Павел Андреев

«НОЧЬ СИЛЫ»

Не сталкивайся с теми, позади которых холмы.

Сунь-Цзы. «Искусство войны»

Ну что ж, посмотрим, посмотрим. Проходите сюда, на кушетку. Пальцевое исследование необходимо проводить во всех случаях заболеваний прямой кишки, независимо от его характера. Не бойтесь, ложитесь на бок, колени — к животу. Одновременно проверим анальный рефлекс. Расслабьтесь. Я сейчас надену перчатки. Не вздрагивайте — это мой указательный палец, смазанный вазелиновым маслом. Потужьтесь, как при дефекации, и во время исследования постарайтесь максимально расслабиться. Я все сделаю осторожно — не волнуйтесь. Хотите, я вам расскажу историю?

Есть три типа засад — «первым классом», «пустышка» и «задница». Идеализируя картину, можно сказать: цель первоклассной засады — получить намеченный результат, а цель штаба — обеспечить группу ресурсами для выполнения поставленной задачи. Ротный это называет «селективным доступом к общим ресурсам». Цель, указанная стрелками на карте, становится задачей, если конкретно известен желаемый результат и сроки его достижения. Выбравшись из-под кондиционеров на реализацию разведданных, «командировочные» мешают беспрестанной суетой и поощряемой вседозволенностью. При этом никто не радуется тому, что жратвы стало больше, а группа упакована и слаженна. Все понимают — то, чем пришлось за это заплатить, стоит намного дороже всех этих сомнительных преимуществ.

В засаде свой этикет: громко не говорить, резких движений — не делать. Мы живем по своим законам, и тот, кто отличается от нас не на словах, а на деле, немедленно получает агрессивную реакцию в свой адрес. Вряд ли кто из «охотников за наградными» может точно ответить на вопрос, почему мы занимаемся тем, чем мы занимаемся, и почему мы это делаем именно таким способом, демонстрируя агрессивность, низкий болевой барьер и готовность идти на все.

«Пустышка» — это когда на душе днем и ночью скребут кошки, когда мы, как песчинки в песочных часах, ожидаем своего шанса. Мало кто из нас сможет объяснить, как он сделает свою работу, но показать ее мастерски готов каждый. Кто умеет, почти всегда не знает, как он это делает.

Место сегодняшней засады — у черта в заднице. Накатанная тропа на дне лощины, овраги, спускающиеся с плато — явные признаки геморроя. Операция по его удалению — это безразмерная вероятность удачи, слагаемая из качества связи с бригадой, условий внешней среды, оперативной обстановки в районе, упорядоченных предпочтений командира и последовательности событий. Наша группа «проктологов» пришла сюда пешком, в обычном режиме «бежим-лежим». Разбившись на огневые группы, окопалась на склоне сопки. Громко сказано — окопалась. Копать в затвердевшей, как камень, глине трехкомнатную землянку у нас не было времени и сил. За ночь вырыли в этой глине только небольшой «карман» для стрельбы лежа. Накрыв его плащ-палаткой, посыпали все вокруг сухой глиной и пылью. Таскать ее пришлось с противоположного склона, заметая собственные следы.

Все при нас, в стареньких РД. У меня — в лентах и «рассыпухе» семьсот патронов двойного боекомплекта к ПК, гранаты, запалы, ракетницы, на дне рюкзака — сухпай с «неприкосновенным запасом» воды во фляжке. У напарника такой же напрочь «убитый» в засадах и проческах рюкзак десантника с гранатами, запалами, двумя полными воды трофейными алюминиевыми фляжками, сухпаем, патронами к его АКМ и тремя отдельными рожками с патронами для стрельбы с глушителем. На двоих — одна саперная лопатка, заклеенный РДВ и плащ-палатка. В резиновом бурдюке РДВ остатки теплой воды, взбитой пешим переходом до противного ощущения — пьешь, словно чужую слюну. Вместо спальника у каждого — большое зеленное верблюжье одеяло, заслуженный трофей с прочески. Что-что, а устраиваться на свежем воздухе мы научились быстро.

У любого из нас в жизни есть много нелогичности. Необязательно об этом кому-нибудь говорить, но замечать это для себя нужно. Нужно уметь распознавать неразумные вещи, искать именно то, что необоснованно. Нелогично иметь ощущения, которые не соответствуют ситуации. Если что-то неправильно, значит, реагируешь на то, чего нет. Но в происходящем сейчас передо мной нет ничего неправильного. То, что находится здесь, прямо сейчас, вполне реально. Любые воспоминания или надежды только лишают картинку яркости. Я фиксирую, все что происходит: звуки, ощущения тела, мысли в голове. Не стараюсь изменить или прекратить что-то. Просто воспринимаю это как естественный ход событий. И мои мысли, ощущения успокаиваются. Нелогично не соглашаться с самим собой. Мир ночной засады — сплошные эмоции. Зрение и слух получают информацию быстрее, чем нарастает ответная интенсивность ощущений яркости и громкости. Я словно одно большое слепое ухо. Хотя, есть другой способ.

Бинокль «БЛИК» нам не достался, и я смотрю в трубу НСПУ. Оберегая окислившуюся батарейку, смотрю короткими сеансами. Погружаясь в зеленую ночную муть, как аквалангист в болото, я стараюсь реагировать только на то, что есть передо мной, а не на тепловые образы. На самом деле это только снимок, сделанный в инфракрасном спектре. Война жестко наказывает тех, кто думает, что зеленная мгла и есть сама реальность.

Датчики прицела наполняют ночной сумрак светящимися россыпями призрачных изумрудов — нагретых солнцем и неостывших за ночь камней. Изредка сквозь зеленое марево прицела хищными фантомами проявляются шакалы, похожие на мелких беспородных собак с трусливо поджатыми хвостами. «Крона», щелкая как метроном, отмеряет последний час моей ночной смены. Благополучно пережив маршбросок, суету первой ночи и неподвижность дневной жары, я выхожу на второй круг ада.

Боже, как воняют подмышки моего напарника! Запах тела, как и аппендикс, след нашей эволюции. Какой бы цели ни служили эти запахи в первобытные времена, сейчас они стали для меня проблемой. Это просто доказательство повышенной активности потовых желез. Вследствие чрезмерного потоотделения создается питательная среда для бактерий. Именно из-за них возникает невероятный запах. Наши подмышечные жировые железы уже какой день без остановки смешивают свои выделения с потом. Получаются очень пахучие соединения. Я бы упаковал этот аромат во флакон и хранил его как амулет от беды и невзгод.

В мире есть еще другие запахи, но мой нос, забыв об этом, продолжает реагировать на ароматы чужого уставшего тела. Большая часть пота выделяется через подошвы стоп. Я это чувствую особенно — в ногах у меня стоят «дембельские» полусапожки напарника. Прикрученный шурупами каблук, стелька, вырезанная из толстой мягкой кожи, капроновые шнурки, покрашенные гудроном, перешитый и дважды прошитый в основании язычок — не ботинки, а образец бережного отношения к собственному здоровью. Уйти в засаду легче, чем вернуться. А удобная надежная обувь — лучшая этому гарантия.

Голые пятки напарника больно толкают меня в бедро. Господи, как он пинается! Его тело реагирует на сочетание всплывающих в контуженой голове картинок, звуков и ощущений непроизвольным сокращением мышц. Судороги повторяются с пугающей регулярностью. Дергаясь во сне, он становится похож на поломанную механическую куклу. Жаль, что его не видят сами кукловоды, дергающие нас за нити стрелок, нарисованных на их картах. Судороги — не самое страшное, что приходится терпеть, зарывшись в песок.

Днем нагретая солнцем плащ-палатка давит своей тенью, словно бетонная глыба. Во рту сухо, бывшие влажными десны становятся сухими и липкими, а слюна — вязкой и клейкой. Вода, как электролит для аккумулятора — ее нехватка вызывает сонливость и резкое падение активности. Все вдруг надоедает и всего начинает быть мало: пространства, воздуха, времени. В такие моменты чувствуешь себя полным «тормозом». Норма — семь-десять стаканов в день и больше, но столько воды с собой не унесешь. Не обсыкаться же от страха, когда патроны кончатся? Стоит тащить сюда воду, чтобы потом поливать ею склоны?

Кстати, пора отлить. Как долго я могу терпеть, прежде чем наступит клиническая стадия? Взводный, утверждает, что терпеть можно шесть-восемь часов. Постоянно вырабатывающаяся в почках моча (по четверти стакана в час) стекает в мочевой пузырь, накапливаясь до определенного момента. Когда ее накапливается около стакана — появляются первые короткие позывы, порядка двух стаканов — начинается период «слива». Но у каждого свой гидробудильник.

Однажды кто-то выпил в засаде всю воду из правого радиатора БТР. Нас собрали всех в один бронетранспортер и, закрыв внутри, не разрешали всю обратную дорогу ни пить, ни мочиться. Принцип отношения к молодым всегда прост: стань, кем сможешь. И двое не смогли, украденная вода превратила их мочевые пузыри в наполненные водой воздушные шары. Растянувшиеся мышцы не могли удержать скопившуюся жидкость. Не контролируя организм, они мочили собственные штаны сначала по капле, а затем уже небольшими порциями. И только в бригаде нам наконец-то разрешили облегчиться. Все сразу встало на свои места, правда, двоим места уже не хватило. Их упорство сделало их мучениками. Но если урод с тупыми мозгами вобьет себе что-либо в голову, то мучениками становятся все, кто с ним имеет дело.

Спустив штаны, стоя на коленях несчастные топили в луже собственной мочи вину за неумение подчиняться обстоятельствам. Их признание было вознаграждено проблемой — моча была, но давления в мочевом пузыре уже не было. Слабая струя насыщенного оранжевого цвета источала сильный аммиачный запах беспомощности. Оба чесались, испытывая сильный зуд кожи. Нас заставили наблюдать в назидание. Радости видеть это было мало, но возможности не смотреть нам не дали. Наказание и обличение дают мудрость.

Как только ты ведешь себя, как осел, тут же находятся желающие на тебе покататься. Надо самому распоряжаться собой. Я первым ударил дембеля, издевающегося над этими несчастными. Резкий как бритва, он оказался цепким как бульдог. Драка удалась на славу. Мы оба оказались в списке добровольцев, и теперь я его напарник в дозорной группе. Уже сутки, как мы с ним лежим в одной яме, судя по запахам, вырытой живыми для мертвых.

Если вовремя не пукнешь — головой опухнешь. Все верно. Голова у напарника по этому поводу не пухнет — газанул и спит. Его желудок — это сборище чудовищно старательных мышц, трудовой порыв которых остановить практически невозможно. Нет жратвы? Это не повод для расслабления. Я это предвидел, наблюдая, как он весь день, на жаре, будто дробилкой перемалывал челюстями сухари «столовые», запивая их мертвой водой. От каждого такого глотка, однако, живых существ в его животе становилось больше, чем китайцев в Шанхае. Даже если неимоверными усилиями воли напарнику, бодрствуя, удавалось скрывать днем свои порывы, то ночью, засыпая, шила в заднице ему уже было не утаить. Расстроенный или пустой желудок может быть причиной неприятного запаха. Вот его кишечные соки опять начинают взбалтываться, переливаться и пузыриться, производя урчаще-рычащие звуки, заставляющие меня высунуть голову из этой норы.

Передо мной распахивается ночное небо. Звезд уже не видно, но горизонт, густо заштрихованный простым карандашом, почти черен. Я глубоко вдыхаю всей грудью. Свежий, остывший за ночь воздух заполняет легкие прохладой предрассветных сумерек — благодать, снизошедшая на меня с небес!

Закрыв глаза, погружаюсь в тишину. Мне раньше так не хватало пауз, каких-то считанных минут тишины, чтобы постоять, разобраться в себе и других, не сделать резких движений. Теперь ее так много, что закладывает уши. Желание встать во весь рост и потянуться, после долгого неудобного лежания, выталкивает меня наверх. Боже, как хорошо!

Я беру АКМ напарника и спускаюсь по склону вниз, в овраг за нашей спиной — чтобы не светиться на склоне под стволами группы. Ничто меня не пугает, и сквозящий по склону легкий ветерок, предвестник будущих неприятностей, только усугубляет безмятежность происходящего.

Спустившись, останавливаюсь помочиться. Стараясь не журчать, опускаюсь на колени и невольно вспоминаю двух обоссанных парней, их нервную неспособность сдержаться. Беспокойство, отвращение и неудобство наполняют меня. Не могу сдержаться, по спине бегут мурашки. Меня непроизвольно передергивает судорогой. Автомат сползает с плеча, едва не коснувшись вонючей струи. Я застываю в нелепой позе, прижав цилиндр глушителя локтем к бедру. Приклад больно бьет по затылку. Неприятности всегда связаны с ощущениями, которых уже нельзя изменить.

Стемнело. Только что зажглись фонари вдоль улицы. Мощная лампа на столбе освещает весь дом. Пересекая двор, он видит собственную тень, вытянувшуюся от его ног к дому. Дотронувшись до завалинки, тень смело поднимается почти под крышу нелепым сгорбленным силуэтом с нечеловеческой, хищной головой.

В большой комнате панихида. Много стариков и бабок. Все сидят на табуретках вдоль стен, покачиваются. Под низким потолком, в тряпичном абажуре, слабым желтым пятном мерцает маленькая лампочка.

Панихида по хозяину дома — его отцу. Мать плача, под молитву, рассказывает, как умер отец. Он стоит у оббитого красным гроба. Мать показывает карточку, влажную от слез, и все в один голос говорят: стук ночью в дверь, поднялся с кровати, упал и умер — все ждал тебя, хотел увидеть. Он тоже хотел увидеть отца. Жизнь едва-едва налаживалась, но мелочная суета задержала его. Знать бы раньше!

Горе молотит его вот уже два дня. В грудь медленно входит острым раскаленным жалом ноющая боль. Не стесняясь, он плачет, громко, навзрыд. Размазывая слезы по лицу, вдруг понимает, что в действительности плачет об ушедшей радости, что до этого наполняла его сердце. Духота, сладкий дым горящих у иконки свечей, стыд за собственные слезы, заунывное пение старушек у гроба выталкивают его на свежий воздух.

Освещенные улочки с белыми водянисто-голубыми домиками — здесь можно было остаться жить. Тихая осенняя ночь. На звездном небе висит надкушенная горбушка луны. Что-то настораживает его. Он всматривается в темноту за домом и видит — горизонт искажен черным незнакомым силуэтом надвигающейся горы. По ее пологому склону два человека волокут какие-то мешки. Обремененные поклажей, они тяжело поднимаются в гору. Что это за гора? Кто эти люди?

Он поворачивается и быстро идет в сторону дома. Резко открыв дверь, вдруг оказывается перед черной бездонной пропастью. Шаг в темноту и, теряя равновесие, он проваливается в вязкую, обжигающую холодом, пустоту.

Болт проснулся оттого, что вздрогнул во сне. Тихо. Шурша, тонкой струйкой со стенки окопа стекает песок. Он один в окопе, без автомата. Пулемет молодого на месте, но самого молодого нет. Переутомленный мозг причудливо комбинирует ощущения из того, что происходит сейчас и из того, что было во сне. Болт медленно отходит от сна, в котором опять переживал о том, чего давно уже нет. АКМ с ПБС — просрал, молодой — свалил. Если до рассвета «носорог» не найдется — устанешь объяснять причину его ухода. Сонное воображение рисует картины, одна ужасней другой. Кому пожалуешься на то, что «пассики» у тебя ослабли и пленку «зажевало»?

Болт задержался после похорон отца на три дня. Старший брат пил не просыхая, окончательно увязнув в угаре запоя. Его приступы пьяной агрессии, рожденные упреками в смерти отца, закончились их короткой и яростной дракой. Болт и раньше не умел ловить «изящные подробности» во взаимоотношениях с братом — сказать или промолчать, уйти или остаться. Устроив брата после драки в больницу (сломанные ребра, сотрясение мозга), он задержался еще на три дня, решив помочь матушке по хозяйству. Но ремонт крыши сарая затянулся до «белых мух». Вернувшись в город, Болт получил в отделе кадров завода повестку из военкомата. Через десять дней — лысого, в битком набитом призывниками плацкартном вагоне его уже везли на Юг.

С первым ударом ножа хлебореза из полковой столовой жизнь Болта развалилась на маленькие аккуратные кусочки масла — «сегодня» и «вчера».

Попав после учебки в бригаду, Болт написал домой, что служит в Монголии — нелепая святая ложь, призванная успокоить измотанное выходками старшего брата сердце матушки.

Оружие и снаряжение считалось личным имуществом, война — работой, а фактор необходимости — основой исполнения приказа. Любые слова, не подкрепленные поступками, считались понтами, за которые приходилось конкретно отвечать. Новый мир пришлось усваивать как иностранный язык — придавая старым словам новые значения. Разница была не просто в используемых словах. Слова имели смысл лишь настолько, насколько они обозначали что-то. Кто говорил не думая, тот умирал не болея. Нельзя путать агрессию с бабьим базаром.

Через четыре месяца после прибытия бронетранспортер, на броне которого он сидел, подорвался на фугасе. Уважение после этого заслужить оказалось не сложно, нужно было просто уверено смотреть в глаза и улыбаться, даже тогда, когда легкие разрываются от сдерживаемого крика.

После подрыва начались приступы с внезапным, до тридцати секунд, отключением сознания. Взгляд внезапно останавливался, веки подергивались, проявлялись стереотипные движения лица и рук, реакция на окружающих отсутствовала. В голове начинали кататься металлические шары, наполняя мозги металлическим гулом. При сильном волнении на глаза падали «шторки», застилая половину видимого им мира туманом. В такие моменты он чувствовал себя идущим на ощупь по острым камням сквозь мутный поток воды. После приступа наступало состояние оглушенности, вялости, иногда — головная боль. Частота приступов была невысокой, до нескольких раз в месяц.

Контузия окончательно лишила его каких-либо ориентиров. Болт совсем забыл, кем был до того, как попал в бригаду. Солнце высушило взбитые взрывом мозги, оставив взамен только смутную тень инстинктов. Пережив еще пару серьезных передряг, он оказался окончательно зажат между болью и страхом, словно песок в песочных часах. И лишь когда прошлое заполнилось пустотой безразличия, а будущее — безысходностью, он неподвижно замер в равновесии — песчинка, которая уже упала. До дембеля оставалось двадцать две недели, когда в роте появились молодые очередного призыва.

Их было восемь настоящих «носорогов», которым по молодухе хотелось только бегать и стрелять, через полгода — иметь медаль «За отвагу» и гарантированное место для отдыха, а еще через полтора года, на дембеле — лежать и чесаться, обсуждая эти почесухи с другими, такими же, как они. У «носорогов» работало только полголовы. Вследствие этого они были деятельны, доверчивы, одинаково готовы на подвиг и предательство. Прожив под гипнозом восемнадцать лет, молодые вспахивали сейчас собственной головой большую часть территории бригады, и ждать, что они вдруг соберутся в монолит и начнут что-нибудь осознанно делать, не было никаких оснований. Это в отдельности каждый из них был способен проявить терпение, выдержку и выносливость. Но, собравшись в кучу, их черные, злые и бестолковые тела, неосознанно начинали проявлять стадные крысиные инстинкты. Ничего кроме глубокого, чисто человеческого отвращения они при этом не вызывали. Поэтому, чтобы пасти это стадо, за каждым ветераном закрепляли молодого «носорога».

Когда молодой, перегреваясь под солнцем и замерзая под луной, тупо стремился получить все, не давая в ответ ничего, — воздействовать на него собственным примером было уже бесполезно. Он еще больше наглел, уверовав в верность своего пути и правильность собственной тактики.

Почти все время думая о собственной жопе, молодые и воспринимали все через нее. Как только при очередном построении все вставали в строй, оказывалось, что кому-то опять не нашлось места! «Нагибая» такого бойца, мало кто помнил, что общается с человеком, который был о себе хорошего мнения. Что делать — «в армии есть две армии», и дембеля, как могли, дрючили молодых. Словом, вместо этики устанавливалась целесообразность, и вопрос о том, что такое хорошо и что такое плохо, отпадал в принципе. Не все были обязательно добрыми парнями.

Болт сам выбрал себе в напарники бывшего студента, изо всех сил пытаясь изменить его поведение. Это был диалог с непредсказуемыми ответами. Главное, чего не нужно было делать молодому, — быть нерешительным. Его трясли словно градусник, который было достаточно хорошо встряхнуть, чтобы потом начать все сначала. Упорно, не меняя направления, каждый раз его возвращали к началу неудачной попытки, добиваясь от него максимальной решительности. Нерешительность — это неумение завершать начатое. Пытка действием начиналась, продолжалась и заканчивалась только тогда, когда поставленная задача была выполнена. Приказ не обсуждается, он исполняется.

Когда два человека не понимают друг друга или не ладят, они не особенно копируют друг друга физически. Один из них наклонен вперед, другой назад, один говорит высоким голосом, другой низким, один жестикулирует, а другой нет. Они, скорее всего, совсем не осознают этих различий. Взаимодействие — это общая реальность, которую можно построить, просто делая то же, что делает напарник. Это не абстрактная вещь, оно строится и нарушается очень конкретными и реальными действиями. Основные инструменты для этого — это язык жестов, особенности речи и подбор слов.

Постепенно они стали даже в чем-то близки друг к другу, были готовы взаимодействовать, выработав способ общения. Но упрямство, как кость, застрявшая в горле, не давала им возможность поднять голову навстречу друг другу. Само по себе это было не хорошо и не плохо, но Болт был недостаточно уравновешен. Бывший студент и Болт подрались при очередной «казни» молодых. Драка была жестокой.

Потерянный вид Болта после драки, его пустые глаза, отчужденный взгляд, отсутствие внимания были верными признаками очередного приступа. Ему постоянно требовалось реальная работа, без особых идей. Самым лучшим лекарством была засада, и ротный, не ломая себе голову, туда и отправил обоих, в одну дозорную группу.

В засаде Болт мгновенно приобрел все признаки хищника: опущенный подбородок, рефлекторно закрывающий самое уязвимое место — шею, взгляд исподлобья, чуть приподнятые плечи, решительный шаг, широкие жесты, выбрасывающие руки выше груди, ладонями вниз. «Носорога» же мысленно все записали в покойники.

Плотный и тяжелый песок вязок, всасывает стопу, обволакивая ее, словно подушка. Опираться можно только на то, что сопротивляется. Мелкий же сухой слой песка текуч — почти как вода, переносимые ветром крошечные песчинки забиваются всюду. Способность, несмотря на текучесть, сохранять следы — еще одно его свойство. На поверхности он настолько измельчен, что на нем оставляет замысловатый след даже перекатывающееся на ветру семечко растения.

Днем дул ветер, заметая все, что было натоптано за день. Но к вечеру ветер стих, и гладкая поверхность песка была готова запечатлеть новые «записи». Болт с молодым шел в дозоре, когда неожиданно увидел следы. На пыльном выбросе отпечаталась лапа с длинными гибкими пальцами. Принадлежать птице неожиданно обрывающиеся следы не могли — ни один из пяти пальцев не был направлен назад. Определить их примерную давность было нетрудно. В безветренную погоду следы, оставленные на песке, бывают очень четкими и хорошо заметными. При малейшем ветре они быстро разрушаются и через два-три часа становятся почти незаметными, а затем вообще исчезают. На открытых же участках ветер уничтожает следы в течение нескольких минут.

На четком следе, похожем на отпечаток маленькой детской ладошки, было видно, что пальцы снизу чешуйчатые. Лапы так сильно давили на песок, что на нем явственно отпечатались даже отдельные чешуйки — своеобразные «песчаные лыжи». Только варан держит так тело — приподнятым над землей, даже его хвост не касается песка, на котором в результате отпечатываются только лапы. Обычно в случае опасности ящерица спасается бегством. Болт пошел вдоль следа, чтобы узнать, успешной ли была охота, и куда скрылся варан. Следы говорили о том, что хищника спугнули.

Ящерица с характерным крупным хвостом была в длину больше метра. Стройное, покрытое овальной чешуей мускулистое тело с хорошо развитыми пятипалыми конечностями беспомощно лежало на спине. Расположенные на боках поперечными рядами округлые светлые кольца, чередуясь с темными пятнами, образовывали сетчатый рисунок. Вытянутая, тупо закругленная спереди голова венчала длинную и толстую шею. Сильный, сжатый с боков овальный хвост вытянулся на земле. Брюшные щитки мелкими правильными рядами прикрывали прострелянное брюхо, белеющее ярким пятном.

Местность напоминала пожелтевшую фотографию, на которой пустынное плато, как скомканная на углу стола скатерть, ниспадало складками глубоких и узких оврагов. Война превратила их в идеальные скрытные пути передвижения караванов. Лучшего для засады места и не придумаешь. Группа мгновенно рассыпалась: огневая поддержка — на холм, остальные — на беглый осмотр ближайших оврагов. До полной темноты оставалось чуть больше трех часов.

Стрелок, убивший ящерицу, не прятался и не боялся оставлять следы, которые привели к глубокой нише, вырытой в глиняном склоне оврага — грамотное укрытие от атаки с воздуха. Это было место стоянки чужой группы сопровождения, проверяющей маршрут перед проводкой каравана. Духи обычно, как зайцы, петляют вокруг, прежде чем выходят на стоянку. Это иногда позволяет им вовремя обнаружить преследующего их противника. На участке, ведущем прямо к лежбищу, как правило, устанавливаются минные ловушки.

На подходах к этой стоянке оказалось несколько таких ловушек. Поставлены они были грамотно, но давно, и это сделало их заметными. Кроме тех, кто их установил, здесь никто не ходил, а свежие следы указывали на аккуратность походки в определенных местах. Это и позволило обнаружить мины. Извлекать их не стали.

Нож вошел в утрамбованную чужими ботинками глину с усилием — стоянкой пользовались давно и регулярно. Небольшие глубокие ямки в песке — с закопченными стенками, почти без запаха, — и не тронутый сажей свод, говорили о том, что еду разогревали на таблетках сухого горючего: у сжигаемой солярки или бензина стойкий запах.

Здесь не было «какого-то другого места», куда можно было бы выкидывать что-то. В яме, вырытой на краю площадки, среди обгоревших остатков скорлупы орехов и чайной заварки нашлись осколки отечественных ампул из-под кофеина — кто-то очень внимательно следил за поставками в бригаду. На противоположном конце площадки, в глубине ниши находился другой тайник с несколькими канистрами бензина, мощным аккумулятором, автомобильной переносной лампой и почти новым светомаскирующим брезентовым пологом. Все оставили, как было, чтобы не спугнуть духов.

Под карнизом песок, смешанный с частичками глины, приятно холодил руку. В таком состоянии его называют «свежий». Он не липнет к подошвам, поскольку с потерей влаги утрачивает пластичность, но сохраняет следы. Духов, обутых в армейские ботинки, было пять человек. Увидев отпечатки коленей на песке, за пределами площадки, Болт, пытаясь повторить чужие движения, сам встал на колени — нормальный психический процесс, не замаскированный никакими другими посторонними желаниями. Оглянувшись, удивился — отпечатки от носков духовских ботинок были дальше, чем носки его полусапожек. Разница была сантиметров восемь-десять! Получалось, что дух был под два метра?! Повернув голову, Болт увидел перед собой пятно успевшего уже высохнуть от чужой влаги песка. Он резко вскочил, боясь, что молодой увидит, чем он тут занимается.

От устья оврага через седловину на запад была проложена наезженная тропа, огибающая с севера небольшую сопку. На ее склоне они и окопались, в покое ожидая утомленного врага.

Кругом тишина — время замерло, закрыв глаза. Постепенно тело расслабляется, позволяя всему происходить самостоятельно. Стоя на коленях, я выдавливаю из себя «последнюю каплю». Жесткие условия полевого быта быстро учат нехитрым приемам личной гигиены. Пахнуть — это одно, гнить живьем — совсем другое.

Я удобно стою на коленях с закрытыми глазами и ничего не делаю. Неожиданно осознаю, что рядом что-то происходит. Поворачиваю голову вправо и вижу — по дну оврага ко мне двигается темный силуэт! Я нахожусь чуть выше, в небольшой выемке на пологом склоне оврага. Не делая резких движений, медленно ложусь на левый бок. Не отрывая рук от собственной «пипетки», продолжаю крепко прижимать локтем ПБС к правому бедру. Медленно подтягиваю к себе ноги, сгибая их в коленях. Приклад автомата лежит на земле перед моим лицом, ствол с глушителем прижат к бедру и направлен в сторону приближающихся шагов. В позе эмбриона вжимаюсь в землю, стараясь слиться со спасительной тенью. «В тени крыл твоих укрой меня!» — молю я Бога.

Все, что могло случиться — случилось. Все упущенные возможности упущены. Уже не оказывая никакого влияния на меня, продолжают существовать в одном мире и пространстве со мной оставленный без предупреждения напарник, набитый патронами РД, брошенный ПК. Как же страшно становится при мысли, что все может закончиться глупо.

Я замираю, пугаясь ударов собственного сердца. Мимо меня проходит человек с автоматом. Слышу, как скрипит песок под его ботинками, и даже как позвякивает металлическое кольцо на ремне автомата. Через минуту он оказывается за моей спиной, и я не могу уже слышать его шагов. Оставаясь лежать на левом боку, я жду продолжения, боясь любым случайным шорохом выдать себя. Трудно точно оценить ситуацию — происходящее за спиной я чувствую только интуитивно. Каждая секунда промедления означает смерть. Сейчас время — это шкала обстоятельств, каждой метке которой соответствует мое конкретное состояние. Главное его свойство: если одно событие было следствием другого, то, независимо от обстоятельств, оно проявится еще раз. Но времени ждать нет. Жернова страха медленно крошат в труху мое сознание. Тот, кто лежит на земле, не должен обижаться, если на него наступят.

Где-то рядом тихо скрипит песок. Кажется, приближается второй человек. Нельзя сказать наверняка, что происходит, только по одним звукам от чужих движений. Я лежу на холодном, пропитанном собственной мочой песке. Отчетливо слышу, как дух осторожно ступает по склону. Он идет прямо на меня, еще не понимая, какая опасность таится в лунной тени склона.

Если ничего не происходит — делайте что-то. Будьте готовы принимать несовершенные решения. Люди часто делают то, что абсолютно бессмысленно в их реальной ситуации.

Медленно высвобождаю руки. Вспоминая о возможности шевелиться, перемещаю ПБС навстречу собственному страху. Когда силуэт головы появляется над моим правым бедром, я дважды нажимаю на спусковой крючок.

Металлическое клацанье затвора кажется громовыми раскатом, по сравнению с двумя глухим хлопками выстрелов. Это только сначала казалось большим подвигом и желанной целью вырваться из душного окопа и улететь в пустоту ночного неба без забот и ответственности. А сейчас у меня в ногах замертво падает убитый мною враг. Где опасность, там, оказывается, и спасение.

Вскакиваю на колени и вижу справа от себя в десяти- двенадцати метрах растерянно обернувшуюся на шум фигуру. Не в силах сдержать рвущийся на свободу страх, выпускаю в эту мишень пять-шесть выстрелов. Афганец валится на бок, упуская возможность быть услышанным.

Наибольшую пользу нужно извлекать из того, что есть прямо сейчас. С пулеметом наперевес, болтая не застегнутым на груди «лифчиком», Болт кинулся вниз по склону. Он наткнулся на молодого, когда тот, пыхтя, волочил вверх по склону за ноги мертвого духа. Забрав свой автомат, Болт со злостью молча всучил пулемет напарнику. Выяснять отношения сейчас он не мог — и без того было по горло забот. Непросто сохранять в такой ситуации трезвую голову и действовать на основании собственных решений. Если что-то уже происходит — не делайте ничего. То, во что вы вовлечены, обычно указывает, на что нужно обратить внимание. В настоящем времени всегда есть альтернативные реальности, именно их мы иногда видим во сне.

Мистическое озарение пришло, как и положено, в момент физического напряжения. Когда они вдвоем тащили трупы подальше на склон, Болт посмотрел на молодого и неожиданно понял, что сейчас только одно может объяснить происходящее — его сон. Бросив все, они, как смогли, зарылись в склон. В этот момент в овраге кроме них уже было человек десять-двенадцать. Никакого каравана не было. Это был хорошо вооруженный и подготовленный отряд. Выстроившись в очередь за смертью, они как дураки лезли на стволы, надеясь пропустить Болта и молодого вне очереди. Судьба не дала им права уйти от боя.

Один автомат с ПБС и восьмьюдесятью патронами к нему, два трофейных АК с десятью рожками, ПК с лентой в сто двадцать патронов, две гранаты, штык-нож — вот все, что противостояло духам в первые минуты боя. Эта пауза позволила группе, подтянув свой левый фланг, развернувшись охватить «подковой» атакующих. Вступив в неравный бой, Болт с молодым оказались в настоящем огненном котле: в спину стреляли свои, а в лицо летели ошметки мертвой плоти — чужие пули рвали в клочья бруствер из двух трупов. Это была прямая открытая схватка: враг — виден и сокрушим, правила — жестки и справедливы.

Рассеявшись под шквальным огнем, духи отступили, оставив пять убитых и брошенное оружие. У одного из мертвецов был найден комплект ЗИП к переносному зенитному ракетному комплексу ПЗРК-9К32, но никто так и не понял, что именно они тогда нашли, и что упустили.

Спустя две недели в пустыне при контрольном облете был сбит зенитной ракетой «Стрела-2» вертолет с «группой досмотра». Погибло меньше, чем вернулось. Но для Болта, летевшего в том вертолете, дверь в будущее захлопнулась навсегда — порванный обломками фюзеляжа, как кожаный футбольный мяч, он с плачем, воплем и скрежетом зубов горел в плавящихся лохмотьях собственной плоти. Для бывшего студента Зенкевича, в тот день заступившего в наряд по роте, судьба перестала быть неизбежностью. Их взаимному рабству пришел конец.

До сих пор помню счастье от самого движения, которое охватило меня тогда. Я встаю во весь рост, накрывая своей тенью лежащего у моих ног мертвого духа. Говорят, что наша тень пропорциональна нашему будущему. Я сам только что был тенью чужого будущего, а сейчас у меня есть собственная тень! Тень — это единственный след, который нельзя уничтожить.

В мусульманских преданиях о создании мира говорится, что Аллах прежде всего сотворил книгу («китаб») и тростниковую палочку для письма («калям»), и записал все, что будет происходить с каждым из живущих. Однако есть в году одна ночь, когда можно упросить Аллаха переписать «твою» страницу в книге. Она-то и получила название «ночи предопределений». Это один из самых ожидаемых мусульманами праздников — «Лейлят аль-Кадр». В русском переводе дословно название праздника означает «ночь силы», «ночь могущества». Тогда, в овраге, короткий неравный бой мгновенно свел многое к одному — облегчая единством наших с Болтом поступков и помыслов судьбы многих людей. В ту ночь последние стали первыми, остальные — остальными. Первые, словно потерянный, но не сдавшийся гарнизон, держались до последнего. Остальные — продолжали погибать, следуя безумным выводам из собственных ощущений. Но общим у тех и других оставалось одно: черное, бездонное ночное небо, приснившееся в ту ночь Болту. У нас с ним была одна и та же ночь. Но, упустив в засаде духовский расчет ПЗРК, Болт перечеркнул последнюю страницу своей книги жизни. Я же смог переписать свою страницу. Решительность — это умение завершать начатое.

Прошлое определяет настоящее через поступки, совершенные нами когда-то. Поэтому жизнь порой напоминает оперетту. Как вам моя история?

Так, так, расслабьтесь — это всего лишь мой палец. Вы говорите — тупая боль в прямой кишке, но только глубокой ночью? Бывает это примерно раз в полгода? Просто внезапно просыпаетесь от этой боли, и потом долго лежите, поджав ноги к животу — пока не пройдет?

Тонус мышц заднего прохода у вас нормальный, но мышца анального отверстия, сфинктер, слаба. Одевайтесь. Боль, на которую вы жалуетесь, носит неврологический характер и является, видимо, симптомом какой-либо другой патологии. Пальцевое исследование дает возможность составить достаточно точное представление о состоянии прямой кишки. Но, чтобы исключить наличие колопроктологического заболевания, вам нужно пройти обследования в нашей клинике: ректороманоскопия, ирригоскопия, при необходимости колоноскопия. Позвоните по указанному телефону и спросите меня, доктора Зенкевича, я выслушаю вас в благодарность за внимание к рассказанной мной истории и за память о Болте. До свидания. Живите БЕЗ геморроя!

Content

Павел Андреев
«НОЧЬ СИЛЫ»