Олег Малевич

Йозеф Чапек — прозаик и поэт

О. Малевич. Йозеф Чапек — прозаик и поэт // Йозеф Чапек. Начертано на тучах / Сост. О. Малевич. — М.: Художественная литература, 1986. — 304 с. — Тираж 50000 экз. — С. 5-19.

Братья Гонкур, братья Рони, братья Чапек... Примеры братского творческого симбиоза, оставившего заметный след в литературе, не столь уж многочисленны.

Авторский союз Йозефа и Карела Чапеков с самого начала имел одну неповторимую особенность: Йозеф Чапек всегда был в первую очередь художником, а его младший брат — прежде всего писателем. Йозеф Чапек, несомненно, был учителем Карела Чапека — художественного критика и рисовальщика. Что же касается братского литературного сотрудничества, то оно претерпело несколько метаморфоз и развивалось не без драматических перипетий. Поначалу и в прозе и в драматургии инициатива, видимо, тоже принадлежала Йозефу. Затем братья превратились в неразличимых друг от друга литературных «сиамских близнецов». А когда наступило разобщение, литературные успехи младшего брата надолго затмили скромную писательскую славу старшего. И только в конце их жизни (а старший брат по иронии судьбы пережил, хотя и не намного, младшего) и особенно в исторической перспективе выявилась значительность и неповторимость литературного дарования Йозефа Чапека, ранее ощущавшаяся лишь некоторыми наиболее чуткими и прозорливыми критиками, коллегами и читателями.

Йозеф Чапек родился 23 марта 1887 года в селе Гронове на северо-востоке Чехии. Истоки семьи, в которой он вырос, уходят в народные глубины. Отец — выходец из крестьянского рода, мать — дочь мельника. Живописный край в предгорьях Крконош, где дети врача Антонина Чапека и его жены Вожены (сестра Йозефа Чапека Гелена родилась в 1886 году, младший брат Карел — в 1890-м) впервые познавали мир, оставил заметный след в истории и культуре Чехии

Доктор Антонии Чапек п его жена были увлечены культурно-просветительской деятельностью, коллекционированием народной вышивки и керамики, собиранием фольклора. В их доме привечали живых хранителей народной поэзии. Это был родник, питавший языковое мастерство, которое проявили впоследствии оба брата. «Народ — нянька поэтов», писал Фучик. В приемной отца, на дедовской мельнице, у соседей братья Чапек постоянно общались с народной, преимущественно ремесленной и крестьянской средой, не только проникаясь народной мудростью и поэзией, но и воспринимая народные этические представления, прежде всего убеждение, что труд есть нравственная норма жизни. Этот нравственно-эстетический идеал в сознании братьев Чапек оказался более устойчивым, чем мальчишеское, а затем юношеское увлечение всякого рода экзотикой.

Уже в самом раннем возрасте сказалось различие характеров и темпераментов Йозефа и Карела. Йозеф, живой и непоседливый, был заводилой в играх и забавах. Но в школе, ощутив предвзятость и недоброжелательность взрослых (доктор Антонин Чапек был человеком прогрессивно-демократических убеждений, а школа находилась в руках клерикально-консервативных кругов), скучал, томился и грезил наяву.

«Мальчик, который хотел быть шарманщиком, пожарником, капитаном или путешественником, плохо учился, и все решили, что толку из него не выйдет. Поэтому его отдали на фабрику. Он ковал железные скобы, делал подсчеты, монтировал машины, ткал бесконечные полотна для полотенец и скатертей...» — читаем мы в «Автобиографическом предисловии» к книге братьев Чапек «Сад Краконоша» (1918). Закончив по настоянию родителей двухлетнее текстильное училище, Йозеф вынужден был встать за ткацкий станок для приобретения практического опыта. Из него готовили инженера или фабриканта. Но он страстно мечтал стать художником и, пригрозив родителям самоубийством, добился своего — в 1904 году поступил в пражское Художественно-промышленное училище.

В июле 1907 года доктор Антонин Чапек переезжает с семьей в Прагу. После долгой разлуки братья вновь ощутили радость дружеского общения. Недавние провинциалы, чувствовавшие себя одинокими в большом, незнакомом, полном социальных контрастов городе, жадно впитывали впечатления столичной жизни. Обоих увлекало все новое, экзотическое, несущее на себе печать XX века. Вскоре в провинциальной моравской прессе, а затем и на страницах ряда пражских журналов появляются юморески и критические статьи за подписью: «Братья Чапек». Рассказ обычно заключал в себе сопоставление различных точек зрения на предмет спора, распадаясь на ряд афористических реплик. Мысль или тема, игравшие роль идейного ядра, раскрывались затем в разнообразных, сложных и неожиданных связях. А порой это была просто серия миниатюрных драматических сценок, анекдотов, парадоксов и максим. Проза явно тяготела к драме и лирике.

Впоследствии литературоведы немало бились над вопросом, что при каждый из братьев в их совместные произведения. Например, Юлиус Фучик охарактеризовал взаимодействие этого творческого дуэта так: «Изобретательный и уже тогда более эрудированный Карел бросал интеллектуальные мячи своих находок и идей в духовные глубины Йозефа, глубина отражала мяч, и в этом непрестанном полете между отражением и падением возникали гротескные, буйные и совершенно необычные беллетристические вещи...»[1] Верно схватывая сущность творческой индивидуальности каждого из братьев, эта характеристика все же неточна. Как свидетельствует корреспонденция, именно Йозефу Чапеку принадлежали замыслы ряда произведений братьев, написанных совместно (пьеса «Любви игра роковая», рассказ «Сияющие глубины» и даже комедии «Разбойник», которую завершил в 1919 году и представил на суд общественности уже только под своим именем Карел Чапек).

Сравнение рассказа Йозефа Чапека «Искушение брата Транквиллия» (1909) с рассказом братьев Чапек «Возвращение прорицателя Гермотима» убеждает нас, что братья достигли такого художественного единомыслия, при котором художественное целое, рождающееся из взаимодействия двух талантов, нельзя разделить на «доли». Три главных момента определяли это единство: резко критическое отношение к действительности, отказ от воспроизведения ее в жизненной целостности, идущий вразрез с бытописательными традициями реализма XIX века, и в то же время пародирование литературы декаданса. Все это вытекало из стремления активней воздействовать на читателя, вывести его из нравственной спячки с помощью «стратегии мозга», владеющего «блестящим и острым» оружием логического анализа, иронии, сатирического заострения.

Осенью 1910 года Йозеф Чапек едет в Париж — знакомиться с современной живописью, а Карел Чапек — в Берлин, где слушает лекции в университете. Весной братья встречаются в Париже. Роются в россыпях книг на лотках букинистов, пристроившихся на набережных Сены, наблюдают быт богемы в кабачках Монмартра и Латинского квартала, бега ют по музеям. Летом едут в Марсель, откуда Йозеф совершает вылазку в Испанию (Барселона, Сарагоса, Мадрид, Толедо, Сеговия).

К моменту возвращения братьев на родину молодые художники из творческого объединения «Манес», членом которого был и Йозеф Чапек, образовали самостоятельную «Группу мастеров изобразительного искусства». Братья вступают в нее, и Йозеф становится редактором ее журнала «Умелецки месячник». Но вскоре в «Группе» происходит раскол. Братья Чапек расходятся с теми, для кого «ортодоксальный кубизм» Пикассо, Брака и Дерена были альфой и омегой нового искусства. Для них это лишь

одна из ступеней в познании мира, одна из возможных форм художественного выражения эпохи.

Общей болезнью своих друзей и единомышленников Йозеф Чапек уже в это время считает формализм. Братья Чапек стремятся преодолеть его в комедии «Разбойник», которая, согласно их замыслам, должна была иметь «безоговорочно чешский и национальный характер». Как преодоление формализма мыслилось ими и обращение к неоклассицизму. Концентрированная эпичность, позволяющая запечатлеть в небольшой новелле целую человеческую судьбу, становилась для них средством выражения общечеловеческих этических ценностей и поэтического, символически-обобщенного, как в древнем мифе, раскрытия собственного внутреннего мира и ощущения эпохи. Интересно сравнить два «неоклассицистических» рассказа братьев Чапек — «Остров», написанный Карелом, и «Незатухающий огонь», вышедший из-под пера Йозефа (оба написаны в конце 1911 года). Оба они представляют собой как бы вариации на романтический мотив бесконечной и неутолимой тоски по неизведанному. Во многом близки и их сюжеты. В каждом из них герой — человек уважаемый и состоятельные — испытывает какую-то неопределенную неудовлетворенность жизнью и отправляется в заморские странствия. Один — португалец, другой — испанец или португалец. Оба живут в приморских городах. Почти одинаково, очень сжато и бегло, дается описание их путешествий. В обоих рассказах возникают сходные экзотические мотивы (неведомые острова, туземные женщины). Оба героя на пороге смерти остаются со своей тоской по неизведанному. Но если Карел подчеркивал тщетность этой тоски, то Йозеф утверждал неистребимую жажду жизни как нечто, стоящее выше добра и зла. Тематическая и стилистическая близость этих рассказов позволила братьям впоследствии включить их в свой первый совместный сборник «Сияющие глубины и другие прозаические произведения» (1916).

Титульная новелла этого сборника, замысел которой возник у Йозефа Чапека в апреле 1912 года, знаменовала начало нового этапа в творчестве молодых писателей. Толчком к ее написанию послужила гибель трансатлантического парохода «Титаник».

В этом рассказе, философски осмысливающем противоречия современности, братья Чапек отказываются от неоромантической и неоклассицистической стилизации и архаизации. В фокусе их внимания уже не столкновение человеческих характеров и страстей (как, например, в совместно написанных «Красном рассказе» или рассказе «L'eventail») и не эпическое действие, как в «Острове» и «Незатухающем огне», а внутренний мир человека в соотношении и столкновении с трагической реальностью.

От этой отправной точки братья Чапек шли в своей прозе уже самостоятельными, хотя подчас и параллельными путями.

В канун первой мировой войны дружеский кружок, в который они входили, сближается с известным поэтом старшего поколения Станиславом Косткой Нейманом, на протяжении нескольких десятилетий бывшим своеобразным левофланговым чешской литературы. Его мирообъемлющая подлинно современная поэзия, так же как поэзия Уитмена, Верхарна Аполлинера, становится для них художественным ориентиром. Так возникло новое художественное направление — чешский «цивилизм» (искусство гражданское, искусство современной цивилизации), сторонники которого были убеждены в необходимости радикальной и целеустремленной «переделки мира».

Осенью 1913 года выходит «Альманах на год 1914-ый», в котором активное участие приняли братья Чапек и их друзья. В новый, 1914 год они вступают с далеко идущими планами. Задумываются новые издания. Развертывается широкая полемика с защитниками индивидуалистического эстетизма. Приверженцы нового искусства готовились к решительному сражению.

Но мировая война смешала все планы и карты войны эстетической. Многие друзья братьев Чапек попадают на фронт.

Их самих только серьезные физические «изъяны» спасают от мобилизации. Оба испытывают материальные затруднения. Карел, закончив в 1915 году университет, не может найти работу. Йозеф, вновь вступивший в художественное объединение «Манес» и ставший соредактором его журнала «Вольне смеры», из-за конфликта со «стариками» вынужден покинуть это общество и тем самым лишается возможности участвовать в коллективных выставках. Гнетущее воздействие войны усугубляют личные невзгоды. У Карела обостряется болезнь позвоночника. Мать возлюбленной Йозефа — Ярмилы Поспишилвой противится ее браку с неустроенным молодым человеком, избравшим несолидную профессию художника. В этой обстановке общественного и личного кризиса братья Чапек создают свои первые самостоятельные, написанные независимо друг от друга книги.

В связи с выходом «Лелио» и «Распятия» Й. Чапек писал С.-К. Нейману: «Война дала нам почувствовать нашу несвободу; мы не принадлежим себе, нами распоряжаются. (...) Война обесценивает мир, и тут лучше вернуться в себя; душа в человеке — это то, что наиболее свободно и наиболее принадлежит ему. Отсюда, разумеется, противоречие между этой глубоко внутренней жизнью души и тем, что давит извне: судьба, событие»[2]. Самое непосредственное выражение души, наиболее близкий ей язык — музыка. В основу заголовка книги Й. Чапека легло название симфонии Гектора Берлиоза «Лелио, или Возвращение к жизни» (1832). «Я имел в виду слагать литературу примерно так же, как музыку, разумеется, речь идет не о музыкальности слога, а о самом способе компоновки» — пояснял писатель. Параллельные сюжетные линии выступают как вариации избранной темы. Из чередования и комбинации лейтмотивов, из их контрапункта, из пересечения временных и пространственных плоскостей, как на картине кубиста («во мне остается много от художника; вот почему это не истории с развитием во времени», «это связано с современным состоянием живописи»[3], — признавался Й. Чапек Нейману), возникает некая автономная поэтическая сверхреальность, служащая выражением мироощущения автора. Повествовательный, лирический, логически-рациональный ряды в тексте объединены авторским сознанием, по отношению к которому все содержание книги выступает как самораскрытие, как лирическое высказывание (с этой точки зрения перед нами «поэма в прозе»). «Это литература чувства (...), —писал Йозеф Чапек, я не хотел ничего описывать, а искал непосредственное выражение. (...) Скорее стихи, чем рассказы, и скорее игра на скрипке, чем стихи. Большей частью там чередуются и перекрещиваются видения, но я не хочу, чтобы они были обособленными; это скорее как инструменты в оркестре, и для меня важно было целое, общий эффект; каждая вещь имела собственное настроение, собственный ключ»[4].

Хотя подлинные жизненные впечатления, послужившие основой «Лелио», переплавлены в тигле фантазии, действительность военных лет достаточно явственно проступает в книге. Особенно показателен в этом отношении рассказ «Спасение» (образ тюрьмы; поля, усеянного трупами). Рассказ был написан под прямым воздействием впечатлений от пребывания в октябре 1916 года в госпиталях, где медицинская комиссия решала судьбы людей — одних отправляли на фронт, другие снова возвращались к мирной жизни. Надежда на спасение в рассказе Й. Чапека связывается с мечтой о чуде, с идеей божественного вмешательства. Но бог равнодушен к страданиям людей. Свободу герою приносит его отец — обыкновенный, скромный человек.

«Лелио» Й. Чапека и «Распятие» К. Чапека были двумя «симфониями в прозе» с зашифрованным антивоенным содержанием. Они в максимальной мере приближали прозу к поэзии, музыке, живописи, с одной стороны, и к философии, с другой. В исторической перспективе значение книги Йозефа Чапека даже более связано с развитием чешской поэзии, чем с развитием чешской прозы. Недаром Витезслав Незвал, написавший монографию о нем, особое внимание уделяет анализу «Лелио», во многом предвосхитившего принципы построения его собственных поэм. Если бы не свидетельства Незвала о том, что его поэма «Неизвестная с Сены» написана под воздействием личных впечатлений, можно было бы не сомневаться, что она подсказана автору эпизодом «неизвестной с Сены» из «Плывущих в Ахеронт». Многие черты «Лелио» Незвал связывал с влиянием «Песен Мальдорора» (1869) позднего французского романтика Лот-мона Связь книги Й. Чапека с романтической поэзией безусловна, но аккорды ассоциаций-воспоминаний, тема детства и прощания с ним ют больше оснований говорить о традиции великого чешского романтика Карела Гинека Махи, автора поэмы «Май» (1836). Поэтому можно скорее установить поэтическую эстафету: Маха — Йозеф Чапек — Незвал.

Первую мировую войну братья Чапек восприняли как конец старого мира, как потоп. Но куда приплывет новый Ноев ковчег — Корабль Надежды из рассказа «Сын зла»? В пьесе братьев Чапек «Из жизни насекомых» (1922), общая концепция и замысел первого и третьего актов которой принадлежали Йозефу, Бродяга, единственный подлинный человек среди человекоподобных насекомых или насекомоподобных людей, отвергает и порхающих по жизни светских мотыльков, и навозных жуков, жуков-наездников, паразитов, сверчков, олицетворяющих мир стяжательства и конкуренции, и кажущуюся смехотворной в «гулливеровской» перспективе «муравьиную» войну. Еще до победы фашизма в Италии и Германии авторы пьесы, опираясь на опыт первой мировой войны, создали яркую сатиру на милитаризованные диктаторские государства, в которых новейшая техника поставлена на службу агрессивной политике. Такое же ревюальное сатирическое обозрение современного буржуазного мира представляла и комедия «Адам-творец» (1927), замысел которой тоже принадлежал Йозефу Чапеку. Резкая критика буржуазного общества в век высокой техники и империалистических войн (и вместе с тем отказ от каких-либо иных поисков добра и справедливости, кроме общегуманитарных и сугубо индивидуальных) характерны и для публицистики Йозефа Чапека 20-х годов. А в эти годы его проза (мы сознательно оставляем в стороне эссе об изобразительном искусстве, заслуживающие и особого издания, и особого разговора) развивается под знаком перехода от лирики к публицистике, о чем наглядно свидетельствуют книги «Для дельфина» (1923) и «Понемногу обо всем» (1928).

Книга «Для дельфина», открывающаяся лирически окрашенными произведениями, в большинстве своем близкими стихотворениям в прозе и представляющими собой как бы последние отзвуки и вариации тем и мотивов сборника «Лелио», завершается публицистическими размышлениями, которые адресованы уже не узкому кругу посвященных в тайны новейшего искусства (само название книги[5] подчеркивало ее «ненужность» обычному читателю), а более широкой и более демократической аудитории. Йозеф Чапек учился общаться с этой аудиторией сначала в редакции газеты «Народни листы», членом которой состоял вместе с братом с осени 1917 по весну 1921 года, а затем на страницах либеральной газеты «Лидове новины», ставшей их «кормилицей» и главной трибуной. То, что в «Лелио» и лирических партиях книги «Для дельфина» составляло реальный подтекст, в этих размышлениях высказано более явственно и прямо.

Впоследствии Йозеф Чапек неоднократно сетовал на то, что журналистика отняла у него слишком много времени и сил, уводила его в сторону от подлинно художественных и глубоко личных задач, заставляла заниматься чем-то преходящим и поверхностным. Когда перелистываешь книгу «Понемногу обо всем», в которой собраны его публицистические произведения 20-х годов, то убеждаешься, что некоторые из них, действительно, были продиктованы обязанностью фельетониста, с одной стороны, откликаться на злобу дня, а с другой — развлекать читателя. Но мимолетный и преходящий повод нередко порождал интересные жизненные наблюдения и глубокие мысли, а повседневная журналистская практика оттачивала стиль писателя, способствовала его упрощению, обретению им реалистической зрелости. Йозеф Чапек-фельетонист так же, как его брат, част о прибегает к иронии, к доказательству от обратного, к фантастическому предположению, дающему юмористический эффект. И в этой книге лирически окрашенные зарисовки («Весна») уступают место социальной проблематике. Но именно в тех случаях, когда социальное воспринимается как личное, он создает публицистические произведения, не утратившие обличающей силы и актуальности до наших дней.

Хотя «лояльное» отношение к только что созданному чехословацкому государству подчас заставляет Йозефа Чапека добровольно надевать на глаза шоры, он не может не видеть нищеты и безработицы и не винить в этих социальных бедах того, кто в них действительно виновен — членов всевозможных консорциумов, ростовщиков, владельцев сейфов и банковских счетов («Коммерция так коммерция!», «О людских различиях», «Змей на деньгах» ). С торжеством духа коммерции связывает он и угрозу войны («Только сухие кости», «Незримая смерть»). Уже в 20-е годы Йозеф Чапек ведет борьбу с набирающим силу фашизмом — как немецким («Этот милейший Ганс»), так и чешским («Были чехи... были, были...»). Многие его казавшиеся всего лишь кошмарным гротеском пророчества, к сожалению, оправдались или до сих пор остаются реальной угрозой человечеству.

В одной из статей 20-х годов («О смертной казни») Йозеф Чапек коснулся темы, которая затронула его настолько глубоко, что он посвятил ей единственную свою повесть — «Тень папоротника» (1930). Проблема «преступления и наказания» в конце 20-х — начале 30-х годов привлекала многих чешских писателей (пьеса Ф. Лангера «Периферия», «карманные» рассказы К. Чапека, романы В. Ванчуры «Последний суд» и «Смертельная тяжба, или О пословицах», повесть К. Полачека «Судебное разбирательство»). Каждый из них по-своему истолковывал ее, по-своему расставлял акценты. Так, в новелле К. Чапека «Последний» (1929) вошедшей в книгу «Рассказы из одного кармана» (1928), бог, знающий о преступнике все, в том числе и его добрые побуждения, отказывается судить убийцу. Для Йозефа Чапека наказание преступника, не исключая смертной казни, — это не месть общества, а выполнение высокого нравственного долга по отношению к человеку. Всякий человек, истинно достойный носить это высокое звание, ручается жизнью и рискует жизнью, защищая общечеловеческие ценности. Ставит на карту свою жизнь всякий глашатай новых идей. Ежедневно рискуют жизнью шахтер, заводской рабочий, лесоруб, врач, химик, пожарный, солдат и т. д. «Не понимаю, — писал Й. Чапек, — почему именно убийца должен быть освобожден от обязанности отвечать жизнью за свои действия». («О смертной казни»)[6]. К этой мысли и приводит он читателя в повести «Тень папоротника». Но так же, как К. Чапек в рассказе «Последний суд», он стремится раскрыть и те не юридические, а социально-нравственные аргументы, которые могли бы выставить в свою защиту на высшем, последнем суде два браконьера-убийцы Руда Аксамит и Вашек Кала.

Руда и Вашек не совершили преднамеренного, заранее обдуманного убийства. Это люди импульсивные, целиком находящиеся во власти непосредственных психических реакций. В их примитивном сознании своеобразно преломляются и нравственное наследие первой мировой войны, и собственническая психология мира, который их окружает, и социальный протест, и грубые инстинкты, и мечта о счастье и красоте, и наивные попытки ответить на основные вопросы человеческого бытия, и народные суеверия, фольклорно-мифологические представления. Последнее определяет и сам жанр книги. «Тень папоротника» — одно из первых произведений чешской прозы рубежа 20-х — 30-х годов, где специфика прозаических жанров (романа, повести, рассказа) тесно переплетается с характерными чертами народной баллады — жанра типично поэтического.

К жанру прозаической баллады Йозеф Чапек обращается вслед за своим братом (оба они, кстати, изображены в «Тени папоротника» как проезжие туристы, вышедшие на минуту из автомобиля; рассудительный курильщик, вспоминающий о «зеленом мхе» своего детства, — Йозеф; одержимый страстью фотолюбитель — Карел). И так же, как К. Чапек в «Балладе о Юрае Чупе» («Рассказы из другого кармана», 1929), он и сохраняет и нарушает традиции народной баллады. Оба писателя видят поразительную красоту» и «величие» (К. Чапек) в мифологизации действительности народным сознанием, что и составляет в их понимании лирической баллады. «Господь повелел мне; убей Марину, в нее вселился злой дух» — объясняет закарпатский крестьянин Юрай Чуп причину совершенного им преступления (между тем тут, видимо, не последнюю роль сыграли доллары, которые убитая им сестра получала от мужа Америки). В религиозно-мифологическом сознании живо представление о высшей справедливости: преступник не может избежать господней кары. И тщедушный Юрай Чуп идет в пургу через горы, чтобы покорно отдать себя в руки правосудия. Рудольф Аксамит и Вашек Кала пытаются уйти от заслуженной кары и даже до конца не сознают себя преступниками. Это уже люди иного склада, иной психологической формации. И все же в их сознании реальные причины совершенного ими преступления, страх перед реальной неизбежностью наказания отступают на задний план, а главными силами, решающими их судьбу, становятся порождения их фантазии: убитые ими лесник и жандарм, «идеальная» возлюбленная Руды Валерия, оживающий, одухотворенный лес и т. д.

К жанру прозаической баллады Йозефа Чапека привел интерес к «периферийному», примитивному, «скромному», дилетантскому искусству, нашедший отражение и в эссеистике обоих братьев (книга К. Чапека «Марсий, или По поводу литературы», 1931; книги Й. Чапека «Самое скромное искусство», 1920; «Мало о многом», 1923; «Искусство первозданных народов», 1938). Но если К. Чапек, стремясь «добывать» подлинное искусство из «кича», «лубка», смело экспериментировал, модернизируя «древние традиции» (в «Балладе о Юрае Чупе», например, в нарушение балладной традиции повествование ведется от первого лица), то Й. Чапек, оставаясь современным писателем, как бы намеренно уходит в глубь веков, к истокам литературных традиций. В «Тени папоротника» он сохраняет эпическую основу баллады, ее протяженность во времени, ее кольцевое построение. Но и он модернизирует законы жанра, усиливая лирическую окраску повествования и широко используя несобственно-прямую речь. В «Тени папоротника» присутствует образ повествователя (порой даже прямо обращающегося к читателю). Вместе с тем вся повесть написана как бы от лица героев. Причем не только Рудольфа Аксамита и Вашека Калы. Это, к примеру, и жена лесника, тревожащаяся за судьбу мужа, и некий коллективный голос сельской округи. Оба браконьера заранее угадывают его, как бы реально его слышат и приноравливаются к нему в своем поведении. Но это опять-таки не только объективные, отгороженные от автора голоса персонажей. Говоря или, скорее, думая от их лица, автор вносит в их несобственно-прямую речь собственную интонацию, приписывает им собственное, подчас чисто художническое видение мира.

Все эти поиски во многом сближают Й. Чапека с творческими исканиями Владислава Ванчуры, в то время одного из крупнейших чешских прозаиков коммунистической ориентации. Причем подчас Й. Чапек опирается на его опыт, а иногда и предвосхищает его будущие произведения (так, в «Тени папоротника» появляется мотив замка рыцарей-разбойников, о которых В. Ванчура расскажет читателям в романе-балладе «Маркета Лазарова», 1932). С Ванчурой и его другом Карелом Новым, автором ряда прозаических произведений балладного типа («Мы хотим жить», «Баллада о чешском солдате»), Й. Чапека сближает и тема пути, странствия, бегства. Впервые эта тема появляется у него еще в раннем рассказе «Незатухающий огонь». С нею связан задуманный и художественно реализованный именно Й. Чапеком образ Бродяги из комедии «Из жизни насекомых». Собственно, сюжет «Тени папоротника» и составляют различные встречи на пути двух беглецов. С одной стороны, Рудольф Аксамит и Вашек Кала, первый — эгоистичный и озлобленный, второй — наивный и мечтательный, встречаются с посланцами «законного», цивилизованного, подчиняющегося извечным нравственным установлениям мира. Встречаются Аксамит и Кала и с изгоями человеческого общества, своеобразными пленниками леса, предвещающими главным героям повести зловещий, трагический исход их судьбы. Наконец, они встречаются с посланцами леса, природы, законы которой они преступили так же, законы человеческого общества. Но есть на их пути и другие встречи. Встречи духовного, умственного порядка. Руда и Вашек словно бы заново совершают весь свой жизненный путь от рождения до смерти. Причем автор заставляет их задумываться над философскими проблемами, которые с трудом «умещаются» в их мозгу и речи.

В «Тени папоротника» и сам Й. Чапек-писатель оказался на распутье. В авторском предисловии, которое перекликается с обращениями к читателю в тексте повести, он недвусмысленно определяет место этого произведения в своей творческой биографии. «Тень папоротника» сознательная попытка вернуться к широкому читательскому кругу (повесть печаталась из номера в номер в газете «Лидове новины» летом 1930 г.), от которого он в своих книгах «Лелио» и «Для дельфина» оторвался, слишком глубоко погрузившись в собственный внутренний мир и слишком далеко забежав вперед в поисках новаторской формы.

В 30-е годы Йозеф Чапек заново обдумывает проблему писатель и читатель. И необычно решает ее на основе собственного читательского опыта и глубоко продуманной оригинальной философской концепции человеческого бытия. Вступив некогда в литературу под знаком и знаменем чистой эпики и артистизма, он отвергает теперь и эпику и артистизм во имя мудрости и поэзии. Человек, не только прочитавший, но и проиллюстрировавший или снабдивший обложками бездну книг, приходит к выводу, что в действительности он читал и перечитывал «всего несколько книг», которые мог бы сложить небольшой стопкой на ночном столике. Книги эти прошли проверку временем, причем не годами и десятилетиями, а веками. Что это за книги? Прежде всего Библия, древние китайские поэты и философы, Платон и Сафо, Ян Амос Коменский и Паскаль, Шекспир и Гете, Карел Гинек Маха. Беллетристику Й. Чапек отвергает, поскольку видит ней «литературную индустрию», массовую продукцию, создаваемую не Для Человека, а для Персоны. Это противопоставление обретает в созна-и творчестве Й. Чапека такую же роль, какую в сознании и творчестве не ^аПека имели антитезы: Человек и Робот, Человек и Саламандра. Персона воплощает в глазах Й. Чапека тщеславие, делячество и бездуховность, в конечном счете породившие моральный кризис современной цивилизации и его крайнее проявление — фашизм. Этот круг идей содержится в книге «Хромой путник» (1936) и определяет ее художественную концепцию. Й. Чапек (как, впрочем, до него Ярослав Гашек и Владислав Ванчура), перешагивая через столетия, обращается к опыту литературы начала Нового времени. Непосредственным прототипом «Хромого путника» становится знаменитое дидактическое сочинение великого чешского педагога, моралиста и просветителя Я.-А. Коменского «Лабиринт мира и рай сердца».

Подобный же прототип — «Мысли» Блеза Паскаля — имела и другая прозаическая книга Й. Чапека, написанная во второй половине 30-х годов Окончательное название эта книга, видимо, получила в тот момент, когда автор уже сознавал, что ему недолго суждено оставаться на свободе К слову «Начертано» он, густо зачеркнув несколько вариантов продолжения заглавия, приписывает наконец — «на тучах». Эта книга, «полная звезд», книга размышлений и афоризмов, возникавших как дневниковые записи и разделенных звездочками, создавалась в 1936 — 1939 годах, когда над миром сгущались и нависали тучи фашизма, тучи новой мировой войны. Издана она была уже после смерти писателя, и первому публикатору пришлось использовать в качестве авторского предисловия последние карандашные записи на отдельных листках.

«Ах, право, нет в этой истории ничего более правдивого, чем я сам», — написал Й. Чапек в одном из лирических эскизов книги «Для дельфина». Подспудное лирико-философское начало литературного творчества Й. Чапека 10—20-х годов как бы выходит на поверхность в двух его последних прозаических книгах и в стихах, которые он напишет в концлагере.

В «Хромом путнике» и «Начертано на тучах» выдающийся моралист XX века хотел прежде всего найти для себя самого «доводы», чтобы жить и творить, но они стали отражением эпохи, обрели характер исповеди, имеющей общенациональное и общечеловеческое значение. И по мере того как приближалась трагическая развязка, моралист и философ во все большей мере становился социологом. Если не бояться отдаленных исторических аналогий, то можно было бы сказать, что в своей «звездчатой» книге Чапек прошел путь, за несколько столетий до него обозначенный «Максимами» Ларошфуко, «Мыслями» Паскаля и «Характерами» Лабрюйера. Путь от «изображения человеческого сердца» к познанию мира и общества.

Творчество Й. Чапека-писателя всегда было тесно связано с его поисками в изобразительном искусстве. «Лелио» и «Для дельфина» написал художник, изобразивший себя в ироническом, посткубофутуристическом автопортрете «Мистер Майселф». Фигуры, напоминающие главных героев «Тени папоротника», появляются на мрачно-зловещих полотнах середины 20-х годов, а крестьянки и дети, с которыми встречаются Руда Аксамит и Вашек Кала во время своих плутаний по лесу, оживают на картинах начала и середины 30-х годов. Приближение исторической грозы передает картина «Туча» («Дорога», 1933), полная напряженности и трагических предчувствий. Художник создает циклы антифашистских карикатур. Один из них — «Сапоги диктатора» — с предисловием видного прогрессивного поэта Йозефа Горы в 1937 году был издан отдельной книгой. «Слышите с разных сторон звон шпор на сапогах диктатора, возникновение и функцию которых изобразил нам Йозеф Чапек? — писал Гора. — (…) но мы поспешим туда, где на картинке (...) появляется подмастерье-сапожник и уносит сапоги диктатора за кулисы. Вы слышите, как он насвистывает? Он, а вместе с ним и народы мира когда-нибудь поймут, что сапоги диктатора всего лишь из говяжьей кожи»[7]. Другой цикл карикатур носил чаплиновское название «Новые времена» (1938). Под многими карикатурами — сатирические подписи Й. Чапека, острые, меткие, бьющие наповал. Это своеобразное дополнение и записям из книги «Начертано на тучах».

В мае 1938 года Чапек едет в Советский Союз. «Новый социальный порядок открыл здесь великое множество новых, прежде неосуществимых возможностей; народ Советского Союза строит, строит на собственной земле, с удивительной энергией, с удовлетворением и гордостью»[8], — пишет он по возвращении домой. Посылает из Праги приветствие Всеволоду Вишневскому. Получает письма от председателя Иностранной комиссии Союза писателей СССР Мих. Аплетина.

Национальная трагедия, которую Чехии переживала в дни Мюнхена, и ф фашистская оккупация родины отразились в патриотических живописных циклах «Тоска» (скорбящая, задумчивая крестьянка — символ Родины — смотрит на отторгнутые пограничные холмы) и «Огонь» (на картинах этого цикла изображена женщина, гневно призывающая к мести). После смерти брата (25 декабря 1938 года) Йозеф Чапек как бы поднимает выпавшее из его руки перо публициста. В заметках, появляющихся на страницах газеты «Лидове новины», в последних статьях об искусстве он, обходя цензурные рогатки, призывает к верности гуманистическим заветам и вселяет в соотечественников дух непокорства, надежду на будущее.

Книга «Начертано на тучах» завершается фразой: «И довольно. Жизнь не пишется, жизнь живется».. ! пли 2 сентября 1939 года Йозефа Чапека арестовали в Желиве близ Гумпольца. не он отдыхал, и отвезли в Прагу, в тюрьму Панкрац. 9 сентября он был отправлен в концлагерь Дахау, оттуда 26 сентября в Бухенвальд.

«В Бухенвальде мы составили группу, человек восемьсот, которую называли протекторатной, — рассказывает вернувшийся оттуда чешский издатель и переводчик Богумил Пршикрыл. — Мы были заперты, примерно сто человек в одном помещении»[9]. Сначала Йозеф Чапек работал вместе со всеми заключенными: они собирали и жгли хворост, носили камни перегной и т. п. Летом 1941 года была создана бригада из примерно двадцати художников, куда, кроме Чапека, вошел известный чешский живописец Эмиль Филла. Заключенные разрисовывали орнаментом (подчас нарочито славянским) для эсэсовских главарей их «арийские» родословные. Чапек работал «со стоическим спокойствием и черепашьими темпами», больше всего он боялся, как бы его не заставили «помогать рейху в изготовлении оружия»[10], — вспоминал Филла.

«Весной 1942 года Чапек заболел и лежал в лагерном лазарете, — рассказывает Пршикрыл. — Там он заявил о болезни глаз, и эсэсовец, сын врача, который был знаком с отцом Чапека, (...) ходатайствовал перед; Берлином о его освобождении»[11]. Вместо этого 26 июня 1942 года его перевели в лагерь Заксенхаузен, где он почти сразу попал в бункер, в одиночное заключение. Потом его определили на тяжелые физические работы, но вскоре, как и в Бухенвальде, перевели в художественную мастерскую. И в Бухенвальде, и в Заксенхаузене Чапек непрерывно рисовал, делал зарисовки с натуры. «Очень нас удивило, когда однажды он протянул нам стопку исписанных четвертушек бумаги. (...) Это была первая часть стихов из концлагеря, которые он частично написал в бункере, где; просидел в изоляции семь недель»[12], — вспоминает еще один товарищ Чапека по заключению. Чапек не только сам писал в концлагере стихи, но и переводил (с испанского, с английского). Окольными путями стихи, переводы и рисунки Йозефа Чапека в конце концов попали на родину, хотя, несомненно, и не сохранились целиком.

В 1945 году, когда Советская Армия уже стояла у Одера, немцы спешно эвакуировали концлагерь Заксенхаузен. Так 25 февраля Чапек попал в Берген-Бельзен. Здесь началась страшнейшая эпидемия тифа. 4 или 13 апреля его видели последние свидетели, а 23 апреля английское радио передало сообщение о том, что в концлагере Берген-Бельзен скончался чешский художник и писатель Йозеф Чапек. Ни точной даты его смерти, ни места захоронения установить не удалось. Посмертно вышли его книги «Стихи из концлагеря» (1946), «Начертано на тучах» (1947), «О себе» (1958), где собраны заметки автобиографического характера, и книга статей об искусстве «Современный изобразительный стиль» (1958) Посмертно были опубликованы рассыпанные по периодике юношеские литературные опыты, большей частью созданные совместно с братом, письма С. К. Нейману и жене. Полная публикация литературного наследия Й. Чапека еще не завершена.

Йозефа Чапека — поэта чешский читатель узнал только после его смерти, если не считать нескольких переводов и стихотворении в прозе. Да и в рукописном наследии более ранних его стихов не сохранилось. Так же, как в «Хромом путнике» и «Начертано на тучах», Чапек-поэт как бы стоит вне современных литературных школ и течении. Зато он теснее, чем большинство его литературных современников, связан с чешской поэтической классикой, прежде всего с поэзией великого чешского романтика К.-Г. Махи. Это поэзия безыскусная, непосредственная, простая и величественная. Русскому читателю она порой напомнит то пушкинского «Пророка», то лермонтовские «Тучки небесные». В этих стихах ощущается ви́дение графика и ви́дение живописца. Иные стихи напоминают «Капричос» Гойи, иные богатую красочную палитру живописи XX века («Картины»). В этих стихах Йозеф Чапек, художник и мыслитель, «раненный вселенной», может быть, более всего выразил себя.

Паскаль говорил, что, читая некоторые произведения, «невольно удивляешься и радуешься: рассчитывал на знакомство только с автором, а познакомился с человеком»[13]. Такое знакомство ожидает и читателя этой книги.

Примечания

1

Fučík J. Pokolení před Petrem. Praha, 1958, s. 58.

2

Dyk V., Neumann S. К. Bratři Čapkové. Korespondence z let 1905—1918. Praha, 1962, s. 189.

3

Там же, с. 188.

4

Там же.

5

«Для дельфина» — иронический перифраз латинского выражения «Ad usum delfini» («Для дофина»), которым в старину обозначались книги, дозволенные юному читателю.

6

Čapek J. Ledacos, Praha, 1934, s. 90.

7

Dějiny zhlízka. Praha, 1949.

8

Čapek J. Návštěvou v Sovětském svazu. — Lidové noviny, 1938, 14 května, s. 5.

9

Malir — bojovnik. Praha, 1948, s. 159.

10

Там же, s. 170.

11

Там же, s. 163.

12

Zpravodaj SBC, 1977, №4, s. 14.

13

Ларошфуко Ф. де. Маскимы, IIаскаль Б. Мысли. Лабрюйер Ж. де. Характеры. М„ 1974, с. 117.

Content

Олег Малевич
Йозеф Чапек — прозаик и поэт

Примечания