораблей, стад. И у кого не все это есть, но есть что-нибудь из этого в наивозможном количестве, и того так называют, и одного более богатым, чем другого, а того менее богатым этого, и одного и того же — тем и другим, смотря по тому, как у него прибывает или убывает его достояние.

2. И он сам радуется, когда состояние его увеличивается, или все под ряд, или некоторая его составная часть, и являются к нему те, кто состоять с ним в родстве или дружбе, чтобы разделить его довольство и радость.

3. Когда же Судьба его обездоливает и распускает свою пряжу [1], много готовых сочувствовать и печаль, в той же мере, как раньше удовольствие, овладевает им самим, овладевает его близкими и знакомыми, и много толков в городах о том, что у такого то состояние падает то по недобросовестности слуг, то по козням преступников, то по приговору властей. Может причинить подобное и поручительство и грузовые суда, потерпевшие аварию в плавании по морю за барышом.

{1 Срв. т. II, стр. 400.}

4. И в банях, и в мастерских, и дома каждый с женой и детьми говорит о том, что по людскому расчету является переменою, каким из какого он стал, великим, потом малым, счастливым, потом жалким. Есть такие, которым это представляется даже горше смерти. Α свидетелями в пользу такого мнения служат, по их словам, сами бедные, которые стенают, что не умерли.

5. Против этого ее стану спорить и не стану попрекать ни за печаль, ни за толки об этом предмете. Но есть и другое богатство, и другая бедность, толпе такими не представляющиеся. Потому ни при наличности этого не называют они человека богатым, ни при убыли бедным.

6. Что же это именно? Друзья. Я утверждаю, что тот, у кого много друзей, и богат, и должен так называться, а тот, кого Плутон лишил этого, становится бедным.

7. Разве не богатому и счастливому свойственно видеть многими глазами, слышать многими ушами, располагать многими руками и целыми телами и душами, благодаря друзьям? Или для тирана важно для охраны расположите к нему в численность телохранителей, а для частного человека расположение и многочисленность друзей ничтожны и не важны?

8. Итак, мне кажется, неправы и не имеют понятия о действительном положении вещей те, которые и это богатство не называют так, и при том когда они слыхали ответ, какой дал о богатствах Александр Македонский.

9. Если же друзья — сокровище и эти слова служат не менее в честь Александра, чем прочие трофеи, почему же мы не считаем богатым того, у кого много друзей, а у кого — ни одного, того бедным? Было бы делом благоразумных людей при каждой кончине, уносящей друга, говорить, что тот, у кого такой погиб, стал беднее.

10. На самом деле, когда умирают рабы, говорят это слово, и считается убытком не иметь в своем распоряжении столько же рабов, сколько раньше. Α человек, вынесший и похоронивший друзей за друзьями, разве вернется с прежним состоянием?

11. Как же? Ведь если и не увидит больше тех, кто лежат в гробах, и не услышит от них ни слова, не воспользуется их помощью, оказываемой ими или по его предложению, или даже несмотря на его молчание, разве с отнятием такого достояния жизнь его не станет в худшем положении?

12. Ничто бы не воспрепятствовало человеку и быть в одно и то же время и бедным, и богатым, когда около него то и другое, большие средства, а друзей, вместо большего числа, меньшее, так что, если один скажет, что он богат, а другой, что он беден, никто из двух не уличит другого во лжи. Ведь то же самое может случиться и в области красноречия. 13. Мы видим, действительно, что одни и без денег посвящают ему свою жизнь, другие не лучше в нем, чем купленные ими рабы. А между тем последние могут серебром хоть реки замостить [2]. И если кто скажет, что они бедны, иной поведет его к врачам для лечения чемерицей. А тот, и улыбаясь, и поучая о бедности в красноречии, пожалуй, сможет многих убедить, что он здоров, так что в чемерице нимало не нуждается.

{2 Вся эта фраза переведена по приблизительном у восстановлению испорченного в речи места у Forster'a s. t.}

14. Следовательно, нам позволительно будет назвать людей, обладающих большим запасом золота, бедными в виду того, чего они не приобрели и не имеют. Да позволено будет и про меня говорить, что я стал беднее. Вернее же, тот, кто этого не говорить, мне представляется, недостаточно ознакомился с моими обстоятельствами и с тем фактом, что понадобился бы день, дабы перечислить умерших у меня друзей.

{3 Срв. orat. I, § 151.}

15. Так и Ахилл стал беднее, после того как пал Патрокл, не из за того, что он сжег вместе с его телом, но потому, что оплакивал Патрокла. И я себя хвалю, что поступил так, как, по словам Гомера, посту-пил он, услыхав, что Патрокла уже не существует.

К Тимократу (orat. XLI Ρ)

1. Ты явился к нам, Тимократ, из театра, но лицо твое не показывало, что ты прибыл после театра и всех его удовольствий, а скорее – после каких-нибудь неприятностей, и таких, какие могли вызвать крайнее уныние. До такой степени подавленности дошел ты, любезнейший, не встретив, — я слышал это,— обычных шумных приветствий тех, кто себя отрядили на это дело. Что они так поступили, тому не удивляюсь, но дивлюсь тебе, если ты счел это стоящим уныния, безгласность тех людей.

2. Отношения извращены, Тимократ. и некоторые из подвластных людей хотят властвовать над правителями. Пожелав этого, они смогли того и достигнуть, привив в правителям страсть в их славословиям. причем они сами то воздавали их, то нет. И не воздав, огорчают, воздав же, радуют. И они возвели крики свои до значения платы, требуя за крики всего, чего им угодно, и кто домогается их, тому нельзя не предоставлять им всего. Так дорого продают презренные свои крики [1].

{1 Срв. об этом т. I, стр. 158.}

3. Итак, по отношению в недавно вступившим в должность они поступают так: Они уговариваются, взошедши на свои места, и сами молчать, и удерживать прочих зрителей угрозами путем жестов. Затем, день проходить, а те, кому принадлежит сцена, окончив свое представление, уходят, при чем никто не пикнет, правителю же это представляется чем то возмутительным и большой долей несчастья. И сидя, он то краснеет, то бледнеет, и большею частью молчит, а говоря что-нибудь соседям, сам не сознает, что говорит. Затем, через посредство вестника говорит нечто, чем рассчитывает расшевелить неподвижную толпу, а они, услыхав, остаются прежними, как до его слов. Что же после этого предпринимает правитель? Разыскав вожаков их, он просит их не делать этого. Некоторые добавляют к этому еще и деньги. И когда те одно пообещают, другого попросят, происходит соглашение, что те будут кричать, а тот окажет всякую милость.

4. Согласно этому обычаю и нынче они промолчали и прибегли к обычной хитрости и против тебя, а самое возмутительное, что они получили. Очевидно, значит, что, если они смогли унизить тебя и поработили тем, что звука не издавали, криком своим подняв опять, они будут иметь тебя послушным и ни в чем не противодействующим.

5. Я же негодовал за это и на прошедшее время, вознегодовал и нынче и нынче сильнее, так как разрушилась моя лучшая надежда. Ведь я полагал, что, если кто другой, то ты то не будешь ставить их криков ни во что, но для тебя крик и молчание будут безразличны. На самом деле, и ты пал, и то, что ничего не стоить, очень дорого тебе. В самом деле, какова цена славословиям этих людей, которые с детства до нынешнего дня прожили в праздности и в большой порочности? Разве, Тимократ, ты не знаешь их, и при том прожив у нас столь долгое время?

6. Все это люди пришлые, прибывшие сюда с позором, вследствие самых своих преступлена изгнанные из своих отечеств, одни, зарубив отцов, другие, наложив руки на матерей, из за того, что уклонялись от ремесл, к каким их направляли родители. Далее, будучи детьми, они снискивали пропитание на счет самой своей юности, а, достигши зрелого возраста, с прекращением этого источника заработка, удалившись с родины, они поспешили сюда в видах на заработок от здешнего театра, желая жить в праздности и будучи в состоянии жить лишь на такой доход.

7. Именно, одни из них отдались в распоряжение мимов, большинство — плясунов. И таковы их средства жизни — им служить, им повиноваться, им льстить, их чествовать, от них зависеть, ничего другого ни делать, ни знать. Α те их содержат за большую или за меньшую плату. Меньшую, когда отдыхают, большую,—когда пляшут. Всякие зазорные поступки делают они одинаково и днем, и по ночам, и честолюбие их в том, чтобы превзойти друг друга в чрезмерности этого бесстыдства, так, что тогда более всего считают они себя закрепляющими свое положение, когда легко для них сделать такое, о чем добронравным людям и слышать невыносимо.

8. Итак, они поднимаются в театр не для того, чтобы воздать криком соответственно качествам представления, но чтобы поднять его в той степени, сколько только хватит силы, так что, не присутствуя во время самого представления, но слыша их крики, никто не различить лучших и худших дней пляски.

9. И вот этих людей не больше четырехсот [2] при чем одни подсобляют одному, те другому и, сперва сами себя развратив, они вкрадываются в дома людей благородного воспитания, уловляя, сколько могут, юношей и убеждая увлекаться одним с ними предметом и, если отцы у них живы, превращая их, сколько возможно, в воров отцовского достояния, а, если они умерли, прямо в изменников. И дома многих можно видеть разоренными за этими делами. Они повредили и занятиям юношей красноречием, одних сделав более нерадивыми, других совсем от них оторвав. Да что мне стараться выполнить невозможное дело — перечислить весь вред от них? Скажу только, что всюду на земле город наш ославлен, благодаря непотребству и мерзости этих людей.

{2 Срв. orat. XLVI (с. Florentium) § 18, т. I, стр. 158.}

10. И вот славословия этих людей ты, Тимократ, считаешь счастьем, по примеру большинства правителей. Ты бы по справедливости должен считать эти славословия со стороны негодных людей величайшим злом. Я считаю равным свидетельством доблести быть на дурном счету у негодных людей и на хорошем у серьезных. — Кто вас сочтет при этом за лучших людей? Какой правитель провинций? Какой префект? Какой лохаг? Какой полководец? Какой государь? Какая курия? Какие земледельцы? Какие воины? Чей нрав они осудили, как слова тех, если они и хвалебны, могут они считать за нечто стоящее?

11. «Клянусь Зевсом, быть любимым городом подобает, а это было бы признаком любви». Значит, ты считаешь городом этих людей, у которых нет своего города, городом — бездомных, городом — безбрачных, которым нет никакого честного оправдания для жизни, а только то, что они негодны и делают зло? Кто угоден декурионам и детям их, кто угоден людям, испытанным на административных постах, кто угоден учителям. кто угоден учащимся, угоден труженикам земли, кто предоставляют свои услуги тяжущимся, как помощник им, кто зарабатывает средства жизни ремеслом, кто плавает по торговому делу [3], кто привлекает их своими поступками и побуждает любить себя, вот кого истинно любит город. А тот, кого любят, допустим, эти, презренные, не городом любим? С чего это? Нет, но недугом города, от коего избавиться было бы для города выгодой.

{3 Характерно для стиля Либания все профессии обозначены здесь не определѳнными терминами, а описательно. Потому и οί ίπί των άρχων έξητααμένοι означает не более, как ol Άρχοντες.}

12. Что бы значили эти люди, произносящие перед вашими колесницами свои песни, в сравнении со столькими мириадами, который занимают город и негодуют на их поступки? А если бы они молились за вас, а лучшие люди и большинство проклинали вас, разве не злосчастны те, кому достается и то, и другое?

13. Кроме того, далее, в то время, как у нас было много дурных правителей и немного хороших, о последних эти люди, оказывается, молчали, о первых же произносили эти свои славословия, но ни у последних не отняли их доброй славы, ни, избавив от худой первых, окружили их лучшей. Какая же тогда прибыль от славословий? Ведь они, случалось, хвалили и кое-кого дельных вместе с негодными, так что это было в обиду лучшим, когда они получали честь, одинаковую с теми, кто не были им под пару.

14. Обрати внимание, Тимократ, еще вот на что. Явились не так давно из Рима, чтобы править нашею областью, два мужа [4], добропорядочных, справедливых, кротких, рассудительных, прошедших курс учения. Своему доброму имени, которое они стяжали прочими своими достоинствами, они повредили тем, что считали важной и похвальной вещью крики этих людей: И теперь, когда заходит о них какая-нибудь беседа, те, которые настроены несочувственно к ним, ссылаясь на это обстоятельство, признаются имеющими основание, а если бы кто-нибудь убедил тех правителей не придавать значения этим крикам, они были бы во всем безупречны.

{4 Срв. orat. LII § 3δ. cf. Sievers, s. 262, по мнению Förstern, неправильно привлекающий здесь ер. 938.}

15. Вы же так плохо судите об этой вещи и проявляете печаль по поводу молчания, что даже не колеблетесь просить крика при посредстве вестника. Ведь говорить: «Я не очень хорошо знаком с вами», и: «Чем недовольные, сидите вы?» и: «Чего ради молчите?» и: «Покажите себя передо мною», эти и подобные речи, очевидно, могут выражать только просьбу о их криках. А они, вскочив, вслед за тем, своевольничают в своих требованиях, будто повалив правителя в борьбе, заставляя его подниматься с его трона и приказывая поклоняться городу, городом называя себя самих. А из вас одни выполняют одно ив двух, первое, а другие-то и другое. И когда этот обычай проник сюда, я не знаю, так как в прежние времена ничего подобного не говорилось и не делалось. Не видывали мы тогда и подобных бунтов, таких рук и каждого из зрителей уходящим в уверенности, что он подчинил себе правителя.

16. Здесь театр творит много противозаконного и некоторые, схваченные там, были заключаемы в тюрьмы за несколько слов, произнесенных немногими. Ведь страсть к крику заставляет прислуживаться во всем прочем, и спешить в Дафну, и отправлять причиняющий городу бесчисленные беды праздник, так как и юноши, благонравно отправившееся туда, возвращались, потеряв свое благонравие. В виду этого, мне кажется, некий достойный государь прекратил [5] этот праздник, а он опять возродился [6], и это происходить, по приказу тех людей, а вашему им содействию, так как вы считали это за счастье. И с бесстыдством явившаяся туда толпа проводить там пять или больше дней, при чем частью то зависит от них, частью и от вас. А между тем, если бы кто-нибудь вас, по возвращении вашем с многообразная этого пьяного веселья, спросил: «На что потрачено столько времени?» «Чем улучшив городские дела, возвращаетесь вы?», что. ради богов, вы ответите? Или, — что тому месту подобало и крайнее бесчинство?

{5 В подлиннике «погасил», как часто у Либания, фигурально. Срв. стр. 86,1.}

{6 Срв. orat. L § 11, orat. Χ § 15. Iulian. Misop. p. 362 1). Malal, p. 286,1.}

17 Вы бы не были вынуждены справлять подобного праздника, Тимократ, если бы не наложили на себя самих необходимости, лишающей вас возможности в чем-либо противоречить. А теперь, подобно ручным львам, которые, лишившись свободы, робеют перед угрозами надсмотрщиков, так вы, утратив свое положение (начальственных лиц), даете вести себя, из боязни молчания четырехсот. А они стали сильнее тех воинских чинов, которым крики установлены законом, сильнее самой курии, и получают от вас больше почестей, чем потратившие свое состояние на общественные повинности, и, лишь бы этот элемент был с вами, вам ни почем остальные. После того, по окончании службы вы знакомы с теми, с кем не нужно [7], и замечаете, что честные люди вами пренебрегают в пору, когда требуются почести, осудив угождения ничего не стоящим людям.

{7 Место с пробелом и порчею в речи. Принимаем восполнѳниѳ Furster'a, s. t}

18. Знаешь ли ты Филагрия [8], того правителя, который и перенес, и избежал ту сильную бурю? Явившись как то в театр, увидав представления среди полного молчания и сам с собою услалившись им, он удалился, и со стороны людей рассудительных встретил одобрение. Слыша, что это древний обычай, он подражал ему, той поре, когда властвовал правитель, а подчиненный повиновался власти, когда процветали доблести, а пороки подвергались преследованию. Поэтому для него лучшая его слава, что это и значило править. И когда впервые он приближался, некоторые из этих людей встречали его с песнью, нечто говорившею о нем. Сказав её начало, они должны были замолчать, так как он заявил, что нимало не нуждается в таких пустяках.

{8 См. т. I, стр. 24, 68 и проч. См. и во Введении.}

19. Желаю, чтобы ты соревновал этому отношению, что бы следовал этим примерам и, в особенности, если возможно, очистил город от этой скверны, а если нет, лишил этот элемент настоящего его могущества. Ты добился бы этого, если бы показал, что стыдишься славословий этих людей.

О снадобьях (orat XXXVI F=XXXV R)

1. Самую жестокую скорбь вызывают у меня замыслы и покушения чародеев на мою душу и тело [1], но немало способствуете унынию то обстоятельство, что, не смотря на ясно определившиеся козни, не смотря на распространение, можно сказать, по всему городу молвы о злодеянии, немало встречается с нами лютей, считающихся нашими друзьями, из коих одни даже не желают .ни говорить, ни слышать об этом предмете, а другие относятся к этим слухам с таким неудовольствием, что недалеко ушли от первых.

{1 См. т. I, стр. 79,1; Введение, стр. LXXIII.}

2. А между тем справедливость требовала бы, чтобы, если бы даже я останавливал их, когда они желали об этом говорить, они не слушались меня и прибегали ко всем уловкам, какие к подобном случае подобают. Но они верны себе, юноши, если показывают себя в таком свете, вас же всякий естественно должен похвалить и за тот гнев, каким вы прониклись по поводу покушения, и за вашу досаду, что вы не знаете виновника его. Мне сдается, вы бы топа не стали выжидать суда и следствия, но, вместо жалобы, прибегли бы все к собственноручной расправе.

3. Но, не будучи в состоянии стряхнуть уз, и стеная по этому поводу, и предпочитая смерть жизни, я боюсь того, как бы некоторые из грядущего поколения, — ведь из нынешнего всякий, полагаю, отлично знаком с моим характером, — слыша о чародеях, о снадобьях и хамелеонах [2], не подумали, что то было делом людей, мстивших мне за причиненное им мною зло, законы преступивших, но поддавшихся при этом естественному увлечению гнева за себя. Но мне приходится побеседовать о себе самом и о том, каков я в отношении в каждому общественному классу [3] в городе. Таким образом оказалось бы, что я не платился за несправедливость, а сам ей подвергся.

{2 О См. orat. I § 249.}

{3 εΰνος срв. т. I, стр. 108,1; т. II, стр. 407.}

4. Среди кого же надо мне искать виновника этого зло-деяния? Среди народной толпы и тех, кто снискивают средства к жизни ремеслами? Но я с ними в таких отношениях, что для одних оказался лучше отца, для других — детей, для третьих — братьев, по ежедневной обходительности и по неоднократной поддержке, отстранявшей от них опасности. Сколько можно было достигнуть во время этих тяжких взиманий криком и гневом, столько было мною сделано и я останавливал бичеванье слабых сильными и проявления безрассудства нанявшихся против своих нанимателей, так что, если кто из них допустил подобную дерзость намою голову, я обижен.

5. Несправедлив поступок со мною и в том случае, если дошел до него это либо из декурионов. Действительно, есть ли кто-нибудь это бы не знал, сколько шагов всегда предпринимаемо было мною и словом, и делом в интересах этой курии, пред начальниками провинций, пред правителями нескольких таковых, пред могуществом префекта, пред самыми владыками всего царства? Кто не знает той непрерывной войны, какую я вел в интересах курии пред лицом, состоявших во власти, тех, кто её благополучие считает собственной бедой, а бедствия её своим счастьем и, превратившись в войско, поражают, хватают, то злословят, то причиняют зло действием? А между тем они завладели большинством её состава, — как? теперь не время говорить, — но они гневаются, что не всем.

6. Чего они не предпринимали, желая меня сместить с моего звания и присоединить к своему составу, заверяя что я буду и экзархом, и вождем, и все подобное? И о чем нередко говорили, не умолчу о том. Именно, они добавляли, что и поклонятся мне. Однако меня это не убедило оставить свое звание, но, уважая своих предков, я счел нужным оставаться на том же посту, соблюдая то, что предоставлено бывшим правителям законом, и не лишая их почета, на какой они имели право, но желая быть справедливым к курии, так что и декурионы не могли бы меня обвинить в чем л. подобном. 7. Но я полагаю, что и из адвокатов никто не может меня попрекнуть ни в чем таком. из за чего бы было ему основание приступить к этому наказанию мне. Окажется, что я всегда отзывался о них правителям одобрительно и вооружался против всякого, кто их оговаривал. Никого никогда не винил я, чтобы он в своей речи не соблюдал закона, и никогда не уговаривал ищущих адвокатов этих избегать, а тем предоставить свою защиту, заверяя, что эти—ничто, а те все могут. И если в приветствиях, кто л. опережал меня, я считал себя провинившимся [4], и во время болезней их то сам посещал их, то посылал проведать, в каком состоянии их здоровье.

{4 Срв. orat II § 6, см. стр. 59.}

8. Хорошо. Но из вас, юношей, кем-нибудь сделан этот нечестивый поступок? Есть некоторые, за которыми числится немало своеволий в отношении ко мне, причем они желали предоставить первое место тому, чему природою отведено второе. Но я не взыскивал за это и не подвергал наказанию, хотя наказать было бы мне нетрудно, если бы я захотел, но, предоставив им бесноваться, терпел их неистовство, не пеняя им, когда они не посещали урока, и не отталкивая, когда вздумается им посетить меня, что угодно ли кому назвать простосердечием, или тупостью, или добротой, я спорить не стану. И вот я не оставлял без призора их ни в недугах, ни в тех затруднениях, каким они подвергались со стороны людей, охотно подводящих под ответ людей в таком возрасте, кому наименование воина служить большим подспорьем для издевательства. В таких обстоятельствах я озабочивался, защищал, помогал, избавлял от тяжкой руки.

9. А что касается моего отношения к гонорару, кто не восхищался им, кроме учителей, которым мой порядок был в убыток, потому что юноши требовали того же и у них? В чем же он состоял? Желавший давал, не желавший не давал. И желавших оказывалась самая малая часть, а не желавших много. Бесплатность бедняку доставляет его бедность, богатому богатство. Дело в том, что тот, кто богат, считает, что своим посещением школы он оказывает милость. И ни один не достиг бы той заботливости и справедливости к вам, как я. Поэтому, если это нынешнее чародейство окажется со стороны кого-либо из вас, я самым явным образом потерпел несправедливость, получив за добро зло.

10. Далее, надлежит мне оказаться наилучшим и в отношениях своих к учителям. Действительно, тот аскалонец [5] постоянно хватал кого-нибудь из них и одним грозил бичеваньем, других и бил. И, лишь он появлялся, все должны были, вскочивши с кресел, бегом сходиться вокруг него и провожать, и позволение возвращения к креслам они получали по его знаку; нельзя было встречаться с ним взором, но следовало опускать его долу и знать его первенство. Поэтому никто тогда не сидел наравне с другим [6], но все это время должно было принадлежать ему и его ученикам. Опускаю некий новый взнос юношей и что его взимал слуга, который был им приставлен для приема учеников, и что в виду этих недоплат [7] учителя были в трепете.

{5 Эдесий, предполагает Forsier, срв. orat. IV § 9 orat. I § 8.}

{6 ηαραχάθημαι срв. т. I стр. 37, 2; orat. XLIII $ 2, LII § 31, где άντικάθημαι.}

{7 έκδεια в противоположность ένδεια, по толкованию схолия в рукописи Ρ4 и у Свиды, у Forster, ad loc.}

11. Принявший после смерти его начальствование был тоже из Палестины [8], и, хотя мог бы пользоваться теми же самыми преимуществами, не получил их, так как, полагаю, природные его дарования не достигали той же степени. Он не знал большинства даже по именам и, отстав от прочих, вел по углам компанию то с одними, то с другими.

{8 Зиновий (ср. 100), по предположению Forster'u, из Элусы, срв. orat. I § 96, § 100, orat. IV § 9.}

12. Я же — ни то, ни другое, но избегаю стремления властвовать, как первый из двух вышеупомянутых, но нимало не был похож по дарованию на второго, но поддерживаю сношения со всеми, ни в чем не желая иметь привилегии, но ведя вместе с ними свои занятия на равной ноге. Дозволительно и смеяться, и шутить, и острить. И мои занятия то идут вперед их, то следуют за ними. Слыша, что юноши содержат при себе женщин, я не поступал как обиженный человек, но равно воздерживался и от гнева, и от выпрашиванья. Не поправив другим приобретением продажи отцовского достояния и видя некоторых из них из бедных сделавшимися богатыми, я радовался вместе с ними их благополучию, а за себя не горевал.

13. Но и когда некоторые из них становились дерзкими и вследствие дружбы с правителями относились пренебрежительно, я не преисполнялся гнева и не искал наказания, но, что это несправедливо, знал, и все же считал нужным терпеть. Когда ежедневно одни ученики присоединялись к одним учителям, другие в другим [9], в нарушение существующего закона, я знал ту печаль, какую причиняет уменьшение количества учеников, но сохранял спокойствие, чтобы избежать неудовольствий и, словно железный, сносил новые порядки. И могу и здесь показать себя дальнейшими речами, но считаю достаточными, и этого. Таким образом, если кто и из этих знает, как проникло сюда то снадобье, он не может занять положение человека, подвергающая мена возмездию.

{9 Срв. речь О контрактах, т. II, стр. 167 след. }

14. Таков я ко всем, и я полагал, раз это стало очевидным, город придет в движение, словно волны у Гомера, поощряя друг друга к сыску об этом предмете. И если найти не легко, все же следовало бы проявиться их желанию найти. На самом деле, им так далеко от подобного гнева и должного воздаяния за такое зло, что они мало чем отличаются от спящих. Поэтому ни один из всех не воскликнул, не ударил себя по бедру, не поднял руки в небо. А между тем подобало бы им и позволить себе в этом случае некоторый проступок, и дать волю рукам против кого попало, если последние и совсем далеки были от вины.

15. На самом деле, когда вознице или коню поставлено будет этим способом препятствие, все приходить в движение, будто город пропал, но я почтен равнодушием к этому делу. И быстро прекратились толки о том, чему я подвергся, причем одни не нашли ничего возмутительного в том, если кто меня сразил, а некоторые и за очень полезное дело, что душа у меня не такова, какова была, и я не. чувствую охоты ни к речам, ни к публичным выступлениям, ни к чему-либо из того, что любил в прежнее время, но жажду смерти, выноса, могилы и недоволен, если кто напомнит о бане, недоволен, если кто призовет к трапезе. Вот какова награда мне от нынешнего населения города.

На карийца Евстафия (orat. ХLIV F)

1. Я обещал восхвалить того, кто вчера почтил мою речь своим отзывом. И раньше, чем узнать, кто он был, я даль ему обещание, что, если он и юн, исполню это. Затем это оказался взрослый и при том в костюме афинянина. Η было к выгоде, что отзыв оказался со стороны такого человека. Поэтому не обману, следуя примеру Зевса, в том, что обещал.

2. Но, во первых, я сообщу вам о морском пути этого человека из Карии в Афины, который он совершил для приобретения мудрости, в то время как были люди, превозносившие законы, были — восхвалявшие боевую жизнь. Но ему красота слова представлялась блестящее, чем золотой центр щита, какой доставляют законы. Прибыв за тем, для чего явился, он делал свое дело. Речи — днями, речи —- ночами. Он оставил в покое битвы и жалел сражающихся и больше их самих тех, кто гордились победами, чуждыми Муз и Аполлона, водителя Муз.

3. А его рук никакая схватка не отводила с книг на палицу или меч. И было таких книг много многих, так как, как сам он сказал, он не пренебрегал и моими сочинениями. И вот раз он читал, сидя перед дверями школы, а учителя, — был кто-то, кто ему сообщил, — это преисполнило гнева и раздражения, и обстоятельство это было небезопасным, но все же риск был приятен, если, принося пользу душе, придется нечто потерпеть.

4. Когда же уже сделался ритором и способным и производить труды, и давать их другим, из стремления к свободе, он ускользает от этих трудов (т. е. преподавателя), и все время отдавал публичным декламациям. И множество речей было им исполнено в финикийских городах, много в городах Палестины. Здесь наш гражданин, стоявший во главе боевых сил, полюбил его и увидал ясно и устроил так, чтобы использовать его речи, поступив подобающе своему роду. Ведь Персей, от которого они происходят, родной брат Музам.

5. И вам нужно верить, что кариец доходит до высшего совершенства в красноречии, если вам еще и не приходилось слышать его речи. Из того, что слышали, вы видели ритора. Так все, что говорилось, требовало подобающего. Следовательно, естественно ему и, когда он будет работать над речью, находить подобающее, избегая, чего нужно избегать, и, преследуя, то, что подобает преследовать. Получив же силу слова, он украсил душу умеренностью и, как можно больше воздерживаясь от гнева, отлично может выносить взрывы гнева других, и голос у него более кроток и лицо, освещено улыбкой, и первое знакомство создает дружбу. К кому он ни подойдет, остановится подле и немного поговорит, того тотчас увлекает и привязывает к себе.

Content

РЕЧИ

ТОМ I

Предисловие

Жизнь или о собственной доле.

К Икарию (ХХVI F)

Против Икария. 1-ая речь.

Против Икария. 2-ая.

Речь в свою защиту, по поводу заступничества своего за Антиоха (orat. XXIX F=XXXVII R).

Речь против Тизамена к императору Феодосию. (orat. XXXIII F= XXXI R)

Против Флоренция (orat. XLVI F.)

О патронатах (or. XLVII F)

За Фалассия (orat. XLII F)

К императору Феодосию в защиту храмов, orat. XXX (F=XXVIII R)

Речь к антиохийцам, за риторов (orat. XXXI F = XXIX R)

К антиохийскому сенату (or. XLVIII F)

Против Севера (LVII F)

Речь против Лукиана (or. LVI)

Против Евстафия, о почестях (orat. LIV)

К императору, предложение закона против лиц, вхожих в покои наместников (речь LII-ая)

Надгробная речь Юлиану (orat. XVIII)

Хвалебное слово царям, в честь Констанция и Константа (orat. LIX)

ТОМ II.

О приглашениях во время праздников. (orat. LIII F)

К императору, против тех, кто осаждают правителей (orat. LI F)

Против тех, кто издевались над ним за его преподавание (orat. LXII)

К юношам о ковре (orat. LVIII)

За Олимпия (orat. LXIII)

К тем, кто назвали его (Либания) несносным (orat. II F)

К юношам о cлове (orat. III)

О том, что он не болтает (orat. IV)

Никоклу о Фразидее (orat. XXXII F=XXX R)

В ответ на попреки педагога (orat XXXIV F=orat. XXXII R)

К тем, которые не держат речей. (orat. XXXV F= ХХХIII R)

К Евмолпию (orat. XL)

К императору о заключенных (orat. XLV)

К императору о куриях (orat. XLIX)

За земледельцев, о принудительных работах (orat. L)

О плефре (orat. Χ)

О контрактах (orat. XLIII)

К Поликлу (orat. XXXVII F=XXXVI R)

Против Сильвана (orat. XXXVIII)

На консульство императора Юлиана (or. XIIF)

Посольское слово к Юлиану (orat. XV R)

К Юлиану за Аристофана (orat. XIV F)

Приветственная Юлиану (orat. XIII F)

К антиохийцам о гневе царя (orat. XVI F)

Монодия на Юлиана (orat. XVII F)

О мщении Юлиана (orat. XXIV F.)

К императору Феодосию о мятеже (orat. XIX F.)

К императору Феодосию по поводу примирения. (orat. XX F)

Обращение к магистру Кесарию. (Orat. XXI F.)

Обращение к Эллебиху (orat. XXII F)

Против бежавших (orat. XXIII F=XXIV R)

Похвала Антиохии (orat. XI F)

О рабстве (orat. XXV F)

Артемида (orat. V F)

Утешающая Антиоху (orat. XXXIX F.)

К Аристиду за плясунов (orat. LXIV F)

К Анаксентию (orat. LV F)

Монодия на Никомедию (orat. LXI F)

Монодия на храм Аполлона в Дафне (orat. LX F)

На календы (orat. IX F)

О ненасытности (orat. VI F)

О том, что быть неправо богатым жалостнее бедности (orat. VII F)

О бедности (orat. VIII)

К Тимократу (orat. XLI Ρ)

О снадобьях (orat XXXVI F=XXXV R)

На карийца Евстафия (orat. ХLIV F)