Павел Андреев

ВАМ БЫ ТАМ ПОБЫВАТЬ

Приехать в Мелитополь я планировал давно, очень давно, но все как-то не получалось. А если вдруг начинало получаться, то страх перед встречей с прошлым каждый раз опрокидывал меня, лишая равновесия в жизни. В конце мая 2006 года я все же купил билеты в Мелитополь — туда и обратно.

Вагончик тронется, состав отправится…

Российские железные дороги обещали меня доставить третьего июня, в шесть утра, на железнодорожный вокзал города Мелитополя. Конференцию планировалось завершить к четвертому июня — где-то под Одессой. Между двумя этими датами было более пятисот километров — почти двенадцать часов на рейсовом автобусе. Поэтому предложение посетить конференцию я отверг с легким сердцем, честно мотивировав свой ответ — не успею.

Шестьдесят четыре часа я провел в цельнометаллическом вагоне номер тринадцать, двигаясь от опорного края державы в направлении НАТО — с Урала в Крым. Моими соседями по купе были добрые, простые люди — семейная пара. Он — офицер подводник в отставке, она — его верная вторая супруга. Они ехали в Севастополь. Я слушал их тихое воркование и думал, кто из них сорвется первым? Первой оказалась супруга.

Уфу проезжали ночью. Стоянка была больше получаса. Я проснулся от нездоровой суеты — супруга бегала по вагону в поисках мужа. Деньги, документы, одежда — все было на месте, и никакие улики не указывали на попытку бегства. Проводница сонно мотала головой, сочувственно и не в такт, поддакивая о том, что такое часто бывает. Что именно бывает часто в ее практике, она деликатно не уточняла. Через десять минут паники в купе появился пропавший пассажир.

Хорошо ориентирующийся в отсеках подводной лодки офицер заблудился между соседними вагонами. Когда диктор объявил посадку, он по команде занял свое место в коридоре вагона — напротив своего купе. Поскучав у окна в коридоре вагона, устав наблюдать удаляющие огни башкирской столицы, моряк решил вернуться в свое купе. Поймите его удивление, когда на его месте уже кто-то спал. Убедившись в том, что это именно его купе, он проверил на месте ли его жена. На второй полке, над его нижним местом, действительно спала какая-то женщина — на ощупь очень похожая на его жену! Офицер взял паузу и вышел в коридор. Там через три минуты, у прохожего пассажира, он узнал номер вагона и понял, как он ошибся. Четыре двери двух тамбурных отсеков не преграда для подводника в отставке. Его возбужденно-виноватый вид выдавал все, о чем он успел подумать за эти минуты. О чем думала жена, уже через минуту знал уже почти весь вагон …

Время в пути тянулось медленно. Вагон был полный. Почти все ехали до конца, поэтому через сутки обстановка в вагоне стала напоминать мне академическую труппу на гастролях — каждый мечтал прийти на похороны своего коллеги раньше, чем коллега придет на его похороны. Одним словом, обычные, добрые люди в утомительном ожидании заслуженного отдыха.

Когда раздали таможенные декларации, скрыть цель своей поездки мне не удалось. Начались расспросы. Подводник тут же окунулся в воспоминания о стрельбе по бутылкам из пистолета — сразу с двух рук.

— Стрельба с двух рук вызвана лишь Вашим желанием пальнуть флэш. А желание пальнуть флэш хорошо лишь для спортсменов. Такая практическая стрельба совершенно не учитывает реалии ответного огня — вдруг прокомментировал его рассказ я.

— Бутылки же не стреляли по вам в ответ? А если бы они выстрелили, пару раз, осколками своего стекла? Вы бы сразу поняли, что перемещение в полный разворот к цели — это первые шаги к самоубийству. За одно бы и познакомились с «дисциплиной прицела» — когда каждый должен знать и полностью контролировать только свой сектор стрельбы или, например, узнали бы, как порой, в момент ведения прицельного огня, стрелок зацикливается на своей цели и не видит, что происходит вокруг. Практические навыки такой стрельбы по бутылкам может и хороши при фронтальном и скоротечном подавлении огнём, что конечно применимо в отсеках подводной лодки, но где вы видели окопавшегося стрелка из пистолета?..

— Откуда ты все это знаешь? — спросил меня офицер.

Действительно, откуда я все это знаю?

Границу пересекли спокойно. Досмотр был беглый и непрофессиональный. Зато после границы сразу оживились менялы. Сосед военный поменял рубли на гривны, соблазнившись на сто восемьдесят гривен за тысячу рублей. Ну вот, с этого момента что-то вроде началось. Или нет, раньше, когда я получил звонок, сразу после прохождения таможни, о том, что мой однополчанин, отказавшись съездить со мной в Мелитополь, стал виновником автокатастрофы с трупом? Да нет, наверное, все началось летом 2004-го…

Лето — это маленькая жизнь.

14 дней лета 2004 года.

Попробую рассказать все по порядку.

Уехал я тогда в Казахстан по первому классу: купил заранее всей семье билеты на мерсовский автобус по маршруту «Екатеринбург-Караганда» и отбыл точно по расписанию. Дорога была отличная, хотя в Казахстане она оказалась лучше. После Кургана, была таможня. Это песня! С каждого носа водители собрали по стольнику. Россияне отдавали спокойно, а вот казахстанские граждане противились этому — курс рубля к тенге составлял ~ 1 к 4,5. Получалось, что россияне платили, в рублевом эквиваленте, около полутора бутылок водки таможеннику, «казахи» же платили, соответственно, более трех бутылок водки. Так наглядно действовали экономические законы, раскрывающие покупательскую способность двух национальных валют.

Россия выпустила нас ночью, спокойно и без истерики — поездка в Казахстан личное дело гражданина, добровольно обрекшего себя на путешествие по стране Аблай-Хана. Казахстан встретил нас, несмотря на поздний час (за полночь), бодрыми раскосыми таможенниками. Короткие, слегка косолапые ноги, длинное тело, раскосые глаза, черные жесткие волосы, скуластое смуглое лицо, «почти наша» форма — кочевники, смачно описанные Ильфом и Петровым в «Золотом теленке», медленно, но уверенно двигались в своем государственном развитии в сторону прогрессивных турок, приобретая промежуточную форму интеллигентного тунгуса. Смазанные нашими кровными стольниками процедуры таможенного досмотра были упрощены до беглого осмотра багажных отсеков автобуса и визуально-паспортного контроля сонных пассажиров. Надо отдать должное профессиональной бдительности кочевников — мгновенно были выявлены граждане с нарушениями паспортно-визового режима. Сюда попали граждане с простроченными паспортами и без прописки. Мой младший сын попал в первую категорию — в апреле ему стукнуло двадцать и, согласно текста, напечатанного специально для балбесов на последней страничке паспорта, по наступлению даты двадцатилетия гражданина, паспорт переставал быть действительным и требовал срочной замены. Объяснить ночью, в степи, под нарастающим сонным мычанием пассажиров, осуждающих подобную причину задержки, незначительность данного факта мне было сложно. Младшего, вслед за изъятым паспортом, отконвоировали в скромный, замызганный трехкомнатный балок. Я вышел следом, предвидя закономерную необходимость своей посреднической миссии. Ночью, в голой степи, заставленной одинокими балками-вагончиками, освещенными редкими лампочками на столбах, торчащих из плоской, засыпанной крупным щебнем земли, трудно ощущать себя дипломатом, не говоря о гордом чувстве гражданина великой страны.

В пустой комнате со списанным школьным столом и нарами вдоль стены сидели два казаха: целый полковник — на стуле и такой же важный майор — на столе. В руках полковник вертел паспорт моего младшего сына. Объяснив мне причину, по которой данный документ не может считаться паспортом гражданина и, следовательно, права на пересечение границы не дает, командир поднял на меня свои хитрые, черные как уголь, глаза. Штраф — 100 евро и «депортация без компенсации понесенных расходов» назад в Россию (т. е. на 500 метров назад и добирайся из этой степи домой, как хочешь). 100 евро мне было откровенно жалко. И я начал переговоры с пересказа печальной истории о семье российских граждан, выехавших двенадцать лет назад из Казахстана в Россию и возвращающихся сегодня назад в Казахстан на юбилей к родителям, оставшихся жить в Казахстане. Я искренне выразил сожаление о том, что разгильдяйство студента могло обернуться таким крупным разочарованием для всей семьи. Сожалел по этому поводу я искренне.

Выслушали меня молча, не перебивая. Спросили, что у меня с ногами. Я сказал, что это мина под Кандагаром. Собственно этот мой ответ и решил все дело. Мне молча вернули документ сына и попросили не разглашать причину моего «освобождения». Это был единственный случай за многолетнюю мою инвалидную практику, когда мое «боевое» прошлое позволило мне сэкономить такую сумму — 100 евро! Дороже казахов мое ранение еще никто не оценивал! Это меня приятно удивило и порадовало. Доехал до конца своего маршрута я комфортно и без приключений. Дорога заняла около 14 часов — порядка 900 км.

В Казахстан я приехал 1 августа. День приезда — день отъезда, как говорится. На следующий день, 2 августа я и моя семья с семьей моего друга выехали табором на озеро. Озеро встретило нас проливным дождем. Вовремя, но кое-как поставленная палатка позволила перенести сорванную пьянку под брезентовую крышу. Дождь лил всю ночь. Всю ночь мы жгли костер, ели водку и запивали закуску крепким черным чаем. Первыми упали взрослые, потом — малые дети. «Цатилетние» (восемнадцатилетняя дочь друга, его и мои двадцатилетние сыновья) бесились до утра, пока не сдали смену проснувшимся мамам. Мы с другом, как и положено дембелям, проснулись только тогда, когда спать уже расхотелось.

Безболезненное похмелье, хлопающий полог палатки над головой, непривычная легкость и пустота в голове, рожденные чистым воздухом и такой же качественной, но дешевой казахстанской водкой, опрокинули меня в забытый беззаботный брезентовый мир моей солдатской молодости. Наждак кварцевого песка под моей безногой жопой окончательно сорвал мне крышу — я провалился в прошлое. Выполз, отполз без протезов подальше на пустой пляж и… окопался! Технично устроившись в окопе, со стороны наблюдая за копошением женщин в лагере, я уснул. Проснулся я от непривычных ощущений в правом ухе. Беглый осмотр показал, что беззаботное пребывание на азиатском солнце подарило мне классический солнечный ожог. Первым пострадало, естественно, больше привычное к телефонной трубке, чем к ветру и солнцу, мое правое ухо. Нос и правая половина лица облезли, покрывшись шелухой и волдырями. Чуть позже, за ними настала очередь спины и груди. Короче, намеченные планы сбывались с реактивной скоростью. К концу третьего августа, на второй день моего пребывания на родине, я выполнил личную программу на 50 % — я загорел, сгорел, выпил море водки, надышался чистым воздухом, напился настоящего крепкого чая, наползался по песку и сверх крыши хлебнул ассоциативных воспоминаний об армии! И все это в кругу дорогих и близких мне людей. Где-то это уже было — в моем прошлом?

Честно выдержав все рамки приличия бедного родственника, я все же склонил супругу к поездке к моему однополчанину — он же, в миру, Пуля. Последний раз я его тогда видел в 1992 году — 12 лет назад! История про Пулю — это очень важная для меня и потому, отдельная тема. Дело в том, что в армию я призывался с близняшками. Всю мою службу, до взрыва, мы прослужили вместе. Один из них, имевший несколько месяцев стажа пребывания в следственном изоляторе города Целинограда, сильно отличался в своих стремлениях от нас с Пулей. Поэтому не удивительно, что он единственный, кто с нашего призыва ушел старшиной. Я не скажу, что он воевал меньше, чем мы — это неправда. В засаде и рейдах он был с нами наравне, но в расположении батальона он выделялся своей гениальной зековской приспособленностью. Он не унижался, не лебезил, но всегда был в стороне от нас — выстраивая тонкие нити интриг за счет мародерских штучек и ловких коммерческих операций со сгущенкой. Он «попал» два раза. Первый раз, когда после возвращения с засады, Пуля, его родной брат, поймал его, когда они, закрывшись с каптером роты, вдвоем, в тихую, жрали жареную картошку.

Надо ли рассказывать, что такое жареная картошка с молоком в Афгане? Пуля подрался с братом, и это был их первый, такой настоящий бой! Разнимать их я перестал давно — после одного случая. Тогда они оба, перепачканные грязью из пыли и собственной крови, похватав автоматы, кинулись на меня, утверждая, что это их личное БРАТКОВСКОЕ СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО и другим нет места в их разборках. Я понял, что они не шутят, готовые на время примириться ради борьбы за свое право убивать друг друга!

Второй раз брат Пули «попал», когда пытался задержать брата и меня — сержантов, выносивших табуретки из ротных палаток. Мы шли смотреть кино. Он уже тогда был почти старшиной роты и рвал попу, не понимая, что он теряет ради этих соплей на погонах. Тогда же я и разбил о голову брата Пули свою табуретку, а Пуля, сначала поддерживая мою сторону в этом споре, но потом, защищая неправого брата в неравной драке, разбил свою табуретку о мою спину. Тогда я послал их обоих. В тот день развалился наш союз. Через месяц желтуха свалила Пулю, потом, взорвался я. Пуля с братом тоже умудрились попасть в попу под Сенжераем. Из двух братьев только старшина вернулся домой с медалью «За отвагу»! Пуля же приехал с отметкой в личном деле — «наркоман». Вот такое отступление перед описанием моей поездки к однополчанину. Супруга моя была знакома с обоими братьями. Этой единственной встречи на их день рождения в апреле 1992 года ей хватило на всю жизнь!

— Ты только дай слово, что не будешь с ними пить?! — умоляла она меня в автобусе, все три часа дороги.

— Дай слово, что не будешь много пить? — скулила моя жена.

— Не оставайся у них на ночь, опять начнете вспоминать — подеретесь. Зачем ты взял с собой свой нож? — я чудом не закипел на жаре под такой аккомпанемент.

Когда развалился рудник в родном городе, Пуля переехал к брату-двойняшке. Он работал, а его брат — блатовал в то мутное время. Так незаметно их пути и разошлись. Все было в послевоенной жизни Пули — он был проходчиком на урановой шахте, потом работал вахтой на медном руднике в Башкирии. Потом держал коров, курей, свиней. Потом торговал на рынке. Тогда-то он окончательно потерял брата.

Однажды, «в студеную, зимнюю пору» Пуле с женой надо было ехать за товаром. Была зима, стоял лютый мороз — они не поехали. А по плану ведь должны были поехать, оставив ночевать маленькую пятилетнюю дочь одну дома. Все было как раньше: дочь спала, горел свет, но родители были дома, хотя, дома их быть не должно было! В эту ночь и ворвались в дом к Пуле воры. Пуля встретил их в полной боевой готовности. Когда дверь открылась, бродяги увидели вооруженного Пулю, а Пуля увидел брата, пришедшего его грабить! Началась драка. Дрались двое — братья-двойняшки, прошедшие от звонка до звонка свой интернациональный срок в кандагарской бригаде. Пуля не стал убивать брата — отпустил. С тех пор у него нет брата, нет покоя его совести, нет берегов у его печали, как и нет краев у его стакана. Пуля спился в дым!

Когда я его увидел, я пожалел, что разучился плакать. Он выглядел старше меня. Я ничем не мог помочь Пуле. Единственное, в чем я его смог убедить — это бросить пить.

Я не видел его двенадцать лет! Думаю, что еще десять лет такой жизни он просто не выдержит. Если из настоящего Пули вычесть его прошлое, что останется от его будущего? Поездка к Пуле очень сильно меня изменила. Ничего нового про жизнь я не узнал, но я очень многое узнал про себя!

Каждый день происходят миллиарды внутренних «мордобоев» и самоубийственных атак на душу человеческую, которые остаются безнаказанными и неразрешенными. В среднем, большинство людей, похоже, нападает на самих себя, по меньшей мере, раз в час. Почему же нам бывает так трудно осознать тот факт, что жизнь — это отнюдь не одна из разновидностей игры с нулевой суммой? Почему мы так упорно не хотим понять, что, отказавшись от навязчивой идеи непременно повергнуть в прах партнера, дабы помешать ему, одержать над вами верх, мы можем оказаться в выигрыше оба — как один, так и другой? И почему, наконец, те из нас, кому удалось стать классными мастерами игры с нулевой суммой, совершенно не в состоянии даже представить себе, что можно жить в ладу и гармонии с нашим основным, всеобъемлющим и вездесущим партнером — жизнью?

Каждая из сторон в этой истории двух братьев имеет свою цель и использует собственную стратегию, разработанную с учетом представлений этой стороны о противнике, о его возможностях и особенностях мышления. Существует лишь одно простое правило, следуя которому можно положить конец этой затянувшейся игре двух братьев, причем оно вообще не имеет к подобным играм ни малейшего отношения. Его можно преподносить в различных формулировках, изображать различными символами, но все они, в конечном счете, приводят нас к таким извечным понятиям, как честность, терпимость и доверие. Без них наши игры грозят затянуться до бесконечности. Собственно говоря, на чисто умозрительном уровне все мы вроде бы с детства знаем о существовании этого правила. (Известны даже всякие не слишком оптимистические поговорки, гласящие, что жизнь приносит нам то, чем мы пожелаем ее наполнить. Например: «каков вопрос, таков и ответ», «как аукнется, так и откликнется» и так далее.) В общем, умом-то мы это понимаем, но, увы, не только разум движет нашими поступками. Есть еще уровень интуитивный, подсознательный — уровень души. И вот здесь-то в справедливость этого правила по-настоящему верят лишь немногие, истинно счастливые люди. Ведь верить в это означает не только осознавать, что мы сами являемся творцами наших собственных несчастий, но и понимать, что с ничуть не меньшим успехом мы можем своими руками сделать себя счастливыми. Прекратить видеть во всем соревнование, которое по определению должно иметь победителя и побежденного. В КАЖДОМ КОНФЛИКТЕ НАДО ОЦЕНИВАТЬ: УМЕСТНОСТЬ, ВРЕМЯ, МЕСТО, ДУХ. ВСЕ ВРАГИ — ПЛОХИЕ ВРАГИ. ПОТЕРЯ — ЭТО НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОРАЖЕНИЕ. МЫ НИКОМУ НЕ ОКАЗЫВАЕМ УСЛУГУ, ОСТАВЛЯЯ КОНФЛИКТ НЕРАЗРЕШЕННЫМ. НАДО ЗАБОТИТЬСЯ О СЕБЕ, ПОТОМУ ЧТО МЫ ЗАСЛУЖИВАЕМ ЭТОГО. У НАС ЕСТЬ ПРАВО НА ЖИЗНЬ И ОДОБРЕНИЕ ВСЕЛЕННОЙ НА ТО, ЧТОБЫ СОХРАНИТЬ ЕЕ, НЕ СРАЖАЯСЬ. ЧТОБЫ ЕЕ СОХРАНИТЬ — НЕ СРАЖАЙТЕСЬ, ЕСЛИ В ЭТОМ НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ. НИКОГДА НЕ СРАЖАЙТЕСЬ С ТЕМ, КОМУ НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ! Пуле нечего терять в степи, где он живет, поэтому это его последнее поле битвы. Не связывайтесь с теми, позади кого холмы!!!

С Пулей я провел лишь жалкую пятую часть суток. Два года, что я провел вместе с ним в Афгане — есть одна десятая часть моей двадцатилетней жизни (той, что еще до взрыва) и пятая часть суток в настоящем! От Пули я приехал за три дня до отъезда. Это время было заполнено обдумыванием увиденного, когда-то пережитого.

Билетов на поезда «Бишкек-Екатеринбург», «Алма-Ата-Екатеринбург» не было! Автобус «Караганда-Екатеринбург» пришел на два часа раньше — все места были заполнены в Караганде — транзитных пассажиров не было до самого Петропавловска, и поэтому автобус шел без промежуточных остановок, сократив время в пути на два часа. Мне никак нельзя было опаздывать из отпуска, и мы решились на дорогу стоя до Кургана! Это заняло 12 часов. Из них три часа ушло на таможню: час на казахскую и два — на российскую. Полковник-казах, проверяя переполненный пассажирами автобус (мы сидели в проходах между рядами сидений, на полу — как в какой-то Мексике), увидев меня узнал и спросил где мой сын. За мной, сзади, — ответил я. Все прошло нормально. Через час после таможни, автобус сломался — мы больше часа простояли в степи, на ночной трассе, среди березовых колков где-то под Курганом. На нормальное кресло я сел где-то под утро — в 8:30. Я не мог долго стоять на протезах, поэтому пришлось сидеть на ступеньках, сразу за водителем, в проходе между первых рядов. На уровне моих глаз были голые волосатые икры двух женщин, стыдливо прячущих от меня свои потные ноги. Это был полезный экстремальный опыт общения с народом! Я не стал злее, но мудрее я стал во много раз!

В моей голове за 12 часов сидения на жестком полу, когда не выпрямить «ноги» с затекающими в протезах культями, пронеслось много полезных мыслей и воспоминаний. Я вспомнил забытое чувство инстинкта выживания. Помню: первое, что я понял, вернувшись в мирную жизнь после госпиталя, это то, что мне глубоко насрать на их мораль с высоты пережитого мною, когда жизнь несколько раз проверяла меня на прочность, ломая кости, разрывая плоть, опрокидывая в канавы с дерьмом. Первое, что я ощутил на гражданке, это то, что могу спокойно встать и помочиться или посрать в переполненном рейсовом автобусе. В пятницу 13.08.04 это чувство вновь вернулось ко мне на второй час стояния в автобусе. Я не ждал, что мне кто-то уступит место. Я ждал от себя, на сколько мне хватит моего терпения изображать из себя культурного человека в этих нечеловеческих условиях, которые я сам себе выбрал и согласился оплатить!

Когда натянутая во мне струна лопнула, и раскачивающийся маятник начал падать в направлении, выбранном мной, все изменилось. Ничего нового не произошло, просто вернулось хорошо известное, но, к сожалению, забытое чувство. Я вспомнил, что в любых условиях надо стремиться жить, а не выживать! Надо не реализовывать поставленные перед собой цели, а искать возможность сохранять равновесие и баланс внутри себя, между собой и обстоятельствами! Жизнь — это благоприятная возможность, а не обязанность! Я не обязан стоять, раз нет мест — я должен найти благоприятную возможность и реализовать ее, чтобы сесть. Ничего особенного для постороннего. Я лишь жизнь, которая ищет себе место в жизни. Надо искать и находить, найдя не успокаиваться и снова искать, упрощая происходящее. После Кургана мы втроем (я, супруга и младший сын) сели на освободившиеся места и дальнейшая дорога домой ни чем уже не заслужила моего внимания. Японцы правы — поездки учат. Стоя среди сидящих людей, заплативших те же деньги, но едущих в иных условиях, я неожиданно сделал открытие, которое интуитивно понимал, но до этого момента не мог сформулировать. Я ощутил себя стоящим в огромном зрительном зале среди чинно сидящей почтенной публики. Позвольте, но до того как начал играть гимн, у меня же было место?! — вопрос, который остается без ответа уже почти двадцать четыре года!

Все делали безразличный вид к тому, как рядом с ними мучается человек на протезах. Я это воспринимал именно так — как агрессивное безразличие. Типа — это твои проблемы, парень. Но для настоящего безразличия при виде таких безногих, как я, надо иметь, по меньшей мере — крепкие нервы, устойчивую психику, сильную волю и свободу мышления. Это не каждому по силам! Значит, меня окружают не по настоящему безразличные люди!? Я обратил внимание, как прячут от меня свои глаза, стараются не смотреть в мою сторону — меня боялись? Почему? Люди не знали, как себя вести в этой ситуации! Настоящего безразличия в мире мало, много — малодушия, трусости и бездушия. Я не просил снисхождения, сочувствия и помощи. Я стойко перенес все, что мне выпало перенести за эти 12 часов. Я открыто, без надежды на жалость и агрессии, смотрел в лица людей, вокруг себя и они не могли мне ответить тем же. Я выживал у них на глазах, в условиях, в которых они оказывались явно слабее. Это была не моя вина и не их. Мы ехали в разных автобусах или в одном автобусе, но на разных уровнях?

Никогда (я это знал, но теперь точно понял) пережив, не стоит рассчитывать на понимание! Люди могут посочувствовать, помочь, но никогда они не будут стремиться к пониманию других. Это очень сложно. Ведь, понять — значит простить! А все прощение это очень сильная штука. Я сам не могу этим похвастать — прощать очень тяжело, так же как понимать других, ища оправдание их поступкам.

Никто не стремился меня понять. Никто не стремился мне помочь. Никто от этого не умер. Все как всегда, кроме одного: где-то живет полковник таможенной службы республики Казахстан, запомнивший меня и с пониманием отнесшийся к моей проблеме, где-то живет Пуля — спивающийся среди так «безразличных» к нему людей (боящихся и не понимающих его). Где-то есть мои друзья, читающие мою писанину и, надеюсь, понимающие меня — т. е. не безразличные ко мне люди и потому не безразличные мне.

14.08.04. я приехал в пасмурный и мокрый от холодного дождя Екатеринбург. Обгоревшее на казахстанском солнце ухо уже облезло и зажило. На лице остались куски розовой кожи, взамен обветренной и обгоревшей. Это следы этого лета, следы поездки в прошлое, эти светлые пятна из прошлого, на моем лице, я возьму с собою в будущее. Прав Митяев Олежка, не к месту влезший из радиоприемника водителя, в ту ночь, что я провел на полу в проходе автобуса: лето — это маленькая жизнь…

…Со мной был нож…

Моряк всю дорогу, все последние двое суток, доставал меня своим предложением выпить. Получив звонок об аварии Пули, и понимая, что это знак, я достал греющуюся все это время бутылку «Бефитера» и двухлитровую колбу «Швепса». Только мы разлили по первой, как в дверном проеме купе нарисовался наряд транспортной милиции. Я то понимал, что это лишь административное нарушение и совсем не повод для личного досмотра, но гонор моряка сделал свое дело. Я так этого не хотел — видел Бог! Я вез подарок друзьям — нож с клинком штемпельного дамаска и разделочный нож с клинком из нержавейки (типа, колбасу на капоте порезать). Мне этот досмотр, вызванный конфликтом на эмоциях, был ни к чему.

Я отдал младшему лейтенанту тысячу рублей, с подводника сняли две, припаяв ему еще и незаконные валютные операции — обмен валюты у менялы в поезде. Понятно, что постановка, но я же вез подарки друзьям! Как там было, летом 2004-го — «потеря — это еще не поражение»?..

Вам бы здесь побывать…

Мелитополь встретил меня в шесть утра группой представителей местного общества ветеранов Афганистана — цветы, камуфляж, медали…

План действий был расписан, и моего мнения уже почти не спрашивали. Сразу отвезли на квартиру к Виктору Анатольевичу Кузьменко — очень симпатичному, бородатому, как цыган Бадулай, человеку. Меня накормили, умыли с дороги, дали немного перевести дух. Потом отвезли к сестре моего погибшего ротного. Это была очень скорбная процедура.

Никобенко Михаил погиб 08.06.1982 года под Калатом. Тогда ему было неполных 24 года. Я теперь был старше его на двадцать лет. Моему старшему сыну столько же, сколько было моему ротному в тот день…

Встреча со старшей сестрой моего погибшего ротного далась мне не легко. Никобенко погиб от прямого гранатометного попадания в голову. Было жарко, как это может быть только под Кандагаром. Пока тело довезли, пока стали хоронить, цинковый гроб лопнул, и тело ротного текло на парадные мундиры молодых офицеров на плечах несущих его гроб на Семеновское кладбище. Администрация не хотела хоронить офицера на старом кладбище, родители настаивали. Конфликт вырос в противостояние. Траурная процессия встала. Было жарко. Тело ротного уже «плакало» ручьями…

Мать умерла быстро — просто сгорела от горя, не снимая траур. Следом умер отец. Осталась сестра. Словно кто-то из калатских пуштунов вырезал всю домовую книгу — страницу за страницей! Я сидел, рассматривал семейные фотографии, слушал рассказы сестры о младшем брате. Хорошо учился, на отлично закончил Киевское суворовское, с отличием закончил военное училище, распределился в Симферополь. В Афган ушел с Николаевской учебки…

Я слушал эту женщину и понимал, что никто из них не знает ротного таким, каким знал его я. Мы не были друзьями — он был моим командиром. Он каждое утро заставлял нас бегать на Ариану. «Будете бегать каждое утро, пока не прибежите с известием, что прилетел мой дембельский самолет», - говорил он нам.

Что он оставил на этой планете после себя? Что я мог ей рассказать про брата на той войне?

Ты терял сознание? Когда слышишь — «он в сознании, он пришел в себя», не сразу понимаешь, как это сознание может быть тем, в чем ты находишься? Да и зачем тебе такое ушлое сознание, если оно отключается, когда тело попадает в критическую ситуацию? Сразу пытаешься вспомнить, как это было.

Тело мерзнет от страха, входит в ступор и судорожно стучит в мозги, нервными импульсами, как азбукой Морзе — «бля, что делать, что делать?». А сознание, собираясь с последними мыслями, отключается, занимаясь своей эвакуацией. Печень, начинает нашептывать, забившемуся в истерике, сердечку — «может ну его на фиг — ТО, что живет в голове?». Давай, я тебе «уголька» подброшу в топку, ты с ногами договорись, может, выведем еще организм из кризиса? Надпочечники, как по команде, выбрасывают в кровь адреналин. Мотор взвывает. Во все концы организма несутся суматошные команды. Конечности оживают, глаза — загораются. Кровь приливает к ушам. Тело, управляемое корпорацией внутренних органов, начинает двигаться. Из множества полусформировавшихся возможностей выбирается та, которая, наиболее точно устанавливает более эффективные отношения с окружающим миром. Сознание, покидая рубку с чемоданами, набитыми опытом, знаниями и любимыми привычками, бросает прощальный взгляд на мониторы внешнего наблюдения и…вдруг видит, что не все потеряно, тело двигается без его управления и вполне адекватно! Кто признается в собственной беспомощности и непригодности? Никто! Сознание возвращается и уже никто не помнит о его позорной попытке покинуть корабль первым! Тело еще пытается сохранить контроль над собственными функциями, но ничего не происходит. В такие моменты, страх начинает вести себя словно память — представляясь своеобразным действием, совершенно отличным от обычного, автоматического повторения, которое составляет основу привычек и навыков.

Может об этом ей рассказать?

Мои слова для нее сейчас — это застывшие значения, которые, надеюсь, обозначают что-то реально существующее. Когда мне в учебке сержант-дембель рассказывал про Афган, я представлял все как мог — на основе собственного опыта. Когда же я попал в бригаду, то понял, что сержант говорил правду, только я представлял все неправильно — процентов на восемьдесят! Как можно с помощью чужих слов представить правильно в символах то, чего никогда не видел?

На самом деле, это всего лишь попытка с помощью слов назвать то, что невидимо. Самый верный способ поймать внутри себя эту тварь — это быть уравновешенным во время бездействия. С удобством присутствовать в реальности, прежде чем тварь начнет предпринимать действия по ее изменению. Просто замечайте, что происходит: звуки вокруг, ощущения тела, мысли в голове, и так далее. Не старайтесь изменить или прекратить что-то из этого. Просто воспринимайте это как естественный шум. Постепенно тело расслабится и будет позволять всему происходить. Быть способным делать это, означает иметь все возможности для реализации своих целей и амбиций. Но внутри уже живет этот страх, не имеющий оболочки. Он настолько внедрился в мозг, что тело, принадлежит ему полностью…

Может это ей рассказать?

Оказывается, чрезвычайно полезно бывает установить контакт с собственными восприятиями! Почти все, что я делал там, потом было представлено моей памяти в виде разрозненных ощущений. То есть у меня была картинка, звуки, запахи из которых складывалось мое представление об источнике страха. Эти восприятия определяли то, как я относился к увиденному. Вспышки выстрелов духов были уже не просто туманными идеями интернациональной помощи афганскому народу. Это были реальности, из которых происходящее создавало внутреннюю вселенную для каждого бойца нашей группы. Этот внутренний микрокосмос состоял из настолько же осязаемых и очевидных чувств, что и внешний мир. Установленная связь с этими восприятиями и принятая за это на себя ответственность — вот те кирпичики, из которых вдруг сложилась моя личная самооценка. Осознавая собственное положение в реальной ситуации, меняешь жизнь.

Никогда не происходит ничего настолько плохо, как ожидается. Я оттаял лишь после того, как воздух из пробитого пулей колеса не ударил в меня тугой пыльной струей. Единственное положительное намерение, которое я имел в этот момент, была необходимость восстановить свое доброе имя, так бездарно разменянное на страх. Ротный убит. Его огромное сильное тело с размноженной головой уже в вертолете. По «ромашке» вертолетчики передали, что он умер. Случившееся стало реальностью — разницей между тем, что недавно доставляло удовольствие и тем, что сейчас приходилось терпеть ради этого — разницей между жизнью и смертью!

Рассказать ей про это?

У молодых свободного времени нет совсем. Свободное время солдата есть следствие роста его статуса. У ветеранов его чуть больше — они его забирают у молодых. У старослужащих свободного времени валом — его им добровольно отдают молодые и ветераны. За сто дней до приказа различие между службой и свободным временем у лысых дембелей стирается. Последние месяцы их службы волнообразно включают в себя чередующиеся фазы, наполненные исполнением интернационального долга и личным временем, которое, с каждым прожитым днем, окрашивается энтузиазмом по поводу демобилизации, все ярче и ярче. Наступает острый дефицит мест, где старослужащие могут провести время вместе, приобретая общие впечатления. Поскольку, все в роте, кроме дембелей, продолжают служить по уставу, дисциплине ничто не угрожает. Чего не скажешь про боевой дух. Подразделениям рот в батальонах, порой требовалось укрепление боевого духа. Это легко поправлялось при помощи формирования команд — временных подразделений, созданных для выполнения специальных заданий. Этим Никобенко и занимался.

Возможности людей в команде всегда выше, чем задачи, которые ставились перед каждым из них в отдельности. Быть способным к работе в команде означало иметь все возможности для реализации своих целей и амбиций. Быть сильным означало признание командой собственного влияния на окружающих и возможности выбора своих действий. Быть равным в команде однополых вооруженных до зубов сверстников означало быть не хуже и не лучше кого-либо другого. Осознавая себя как часть целого, каждый относился к другим, независимо от их достоинств и недостатков. В роте было двадцать четыре человека, отобранных ротным с разных взводов и собранных в две команды. Эти добрые парни и формировали боевой дух роты. Чтобы выжить — приходилось выжимать из себя все лишнее и непригодное. Чтобы ужиться — приходилось ужиматься, отказываясь от всего мелкого и личного. Ротный сам взял меня в свою команду — тринадцатым. Все смотрели на командира, как на человека, ищущего смерть. Испытывая как можно больше, ищешь жизнь, а не смерть. «Как можно больше?»,- спрашивал я себя тогда, глядя, как нас натаскивает ротный? Теперь я понимаю и знаю, как это — «как можно больше»…

Может про это ей рассказать?

Война — это захватывающее, напряженное развлечение, в котором удовольствия порой кончаются быстрее, чем сама жизнь. Умирая, меняешь традиционную жизненную ориентацию — вместо того чтобы жить самому, наблюдаешь с той стороны, как за тебя уже живут другие. Поэтому, лучше жить самому, чем смотреть, как живут другие — пусть даже стоя на костылях!

В настоящем всегда есть какое-то нежелательное ощущение или реакция — что-то хочется изменить, сделать иначе. Но тогда еще не было ничего, что являлось нашим будущим. Будущее было таким, каким мы делали его в тот момент — двадцать четыре года назад! Никто из нас не знал, что будущее можно довольно легко менять — достаточно изменить мнение о том, какое оно будет. Если люди меняют свое мнение о будущем — будущее становится совсем другим! Она так и не научилась жить с чувством, что будущее ее не предало. Это мгновение печали стало мгновением великого понимания, потому что нечто было затронуто в самой глубине моего сердца.

Я передаю ей альбом — копии фоток, что были у меня. Там есть карта, нарисованная мной схема боя. Я рассказываю ее детям, его племянникам, каким храбрым, смелым, жестким до жестокости, сильным и справедливым был мой командир. Ее сын говорит, что постарается быть похожим на него.

— Не старайся, просто будь Никобенко, — попросил я его.

Если бы ротный был жив и попался бы мне в первые пять лет после войны — я пробил бы ему голову! Если бы мы встретились с ним спустя десять лет после войны — я бы укатал его водкой и пельменями! Сегодня, 03.06.06, спустя 24 года после его смерти я приехал, чтобы упасть на колени на его могиле. Но нет у меня колен — как ей рассказать об этом?

Вам бы там побывать!

Самые счастливые дни нашей жизни

«Эй, ты! Встань, парень!»

Мы едем на кладбище. Видимость добра гораздо лучше отсутствия добра — от видимости добра может родиться добро. Действуя открыто, воспитывают. Действуя скрытно — карают. Именно поэтому видимость человека гораздо лучше его отсутствия. Все дали вид, что ничего не происходит. За все время, пока шли по кладбищу, никто не сказал никому ни одного слова. Не поговорить с человеком, который заслуживает разговора, — значит потерять человека. А поговорить с человеком, который разговора не заслуживает, — значит потерять слова. Потерять можно только свои слова и своих людей. Даже и отвергнутый, поставленный во внешнее пространство, причисленный к «чужим», являлся все-таки своим в том смысле, что и он был предметом оценки и участливого внимания всей команды. Трудно устанавливать неравенство среди людей, сплоченных общим прошлым, а теперь еще и общим будущим.

Скромный каменный обелиск. Оградку украли наркоманы. На надгробном камне следы удара по надписи — сбиты две буквы в фамилии и имени. СУКИ!!!

… Побеждать — силой, смирять — милосердием! — это был принцип той войны. Милосердие — забота о других. Ротный жил ради других. Это было видно потому, как другие были им загнаны. Он был милосерден и требовал от других лишь самоотверженности. Самоотверженность — отвержение самого себя без всякой пользы для окружающих. Крупицы настоящего эгоизма часто менее ценны, чем первые проявления самовлюбленной жертвенности. Если бы мы знали, сколько злых чувств вызывает самоотверженность, мы бы не проповедовали ее так пылко. Пока милосердие ротного думало о реализации общего будущего, наша самоотверженность думала о том, как бы ротному не помешать. Ротному принадлежало право выбора нашего будущего. Этим, его единственным правом, которое ему дала война, был приказ.

Если дела идут не так, как ты хочешь, это совсем не значит, что кто-то хотел твоих страданий. Просто, намерения могут иногда сталкиваться, запутываться. Именно это создает нежелательные ситуации и недоразумения. Почти у каждого человека есть одна или две действительно больших проблемы, на преодолении которых сосредоточена вся его жизнь. Если преодоление этих проблем суть всей жизни, то ничто не позволит решить их за пять минут. Проблемой ротного было хроническое невезение — нехватка времени для маневра и духи, появившиеся так не вовремя. Решить эти задачи встречным боем было невозможно. Времени у ротного было мало.

Война — это не один бой. Бой — очень важный ритуал войны, с соответствующими декорациями. Если ты режиссер — декорации выбираешь ты. Наблюдать за действиями противника — вовсе не то же самое, что вынуждать эти действия. Нельзя выслеживать противника, если не имеешь хотя бы начальных знаний о местности. Но если знаешь местность и чувствуешь себя на ней комфортно, можешь получить преимущество перед противником. Неотступно сопровождающее чувство страха при передвижении, расположении на месте, во время сна или приема пищи, была одной из важнейших целей в тактике изнурения противника. Здесь был другой тип войны, новый по своей интенсивности и старый по происхождению. Это была война, где вместо наступления использовалось просачивание, где победа достигалась растяжением и истощением сил противника, а не его уничтожением. Поэтому, на такой войне самый легкий способ получить победу — сделать вид, что она у тебя уже есть, и действовать так, как будто это правда. Но перед этим следовало, договориться о главном — о будущем.

Если вооруженная группа людей договаривается о том, что в будущем может с ними произойти, они, как правило, оказываются правы в своих намерениях. Задуманное становится реальным, достаточно лишь хорошо об этом договориться!!! Поведение, противоположное ожидаемому прогнозу, способно выручить даже тогда, когда кажется, что шансов нет.

Будущие события — это совместно созданная реальность для всех, кто в них участвует. У ротного было свое видение будущего: его группа выполняет задание, ротный получает награду, отпуск. Молодая жена, потом дембель, Арбатский округ, академия. У каждого бойца группы представление о будущем совпадало с будущим ротного, но только до даты своего дембеля. Дальше, каждый свое будущее видел по-своему. Так казалось нам всем. Институт, хорошая работа, машина, свадьба, хата, дети, дача, пенсия, внуки. Каждый из нас, в своих мечтах о будущем, шел не дальше других.

Мы вообще не знали своего будущего. Хотя, каково оно будет, во многом зависело именно от нашего выбора. Когда-то на гражданке мы знали, что некоторые изменения, происходящие в нашей жизни — к лучшему, другие — к худшему, а третьи — ни к чему. До армии, обсуждая любое совместное дело, один поддерживал предполагаемые интересы другого — себе в ущерб, хотя напарник потом поступал наоборот. Часто при этом совершенно нельзя было понять, чего хочет каждый из нас. В случае удачи мы делали то, что никому из нас не хотелось делать в отдельности. Причем, каждый ощущал приятное тепло самодовольства, ожидая награду за свою самоотверженность и испытывая тайное недовольство другими, которые слишком легко приняли его жертву. Но смерть ротного быстро научила нас думать о будущем, как об обетованной земле, на которую вступят лишь осчастливленные демобилизацией, а не как о месте, куда каждый из нас движется со скоростью шестидесяти минут в час, что бы он ни делал и где бы он ни был.

Любому из нас требовалось больше времени, чем его предшественнику, чтобы найти собственные новые ценности в его ближайшем будущем. Те, у кого времени не было или не хватало опыта и терпения, сначала учились у своих родителей, потом — друг у друга. Мнение одних о собственном будущем менялось со временем, мнение же других — оставалось неизменным. Когда мнение о возможном будущем изменялось — менялась общая для всех часть этого самого будущего! В этом и заключалась сложность задуманного.

У группы пуштунов племени Карзай тоже были свои согласованные между собой планы на ближайшее будущее. В группе многие имели опыт в выслеживании людей. После того, как перед Калатом пуштуны сели на хвост колонне шурави, судьба пуштунов и шурави от них самих уже не зависела. Они не могли предвидеть, что добровольно содействуют реализации чужих планов. Единственное, что они могли предвидеть, это то, как они будут действовать, противоборствуя обстоятельствам в своем настоящем. Не было никому никакой разницы в том, чтобы «помочь самому себе» или «помешать им, помешать нам». В любом случае и тех и других объединяла агрессивность и враждебные намерения относительно друг друга. По отношению к врагу было все дозволено. Две группы, двигавшиеся самостоятельными маршрутами навстречу друг другу, пересеклись — свершаемое свершилось независимо от тех, кто был зависим в свершаемом.

Как капля, стекающая по пальцам в согнутую ладонь, наша дозорная группа просочилась по бетонке и остановилась перед лощиной. Местность напоминала собой натруженную ладонь дехканина, изрезанную глубокими складками — оврагами, спускающимися в долину реки Тарнак. Выход из долины был один — между двумя большими холмами, расположившимися почти на сгибе этой согнутой «ладони».

На этой войне не было поражений — была не та победа. Поэтому, жизнь после войны — это много, много дней, которые боль делает бесконечными. Если бы Бог внимал молитвам, рождающимся тогда под пулями, все мы погибли бы в том бою, так как и пуштуны и мы, стреляя друг в друга, истово желали друг другу зла. Но Бог не слушал ни молитв, ни проклятий. ТОГДА, ЛЕТОМ 1982 ГОДА, ВЫСТРЕЛ ИЗ ГРАНАТОМЕТА ИЗМЕНИЛ БУДУЩЕЕ РОТНОГО — ЭТО ИЗМЕНИЛО И НАШЕ БУДУЩЕЕ! МЫ ПОБЕДИЛИ В ТОМ БОЮ И ПОТОМУ ОСТАЛИСЬ ЖИТЬ! ТЕПЕРЬ НАША ОЧЕРЕДЬ МЕНЯТЬ БУДУЩЕЕ РОТНОГО!..

Мы возлагаем цветы. Выпиваем фронтовые сто грамм. Наливаем ротному. Я прошу оставить меня одного — пятнадцать минут сижу в одиночестве у могилы ротного. Рассказываю, что Пуля бухает, не поехал со мной к нему — вчера попал в аварию с трупом. Что братан его сидит. Что многие пацаны сломались.

Он смотрит на меня с могильного камня. Я не любил его. Разбираться в мужской красоте — не мое дело. Почему он в свои двадцать четыре года знал больше, чем я в свои сорок четыре? Я ехал шестьдесят четыре часа, ради этих пятнадцати минут, которые ждал двадцать четыре года. Мне надо принять решение в жизни. Я стал терять себя. Я хотел спросить его об этом — как он нашел силы не потерять себя в том бою? Встать под пулями и спокойно руководить боем, показывая нам, что если идет дождь и суждено промокнуть — зачем суетиться и терять достоинство. Когда в тебя стреляют надо жить так, как ты жил до того, как в тебя начали стрелять! Жизнь после войны оказалась настоящей войной. Та война была, оказывается, репетиция. Самый легкий день для моего ротного был 08.06.1982 г. Тогда он был первым, среди нас, кто встал в том бою под Калатом … и остался стоять!

Я смотрю на его могильную плиту и вижу свое отражение в полированной поверхности. Эй, ты! Встань, парень! Это были самые счастливые дни нашей жизни! — говорю я сам себе…

Дорога в Шиндагар.

Прямо с кладбища я позвонил Skripe. Я уже в городе, — ответил он мне, — на мойке у автовокзала.

Я не ожидал, что он приедет к 11:00 утра! Без него я бы не продержался! С ним был Андрей Грешнов. Это дало мне силы пройти все до конца. Спасибо парням, что поддержали меня и помогли мне.

Было жарко — около 38. Потом был памятник погибшим, возложение цветов, митинг, интервью телевидению, прессе. Но я этого уже не помню…

Был праздничный обед. Мы были в гостях у гостеприимных людей — семьи Кузьменко Виктора Анатольевича. Там было много добрых, сердечных людей. Спасибо им большое — за их радушие и щедрость!

Дорога до Одессы пролетела незаметно. Мы много говорили, слушали друг друга. Я смотрел на Сергея, на Андрея и понимал, что они не случайно встали ни свет ни заря и проделали эти пять с лишним сотен. Я понимал, что все это имеет огромное значение для меня. Они дали мне тогда очень много. Я подарил им ножи, которые им вез. Сергей вручил мне клинок с дарственной надписью. Столько впечатлений за один день было много для моей головы.

Приехали ночью. Все уже сидели за столами, разбившись на группы. Я очень устал. Здоровался и знакомился со всеми, боясь забыть, кто есть кто. Помню, очень обрадовался, увидев Дена Бутова — очень обрадовался. Мы с ним очень сильно притерлись друг к другу тогда в Питере. Помню, обрадовался, что Глеба Бобров оказался больше, чем я думал. Помню, как удивился доброте и простоте Саши Тумахи.

Помню, как Бабрак в первые минуты облил меня вином. Нелепые огорчения стали традицией наших с ним отношений. Стабильность состояния, в котором он прибывал все время, пока я там был, была признаком его мастерства. Это целиком вопрос личных вкусов. Если обстановка сообщает, что это то место, в котором можно получить желаемое — разве можно отказаться? На самом деле человеку нужны только те вещи в пространстве его окружения, которые являются частями его реальности и которые согласованны с его собственными целями. Бабрак не осознавал, что является причиной его поведения. Он вел себя так, потому что это ему доставляло простое, почти забытое нами, удовольствие.

Трудно быть стойким. Непрестанные провалы. Постепенный спад надежд. Болезненная безнадежность попыток когда-нибудь преодолеть искушения. Однообразие, которым быт наполнял жизнь, невысказанная обида, которой он отвечал на все это, — дали замечательную возможность найти оправдания собственной слабости. Живя во времени и переживая действительность, как ряд последовательных происшествий, он не обладал необходимым опытом, чтобы понять, что на самом деле происходит с ним. Чтобы понять происходящие с ним перемены, их надо было переживать, а не проживать. Смена событий, как и слабости, стала самоцелью, и потому он уравновесил необходимость перемен привязанностью к привычкам. Он умудрялся удовлетворять обе потребности, соединив преднамеренность привычек со спонтанностью перемен.

Удовольствия по природе своей больше подвержены закону «спада при повторении». Жажда новых ощущений, в повторяющихся удовольствиях, рождала удивительную способность Бабрака — забывать главное в минутных радостях. Самозабвение Бабрака — увлеченность, превосходящая собственные ожидания. Нет плохого или хорошего поведения. Вопрос в том, чего ты этим достигаешь и насколько, это согласуется с тем, чего ты хочешь. Подсознательно Бабрак всегда стремился сделать наилучший выбор в текущей ситуации.

Не бывает просто «плохих привычек». Обычно у людей, зависимых от собственных привычек, проблема раздвоения на противоположности. Вполне можно сказать, что раскол на части — это основная составляющая любой нежелательной привычки. Одна часть Бабрака навязчиво злоупотребляла, а у другой из-за этого были большие проблемы. При этом обе части действовали не самым лучшим образом. Одна часть была необузданна и стремилась к удовольствиям, не взирая на последствия. Другая часть отказывала себе в наслаждении и старалась все делать правильно. В этот раз правильно сделать не получалось.

Самозабвенно отдаваясь своим слабостям, Димка вдруг забыл кто он и где он — этим он был так похож на Пулю! Это следовало принимать — хочешь ты этого или нет. Я проникся к Бабраку пониманием, которого заслуживают такие люди. «Эй, ты! Встань, парень!» — это единственное, что я попытался сказать Димону при нашем расставании.

Андрей Грешнов усадил меня за стол, выкатил сразу несколько колб вина и я провалился. Помню, ребята принесли шашлык. Я был просто счастлив, словно попал на планету дембелей — где был свой устав, и все жили, нарушая его. Помню, удивился росту Аркаши и умению Артема Шейнина быть везде «местным».

Потом был «трассер». Я его остановил. Может, это было грубо, но я это сделал. Я не жалею о сделанном. Я не намерен был терпеть. Терпеть надо только там, где ничего исправить не можешь! Решение, которое я принял на могилке ротного, мне далось тяжело, поверьте, пацаны. Менять его я не собираюсь. Я карандаш, который встал! В тот вечер рядом со мной тогда стояли многие. Кто не мог стоять, должен был встать или остаться лежать.

Пропустим это…

Шиндагар.

Жизнь без соли.

Всю ночь я проговорил с Ильей. Утром он ушел и я был удивлен, что вижу его на групповой фотографии.

MadCap стоял тверже всех карандашей на этой встрече. Чувствовалось, что работа с акционерами — его конек. Уехал он для меня не заметно. Skripa мне все сказал еще по дороге в Одессу, и я только наблюдал последовательность его действий.

Порадовал генерал — вот карандаш, так карандаш. Бодр, подтянут, весел и строг одновременно.

Я принял участие в завершающем голосовании и обсуждении решений конференции. Подумал, что я это уже все видел. Немного было обидно за доставленные разочарования. Лично мне не нужен административный орган, управляющий сайтом. Я четко знаю круг своего общения на сайте, и личным знакомством заслужил право на это общение. Вопросы виртуализации личности меня давно уже не интересуют. Тема некоторых виртуальных личностей меня совершенно не волновала. Порадовала инициативность отдельных людей, добровольно и ответственно взявшихся за сложные проекты. Удивил Аркадий, поднимающий тему финансирования проектов из общака. Есть проект — есть проектирование, предусматривающее, решение всех процедур, связанных как с финансированием, так и администрированием проекта. Я вас веду в кино, а вы покупаете билеты? Чем меньше братьев — тем больше на брата? Давайте соберем, потом придумаем, как потратить? Бей, кидай, окружай ворота? Это я уже съел и выплюнул…

Потом был пляж, вино, разговоры. Валера Цапков конспиративным голосом продиктовал мне конспект своих теорий административных революций. Валера талантливый человек — это выдает адекватность его поведения. Не естественность поведения, а именно — адекватность. Он напомнил мне аквалангиста при погружении — все внимание на то, что он делает. Время наблюдать окружающее — участь профессионала. Нести полную чашу знаний, не расплескивая собранное и наблюдать вокруг себя — сложная работа. Что-то приходится терять всегда. Общение с ребятами доставляло удовольствие.

Потом была депортация. Часть семейных осталась, холостяки стаей ушли. Начался заезд. Люди прибывали разные. Мы конечно выделялись. Сели за стол. Андрей Грешнов достал вино, начал читать свой дневник. Сергей подогнал свой Ровер и врубил музыку. Нам сделали замечание — комендант, Валере Цапкову, за зарытые косточки от мелитопольской черешни. Это прошло мимо. Потом уехал Макс, с ним Валера. Валера свалил, как сваливают клиенты из банка, после полученного кредита — целеустремленно, целенаправленно, стремительно.

После их отъезда была новая атака — администратора. Нас было четверо — я, Андрей Грешнов, Серега и Илья. Сереге предложили убрать машину. Администраторша вела себя как тело, заселенное тварью. Возраст ее не соответствовал сезону — «поздняя осень, но заморозки еще не ударили». Ее нервная система была инструментом нежным и сложным. Нервы, натянутые томительным ожиданием назревающего скандала, словно струны, были тем самым инструментом, на котором она сейчас играла свою партию.

Хорошо поставленной речью дама проверила — заселены ли мы такой же, как она тварью или свободны, как новое дупло для дятла. Так мы узнали, что она уже 12 лет общается с афганцами и может ответственно нам заявить — мы не обычные афганцы. Если бы мы обнаружили свою зависимость от каких-то ее слов, то, скорее всего, мы стали для нее просто телами, которыми она дистанционно управляла бы с помощью своих слов. Но она сама попалась на наших словосочетаниях!

Подробности помню плохо. Запомнились лишь наши фразы: «не надо сыпать гильзы на пол — вам их не придется убирать», «это будет такой концерт, что даже у самых нетерпеливых слушателей не будет возможности встать и спуститься в гардероб за своими вещами», «не хватайтесь за уши — между ними все ровно ничего нет» и «пусть фраера сначала уберут свои машины». Именно эти фразы оказались переломными. Все закончилось распитием водки и братанием с извинениями твари за депортацию…

Потом пытались сделать ночник из кипятильника, опущенного в прозрачный стакан с водой. Вода выкипела, кипятильник раскалился докрасна, и ночник смотрелся красиво, пока кружка не лопнула. На этом эксперименты с альтернативным освещением закончились.

Помню, еще были контакты с блатующей местной армянской диаспорой, но Илья лучше меня помнит подробности, потому что я ушел по его кивку. Может, я его не правильно понял? Главными там были Глеб и Серега. Кто был главным у армян, я не помню. Знаю, что отдохнуть армянам так и не удалось.

С Андреем Грешновым мы так и не смогли дочитать его дневник. Решили это сделать в Москве. Серега тоже был огорчен тем, что мы не согласились на его приглашение съездить к нему в Кишинев.

Из чтений дневника Андрея, запомнил тему «жизнь без соли». Это было в самом начале — это все, что осталось на моем диктофоне. Остальное «гавкунуло», к моему сожалению. Помню тост супруги Глеба и тост, который он сам сказал. Было очень хорошо, по-домашнему.

Еще запомнил монолог Сергея о гранях, о камнях которые гранят. О кристаллах, которые ветер перемен поднимает на поверхность, сдувая мелкий песок, который скрывает их до поры до времени. О том, как этот самый песок перемен, оставляя царапины на кристаллах, шлифует, формируя эти самые грани у кристаллов. У каждого из нас есть свои грани, — сказал Серега, — и мы решаем, какой гранью повернуться друг другу, так определяется взаимодействие. У говна нет граней, — так сказал тогда Skripa. Я с ним согласился.

Артем Шейнин порадовал анекдотом. Смысл конечной фразы — «меняйтесь, мне все ровно», более точно отражает мое отношение к проблемам администрирования сайта, ибо считаю их надуманными и прямым следствием отсутствия элементарной самодисциплины у участников. Заниматься чужим воспитанием не намерен и не советую!

Вот собственно и все. Утром, 06.06.06., Саша Тумаха отвез меня на автостанцию в Одессу. Часть пути из Одессы в Мелитополь я проспал в полупустом автобусе. Из Мелитополя меня провожала та же компания, что и встречала. Домой я ехал в пустом вагоне.

Приехав, узнал, что корреспондент все перепутала — звание моего ротного, мою фамилию, многие мои слова и смысл сказанного мной. Но это не смертельно — ведь нам решать, а не им, как будет завтра?

Если вооруженная группа людей договаривается о том, что в будущем может с ними произойти, они, как правило, оказываются правы в своих намерениях. Задуманное становится реальным, достаточно лишь хорошо об этом договориться. Но, если кто-то из группы изменит свое мнение о своем будущем — общее будущее всей группы изменится! Помните, как это говорил мой ротный?

Стоящий карандаш из коробки стоящих карандашей? Ударение расставит сама жизнь. Главное — встать и устоять, чтобы остаться стоять среди тех, кто встать так и не смог. Черт с ним, с этим гимном — пусть не играет!

Именно поэтому мы с Валерой Цапковым, потом, уже в Одессе, в июне 2006 года, так по-разному поймем фразу Андрея Грешнова о том, что он стоял в тюрьме — стоял там, где все сидели! Андрей стоял среди людей, которые сидели в тюрьме, потому что ему там не было места, как и им в его мире! Мы все стоим там, где все сидят. Обсуждая этот вопрос, Сергей Скрипник мне доходчиво объяснил. Возьми пачку карандашей. Рассыпь их по столу. Ударь так, чтобы часть карандашей стала на торец. Представляешь, вставший на торец карандаш, а вставшую на ребро монету? Это и есть мы — сказал мне в Питере Skripa. Теперь представь, что думают о таком карандаше его коллеги по пачке? А представь пачку таких вставших кар

Content

Павел Андреев
ВАМ БЫ ТАМ ПОБЫВАТЬ