Лариса Соболева

Синий, белый, красный, желтый

1

Говорят, тридцать три года для мужчины возраст кризисный. То ли заболеешь, то ли попадешь в скверную ситуацию, из которой если выкарабкаешься, считай, фортуна к тебе благосклонна. Глеба Печернина можно было назвать баловнем судьбы, он прочно уселся на колесо Фортуны и несся вскачь, а о таком здоровье, как у него, можно было только мечтать. Благодаря отцу и дяде у него было полно денег, а именно они делают человека независимым и стабильно уверенным. В чем уверенным? Да в том, что мир создан исключительно для него. На Глеба, образно говоря, с неба свалились деньги, сам-то он не очень тяготел к работе. И слава богу, что есть небо, откуда сыплются деньги, которые он бездумно тратит, как часто упрекает отец, да и дядя тоже. Но деньги для того и существуют, чтобы их тратить, Глеб это прекрасно усвоил. У него есть жена-красавица, которая ничего не делает и ничего не умеет, да и необязательно ей что-то делать. Правда, у нее скверный характер, стопроцентная пофигистка. Ей бы выкурить сигаретку, потрепаться за бокальчиком мартини, ну, в охотку лениво закатить скандальчик, на остальное плевать. Так ведь красавица. За это ей прощается многое. Что еще? Домик! Как же, как же! У любимца Фортуны обязательно должен быть собственный домик хотя бы в два этажа. Вот Глеб и выстроил такой. Чего же у него нет? Детей? Будут. Правда, его родители жаждут срочно заиметь внуков, подгоняют, но Валентина всякий раз при упоминании о детях тоскливо зевает. Да и Глеб считает, что эти радости впереди, куда торопиться?

В один из мартовских вечеров Глеб был голоден, как лев, и счастлив, как мальчишка. Ну, первое понятно — времени было около десяти, а он в пять часов пил лишь кофе, намереваясь поесть на банкете. Работа челюстями — это хоть какое-то занятие на заурядной попойке, где лица одни и те же, разговоры тоже, от скуки можно подохнуть. Однако планы резко изменились. Какой же болван поедет на пьянку, когда тебе пригнали джип «Тойота Лендкрузер»? Глеб не отказал себе в удовольствии сесть за руль, а банкет послать к чертям собачьим. Он в упоении колесил по городу целый час, когда же голод обострился, направился домой. Насвистывая полюбившуюся мелодию, он легко и практически бесшумно катил по улицам, мечтая похвастать перед женой приобретением. На банкет она отказалась идти из-за недомогания, дома сидит. Кстати, не мешает отметить появление новой игрушки, разбить о джип бутылочку шампанского, так сказать, дать дорогу в жизнь автомобилю.

На светофоре тормознул, открыл окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, а в салон ворвались выхлопные газы, смешанные с мартовским холодом. Весной и не пахло, она как будто забыла про этот край, где в марте всегда тепло. Глеб нажал на кнопку, и стекло отделило его от улицы. Решив предупредить жену, чтобы она позаботилась об ужине, набрал на сотовом телефоне номер. Длинные гудки его насторожили. Дома никого нет? Глеб в сердцах бросил телефон на сиденье рядом, разозлившись не на шутку. Куда это ушла Валентина в такой час? Какие у нее могут быть дела на ночь глядя да еще с больной головой? Ревнивому человеку — а таким Глеб и был — отсутствие жены поздним вечером представлялось в дурном свете. Ну на самом деле, магазины давно закрыты, Валентина не работает, когда идет к подругам — предупреждает. Где она может быть? Он прибавил скорость, и автомобиль понесся к дому.

Джип не поставил в гараж — не терпелось попасть домой. Выскочив из авто и поднимаясь по ступенькам, достал ключи, вставил в замочную скважину… Опа-на! Дверь не заперта! Это называется: заходи, кто хочет, и бери все, что попадется под руку.

Свет горел в гостиной, значит, дорогая и законная только-только пришла домой. Интересно, где она шлялась? В кухне-столовой свет не горел, поэтому Глеб не стал даже заходить туда, а направился наверх. Наверняка она в спальне переодевается. Взбежав по лестнице с твердым намерением потребовать от супруги отчета — где была, почему обманула, придумав головную боль, и какого черта бросает открытым дом, — Глеб толкнул ногой дверь спальни и… несколько опешил. В спальне стояла темень. Шаря по стене в поисках выключателя, он споткнулся о какой-то предмет, чертыхнулся про себя, но вот нащупал квадратную клавишу, ударил по ней пальцем. Свет на долю секунды ослепил, а потом…

То, что увидел Глеб, не поддается описанию! Он замер в оцепенении, словно некто выключил его, как выключают электрический прибор. Глеб перестал что-либо чувствовать и соображать… А в ванной шумела вода. Душ. У них в доме две ванные комнаты — внизу и наверху рядом со спальней. В ванной текла вода, а у Глеба в венах застыла кровь, казалось, все жилы под кожей вот-вот лопнут. Не в силах сдерживать напряжение, он ахнул кулаком по стене и закричал, как от боли…

Нина вымыла руки в дамской комнате, вытирая их, посмотрела на свое отражение. Почти двенадцать ночи было, а выглядела она как свежий бутончик, не чувствовала усталости, впрочем, энергии в ней хватит на десятерых. Некоторые знакомые утверждали, что Нина — искра, из которой, не приведи бог, возгорится пламя. В самом деле, Нина все делала быстро, решения принимала мгновенно, если ошибалась, тут же находила массу выходов, умела наладить контакты с самыми разнообразными людьми и не имела привычки впадать в уныние. Да, теперь она никогда не унывала.

Подумать только, еще два года назад она была на грани помешательства. Нина осталась тогда без любимого (вот бы черт прокрутил его в мясорубке!), без работы, без малейших перспектив. И это произошло в двадцать шесть лет! Приятельница помогла устроиться на работу… менеджером по уборке. Замечательно, что есть такие красивые слова! Особенно если не знаешь, как на самом деле это выглядит. А выглядит так: приходишь утром в офис, берешь швабру, тряпку, веник и вперед — на ниву менеджмента! То есть на уборку офиса похотливого хорька, считавшего своим долгом хлопнуть Нину по попке или зажать в углу, когда она попадалась ему в темном месте. Нина терпела, стиснув зубы. Потому что семьсот рублей на дороге не валяются. За коммуналку хоть и немного платить приходилось, а все же плати. Да и есть надо, пусть два раза в день, пусть кашу и хлеб, но есть. Без еды еще никто не пробовал прожить долго. Это приятельница уговорила похотливого хорька написать в трудовой книжке Нины должность «менеджер по уборке», а то как-то несолидно человеку с высшим образованием иметь запись «уборщица». Слава богу, что хорек только прижать и мог, а то бы Нина опять осталась без работы, потому что спать с ним не согласилась бы ни за какие коврижки. Зато всем, без исключения, он хвастал: у меня даже уборщицы с высшим образованием. Но те времена прошли безвозвратно. Какое счастье, что в жизни бывают чудеса! И теперь Нина из натуральной Золушки превратилась в директора кафе, предпринимателя. Нет-нет, не принца повстречала, с принцами покончено раз и навсегда два года назад. Все, что она сейчас имеет, — благодаря папе, которого даже не знала!

Нина сняла аметистовые клипсы, бросила их в сумочку и помассировала мочки ушей. Раньше это были серьги в серебряной оправе, доставшиеся от бабушки. Нина не прокалывала уши из-за единственных серег, а отдала их ювелиру, и тот сделал клипсы. Оглядев себя со всех сторон и подкрасив губы, она сказала с чувством:

— Спасибо, папа.

Тут же смутилась. В ее словах прозвучал цинизм. Видимо, предприниматели в конце концов все, без исключений, становятся циниками, как утверждает Машка Цеткин — соседка по коммуналке. Но Нина действительно благодарна папе, хоть и был он… плохим человеком, очень плохим. Впрочем, об этом думать не стоит.

Она вошла в зал. В ее собственный зал! Сегодня много пустых столиков — жаль. Нина села в углу, включила настольную лампу — ей хотелось поработать еще немного. Пришли кое-какие идеи по привлечению клиентов. Надо использовать день в полной мере, а не ждать, когда забредут посетители, особенно в выходные. Вечером в выходные полно народу — не попасть, а днем — маловато. И Нина придумала, как забить кафе днем. Воскресные семейные обеды! Для этого она возьмет менеджера, задача которого продать зал. Клиенты не просто придут вкусно поесть. Здесь их будет ждать развлекательная программа, Нина договорилась с самодеятельными актерами, они придумают шутки, игры. Пап и мам с чадами будут встречать лиса Алиса и кот Базилио… это будет здорово. А если договариваться напрямую с классными учителями о таких обедах? А сколько младших классов в школе? А сколько школ в городе! Вот тебе забитые днем выходные, вот тебе прибыль и — с дороги, конкуренты! Нина принялась обдумывать идею и аккуратно писать в тетради план действий. Еще следовало подсчитать затраты и прибыль за первую половину недели, но скучную, в то же время необходимую работу отложила на завтра.

Внезапно Нина почувствовала на себе чей-то взгляд. Еще не осознавая, от кого он идет, занервничала, подняла голову от тетради… Екнуло сердце. По залу — без сомнения, к ней — шел ОН! Нина лихорадочно вспоминала, как выглядит. Надо было надеть фиолетовый костюм строгого кроя, который великолепно сочетается с ее фиалковыми глазами. Надо было макияж нанести тщательно, а не абы как, потому что торопилась, и маникюр сделать — лак на двух ногтях облупился. А губы? Она накрасила их или нет? Однако Нина ничем не выдала панику, лишь удивленно приподняла одну бровь. Брови у нее красивые, таких ни у кого нет — вразлет, черные и широкие, к вискам зауженные. И вообще, она эффектная — так многие считают. А ОН бросил такую красоту! Кто ОН после этого? И чего ему теперь надо?

Он тяжело опустился на стул, не спрашивая разрешения, ладонью провел по лицу, будто стер усталость, и уставился на Нину — не поймешь, каким взглядом.

— Здравствуй, Нино. — Только он ее так называл: Нино, Нинон, Нинка, Ниночка… Как это было давно…

— Привет, — повела она плечиками, словно от холода, и погрузилась в счета.

Сделала вид, что погрузилась в счета. В данную минуту они ей были глубоко безразличны. Но он должен видеть, какая Нина занятая женщина. Делая пометки там, где аккуратно выводила идеи по привлечению клиентов, Нина практически ничего не видела и что писала — понятия не имела. Но писала. Просто строчила.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он после паузы.

— Тебя это огорчает? Как поживаешь?

— Дежурный вопрос. Тебе больше нечего мне сказать?

Нина откинулась на спинку стула, упираясь руками в стол, и с наслаждением процедила, не забыв надеть на лицо коварную улыбку:

— Знаешь, Печернин, если начну говорить то, что мне хочется сказать тебе, я не остановлюсь до завтрашнего вечера. А у меня масса работы.

— Извини, — произнес он потерянно, будто рассчитывал совсем на другой прием. — Мне захотелось тебя увидеть, Нина.

— Что так? — И она снова уткнулась в бумажки. — Проблемы? (О, как она мечтала о проблемах, разумеется, о его проблемах!)

— М-да… в общем-то… Мы не могли бы уединиться?

С одной стороны, ей нестерпимо хотелось наговорить ему кучу самых гадких гадостей. С другой стороны, проблемы Глеба жутко обрадовали, захотелось вызнать подробности, чтобы бросить в лицо бывшему почти мужу: так тебе и надо!

— Идем, — сказала она, собирая со стола бумаги.

Нина привела его в свой маленький кабинет, где еще не был закончен ремонт, который она делала сама в свободное время. Да, она делает все, что может, сама, экономия — теперь главная черта Нины, хлебнувшей нищеты через край. В кабинете только одна стена была оклеена обоями, у нее стоял стол и два стула. Все остальное пространство занимали краски в банках, шпатлевки, инструменты, рулоны обоев, ведра, тряпки, складная лестница. Нина предложила незваному гостю стул, сама же села за стол — за свой стол, в ее кабинете, в своем маленьком ресторанчике! Кафе звучит очень буднично, Нина считает свое детище ресторанчиком! Она скрестила руки на груди и приподняла подбородок, мол, слушаю тебя. Глеб Печернин достал сигареты, спохватился:

— Можно?

— Кури, — разрешила Нина, не сводя с него фиалковых глаз.

— А ты? — протянул он пачку дорогущих сигарет.

— Раньше не курила, потому что деньги жалко было тратить на дым, а сейчас не курю, потому что берегу здоровье.

Он закурил. Молчал. «Все так же красив, сволочь, — подумала Нина, глядя на него. — Откуда ты взялся? Два года носа не показывал, а сегодня явился. Ну, почему, почему я хочу услышать, что ты разводишься? Как же я тебя ненавижу!» От долгой паузы, навязчивых и противоречивых мыслей Нина заерзала на месте. Глеб будто очнулся, поискал пепельницу, не нашел, а Нина не предложила что-нибудь взамен, тогда он стряхнул пепел прямо на пол и тяжело вздохнул:

— Мне очень захотелось тебя увидеть.

— Ты уже говорил, — холодно сказала Нина, просто окатила его холодом.

— Да? — удивился он, подняв на нее растерянные глаза. И никакой реакции на холод со стороны Нины! Вдруг он произнес то, о чем она мечтала ночами: — Прости меня, Нинка.

Мечтать-то мечтала, но не бросаться же ему на шею после этих слов! Нет уж, дудки. Один раз он предал ее самым подлым образом, тогда прозвучала другая фраза: «Прости, Нинка, я люблю другую». А они собирались пожениться через месяц, жили вместе в его квартире целый год, он строил дом, постоянно советуясь с ней, как лучше расположить комнаты, какая должна быть мебель… и вдруг «Я люблю другую!». Банальная избитая фраза. Только Нина не думала, что ей предстоит услышать эту фразу. От той боли, которую он причинил тогда, хотелось утопиться, проглотить сто таблеток снотворного и не проснуться. Нина осталась одна на свете. Почему же одна? С подушкой, мокрой от слез, с унижением и стыдом, потому что он ее бросил.

— Я давно тебя простила, — сказала она с дежурной улыбкой и тоном, который не дает никаких надежд.

— Ты правду говоришь? — несколько оживился он.

Да нет, он не просто оживился, он обрадовался. Чему же? Прощению? Тогда Глеб ошибается, думая, что Нина вместе с прощением падет перед ним ниц.

— Господи, ну конечно, правду, — нарочито бодро зачирикала она. — В конце концов прошло два года, за это время многое изменилось. У меня собственное дело, я пользуюсь популярностью, как кинозвезда. А знаешь, кто помог мне открыть ресторанчик? Мой… друг. (Здорово придумала!) Да, друг. Кажется, сейчас именно так говорят: мой друг. Он старше меня на пятнадцать лет, умный, богатый, красивый, щедрый, высокий… (не переборщила?). Так вот, он дал денег… триста тысяч… (Маловато.) Или триста пятьдесят… точно уже не помню. (Эх, надо было сразу миллион загнуть.) Остальную сумму я добавила из своих, вырученных от продажи дома денег. Он говорит, что женщине в наше время необходимо иметь материальную независимость. Правда же, он прав?.. Ты не слушаешь?

Глеб, действительно, смотрел сквозь Нину, но на вопрос ответил:

— Нет, почему же… я слушаю. Значит, ты собираешься замуж?

— Замуж? — глупо рассмеялась она и возненавидела себя за идиотский смех. — Нет, не собираюсь… вернее, собираюсь, но не сейчас. Позже. Я не предложила тебе выпить, извини. Что будешь пить?

— Водку.

Нина вспорхнула со стула, как колибри с цветка, и вылетела из кабинета. Сразу за дверью схватилась ладонями за щеки. Ладони были холодные, а щеки пылали. «Зачем он пришел? — проносилось в ее головке, когда собирала на поднос дорогую водку (пусть знает, что она богатая), томатный сок, тоник, стаканы, рюмки. — Забыла, чем он закусывает водку? Лимоном или огурцом? И то и другое положу. Что ему нужно от меня? А, какая разница? Он ничего не получит, кроме насмешек».

Схватив поднос, Нина вылетела из кухни, где поварихи заканчивали мыть плиты и собирались домой. Но вернулась. Положила еще шесть корзиночек с чудесными закусками. Схватив поднос, поскакала в кабинет уже как антилопа. У двери выпрямила спину, вошла спокойно, как спартанец перед смертельной битвой.

Глеб все так же, не меняя позы, сидел на стуле. Пожалуй, слишком сгорбился, что совсем не вязалось с ним. Он всегда уверенный, самодостаточный, занимался спортом — альпинизмом и горными лыжами, следовательно, подтянут. Не пьет, иногда курит. А сегодня сгорбился и попросил водки. Не коньяку, не виски, не какой-нибудь экзотической текилы, а снизошел до водки. Наверное, он обанкротился. Вот было бы славно. Нина поставила поднос на стол и любезно предложила:

— Сделать «Кровавую Мэри»?

— Нет.

Он налил водки в стакан, а не в рюмку, примерно половину! Выпил залпом и не закусил ни лимоном, ни огурцом. Только сейчас Нина подумала, как пошло выглядит соленый огурец на тарелке рядом с ломтиками лимона. Не прикоснулся к ее фирменным корзиночкам! Ах, корзиночки! Каждую можно сразу отправить в рот и проглотить заодно собственный язык. Все вечерние клиенты обязательно заказывают корзиночки с деликатесами. Тесто просто тает во рту, начинка самая изысканная — креветки в соусе, семга с измельченными оливками, говяжий язык с зеленым горошком, а все это венчает крем, приготовленный из взбитого майонеза с добавлением зелени, специй, лимонного сока. Есть и другие начинки — паштеты, салаты, дело не в этом. Глеб не стал закусывать божественными корзиночками примитивную водку! Одним словом, зажрался! И вдруг он сказал такое, отчего ее обдало кипятком:

— Знаешь, Нинка, я… рогоносец. (Какое приятное откровение!) Больше всего на свете боялся рогов, теперь их у меня в избытке, представляешь?

— Так ты явился ко мне зализывать раны? — усмехнулась она, плохо скрывая торжество. — Должна сказать, ты выбрал неудачный объект. Я не умею утешать.

— Да нет, я не раны пришел зализывать… Мне не к кому пойти.

— Но ты пришел почему-то ко мне! — В нагрузку к рогам хотелось влепить ему пощечину. Но она не опустилась до уровня скандалистки. Зачем же? Есть слова. Есть и тон: нежно-ласковый, это посильнее рукоприкладства. — Прекрасно! От любимой жены, наставившей тебе рога, ты пришел к бывшей любовнице, которую вышвырнул из своего дома. Нет-нет, не надо взваливать на меня свои рога. Я их не приму, потому что уже была в роли рогоносительницы, ограничусь лишь сочувствием.

— Нина… — застонал Глеб. — Ты говорила, что простила меня.

— Но не до такой же степени, чтобы принять тебя на грудь.

— Я не все рассказал.

— Что еще? Твоя облезлая кошка обокрала тебя и сбежала с любовником? — не смогла удержаться от язвительности Нина.

— Хуже, — выговорил он и опустил голову. — Нина, случилось страшное… Не знаю, как сказать… Она… убита. Ее кто-то убил сегодня…

Нина сначала не поняла смысла чудовищных слов, произнесенных Глебом, потому без всякой язвительности едва слышно произнесла:

— Что-что? Что ты сказал?!

— Ее убили. Ее убили в нашей спальне…

2

Наверное, она молчала минут десять, а может, и все полчаса. Глеб тоже не произносил ни звука, а налил водки и выпил, снова не закусывая. Так и сидели оба молчком. В коридоре кто-то позвал Нину, она вышла. Это была повариха, уходившая последней:

— Нина Александровна, закройтесь. В кафе уже никого нет.

Нина проводила ее к парадному входу, тщательно заперла двери, подключила сигнализацию и вернулась к Глебу. Нет, у нее в голове не укладывалось: Валька изменяла Глебу, а ее кто-то убил? Белиберда какая-то!

— Ты застал ее на месте преступления? — подходя к столу, осторожно спросила она, так как в душу закрались некоторые подозрения.

— Нет, — покачал он головой. — Я задержался на работе… ты же теперь бизнесмен, знаешь, сколько накапливается работы. А приехал домой после десяти. Дверь дома была открыта, в гостиной горел свет… Я поднялся в спальню… Там и увидел… ее мертвой…

— Но откуда ты знаешь, что она… тебе изменяла?

— Она там не одна. — Глеб налил еще водки, выпил.

— Что значит не одна? — вытаращила глаза Нина.

— Там мой друг… я думал, что он мне друг.

— А с ним что? Надеюсь, он жив?

Глеб отрицательно качнул головой. Нина снова надолго задумалась. Как это все понимать? Если это шутка, то глупая, если правда, то неправдоподобная. А не Глеб ли укокошил изменницу? Вот это номер! Грохнул Вальку с любовником и примчался к Нине! Он что, дурак? Разве способен Глеб поменять роскошную жизнь на колючую проволоку? Никогда. А впрочем, в такой момент человек не соображает, что творит. Нине тоже хотелось его убить, когда он бросил ее, но пистолет не на что было купить. Все равно не верилось ни в то, что Валька убита, ни в то, что это сделал Глеб. Нина спросила:

— Ты хорошо рассмотрел? Может, они просто спали?

— Там очень много крови… очень много. Валентина лежит на кровати, а он… он на полу. Я плохо соображал. Представь, каково мне было…

— Представляю, — с искренним сочувствием сказала она, но подумала: «Это сказки. Ты, наверное, придумал все, чтобы разжалобить меня. Не пойму только, зачем?»

— Я выбежал из дома, — говорил тем временем Глеб, — сел в машину и долго колесил по городу. А потом… потом приехал к тебе… сам не знаю зачем. Я не могу один…

— Надо было полицию вызвать.

Он взглянул на нее абсолютно трезвыми глазами, а ведь выпил граммов триста, не меньше. Потом нахмурился и произнес:

— Ты не понимаешь. Первого, кого будут подозревать, — меня. Их убили в спальне, они оба голые… Полиция подумает, я убил их из ревности. Меня посадят, а я в тюрьму не хочу.

— Но почему тебя посадят, если не ты… А это… не ты?

— В смысле? — не понял он.

— Это не ты… убил?

— Вот! Этого я и боюсь! — Он вскочил со стула и затоптался на месте, так как кабинет очень небольшой, да и загроможден. — Даже тебе пришла мысль в голову, что я убил! Я не убивал! — Он вдруг подскочил к Нине, схватил ее за плечи и яростно затряс: — Поверь, это не я! Но я хочу узнать, кто это сделал! Я хочу найти этого человека, иначе все, абсолютно все будут думать, что это сделал я! Сидя за решеткой, не смогу…

— Ай! — вскрикнула она и оттолкнула его. — Ты делаешь мне больно!

— Прости… — выставил он вперед руки, отступал, пока не наткнулся на стул. — Прости… Пойми меня… я в таком состоянии… Прости…

— Понимаю, да, — нервно пробормотала она. — Ты в таком состоянии, да. Но я, к сожалению, не могу помочь тебе.

— Можешь, — сказал он, опускаясь на стул. — Ты можешь помочь. Нино, мне больше не к кому обратиться… Только ты…

— Ну, это уж слишком! — обалдела она. — Прости, дорогой, но я тебя не совсем понимаю. Ты меня бросил два года назад. И женился на… своей Вальке. Ты хоть представляешь, каково мне было? О да. Сейчас ты представляешь, потому что тебя твоя Валька опустила. Но ты хотя бы человек со средствами, не подохнешь с голоду, как подыхала я. Ты, наверное, забыл, что, живя с тобой, я ушла с работы. Это ты так хотел: твоя женщина не должна работать. А когда ты меня бросил, я осталась без денег и без работы. Впору было в петлю лезть!..

— Но ты же сама отказалась от денег, — напомнил он.

— Да. Да. Да, — нервозно поддакнула Нина. — Я не могла принять от тебя подачку! Как странно, что ты этого не понимаешь. Вообще-то тебя никогда не волновали чужие проблемы. Стоило мне закрыть за собой дверь, я стала тебе чужой. А ты со своей Валькой улетел на Средиземное море в ту поездку, которую мы планировали с тобой. Но я выжила! Как видишь, я в порядке. И мне плевать на твою Вальку и на тебя!

Глеб поднялся, хотел что-то сказать, но передумал, поплелся к выходу. У Нины сбилось дыхание. Сейчас он уйдет, и все, никогда она его больше не увидит, потому что Глеба обязательно посадят. Да какое ей дело! Пусть сажают. А если не он убил? Нина рявкнула:

— Стой, черт тебя возьми!

Глеб замер, взявшись за ручку двери. Нина процедила сквозь зубы:

— Мы ведь с тобой бизнесмены, ты сам так сказал, да?

— Да, — повернувшись к ней, ответил Глеб, вопросительно глядя на нее.

— Хорошо, я помогу тебе, — почему-то угрожающе произнесла Нина. — Но… Давай заключим сделку. Я тебе помогаю выкарабкаться из этой поганой истории при условии, что ты не… не… не делал этого! Лучше сейчас сам скажи мне правду.

Глеб, глядя прямо ей в глаза, членораздельно сказал:

— Я не убивал. Это правда.

— Отлично. Верю. Хотя верится с трудом, если честно. Но я тебе верю. Я помогу, не знаю чем, но помогу. А ты… что ты дашь мне взамен?

— Все что угодно, — пообещал Глеб, не понимая, к чему она клонит.

— Хорошо, — хищно и удовлетворенно сказала она. — В память о нашей… дружбе я с тебя возьму немного. К примеру… («Все, все, все, — хотелось выпалить Нине, — и тебя вместе со всем».) К примеру, половину твоего дома. Он мне очень нравится, тем более что это я нашла проект, я следила за рабочими, ругалась с архитектором, подбирала материалы. Согласен?

— Согласен, — нахмурился и без того хмурый Глеб. — Ты ведь меня ненавидишь, а собираешься жить со мной под одной крышей?

— Кто тебе сказал, что я буду жить с тобой под одной крышей? — широко раскрыла глаза Нина, а через секунду улыбнулась. — Вовсе нет. Свою половину я продам тебе. А потом ты исчезнешь из моей жизни навсегда. Только не сделай из меня сообщницу.

— Ты все же не веришь, что это не я, — сказал Глеб с видом побитой собаки.

— Допустим, верю, — отмахнулась она.

— Мне надо спрятаться на некоторое время, пока не уляжется шумиха. И подумать. Надо с чего-то начинать поиски, а я пока не знаю, с чего начать. Я вообще ничего не понимаю. Хочу осмыслить…

— Ладно, я спрячу тебя у себя дома, уж у меня искать не будут. Идем. Кстати, завтра подпишешь договор, а то я вас, бизнесменов, знаю.

— Хорошо, подпишу, — покорно согласился он.

Впрочем, он был согласен на все, на чем и подловила его Нина. Она также знала, что у него действительно никого нет, кроме завистников, которые с удовольствием его сдадут, еще и в свидетели пойдут, мол, видели, как Глеб убивал. Он остался один. Не рискнул спрятаться у мамы с папой; с этими особями из семейства гадов Нина хорошо была знакома, они только навредили бы из благих намерений. Короче, поверить и довериться ей Глеба заставили те давнишние отношения, которые были между ними. Были да сплыли. Несмотря ни на что, Нина его не предаст, бывший почти муж хорошо это знал. Да, она изменилась, он еще не раз в этом убедится. Но она порядочный человек, так пусть Глеб платит за ее порядочность. Нина еще раз проверила, надежно ли заперты парадные двери, затем с Глебом вышли через черный ход. Она направилась к своей «копейке», но он предложил поехать на его машине. Нина фыркнула:

— Брезгуешь на отечественных кататься?

— Моя ездит быстро, — возразил он.

«А, понятно, — думала Нина, плетясь за Глебом, — деру дать на твоей машине легче и жалко бросать. Что, страшно, Глеб? Мне тоже было страшно, когда ты меня бросил. Ну, ладно, моя «копеечка» постоит, бензин сэкономлю».

Увидев автомобиль Глеба, Нина присвистнула:

— Ты теперь ездишь на автобусах?

— Это джип, — сказал он, открывая Нине дверцу… нет, дверь… нет, ворота! — Одна из последних моделей. Садись.

Усевшись в мягкое кресло, пробежав глазами по приборам, Нина вздохнула:

— Кажется, я мало запросила.

— У тебя еще будет время потребовать больше, — бросил он, трогаясь с места.

— На что намекаешь? — завелась она. — Что я хапуга? Нет, дорогой, я от своего слова не откажусь: половина дома. На сколько он там тянет?

— Примерно тысяч сто долларов.

— Ух ты! Мне с головой хватит… Ты что?!

Она вскрикнула, так как он дал по тормозам. Автомобиль резко остановился, а Нина с недоумением уставилась на Глеба. Он так побледнел, что это стало заметно даже в темноте. И капли пота выступили на лбу.

— Я совсем забыл… — пробормотал Глеб, разворачивая автомобиль.

— Куда ты? Куда мы едем? — запаниковала Нина. Вдруг он забыл и ее прикончить? А неслись они к кафе.

— Там мои отпечатки, — пояснил он.

— Где? Где твои отпечатки? — в ужасе прошептала Нина, подозревая, что отпечатки он оставил в ее кабинете.

— В спальне! — рявкнул Глеб. — В доме! Везде! Ты понимаешь, что это значит?

— Не понимаю… Ты хочешь в…

— Да, я хочу вернуться домой. Мне нужно стереть отпечатки, забрать из сейфа деньги и драгоценности Валентины. Нам пригодятся деньги, разве нет?

— Пригодятся, — выпалила Нина. — Но я не хочу в твой дом. Сейчас, когда там два трупа, не хочу. Когда трупы уберут — я с удовольствием… Останови машину, я выйду.

— У нас договор, сделка, — отрезал он. — Ты будешь делать, Нино, что я скажу. Ведь за твою помощь я отдаю тебе половину дома или плачу пятьдесят тысяч баксов.

Упоминание о баксах несколько усмирило Нину. Но в дом надо же будет войти! Глеб не захочет идти туда один, ему явно страшно, ей тоже. Нина закусила губу, уговаривая себя: «Увидеть Вальку убитой — это ли не счастье, а? Ладно, переживу. Я все переживу за пятьдесят штук баксов!»

3

В половине третьего ночи они остановились неподалеку от дома, в темном переулке, и отправились пешком. Чем ближе подходили к дому, тем сильнее у Нины тряслись коленки. Миновали ограду, оглядываясь по сторонам, преодолели несколько метров прямой дорожки, ведущей к дому. Глеб открыл ключом массивную дверь, вошли. В прихожей он, не снимая лайковых перчаток, взял фонарик с полки, приготовленный на случай, если отключат свет. Яркий луч осветил сначала гостиную… Очутившись в огромной комнате, погруженной во мрак, Нина почувствовала, как со всех сторон на нее наползает тишина. Это была не та тишина, которая сопровождает покой, совсем другая, тревожная, гнетущая. Дрожащим голосом, шепотом Нина произнесла:

— Здесь жуткая тишина. Иди сам.

— Хорошо, — тоже шепотом сказал он. — Жди меня здесь.

Луч фонарика заскользил по стенам, лестнице… А вокруг давящая, изматывающая тишина. И темнота. И два трупа в спальне лежат. Нина испытала животный ужас оттого, что придется остаться в темной гостиной одной. Души трупов наверняка витают тут невидимые… Она ринулась за Глебом по лестнице, бормоча:

— Нет, я с тобой пойду. Куда нам?

— В спальню.

— Идем в спальню… В спальню?! — вскрикнула Нина и прикрыла ладонью рот, оглядываясь. Вдруг покойники услышат, как она раскричалась? Нина выдавила: — Там же… Ты больной?

— В спальне сейф, — ответил он, поднимаясь вверх. — Я хочу сначала забрать деньги и ценности. Идем, мертвые нам ничего не сделают. Полагаю, надо бояться живых.

— Живых! — чуть слышно взвизгнула Нина. — Уж не думаешь ли ты, что убийца нас поджидает?!

— Не думаю, — огрызнулся он. — Нинка, замолчи. И так паршиво.

— Молчу, — сказала она шепотом, тараща глаза в темноту. Казалось, что в такой тишине стук ее сердца слышат мертвецы. Нина пролепетала: — Ну и темнота. Включи свет, все равно никто не прибежит сегодня. И вообще соседи спят. Со светом не так жутко…

— Не касайся перил! — шикнул он, сбрасывая руку Нины с перил. Глеб быстро вытер их полой пиджака и взял Нину за руку.

Поднимались медленно, словно боясь нашуметь и вспугнуть трупы. Нине захотелось в туалет, причем срочно. Но она и не подумала объявить об этом Глебу, а продолжала идти по ступенькам. Одна ступенька, через маленькую паузу следующая, еще… Нина от напряжения тихонько заскулила:

— Какого черта мы плетемся? Давай-ка быстренько заберем все и…

— Ты права, — согласился он и прибавил шагу. У двери спальни предупредил: — Не входи, пока не включу свет. Мне надо сначала добраться до окна, закрыть шторы, они не пропускают света. Не бойся.

Глеб толкнул дверь, осветил фонариком комнату и пропал внутри. Нина осталась в кромешной темноте, только в спальне плясал световой луч, изредка пропадал и он. Трупы, трупы, трупы — давило на мозг. Припомнились фильмы ужасов, когда обезображенные трупы внезапно возникали за спиной. У Нины зашевелились волосы, она шагнула в дверной проем, чтобы быть поближе к живой душе. Ее трясло, даже зубы стучали. Звук задвигаемых штор заставил вздрогнуть. Через минуту Глеб включил настольную лампу. Нина зажала обеими ладонями рот, чтобы не закричать, и прислонилась к стене, так как подкосились ноги.

На широкой постели лежала голая Валька, раскинув руки, ее ноги свесились с кровати. Ее белое тело очень выделялось на синем фоне постельного белья, она лежала на спине и была вся окровавленная, даже лицо в крови. Красные следы на пальцах, на предплечьях. Валька была вся изранена, наверняка ее кромсал маньяк, безжалостно нанося удары. И так странно, так странно: на синем белье пятен не было заметно, лишь шелк блестел, а белое тело в кровавых разводах оттеняло синеву постели. И желтые волосы разметались по синему… Цвета заворожили Нину — синий, красный, белый, желтый. Она не могла оторвать глаз от ненавистной Вальки, укравшей ее счастье. Синий, красный, белый, желтый… Вот и нет Вальки. Радости, что она мертва, тоже нет. Не верилось, что это произошло на самом деле. Только красивое тело без признаков жизни, без дыхания и цвета — синий, красный, белый, желтый — подтверждали: мертва. Мертва! Нет, на это невозможно смотреть. Нина отвела глаза, и тут же в поле зрения попал второй труп, заставивший Нину содрогнуться.

На полу лежал мужчина. Голый, но его бедра были замотаны полотенцем. Он лежал ничком, подогнув одну ногу. Спина в крови. Светлое ковровое покрытие под ним тоже в крови. Пахло чем-то неприятным, возможно, так пахнет смерть. Нине стало плохо, она достала из сумочки платок, прикрыла им нос и рот, чувствуя, что сейчас ее вырвет. Какая ужасная, отвратительная смерть! В сущности, смерть всегда ужасна, но такая… ужасней ужасного. Нина прикрыла веки, чтобы ничего не видеть. А перед глазами цвета: синий, красный, белый, желтый. Из этих цветов выплывала Валька с раскинутыми руками, ее лицо с приоткрытым ртом и взглядом в никуда. Тут уж не до торжества над соперницей. А еще мерещился маньяк, который занес нож над Ниной. Невыносимо! Она открыла глаза…

Глеб хладнокровно снял картину — сейф встроен в стену. Нелепо в этой мертвой тишине прозвучал звон ключей, шелест бумаг, скрип дверцы сейфа. Все бумаги и деньги из сейфа он переложил в кейс, туда же высыпал содержимое шкатулки. Сейф оставил открытым и стал исследовать шкаф, перебирал вещи жены, карманы, сумочки. Если находил что-нибудь, бросал в сумку, не глядя.

— Долго еще? — пробормотала Нина плаксиво. — Меня сейчас вырвет.

— Не вздумай! — на миг повернулся к ней Глеб. — Этого нельзя делать.

— Чем здесь воняет?

— Запах крови, Нина. Успокойся.

— Успокойся? — взвилась она. — Я не могу здесь находиться. Чего ты застрял?

Глеб наклонился над мужчиной, рассматривал его, затем место вокруг трупа. Нина ни за что не приблизилась бы к окровавленному трупу, а он запросто! Она отвела глаза в сторону и уставилась на мужские вещи, в беспорядке брошенные на кресле. И на вещи убитого не могла смотреть. Взгляд остановился на тумбочке. А там золотые украшения, Валькины украшения…

— Вода! — вдруг произнес Глеб и выпрямился.

— Что — вода? — спросила Нина.

— Не льется… — И Глеб рванул в ванную комнату.

Но вышел почти сразу, был озадачен. Метнулся к окну, приоткрыл штору, потом вернулся к кровати. Нина, видя, с каким спокойствием он рассматривает теперь уже труп жены, испугалась не на шутку. Только убийца может быть так спокоен! И убийцу всегда тянет на место преступления — сто раз в книгах читала. А он еще и произнес над трупом истерзанной жены:

— Тварь!

Нину окончательно повело, шатаясь, она вышла из спальни и остановилась у стены, проглатывая тошноту. Этот запах чудился везде, даже в платочке, которым она прикрывала нос и рот, перебивая аромат духов. Глеб еще долго возился, а может, Нине это показалось. Она будто провалилась куда-то, не ощущала времени. Вдруг кто-то тронул ее за плечо, Нина вскрикнула.

— Ты что? Это я, — сказал Глеб. — Идем.

Быстро спустились вниз, только Глеб и не думал уходить. Он достал баул, перерыл полки, забрал видеокассеты, а было их много, все не поместились. Глеб куда-то сходил, принес еще одну сумку, кое-как запихнул туда оставшиеся кассеты. Нина уже ничего не соображала, даже тогда, когда вместе с Глебом очутилась на улице. Не соображала и тогда, когда ехала в машине. Не соображала и ничего не видела. Только синий, красный, желтый, белый. Цвета резали глаза. И Валька. И труп мужчины. И кровь, много крови. И запах этой самой крови…

Только тогда, когда они подъехали к ее дому, старому дому, который давно пора занести в Книгу рекордов Гиннесса за долголетие и количество тараканов в нем, она очнулась. Выйдя из машины, Нина сделала глубокий вдох, но запах крови чувствовался в холодном мартовском воздухе. Терпкий, тягучий, приторный… Тут-то Нина и дала себе волю. Она блевала долго, упираясь одной рукой в крыло автомобиля, другой — держась за грудь. Ее выворачивало и тогда, когда уже нечего было выдать наружу. А Глеб нервно курил в сторонке, ибо помочь ей не мог. Потом Нина опустилась на ступеньку джипа и некоторое время дышала.

— Тебе легче? — осведомился Глеб.

— Кажется, — пробормотала Нина, вытираясь платочком.

— У тебя есть гараж? Надо куда-то поставить джип.

— Есть, — выдавила она и побрела к гаражу. — Только автобус туда не поместится.

Глеб делал невероятные усилия, чтобы втиснуть джип в гараж, поминутно чертыхался. Поцарапал бок. Но теперь это было неважно: джип, царапина. Нина стояла с полным безразличием, опираясь плечом о железную стену гаража. Глеб все же еле-еле въехал, закрыл гараж, не забыв прихватить сумки.

Дом Нины состоял из коммунальных квартир, основная часть жильцов люди неимущие, оттого злые. Нина открыла входную дверь, они вошли. Комнаты располагались по одной стороне длинного коридора, по другую сторону были туалет, ванная и большая кухня, где стояли столы каждого хозяина — всего четыре. Комната Нины была тридцать метров. Войдя в свою берлогу, она механически постелила на софе и раскладном кресле, переоделась в ночную сорочку и рухнула на постель, не сказав Глебу ни слова. Он догадался, что раскладное кресло предназначено для него, разделся и лег. Через минуту сказал:

— Я не помещаюсь здесь.

— А ты подожми ноги, — пробормотала Нина.

— Я подставлю стулья? — спросил он.

Нина не ответила, так как внезапно попала в черную дыру и неслась, неслась куда-то. Поначалу она пролетала яркие пятна все тех же цветов: синего, красного, белого и желтого. А потом все разом исчезло.

4

Голова была тяжелая, когда Нина проснулась, словно вчера напилась в стельку. Она потянулась, перевернулась на бок и тут увидела Глеба. Он смотрел в потолок. Нина сразу закрыла глаза, притворившись спящей.

В день его свадьбы не удержалась, побежала посмотреть на женщину, так легко отбившую у нее Глеба. Нина изменила внешность с помощью парика, взятого у подруги, черных очков и шляпы. Глеб все равно не смотрел по сторонам, упивался своей Валькой. А она действительно была хороша, до того хороша, что хотелось завыть от зависти. Нет, Нина не уродка, знакомые говорят, что она красивая. Но тогда у нее возник комплекс неполноценности, она ненавидела себя и Глеба, ненавидела Вальку, затмившую собой весь свет. Валька была безумно красива, из богатой семьи, великолепно одевалась, умело пользовалась косметикой, вращалась в элитных кругах. У нее было все, о чем можно мечтать. А у Нины на дорогую косметику и одежду не было средств, не было и полезных знакомств. Все, что она могла предложить, — это естественную красоту, которой никого не удивишь, скромные наряды, и тех было немного. Ну, безграничную любовь. Еще интеллект, да кому он нужен? Глебу «богатств» Нины оказалось мало. За броской внешностью Вальки он не разглядел тупую, фальшивую, похотливую самку, а Нина разглядела, отчего обида надолго выбила ее из жизни. Четыре месяца Нину преследовала одна мысль: хочу умереть. Она не могла жить без Глеба, не могла принять то, что он бросил ее, не могла тянуть копейки, а их страшно не хватало.

И вдруг на Нину свалилась манна небесная в виде наследства! Умер папа от инсульта. С папой она не контачила. Мама бросила ее и папу, бабушка забрала Нину к себе, а папа не хотел видеть дочь, напоминавшую ему жену. Куда делась мама, Нина до сих пор не знает, а случилось это давным-давно. Папа платил бабушке — маминой маме — алименты до восемнадцати лет, но о дочери знать ничего не желал. Потом умерла бабушка, оставив ей комнату в коммунальной квартире с бабульками по соседству и ни копейки денег. На похороны собирали всем домом. Было стыдно, а куда деться? Собственно, дело это прошлое, о нем не хотелось вспоминать, потому что сейчас у Нины полный порядок. Являясь единственной наследницей папы, Нина получила прекрасный дом, старенькую машину «копейку», на которой сейчас ездит, и небольшой денежный вклад. Она не стала упиваться свалившимся богатством. Правда, вступив в права наследования, первое время отъедалась. Ела и ела без остановки месяца три! Самое интересное — не растолстела! Даже не поправилась! Видимо, организм истощился настолько, что никак не мог напитаться витаминами, аминокислотами и прочими полезными веществами.

Деньги с папиной сберкнижки растаяли быстро. Что дальше? Так возник вопрос, чем заняться. Больше попадать в зависимое положение Нина не хотела, значит, надо было позаботиться о работе, а точнее, о собственном деле. Поразмыслив, Нина остановила выбор на маленьком кафе. Ведь она умеет готовить! Это и есть ее талант. Кстати, во времена нищеты ее приглашали готовить на торжества состоятельные люди по протекции приятелей, разумеется, платили. Нина умела не только приготовить исключительно вкусные блюда, но и сэкономить деньги клиентам. Экономят все, от богатых до бедных, разница лишь в количестве сэкономленных денег. Если богач покупал мяса десять килограммов, Нина обходилась шестью, и все гости млели от удовольствия, вкушая блюда, само собой ее очень ценили. А уж ее торты и десерты не шли ни в какое сравнение с производителями города. Этим и промышляла в свободное от швабры время. Безусловно, друзей интересовало, где Нина научилась так здорово готовить. «Эх, господа, — отвечала она, — из хороших продуктов только лентяй не приготовит. А вы попробуйте из одной курицы сделать пять блюд, и чтобы они были вкусными. Попробуйте из обычной каши приготовить кушанье, тающее во рту! Бедность научила меня хорошо готовить». Это была чистая правда. Нина собирала рецепты, надеясь, что когда-нибудь они пригодятся. Пригодились.

Она продала папину усадьбу и скарб, присмотрела подходящее помещение, занялась оформлением документов. Одновременно закончила бухгалтерские курсы. Бухгалтер у нее есть, только Нина хочет разбираться во всем сама. Денег хватило снять в долгосрочную аренду небольшое помещение с последующим выкупом, на ремонт, документацию, взятки чиновникам, приобретение посуды и прочих мелочей для кафе. Нина осталась жить в коммуналке. Ничего, заработает и на квартиру, теперь она в этом не сомневалась. Довольно быстро ресторанчик стал популярен в городе. Недалеко был институт, и Нина наладила выпуск дешевых и вкусных пицц, пирожков, тающих во рту, всяческих пирожных. Студенты охотно покупали ее изделия в ларьке приятеля, а пиццы заказывали горожане на дом. Вечером к ней (кафе так и называлось «У Нины») шли отдохнуть и поесть экзотических блюд. Нина разрешила трем музыкантам петь в зале и не брала с них за аренду — это ведь и ее реклама. Часто сама становилась за плиту или обслуживала клиентов, когда их было полно, — чай, не барыня. Ее по-прежнему приглашали состоятельные люди готовить изысканные блюда на торжества, когда хотели отметить праздник дома. Только теперь Нина брала с них не копейки, как раньше, а приличные суммы. Она модный повар! И пусть диплом о высшем образовании покоится в столе, зато Нина ни от кого не зависит. Доход был пока маленький, есть долги, но слава о ней бежит по городу. И штат ресторана небольшой: бухгалтер, три официантки (столиков всего пятнадцать), бармен, четыре поварихи и уборщица. Водителю за развоз пицц платит наличкой, не фиксируя эти деньги в ведомостях. Она была почти счастлива и вдруг… Глеб! Да с таким убийственным багажом на плечах!

Нина вдруг очнулась: а сколько времени? Ей же на рынок надо за продуктами для кафе! На рынке можно поторговаться, оптом покупать намного дешевле, чем в розницу. Но как не хотелось разговаривать с Глебом, вспоминать ужасную ночь… да все равно встать придется. А в коридоре слышалась возня бабулек, грохали кастрюли. Нина села на кровати, Глеб сразу повернул к ней лицо:

— Доброе утро.

— Угу, — кивнула. — Если оно доброе.

Она набросила халат, поплелась в ванную умыться. Ванная была занята. Нина скрестила руки на груди и ждала, а сама видела: синий, белый, красный, желтый… У Вальки были желтые волосы, крашеные. Нина натуральная блондинка с черными бровями. Она перекрасилась в черный цвет и сделала стрижку, чтобы ничто не напоминало ей Вальку, даже собственные волосы. Кстати, черные волосы идут больше к ее фиалковым глазам и черным бровям. Из ванной наконец выползла Матильда Степановна — бывшая учительница семидесяти трех лет. Она бережет здоровье за счет того, что отбирает его у других своими претензиями.

— Ниночка, — всплеснула она руками, будто увидела Нину в голом виде, — ты вчера оставила посуду в раковине. Я же просила тебя…

— Помню, — хмуро перебила ее Нина и скрылась в ванной. — Не буду.

— Ниночка, — говорила Матильда Степановна под дверью, — эта неделя уборки твоя, а ты не только не моешь полы в коридоре, ванной, туалете и на кухне, но и посуду оставляешь. Пожалуйста, миленькая, будь повнимательней. Я знаю, ты много работаешь, но коллективное проживание требует неукоснительного соблюдения правил…

Нина, возя щеткой по зубам, подумала: «В следующий раз я не пирога тебе дам, а булочку с дустом, зануда». В кухне она поставила на плиту сковороду, нарезала колбасы и вбила семь яиц. Пришлепала пролетарка Мария Борисовна шестидесяти пяти лет. Она до сих пор не предала партию, носится на сходки коммунистов, читает прессу, смотрит новости, по утрам делает зарядку, митингует на кухне. Она постоянно чем-то озабочена, всегда сурова, редко улыбается.

— Нин, а Нин, чего это ты столько яиц вбила? — сунула нос в сковороду. — Вредно столько-то. Одно яйцо в неделю надо, так врачи советуют.

— Врачи говорят, что и жить вредно, — проворчала Нина, ставя сковороду на поднос. — Говорят, все равно умрешь.

— Тю на тебя, Нинка, — замахала рукой Машка Цеткин, так в память немецкой коммунистки Нина окрестила старуху. — У вас, молодых, нет тяги к жизни, вот и мелете языком черт-те что. Потому что без идей живете, у вас одни деньги на уме…

Нина схватила поднос и под идейный монолог Машки Цеткин понесла его к себе. Из соседней комнаты донеслось:

— Ниночка, не могла бы ты зайти ко мне?

Это Любочка Алексеевна. Она работала на швейной фабрике швеей, вследствие сидячего образа жизни сильно располнела, а холод на фабрике в зимнее время привел к ревматизму ног. Теперь из-за больных ног Любочка Алексеевна передвигается при помощи клюки. Она не лезла в личную жизнь Нины и шила ей наряды не хуже фирменных.

— Сейчас, — откликнулась Нина, поставила поднос на стол и сказала Глебу: — Ешь. Посуда в буфете. Хлеб тоже.

Любочка Алексеевна дала ей вырезки из газет с рецептами, она всегда собирает рецепты для Нины. И посуду из раковины убирала, и полы мыла вместо Нины, хотя ходит с палочкой, и не пилила за это. Она похожа на бабушку.

— Ты сегодня бледная, Ниночка, — глядя на нее через очки, сказала Любочка Алексеевна. — Не заболела?

— Нет, все в порядке. Спасибо за рецепты.

Глеб сосредоточенно резал хлеб, когда вошла Нина.

— А как мне умыться? — спросил он шепотом.

— В ванной.

— Меня никто не должен видеть, ты разве забыла?

Ах да, забыла — синий, белый, красный, желтый… Нина отыскала в буфете кувшин, на кухне набрала воды, захватила из ванной тазик и мыло. Она лила Глебу воду на руки и думала: «Мне приснилось или нет? Неужели это ты сделал? Не верю… наверное, не хочу верить. Я дура, обыкновенная дура. Как же мне быть? Может, пусть он сам справляется со своими проблемами?»

— Спасибо, — произнес он, стряхивая руки.

Нина дала ему полотенце. Ели молча и без аппетита. Вернее, ел он, а Нина всего-то и проглотила половину желтка. Синий, красный… а желтый и белый на тарелке. Все, есть не хочется. Нина выпила кофе, тоже не весь, отнесла поднос на кухню. Машка Цеткин готовила себе завтрак — овсянку, ну и заметила:

— Нин, а Нин, ты из двух чашек пила?

— Ну да, — невозмутимо сказала Нина. — А что, нельзя?

Машка Цеткин пожала плечами, удивленно глядя на чашки, а Нина вернулась в комнату, переоделась и приступила к макияжу.

— Ты уходишь? — задал глупый вопрос Глеб.

— Разумеется, — отозвалась она, подправляя тушью ресницы. И вдруг остановилась. — Как же я на рынок поеду? Моя «копейка» у кафе.

— Держи, — протянул он ключи от джипа.

— С ума сошел? Во-первых, я не справлюсь с управлением, потому что никогда не водила иномарку. Во-вторых, по твоей машине вычислят, где ты обитаешь.

— Ее только вчера пригнали, я не оформил машину, так что она пока ничейная и никто о ней не знает, вообще никто. А как ею управлять, покажу ночью. Да, у тебя есть видеомагнитофон?

— Нет. Я и телевизор-то смотрю редко. Некогда.

— Возьми деньги. — Он достал доллары из кейса. — Купи видак, еще спортивный костюм мне, зубную щетку. Пока все.

Она взяла деньги, кинула в сумочку и пошла к двери.

— Нино, — остановил он ее. — Есть щепетильный вопрос. Как быть с туалетом?

Нина, не говоря ни слова, вышла. Вернулась с эмалированным ведром, накрытым крышкой, поставила в углу:

— Вот тебе туалет. Потом я вынесу.

— Издеваешься? Я так не могу.

— Тогда терпи до ночи. Чао, дорогой, вернусь поздно.

Сказала и ушла. Денег он дал больше, чем могло понадобиться, поэтому Нина взяла такси и поехала на рынок. Голова была чугунная, казалось, вот-вот отвалится.

5

Кафе открывалось в двенадцать, за полтора часа до открытия работники должны быть на местах. Нина приехала раньше всех, выгрузила пакеты и возилась у черного хода с замками.

— Привет, Нинка, — услышала она сзади голос Долли.

Вообще-то она Дашка, но в кафе ее так никто не называл, только Долли, а Нина звала еще — Долька. Остряки считают, что на «дольку» она не тянет из-за параметров, а вот на массивный кусок сладкого пряника вполне. Долли к остротам была равнодушно-снисходительна, однако на самом деле являлась женщиной знойной и большой, с выдающейся далеко вперед грудью. Ей тридцать четыре, ни разу не была замужем и не стремилась «надеть на себя хомут», как она выражается. Глаза у нее необыкновенной красоты — огромные, с поволокой, с длинными ресницами. Она бухгалтер у Нины и ее самая близкая подруга. Когда на Дольку находит вдохновение, она поет джаз, а «Хэлло, Долли!» получается у нее не хуже, чем у Армстронга. Долли говорит протяжно и низким голосом, зато считает быстро, без калькулятора справляется с жутким числом цифр, но все же предпочитает вести подсчеты на машине. Последнее время заимела хобби. Мало того что она запоем читает любовные романы, так теперь еще и пишет их. Правда, свои романы Долли еще не посылала в издательство, но написала уже штук пять. А читает опусы исключительно Нине вслух. В сущности, Долька — добрый и чувствительный человек. Они познакомились на улице в тот период, когда Нине свет был не мил, потом стали работать вместе. Нина очень к ней привязалась, но события этой ночи даже Дольке нельзя рассказать.

— Не спала ночь, — докладывала Долли, помогая Нине перенести сумки на кухню, а потом переложить в холодильник продукты. — Писала. Что собираешься сейчас делать?

— Я? — переспросила Нина. — Ремонтом займусь. Надоел бардак.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Долли. — А я почитаю тебе. Идет?

Нина взглянула на подругу. Как же ей не терпелось изложить выдуманные страсти! А Нине хотелось побыть одной, подумать. Но обижать Дольку не стала. Они пришли в кабинет, Нина переоделась в старые брюки и свитер, принялась клеить обои на второй стене. Долли уселась на стул в углу, закурила и забормотала:

— Я остановилась, когда княжна Натали собиралась пойти на свидание к учителю… так… где же это… Ага, вот. Написала за вчерашний вечер и ночь тридцать страниц…

«Плодовитая», — вяло констатировала факт Нина, разводя в ведре клей.

— «Натали проникла в сад, когда луна выглянула из-за деревьев, — самозабвенно начала Долли. — Она бежала, словно летела на крыльях. Впрочем, у нее на самом деле выросли крылья — невидимые крылья любви. Они и несли ее к человеку, который вот уже месяц занимал все ее помыслы. Княжна еще не понимала той страсти, которая охватила все ее девичье тело, но чувствовала, что сегодня случится нечто незабываемое. От этого ее щеки пылали, а в груди испуганно билось сердце…»

«Я здорово вляпалась, — думала в это время Нина. — Глеб появился, и у меня произошло помутнение рассудка. Это он убил, никто другой. Уж я-то знаю, какой он ревнивый. Увидел свою выдру с другим, да на собственной постели, взыграло самолюбие, мозги отключились, вот и убил обоих. Только такая дура, как я, поверила… Ой, да не верила с самого начала, просто казалось, что этого не может быть…»

— «…Блеск луны отразился в пруду, вдали белела беседка, — доносился до сознания голос Долли. — Он должен быть там. Натали замедлила шаг, унимая разгоряченную кровь и бешеную скачку сердца. Виктор увидел белое пятно издалека. “Это она”, — сказал себе и помчался навстречу. Они обнялись. Натали больше не была неприступной княжной, в его руках трепетала обычная девушка, каких соблазнял он и раньше. Но сейчас никого не было лучше, желаннее Натали. Он, изощренный во всех тонкостях…» Как думаешь, Нинка, — обратилась Долли к подруге, — будет лучше, если оставить «во всех тонкостях секса» или заменить на «любовь»?

— Не знаю, тебе видней, — рассеянно ответила Нина.

— Тогда оставлю «секс», это современно. «Он взял ее за подбородок и прильнул к горячим губам…»

«Боже мой, неужели кто-то еще пишет такую чушь? — подумала Нина, намазывая клей на обратную сторону обоев. — Что же мне делать? Это он убил, он. А я приходила с ним в дом. Я стала его сообщницей. Прекрасно! Его найдут и посадят. Меня посадят тоже. Ну, нет, сегодня же предложу ему покинуть мою нору. Почему я поперлась в его дом?! Чего мне не хватало? Он только разрушает мою жизнь». Вдруг Нина прислушалась:

— «Она подчинилась его рукам и напору. Разве могло быть иначе? Нет! Натали не могла сопротивляться, потому что в этот момент парила над землей. Он пронзил ее тело. Натали вскрикнула, испытывая блаженство, охватившее всю ее. Губы пересохли, она хватала ртом воздух…»

Да, эта Натали похожа на вчерашнюю Нину, такая же идиотка недоразвитая. Захотел бы Глеб вчера соблазнить бывшую любовницу, вряд ли бы встретил сопротивление. И щеки горели, и губы пересохли, и остатки мозгов сбежали. Все верно. Это глупо. Нелепо. Где же выход?

— Долька, — прервала ее Нина, — а почему ты пишешь про княгинь и графов?

— Но… — растерялась Долли, — в любовных романах чаще описывается высший свет. Понимаешь, когда пишешь про графов, есть где разгуляться фантазии: интерьеры, романтический флер, наряды… Кстати, у меня в этом романе есть и пара из народа, крестьяне. Ты разве не помнишь?

— Да помню, — вздохнула Нина, встала на табурет и приладила полоску обоев к стене. — Я не о том. Почему бы тебе не написать про современных людей?

— Это неинтересно, — махнула рукой Долли. — Миллион раз читала про современность, от скуки чуть не сдохла. В современном мире люди грубые, некультурные, вульгарные. Секс у них как спорт… а я пишу о любви.

— А хочешь, сюжет подброшу?

— Ну, давай, — согласилась Долли, не желая обидеть Нину отказом. Она с неохотой отложила тетрадь, закурила еще одну сигарету, приготовившись слушать.

— Жили-были… — начала Нина, поглаживая тряпкой стену, — мужчина и женщина. Молодые, симпатичные. Он собирался жениться на ней. Однажды он едет в горы и встречает там очень красивую девушку, у него пошла кругом голова. Он приехал и объявил своей невесте, что любит другую.

— Свинья, — протянула Долли. — Вот тебе современность: никакой возвышенности.

— Погоди. Он женился на этой девушке, а его невеста хотела умереть. Разве это не возвышенные чувства? Прошло два года. Невеста нашла себя в… работе, у нее все хорошо складывалось. Однажды поздним вечером он пришел к ней. И она вдруг поняла, что все еще… привязана к нему. А он пришел не потому, что любит ее, а потому, что случилось нечто ужасное. В этот вечер он вернулся домой и нашел свою жену на постели мертвой. Всю в крови. На синем постельном белье отчетливо выделялись ее белое тело, желтые кудри волос и красная кровь… густая, яркая…

— Это другой жанр. Детектив.

— Там же, на полу… — не услышала реплики подруги Нина, — лежал и обнаженный мужчина, ее любовник, его тоже убили. Бывшая невеста не поверила ему, в такое же трудно поверить, а он попросил помощи. И она согласилась спрятать его. Только сначала они поехали в тот дом, где лежали два мертвых тела.

— Они больные? Зачем ехать к трупам?

— Не перебивай. Он хотел забрать из дома ценности, так как теперь ему предстояло уйти в подполье. И вот когда бывшая невеста увидела эту кровавую картину…

— Ее вырвало, — догадалась Долли.

— Не сразу, позже. Они забрали деньги, стерли отпечатки пальцев и поехали к ней домой. Что ты думаешь по этому поводу? Тебе не кажется, что это он убил?

— Безусловно, он, — в знак согласия кивнула Долли. — Факты на поверхности, это неинтересно.

— Но он говорит, что не убивал, что это сделал кто-то другой, — искала поддержки Нина. — Поэтому попросил спрятать его, ведь он становился главным подозреваемым. Этот человек хотел сам разобраться, найти убийцу, а не сесть за чужое преступление… Такое возможно, как ты думаешь?

— Наверно, возможно, — пожала плечами Долли. — Но сюжет избитый: приходит муж домой, жена убита, его сажают, или он сам ведет расследование, убегая от полиции, которая считает его убийцей. Сто раз читала или в кино видела.

— Да? — оживилась Нина, смотревшая телевизор крайне редко, а в кино вообще не ходила. — И что же в результате? Чем заканчивалось дело?

— Справедливость торжествовала, убийцу находили.

— А из-за чего убивали жен в кино?

— Ну, по разным причинам. Чтобы мужа засадить, потому что он кому-то мешает. Или случайно забрался маньяк, убил и смылся, или любовник убил ее, потому что чокнутый. Разные мотивы.

— Значит, ему можно верить?

— Кому?

— Ну, этому… бывшему жениху?

— Зачем? Он бросил ее, сделал свой выбор. А как прижучило, к ней пришел, мол, помоги? Это непорядочно. А она дура, раз пошла с ним домой, где он убил жену, застукав с любовником. Своим поведением он ее подставляет. Я про таких подонков писать не буду. Читать дальше?

К счастью, в кафе пришли поварихи, и Нине не пришлось слушать ахинею про княжну Натали и учителя Виктора. Следовало заняться работой, ведь сегодня пятница — день сложный. Заказов на пиццу поступило много — и на полуфабрикаты, и на готовые изделия. Примерно с часу пойдет народ, еще следовало испечь партию пирожков и булок для студентов. Рук не хватает, пора нанимать работников, хотя бы двух.

Нина занималась обедами для клиентов, носясь как метеор по кухне, остальные поварихи готовили выпечку, лишь одна помогала Нине. В такие моменты и Долька приходила на кухню помочь управиться. Несмотря на напряженный день, Нина неустанно решала проблему: прогонять Глеба или не прогонять?

За то, чтобы прогнать, было много причин. Он вернулся в дом, где лежали два трупа, которые его не смутили. Он стер отпечатки, оставил открытым сейф, не удосужился аккуратно сделать обыск, все вываливал абы как, оставил полный бардак. Отсюда вывод: он мастерил себе алиби! Что подумает полиция? Преступник пришел в дом с целью ограбления, обнаружил, что в доме есть люди, убил их, затем перевернул все вверх дном. Так, дальше. Глеб слишком хладнокровно забирал вещи из дома, рассудочно. Человек, не совершивший преступления, просто не может оставаться спокойным. А зачем осматривал трупы? По идее он должен был быстрее бежать прочь. Уходя, Глеб сказал, глядя на Вальку: «Тварь». И ни тени жалости к несчастной.

За то, чтобы не прогонять, тоже было достаточно причин. Под воздействием шока он носился два часа по городу, значит, к мысли, что Валька и ее любовник убиты, привык, следовательно, его хладнокровие не должно удивлять. Это мужественный поступок — второй раз смотреть на зверски убитых людей, вызван он чувством самосохранения. Глеб правильно создал беспорядок, чтобы отвести от себя подозрения. А кто была Валька, как не тварь? И главное — человек, благополучный во всех отношениях, не захочет все терять из-за шлюхи-жены. Ее достаточно выгнать.

Пятьдесят на пятьдесят. Что же делать? И совета не у кого спросить. Нина должна сама решить. Ага, вот и вопрос логически вытек: а почему она мучается проблемой выбора? Это проблемы Глеба, который бросил ее в свое время. Она должна страстно, безумно, как в дурацких романах Дольки, ненавидеть его. И ненавидела. Пока он не пришел к ней вчера. Ясно одно: у Нины не прошло влечение к Глебу, наверное, это называется одним словом — любовь. Та любовь, в которой Долька ничего не смыслит, но иногда описывает удивительно точно. Единственное, чего не могла позволить себе Нина, так это простить его. Потом, когда он поймет, кого бросил, когда в нем проснутся прежние чувства, когда он захочет быть рядом с ней всю жизнь, вот тогда она скажет ему: уходи! И все! Нина удовлетворит самолюбие, отомстит, заберет свои пятьдесят тысяч долларов. А он будет страдать в одиночестве, как страдала она. Заманчиво. Ради этого стоило помочь ему. Настроение улучшилось.

Она нашла время вырваться, поменяла доллары на рубли, купила видеомагнитофон и спортивный костюм. Нина постоянно поглядывала на часы, впервые подгоняя время. Свое детище кафе сегодня собралась покинуть раньше обычного.

Миша развез пиццы по домам, потом долго сидел возле Нины в зале, когда она занялась подсчетами, — в отдельную тетрадь записывала по числам, что и на какую сумму купила. Миша в общем-то хороший парень, ровесник Глеба, занимался частным извозом, подрабатывал у Нины. Но последнее время он ее раздражал. Больше всего выводило Нину его молчание. Сядет и сидит, потягивая минеральную воду. И смотрит. Разумеется, на нее смотрит, будто она витрина. Он рослый малый, внешне симпатичный, но и только. Однажды он выручил Нину, когда трое подростков вознамерились ограбить ее. Миша сидел в своей тачке в ожидании клиентов, выключив фары. Нина возвращалась домой после работы, как раз сломалась «копейка». Трое маленьких негодяев попытались отобрать сумочку, а один мерзавец принялся еще и лапать Нину! Миша выскочил из машины и разогнал грабителей, те пустились наутек. Он подвез ее до дома, они познакомились, тогда-то она и предложила ему дополнительную работу. Из благодарности не хамила ему, когда он садился рядом и доканывал многозначительным молчанием. Предложил бы переспать, она бы сразу расставила все точки над «i». Но он никогда ни намеком не давал понять, что ему надо, оставалось только догадываться. Нине не к чему придраться, потому она всегда с ним была вежлива. Дольке Миша нравился, но не как мужчина, романы ей замещали всех мужчин мира. Она говорит, что Миша человек надежный, как банковский сейф, а это сейчас редкость. К тому же своим спокойным характером он уравновесил бы Нину, которая не знает, что такое спокойствие, и другим не дает узнать. За Долькой тоже ухаживает один — Жора с тремя золотыми зубами, с автомобилем «Хонда», с трехкомнатной квартирой. Жора такой же толстый, как Долли, весельчак, ржет без причин. Долька его игнорирует, а Нина обожает, потому что в ее кафе он всякий раз оставляет уйму денег.

В кафе посетителей было довольно много, однако некоторые столики пустовали. Это всегда огорчало Нину, но не сегодня. Видя, что клиентов больше не прибавится, она оставила запасные ключи старшей поварихе, села в свою «копейку» и укатила домой. Первой ее встретила Матильда Степановна:

— Ниночка, ты забыла выключить свет в комнате.

— Да что вы! — ахнула Нина, продвигаясь по коридору с сумками. — Больше не буду.

Это была коронная фраза в общении с Матильдой Степановной — «больше не буду». Когда-то Нина огрызалась на все ее замечания, но Матильда выдавала в ответ монологи длительностью в полдня. Эта низенькая, тщедушная и сморщенная старушка, с ореолом редких и седых волосенок вокруг головы вредная до ужаса. Неудивительно, что осталась одна. Впрочем, все бабульки в квартире — женщины одинокие. Долька даже позавидовала:

— Помрут бабки, оставят свои каморки тебе, будешь хозяйкой огромной квартиры.

— Раньше они меня в гроб загонят, — отшучивалась Нина.

Она открыла свою комнату ключом. Конечно, Глеб включил настольную лампу у софы — не сидеть же ему в темноте, — а Матильда заметила свет. Все замечает!

6

Он лежал на ее софе, рассматривая записные книжки. Книжек было несколько, все разбросаны на покрывале. Там же в беспорядке валялись визитные карточки, записки. Увидев Нину, он поднялся. Она сразу включила телевизор, ведь им нельзя разговаривать без постороннего шума. Вынимая из сумки провизию, спросила:

— Как провел время?

— За чтением, — мрачно ответил он. — У Валентины много записных книжек, я нашел их в сумках и в несессере, который она запирала на код. И вот что обнаружил в несессере, смотри: целая книга. На английском, почерк Валентины. Ты английский знаешь?

Нина взяла толстенькую книжечку в кожаном переплете, исписанную мелким почерком, пролистала. Там были и рисунки — карикатуры. Вернула со словами:

— Нет, Глеб, я не знаю английского языка. А ты разве не знаешь?

— Совсем немного, — вздохнул он. — Курить хочется страшно.

— Кури, я потом проветрю, — разрешила она.

Он судорожно затянулся сигаретой. В это время послышался голос Матильды:

— Ниночка, уменьши звук телевизора, он же орет.

Пришлось громкость убавить и перейти на чуть слышный шепот.

— У тебя есть знакомые, которые владеют английским языком? — осведомился он.

— Спрошу у Долли. Она, кажется, знает какой-то иностранный язык, но не помню, какой. Вот тебе видеомагнитофон, а вот костюм.

— Спасибо, — сказал Глеб и сначала переоделся в костюм.

— Ниночка, это от тебя несет сигаретами? — Опять Матильда Степановна!

— Да! — рявкнула Нина, схватила пачку, прикурила и вышла в коридор. Матильда стояла неподалеку от ее комнаты. Завидев Нину, понеслась на кухню. — Я уже большая, Матильда Степановна! Можно я буду делать то, что хочу?

— Нин, — выглянула из кухни Машка Цеткин, — ты ж не куришь.

— Курю. — И Нина продемонстрировала умение курить. Наверно, любой человек пробовал курить хоть раз в жизни. Нина знала, как затягиваться, чтобы дым не вызвал дикий кашель и головокружение, но создавалась видимость, будто она курит.

— Совсем испортилась ты, Нинка, — подвела итог ее поведению Машка Цеткин. — Все бизнесменши люди испорченные. Как же! Бары-рестораны, алкоголь и папиросы… и разврат! Раньше-то никакого разврата не было, а нынче один разврат, куда ни кинься!

Фыркнув, Нина вернулась в комнату, бросила сигарету на тарелку, которую поставила перед Глебом вместо пепельницы. Он сразу подхватил сигарету и затянулся.

— Нет, — сказал, — здесь нельзя жить. Одни шпионки под боком! Обязательно пронюхают, что у тебя прячется мужчина. Сними квартиру.

— Мысль неплохая, — с негативным оттенком произнесла Нина. — Но подумай. Здесь тебя вряд ли станут искать. Сиди тихо, они и не узнают.

— Это невозможно, — возразил он. — Кто-нибудь из них постоянно дома, все равно рано или поздно заметят меня.

Нина подогрела в микроволновой печи пиццу, нарезала на кусочки. Достала мясной рулет из холодильника и сыр. Включила электрический чайник. За весь день она ничего не ела. Постоянно перед глазами видела: синий, красный, белый, желтый. И аппетит улетучивался мгновенно. Но человек есть человек, а голод не тетка. Нина пригласила Глеба за стол, оба, не торопясь, приступили к ужину.

— Ты придумал, с чего начинать? — спросила Нина. Ведь это он должен наметить план действий. Она просто понятия не имеет, что делать в данной ситуации.

Глеб отрицательно качнул головой, некоторое время помолчал, медленно пережевывая мясо, потом запил чаем и сказал:

— В записных книжечках Валентины много номеров телефонов, большая часть их мне незнакома. У нее была своя жизнь, а я о ней, оказывается, не знал.

— Думаешь, кто-то из этих людей?.. — Нина не посмела произнести слово «убил». Это такое страшное слово, что мороз пробегал по коже всякий раз, едва его вспоминала.

— Думаю, да, — кивнул он. — Надо узнать, что она записывала в тетради. Писала на английском, значит, не хотела, чтобы это прочли. Может, там есть ключ к разгадке. Или какой-то намек. Ну хоть что-нибудь. И еще: надо проверить номера телефонов, узнать, кто эти люди из ее записных книжек. Да, Нино, у тебя же есть знакомые в артистической среде?

— Ну, есть из самодеятельности.

— Узнай, как изменить внешность. Попробую замаскироваться и выйти наружу.

— Хорошо, я спрошу.

Он замер, глядя перед собой. Нина искоса поглядывала на него, а Глеб этого не замечал. Он словно перенесся мыслью куда-то далеко, отключился от реальности. Глебу тридцать три, но выглядел он несколько старше. Родители Глеба — вечные функционеры. Что при Советах сидели в креслах руководителей, что при демократах сидят. Однако новая власть дала им возможность «прихватизировать» предприятия, заняться бизнесом, у них появилось много денег. Как все люди в государстве, Нина интересовалась политикой, а точнее: что же еще придумали законодатели, дабы усложнить жизнь предпринимателя. Вот и весь интерес. Но, являясь человеком неглупым, она задумывалась и над тем, почему некоторым личностям удалось единым махом обогатиться. Первыми догадались о выгодах нового времени именно функционеры, будто специально для них произошел в стране переворот. Папа с мамой Глеба были в первых рядах по разграблению. И как водится, в бумагах сын являлся владельцем всего достояния. Насколько ей известно, Глеб особого рвения к работе по бизнесу не проявлял, он ленивый, но деньги всегда любил. Впрочем, кто же их не любит? Поскольку папа с мамой в глазах народа должны выглядеть почти неимущими, Глебу пришлось взвалить на себя предприятия. Когда он хотел жениться на Нине, родители были категорически против. Как же, девушка ничего не могла привнести в их исключительную семью. Нина была для них слишком проста, нищая, с дурным вкусом — одевалась плохо. Из-за родителей они часто ссорились, потому что Нина не сносила унижений, а он был преданным сыном. Потом за месяц до свадьбы прозвучала чудовищная фраза: «Я люблю другую». Даже сейчас Нина поежилась, вспоминая эту фразу и жалкий взгляд Глеба, мол, прости и отпусти. Она гордо ушла. Ревела, когда никто не видел…

— Знаешь, — прервал ее размышления он, — меня кое-что беспокоит.

— А именно? — с деланым равнодушием спросила она, намазывая горчицей ломтик мяса. Пусть знает, что его проблемы остаются его проблемами, Нина помогает ему из-за денег, и только.

— Когда я вчера был в доме первый раз и увидел их, в ванной работал душ. А когда мы туда приехали с тобой, вода была отключена.

— И что? Я не понимаю.

— Тот, кто их убил, был в ванной.

— Подожди-ка. Ты хочешь сказать, что убийца еще не ушел, когда ты вошел в спальню?

— Да. Он был там. Я убежал. Он выключил воду и ушел.

— Какой ужас! А почему он не прикончил и тебя?

— Зачем? — поднял на нее потерянные глаза Глеб, Нине даже жалко его стало. — Он рассчитал хорошо. Убил двоих в спальне. Что подумает полиция? Оба голые, значит, занимались любовью, когда вошел муж. Муж, то есть я, и прикончил.

— Убедительно. А у тебя есть алиби? Это очень важно. Если ты с кем-нибудь общался в момент убийства или тебя кто-нибудь видел, то бояться нечего.

— У меня нет алиби, — сумрачно признался Глеб. — Я должен был идти на банкет. Но мне позвонил водитель, перегонявший джип, и сказал, что вернулся раньше времени. Я забрал машину… М-да, стечение обстоятельств не в мою пользу.

— А почему Валь… — чуть не сказала «Валька». — Почему Валентина не пошла с тобой на банкет?

— Голова у нее болела, — зло и презрительно бросил он. — Но и я не пошел, джип для меня важнее оказался, да и работы накопилось. В конторе сидел один, все ушли часов в семь, а машину получил в восемь. Убили их буквально перед моим приходом. Когда я включил свет, этот… Ленька еще шевелился, у него были судороги. Так что у меня нет алиби. Валентина нарочно придумала больную голову, потому что назначила свидание в моем доме. Тварь! Если бы я знал об этом раньше, она бы у меня вылетела как пуля!

«Что заслужил, то и получил», — мстительно подумала Нина. А он тепло посмотрел на нее:

— Я виноват перед тобой, Нинка. Надо увидеть собственные рога, чтобы кое-что понять в этой жизни. У меня как пелена с глаз слетела.

— Извини, Глеб, но что было, то прошло.

— Да, понимаю, — опустил он глаза. — И не об этом я. Тогда, два года назад, на меня нашло наваждение. Друзья предупреждали, что Валентина не слишком разборчива в связях, я отказывался верить. Она всех сводила с ума, какая-то сила в ней была колдовская. Извини, Нино, я сейчас оправдываюсь перед тобой, потому что виноват, потому что только ты мне веришь. Ведь ты веришь мне?

— Верю, — насупилась Нина. Кому приятно выслушивать, что твоя соперница оказалась сильнее тебя? — Уже поздно что-либо менять. Ты попал в жуткую историю, думай, как из нее выбраться, а не оправдывайся передо мной.

— Хорошо, — вдруг тряхнул он головой, словно очнулся. — Первое, Нина, найди переводчика. Я должен знать, что она писала. Смотри, здесь есть числа, значит, это дневник, который вела Валентина. Второе — телефоны. Я хочу уяснить обо всех ее знакомых, даже женщинах. У меня родилась версия, что ее могла прикончить и женщина. Знаешь, почему? Этот человек… которого ты видела… он женат. Я хорошо знаю его жену Надежду. Измену она не простит. Жили они неважно, ссорились, не раз заходила речь о разводе. У Наденьки гибкий ум, она прекрасно понимает, что Леня не будет ее содержать так, как она привыкла, несмотря на детей. А грохнуть Леню ей выгодно: похоронит его, и все останется при ней. Поэтому она могла — повторяю: могла! — убить его и Валентину. Это одна из версий. Следует проверить всех, чьи номера телефонов есть в записной книжке.

— Боже мой, да тут же десятки телефонов! — проговорила Нина, пролистывая записные книжки Валентины. — Это невозможно сделать.

— Пусть я год буду сидеть в подполье, два года, но выясню, кто еще был со мной в доме! — с яростью процедил он. — Я не намерен сидеть в тюрьме до конца дней своих!

— А видеомагнитофон зачем? Кино будешь смотреть?

— Это семейный видеоархив. Валентина любила снимать, практически не расставалась с камерой. Давно собирался сбросить на дивидишники. — Видя недоумение Нины по поводу «дивидишников», дополнил: — Это диски. Места занимают мало, но к ним нужен специальный плеер. Видишь, сколько кассет пришлось тащить? DVD-диски поместились бы в кейсе. Так. Кассеты с художественными фильмами я отобрал, можешь их выбросить, а остальные посмотрю. Я не все видел, что она снимала, поэтому надеюсь на кассеты тоже. И еще: маскировка, нужны например, борода и усы. Пока все.

— Я вынуждена буду заниматься только твоими делами, — проворчала она. — Как же мой ресторанчик?

— Я компенсирую все твои убытки.

— Компенсирует он, — фыркнула Нина, идя к софе. — Хорошо. Спать хочу.

Они легли на свои места. Глеб ворочался долго, наконец пробубнил:

— Нет, квартира нужна. А на первое время диван купи.

Она не ответила, хотя не спала. Устала жутко, а не спалось…

7

В зале за чашкой кофе Долли рассматривала книжечку с интересом.

— Это дневник, вне всякого сомнения, — определила она. — Но я не переведу.

— Ты же говорила, что знаешь язык, — упрекнула Нина разочарованно.

— Знаю, — подтвердила Долли. — Но не в совершенстве. А это писал человек, который владеет английским до тонкостей, даже знает идиомы. Ну, это такие своеобразные выражения…

— Я знаю, что такое идиомы, — перебила Нина. — А у тебя нет знакомых, кто бы перевел эту тетрадь? Я заплачу, хорошо заплачу.

— Сейчас многие изучают языки, это правильно, — в раздумье произнесла Долли, рассматривая карикатуру: женскую фигуру с лыжами, которые таяли, как сосульки. — Но переводить должен профессионал. Среди моих знакомых нет таких знатоков. А знаешь, как начинается первая страница? Слушай. «Я люблю снег, люблю, как любят мужчину…» Это женщина писала?

— Да, женщина, — быстро ответила Нина. — Что там еще?

— Странно: она любит снег, как мужчину, странно. Ну ладно, каждый сходит с ума по-своему. Так, дальше… «Я люблю его больше, чем мужчину…» Ну и правильно, от мужиков одни неприятности, они все предатели за редким исключением. «…больше, чем мужчину, потому что снег — это моя жизнь, моя страсть, моя любовь…» Нет, Нинка, не смогу перевести. Здорово она про снег пишет. А я терпеть не могу зиму, холод, снег. Весной я оживаю.

— Девчата, здравствуйте!

К ним незаметно приблизился Жора с улыбкой на полном лице, с сияющими глазами и сверкающими тремя золотыми зубами. Долли нахмурилась, а Нина искренне обрадовалась:

— Здравствуй, Жора. Ты обедать?

— И пообедать можно, — сказал он, глядя на Дольку с игривым лукавством. — Долли, составишь мне компанию? А то не люблю в одиночестве поглощать пищу.

Долли хотела отказаться, но Нина толкнула ее под столом ногой, мол, не вздумай отпугивать клиента, который не жалеет денег. Та с неохотой дала согласие, ведь Жора, действительно, клиент солидный, проглатывает столько порций за раз, сколько обычный человек способен проглотить за день. А клиент — это доход. Они пересели за уютный столик, Нина принесла меню:

— Рекомендую дивную солянку «Экстравагантная» по моему личному рецепту, потом свиную отбивную, на десерт яблоки в кляре с карамелью и клюквенный мусс.

— Ух, — потер круглый живот Жора, — звучит заманчиво. А что это?

— Солянка мясная, — улыбнулась самой очаровательной улыбкой Нина, потому что выложить за этот обед ему придется кругленькую сумму. — В солянке кусочки белого мяса индейки, говядины, ветчины, говяжьего языка и почек. А также маслины, грибы и ломтик лимона. Все это на густом бульоне, заправленном томатом и сметанкой. Веточки петрушки и эстрагона не только украшают, но и придают изумительный вкус. Ну, а свиная отбивная идет с ароматным сырным соусом, пикантным и острым, на гарнир поджаренный рис с шафраном и кизилом.

— Больше ничего не надо говорить, а то сыт стану одними словами, — поднял вверх руки Жора. — Давай солянку и прочую кулинарную чертовщину. И коньяку грамм двести. И обязательно корзиночки на закуску. А, да! Пару салатиков. Долли, ты что будешь?

— Кофе, — буркнула она. Нина бросила на нее свирепый взгляд, означавший: как ты смеешь не заказывать блюда за чужой счет! Долли смутилась и проворчала: — Неси что-нибудь, ты знаешь мой вкус.

Нина уплыла, через несколько минут вернулась с подносом. Жора уплетал за обе щеки солянку, нахваливая Нину:

— Нигде так не кормят, как у тебя. Объеденье. Это незабываемо. После тебя, Нина, никто не угодит…

Она присела с чашкой кофе за их столик и подтолкнула Долли, которая ела без аппетита, а она ведь тоже не дура хорошо поесть. Понятно, в компании грубого Жоры, у которого нет никаких возвышенных чувств, пропадает аппетит. Долька в ответ недовольно передернула плечами, мол, отстань. Нина походя поинтересовалась:

— Жорик, у тебя есть знакомые, владеющие английским в совершенстве?

— Ну, есть, — он прикончил солянку, облизнулся, вытер толстые губы салфеткой. — Нин, сейчас найти человека, который знает английский, раз плюнуть. А зачем?

— Мне нужно срочно перевести эту тетрадь, — Нина положила на стол толстенькую книжечку. — Оплата будет хорошая.

— Нет проблем, — сказал Жора, налил коньяку себе и Долли, поднял рюмку. — За прекрасных дам… А ты, Долли?

Нине пришлось снова толкнуть ее ногой под столом, та взяла рюмку, при этом лицо ее было таким, словно она собиралась выпить яд. Они выпили. Жора накинулся на второе блюдо, не забывая говорить комплименты хозяйке кафе.

— Жорик, — замурлыкала Нина во время десерта, — ты не мог бы поехать сейчас же к переводчику, чтобы вечером он отдал мне хотя бы первые листы? Сегодня суббота, он наверняка свободен. А Долли поедет с тобой и привезет мне перевод.

Долли посмотрела на подругу уничтожающим взглядом, однако Нина сделала вид, что не заметила этого. Зато Жора просиял:

— Правда? Нет проблем, поедем!

Долли встала из-за стола и направилась в свою резиденцию — малюсенькую комнатенку с компьютером. Глядя на ее бедра, подрагивающие при каждом шаге, Жора восторженно произнес:

— Не женщина, а малина!

Извинившись, Нина заторопилась к подруге. Долли сидела на стуле и зло курила.

— Чего ты взбесилась, Долька? — задала наивный вопрос Нина.

— Ничего! — огрызнулась Долли. Подымила. Потом не выдержала: — Какого черта ты распоряжаешься моим временем? Мне роман надо писать. И я терпеть не могу этого Жору, а ты меня подсовываешь ему. Сводница!

— Ты несправедлива, Долька, — ласково сказала Нина. — Мы же подруги. А знаешь, что такое дружба? Это когда я или ты можем попросить сделать что-нибудь, не объясняя. А мне очень нужно, Долька, очень нужно знать, что там написано.

— Зачем?! — прорычала Долли. — С каких пор ты интересуешься чужой жизнью? Это неприлично читать чужие дневники, письма… неприлично подслушивать!

Нина присела на край стола, несколько поникнув. Долли права. Да, неприлично заглядывать в чужие откровения, которые Валька написала на английском языке. Значит, у нее были веские причины писать так, чтобы никто не понял. И хранила она тетрадь под замком в несессере. Раньше Нина не занималась выведыванием чужих тайн, но это был не просто дневник, который ей до одури хотелось прочесть. Это ключ к разгадке: чем же привлекла Глеба Валька, что в ней было такого, отчего он свихнулся? Нине необходимо знать только это. Все-таки ее терзали обида, ревность и собственные комплексы.

— Я потом тебе все расскажу, позже, — сказала Нина. — Долька, это не моя тайна, я не могу ее открыть. Пожалуйста, помоги мне. Съезди с Жорой. — Долли недовольно запыхтела. — А чем он тебе не нравится? Извини, ты пишешь про любовь, а сама-то хоть раз переспала с мужчиной? Что-то я сомневаюсь.

— Были у меня двое… — опустив глаза и нахмурив лоб, стыдливо призналась Долли. — Недолго… А! Мне не понравилось, поняла? И никто не имеет права лезть в мою частную жизнь. Да, не нравится мне Жора, не нравится! И для этого необязательны причины. Просто не нравится. Он же не ест, а жрет! Не смеется, а ржет. Еще и зубы золотые! Это пошло. Он грубое животное. Ну, ладно, я поеду с ним, потому что ты не отстанешь. У тебя есть плохая черта, Нинка, ты умеешь использовать людей в своих целях.

Долли накинула пальто и, выхватив из рук Нины злополучную тетрадь, выскочила из комнаты. А Нина глубоко вздохнула. Это первая ссора между ней и Долли. Вот так: Глеб появился, и все пошло кувырком. Хорошо, если только этим обойдется.

Позвонила актеру из самодеятельности, который согласился работать на семейных обедах, попросила срочно достать усы и бороду, поинтересовалась, как, например, сделать седину. Тот спросил — зачем? Вот народ! Ну, все надо знать, все! Нина соврала, что готовится к вечеру и хочет удивить друзей шутливым образом. А что еще говорить? «Понимаете, мой бывший любовник крупно влетел, может, даже прирезал свою законную жену с хахалем, теперь он хочет изменить внешность, чтобы его не узнала ни одна собака», — так, что ли? Актер притащил все через час, ведь Нина обещала хорошо заплатить. Она тут же принялась примеривать бородку и усы на себя, осталась недовольна:

— Грубо сделаны. Сразу бросается в глаза, что ненастоящие.

— Нина Александровна, у нас же самодеятельность. Обратитесь в театр.

— Ладно, я возьму усы и бородку. А седину как сделать?

Он поставил флакон с белой жидкостью на стол:

— Этой эмульсией намазываете волосы и густой расческой проводите по влажным волосам, чтобы отделить пряди. Такой эмульсией пользуются гримеры на киностудиях, когда надо состарить актера.

Нина опробовала на себе. Тоже осталась недовольна: пряди слипались, седина выглядела застывшей на волосах краской, но купила флакон и специальный лак, которым клеят бороды-усы. В свободные минуты звонила по телефонам Вальки, отмечая карандашом: парикмахерская, косметический салон, фитнесс-клуб, теннисный корт…

— Спортсменка чертова, — набирая следующий номер, проворчала она.

Некоторые телефоны не отвечали, Нина делала пометку и набирала номер за номером. Массажистка, дизайнер из салона «Зимний сад», педагог, дающий частные уроки английского языка, педагог, дающий частные уроки французского языка, педагог итальянского… Нина швырнула блокнот:

— Она хоть что-нибудь делала полезное?!

Потом кафе заполнили клиенты, Нина помогала обслуживать их, а завсегдатаям готовила лично. Имидж лучшего повара следует поддерживать всеми силами. Долли приехала в девятом часу слегка пьяненькая. Она бросила на стол в кабинете Нины несколько листов, отпечатанных на принтере:

— Это пока все, остальное получишь частями. И так еле уговорили.

Та с замирающим сердцем взяла листы, дежурно поинтересовалась:

— Ну а как Жора?

— Ой, молол всякую чепуху. Пойду, он обещал отвезти меня домой.

— Угу, — отозвалась Нина, присаживаясь на стул и читая тайну Вальки.

Я люблю снег, люблю, как любят мужчину. Нет, я люблю его больше, чем любят мужчину, потому что снег — это моя жизнь, моя страсть, моя любовь. Об этом, конечно, никому не говорю, потому что сразу же получу клеймо: умалишенная. Пусть так, да, сумасшедшая, но об этом буду знать только я. Им всем — не сумасшедшим, умным и правильным — недостает одной маленькой детали: не замечать «неправильных». Меня всегда удивляло это качество в людях — умение все замечать, даже то, чего нет. Сначала замечают, потом делают собственные нелицеприятные выводы, затем создают общественное мнение. О, общественное мнение! Это страшная сила, рожденная обывательским кругозором, узким, как задний проход. По-моему, ненормально стоять на позиции обывателя — правильного, умного, скучного. Подобных людей так много, что иногда мне кажется, будто они и есть умалишенные, а я единственная среди них нормальная. Но я не лезу к ним с советами и замечаниями, не сплетничаю о них, не натравливаю на них знакомых. Они существуют, и ладно, лишь бы не мешали мне. А чтобы не мешали, я никогда и ни с кем не откровенничаю. Однако я немножко отвлеклась, так как это неинтересная тема, во всяком случае, для меня. А может, я просто запуталась, ведь не люблю и не умею рассуждать. Лично мне всегда все ясно, просто. Мне понятна моя страсть к снегу.

Да, я люблю его больше всего на свете. Он так же прост, как я, понятен, я знаю его, чего не могу сказать о людях, которых узнать полностью невозможно. Я люблю его за то, что он принадлежит всем, значит, и мне, и не принадлежит никому. Впрочем, он принадлежит себе. Я тоже принадлежу себе, в этом мы схожи. Я люблю снег, потому что доверяю ему, знаю: он не подведет, он на моей стороне. С ним у меня всегда праздник. В городе он не бывает девственно-чистым, городской снег болезненно серый, не искрится, не обещает праздника. Но я все равно его люблю и в городе, как любят умирающего человека. Ведь рано или поздно он умрет в городе, но мне все равно обещает праздник, как только я уеду в горы. А в горах… В горах он вечен. Залитый рассветным солнцем, отливает розовым и оранжевым цветом. И у меня возникает ощущение, что эти лучи, отражаясь от снега, ласкают меня. Я становлюсь на лыжи и вижу перед собой огромное белое пространство, которое тянется далеко вниз. Я не вижу ни флажков, ни надписи «Финиш», ни сосен и елок — ничего. Только снег, который зовет меня. И горы, горы, покрытые снегом, оттого сказочно великолепные…

— Тоже мне, поэтесса, — буркнула Нина, переворачивая страницу.

Я соревнуюсь с ним, а не с людьми. Становлюсь на самый-самый край, стоит чуточку потерять равновесие — и ты уже летишь вниз, кувыркаясь. Сзади меня целый мир, спокойный и уверенный, а впереди меня длинный спуск — всегда понятный, но коварный. Только трепещет сердце перед стартом, слегка щекочет внутри, как во время занятий любовью. И тогда я отталкиваюсь, начинается скольжение. Захватывает дух, словно прыгнула в пропасть. Я никогда не боялась его, поэтому побеждала. Он хранил меня, не подводил, он помогал мне. Самое прекрасное — бешеная скорость, от которой по сторонам все сливается в сплошную стену и которая несет меня вниз. Это не та скорость, которую рождает мотор автомобиля или двигатель самолета. Это моя скорость, которую рождаю я. И ветер сбивает дыхание, из-под лыж взлетают мелкие крупицы снега и попадают мне в лицо на поворотах. Он обжигает меня, но не холодом, а жаром, я сливаюсь с ним и становлюсь его частицей, его любовницей. Восторг заполняет меня до такой степени, что я ничего не вижу и не слышу. Я лечу. Взлетаю и лечу. А потом лыжи едва касаются снежной поверхности и вновь отрываются от нее. Это поединок: мой и снежной махины вокруг. В этом поединке мы равны. И тогда от восторга у меня вырывается крик. Я не сразу понимаю, что добралась до финиша. Кругом какие-то люди, что-то кричат, прыгают, показывают на табло… Наконец я понимаю, что первая. Я выиграла поединок. Я смотрю на снег, а он мне молчаливо шепчет: «Молодец, любимая, я жду тебя завтра…»

— Если вся тетрадь в таком духе, деньги потратим зря, — сказала Нина.

Он так хотел меня, что погубил…

— Не поняла, кто ее хотел? — заинтересовалась Нина.

Он ждал меня. Я чувствовала: сегодня что-то произойдет, потому что впервые от него шел холод. Спина, шея, ноги — все мое тело ощутило опасность. Но опасность еще больше манила меня. Я стояла на старте и смотрела вниз. Я никогда не смотрю вниз, никогда. Перед стартом для меня главное — соединиться со снежным пространством, жить в нем, раствориться в нем. Но тогда я смотрела на флажки и вниз, мысленно измеряла расстояние. Я почувствовала вызов, который шел от утрамбованной дорожки. И угрозу. Небо было затянуто облаками, похожими на снег. Да, в тот день земля и небо были удивительно похожи, а кое-где сливались в одно целое. Мне чудилось, что я стою внутри огромного снежного кома, что будет скольжение не вниз, а по дуге вверх вопреки всем законам физики. И снежинки плавно падали, теряясь на белом поле. Я подняла лицо к небу, почувствовала холодное прикосновение… холодное… а всегда внутри меня разливался жар. И вдруг услышала: пора. Это он мне шепнул сверху и снизу. Я очнулась, застегнула шлем, надела очки и… Мне было мало скорости, которую набрала на спуске, я прилагала все силы, чтобы увеличить ее. Потому что он так хотел. И вдруг почувствовала, что это не я руковожу собой, во мне кто-то еще, это он управлял моими ногами, руками и телом. Я крикнула: «Хватит!» Внезапно перепуталось все, потерялись время и место. Я хотела одного — выиграть поединок с ним, поэтому неслась, не зная куда. Но вдруг увидела финиш… В этот момент я поскользнулась… Именно так: я скользила и поскользнулась. В миг небо и земля, укрытая снегом, поменялись местами. Они менялись все то время, что я переворачивалась. Я не различала их. А он — тот, кто сидел внутри, — крутил меня, подбрасывал, он смеялся… «Это смерть», — подумала я.

Полгода я была прикована к постели. Операции изматывали меня. Это была страшная пытка. Лучше бы я погибла тогда. И вот сегодня вынесли приговор: со спортивной карьерой покончено. Какая карьера?! Разве для меня главное — карьера? Они просто болваны. Я не могу жить без этого, не могу без поединка, без опасности, без скорости, без снега. Только в этом моя жизнь. Ночью я вставала, добиралась до холодильника, брала лед и держала его в руках, пока не растает. Я заклинала лед помочь мне, а он стекал с моих ладоней беспомощными каплями и ничего не обещал…

Нина бросила листы Глебу:

— Почитай. По-моему, у твоей жены голова не в порядке была. Однако должна признать, что написано красиво, поэтично.

Он прочел, удовлетворен не был, правда, сказал:

— Это же только начало. Когда обещали отдать перевод?

— В понедельник, — ответила Нина. И кто ее дернул за язык секундой спустя? — Но на весь роман со снегом не рассчитывай, будут отдавать частями. Так что, как развивались страсти по снежинкам, узнаешь не сразу.

Прозвучало это до того язвительно, что Глеб перевел на Нину пристальный изучающий взгляд. Уставился, словно пытался понять, чем вызвана язвительность. Да чем же, как не ревностью! Нина смутилась, потому что он догадался о том, что точило ее изнутри, это стало заметно по его лицу. От злости на себя она принялась стелить постели: себе на софе, ему на кресле. Он подошел сзади, взял ее за плечи.

— Ты перепутал место, — напряглась Нина. — Ты спишь на кресле.

— Я совершил большую ошибку, отказавшись от тебя, — вздохнул он, сжимая ее плечи. Она высвободилась, перешла на противоположный край софы. Глеб насупился. — И наказан теперь сверх меры. А ты так и не простила меня.

— Да простила, простила! — психанула она, и не без оснований. — Но, Глеб, не начинай все сначала. Я не та, что была раньше. Второй раз не наступлю на раскаленные угли. Усвой это хорошенько, пожалуйста.

— Ниночка, с кем это ты разговариваешь? — раздался голосок Матильды Степановны.

— С телевизором! — крикнула Нина и добавила шепотом Глебу: — Ложись спать.

Когда Нина легла и выключила свет, подумала: «Срочно надо подыскать ему квартиру, иначе я этой пытки не вынесу и наделаю глупостей».

8

Как у всякого нормального предпринимателя, у Нины была «крыша». Первая «крыша» хлипкая — это уличный патруль из двух ментов, которые захаживают в ее кафе поесть, разумеется, бесплатно. Вторая «крыша» — бандюки. Главному из бандюков Нина однажды оказала услугу. Едва только заработало кафе, еще не зная, что всякое заведение в городе платит определенную сумму разным «крышам» — в зависимости от района, — Нина пришла по обычаю раньше всех. Открыла она дверь черного хода, а к ней подлетает мужчина лет тридцати, втолкнул в коридор, дверь закрыл. Приложил палец к губам и шепотом говорит:

— Спрятаться есть где? В долгу не останусь.

Она, конечно, растерялась, но в этот миг раздался стук в дверь. Нина в «глазок» посмотрела, а там менты в форме. Мужичок испариной покрылся и весь такой невзрачный, ростом небольшой, едва достает Нине до подбородка, но одет с иголочки. В его глазах трепетало отчаяние, с каким была знакома и она. Наверное, этот человек что-то натворил, только вот Нина взять на себя роль стукача не смогла. Премию менты не выдадут, а неприятностей нажить можно запросто. Нина осмотрительная. Стук повторился. Она махнула мужичку рукой — за мной иди. Кладовка еще не была оборудована, спрятала его там, подперла дверь досками и на очередной стук откликнулась:

— Иду, иду! Чего барабаните? Вход с другой стороны!

— Откройте, полиция.

Нина открыла, ворвались три человека в полной экипировке.

— Посторонний не забегал к тебе? Куда-то во двор нырнул.

Нина ответила, что посторонних здесь нет, но они все равно решили осмотреть помещения. Прошли на кухню, заглянули в подсобку, в зал, в кабинет, хорошо хоть не перевернули все вверх дном. Остановились у кладовой:

— Там что?

— Подземный ход, ведущий в Кремль, — ответила Нина.

Похихикали и ушли. Нина отодвинула доски:

— Прошу на выход. Облава закончилась.

— Можно мне у тебя до ночи побыть? — спросил он.

— А мы уже на «ты»? — проворчала Нина, но разрешила оккупировать свой кабинет.

Позже выяснилось, что это знаменитый в городе Паша Кореец. Кореец — прозвище, мать у него кореянка, от нее унаследовал некоторые восточные черты. Отец русский, из тюрьмы, по слухам, не вылезал. Паше Корейцу было не тридцать, как показалось Нине, а все сорок, но выглядел молодо, наверное, потому, что компактный. Паша Кореец считался асом по бегам, исчезал из-под носа полиции, будто у него крылышки за плечами или шапка-невидимка имеется. Но тогда Нина об этом не знала. Тогда Паша развлекал ее во время перерывов игрой в карты, показал несколько фокусов и мошеннических приемов. Через неделю он пожаловал легально вечером в окружении парней, которым не доставал до под мышки. Сел за столик, подозвал Нину. Стоило ей подойти и удивленно поднять брови, как он пригласил ее посидеть с ним в компании, заказал роскошный ужин и пальцами прищелкнул. Принесли огромный букет роз.

— Не пойму, — не переставала удивляться Нина, — ты не в бегах?

— Все улажено, Нинуля, — ухмыляясь, разливал он в рюмки коньяк. — У нас главное — вовремя сделать ноги, а отмазаться — дело техники. Смотри, Нина, на этих парней и знай. Если кто тебя обидит, лично мне стукни, мы голову отвинтим. Повезло тебе, Нина.

— Это чем же?

— Ты ж моя, — улыбался он. Она опустила уголки губ вниз, не понимая, что он несет. — Забегаловка твоя стоит в моих владениях. Но не бойся. Ты под моим покровительством. Тебя никто не посмеет обидеть. Паша Кореец умеет быть благодарным.

Потом Нина узнала, что каждое заведение в районе платит сумасшедшие деньги Паше Корейцу, сумму он устанавливает сам. А она не платит. Иногда он захаживает перекусить, благородно расплачивается, но Нина обязательно угощает его каким-нибудь изысканным блюдом за счет заведения. И обязательно ведет с ним светскую беседу. Ей действительно повезло, иначе работала бы в минус.

Паша Кореец заглянул и в воскресенье. Он сел так, чтобы видеть входивших в кафе людей, за его спиной остановились два амбала с тупыми рожами. Заботу о важном госте Нина взяла на себя, приготовилась выслушать заказ.

— Так, — постукивал он пальцами по столу. — Креветки «Генрих IV». — Это блюдо редко кто заказывал, потому что креветки сами по себе не дешевое блюдо, а в «Генрихе IV» еще и шарик черной икры полагался. — Что есть диетическое? Из рыбы?

— Ассорти: отварная севрюга, малосоленая семга и балык из толстолобика. Салат из морепродуктов, а на горячее — судак по-мексикански.

— Наверное, давай все, — тяжело дался ему выбор.

Нина принесла сначала креветки и ассорти, потому что остальное надо приготовить. Он не дал ей уйти, взял за руку и усадил за стол:

— Что это у тебя глазенки грустные, озабоченные, Нинуля?

— Да? — дернулась она. — В самом деле? Я устала… немного.

— Неправда, — легко уличил ее во лжи Паша, мешая в вазочке креветки с икрой. — Когда ты устаешь, у тебя совсем другое личико.

— Смотри-ка, ты так хорошо меня изучил?

— Не совсем хорошо, — возразил он, смакуя креветки. — Не скрою, хотелось бы тебя узнать… поближе, — и хитро сощурил раскосые глаза.

Нина не знала, как реагировать. Вот только Паши Корейца ей не хватало для полного комплекта неожиданностей. Отказать ему — со света сживет, принять ухаживания — нет никакого желания. Да и ростом он не вышел. Конечно, Нина может снять каблуки, тогда Паша достанет ей аж до виска, все равно перспектива стать возлюбленной знаменитого бандюка не улыбалась. Он же, заметив недоумение пополам с растерянностью на ее лице, захихикал под нос:

— Не бойся, Нинуля, приставать не стану, раз не хочешь. Паша Кореец тебя уважает, он твой должник. Знаешь, что это такое? Это когда ты можешь попросить о чем угодно Пашу Корейца, он ни в чем тебе не откажет и не потребует платы. Так в чем проблема? Говори.

Нина колебалась. А ведь Паша может кое-что сделать. У него связи во всех структурах, поэтому гуляет на свободе. Говорят, он замочил нескольких человек, в городе Пашей чуть ли не пугают детей. Недавно нашли обгорелый труп в лесу, по слухам, это тоже дело рук Корейца. С ним опасно связываться, но только он может выяснить, как идет следствие по делу об убийствах в доме Глеба. В конце концов, надо же знать, что думают по этому поводу прокуратура и полиция! Да и самой необходимо освободиться от двоякого чувства. То ей кажется, что Глеб убийца, то не Глеб, так же нельзя!

— Да, — робко начала она, все еще сомневаясь: просить Пашу разузнать об убийствах или нет, — есть некоторые вещи, которые мне хотелось бы узнать…

— Нина, — вдруг озадачился он, отправив в рот кусочек рыбы, — это же не севрюга. С севрюгой я знаком.

— Ну и что? — пожала она плечами. — Осетрина и осетрина, какая разница? Севрюга звучит изысканней.

— Приятно иметь дело с очаровательной мошенницей. Ну так что там?

— Я слышала, в одном респектабельном доме произошло двойное убийство…

— Ну-ну, дальше, — сказал Паша, не удивившись, что кого-то там пришили. Впрочем, в его среде трупы — это норма.

— Паша, я хочу знать, что думают по этому поводу прокуратура и полиция, — выпалила Нина и запила стаканом воды, из которого до этого пил Кореец.

Он уставился на нее с непонятным выражением, прекратив есть. Нина выдержала взгляд, пожалев о просьбе.

— А зачем тебе? — спросил он после длинной паузы. — Признаюсь, твой интерес странный. Это праздное любопытство или нечто большее?

«Он умный и умеет считать, — поняла Нина. — Да только теперь задний ход давать поздно — обидится». Нина, хорошенько обдумывая фразы, рассказала почти правду:

— Не праздное любопытство. Там жил… то есть живет мой давнишний знакомый Глеб Печернин. Мне хочется знать, что случилось в том доме. Почему это произошло и кто это сделал. Сам понимаешь, сплетен сейчас море…

— Он твой любовник? — напрямую спросил Паша.

— Вопрос, конечно, некорректный, но отвечу. Был. Давным-давно.

— Угу, — промычал Паша и задумался, глядя на Нину несколько рассеянно. Пауза длилась недолго. — Сколько я должен?

— Ужин за счет заведения, — поспешила сказать Нина и поймала себя на том, что выглядит это подкупом. Наверняка и Паша так подумал.

— Думаю, мой ужин тебе пока не по карману, — сказал он, вставая. Паша положил на стол деньги в баксах. Нина уже решила, что ее просьба выглядит глупой и наглой, он не станет ничего узнавать, но Кореец заверил: — Я все выясню.

На прощание он поцеловал ей руку. Паша Кореец славится изысканными манерами и в противоположность манерам — жестокостью. Он покинул ее ресторанчик в сопровождении двух амбалов, которые за все время разговора ни разу не шелохнулись за спиной Паши. А Нина сидела и ругала себя: было лишним просить Корейца об услуге. Чем теперь это чревато? На стул плюхнулась Долли:

— Уф! Кто это оставил такие деликатесы? — и двумя пальчиками подхватила с тарелки кусочек семги, отправила в рот.

— Паша Кореец, — рассеянно ответила Нина, все еще находясь во власти сомнений. — Принесла?

Долли кивнула, достала листы и передала Нине.

— Переводчица звонила, спрашивала, дословно переводить или дать вольный перевод. Я сказала: дословно. Она чем-то была шокирована, извинилась, потому что получилось несколько грубо, но так в тексте. Некоторые слова написаны английскими буквосочетаниями, но слова русские. Вот жлоб, рыбу по-мексикански даже не тронул! Можно, я съем?

Нина согласно кивнула, сама же поспешила в кабинет, читая на ходу. За ней семенила Долли с тарелкой в руках. Проходя мимо кухни, она попросила чистую вилку, вошла к Нине, когда та уже сидела и читала…

Я знаю: второй раз не повезет, поэтому теперь я зритель. Езжу в горы смотреть на тренировки и соревнования. Скучно. В кубках храню маленькие секреты. У меня появилось хобби — снимать на видеокамеру интересные моменты, вернее, людей за разными занятиями, но чтобы они меня не заметили. Это чуточку будоражит во мне прежние чувства. Если застукают за нелегальным наблюдением, мне попадет. Ах, как попадет! Но пока не застукали. Скучно. Только снег меня немного приводит в норму, но теперь он всегда холодный и больше не шепчет нежных слов, не вызывает на поединок. Мне предлагали стать тренером. И это скучно, я отказалась. Иногда занимаюсь сексом с разными мужчинами. Я что-то ищу, но пока не пойму, что именно. Наверное, поэтому записываю свои мысли. Я хочу разобраться в себе. Скучно, скучно, скучно…

Перевернув страницу, Нина вся сжалась. Вот оно…

Его зовут Глеб. Он сильный, смелый, хорошо владеет лыжами, но не профи, а любитель. В нем нет страсти к снежному полю, всего-то пытливость. Познакомились мы на подъеме, а наблюдаю за ним я три дня. Есть в нем нечто притягивающее, одновременно отталкивающее. Безусловно, внешность притягательна, хотя красавцем в полной мере его не назовешь. А вот чем отталкивает? Возможно, умением смотреть на всех сверху. Это не высокомерие, отнюдь нет. Но, разговаривая с ним, вдруг ощущаешь, что он подавляет тебя. Да, в нем есть властность, хочется подчиниться ему, исполнять его прихоти. Или подчинить его. Он меня заинтриговал…

Далее снова шли рассуждения о тоске по снегу. Это было неинтересно, Нина пропустила. Следующую страницу читала, затаив дыхание.

Я искала Глеба и нашла в баре. Была плохая погода, все слонялись по базе. Он заказал мне коктейль, разговорились. Мы из одного города, у нас есть общие знакомые, так что темы нашлись. Но самое завораживающее было между фразами и то, как он смотрел на меня — жадно. Я знаю: когда у меня приоткрыт рот, мужики почему-то смотрят только на рот. А когда я поглаживаю кончиками пальцев свои губы, шею, подбородок, то вижу, что у них взгляд становится влажным. У Глеба взгляд стал влажным, но он упорно не сдавался. Странно. Я ведь дала ему понять, чего хочу. Он не понял? Кажется, Глеб не глуп. Что ж, есть еще тело, оно тоже способно передать некоторые позывы. Я предложила потанцевать. Он немного дрожал, когда держал меня за талию и спину. Руки у него возбуждающие, меня просто накрыло: когда же он сдастся? Я намеренно обняла его за шею, приблизила лицо так, что губы едва не касались его губ. Неужели устоит? И вдруг он сказал: «У меня есть невеста». — «Ну и что?» — улыбнулась я. Больше ничего не сказала. Я обещала ему многое без дурацких слов. Пришлось понаблюдать, как он борется с собой. Это было забавно. Я поставила цель: победить его, предложила выпить где-нибудь в тихом месте. Он взял бутылку шампанского, и мы отправились к нему в номер. И там он боролся с собой. Это меня задело. Я сняла свитер, сославшись на жару, а под ним был надет маленький топ на бретелях, которые постоянно соскальзывают. В отличие от плоскогрудых спортсменок моя грудь настоящая, женская, красивая. Уж если он и после этого устоит, я просто отхлещу его как мальчишку. Что хочу, то должно быть моим. Шампанское мы выпили молча. Наступила изнывающая пауза, во время которой он старался не смотреть на меня. Тогда я встала, собираясь уйти. Глеб задержал меня за руку. «Что? — сказала я, разозлившись. — Что ты хочешь?» Он привлек меня к себе и чуть не съел мой рот…

Вдруг Нина покрылась белыми и красными пятнами, а глаза ее непроизвольно расширились. Она сделала небольшую паузу и еще раз перечитала последнюю страницу. Долли, поставив пустую тарелку на стол, удивленно протянула:

— Нинка, что это с тобой?

— Ты читала? — выговорила та, голос стал чужим. Долли отрицательно мотнула головой, тогда Нина протянула ей листы. — Прочти.

Долли принялась читать с заметной скукой. Дойдя до последней страницы, она мельком взглянула на Нину и более сосредоточенно углубилась в чтение, опуская все ниже голову, словно от стыда. Прочитав, Долли положила на стол листы:

— Это даже не эротический роман. Это порнография. Крутая. Автор тетради просто «ш…» и подзаборная «с…».

Долли никогда не ругается, только обозначает первыми буквами то, что хочет сказать напрямую. Нина, находясь под впечатлением прочитанных строк, произнесла:

— Почему же, эта женщина респектабельная дама. Она посещает парикмахерскую, делает маникюр и педикюр, занимается спортом, учит языки… Ты не представляешь, какая она красивая. Кожа у нее — белая-белая, как мрамор. Длинные, белые кудри, густые и шелковые, а глаза синие, как небо в ясную погоду, а губы алые и пухлые, капризные…

— Это ей не мешает так мерзко писать про длину, пардон, органа, который она измеряет, пардон, губами. А потом сравнивает с другими… этими самыми органами. Придумать же надо, сколько раз поместятся ее губы на… этом самом месте. А остальное? Нет, это… порнография.

— Разве в романах, которые ты читала, нет подобных описаний?

— Есть. Но не так цинично написано. Там эротика. Не скрою, иногда грубая эротика, которая… немного смущает, но написано красиво. А здесь грязно, понимаешь разницу? Мама моя, а ее ощущения и действия? Ее мысли! Ее отношение! А слова какие употребляет! Так не выражается даже конченый человек. Теперь понимаю, почему переводчица спрашивала: дословно переводить или нет. Это патология, Нина. Удивляюсь, что тебя интересует какая-то сдвинутая и до безобразия развратная баба.

Нина призналась себе, что хочет, наверное, больше, чем Глеб, прочесть всю тетрадь. Интересно, как он отреагирует на опус жены? Его ждут безусловные открытия.

9

— Ты читала? — в панике поднял он глаза.

Нина готовила ужин, на секунду задумалась, что именно отвечать Глебу. Вряд ли ему будет приятно узнать, что она в курсе откровений Вальки о проведенной с ним ночи на базе в горах. Если бы он знал, как ей было больно читать эту гадость. Но ведь Нина не дала ему последнюю страницу, он не представляет, какие пикантные подробности его физиологии описала Валечка. Но даже эти скромные странички его смутили.

— Я кухарка, Глеб, — сказала она, глядя прямо ему в лицо. — Меня не интересуют поэтические изыски твоей покойной жены, потому что я не понимаю снежных страстей. Но если хочешь, прочту.

И протянула к листам руку. Знала, что не даст. Не дал. Сгреб их и бросил на кресло. Потом опомнился:

— Ты права, это неинтересно и глупо.

А сам задумался, сосредоточенно уставясь в пол. Неужели поверил, что Нина не читала? Скорее, не хотел, чтобы она читала еще раз при нем. Собственно, у него все равно нет выбора. Ему нельзя выходить на свет божий и лично контролировать переводчика. «Мало тебе, мало, — подумала мстительно Нина. — Женился бы на мне, сейчас не прятался бы даже от мамы родной. На ошибках учатся, но их не исправляют».

— Думаю, больше не стоит тратить деньги на переводчика, — беспечным голосом заявил Глеб. — В дневнике одна мура. Забери тетрадь Валентины у переводчика.

Ага, дальнейшие опусы жены его пугают.

— Хорошо, — пожала она плечами, словно дневник ее не интересует, но подумала: «Обязательно все прочту, дорогой. Мне интересно, как окрутила тебя Валька, авось и я опыта наберусь».

В стену постучала клюкой Любочка Алексеевна. Нина обрадовалась возможности хотя бы на несколько минут оставить Глеба, надеясь, что, когда вернется, они оба больше не коснутся темы дневника. Смотреть в глаза Глебу и врать — от этого Нина испытывала дискомфорт. Разумеется, она не святая, по мелочам врет, особенно если это нужно для дела, но лгать Глебу, а в это время припоминать пикантные подробности в дневнике, тяжело. Старушка попросила Нину тщательно закрыть дверь и подойти поближе.

— Сегодня вышла я в коридор, а там Матильда у твоей двери стоит, — доложила Любочка Алексеевна. — Я ее шуганула, а она уверяла, что у тебя кто-то ходит.

— Господи, — устало присела на стул Нина, — кому там ходить? Тараканам?

— Вот и я так ей сказала. И еще попеняла, что учительнице нехорошо подслушивать под дверью. Интеллигенция, а подслушивает. Она теперь со мной не разговаривает.

— Любочка Алексеевна, не обращайте внимания.

— А я тут фасончик нашла в журнале, который ты мне дала почитать. Тебе пойдет, надо лишь ткань подобрать похожую…

— Потом, Любочка Алексеевна. У меня сейчас нет времени выбирать ткани.

— Я выберу. Пойду себе потихоньку по магазинам, а то все дома сижу.

— Ну, хорошо, я дам вам денег, — согласилась Нина и вернулась в комнату.

Машка Цеткин и Матильда Степановна шептались на кухне. Все, выводы сделали: Нинка приводит любовника. Ну и пусть, не их это дело.

Нина прилегла на софе, а Глеб торчал у телевизора, смотрел кассеты со своей Валькой. Не насмотрелся! Нина скосила глаза в телевизор. На экране местный бомонд. Валька одета в серебристое платье с открытой спиной. Фигура изумительная, волосы уложены в прическу, в ушах и на шее сверкают бриллианты, которые становятся заметны, когда на них попадает луч света. Бог несправедливо наградил ее совершенной красотой. А взгляд блудливый, как у кошки весной. И Глеб этого не замечал? На экране показался и он: костюм, галстук-бабочка… Нина почему-то представила его в фуфайке и в робе арестанта. Он позировал, обнимая Вальку, перед фотообъективом. Нина отвернулась, раскрыв книгу…

Ее кто-то толкал в плечо. Она открыла глаза и едва не закричала. Какой-то бородач склонился над ней. В полутьме и с накладной бородкой сначала не узнала Глеба. Он приложил палец к губам.

— Ты чего? — спросила Нина.

— Пойдем на улицу, я поучу тебя управлять джипом.

— Слушай, ты ненормальный? Сколько сейчас времени?

— Полтретьего ночи.

— Никуда не пойду, — сказала Нина, натягивая плед, ведь постель она не постелила. — Зачем мне твой джип? У меня «копейка» на ходу.

— Нина, — тормошил ее Глеб. — Его надо зарегистрировать. Я не могу это сделать, а ты можешь. Пойми, автомобиль может очень, слышишь, очень понадобиться, это же вездеход, но на нем нельзя пока ездить. Вставай.

— Вот привязался! — рассердилась Нина, но встала, натянула джинсы, свитер, куртку. — Идем, черт возьми. Я уже проснулась.

— Посмотри, никого нет в коридоре?

Нина выглянула в коридор, подала знак: никого, идем. На цыпочках добежали до двери, вышли на улицу. «Копеечка» сиротливо стояла у гаража. Хоть мороза нет. И хорошо, что угонщики не заглядывают во дворы старых домов. Впрочем, Глеб обещал компенсировать потери и затраты. Компенсирует, если его не посадят. Он выкатил джип, вскоре выехали на безлюдную улицу, впрочем, ночью город всегда пустынный. Накрапывал дождик, нагоняя тоску. Нина не имела склонности поддаваться печали окружающей среды и долго дуться. Уже через пять минут она внимательно следила за приборами, за тем, как Глеб управлял джипом. Он предложил Нине поменяться местами. Взявшись за руль, она забыла о Вальке, преследующей ее даже во сне, и обо всем на свете. Это сказочное наслаждение — водить навороченный «автобус». Довольно быстро Нина освоилась с управлением и отмахивалась от советов Глеба. Она пробовала увеличить скорость, но он потребовал не увлекаться и в конце концов попросил остановиться. Глеб откинулся на спинку сиденья, запрокинув голову, и сказал:

— Можно говорить нормально, а не шепотом. Когда займешься квартирой?

— Завтра, — пообещала она, исследуя приборы с азартным восторгом.

— Не знал, что ты такая заводная.

— Ты многого не знал, — бросила Нина, затем украдкой посмотрела на него. Он мог неправильно истолковать ее слова, мог подумать, что Нина намекает на записи жены.

— Как выяснилось, я не знал многого, — согласился он задумчиво. Слава богу, не воспринял фразу Нины намеком на рога. Рога — это так унизительно. — Давай сделаем так. Купи газету объявлений, я подберу подходящие адреса, а потом ты посмотришь квартиры. Это сэкономит время. С утра займись оформлением машины…

— А как мне ее оформлять, на кого?

— На себя.

— На меня? — уточнила Нина. — Не боишься, что я присвою ее?

— Не боюсь, — ответил он и одарил ее доверительным взглядом. — Тебя я не боюсь. И потом, если меня посадят или убьют, у тебя останется джип.

— Ты что несешь? — задохнулась Нина. Если его убьют, то и ее… — За что тебя убивать? Убийце выгодно на тебя свалить.

— Всякое может случиться, ведь добровольно я не сдамся, поэтому так сказал. Не переживай, я собираюсь долго жить. Нино, ты не могла бы завтра сходить к Надежде и прозондировать почву?

— К какой Надежде?

— К жене Леньки. Ну, которого убили с Валентиной.

— А под каким соусом я к ней явлюсь? — справедливо возмутилась Нина и разыграла в лицах диалог: — «Я пришла узнать, вам ничего не известно об убийстве вашего мужа и его любовницы?» — «А вы кто?» — «Я просто так интересуюсь». — «А не пошли бы вы кой-куда…» Примерно так будет. Мне это не нравится.

Он выслушал спокойно. Раньше, во времена их романа, Глеб не был такой сдержанный. Его отличала властность — здесь Валька права. Если не понимали, чего он добивается, Глеб взрывался на короткий миг, но так, что надолго отбивал охоту с ним спорить. Нина благоговела перед Глебом, слегка побаивалась, уважала. Сейчас… не боится, не благоговеет. Уважает? Тоже весьма сомнительно после Валькиных откровений. Однако любовь зла…

— Понимаешь, Нино, — сказал удрученно Глеб, — я с каждой минутой убеждаюсь, что мне не выбраться из этой истории. Возможно, это паника, когда все видится в черных тонах. Я хочу знать, подозревают меня или нет. Больше узнать не у кого, только у Надежды. К моим нельзя, особенно тебе. Придумай предлог и сходи к ней.

Нина умолчала о Паше Корейце. Глеб не придет в восторг оттого, что она обратилась к матерому хищнику с подозрительной просьбой. Ей тоже хотелось многое знать, только из достоверных уст, а не от незнакомой Надежды.

— У тебя есть мобильный телефон? — спросил он.

— Нет, такие игрушки мне пока не по карману.

— Твой друг кинул полмиллиона, а трубку не подарил?

— Не полмиллиона, а триста пятьдесят тысяч! — огрызнулась Нина. — И не твое дело, что он мне дарит.

— Извини. Вот, возьми. У меня есть еще один. В случае необходимости будешь звонить. Как только скажешь «Глеб», он автоматически наберет мой номер. Можно отправить письменное сообщение, я на своей трубке прочту.

Нина взяла телефон, повертела. Спросить Глеба, как им пользоваться, не решилась, еще поднимет на смех. Конечно, сейчас каждый сопляк ходит с мобильником, а у Нины полно других проблем, подобные игрушки она считала роскошью, без которой прожить можно. Ничего, научится управлять и сотовым телефоном. Она положила трубку в карман куртки и внесла свои предложения:

— Тебе надо врагов своих перебрать. Вполне вероятно, кто-то из них решил подставить тебя, подгадал и нанес удар.

— Перебирал, Нина. Ни на ком пока не остановился. Понимаешь, убийца хорошо знает мой дом, как-то туда пробрался. Значит, он бывал у нас не один раз. И этот человек хорошо знал Валентину, знал то, о чем я понятия не имел. Поэтому пока на первое место вышла Надежда. С Валентиной она дружила, а мужа могла выследить.

— Я имела в виду твоих партнеров по бизнесу, конкурентов, — не унималась Нина. — Например, когда я начинала, мое кафе одна негодяйка хотела поджечь — ее постоянные клиенты предпочли мой ресторанчик. Наняла двух мальчишек, те плеснули бензином на вход, но поджечь им не удалось. Полицейский помешал. Теперь я кормлю двоих ментов бесплатно, хоть какая-то охрана. В общем, конкуренты — это враги номер один. А у тебя во-он какой круг, имеешь дело с большими деньгами.

— Конкурентам незачем убивать мою жену, да еще ножом. А для меня достаточно всего одной пули. Но я не сбрасываю их со счетов, нет. Все это очень странно, если не сказать — глупо.

— Ну, я бы не назвала глупостью то, что видела. Это садизм. Слушай, Глеб, — вдруг осенило ее, — а среди твоих… то есть ваших общих знакомых нет человека, который проявлял бы садистские наклонности?

— Есть один. Леня. Я несколько раз был свидетелем, как он избивал Надежду. Однажды пробовал вмешаться — и пожалел. У них стиль такой был — друг друга тумаками награждать. Надя тоже любит руками помахать. Представь, однажды на банкете запустила в Леню салатом. Потом две недели из дома не выходила из-за синяков.

«Твоя семейка не лучше была», — подумала Нина, но вслух сказала:

— Леня отпадает. А больше никто не отличается садизмом? Хотя бы скрытым?

— Не знаю. Подумать надо, вспомнить.

— Ну, вспоминай, вспоминай… — пробормотала Нина. Нежданно пришла в голову мысль. — Знаешь, я схожу к Надежде. Дай мне ее телефон, сначала созвонюсь с ней.

— Дам, — ожил Глеб. Ему казалось, что Нина не согласится пойти к Надежде, а давить на нее он не имел права. Но она согласилась. — Только купи диктофон и запиши весь разговор с ней. Я хочу дословно услышать, о чем вы будете говорить. Следует по возможности предусмотреть все, хотя это невозможно.

Они еще покружили по городу, затем вернулись домой. Нина сама поставила «автобус» в гараж, ей это удалось лучше, чем Глебу. Глядя на свою «копейку», вздохнула:

— Стоит бедненькая, как сиротка, так и поржаветь может.

— Нина, не делай проблемы из ерунды, — сказал Глеб, входя в подъезд. — Сними гараж и поставь туда свою «копейку».

Было пять утра, когда Нина легла в постель. Она перечисляла в уме, что ей нужно сделать днем. Начать надо с оформления джипа. Дело приятное, несмотря на то, что «автобус» не принадлежит ей. Но почувствовать себя по-настоящему богатой, ездить на крутом транспорте, говорить по мобильнику бешеной стоимости — это вдохновляло. Нина была женщина во всех смыслах, посему не могла оставаться равнодушной ни к одежде, ни к игрушкам разного рода. Как и всем, ей хотелось много зарабатывать, ездить отдыхать на знаменитые курорты, иметь роскошный дом. Для этого она пахала как вол, и она обязательно заработает. Но отвлеклась, свои-то проблемы и планы ближе, а следует заниматься проблемами Глеба. Завтра она купит ему газету объявлений, изучит мобильник, постарается встретиться с Надеждой. Символичное имя. Нина отправится к Надежде с надеждой выведать что-нибудь. Это неприятное дело, к нему придется подготовиться. Что еще? Паша Кореец. Ему звонить и навязываться нельзя. Нина призналась себе, что совершила глупость, обратившись с просьбой к Паше. Ведь сколько раз слышала: бандюк делает услугу намеренно, чтобы вовлечь в банду. Нина сама полезла ему в пасть. А вдруг он забудет о ее просьбе? Хорошо бы…

Она уснула, когда в коридоре послышались шаркающие шаги. Кто-то из бабулек в туалет пошел.

10

Понедельник — единственный выходной, когда можно выспаться. Последние дни Нина хронически не высыпалась, уснув под утро, не выспалась и на этот раз. Занявшись оформлением машины, она потеряла четыре часа. Это при том, что Глеб дал денег на взятки. Во время изнурительных ожиданий под дверьми изучала телефон. Попался паренек, который все кнопки на мобильнике знал, словно свои пять пальцев. Он рассказал, как пользоваться цифрами, русским и латинским алфавитами, записной книжкой, калькулятором, выбирать звонок, отправлять сообщения. Нина освоила операции быстро. Потом поехала в кафе и позвонила Надежде. Едва та взяла трубку, без обиняков сказала:

— Я не могу дозвониться до Валентины, вы не знаете, где она?

— Кто вы?

К этому вопросу Нина была готова:

— Я ее подруга. Близкая. Меня зовут Нина.

— Никогда о вас не слышала.

— Да? Странно. А я о вас много слышала. Валентина дала ваш телефон, сказала, что справиться о ней я могу у вас.

— Это тоже странно. Мы не были с ней близки.

Вот так штука! Глеб говорил, они дружили. Кто соврал — Надя или Глеб?

— Так вы не знаете, где она?

— Знаю. В морге.

И послышались гудки. Понимая, в каком сейчас состоянии Надежда, Нина не удивилась, не расстроилась, что та отказалась с ней разговаривать, грубо бросив трубку. Но это дало повод позвонить еще раз. Услышав Надю, Нина начала с возмущения:

— Вы хоть понимаете, что так шутить нельзя? Я вам ничего плохого не сделала. Если Валентина вас обидела, то я тут при чем? Мне очень срочно надо с ней увидеться. Больше не у кого узнать, как ее разыскать. Прошу вас…

— Девушка, — сухо произнесла Надя, — что вам от меня нужно?

— Но я же говорила, — смягчила тон Нина. — Где мне найти Валентину?

— Я вам ответила.

— Не могу принять ваш ответ…

— Вам придется. Валентина убита. Ее убили в четверг вечером.

Нина сделала паузу, которая должна была означать, что она потрясена. И перестаралась — Надя снова положила трубку. Так, хорошо. Теперь стоило выждать, ведь «потрясение» должно продлиться некоторое время, а потом опять позвонить. Нина выпила чашку кофе, порепетировала всхлипывания, но решила, что всхлипывать не стоит, у нее плохо получалось. Набрала номер. Надежда взяла трубку.

— Простите меня, — заговорила Нина проникновенным голосом, постоянно анализируя, не перебирает ли. — Вы сказали убита? Как убита? Кем?

— Да, убита, — раздраженно сказала Надя. — Кем, пока никто не знает.

— Но это невозможно. Что же мне делать?

— Ждать похорон.

Ого! Жестоко сказано! Без жалости, сожаления и сочувствия.

— Не бросайте, пожалуйста, трубку! — закричала Нина, словно увидев воочию, как Надя собирается прервать диалог. Жалобно повторила: — Пожалуйста, не бросайте. Я скажу вам правду… (Ой, какую же правду сказать?) Она не совсем мне подруга… (Заехала!) То есть мы были подруги, но так получилось… глупо получилось. (Мямлить дальше нет смысла.) Валентина завела с моим мужем роман. (Ух, и здорово! Обманутая женщина должна клюнуть.)

— А какое отношение это имеет ко мне? — не клюнула Надя.

— Наверное, никакого. Понимаете, он оставил меня из-за нее. У нас ребенок. На этой почве у сына возник невроз… (На этом мелодраму с ребенком лучше завершить.) Я не могу говорить об этом по телефону. Скажите, мы можем увидеться?

— Зачем?

— Мне надо во многом разобраться. Может, удастся сделать это с вашей помощью. Прошу вас, не отказывайте мне. Есть еще причины… Очень прошу…

Надя думала, трубку не бросала.

— А как зовут вашего мужа? — неожиданно спросила она.

Если бы Нина хоть на секунду задумалась, к каким последствиям приведет ее ответ, она бы заклеила рот пластырем. Однако не задумалась.

— Глеб Печернин, — вырвалось у Нины, после чего она покрылась испариной. Но Наденька теперь обязательно с ней встретится.

— Приезжайте ко мне домой.

Подъехав к дому Надежды на «копейке», Нина по-мужски присвистнула. Это был один из самых знаменитых домов в городе. Особняк иметь необязательно, достаточно в подобном доме купить квартиру, которая стоит столько же, сколько и особняк. Три этажа, на первом гаражи, второй и третий занимают двухэтажные квартиры, окна выходят на обе стороны длинного дома, хотя всего в нем восемь квартир. Разумеется, в каждой есть камин — мечта Нины, два-три балкона. Она позвонила, дверь открыла женщина средних лет, худая, с удлиненным и неприветливым лицом. Нина поднялась за ней по лестнице, сняла пальто и прошла в большую комнату как раз с камином, где потрескивали дровишки. Надежда предложила ей присесть на один из диванов, любезно предложила:

— Что будете пить?

— Ничего, — нервно сказала Нина. За дорогу сюда придумала, как выкручиваться, но все равно нервничала. — Я за рулем.

— Ну и что? — пожала она плечами. — Лишь бы в аварию не попасть, а от ментов всегда откупиться можно.

На столике стояли бутылки и бокалы, Надежда налила себе светло-коричневого напитка в пузатый бокал, сделала глоток и села напротив Нины.

— Так вы ищете Глеба? — спросила с кривой усмешкой Надя, подавшись телом вперед. Она была явно заинтригована.

— Д-да, — запинаясь, ответила Нина, чувствуя неловкость под пытливым взглядом Надежды. — Я ищу Глеба.

— А скажите, милочка, каким образом он являлся вашим мужем, если женат был на Валентине? Жил с ней в одном доме, везде показывался только с ней. Вы не находите, что ваше утверждение ложно?

— Нет, — поспешно ответила Нина и потупилась. — Мы с Глебом не зарегистрировались. А то, что он женат на другой, я узнала год назад.

— Интересно. — Надежда откинулась на спинку дивана, рассматривая гостью с откровенным любопытством. Нине тоже стало интересно, почему, узнав о похождениях мужа и его безвременной кончине, лицо Нади не несло печати трагедии? Похоже, она вовсе не страдала по этому поводу. Тем временем Надя удовлетворенно прошипела: — Значит, наш Глеб двоеженец? А почему вы ко мне обратились? Кстати, ведь это не Валентина дала вам мой телефон, так?

— Вы проницательны, — кивнула Нина. — Я нашла телефон в записной книжке Глеба, он забыл ее у меня. Мне Глеб рассказывал о вас и вашем муже Леониде. Извините, я соврала вам, что ищу Валентину, хотя я хотела и с ней встретиться. Не знаю, к чему привела бы наша встреча, но… утопающий хватается за соломинку. Мне просто было неловко вам говорить, что я ищу Глеба. Вы не знаете, где он?

— А зачем вам Глеб? — Надя получала несказанное удовольствие от беседы.

— Должен же он позаботиться о ребенке! (Опять нечаянно вырвалось про ребенка, но назад дороги нет.) Я одна не справлюсь.

— И сколько лет вашему ребенку?

— С-семь. (Не многовато ли ребеночку лет?) Будет семь… в августе.

— Как же вы не замечали, что Глеб не ночует у вас?

— Он говорил, что ездит в командировки, задерживается на работе… (Чушь, надо что-то более убедительное сказать.) Понимаете, когда любишь человека, то веришь ему и не хочешь замечать его вранье.

— Да, действительно, — пристально глядя на Нину, проговорила Надежда, снова отпила из бокала, закурила. — Но я не знаю, где ваш обманщик.

— Скажите, вы сказали правду… о Валентине?

— А вы и с ней были знакомы? — подлавливала ее Надежда. Вот змея!

— Нет, конечно. Когда я узнала, что он женат, чуть с ума не сошла. Обидно было, больно… Я сама прекратила наши отношения. Но сын… его лишить отца я не могу, это несправедливо по отношению к ребенку. Мне очень хотелось посмотреть, на кого променял нас Глеб. Я следила за ним, так увидела Валентину. Она красивая… (Вот теперь не плохо было бы слезу пустить для убедительности, но слезы не выдавливались.)

— Шлюха она порядочная, — вставила Надежда. — Грязная шлюха.

— Теперь это не имеет значения, — разыграла печаль Нина.

— Напротив, — усмехнулась Надежда. — Это имеет большое значение.

— В смысле? — не поняла Нина, а усмешка Нади ее насторожила.

— Неважно. Я не знаю, где Глеб, он пропал.

— Как это — пропал?

— Его никто не может найти после четверга. Он был на работе, потом исчез.

— Вы хотите сказать, что и его… убили?

— Я ничего не хочу сказать, — резко ответила Надежда. — Говорю только то, что знаю. А не вы ли, милочка, убили Валентину?

Ничего себе, поворот! Нина задохнулась от ее слов:

— Вы… да как вы смеете?!

— Ну а почему вы не могли убить ее? У вас есть причины уничтожить соперницу, — и глаз при этом у Надежды стал хитрый-хитрый. — Да ладно, не пугайтесь, я не стану доносить на вас. В сущности, я должна сказать вам спасибо за то, что вы заодно убили и моего муженька. Вы перепутали его с Глебом?

«С какой стати она так открыто говорит с совершенно посторонней женщиной? — соображала Нина. — Если она думает, что убийца я, почему не боится? Убив двоих, по логике нежданная гостья запросто убьет и третьего человека. Чего там: одним больше, одним меньше…» Правда, предположения Надежды испугали не на шутку. Было глупостью приходить сюда, рассказывать про сына, которого не существует, и дикую историю про двоеженца. Так и в тюрьму можно влететь.

— Вы с ума сошли, — выдавила Нина. — И при чем тут ваш муж?

— Моего мужа нашла в спальне Валентины и Глеба их домработница, — разделяя слова, дабы они стали доходчивее, сказала Надя. — Его и Валентину убили одновременно. Я почему-то думаю, что это сделали вы.

— Но почему? — вспыхнула Нина. — Почему вы так думаете?

— После вашего рассказа, — улыбнулась Надежда. — Разбитое сердце, сынок без папы, жажда мести. Видите, как все складывается не в вашу пользу?

— С таким же успехом и вы могли прикончить своего супруга с любовницей. К тому же вы не скрываете радости, что он убит.

— Не могла. Я не знала, что он любовник Валентины.

— Это еще ни о чем не говорит. Ваши утверждения — это всего лишь слова. А я тоже не могла это сделать! — торжествующе выкрикнула Нина. — У меня есть алиби! Меня видели на работе с утра до поздней ночи весь четверг! А у вас есть алиби?

— О, какая вы подкованная, — слегка изумилась Надежда. — Что ж, у меня тоже есть алиби, о нем знают в прокуратуре. Значит, это не вы? Как жаль, а я хотела выдать вам премию.

— Вы очень циничны! — бросила упрек Нина.

— Ну и что? Я и в прокуратуре не скрывала, что страдать по развратному мужу не собираюсь. Согласитесь, это смешно — разыгрывать безутешную вдову, муж которой ей изменял, и теперь об этом все знают. Мое положение унизительное, вы не находите? Я даже хоронить его не буду, пусть о нем позаботятся родители, к счастью, они живы. Если это сделали не вы, ну, тогда их прикончил ваш Глеб.

— Почему Глеб?

— Он очень ревнивый. Вас он ревновал?

— Я не давала повода.

— А Валентина давала. Строила глазки всем мужикам подряд, за что была неоднократно бита Глебом.

— Глеб ее бил? — широко распахнула глаза Нина.

— Да, бил. За то время, что мы знакомы, при мне он не раз отвешивал ей оплеухи. Правда, она в обиду себя не давала, чему есть свидетели. Не так давно на банкете Валентина запустила в Глеба салатом. Все были в шоке от скандала, — не без наслаждения от воспоминаний поведала Надежда.

Этот занимательный рассказ Нина уже слышала от Глеба, только в его рассказе действующие лица были другие. Интересно, кто из них врет и зачем? Нина окончательно растерялась, не знала, что говорить. Надежда сама продолжила тему:

— Вас удивляет поведение Глеба?

— В общем-то да, — призналась Нина. — Я с этой стороны его не знала, хотя мы… давно вместе… были. Чтобы он поднял руку на женщину… это неестественно.

— Поднимал, поднимал, — заверила Надежда. — Себе он прощал маленькие увлечения, а жене нет. Флиртовал у нее на глазах, потому и получил салатом по морде. Это было очень комично.

— А вы с мужем никогда не дрались? — нашлась Нина.

— Да всякое случалось. В нормальной семье бывают и размолвки.

— Ничего себе — размолвка. По-моему, в нормальной семье не бывает как раз рукоприкладства.

— Там, где нет любви, не бывает, — согласилась Надя. — А там, где есть любовь, есть и ревность. Ревнивый человек способен на неадекватные поступки.

— Выходит, у вас и вашего мужа размолвки случались из-за любви? Как же он тогда попал в постель к Валентине? Да и вы не похожи на любящую жену.

— У нас уже не было любви, милочка. У нас осталась привычка, дети, которые связывают. И все. А вот Глеб, по моим наблюдениям, любил Валентину страстно. Извините, если вам неприятно это слышать.

— Мне неприятно это слышать, — честно призналась Нина. — Но я все равно хочу вернуть Глеба. Он теперь знает, с кем жил, думаю, оценит меня.

— Если он убил Валентину и моего Леньку, то вы его долго не увидите.

— Я не верю, что это сделал он.

— Ну что ж, это ваше право. Оставьте мне ваш телефон, если я выясню что-нибудь о нем, позвоню. Вы меня поразили своей настырностью.

Врать дальше было невыносимо и бессмысленно, а Надежда походила на паука, плетущего паутину. Нина мечтала поскорее выбраться из этого дома, поэтому быстренько написала два номера — рабочий и номер сотового телефона. Надежда, прочитав номера, приподняла одну бровь, затем взглянула на Нину, словно сделала в ней некое открытие, и снова опустила глаза на лист бумаги. Отложив лист, проводила гостью до двери, чему-то усмехаясь. Нину просто из себя выводила ее усмешка.

Упав на сиденье в автомобиле, она тяжело выдохнула:

— Уф! Это кошмар какой-то! Что я несла! Вот дура! Набитая дура.

Она вспомнила о диктофоне, достала, отключила. Некоторое время думала: кто из них врал — Глеб или Надежда? Кто кого бил? Кто в кого запустил салатом? И какое значение в этой истории имеет салат? Почему о нем упомянули и Глеб, и Надежда? Странно. Нина перевела взгляд на диктофон в своей руке и… стерла запись.

— Если ты меня обманываешь, Глеб, — пробормотала, поворачивая ключ зажигания, — я из тебя студень сделаю.

Она поторопилась покинуть двор, решив, что больше сюда ни ногой не ступит.

В это время Надежда набрала номер:

— Алло, это Юлия Федоровна? С вами говорит Надя. Я хочу вам сообщить очень приятную новость. У вас есть внук. Ему около семи лет… Да, звучит нелепо. Я сама только что узнала… От его матери, разумеется, она разыскивает Глеба. Вам дать ее телефончик? А лучше приезжайте ко мне, я расскажу подробно.

Надежда положила трубку, затем улыбнулась, глядя на лист с телефонами:

— Ну, посмотрим, посмотрим, как ты будешь вертеться, девочка.

Нина пересказала Глебу диалог с Надей не весь. Умолчала про салат, умолчала о том, что Надя отреклась от дружбы с Валентиной, не рассказала и про «ребенка». Сообщила лишь, как солгала, что Глеб является мужем Нины. По всему стало заметно, что результатом похода он недоволен.

— Зачем наплела, что я двоеженец?

— Так получилось, — развела руками Нина. — Она разговаривать со мной не хотела. Но как только узнала, что ты мой бывший сожитель, сразу согласилась на встречу. Ты дал мне задание, я выполнила, к Надежде попала.

— А почему не записала на диктофон?

— Не получилось. Не проверять же при ней, работает диктофон или нет!

— Ладно, дело сделано, теперь нечего сотрясать воздух. Наденька — женщина коварная, хитрая, не знаю, что выкинет после вашей встречи. Что она еще говорила?

— После меня она подозревает в убийстве тебя.

— Это понятно. Больше ничего?

— Ничего. — Однако ее тоже не удовлетворила встреча с Надеждой, можно сказать, напугала, поэтому посчитала себя вправе дать Глебу совет: — Знаешь, найми детектива. Частного детектива. Мы не справимся. Я полный профан в интригах, не хочу залететь вместе с тобой. Скажу честно, после подозрений Нади мне стало не по себе.

— Нина, я не доверяю ни одному человеку, — ответил Глеб.

— Да дай ему половину тех денег, что обещал мне, он носом будет рыть и держать язык за зубами.

— Пойми, — вдалбливал ей Глеб, — я даже родителям не даю знать о себе. Они сразу разовьют бурную деятельность, станут отмазывать меня. Это ни к чему, потому что надо не отмазывать меня, а найти убийцу. Нет, детективу я не доверюсь.

— Но я тоже не умею… Когда сегодня разговаривала с Надеждой, думала, что она видит меня насквозь… я как на иголках сидела…

— О своем алиби она не распространялась, — произнес Глеб отстраненно.

— Зато прокуратуре оно известно. Ты даже не слушаешь меня.

— Слушаю, Нина, — мягко возразил он. — Как бы узнать, где она находилась во время убийства и кто это может подтвердить? Я не верю ей.

— Не знаю. Я ничего не знаю. И не понимаю, как мы из всего этого выгребем. Ты сам не знаешь, что делать, я тем более.

— Справимся, Нина, — неуверенно заверил Глеб. — Да! Где дневник Валентины? Я просил забрать его.

— Когда? — захлопала она глазами. — У меня есть еще мой ресторанчик, дорогой. Дела на самотек я не пущу, что бы ты мне ни обещал. И потом, дневником занимается моя подруга Долли, а я даже не знаю переводчика. Не волнуйся, там же не написано, кто конкретно его вел. Завтра встречусь с Долли, она заберет дневник.

Глеб переключился на изучение газеты с объявлениями, а Нина занялась уборкой.

11

— Долька, ты не могла бы взять на себя заботу о ресторанчике?

С этого вопроса началось утро вторника. Задания Глеба займут много времени, пришла к выводу Нина, и поэтому на некоторое время надо отойти от дел. Лучше Дольки на роль надсмотрщицы нет.

— А ты куда денешься? — вытаращилась Долли. Предложение было очень необычным. Нина свое кафе не доверяла никому, а тут вдруг…

— Я? Буду рядом. У меня возникли кое-какие дела… Это ненадолго, неделька-другая… Так как? Поможешь?

— Какие проблемы? Мы же подруги, скажи мне, что случилось.

— Не могу. Пока не могу. Не обижайся, Долли.

— Это связано с тем дневником? — предположила Долли.

— В общем-то да. Но не только. Долли, я все тебе расскажу…

— Нина Александровна, вас спрашивают, — сообщила уборщица, открыв дверь.

Отстранив уборщицу, в кабинет вошли… у Нины стали круглыми глаза и тревожно забилось сердце, потому что этих людей она не ждала увидеть у себя, да и не хотела бы их видеть никогда. В кабинет вошли родители Глеба! Увидев Нину, они застряли у порога, словно натолкнулись на невидимое препятствие, лица у обоих вытянулись от изумления. Скорее всего, они не знали, к кому пришли, посему не находили слов от шока. Само собой, Нина тоже не находила слов, в ее памяти всплыла давнишняя вражда, вызывая прежнюю бурю негодования внутри. Ничто не проходит бесследно, это верно. Долли переводила растерянный взгляд с Нины на хорошо одетых людей, от которых шла волна недоброжелательства, и обратно на Нину. До нее дошло, что она здесь лишняя, Долли встала со стула, предупредила:

— Я у себя буду. В случае чего зови.

После ее ухода пауза продлилась с минуту. Наконец мама Глеба, выдавила:

— Ты?!!

И с таким презрением это произнесла, с такой брезгливой миной, что Нина вышла из столбняка. Молниеносно пронеслись эпизоды, когда мама Глеба унижала ее, насмехалась при нем, а наедине игнорировала. Папа Глеба тоже при Нине вел себя так, словно ее вообще не существовало. Оба относились к ней как к пустому месту, при случае, точнее, при людях, подчеркивали свое превосходство. Их поведение можно было охарактеризовать одним словом — хамство. Если раньше Нина терпела выходки родителей жениха ради Глеба, стараясь не обострять отношения, то с какой стати будет терпеть сейчас? Она уже не та девушка — скромница и воспитанная в почтении к старшим. Вращаясь среди людей разного сорта, зачастую не обремененных ни моралью, ни воспитанием, Нина многому научилась. Сегодня она способна дать отпор, понадобится — нахамит, ведь хам человеческого языка не понимает, только свой.

— Что вам угодно? — ледяным тоном спросила Нина, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. Эта поза хозяйки означала: не боюсь вас! Ее волнение выдавала лишь авторучка, которую она крутила пальцами.

— Мы пришли посмотреть на мать нашего внука, — выговорил папа растерянно.

Ах, вот оно что! Значит, Надька доложила им о ее визите.

— Ты соврала про ребенка? — Маме не откажешь в проницательности.

Нина мучительно соображала, как быть. Сказать правду — чем мотивировать свое появление у Надежды? Ведь сразу все заподозрят некую тайную цель, которую преследует Нина, а там навесят массу обвинений. Продолжить врать — что из этого выйдет? Вот так ситуация! Недолго думая, Нина выбрала второе, ибо второй вариант не представлялся опасным, да и, сказав «а», следует говорить «б».

— Почему же соврала? — с вызовом сказала она. — У меня есть ребенок.

— Но не от Глеба! — бросила мама гневно.

Юлия Федоровна — типичная мамаша-злодейка, оберегающая единственное чадо от посягательств хищных дев. Интересно, как Валька ладила с ней? Однако сейчас Нину заело отношение этой стареющей мегеры, которой не угодишь, хоть в лепешку разбейся. Знала бы мамочка, что она, рискуя собственным положением, прячет ее сына у себя дома. Не к ним он подался, а к ней. Нина всматривалась в Юлию Федоровну и не находила ни одной привлекательной черты. Да ведь это еще и типичная представительница правящего класса — черствая, постоянно и фальшиво озабоченная, с завышенной самооценкой, презирающая бедных людей. В молодости она была очень миленькой, худенькой, но разожралась на демократических харчах и стала похожа на свиноматку. Нина представила милую сердцу картину: Юлия Федоровна будет месяц лежать с больной головой, узнав, что у нее ребенок от Глеба. Она скрестила на груди руки и елейно сказала:

— Это мой ребенок и Глеба. Но вас это не касается.

— Как это не касается?! — залилась краской негодования маман. — Ты что несешь? Я тебя выведу на чистую воду. Специально придумала сына? Зная, что случилось, ты решила воспользоваться…

— А что случилось? — прикинулась дурочкой Нина.

— Как будто не знаешь! — подковырнула ее маман. — Валентину нашли убитой в доме, а Глеб пропал бесследно. Ты искала Глеба, зачем?

Эх, добивать так добивать! Нина четко, чтобы родители Глеба не пропустили ни одного словечка, выделяя каждую буковку, сказала:

— Я хочу получать алименты на своего сына.

— На чужого! — вскипела Юлия Федоровна.

— Хм, — самодовольно хмыкнула Нина. Далее она не могла отказать себе в удовольствии, наблюдая, как мама Глеба хватает ртом воздух. А тон выбрала ласково-иезуитский: — Сейчас это устанавливается запросто. По анализу крови. Мальчик растет, ему многое нужно. Например, персональный компьютер, хорошая одежда, фрукты. И поездки. Должен же ребенок увидеть мир. И потом скоро школа, я не могу отдать ребенка куда попало. Хочу определить его в престижный лицей, где изучают языки, менеджмент, экономику. В наше время это необходимо. Вы со мной не согласны?

— Коля (так зовут папу), Коля, ты слышишь?! — Еще чуть-чуть, и мама наконец-то упадет в обморок. Странно, она женщина боевая, уложить наповал ее можно только при помощи локомотива на полном ходу, а не какими-то фразочками. И точно, мама не брякнулась на пол в беспамятстве, мама грозно взревела: — Что она несет?! Почему же ты раньше не говорила о сыне? Как же ты его скрывала и почему? Ведь вы жили вместе с Глебом год! Где был твой ребенок? И почему Глеб не говорил, что у него есть сын?

— Я отвечу на все вопросы по порядку, — с готовностью сказала Нина. — Что там на первом месте? А, как скрывала? Просто. Он воспитывался у моей мамы. И это была идея Глеба — не говорить вам о ребенке. Вы же меня в упор не видели. Мы хотели преподнести вам подарок во время свадьбы, так сказать, обрадовать… но свадьба не состоялась.

— Коля, Коля, что ты молчишь? Я не верю этой авантюристке.

Нину всегда удивляло: что папа Глеба нашел в его маме? Николай Львович был красивый и видный мужчина, выглядел много моложе не только своей жены, но и своих пятидесяти пяти лет. Он был подтянут, со спортивной выправкой, седина не уродовала, а украшала его густые волосы, черты лица были точеные. Кстати, Глеб был вылитый отец. Правда, характер у Николая Львовича был сродни характеру Юлии Федоровны, в этом смысле они были два сапога пара. К тому же он был человек скрытный, никогда не определишь, чем заняты его мысли.

— Погоди, Юля, — произнес он властно. Властность — семейная черта Печерниных. — Понимаешь, Нина, это все очень странно. Хорошо, сейчас не будем выяснять, кто и зачем скрывал существование ребенка, это впереди. Ты должна доказать, что твой сын наш внук. В противном случае ответишь за шантаж. Мы хотим посмотреть на него.

— Это еще зачем? — переменилась в лице Нина. Загнули: ребеночка им покажи! — Я вовсе не собираюсь делать из вас бабушку и дедушку, мне достаточно алиментов. А вас нам не надо.

— Нина, — осадил ее Николай Львович, — если ты лжешь, то пожалеешь об этом. Ложь мы расценим как интригу против нашего сына и нас. Поэтому мы хотим увидеться с внуком и получить подтверждение, что это сын нашего сына. Тогда мы возьмем заботу о его будущем на себя. В противном случае ты станешь подозреваемой.

— Кем стану? — Нина состроила презрительную мину.

— Возможно, это ты организовала убийство Валентины, затем кто-то по твоему приказу выкрал нашего Глеба и держит его в заложниках.

Нина расхохоталась, чем не смутила родителей Глеба. Тогда она внезапно прекратила смех и, стараясь придать голосу как можно больше беспечности, сказала:

— Я все поняла. Ваш Глеб убил жену, она же ему изменяла. Он застукал ее в спальне с любовником и убил! Ему светит тюрьма, а вы ищете заместителя на место вашего сына. Внук как раз подходит. Не получите вы его, ясно?

Николай Львович переждал выпад Нины и закончил:

— Тебя ведь Глеб бросил из-за Валентины. Валентина убита. У тебя есть мотив убить ее — месть Глебу и Валентине. Это в том случае, если ты выдумала всю историю с ребенком. Я все сказал, а ты думай. Когда покажешь нам ребенка?

— Его же надо привезти… — пролепетала Нина. — Он у мамы…

— Мы ждем.

Не попрощавшись, папа и мама Глеба с достоинством покинули кабинет, оставив Нину в полной потерянности. Это называется: приехала! Что теперь делать? Где взять сыночка? А как Глеб обрадуется дополнительным проблемам! Ужас!

— Спокойствие, только спокойствие, — сказала себе Нина. — Из каждой ситуации есть два выхода. Во-первых, ребенок будет долго ехать. Сначала он заболеет, потом что-нибудь придумаю. Второе. Глебу надо поторопиться, а то это все плохо кончится. Для меня плохо. Со своим враньем я влечу… даже подумать страшно. Я не могу этого допустить. Дневник… мне необходимо знать, что там написано.

Должна сказать, с Глебом мне нравится больше, чем с другими. Он многое умеет, я имею в виду умение общаться и быть нескучным. Он разнообразен, то холоден, то горяч, то нежен, то груб. Возможно, происходит это потому, что всякий раз между нами начинается борьба, он преодолевает моральный барьер, а я преодолеваю его. Он связан обязательствами перед невестой, в то же время его влечет ко мне. Мне же интересен сам процесс преодолений как с его стороны, так и с моей. В какой-то степени Глеб заменил мне мою страсть, занял все мысли. Это не любовь. Я не могу любить мужчину так, как любила горы, снег, скорость, встречный ветер…

Сегодня погода установилась отличная, сияло солнце, переливалось на снегу. Мы пошли погулять в лес. Нас встретили белые ворохи на ветках, бесчувственное море снега… При виде всего этого великолепия меня охватило возбуждение. Хотелось растормошить лес, кричать и смеяться, возможно, плакать, хотелось все взорвать и самой взлететь на воздух, а потом умереть. Мне нужна была разрядка. Я предложила заняться любовью. Глеб потянул меня на базу, но я сказала, что хочу заняться любовью здесь же. Он назвал меня сумасшедшей, сказал, что на снегу все отмерзнет. А меня это не остановило. Я давно хотела предаться разврату на снегу, быть может, после этого избавлюсь от непреодолимой тяги к тому, что потеряла. Поэтому оделась соответственно, чтобы снять минимум. Глеб сначала испугался, потом сдался. Я опять его победила. Как это было превосходно! Ни он, ни я не замечали холода, стало горячо изнутри. В какой-то момент Глеб слился с белой массой вокруг, а я почувствовала то, что ощущала, мчась на лыжах. Я по-настоящему изменила своей страсти, и снег был тому свидетелем. Я кричала, как кричала на финише от восторга. Глеб повторил, что я сумасшедшая. Но был ужасно доволен. Я тоже… Правда, мои восторги он принял на свой счет, собственно, это его дело.

Он уехал к невесте. У меня такое впечатление, что он сбежал от меня. Вряд ли кто-нибудь еще из мужчин сможет мне дать чувство победы. Мы провели вместе последнюю ночь, и теперь он потерян для меня навсегда. Что, что? Это говорю я? Тогда я действительно сумасшедшая…

Нина так ясно представила заснеженный лес и двоих на снегу, что защемило в груди и навернулись слезы. А она в это время готовилась к свадьбе, Любочка Алексеевна сшила изумительный наряд и фату. Потом свадебные атрибуты Нина разрезала на мелкие кусочки. После Глеба у нее никого не было, вообще никого. Смешно, но она хранила ему верность. Нина ни с кем не хотела встречаться, заводить роман хотя бы для того, чтобы забыться. Позже ресторанчик забрал все время, Глеб вылетел из головы. И вот снова влетел! Нина не только не забыла обиды, но с каждой строчкой из дневника Валентины переживала заново измену, проглатывая подступавший к горлу ком. Глупо. Глеб теперь с ней, возможно, он дан в награду за терпение? Ничего себе награда: два трупа и папенькины угрозы!

— На кой черт мне все это надо? — спросила себя Нина. — Что я сама хочу? Вернуть его? Или помочь из меркантильных побуждений? С собой-то не стоит хитрить. Надо определиться, а не метаться и не испытывать дурацкую ревность, читая эту пошлятину.

— Ты сама с собой разговариваешь?

Нина сидела на любимом месте у стойки бара в углу. К ней подсел Миша со стаканом сока. Он не пьет. Не алкоголик, просто не пьет из принципа. Нина уставилась на Мишу, забыв сказать «добрый вечер». Что, если изменить Глебу с Мишкой, как Валька изменила снегу с Глебом? Вдруг и Нина освободится от «непреодолимой тяги»? Вопрос, конечно, серьезный, его стоит обдумать. Ну, чем плох Мишка? Высокий, внешне не урод, в отличие от Глеба надежный, пожалуй, больше о нем Нина ничего и не знает. А надо ли знать? Глеба она знала несколько лет, и что? Миша улыбался ей, смотрел преданно.

— Ты последнее время какая-то другая, Нина, — сказал он.

— Другая? А какая — другая?

— Не знаю, — слегка пожал плечами Миша и отпил сок из стакана. — Озабоченная. Будто боишься чего-то…

— Я боюсь? — рассмеялась она. Немного нарочито рассмеялась, но это неважно, ведь с Мишей не надо себя контролировать. И призналась: — В общем-то да, боюсь.

— Может, тебе нужна помощь?..

— Нина Александровна, — подошла к ним официантка, — вас спрашивает вон тот мужчина. Он сказал, что хочет поговорить с вами.

Вторник — день пустой, обычно со среды вечера забиты посетителями, поэтому в противоположной стороне Нина без труда заметила человека лет сорока, пившего кофе в одиночестве. Она направилась к нему, натянув на лицо улыбку приветливой хозяйки. А он, не говоря ни слова, протянул удостоверение. Ух ты! Следователь! Этого оказалось достаточно, чтобы Нина мгновенно отбросила недавние лирические терзания и заставила себя собраться с мыслями. С товарищем следователем надо быть начеку, это не Надя, не папа и мама Глеба. Это опасно. И пришел он неспроста. Нина села на стул, спросила:

— Вам не будет мешать музыка? Можно пройти в мой кабинет.

— Не беспокойтесь, музыка не помешает, она негромкая, — сказал следователь. — Меня зовут Анатолий Трофимович Рыков…

— Очень приятно. А меня Нина. Мне двадцать восемь лет, рост сто семьдесят пять сантиметров, группа крови вторая, не замужем, детей нет, судимостей не имела. (Опять занесло. Это чисто нервное.) У вас ко мне дело?

Он выдержал паузу, откровенно оценивая Нину: перед ним дурочка или прикидывается? Нина, разумеется, оценивала его. Первое, что бросилось в глаза, — уверенность Рыкова. Это уверенность стабильного во всех отношениях человека. У него есть постоянная работа, которая ему нравится, законный отпуск он проводит с семьей, нужды не знает, внешне похож на сотни людей. В общем, эдакий образец среднестатистического удачника, который не хватает звезд с неба, но живет нормально. Только какого черта он приперся к Нине? Неужели Надежда или родители Глеба посоветовали ему допросить Нину? Ответил он мягко, доброжелательно:

— Да, у меня дело. Вам известно, что в четверг вечером было совершено двойное убийство? Убили жену и друга вашего знакомого Глеба Печернина.

— Ну, известно, и что? (Это правильно, врать не стоит.)

— А от кого вы узнали об этом?

— Ну, знаете ли, ко мне многие заходят…

— Я бы хотел знать конкретное имя, — перебил он.

— Не помню. (Все же врать придется, это печально.)

— Значит, не помните? (А на лице написано: не верю.) Мне известно, что у вас с Глебом Печерниным были близкие отношения, вы собирались пожениться…

— Были, — не выдержала Нина, поэтому перебила его. Он говорил медленно, будто жилы из нее тянул. Одно дело, когда Долли говорит протяжно, в ее речи никогда нет некоего тайного смысла. Другое дело, когда перед тобой следователь и явно расставляет капкан. — Были да сплыли. Он женился на другой, а мы расстались.

— Вы расстались, потому что он женился на другой, — уточнил он.

— Не играйте словами! Это было давно, мне неприятно вспоминать. Лучше скажите, что вам надо? Почему вы пришли ко мне?

— Мы беседуем со всеми знакомыми убитой.

— А я не была с ней знакома.

— Но вы хорошо знали Глеба. Последнее время вы с ним виделись?

— Нет. И видеть его у меня нет желания.

— Да?

Он странно прищурил один глаз, как будто брал Нину на мушку, отчего внутренности у нее задребезжали. Ну, полное ощущение, что он ее в чем-то подозревает. Не нравились ей ни следователь, ни его визит, ни его недосказанность, даже то, как он пил кофе, тоже не нравилось. Кофе варит бармен на раскаленном песке, каждую порцию в отдельности! Запах идет одурманивающий. У Нины подают кофе с пенкой, кофе с мороженым — гляссе, кофе с коньяком, кофе с взбитыми сливками… Растворимых помоев вообще нет! Но следователь пил кофе Нины как помои, изучая чашку с тоской, достойной генерала, попавшего на гауптвахту. Нина разозлилась:

— А что означает это ваше «да»? На что вы намекаете? На то, что мы с Глебом встречаемся? Уж, извините, должна вас разочаровать.

— Почему вы сердитесь, Нина? — спросил он со сладкой интонацией, от которой ее едва не стошнило. И глаза у него стали добренькие, но с проницательными искрами в зрачках.

— Потому что не люблю, когда ходят вокруг да около, — отчеканила Нина.

— Хорошо, я задам более конкретный вопрос. Вы знали, какие складывались отношения у Глеба Печернина с его женой?

— Нет. Мы расстались. Это должно о многом говорить.

— Ну, тогда у меня все.

Он встал, вскочила и Нина. Вдруг он протянул руку к ее плечу:

— Извините, на вашей кофточке соринка.

— Спасибо, — буркнула она.

После его ухода Нина вздохнула с облегчением и вернулась за столик. Миша, наблюдавший за ними, спросил, когда она вернулась на свое место:

— Это кто был?

— Следователь.

— А что ему от тебя нужно? — предельно удивился Миша.

— Не поняла. Задавал дурацкие вопросы…

— Следователи дурацких вопросов не задают, — насторожился Миша. — Почему он пришел к тебе?

— Ой, не бери в голову. Спрашивал об одном человеке… которого я давно не видела, поэтому ничего толком не рассказала. Я пойду к себе, извини.

Она сгребла листы и поспешила в кабинет, так как не могла избавиться от неприятных ощущений после беседы со следователем. Сначала хотела собраться и поехать домой, но вспомнила, что не дочитала несколько страниц из дневника Вальки. Нина даже не присела, ведь текста немного. Если пропускать порнографию, а ею Валькины опусы изобилуют, то прочесть можно за пять минут. Сейчас Нину интересовало развитие сюжета.

Я выдержала паузу — неделю. Думаю, этого достаточно. Пришла к нему в офис и не ошиблась. У Глеба загорелись глаза, участилось дыхание, он этого не скрывал. Я сказала, что, если он хочет, мы будем встречаться тайно. Тайные встречи придают остроту, бодрят. И это нормально для людей, которых сильно влечет друг к другу. Он думал, опять думал, что-то решал в уме. Очевидно, он решал нравственные проблемы, ему надо было помочь. Я оседлала Глеба. Близость тела, которое он хочет, должна перечеркнуть все границы. Он сказал, что в кабинет могут войти. Я только рассмеялась, ведь он меня плохо знает. Разумеется, ни он, ни я не хотели, чтобы нас застукали на месте преступления. Но именно этот фактор подогрел меня. (Большой кусок непристойных откровений Нина пропустила.) Все, он пропал. (Тяжелую порнуху Нина тоже пропустила.) Мы осквернили кабинет, правда, никто не вошел. Приводя себя в порядок, я думала: а как бы он вел себя, если бы вошел кто-нибудь из его сотрудников? Я представляла самую разнообразную реакцию, которая почему-то смешила меня и вряд ли соответствовала действительности. Вот тут-то он и сделал мне предложение выйти за него замуж. Это меня смутило, в конце концов, я не собиралась замуж. Однако в моем отношении к Глебу и к себе есть ненормальность, я понимала это. Глеб мне приятен, с ним хорошо, чего же еще надо? Но что-то мешало сказать мне: да, согласна. На этот раз думала я, а он сказал, что любит меня и теперь не отпустит, даже если захочу уйти. У меня было ответное предложение: ничего не менять, оставить все как есть. Но он категорично настаивал на законных отношениях, говорил, что прятаться по закоулкам ему противно. Законные отношения? Честно сказать, на меня такие слова наводят скуку. Но, может, так будет лучше. Я согласилась…

А следующие строки все же заставили Нину присесть на стул. Она пробежала глазами две последние страницы, задумалась. Это было самое настоящее потрясение. Ее уже не занимало, чем и как привязала Валька Глеба, на последних страницах Нина увидела между строк более важные вещи, поэтому вдумчиво перечитала…

Теперь я буду разговаривать с тобой, милый, только с тобой, Глеб. Прошел месяц, вчера мы с тобой поженились. Все эти приготовления раздражали меня, мне казалось, что я готовлюсь к рабству, начнется однообразное и уродливое существование. На меня свалятся обязательства — и уже свалились, — которые я должна буду выполнять, свалятся обязанности, и снова вернется скука, а скуки я боюсь как смерти. Скука меня убивает, некоторые люди от скуки впадают в депрессию, а я — в неистовство. В таком состоянии я не отдаю отчета в своих поступках и могу натворить все что угодно. Но твоя страсть росла, и мне это нравилось. До вчерашнего дня. Ты допустил одну маленькую ошибку, такую незначительную, такую глупую, другая посмеялась бы, и все, возможно, раздулась бы от гордости, что ее безумно любят. Другая, но не я. Понимаешь, милый, я соткана из тканей, которые требуют огня, иначе я становлюсь холодной, как снег. Ты охладил меня. Одной фразой. Ты сказал: «Если ты мне изменишь, я убью тебя». Или зажег меня, что тоже может быть. Сама по себе фраза глупая и вычурная, но твои глаза, твое лицо при этом… Я испугалась, Глеб. Я испугалась тебя. И обрадовалась. Но не тому, что ты меня безумно любишь, а что от тебя исходит жар опасности, какую я ощущала во время скоростного спуска на лыжах. У меня все остановилось внутри, я вдруг поняла, что теперь начался новый этап в моей жизни. И в твоей. Ты мне заменишь тот страх и блаженство, тот поединок насмерть…

И я изменила тебе, милый. Прямо на нашей свадьбе. С шафером. С твоим другом. В коридоре ресторана за портьерой. Пошло? Наверное. Но я находилась на лезвии бритвы, меня возбуждало, что кто-то выйдет из банкетного зала и застанет нас за этим занятием. Мне хотелось, чтобы это был ты. Но мы не попались, все прошло быстро, с неудобствами. Удовольствия я не получила, собственно, для меня не это было главным. И шафер был мне глубоко безразличен, даже неприятен. Как описать мои ощущения? Они ни на что не похожи. Это трепет, риск… да, риск. Я поняла, чего мне не хватало все это время — адреналина, который бывает при смертельном риске! Занимаясь сексом за портьерой, я рисковала. Я отняла тебя у твоей невесты, а потом на свадьбе ввергла тебя в скандал. Как бы ты реагировал? Убил бы меня? Потому что не потерпел бы унижения, стыда и раскаяния? Я не знаю, что бы ты еще чувствовал, наверное, пришел бы в ярость. Я все время слышала твою фразу: «Если ты мне изменишь, я убью тебя». И видела твое лицо при этом. А может, все обернется иначе? Ты упадешь духом, начнешь пить, пустишь по ветру состояние? Но это тоже победа. Моя победа. Не терплю слабых. Я хочу, чтобы ты застукал меня, хочу посмотреть, на что ты способен.

На этом строки обрывались.

— Что же там дальше накатала эта кошка? «Поединок насмерть», — процитировала Нина врезавшуюся в память фразу и вновь ясно увидела: на синем фоне постельного белья белое тело, желтые кудри волос и кровь… кровь… кровь… — Кто же стал твоей смертью, Валя? Глеб? Или кто-то другой? Не хочу верить, что это Глеб, не хочу. Но если он…

Находясь в полной тишине, Нина смотрела на листы, представляя себе белокурую красавицу и своего Глеба. Что же произошло в спальне? Что послужило поводом к зверскому убийству? О, человек, кромсавший Валентину, очевидно, был страшно зол на нее, впал в бешенство. Это мог быть и Глеб, тогда причина убийства — ревность, простая ревность. А если она ошибается? Нина снова уставилась на листы, как будто они должны сейчас же дать ответы на все ее вопросы. Вдруг она почувствовала холодок, пробежавший по плечам, и ощутила то, о чем писала Валентина: угрозу. Фатальная угроза шла со страниц на столе, обволакивала и душила. Только Нина не радовалась этому, как радовалась Валентина, ей стало тревожно. Страницы белели, притягивали к себе, просили взять их и перечитать. Нина безотчетно отошла к окну, возможно, хотела держаться от Валькиных признаний подальше, чтобы не заразиться ее одержимостью.

Она очутилась перед темным стеклом с собственным отражением. Но в своем отражении Нина не увидела Нину, а увидела совсем другой облик! Поначалу не поняла, что лицо с размытыми чертами из-за темноты снаружи находилось за стеклом. В первый момент показалось, что это чья-то душа украдкой подсматривает за ней, как Нина, только что, читая дневник, подсматривала за Валентиной. Она подумала: «Начитаешься всякой чуши, и померещится призрак». Но лицо не померещилось, не исчезло, глаза были живые, до бровей натянута вязаная шапочка. Вдруг до сознания дошло, что за окном живой человек, живой, а не эфемерный! Бессознательно Нина наклонилась к стеклу, стараясь рассмотреть, кто это… Человек отпрянул и мгновенно растворился во тьме. Нина от ужаса шарахнулась в сторону, нащупала выключатель и выключила свет. Замерла у стены, прислушиваясь к звукам снаружи. Что это было? И было ли? Нет, кто-то действительно отскочил от окна. За ней наблюдали. Кто? Зачем?

Когда глаза привыкли к темноте, к тому же со двора проникало немного света, Нина осторожно приблизилась к окну, стала на цыпочки, рассматривая двор. Снова промелькнула тень, но не разобрала, чья. Это был человек — все, что определила Нина. Она на ощупь нашла сумочку, пальто, листы бросила в ящик стола и вышла из кабинета. Завтра надо пригласить рабочих, чтобы закончили ремонт, повесили шторы, иначе можно с ума сойти. Но кто был за окном?

12

Только утром Нина смогла рассказать Глебу о двух странных явлениях — следователе и человеке за окном. Вчера она рухнула в постель, не имея сил ни на что. О маме и папе умолчала. Зачем узника коммуналки, которому и так некомфортно, беспокоить пустыми угрозами папочки с мамочкой? С этим Нина сама справится.

— Я не понял, зачем приходил следователь? — задумался Глеб. — Перекинуться парой ничего не значащих фраз?

— Почему же, он интересовался тобой и нашими отношениями, — ответила Нина, роясь в шкатулке, затем в сумочке.

— Нет, он же как-то вышел на тебя, — анализировал Глеб. — Допустим, для него представляет загадку, куда делся я. Но об этом у тебя напрямую не спрашивал. В первые дни следствия обычно проверяют ближайшее окружение. Знакомых у меня уйма, у Валентины тоже. Чтобы их прощупать, нужно большое количество времени, а он сразу же пришел к тебе. Не пойму.

— Наверное, кто-то рассказал про наш роман. Да те же твои родители.

— Наверное, — согласился он, только в его согласии не было уверенности. Он понаблюдал некоторое время за Ниной, выдвигающей ящики в шкафу. — Что ищешь?

— Клипсы. Ты не видел? С крупным камешком, аметистом? Одна есть, а куда вторая подевалась… Мне нужно сегодня их надеть.

— Ты куда-то собираешься?

Нина, действительно, сегодня слишком много времени уделила внешности, надела брючный костюм фиолетового цвета, тщательно нанесла макияж. Предполагая, что днем домой не попадет, она с утра оделась к вечеру. Сегодня званый ужин в одном доме, ее пригласили приготовить его. Но не говорить же об этом Глебу.

— Да, собираюсь, — ответила она, потеряв надежду найти клипсу. — Сегодня приезжает мой друг, мы договорились встретиться.

— Нина, а ты не можешь отменить встречу? Мы с тобой видимся утром и вечером. Утром ты спешишь, вечером валишься с ног. У нас нет возможности скоординировать действия. Я сижу взаперти…

— Не могу, — категорично заявила она. Прослыть необязательным человеком и потерять клиентов, которые хорошо платят, — это слишком большая жертва. На такие жертвы Нина не пойдет даже ради Глеба. Что делать в этом случае? Врать. — Понимаешь, он очень хороший человек, любит меня. Мы договорились встретиться до того, как ты поселился здесь. Терять его я не намерена. Ну, где, где моя клипса?!

— Хорошо, хорошо, не психуй. Если тебе нужны украшения, возьми в кейсе, там много подобного барахла…

— Валькины? — задохнулась Нина. Бестактное предложение Глеба вывело ее из себя. — Я не пользуюсь секонд-хендом!

— Извини, больше ничем не могу помочь, — повесил он голову.

— Ты что, ревнуешь? — приятно удивилась Нина. — Это лишнее. У меня своя жизнь, у тебя… (у него не жизнь сейчас, а подполье) у тебя своя. Давай не будем мешать мух с котлетами. Смотри кассеты (чуть не добавила: со своей Валькой и ревнуй ее).

— Нина, — остановил он ее уже на выходе, — последи внимательно, нет ли за тобой «хвоста». Мне не нравится вчерашний наблюдатель за окном.

— Думаешь, мне он нравится? Я вчера чуть коньки не откинула, увидев рожу прямо перед собой. Меня до сих пор трясет при воспоминании об этом.

— А кто это был — мужчина или женщина?

— Не рассмотрела. Я очень испугалась.

— Возьми газету, я отметил подходящие адреса. А где тетрадь?

— Забыла, — соврала она. — Сегодня заберу. Чао, дорогой!

Нина, едва выйдя за дверь, столкнулась нос к носу с Матильдой Степановной. Опять она, опять на ее законной территории, а именно на коврике перед входом!

— Ниночка, — промурлыкала Матильда Степановна, — когда ты вернешься? Мне нужно с тобой серьезно поговорить. Я как раз собиралась постучать к тебе…

— Что-нибудь не так? Я больше не буду.

— Ниночка, ты иронизируешь, а у меня есть претензии…

— Потом, Матильда Степановна, — сказала Нина, поворачивая ключ в замочной скважине. — Все претензии выслушаю вечером, а сейчас я опаздываю.

Нина выехала на проезжую часть дороги, оглядываясь по сторонам и проверяя, не едут ли за ней. «Хвоста», кажется, не было, она благополучно добралась до кафе. Долька уже ждала ее и дала согласие недельку присмотреть за работой в кафе, раз нужно. Нина принялась строчить план, что и когда нужно купить, как разнообразить меню, на что обратить особое внимание. Вдруг звонок. Нина сняла трубку:

— Директор кафе «У Нины». — В трубке молчание. — Говорите, я слушаю.

Молчание. Нина, пожав плечами, положила трубку. Она дописала план, отнесла его Долли и еще раз заверила, что постоянно будет рядом. Попросила срочно нанять работников и закончить ремонт в ее кабинете. После этого взяла газету с объявлениями, уставилась в нее, а мыслями улетела. Появилась потребность хоть немного осмыслить: а что вообще происходит?

У Глеба убили жену прямо в спальне, убили с любовником. До сих пор это событие не умещалось в голове, хотя собственными глазами видела Вальку и ее партнера по сексу. Глеб пришел и попросил о помощи, Нина приютила его у себя и принялась исполнять его поручения. Завралась, Глебу тоже говорит частичную правду. Как бы не запутаться. Кстати, о неправде. Глеб говорил одно, а Надежда другое… кто из них врет и почему? Наконец, кто за ней подглядывал вчера и зачем? Возможно, это кто-то случайно заглянул… а если не случайно? Да с какой стати за ней будут устраивать слежку? Глупости все. И последнее: что ей самой нужно в этой истории: деньги или Глеб?

— О, — застонала вслух Нина. — Хочу и то и другое. — Звонок телефона. — Директор кафе «У Нины». — Молчание. — Я слушаю… — Молчание. — Да говорите же! — Трубку повесили. — Ошиблись номером. Так, дорогой Глеб, несмотря на грязь в Валькиных опусах, я хочу вернуть тебя. И верну. Поэтому никакой квартиры не сниму. Ты будешь сидеть у меня взаперти всю оставшуюся жизнь. И будешь сравнивать свою шлюху со мной, лапочкой. Сравнение будет не в ее пользу.

Определившись, Нина повеселела, бросила в корзину для мусора газету с объявлениями, в этот момент постучали, затем вошел Миша. Обычно он появлялся во второй половине дня, да и то когда были заказы на пиццу, о чем ему сообщал по телефону бармен. Нина удивленно уставилась на него, а он замялся:

— Нина, я вчера хотел предложить тебе…

— Нина Александровна, — влетела официантка, — там Паша Кореец!

Паша Кореец — и все должны стремглав нестись к нему. Понеслась и Нина, не дослушав Мишу, который остался стоять в кабинете.

Паша сидел за столом в пустом зале, прибыл днем, значит, неспроста. Он указал глазами на стул, Нина присела, скрывая волнение, и замерла в напряженной позе. Два амбала на этот раз не стояли за его спиной, а остались у входа. Паша неторопливо начал:

— Ты же понимаешь, что сохраняется тайна следствия…

— Разумеется, — кивнула Нина, безумно обрадовавшись, что Паше не удалось ничего разузнать. Ура, он не втянет ее в банду! — Не переживай. И на том спасибо.

— На чем спасибо? — поинтересовался Паша.

— Ну, ты же пытался узнать… не удалось. Ничего страшного.

— Кто сказал «не удалось»?

Паша смотрел на нее с сожалением и одновременно с усмешкой. Явно что-то знает. Неужели «тайна следствия» ему доступна? Тогда она попалась в его лапы! В банду, может, и не затянет, а платить дань заставит. Паша насладился паузой, во время которой Нина беспомощно хлопала глазами, и важно начал:

— Узнать удалось немного. В прошлый четверг…

Он рассказал то, что Нина знала и без него. Она лишь вычисляла, какую пошлину он наложит на ее кафе. А платить неохота — жуть. Появилась новая проблема — как вывернуться из-под его «опеки»? Вдруг Паша сказал такое, отчего Нина забыла обо всем:

— Теперь версии. Первая: Глеб Печернин убил свою жену, застав с любовником. Но Печернина нигде нет, он не приходит на работу, не дает о себе знать родным. В тот роковой вечер он должен был пойти на банкет, но не пришел туда, пропал. Поэтому есть еще версии, что Печернина либо ликвидировали, либо выкрали, либо он сам залег на дно. Еще есть версия: убийство связано с ограблением. В доме Печерниных все перерыто вверх дном, вскрыт сейф, но сейф не взломан, а открыт, следовательно, грабитель знал код или он пытал жену Печернина, и та выложила код. Следующая версия: убийство связано с бизнесом. И Печернин, и любовник его жены имели общие интересы, значит, общих врагов. Но это не все. Не установлено точное количество людей, находившихся в доме в момент убийства, поэтому версии не окончательные.

— Что значит, не установлено количество людей? — озадачилась Нина. — Ты хочешь сказать, что убийца был в доме не один?

— Именно, — сказал Паша, довольный произведенным впечатлением на Нину. — Там было несколько человек. Пока считают так: двое убитых, далее: тот, кто убивал — это три. Там была женщина — это четыре. И был еще один человек. Значит, пять.

Нина почувствовала, как по телу пробежал озноб. Она-то там побывала, вот тебе и женщина. Был и Глеб. Вот и цифра «пять». Как же это выяснилось?

— А откуда известно, что в доме побывали пять человек? — нашла в себе силы спросить она. — Не много ли?

— Ну, в такие подробности меня не посвятили. Что удалось узнать, то узнал.

— Странно, — с сомнением сказала Нина, — тайна следствия, выходит, всем доступна?

— Не всем, Нинуля, не всем, — улыбнулся Паша. — Но когда есть свои люди, узнать можно любую тайну.

— Свои люди? — переспросила Нина. — Стукачи? Но стукачам платят. Ты заплатил за это? Сколько? Я отдам…

— Нинуля, — ласково сказал он, — Паша Кореец выяснял из благородных чувств к тебе. Но даю бесплатный совет: пусть твой интерес на этом и замерзнет. Не стоит к этому делу приближаться на пушечный выстрел, иначе ты залетишь крупно.

— Да при чем же здесь я? — удивилась она, правда, заметно задергалась. — В прошлый четверг я весь день до часу ночи проторчала в кафе…

— Нина, — перебил он, — передо мной не стоит чирикать. Паша Кореец людей насквозь видит, он знает, что ты никаким боком не причастна к делам бывшего жениха (и это знает!). Но мокруха, Нина, слишком загадочная. Много всего и нет ничего. Обрати внимание: средства массовой информации по этому поводу ни гугу. На прошлой неделе лавочника грохнули, так газеты пестрели сообщениями. А о такой, я бы сказал, семейной поножовщине молчат. Ну, тут понятно: замешаны известные лица, а они всегда неприкосновенны. Да и наши СМИ не столичные папарацци, которые на скандалах бабки себе делают и имидж. Но, Нина, поверь: в таких исключительных случаях любой залетает в подозреваемые, был бы мало-мальский мотив. Ты меня поняла?

— Да, — закивала Нина, хотя ничего не поняла, только то, что каким-то образом следствие знает о женщине.

Паша допил чай, который заказал до прихода Нины, и ушел. А у нее не было сил подняться. «Так, — говорила себе мысленно, — если они знают, что там была женщина, узнают, что это была я. Мне конец. Теперь, даже если выгоню Глеба, я стану подозреваемой в убийстве. Какой ужас! Что же теперь делать? Не знаю. Надо увидеться с Глебом… Сколько у меня времени? Есть еще час. Успею». Нина вскочила с небывалой энергией и помчалась в кабинет. Миша не ушел, сидел на стульчике и читал газету, он встал навстречу:

— Нина, какие у тебя дела с Пашей Корейцем?

— Никаких, — ответила она, спешно надевая пальто.

— Ты понимаешь, что с ним опасно связываться? Это удав, Нина…

— Миша! — вспыхнула она. — Умоляю тебя, не надо сейчас об этом. Я знаю, кто такой Кореец. И я не маленькая. Извини, я очень тороплюсь.

Она вылетела из кафе, завела машину, не слушая, как Миша вслед кричал:

— Нина, постой! Да остановись на минуту!..

Глеб смотрел телевизор, выключив звук. На экране Валька, всегда там только Валька! Один раз она ворвалась в жизнь Нины, разрушила ее до фундамента. И второй раз ворвалась, чтобы окончательно уничтожить, но уже мертвая. Нина включила радио, а шнур телевизора резким движением руки выдернула из розетки. Глеб подскочил в кресле:

— Ты что?

Нина тяжело дышала, ибо бежала по лестнице, однако выговорила шепотом:

— Они знают, что мы с тобой были в доме!

— Кто они? — Ого, как он испугался!

— Следователи! Они знают, что в доме была женщина и был мужчина! Ты понял? Мы оставили следы! Поэтому следователь вчера приходил ко мне! Что мы сделали не так? Вспоминай! Надо знать заранее…

— Погоди, погоди… — остановил ее Глеб, так как ничего не понял. Он взял Нину за плечи, потянул к софе, усадил. — Успокойся. И толком объясни. Кто тебе сказал, что следователи подозревают нас?

— Я разве так говорила? Пока нас не подозревают. Но они знают, что в доме была женщина! А кто именно там был? Я! Они меня найдут… уже нашли.

— Кто тебе это сказал? — настойчиво повторил Глеб.

— Мне сказал… сказал… — Она не решилась признаться, что завела дружбу с известной в городе личностью по прозвищу Паша Кореец. — Знакомый. Он работает в органах. Я ненавязчиво поинтересовалась, мол, ходят слухи, что убили женщину и мужчину… и все.

— Я не понял, он так и сказал, что тебя подозревают?

— Да нет же! — вскрикнула Нина и осеклась, взглянув на дверь. Перешла на шепот: — Он сказал, что в момент убийства там была женщина.

— Но мы-то там были не в момент убийства! Мы были значительно позже!

— Какая разница? — чуть не разревелась Нина.

— Большая! — шепотом рявкнул Глеб. — Прекрати паниковать. В доме могла быть совсем другая женщина! Например, Надежда, жена Леньки.

— Тогда… — шмыгнула носом Нина. — Тогда это шестой человек. А следователи считают, что там были пять человек. Убийца — раз, твои Валька и Ленька — три, мы с тобой — пять. Все!

— Нина, выпей воды… — Он взял стакан со стола, налил воды из электрического чайника и протянул ей.

— Не хочу воды! — отстранила она его руку. — Я ничего не хочу! Я боюсь.

— Нина, не бойся. Во всяком случае, они считают нас по отдельности.

— Ну и что? Что это значит?

— То, что убийцу посчитали отдельно от нас.

— Мы со-у-част-ни-ки!.. — попыталась втолковать она. — Так будут думать следователи! Ведь убили двоих, да? Почему же убийц не могло быть двое?

Глеб присел на корточки, взял руки Нины в свои и спокойно сказал:

— Наших имен не знают. Вчера приходил следователь, да. Если бы у него были доказательства, что ты там побывала, он арестовал бы тебя. — Его последняя фраза возымела действие, Нина прислушалась. — У них на нас ничего нет, поэтому успокойся. К тому же надо еще доказать, что мы причастны. То, что мы приходили туда, ни о чем не говорит. В конце концов, при самом паршивом исходе для нас признаемся во всем.

— При каком исходе? — вновь затрясло Нину.

Глеб улыбнулся, коснулся губами ее пальцев, отчего Нину бросило в жар, но уже не от страха, а потом пообещал:

— Плохого исхода не будет, верь мне. Ты квартиру смотрела?

— Квартиру? — Она никак не могла переключиться на бытовые проблемы. — Ах, квартиру… нет, конечно, не смотрела. После таких новостей помешаться недолго. Сколько времени? Мне пора…

Нина намеревалась вскочить, но Глеб задержал ее:

— На свидание? Нина, не ходи.

И снова многообещающе коснулся губами ее пальцев. Клиенты, кухня, заработок, репутация — просигналило в мозгу, останавливая Нину от необдуманного поступка. И еще просигналило: однажды ты осталась на бобах, Золушка хренова. Она отстранила Глеба:

— Не могу. Извини. Это важно. Очень важно.

Нина выскочила в коридор… а там Матильда Степановна! Тряпкой елозит по двери ванной комнаты как раз напротив двери Нины! Ничего не сказала, только кинула на нее ехидный взгляд. Нина два раза повернула ключ и выбежала из дома, ругаясь:

— Вот привязалась! Так и лезет в мою частную жизнь. Ну, пиявка, я тебе устрою…

Она вспомнила, что забыла набор специй, поэтому пришлось вернуться в кафе. Опоздала на вызов, господа уже нервничали. Нина приступила к обязанностям повара. Все, с завтрашнего дня занимается только проблемами Глеба, так как теперь это и ее проблемы. Лишь бы хватило времени во всем разобраться.

13

На следующий день ей принесли повестку прямо в кафе. Нину вызывали к следователю и сегодня же! Она расписалась в получении повестки, не знала, что и думать по этому поводу. В кабинете двое рабочих занимались ремонтом, Нина пошла к Долли.

— Что опять случилось? — протянула та, лишь только увидела Нину.

— Меня к следователю вызывают, — промямлила Нина, тяжело опускаясь на стул.

— А что случилось?

Нина опустила глаза. Ей необходимо рассказать всю правду хоть кому-нибудь. Не просто поделиться, а получить совет, дружеское участие, утешение. Долли подходит для этого, но… Нина не могла решиться.

— Не знаю, — вздохнула.

— Чего ж ты с лица спала, подруга? Поспрашивает тебя следователь, и пойдешь себе домой. Хочешь, почитаю вслух…

— Долька! — вдруг вспомнила Нина. — А перевод? Ты вчера не приносила.

— Я звонила, но переводчица не подходила к телефону. Сейчас позвоню.

— Звони немедленно! Мне срочно нужен перевод! Сколько успела, столько пусть и отдаст. Ну, что смотришь? Звони!

— Ты психованная последнее время, — пробубнила Долли, накручивая диск аппарата. — Что за срочность? Возьми кассету с порнухой и смотри на здоровье, раз тебе… Алло!

Долли разговаривала по телефону, а Нина пытала себя вопросом: зачем ее вызывают к следователю? Глеб и сегодня советовал не впадать в панику, приводил убедительные доводы. Собственно, он прав: Нина не убивала, бояться ей нечего. Все равно страшно. За чужие преступления, случалось, садились в тюрьму невиновные люди.

— Она сейчас может отдать, но не все, — сказала Долли, вернув трубку на аппарат. — В дневнике слишком много текста, она не успевает, ночами переводит…

— Вези! — нетерпеливо перебила Нина, протягивая деньги. — Возьми такси.

— Нет, Нинка, ты странная последнее время, — ворчала Долли, надевая пальто.

Нина ходила из угла в угол в кабинете Долли, поглядывая на часы. Казалось, прошло полчаса, а всего-то стрелки сдвинулись на пять минут. Нина была из тех людей, которые не выносят неясностей, не умеют ждать, терпеть не могут безделья. В данный момент она нашла самое подходящее занятие для себя — припоминала все события за последние дни. Все проанализировав, она убедилась, что в дневнике Валентины должна быть хоть одна малюсенькая подсказка, которая поможет выяснить причину ее смерти. Поэтому ждала Долли с нетерпением. Подружка вернулась через полтора часа, а через час Нине идти к следователю. Она выхватила листы, уселась на стул.

— Там опять Жорик, — жалобно протянула Долли.

— Так в чем дело? — не поднимая головы от листов, спросила Нина. — Ты теперь за хозяйку, иди и обслуживай. Клиент — это наш доход, а Жорик — хороший доход.

— А ты не могла бы его… — Долли осеклась, так как Нина бросила на нее тяжелый взгляд. — Ладно, пойду я.

Нина принялась лихорадочно читать…

Я изменяю тебе везде, где можно и нельзя. Изменяю с разными мужчинами. Но только тогда, когда ты рядом. Мне предлагали продолжить отношения на стороне, в спокойной обстановке, но это меня не прельщает. Моим воздыхателям нужна кровать, тишина и уверенность, что нас не застукают. Но не мне. Меня возбуждает не поклонник, а атмосфера опасности, тревоги, риск. Только в этом случае я получаю удовольствие. Я изменяю тебе на балконе, в ресторанах, на банкетах, у нас дома, прямо на улице, пока ты куришь с приятелями. А ты не хочешь замечать этого. Неужели ты не видишь, что я вернулась растрепанная, выжатая как лимон? Ты дурак? Тогда я ошиблась в тебе. Или ты настолько самоуверен, что подобной мысли не допускаешь? И в этом случае ты дурак. Оттого, что ты слеп, мне становится скучно.

Я теряю интерес к изменам, я теряю вкус к жизни… Господи, подскажи, чем мне заняться, чтобы погрузиться с головой в дело? Во мне сидит некая сила, которой я не могу противостоять, и чувствую, что она меня сжирает. Почему я не такая, как все? Почему интересы мужа не становятся моими интересами? Почему я не могу заняться нормальной деятельностью, например учить? Я пробовала, но у меня ничего не выходит. Меня раздражает тупость учеников, затем поедает скука, я сатанею. Не знаю, что делать. Когда скука становится невыносимой, тогда я сознательно ищу выход — ссорюсь с мужем, или со свекровью, или со свекром. К счастью, им не нужен повод, достаточно какой-нибудь моей выходки, и… понеслось. Меня принимаются все воспитывать. Я отвечаю хамством… скандал разгорается. Какая я плохая!

Наконец-то ты взбесился. Произошло это из-за пустяка. Я откровенно флиртовала с твоим новым партнером. Сексом мы не занимались. Зачем, если все равно не попадаюсь? Я изменяла чуть ли не на твоей голове, а ты не догадывался. Но флирт заметил. Дома ты надавал мне пощечин. Оказывается, ты не бросаешь слов на ветер. Если ты впал в бешенство из-за незначительного флирта, на что же способен при других обстоятельствах? Потом мы… (Описание Нина пропустила.) Это было чудесно, внутреннее опустошение после секса хорошо воздействует на меня, на какое-то время я перестаю моделировать острые ощущения. Но так бывает далеко не всегда. Может, я мазохистка? Меня надо избивать до полусмерти, унижать? Не думаю. Мне нужен постоянный риск, а потом победа. Это осталось у меня от лыж, от скорости, мне нужен адреналин. Я все время ищу опасности…

Ты запретил мне водить автомобиль. Да как ты посмел! Ты дерьмо, самовлюбленное дерьмо. Да, я люблю скорость, а не езду на самосвале, как ты! Я чувствую ветер, хочу парить, взлетать к облакам. А ты пожалел импортную колымагу! Купи другую, раз я разбила ее. Ты скряга. Для тебя неважным было то, что я осталась цела, нет — пострадала груда железа! Ты считаешь себя моим хозяином? И ты решил, что, поставив штамп в паспорте, я стала принадлежать тебе, как твои перчатки? Ты можешь распоряжаться мной? Какой болван! Я тебе не барахло на распродаже! Сам-то ты ничего собой не представляешь, так, папин сынок. Ни одного решения принять не можешь без ведома папочки и мамочки. Ты лентяй, а еще меня попрекнул, что я сижу на твоей шее! Ты посмел меня попрекнуть! Да, я могу позволить себе ничего не делать, а ты нет. Если мои родители и накрали, то хоть не прикидываются святыми и не заставляют меня корпеть над бумажками. А твои представляются святошами и требуют, чтобы ты пахал, потому что им всегда будет мало денег. И тебе приходится батрачить и на себя, и на них, в то время как я занимаюсь ногтями и теннисом. А тебе хотелось бы ездить в путешествия, балдеть у бассейнов на мировых курортах. В конце концов, ты мужчина, мясо должен добывать ты, а не я. Но главное не в твоих попреках, а в том, что ты из двух вещей предпочел железо на колесах, а не меня! Ты мне противен. Плевать я хотела на тебя и на твой устав. Ты дерьмо, и я презираю тебя, потому что ненависти ты недостоин.

Нина посмотрела на часы, затем посчитала, сколько листов осталось. Не смогла бросить их в стол и поехать в прокуратуру. Успеет к следователю.

Я не знаю, куда себя деть. Тоскливо. Однообразие — дом, ты, дорогой, банкеты, перерастающие в попойки, родители. Особенно твои родные, которые вечно меня терроризируют нравоучениями. Перестала соблазнять идиотов. Ты, дорогой, мне неинтересен, твои дела тоже. После нашей ссоры из-за колымаги, которую я разбила, ты попросил прощения, и я простила. На словах простила, на самом деле не могу отделаться от мысли, что ты меня оценил дешевле машины. Я наивно полагала, что человек бесценен, даже самый последний. Но я ошиблась, человек ничего не стоит. Спасибо, милый, за урок, учту. А простила тебя потому, что не знаю, к чему мне стремиться. Если бы у меня была цель, я бы бежала от тебя, дорогой, без оглядки. Не выношу обывателей, а ты и твои родители — заскорузлые обыватели, фальшивые и лживые. Ты предложил мне поехать отдохнуть на Красное море, я отказалась. Во-первых, сто раз бывала за границей, мне она даром не нужна, во-вторых, не нуждаюсь в отдыхе, ведь я не работаю. Куда бы себя деть? Я устала морально…

Ура! Я вышла на новый вираж. Мне нравится снимать, это увлекательно. Пришла в голову хулиганская мысль. Ты вчера уехал на пару дней по делам. А я пригласила домой В. Мы пили шампанское, а потом пошли в нашу спальню. Сама идея — переспать с твоим давнишним приятелем в нашей спальне — меня взбудоражила. У него средние данные… (Описание данных Нина пропустила.) И вдруг меня словно ударило: а почему бы не снять наши «игры» на камеру? Я тихонько встала, приладила камеру так, чтобы она фиксировала все происходящее на кровати и была незаметной, затем разбудила В. Мы предались разврату. А потом, когда он, как последний вор, побежал к жене, я посмотрела кассету. Ужасно хохотала. Мне явилась коварная мысль: все свои похождения я буду снимать на камеру. И придумала, как этим воспользоваться. Раз ты, милый, не способен к новизне, я получу ее от других! Я теперь многое получу…

— Черт, на самом интересном месте закончилось!

Нина рванула в кабинет, где рабочие закончили клеить обои и стали красить окно, кинула листы в ящик стола и посмотрела на часы. О, давно пора ехать к следователю. Нина села в машину и перекрестилась…

Рыков встретил ее строго официально. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, они виделись всего один раз, он должностное лицо, обязанное провести допрос. Допрос! Ужасно звучит. Нина села напротив Анатолия Трофимовича, словно кол проглотила. Она приготовилась отбить любую атаку.

— Скажите, Нина, вы бывали когда-нибудь в доме Печерниных? — спросил он.

— Нет, — не задумываясь, ответила она.

— Как же, а мне известно, что именно вы помогали строить Глебу дом…

— Ну, помогала, — призналась она, не смутившись. — Только при мне он не был достроен. А почему вы спрашиваете?

— Потому что хочу кое-что уточнить. Например… — Он выдвинул ящик стола, затем положил перед Ниной… аметист! Клипса! А Нина вчера безуспешно ее искала. — Вам знакома эта вещь?

Еще бы! Внезапно Нину будто кто-то ударил: где взял клипсу следователь? Отпираться бесполезно, у нее только одни клипсы, все знакомые их хорошо знают.

— Конечно! — воскликнула она, от «счастья» и руками всплеснула. — Это моя сережка… то есть клипса. А вторая вот… — Нина достала из сумочки вторую клипсу, положила рядом с первой. — Это мое. Смотрите, одинаковые. (Только бы не перебрать радости по поводу находки.) Они у меня постоянно лежат в сумочке. Знаете, может возникнуть незапланированная встреча… тогда я их надеваю… Красивые, правда? А где вы нашли ее?

Рыков явно озадачился. Когда улика налицо, восторги неуместны, в данном случае все наоборот. Он сказал:

— Мы нашли вашу клипсу в доме Печерниных.

— Да? — немного удивилась Нина, не придавая значения словам следователя. О, если бы ее проверяли на детекторе лжи, она бы потерпела фиаско! — А что она там делала?

— Вот я и вызвал вас, чтобы узнать, что там делала ваша клипса.

Пора менять тактику. Нина задумалась, но ненадолго:

— А как вы узнали, что это моя клипса?

— Пока это секрет. Но то, что она принадлежит вам, подтвердили официантки вашего кафе. А еще в ней застрял волосок. Помните, во время нашей встречи я снял соринку с вашего плеча? — Нина кивнула. — А я забрал волосок. Экспертиза подтвердила, что волосок в клипсе и волосок с вашего плеча идентичны.

— Ну, конечно, это же мои клипсы и волосы!

Следователь сцепил пальцы в замок, уперся в них подбородком и затосковал. Видимо, девушка не понимает, что это такое — клипса, найденная в доме ее бывшего жениха рядом с трупами. А сидит она как ни в чем не бывало — ангел, да и только.

— Нина, вы понимаете, что это улика?

— Н-нет, не понимаю. Какая улика?

— Клипсу мы нашли в спальне, где было совершено два убийства.

— Ну и что? (Да, лучше прикинуться дурочкой.)

— А как она туда попала?

— Не знаю. — И это была правда. — Честное слово, не знаю. Я ее потеряла. Думала, уже не увижу… но как она попала в… куда?

— В спальню, где убили двух человек, — терпеливо объяснил следователь.

— Ааа… — открыла Нина рот и вытаращила глаза, словно только сию минуту до нее дошло, где нашли клипсу. — У меня ее украли! А потом… какой ужас! Потом ее кто-то подбросил туда, да?

— Ну, я не знаю, подбросил или вы сами там потеряли…

— Как я могла потерять ее в спальне, если никогда там не была? — возмутилась Нина. — Ой, подождите, так вы думаете… вы на меня думаете?! Что это я?!

— Ну, а что бы вы думали на моем месте?

— Господи, это невозможно! — наконец перепугалась Нина, хотя перепугалась значительно раньше, как только увидела свою клипсу на столе следователя. Ее терзало предчувствие беды, когда она получила повестку, и беда нагрянула. Есть единственное спасение. — Да я целыми днями на виду у всех в кафе. Вы спросите, спросите…

— Спрашивал, — спокойно сказал Анатолий Трофимович. — Да, ваши люди подтвердили, что весь день в прошлый четверг вы находились в кафе до закрытия. Но как-то клипса попала в дом Печерниных? И как раз в ночь убийства.

— Я вам сказала свою версию! — огрызнулась Нина. И вообще, лучшая защита — нападение. — Ищите того человека, который украл у меня клипсу и подбросил в спальню. Думаю, это и будет убийца. Знаете ли, это странно! В городе сотни тысяч людей, а вы сразу меня нашли! Там написано, что эта вещь принадлежит мне?

— Не написано, — сказал он. — Но у нас есть сведения, что именно вы были в доме Печерниных в ночь убийства. Что вы там делали?

У Нины перед глазами пошли красные и черные круги. Сведения!!! У него есть сведения! Значит, еще кто-то знает, что она была в доме? А Глеб? Они же были там вдвоем. Почему Рыков не спрашивает о нем? Стоило немалых усилий взять себя в руки и продолжить все отрицать:

— А кто вам дал такие сведения? Этот человек был со мной в доме? Где он находился, если видел меня? Я хочу… эту… очную ставку с ним!

Нормально! Она поняла, что этот раунд выиграла — следователь опустил глаза, думал. О чем? Конечно, о том, что предоставить Нине свидетеля не может. Иначе свидетель уже торчал бы под дверью. Что-то тут не то, хитрит Анатолий Трофимович. Тем временем он дал ей последний шанс:

— Нина, расскажите мне все, что вам известно.

— Мне нечего рассказывать, — упрямо заявила она.

— Тогда… я вынужден буду задержать вас и произвести обыск в кафе и дома.

— За что?! — выдавила Нина в потрясении. Он не отвечал, буравил ее глазами, и все. Но что интересно, в его взгляде не читалось неприязни, веры в то, что Нина — особа с маниакальными задатками. Она спросила: — Неужели я похожа на убийцу?

— Нет, — тут же ответил Анатолий Трофимович. Нина определила, что он действительно так думает. — Но я должен вас задержать до… выяснения обстоятельств.

— Из-за клипсы?! Которую кто-то украл у меня? Это не повод!

— Этого достаточно.

— А у вас есть ордер на арест? — без надежды поинтересовалась она.

— Я могу задержать вас на три дня без ордера.

— Пожалуйста, не задерживайте меня, это… я же не преступница, — упавшим голосом просила Нина, но следователь остался непреклонным. — Можно мне хоть позвонить? Надо назначить старшего в кафе. Пожалуйста, разрешите…

— Звоните, — и пододвинул телефон.

— У меня есть, — промямлила она и достала мобильный телефон.

Следователь подошел к двери, кого-то позвал. Удивительно, но мысль работала четко и быстро. Возможно, интуиция подсказывала, что у следователя мало оснований ее задерживать. Она подумала о Глебе: если он сюда попадет, останется надолго. Нина быстро набрала сообщение: «Я арест. Обыск. Уходи». Отправила. Для видимости поднесла трубку к уху, только после этого набрала номер кафе. В кабинет вошел молодой человек. Нина подняла на него отчаянные глаза, но тут ответили по телефону.

— Минуточку… Это ты, Долька? Меня арестовали… Да, меня в тюрьму сажают. Позаботься о кафе. Пока.

14

В трубке звучали короткие гудки. Долли будто бревном по голове огрели. Новость была настолько безумной, что некоторое время Долли ничего не видела, только слышала: пи-пи-пи… Постепенно гудки дошли до сознания, именно они привели в чувство. Долли удивленно посмотрела на трубку, не веря тому, что услышала с минуту назад. В одном она не сомневалась: это был голос Нины.

— Ой, мамочка… — схватилась за щеку Долли и закачалась из стороны в сторону. — Это что же творится?! Нинку… За что?!

Долли сорвалась с места и понеслась из кафе. На улице сообразила, что выскочила без пальто. Она вернулась, надела пальто и… плюхнулась на стул.

— Куда же бежать? К кому? Надо что-то делать… А что? Знакомых у меня нет в полиции… К кому же обратиться?

Жора! Такая бандитская рожа с золотыми зубами и с «Хондой» должна иметь массу полезных знакомств. Долли принялась искать его визитку. Она вывалила из сумочки все на стол, перетрясла записную книжку. Лихорадочно перебирая маленькие прямоугольники, говорила вслух:

— Но этот негодяй потребует плату. Он потребует, точно. Потому что негодяй. А разве нет? Порядочные люди на «Хондах» не ездят, порядочные люди ездят на трамвае… Вот! Вот она, его визитка. — Долли набрала длинный номер, наверняка сотового телефона. — Ох, Нинка, Нинка… что же ты натворила, а? Алло! Это Жора?.. Долли с тобой говорит… Слушай, я звоню по делу. По очень важному делу… А можно без шуточек?.. Да, случилось! Давай встретимся… Хорошо, я приеду. — Она с негодованием бросила трубку и процедила: — Намекает! А что будет после того, как я скажу, зачем он мне понадобился? Ладно, за Нинку я расплачусь с ним даже телом.

Она вскочила, закрыла кабинет и побежала через зал к выходу.

— Долли! — окликнул Миша. — Нина вернулась?

— Ой, Мишенька! Ты не отвезешь меня?

— Я вообще-то хочу Нину дождаться…

— А ты ее не дождешься, потому что она в тюрьме.

— Где?!

В это время в кафе вошел следователь Рыков с двумя мужчинами. Он о чем-то спросил официантку, та указала на Долли.

— Здравствуйте, — приблизился к ней он. — Вы Дарья?

— Ну, кажется, я… — пролепетала та, опасливо глядя на незнакомца.

— Мне нужно произвести обыск в кабинете вашего директора.

— Обыск? Но там ремонт…

— Ремонт нам не помешает.

— Долли, что происходит? — встал со стула Миша. Мало сказать, что он был удивлен. — Что за обыск? Вы кто?

— Следователь Анатолий Трофимович Рыков.

Со следователем не поспоришь. Рабочих выдворили из кабинета Нины. Поскольку из мебели там стоял лишь стол, его осмотрели быстро. Рыков заострил внимание на листах в ящике стола, которые не имели отношения ни к документации, ни к другим бумагам. Первые фразы, прочитанные им, велись от первого лица. Прочитав несколько строк, он выпятил губу. Долли, увидев, что именно он держит в руках, припомнила, с какой одержимостью Нина требовала переводы. Вдруг дневник неизвестной женщины как-то связан с арестом Нины и может сыграть плохую роль в ее судьбе? Ведь из-за чего-то Нина загудела в тюрьму. Кстати! Она же говорила, что из-за дневника у нее начались проблемы! Долли потянулась к листам:

— Извините, это мое.

— А что это? — не отдал листы следователь, взглянув на нее исподлобья.

Проще простого ответить: роман. Чисел переводчица не ставила, значит, следователь не догадается, что это дневник. Он обязательно спросит: чей роман? Можно сказать: мой, я написала. Но там же такое написано — не всякому покажешь. Что о ней подумает следователь? Дамочка извращенка? Но больше ничего не пришло на ум, и Долли выдавила:

— Это… роман.

— Чей? И почему на листах? — спросил он, пробегая глазами страницу.

Долли вытянула шею, прочла: «Должна сказать, с Глебом мне нравится больше, чем с другими…» Слава богу, не пикантное место. Она поспешила сказать:

— Это написал один знакомый… еще не опубликовал… дал прочесть мне… а я дала почитать Нине… Александровне.

Рыков мельком взглянул на нее, словно проверял — врет она или говорит правду, и продолжил чтение. Долли заметно нервничала, крутила на пальце кольцо и кусала губы. Он перевернул страницу, тут же его взгляд остановился на Долли — изучающий и подозрительный. Она мужественно выдержала.

— А не могли бы вы познакомить меня с автором? — спросил он.

— Зачем? — напряглась Долли.

— Хочется познакомиться с писателем.

В его фразе Долли уловила двойной смысл. Что же его заинтересовало в тексте? На ум пришла отговорка:

— А его сейчас нет в городе. Он уехал.

— Когда приедет, скажите, что я хочу увидеться с ним, — сказал Рыков. — А сочинение заберу с собой, почитаю на досуге.

— Слушайте, — протянула с возмущением Долли, — это самоуправство с вашей стороны. Произвол. Есть закон об авторском праве! Вы не имеете права…

— Бог с вами, я не собираюсь присваивать его произведение, — спокойно сказал Рыков. — Он же пишет для читателей? Вот! Почитаем.

— Я буду жаловаться! — выдала Долли. Рыков повел бровями, дескать, жалуйся на здоровье. И тогда она пошла на самый отчаянный шаг, на который была способна. — Хорошо! Я скажу, кто автор. Это я!

— Что вы говорите, — с усмешкой сказал Рыков, явно не веря ей.

— Не верите?! — прогремела Долли. — Ладно. Я сейчас!

Она вылетела из кабинета, через минуту прибежала, запыхавшись, кинула на стол четыре общие тетради:

— Вот! Смотрите! Это все я писала! И те листы, что у вас, мои.

Он нехотя потянулся к тетрадям, взял верхнюю, открыл и прочел вслух:

— «Возлюбленная беса». — Взял следующую. — «Вавилонские страсти». Очень интересно. «Зрелость куртизанки». И где же вы берете сюжеты?

— Из головы. Придумываю.

— Но ваши произведения написаны от руки, а здесь отпечатаны…

— Потому что я стала работать на компьютере.

— А где конец истории Глеба и неизвестной героини?

— Не дописала.

— Я все же познакомлюсь с вашим последним произведением. Этот роман меня очень заинтересовал. Знаете, хорошо написано. А где еще Нина хранит документы?

— В сейфе! — гаркнула Долли, чуть не разревевшись. Но дудки, этот самонадеянный человек не увидит слабину Долли! Она повторила зло: — У меня в сейфе!

Сейф тоже осмотрели, но ничего стоящего не обнаружили.

Глеб изредка доставал телефон и просматривал сообщения. Нина не звонила, боясь, что его голос в комнате услышат бабульки, но сообщения отправляла исправно: «Скоро буду. Поешь, еда в холодильнике. Не включай звук телевизора. Еду домой». Собственно, все, кто заимел мобильную трубку, на первых порах пишут всяческую ерунду или звонят по пустякам. Нина не исключение.

Глеб вздремнул. Сидя взаперти и занимаясь лишь поиском выхода из сложившейся ситуации, он уставал до одури. Случалось, нечаянно отключался. Когда же обостренное подсознание выдавало серию снов, в которых Глеб видел себя на скамье подсудимых или за колючей проволокой, он подскакивал и долго не мог сообразить, где находится. Подполье оказалось тяжелым испытанием.

Как только очнулся от забытья, он резко сел на софе, протер лицо и глаза, тряхнул головой. В поле зрения попали кассеты в сумке, которая стояла у шкафа. Посмотрел абсолютно все, а ничего подозрительного не заметил. Следует искать где-то в другом месте, но где? Чтобы активно включиться в поиски, надо быть относительно свободным, а как раз свободы у Глеба нет. Она появится, когда переедет на квартиру. Главное — есть дневник Валентины, на него возлагал надежды. Глеб решил сам найти переводчика, потому что не хотел, чтобы Нина читала откровения его жены.

Он встал с намерением попить воды, увидел мобильный телефон. Звонки отключил, поставив трубку на вибрацию. Телефон всегда держал при себе, а тут вдруг случайно оставил на столе. Просмотрел сообщения. «Глеб Николаевич, отзовитесь. Дайте указания, что делать. Менты трясут. Вика». Это бухгалтер. Она каждый день присылает сообщения. Следующее: «Глеб, где ты? Что происходит? Слон». Это друг. А пошли бы вы все друзья… Следующее: «Я арест. Обыск. Уходи». Без подписи. Да это же Нина! Что значит — арест? А обыск? А уходи? Да что ж тут думать! Обыск будет в квартире Нины! Когда она прислала сообщение? Сколько прошло времени? Глеб похолодел, пересохло во рту — полиция может нагрянуть в любую минуту.

Он оглядел комнату, прикидывая, как собраться мигом и не оставить следов. Кассеты с архивом — обязательно. Кассеты с фильмами пусть остаются. Кейс! В нем деньги, ценности. Одежда! Глеб засунул костюм в сумку — на переодевание времени нет. Чуть не забыл записные книжки Валентины и визитные карточки, лежавшие на тумбочке у софы. Метнулся за ними, бросил в сумку. Кажется, больше его вещей нет в доме Нины. Он схватил ключи, которые она оставила на всякий пожарный случай, а это и есть тот случай. В связке болтался и ключ от гаража, а запасной ключ от джипа лежит в кармане пиджака, Глеб всегда предусмотрителен. Вспомнил про бородку и усы. Они лежали сверху буфета, Глеб и их бросил в сумку, приклеит, когда отъедет от дома. Теперь предстояло выйти. Но как быть с бабульками? Они обязательно расскажут полиции, что у Нины скрывался подозрительный тип, который прятался даже от соседей. При всем при том она написала: уходи. Глеб вышел в коридор.

Из кухни выглянули сразу две старческие физиономии. Глеб вежливо кивнул им, те растерянно кивнули в ответ. Он закрыл дверь на ключ, взял сумки…

Раздался требовательный стук в дверь. Этот стук отозвался в каждом нерве Глеба, заставил попятиться. Стук повторился. Звонки есть, но ни один не работает, поэтому барабанили кулаком по старой входной двери. Из комнаты выглянула третья старушка в очках. Глеб не двигался. Машка Цеткин крикнула:

— Кто там?

— Полиция. Откройте.

— Это полиция, — шепотом сказала Машка Цеткин Глебу.

Он прислонился к стене и свесил на грудь голову.

— Откройте! — повторили за дверью.

ИВС — изолятор временного содержания. Очень занятное место, настолько занятное, что Нина осматривалась, ежась от брезгливости. Сюда следует приводить народ на экскурсию, после чего резко упадет количество преступлений, так как вряд ли захочется кому-либо побывать здесь еще разок. А Нина не просто побывала, она попала в ИВС! Как ни странно, присутствия духа она не потеряла. Попадая в передряги, такие люди, как она, мобилизуют волю, ищут выход из безвыходных положений. Раньше Нина была совсем другой — воробышком, не способным чирикнуть в свою защиту. Когда же хлебнула лиха, поняла: надо меняться, на блюде ничего не принесут. И она приложила массу энергии, чтобы изменить себя. Правда, блюдо тоже было — с папиным наследством, но Нина получила его, будучи уже другой. Наследство помогло стать на ноги, а духом Нина окрепла гораздо раньше. И сейчас она занялась тем, что отбросила наконец панику. Мысль выйти отсюда незамедлительно откинула сразу. Ночь ей точно предстоит провести в камере, а завтра видно будет.

Здесь находилась еще одна женщина, она была в дорогом спортивном костюме, но с внешностью «трижды судимая». Она некоторое время наблюдала за Ниной, видимо, дала возможность привыкнуть к покоям ИВС, затем спросила прокуренным голосом:

— Как зовут?

— Нина.

— А меня Зина. За что кинули сюда?

— Из-за клипсы.

— Украла? — поморщилась Зина. То ли сомневалась, что Нина способна украсть, то ли кража была слишком незначительная, чтобы из-за нее сесть в камеру.

— Нет, — ответила Нина. — Клипсу нашли в доме, в котором убили двух человек.

— Тогда ты влетела круто. Двоих, говоришь? Статья пятая, часть вторая, пункт «а». Но глядим в корень: как они убиты?

— Зарезаны. Зверски. Много ножевых ран…

— Ууу… — протянула Зина. — Тогда это убийство я бы квалифицировала еще и по пункту «д».

— А что это такое?

— Это убийство, совершенное с особой жестокостью. Знаешь, на сколько влетишь? — Нина только широко раскрыла глаза. — Как минимум лет на двадцать, если вообще не пожизненно. Вообще-то там еще смертная казнь предусмотрена, но, слава богу, ее сейчас не применяют. Мораторий! — И Зина назидательно подняла указательный палец.

— Но я не убивала, — испугалась Нина. — Я даже не знаю, как попала туда моя клипса.

— На убийцу ты не смахиваешь, — согласилась Зина с оттенком жалости. — А как узнали, что это твоя сережка?

— Не знаю, — вздохнула Нина. — Я тоже об этом спросила, Рыков не сказал. Но ему стало известно, что я была в том доме в ночь убийства.

— А ты была?

Нина припомнила, что в камеру часто сажают стукачей.

— Нет, не была, — ответила твердо.

— Следователь Рыков? Волчара. Тебе не повезло. Главное — алиби.

— Плевал он на мое алиби.

— На адвоката не плюнет, — заверила Зина. — Говоришь, ему стало известно, что ты была в доме? Так это ж просто. Кто-то стукнул на тебя.

— Как? — переспросила Нина. — А кто же мог стукнуть?

— Заинтересованный. Кто подбросил клипсу. Может, это сделал тот, кто замочил тех двоих. Ты вспомни, когда видела последний раз клипсы, кто был при этом.

Как человек, привыкший все рассчитывать до копейки, Нина занялась вычислениями, к счастью, у нее отличная память. Клипсы она надевала редко, слишком давили на мочки, но носила их в сумочке постоянно. Последний раз… а когда был последний раз? Нина вспомнила, что на этой неделе она уже искала клипсы, но недолго. Это было в… понедельник! Да, в понедельник. Отправляясь к Надежде, она надела черное платье. К двум вещам из гардероба Нина обязательно надевала клипсы. К костюму, в котором была вчера, и к черному платью — аметисты оттеняют черный цвет, а фиалковый цвет глаз дополняют. В этом же платье она была… в четверг! Да, в четверг клипсы были обе. А потом? Куда они делись? Одну нашла в сумочке. Нина снимала их часто, чтобы отдохнули уши, но практически сразу надевала. Снять их могла дома, в машине, когда ехала домой… Стоп, но не в четверг. В четверг около двенадцати пришел Глеб. Клипсы на ней были? Не было, это точно. Потому что слишком долго они пробыли в кабинете, Нина обязательно бы их сняла хоть на минуту. Значит, сняла раньше. Когда? Наверное, до появления Глеба. А до его появления она была в туалете. Да, да, да! Она сняла клипсы перед зеркалом, потому что было уже поздно, бросила их в сумочку. А потом? Что она доставала из сумочки? Ничего… Нет! Платок! Нина доставала платок в доме Глеба, стоя на пороге спальни, чтобы закрыть нос! Вот и все. Теперь ясно, как клипса очутилась в спальне, ее никто не подбрасывал. Нина достала платок, а с ним нечаянно выпала клипса, которая упала на пол. Значит, она сама потеряла ее там! С этим ясно.

Возникает второй вопрос: кто «стукнул», что она была в доме? Об этом знает только Глеб, но Рыков не упоминал его. Неужели Глеб заложил? Чепуха! Он сейчас полностью зависит от Нины и не станет пилить сук, на котором сидит! Значит, кто-то другой. Человек этот видел Нину в доме или возле дома… Но почему он не заложил Глеба, почему? Возможно, следователь специально не говорит, что и на Глеба донесли. Он же, по словам Зины, «волчара», значит, хитрый и коварный, будет подлавливать на допросах. Ладно, этот пункт можно пока отставить. Но стукач донес на Нину. Кто же это? Ясно одно: человек этот видел Нину и Глеба в доме или находился снаружи, но все равно видел, как они заходили в дом. Поэтому, найдя клипсу в спальне, следователь сразу пришел в кафе, уже зная имя хозяйки. Кому же понадобилось следить за домом?

А вдруг это убийца? Только убийцу могли интересовать люди, заходившие в дом. Значит, ему выгодно подставить Нину. Почему ее? А если предположить худшее? Он знает, что Нина помогает Глебу и где-то его прячет. Тогда он следит за каждым ее шагом, дабы знать, что она и Глеб предпримут. Следит?!

Нину обдало кипятком: не убийцу ли она видела в окне? К сожалению, не рассмотрела лица, даже не разобрала, мужчина это или женщина, не заметила возраста. Он следит… Чем занималась Нина эту неделю? Практически ничем: своим кафе, оформляла машину, ездила к Надежде. Ее суета ничего не даст убийце. А Надежда? Возможно, преступник знает Надежду. Он может поинтересоваться у Надежды, зачем приходила Нина. Не прямо, а обходными путями. Вот! Вот интересный момент. Надо обязательно узнать у Надежды, говорила она кому-нибудь о ней или нет. Ну, двоим растрепалась — папе и маме Глеба. А кому еще?

Он следит… следит. Стоп!!! Если он знает, что Нина была в доме, значит, находился где-то поблизости. Где? Надо бы знать точно. Хорошо, а можно допустить, что он находился в доме? Какие основания так думать? Он убил Валентину и Леонида после десяти, ведь именно в это время Глеб приехал домой, у Лени еще были судороги. Итак, в одиннадцатом часу. А Нина и Глеб попали туда примерно в половине третьего. Он что, полоумный? Зачем столько времени оставался там? Где — там? Да в доме, в доме! Что ему делать на улице и на холоде несколько часов? А зачем он оставался в доме? Ведь это глупо. Значит, были серьезные причины остаться. Какие же у него были причины остаться? Он убил, по логике сразу должен бежать без оглядки с места преступления, но не убежал. Почему, почему не убежал?

Хочешь понять человека, представь себя на его месте. Нина представляла: вот она убила прелюбодеев (хоть это и невозможно), какие ее действия? Ну, уж кофе не пила бы в гостиной. Так что ее могло задержать в доме? Причины не находила.

— Зина, — обратилась она к соседке по камере, — представь ситуацию. Человек совершил преступление в… (а вдруг она подсадная утка?) в квартире…

— Какое именно преступление? — осведомилась Зина.

— Ну… к примеру, ограбил квартиру, взял драгоценности.

— Представила.

— И он не уходит из квартиры. Как думаешь, почему?

— А что он там делает?

— Не знаю, потому и спрашиваю: что он может там делать?

— Такого быть не может.

— А если может?

— Тогда он придурок. Ну, ладно, пусть остался. Думаю, ему было известно, что хозяин не придет, поэтому не торопился.

— Хорошо, — сказала Нина, подсев к Зине. — А если грабитель прекрасно знал хозяина, что могло еще его заинтересовать в квартире?

— Даже не знаю, — пожала плечами Зина. — Причина должна быть очень серьезной. Никто из нормальных не задержится на хате. Сцапал и беги — это закон.

Зина подтвердила ее подозрения. Только одно могло задержать его: он не мог уйти без чего-то. Сейф не тронул, обыск не делал… но, может, делал обыск аккуратно, чтобы никто этого не заметил? Все равно ценных вещей не тронул. Нина успела заметить на туалетном столике украшения: браслет, часы, кольца, все из золота. Тогда он что-то другое искал в доме. Это единственное оправдание. И он не ожидал, что Глеб вернется домой вместе с Ниной! Да, он искал. Что?

В расчетах Нины была абсолютная логика. Одновременно она получила подтверждение, что Глеб к убийствам не причастен. Осталось мало-мало: выяснить, что искал в доме убийца и кто он.

15

— Да не расстраивайся так, я уверен, недоразумение выяснится, ее отпустят, — говорил Жора ревущей Долли.

После обыска в кафе Миша отвез ее к Жоре в магазин. Тот безумно обрадовался, что сладкая малина — Долька — захотела с ним встретиться, раскошелился на выпивку, закуску, даже цветы! А Долли ворвалась в сопровождении парня, с которым он незнаком, и огорошила: Нина в тюрьме. Первое, что пришло ему в голову, — успокоить паникершу.

— Да? — негодующе рыкнула Долли. — Скажи, какой умный! Ее посадили! Понимаешь? Вызвали повесткой к следователю и посадили!

— Но я-то чем могу помочь? — растерялся Жора.

— Нужны связи в полиции и в прокуратуре. У тебя есть? Попроси, чтобы Нину выпустили, а?

— У меня таких связей нет, — развел руками Жора, а она мгновенно потеряла к нему интерес, собралась уйти.

— Погоди, Долли, — вступил в диалог Миша. — Ты не с того начинаешь…

— Еще один умный! — вспыхнула та.

— Никакие связи не помогут, если у следователя были причины задержать Нину, — повысил голос Миша. — Очнись, Долли. Ты хоть знаешь, по какому поводу ее вызвали?

— Нет. — И Долли снова разревелась, уткнувшись лбом в стену. — Я спрашивала, она не сказала. Я подумала, что это все так… ерунда… мало ли кого вызывают.

— А тебе не показалось, что Нина в последнее время немного странно себя вела? — спросил Миша.

— Показалось, — встрепенулась Долли. — Она рассеянная была, а вчера попросила меня взять на себя заботу о кафе. Странно, да? Она же пропадает сутками в своем кафе, для нее ничего не существует, кроме кафе… а попросила меня…

— Почему она это сделала? — допытывался Миша.

— Не объяснила. — И Долли вновь залилась слезами. — А я долго не справлюсь. Я не умею управлять… готовить… я ничего не умею, только балансы-финансы.

— Не реви! — прикрикнул на нее Миша. — Что еще странного было в ее поведении?

— Ничего… кроме… она все время требовала привезти перевод. Ну, помнишь, Жора, ты меня отвозил к переводчику?

— Помню, — ответил тот, обрадовавшись, что хоть мало-мальская польза от него есть. — Тетрадь написана английским языком.

— Что за тетрадь? — подхватил Миша.

— Дневник какой-то, — всхлипнула Долли. — Там такое… такое…

— Да что — «такое»?! — взорвался Миша. — Чего ты мямлишь? Говори все, что знаешь, иначе мы не поможем Нине.

— Там один стриптиз. В прямом смысле, — предупредила она.

— Чей это дневник? — не унимался Миша.

— Ой, да не знаю. Нина знает.

— Выходит, ты ничего не знаешь, — вывел Миша. Жора только глазами водил, изредка поглядывая на приготовленные закуски и понимая, что романтический ужин не состоится. — Тогда нам нужен адвокат, вернее, адвокат нужен Нине. Он хотя бы узнает, почему ее задержали. Ну, а я хочу прочесть дневник, который так интересовал Нину.

— Не надо, — перестала рыдать Долли. — Там написано не для мужчин. Кстати, перевод дневника забрал следователь. Вот урод! Я ему — мое, а он забрал!

— А, так это дневник он нашел в столе у Нины? А почему ты соврала, что в его руках роман, который ты написала?

— Да как ты не понимаешь! — басом сказала Долли. — Это чужая тайна, так Нина говорила, она даже меня не посвятила. Мне показалось, что не надо давать следователю дневник, потому что Нина говорила, что из-за дневника у нее возникли проблемы.

— Листы отпечатаны, — рассуждал Миша, — значит, переводчик занес текст в компьютер. Мы попросим еще раз напечатать перевод. А на первом плане у нас адвокат. Жора, у тебя есть знакомый адвокат?

— Есть, конечно. Мой адвокат, — ударил себя в грудь кулаком Жора.

— Тогда поехали к нему.

Адвокат — женщина средних лет с унылыми глазами всезнайки — выслушала сумбурную просьбу, в которой сложно было что-либо понять. На вопрос, берется ли она за это дело, ответила:

— Я не веду уголовных дел, только гражданские.

— Уголовных?! — в ужасе прошептала Долли. — Почему вы решили, что это уголовное дело? Нина не бандитка…

— Раз вашу Нину задержали сразу у следователя, на нее завели уголовное дело, — объяснила адвокат тоном, каким объясняют прописные истины. — Есть адвокаты, которые специализируются на уголовных делах, найдите такого. Но прежде хотя бы выясните, за что ее задержали, ведь должна быть причина. Это все, что могу посоветовать.

Разочарованная Долли принялась реветь в машине:

— Все пропало! Нинка влипла. Что я теперь буду делать?

Да, потерять Нину для Долли была целая трагедия. Они так здорово сработались, сдружились, и зарплата у Долли приличная, и хозяйка Нина не заносчивая, и уверенность в завтрашнем дне… была. Без Нины все пойдет прахом, Долли есть что терять.

— Перестань паниковать! — прикрикнул на нее Миша. — В городе полно адвокатских контор, завтра найдем адвоката.

— Уголовные дела сложные, — вздохнул Жора со знанием дела. — Здесь не всякий адвокат справится. Их развелось как собак нерезаных, а хороших мало. Как ты найдешь нужного адвоката? Они все прикидываются доками.

— Я знаю, к кому обратиться! — воспрянула духом Долли.

— Ну и к кому? — с сомнением произнес Жора.

— К Паше Корейцу! Он к Нинке неровно дышит, я это заметила…

— Только не к нему! — категорично заявил Миша.

— Это почему? — пробасила Долли. — Он в уголовном мире крутится, там у них и адвокаты уголовные есть. Иначе Паша давно бы сидел за решеткой.

— Вот поэтому к нему нельзя обращаться, — сказал Миша. — Потом ни ты, ни Нина от него не отделаетесь. Так, а сейчас поедем за дневником к переводчице.

Долли промолчала, но больше не ревела. Она откинулась на сиденье и о чем-то сосредоточенно думала.

Ключи изъяли при задержании Нины, поэтому без труда открыли ее комнату, пригласили понятых — соседок по квартире, шел обыск. Прошло часа два, бабушки жались к стенке с одинаковым выражением лиц: испуганно-недоуменным. Кроме ведерка в углу, как выяснилось предназначенного для испражнений, ничего сомнительного не нашли, но продолжали обыск. Наконец один из оперативников сказал, протягивая Рыкову листы:

— Похоже на то, что изъяли у нее в кабинете.

Это были записи от первого лица. Страницы нумеровались с единицы, затем шла двойка и так далее. Рыков бегло просмотрел листы, покивал, сложил их и сунул в карман куртки. Затем предложил бабулям:

— Садитесь, мне бы хотелось с вами поговорить.

Бабуле с клюкой он подставил стул, остальные сами взяли, сели в рядок.

— Вы не замечали каких-нибудь странностей за вашей соседкой Ниной?

— Ну, конечно, — взяла слово Матильда Степановна. — Она всегда ведет себя странно. Знаете ли, коллективное проживание требует определенных правил. Нина не выполняет правила, грязную посуду оставляет на кухне, поэтому мы не можем вывести тараканов. Она относится с пренебрежением к обязанностям…

— Кхм, кхм, — предупредительно кашлянула Машка Цеткин, а Матильда Степановна сразу втянула голову в плечи и воровато посмотрела на бабуль.

— Я бы хотел поговорить с вами наедине, — поздно сообразил Рыков и обратился к Матильде: — Останьтесь вы.

Машка Цеткин и Любовь Алексеевна поднялись. Красноречивее взглядов, которыми обе наградили Матильду Степановну, трудно представить. Рыков только криво улыбнулся, но промолчал, искоса наблюдая за старушками. Обе ушли.

— Простите, как вас звать-величать? — спросил Рыков Матильду тоном, который обязательно должен был расположить бабушку.

— Меня зовут Матильда Степановна, — ответила та, придвинув стул к нему поближе. — Я работала учительницей биологии. Давно на пенсии.

— Ну, рассказывайте о Нине. Никто не узнает, о чем мы с вами говорили.

— Не могу, — виновато опустила голову она.

— Почему?

— Потому что Машка Цеткин… ой, простите, так Ниночка зовет Марию Борисовну, но когда никто не слышит… то есть она думает, что никто не слышит…

— Так что там Машка Цеткин…

— Ничего, — опустила она глазки.

— Матильда Степановна, — покачал Рыков головой, — поймите, идет следствие. Это очень серьезно. Нина задержана по подозрению… в совершении преступления.

— Боже мой! — ахнула Матильда Степановна. — Ниночка?!

— Вот я и выясняю, виновата она или произошла ошибка, — поспешил смягчить новость Рыков. — Нина что-то знает и не хочет сказать, что именно она знает. Это для нее опасно, поверьте. Помогите мне и ей.

Матильда Степановна что-то прикидывала в уме, затем выпалила:

— Ну и пусть посидит. Знаете, это полезно для Ниночки. Она бывает такая неделикатная, просто ужас. Может, тюрьма ее кое-чему научит.

— Ну, так нельзя, Матильда Степановна, — более чем мягко пожурил ее Рыков. — Если Нина вас обидела, это еще не повод засадить ее в тюрьму, верно?

— Да, — согласилась она, вздохнув. — Хорошо, я скажу вам. Только умоляю…

— …никому ни слова, — поклялся он, приложив ладонь к сердцу.

— У Нины есть… любовник. Она приводит его прямо сюда. Это так неприлично, понимаете? Нравы упали до основания, бесстыдство стало нормой. Нина не курит, а из ее комнаты несло сигаретным дымом. Потом она заверяла нас, что курит, но это же неправда. А потом я не раз слышала, как она разговаривает с кем-то, стала тщательнейшим образом закрывать дверь, а раньше не закрывала…

Машка Цеткин напомнила о себе громким кашлем, Матильда осеклась.

— А кто ее любовник? — спросил Рыков.

— Не знаю, — шепотом сказала Матильда. — Она прятала его у себя несколько дней.

— Прятала… — задумчиво произнес Рыков. — А потом он ушел?

— Я ничего не могу сказать, — плаксиво сказала она, поглядывая в сторону двери. — Раз его нет в комнате Нины, значит, он ушел.

— А как он выглядел?

— Не видела.

Поняв, что сейчас старуха не станет выкладывать правду, хотя ей очень хочется это сделать, он пригласил Марию Борисовну. Та явилась насупленная, неприветливая, села напротив Рыкова и скрестила на груди руки, всем видом давая понять: я тебя в упор не вижу. Однако вывести его из себя еще никому не удавалось, он начал опрос:

— Итак, Мария Борисовна, у Нины есть друг… Она часто его приводила сюда?

— Нинка, что ли? — сделала вид, что не поняла. — А вовсе не приводила.

— Но я точно знаю, что он ночевал у Нины не один раз. Вы этого не замечали?

— Мотька, что ли, растрепалась? Верьте вы ей. Сплетница! А еще интеллигенция называется. Она и про меня сплетничает, будто я не на собрания хожу, а к любовнику. Дура. В мои годы любовников не заводят, есть другие интересы.

— Вы ушли в сторону, — вкрадчиво прервал ее Рыков.

— Куда я ушла? — покривилась она.

— Не прикидывайтесь. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.

— А вот и не понимаю, — грозно возразила она. — Не мое это дело — любовники Нинки. Они мне не мешают. Нынче все развратные, научились…

— Так у нее не один друг? — дотошно выяснял Рыков.

— А хоть пять! Мне какое дело? Вот пристал! Не буду больше говорить.

— Вы не хотите помочь следствию?

— Не хочу, — заявила Машка Цеткин, и вид ее был притом победоносный. — Вот не хочу. А что ты мне сделаешь? Небось не посадишь.

— Тогда подумайте о Нине, ей сейчас несладко в камере.

— Вот о ней я и думаю. А то наговорю чего лишнего, а ты ее потом не выпустишь. Нет уж. Нинка пашет сутками, нас тут всех подкармливает, от себя отрывает. На пенсию не разгуляешься. Много вас сейчас таких найдется, чтобы старикам кусок какой перекинуть? Нинка хоть и с характером, а девка добрая. Да оно ж и мы не рафинад. Так что топить ее не стану. Одно тебе скажу: ничего плохого она сделать не могла, на глазах наших выросла. Мы тут все ее нянчили. Все, я пошла.

Мария Борисовна удалилась, на ее место без приглашения приковыляла Любовь Алексеевна. Рыков удивленно произнес:

— Извините, я вас, кажется, не звал.

— Ну, раз уж вы всех допрашиваете, то и меня допросите.

— Не допрашиваю, а опрашиваю, — поправил ее Рыков. — Понимаете, я хочу помочь вашей Нине не меньше вас. Вы делаете ей хуже, покрывая ее или того, кто втянул Нину в нехорошую историю. Понимаете?

— До маразма мне еще лет десять, если раньше не преставлюсь, так что понимаю. Вы спрашивайте, я отвечу.

— Спасибо, — вздохнул он, не веря, что третья старушка будет сговорчивой. — Вам известен Глеб Печернин?

— Печернин? — задумалась она. — Фамилию слышала. Погодите, за Печернина Ниночка собиралась замуж. Но не вышла, у них там что-то случилось, свадьба расстроилась.

— Все верно. Мне его родители рассказали, что Глеб полюбил другую девушку, женился на ней. Он приходил сюда?

— Очень давно. После того как Нина рассталась с ним, не появлялся.

— А вам известно, что в доме Печернина убили его жену?

— Да что вы! — обомлела Любовь Алексеевна. — А при чем тут Ниночка?

— В доме Печерниных нашли ее клипсу. Сами понимаете, это улика. Но мы бы не знали, где искать хозяйку клипсы, если бы не анонимный звонок. Мне позвонил неизвестный и сказал, что в ночь убийства Нина заходила в дом Печерниных. Вы понимаете, насколько это серьезно? У Нины есть мотив… — Рыков был осторожен в выборе слов, — …отомстить сопернице. Так считают родители Глеба и его жены.

Любовь Алексеевна с ужасом смотрела на него, нервически перебирая пальцами клюку. А он тем временем думал, что удачно ведет старушку к броску на амбразуру, то есть на защиту Нины. Защищая свою молодую соседку, бабушка нечаянно выложит и нужные сведения, ведь человек часто допускает ошибки от волнения. Но Любовь Алексеевна оказалась не из породы слабаков:

— А Глеб тоже так считает?

— Что по этому поводу думает Глеб, неизвестно. Он пропал.

— И вы предполагаете, его пропажа связана с Ниночкой? Она его положила в чемодан и куда-то дела?

Теперь Анатолий Трофимович разглядывал сообразительную старушку с нескрываемым любопытством. Бабки его сознательно путали. Дурака нашли! Впрочем, есть среди них потенциальный штрейкбрехер — Матильда Степановна. Он решил не продолжать бесполезный опрос, а подкараулить старушку и выведать то, о чем ей ужасно хотелось рассказать, но не посмела этого сделать. Любовь Алексеевна, заметив его замешательство, привела следующие доводы в пользу Нины:

— Так вы подозреваете Нину, что это она убила? А как вы думаете, почему Нина раньше не мстила жене Глеба? Не можете ответить? Тогда я отвечу. Потому что это не она убила. Фу, слово-то какое страшное! А вот интересно, откуда взялся ваш аноним? Видел Нину в доме, а сам что там делал? Вас это не настораживает?

Рыков усмехнулся: не старушка, а мисс Марпл собственной персоной. Только она подсказала не новую мысль, он тоже об этом думал. Основания задержать Нину были очень серьезные, но он пока о них не говорил ни ей, никому другому.

— Знаете, что я вам скажу, — продолжила Любовь Алексеевна. — Если Нина такая злодейка, то почему нас до сих пор не… ликвидировала, а? Она бы осталась одна в квартире, мы ведь ей в тягость. Разве такого не случается? Мы все старые, никто не станет разбираться, отчего умерли старухи. Да, бывает, она грубит, но Нина и заботится о нас. Это вам ни о чем не говорит?

Он не стал отвечать на ее вопросы, поблагодарил и направился к выходу. В коридоре Машка Цеткин старательно мыла дверь кладовки, слегка приоткрыв ее. Она бросила в следователя недружелюбный взгляд и продолжила мыть дверь, ворча под нос. Когда следователь и его люди ушли, Любовь Алексеевна сказала:

— Выходите, молодой человек.

Глеб вывалился из кладовки. Он едва не задохнулся от пыли и пережил далеко не лучшие минуты в своей жизни — бабки могли запросто его выдать, да и менты могли обыскать квартиру полностью, а не только комнату Нины.

— Спасибо, — проговорил он, жутко смущаясь.

— Только ради Ниночки, только ради нее, — строго сказала Любовь Алексеевна. Машка Цеткин находилась здесь же, осуждающе качала головой, глядя на Глеба.

Рыков стоял неподалеку от дома, поеживаясь от холода. Днем уже тепло, а под вечер резко холодает. Голод забивал сигаретой, но не уходил. Он ждал Матильду Степановну, которая по его предположениям должна выйти из дома хотя бы на прогулку. Подобные бабки очень пекутся о здоровье. Свечерело. Он замерз и собрался покинуть пост наблюдения, а караулить Матильду решил с завтрашнего утра. Вдруг открылась дверь подъезда, и появилась она с мусорным ведром.

— Разрешите вам помочь? — подошел он к ней и протянул руку к ведру.

— Кто вы?! — испугалась она, отпрянув.

— Следователь, — улыбнулся Рыков. — Не бойтесь, Матильда Степановна.

— Так же нельзя, молодой человек! Из-за вас я чуть не упала. В моем возрасте от падений кости ломаются из-за недостатка кальция. А кто за мной ухаживать будет?

— Нина не возьмет на себя заботу о вас?

— Ниночка? Вообще-то она помогает… ну, там принесет из ресторана еду, в аптеку сбегает за лекарствами, врача вызовет. Да кому нужны чужие старухи, своих в дом престарелых сдают. Вы знаете, я хорошо к Ниночке отношусь, но у нее есть недостатки. Грязную посуду постоянно оставляет на кухне. Не убирает квартиру, когда ее очередь. Мы все дежурим по неделе, так удобней…

— Да, серьезный недостаток, — подлизался к ней Рыков. — А все же, Матильда Степановна, поведайте мне про таинственного мужчину, который жил у Нины.

— Не могу, — плаксиво сказала она.

— Почему? Мы же одни, ваши соседки ничего не узнают.

— Узнают! — живо возразила она. — Машка Цеткин натуральная разведчица, все узнает. Она пригрозила: если я что-нибудь разболтаю, в мой чайник подсыплет крысиного яда. Сказала, что за меня ей много не дадут, а умирать я буду долго и мучительно. Извините, я пойду.

Она взяла пустое ведро и зашаркала к подъезду. Рыков сначала дар речи потерял, потом расхохотался. Заговор бабулек — не смешно ли? Уходя, он бросил последний взгляд на окно Нины. В окне мерцал слабый свет.

16

На следующий день Рыков разговаривал с Ниной:

— Скажите, почему вы, имея туалет в квартире, держите в комнате ведро… используя его вместо туалета?

— Боже! — поморщилась она, представив, как правовые органы суют носы в ведро. — Вы и туда заглянули?

— Разумеется. Мы обязаны заглядывать везде.

— Хм, дерьмовая же у вас работа, — вырвалось у нее. Правда, Нина тут же пожалела о сказанном, ведь со вчерашнего вечера решила наладить с Рыковым контакт. Она поспешила исправить грубый выпад: — Я хотела сказать, вам даже в дерьмо приходится…

— …носы совать, — подсказал он. — Да, приходится. Вы не ответили.

— А мне лень ночью идти в туалет аж в коридор.

— Ладно, ответ принят, — сказал он с иронией. — В вашем гараже стоит джип. Откуда он у вас?

— Я не понимаю, это что, допрос? А где адвокат?

— Это не допрос, а беседа. Видите, я даже протокол не веду. Так откуда у вас джип?

— Это мой джип, я его оформляю, можете узнать…

— И где же вы взяли деньги на такой дорогой транспорт? Не думаю, что ваше кафе за год принесло сумасшедшую прибыль, которую, не глядя, можно кинуть на такое излишество, как джип.

— А я не покупала его. Мне подарили.

— Кто? — задал он вопрос. — Имя?

Нина облизнула губы, перебирая в уме знакомых, способных бросить к ее ногам такой подарок. Как назло, из головы выветрились все знакомые, кроме…

— Его зовут Жора! Он мой… друг!

— Фамилия? — подлавливал ее Рыков.

— А зачем? Вы поедете к нему, расскажете, что меня посадили… это стыдно. Я не назову его фамилию (потому что не знаю). Вот выпустите меня, я устрою вам встречу.

— Спасибо, — ехидно усмехнулся Рыков и полез в ящик стола, положил перед Ниной стопку листов и скрестил руки на столе. — Что это?

Нине не надо было брать их в руки, она и так узнала, что это за листы. Но страница с номером один заставила учащенно биться сердце. Первые страницы были у Глеба, значит, он не успел уйти из квартиры. А Рыков во время паузы подпер подбородок ладонью и пытливо смотрел на Нину. Нужно время, чтобы сообразить, как отвечать.

— А вы разве не прочли? — ушла она от конкретного ответа.

— Прочел, — сказал он. — Занятная вещица. Где вы ее взяли?

— Мне принесли почитать.

— И кто же автор?

— Меня не интересовал автор.

— А то, что здесь написано, очень заинтересовало?

— Не очень.

Он взял опус Валентины, перелистывал, незаметно следя за реакцией Нины. Она старалась ничем не выдать волнения, хотя волновалась ужасно. Во-первых, терялась в догадках, где Глеб. Но на то и догадки, они дают процент надежды на положительный результат. Ведь Рыков не сообщил, что на ее квартире взяли Глеба, который тоже подозревается в убийствах жены и ее любовника. Во-вторых, не представляла, чем для нее чревата находка дневника. В-третьих, мечтала выбраться на волю, значит, ни в коем случае нельзя идти на конфликт с Рыковым, нельзя его злить. Надо попытаться убедить его, что она не имеет отношения к убийствам. А как это сделать?

— М-да, откровенно написано, — листая страницы, сказал он. — Исповедь грешницы, я бы так определил жанр сего повествования. Так вы не знаете автора?

— Нет.

— А вам не показалось странным, что в этом трактате постоянно фигурирует знакомое имя? Я имею в виду — имя вашего бывшего жениха Глеба?

— С таким именем много людей.

— А как быть насчет схожих событий? Жена Глеба занималась лыжным спортом, так? Потом она разбилась во время соревнований, перенесла несколько операций, да? Потом встретилась с Печерниным на горнолыжной базе. Через месяц вы должны были пожениться, но Валентина отбила у вас Печернина, вышла за него замуж. Здесь так и написано: «отняла тебя у твоей невесты».

— Там написано мое имя?

— Нет. Но догадаться же несложно, зная ваши давнишние взаимоотношения. Зачем вы юлите, Нина? Слишком много совпадений, на случайность они не тянут. История написана от лица жены Печернина. Это она писала? Как попала ее исповедь к вам?

— Я требую адвоката.

— Будет у вас адвокат, — с прискорбием вздохнул он. — Все будет. Если вы не понимаете, насколько опасна возникшая ситуация, для вас опасна, у меня нет слов. Остается лишь применить силу для вашей же пользы. Я добьюсь санкции на задержание вас еще на десять дней.

Это уж слишком! Еще десять дней?!

— Чем опасна, чем? — вспыхнула она. — Я не убивала…

— А я знаю, что не вы убили, — вдруг ошарашил ее он. — Но буду держать вас в камере. Опять не понимаете? Нина, зверское убийство совершено в доме Печернина. Двойное! Там нашли вашу клипсу, кто-то позвонил нам и сообщил, что вы были в том доме. Нина, этот человек гуляет по улицам. Если он каким-то образом почувствует опасность в вашем лице, он уберет и вас.

Она возразила:

— Я не вижу смысла — за что ему убирать меня?

— Подумайте. Вы же не глупая. Хорошо, тогда ответьте, почему он сообщил, что вы были в доме Печернина?

— Чтобы запутать вас.

— Но почему вы? Не другая женщина или мужчина, почему?

— Не знаю! — упрямо сказала Нина. — Раз задаете такой странный вопрос, значит, у вас есть ответ. Тогда прямо так и скажите.

— К сожалению, должен огорчить вас: я тоже не знаю. Если он подкинул клипсу, а потом донес на вас, то этот человек имеет свой бесспорный интерес. Он с вами постоянно общается, раз ему удалось выкрасть клипсу. Это вы понимаете?

Клипса выпала случайно, поэтому, кроме анонимного звонка, Нину больше ничего не испугало. Звонку она не могла дать объяснение, Рыков высказал свою версию, с которой она не могла не согласиться, — да, у этого человека есть интерес замешать в дело Нину. Только что это меняет? Ровным счетом ничего. Ответить на вопрос: почему Нина? — это сразу назвать убийцу. Она постепенно склонялась к мысли, что следователю надо все рассказать. Но без согласия Глеба она не имеет права открывать рот.

— Вы нашли Глеба? — напрямую спросила она. — Может, он как-то прояснит…

— Нет. У вас есть предположения, где он может быть?

— Знала бы, сказала, — ответила Нина, потупившись.

— Где остальная часть исповеди?

— Это все, что есть.

— Какая вы упрямая. — В сердцах Рыков встал и прошелся по кабинету. Он не знал, как вдолбить этой молодой и красивой женщине, что она играет с огнем. — Вы кого выгораживаете? Уж не Глеба ли? Вы же прятали у себя мужчину, это я выяснил. Кого? Понятно, отвечать вы не будете, как ваши бабки отказались ответить на мои вопросы. — «Недаром я их кормлю», — подумала Нина. — А ведь другой на моем месте опирался бы на известные факты. И все, вы не просто подозреваемая, вы организатор убийства! А своего наемника прятали дома, поставив в уголке комнаты ведерко для испражнений, чтобы ему не надо было выходить в коридор. Рассудите сами: клипса, анонимный звонок, трактат нераскаявшейся Магдалины, который странным образом очутился у вас, и нашли его у вас же. Наконец, предполагаемый любовник, живший в вашей комнате почему-то тайно. И алиби вам не поможет. Так-то!

— Что же вам мешает свести к этому?

— Работа. Вы любите свое кафе, а я люблю добывать истину.

— Отпустите меня, — попросила Нина жалобно.

— А потом найду ваш труп, которому придадут характер самоубийства?

— Вы преувеличиваете. Ну, пожалуйста, отпустите. Я постараюсь помочь вам, но мне необходимо выйти отсюда. Сидя в камере, я не смогу помочь!

— Что вам мешает помочь мне сейчас? Расскажите все, тогда отпущу.

«Глеб мешает, — вертелось на языке у Нины. — У него даже алиби нет, хотя убил не он, я точно знаю. Только вы не поверите».

— Хочу адвоката, — всхлипнула Нина.

— Обойдетесь, — едва не вышел из себя Рыков. — Посидите, подумайте. Камера очень располагает к размышлениям. Надеюсь, у вас хватит ума, чтобы сделать соответствующие выводы. Если у вас не хватит ума сделать выводы, я вас арестую.

— А я разве не арестованная?

— Вы пока только задержаны по подозрению в совершении преступления.

Нина вернулась в камеру злющая-презлющая. В этом омерзительном месте сутки идут за месяц! Она носилась по камере из угла в угол, как ведьма, только без помела, неприлично ругалась. Зина флегматично наблюдала за ней, когда же Нина выдохлась и плюхнулась на пол в углу, сказала:

— Привыкнешь. Все поначалу бесятся, а потом привыкают.

Ничего себе — перспектива!

Долли безрезультатно бегала по городу. Где вертятся криминальные элементы? На рынке, других мест обитания бандюков она не знала, а искала исключительно бандитские рожи. Долли подходила к подозрительным типам и таинственным голосом спрашивала, как найти Пашу Корейца. Те на нее смотрели как на невидаль заморскую, затем отвечали, что такого не знают. Долли вернулась в кафе ни с чем. Миша тоже там был, поинтересовался, где ее носило.

— По делам, — соврала она. — Нина же на меня оставила кафе, вот и бегаю по делам.

А Миша весь день ездил с Жорой по городу. Они выясняли, кто из адвокатов способен взяться за уголовное дело. Да загвоздка вышла: адвокаты желали знать, за что задержали Нину, а это никому не известно. Нет, некоторые соглашались взяться за дело Нины, только в этом случае сомнения возникали у Миши, он не смог сделать выбор, решил не торопиться с адвокатом. Жора уехал к себе в магазин, а Миша двинул в кафе к Дольке. Он кинул на стол стопку листов, которые вчера выдала переводчица:

— Это психопатка писала. Когда она кувыркалась со своими лыжами, у нее полушария поменялись местами. Нина знакома с этой писакой?

— Понятия не имею. Но с появлением тетрадки она изменилась.

— А когда это произошло, какой был день недели? Это же недавно случилось. Нина изменилась внезапно.

— Тетрадь она принесла… — закатила глаза к потолку Долли. — В воскресенье. Ой, нет, в субботу. Точно, в субботу. Она еще сказала Жоре: мол, сегодня суббота, переводчик выходной, отвези ему тетрадь. И меня прицепила к этому Жоре. Вечером я привезла ей первые страницы. Нина все время поторапливала меня, чтобы я требовала перевод.

— Она делилась с тобой, где взяла тетрадь? — Долли отрицательно мотнула головой. — Неужели вообще ничего не говорила? Ну хоть что-нибудь рассказывала? Например, анекдот с двойным смыслом, необычную историю? Когда у человека случается непредвиденное и если он не хочет делиться ни с кем своими опасениями, то будет выяснять другим путем…

— Ха! — фыркнула Долли. — Тоже мне психолог! Ну, что ей выяснять? Нинка ничего не выясняла, абсолютно ничего.

— Но она же изменилась, ты сама говорила. Даже кафе забросила. Значит, что-то случилось и беспокоило ее больше, чем кафе. У Нины одна близкая подруга — ты. Долли, сажают далеко не всех, пойми. Наверняка Нина обмолвилась с тобой…

— Да ничего не было! — пробасила она. — Сколько говорить! Ни анекдотов, ни историй… — Зазвонил телефон. — Бухгалтер кафе «У Нины»… — Трубку положили. — Вот козел, звонит, а потом трубку бросает. Историю? Ну, рассказала одну, это к делу не относится.

— Какую? Перескажи.

— Ой, да про двоих людей. Мужчина и женщина хотели пожениться. Когда остается месяц до свадьбы, он едет в горы, встречает там красотку, бросает невесту, женится на красотке. Старо как мир.

— Что, что? Едет в горы, встречает?.. Долли, а тебе не кажется, что ты пересказываешь это фуфло? — Миша ткнул пальцем в листы.

— Ой, правда… — дошло до нее.

— А потом что рассказывала Нина?

— Он, то есть бывший жених, как-то приехал к себе домой, а там его жена и ее любовник убиты. Он явился к бывшей невесте… потому что совести у него нет! — не удержалась от комментария Долли. — Пришел, значит, к невесте и попросил спрятать его. Но сначала они поехали в дом, где два трупа, забрали деньги… и все. Нина еще спрашивала меня, как я думаю, убил бывший жених или не он.

— Я так понял, что дневник писала жена бывшего жениха. Его зовут Глеб. Как думаешь, кто бывшая невеста?

— Не знаю, Миша, я не детектив.

— А невеста, наверное, Нина, — сказал он огорченно.

— Ну почему, почему ты так думаешь? — пожалела его Долли.

— Тут и думать нечего. Я тебе говорил, что Нину задержали не зря. Так это она была в том доме? Плохо. Следователь наверняка знает, что она была в доме, поэтому ее арестовали. Хочется посмотреть на мужика, который сначала предал Нину, а потом приполз с просьбой спрятать его. Ладно, Долли, я поехал…

— Ты бросаешь меня на произвол судьбы? — взвыла она театрально.

— Я поеду работать, заодно обдумаю кое-что. Нину трудно будет вытащить. Интересно, где она спрятала этого козла? Я бы ему с удовольствием в рыло заехал.

Долли осталась одна, перечитала записи, получила подтверждение, что это и есть тот самый мужчина из рассказа Нины. Вышло, что она же видела два трупа. И где тот дом? Чей он? Думать пришлось недолго, так как влетела официантка:

— Кореец в зале.

Долли мигом вскочила на ноги и через минуту подобострастно стояла у столика Паши. Тот сидел, закинув ногу на ногу, важно развалившись на стуле.

— Ты хотела меня видеть? Зачем?

— Откуда знаешь? — вытаращила она и без того огромные глаза.

— Радисты сообщили, — ухмыльнулся Паша. — Портрет твой нарисовали, ты ж у нас дама видная, приметная. Я и догадался, кто ищет Пашу Корейца. Что нужно?

— Адвокат. Уголовник.

— Адвокаты-уголовники сидят по тюрьмам, — осклабился Паша.

— Ой, я не так выразилась. Адвокат, который уголовные дела ведет. Но хороший, самый лучший.

— А ты знаешь, сколько стоит лучший адвокат?

— Примерно. Я ж пока с ними дел не имела.

— Адвокат нужен тебе?

— Нине.

— Кому?! — Раскосые глаза Паши стали круглыми, как у лягушки.

— Ой, Паша… — разревелась Долли и плюхнулась на стул. — Нину посадили в тюрьму…

— Что ты несешь? А когда был суд?

— Не было суда, не было! — сотрясалась от рыданий Долли. — Ее вызвали к следователю, она пошла к нему, а он ее арестовал…

— А, — понял Паша. — Задержал. Тогда Нина не в тюрьме, а в камере предварительного заключения. Это не страшно. Долли, когда сажают в тюрьму, это надолго, а из ИВС или из СИЗО выходят.

— Правда? — просияла она. — Пашенька, помоги, а? Адвоката найти помоги.

— Ну, это Паша Кореец устроит. А что натворила Нина?

— Ничего, — дернулась она. Долли и не подумала посвящать Пашу в криминальные новости, в которых еще сама не разобралась. — Никто не знает, за что ее туда упекли.

— Завтра жду тебя в офисе в двенадцать дня.

Долли смотрела в спину Паши, который удалялся из кафе, как на спину божества. Гора с плеч свалилась, теперь можно делами заняться.

17

Долли попала не в офис, а словно в президентский дворец. Кругом все блестит, паркет скользкий, живые цветы в керамических горшках, мебель дорогая, секретарши… наверное, тоже дорогие. Стоило назвать себя, как Паше сообщили о ней, затем Долли пригласили в кабинет, где она сразу-то и не разглядела Пашу в конце длинного стола, сверкающего полировкой. Он такой маленький, а кабинет такой большой. В глаза бросился лишь мужчина с обликом министра, это и был адвокат.

— Адвокату, как гинекологу, — все, — сказал он грозно.

Долли после его ультиматума смутилась, мямлила и путала. В принципе рассказала то, что было известно до вчерашнего дня. Мишкины и свои догадки скрыла. Он адвокат? Ему платят? Вот пусть и выясняет подробности самостоятельно. А то, ишь, разважничался, через губу разговаривает, а смотрит на Долли, будто она не человек, а насекомое. После короткой беседы адвокат и Долли поехали в прокуратуру, надеясь застать там следователя, несмотря на субботний день. Долли осталась в машине. Через час он вернулся, уселся на сиденье и — ни слова, а достал сотовый телефон:

— Паша?.. Да, застал следака. Значит, так. По большому счету ее не за что держать на нарах, хотя улики есть, но хилые. Она задержана по подозрению… Убийство, Паша. — Долли громко ахнула, схватившись руками за грудь. Адвокат на нее никакого внимания. — Я же говорю: улики зыбкие, но следак отпускать не хочет… Предлагал. Не берет. Конечно, болван. Попробую вытащить ее через прокурора. Он, правда, скрылся на выходные в неизвестном направлении, но надеюсь его найти. Пока.

Адвокат завел машину, не взглянув на Долли, будто ее вообще не было. Ехали неизвестно куда. Долли при таких спесивых людях теряется. Она робко спросила:

— А свидание можно устроить с Ниной?

— Вряд ли.

— А передачу передать? Она же там голодная.

— Попробуем.

Вместе с передачей — апельсины и разрешенные продукты — Нина получила несколько листов из дневника Валентины, в которые подпольщица Долли аккуратно завернула еду. Нина отдала Зине продукты, под причмокивания сокамерницы занялась чтением…

Жизнь удивительна в своем многообразии. Я это знала, ведь так все говорят, но еще недавно так не думала. Я находилась в каком-то замкнутом мирке. Как его назвать? Тюрьма, клетка? Не то. Я находилась в запаянной колбе, где нечем дышать. Что может привлечь в том однообразии, которое меня окружает? Правильный муж с задатками занудливого счетовода? Его родня? Свекровь — та просто сладкая гадюка, отец мужа — неизвестный природе хищник с порочными глазами, которые постоянно прячет. Мои предки всем довольны. А друзья? Ну, друзей мужа я почти всех перепробовала, но только из провокационных соображений. Мерзавцы. Они мне осточертели. Подруги? Ошалеть можно от одних и тех же тем: сколько карат в кольце, куда поехать отдохнуть, потому что безделье зверски утомило, нечего надеть из вагона шмоток, где отыскать бесплатную домработницу. Каждая ноет, что муж мало зарабатывает, что стыдно садиться в старый «Мерседес». Колба! Но я вырвалась из колбы! Я встретилась с В. у нас дома. Он намеревался «заняться любовью». Чудак! Думает, я ненасытная кошка. Да если бы мне нужен был только секс, я бы удовлетворилась Глебом. Мы выпили вина, его это подогрело. Но я предложила посмотреть забавный сюжет. Когда он увидел себя и меня на экране, его глаз задергался. Он спросил, зачем я записала. И вот тут я поставила условие: он мне две тысячи баксов, а я отдаю ему кассету, если он откажется, я отдам кассету его жене. Сексом ему больше не хотелось заниматься, он стыдил меня. Это он-то! Но второй этап, когда понял, что я говорю серьезно, принес мне потрясающее удовлетворение. Что там секс! Это было нечто. Он кинулся забрать кассету. Я предупредила, что копия у меня есть. В ярости он хотел поколотить меня, а я расхохоталась в ответ: «Если тронешь хоть пальцем, я не возьму денег из вредности, а кассета попадет в руки не только жене. Я отдам ее на местные телевизионные каналы». Он не поверил, сказал, что Глеб убьет меня. Я снова расхохоталась, мне же плевать на всех, на Глеба тоже. В. заплакал. Фу! Как это было отвратительно. Но я получала наслаждение, какого давно не было в моей унылости. Ему не хотелось отдавать деньги и не хотелось, чтобы его увидел народ, а вот гадить потихоньку очень хотелось. Он бы прикончил меня с большим удовольствием — я видела это в его глазах, полных ненависти, — но по натуре-то он трус. Это на людях В. такой порядочный, такой честный, такой умный и смелый! Он рассчитывал на бесплатный сыр. Глупенький мышонок попался. В конце концов, он обозвал меня сукой и шлюхой, сказал, что даст деньги. И отдал. Теперь не знаю, куда их деть. Пожалуй, спрячу на черный день…

— Нин, ты скоро? — спросила Зина, уплетая еду от Дольки.

— Сейчас. Это письмо от подруги. Ты ешь, ешь…

Она не могла оторваться от чтения, потому что чувствовала, что дело идет к финалу. Нина не надеялась получить точный ответ — кто убил Валентину. Даже ведя дневник на английском языке, жена Глеба не называла конкретных имен, кроме мужа. Видимо, поначалу она действительно любила Глеба, писать полностью его имя ей доставляло удовольствие. А потом ненавидела с той же страстью, что и любила, посему его имя стало для нее неким символом ненависти. Страницы уже не пестрели красочными описаниями сексуальных игр, значит, Валентине это было неинтересно. Зато теперь стало ясно, что у кого-то были веские причины уничтожить ее, ведь такие «шуточки» вряд ли кто способен простить. Нина вернулась к записям…

Какая одинаковая реакция у мышат! Бледнеют. Задыхаются. На глазах худеют. Бьются в истерике. Угрожают. Стоят на коленях. И все до единого жадные! Ни один не сказал мне сразу же: хорошо, заплачу. Ну что тут такого страшного, я же не разоряю их, всего-то прошу небольшую сумму. Неужели всем этим фанфаронам кажется, что ими способна увлечься молодая и красивая женщина? Удовольствие они желают получить бесплатно! Идиоты. Но я повелеваю идиотами, чувствую себя мышеловкой, которая поймала мышонка. Я удачно раскрутила Ф, Б, Г и Ю. А вот у мышонка С. сердечный приступ случился после моего ультиматума. Я потребовала всего пять штук, для него это семечки. Но когда он чуть не подох в моем доме, я решила устраивать показы на чужих территориях. А спать с ними буду на своей территории. К моему счастью, С. не дал дуба, согласился заплатить без разговоров. Все эти паршивцы, занимающие ответственные посты или делающие бизнес, выглядят убожествами, ничтожествами. Днем они раздуваются от важности, а ночью, забравшись в спальню своего приятеля, превращаются в похотливых хорьков. И еще ни один не предупредил своих знакомых, чтобы те не связывались со мной, ни один! Когда я выбираю объект, а это часто случается на попойках, мои мышата исподволь наблюдают за нами и замирают в ожидании. Ну, понятно, чего ждут: я и новому мышонку устрою экзекуцию. Потрясающий сволочизм…

Я заимела пажа. Мальчик смышленый, красивый, любит деньги. Зовут его Р., он чем-то похож на меня, поэтому с ним я отрываюсь. Это не только секс, которым занимаемся редко, мы устраиваем настоящие оргии. Я показала ему кассеты из тайника, он пришел в дикий восторг. Кассеты мышатам отдаю две, мол, получи копию и оригинал. Но настоящие оригиналы — это малюсенькие кассетки, я их берегу, вдруг пригодятся. Мой мальчик Р., мой паж, моя подружка, моя собачонка, которому я честно плачу за службу, предложил помощь. Съемки не всегда качественные, иногда не разобрать, кто в кадре. Только знание моих мышат, что на экране они, а не кто другой, дает мне право выиграть поединок. По этой причине мышонок Е. отказался платить, я ничего не смогла сделать, он был прав: докажи, что это был я. Зря старалась! Где-то следует увеличить, где-то брать общим планом, чтобы ни один мышонок не убежал от меня. Да и мне не всегда стоит светиться. Теперь Р. берет на себя съемку, только как его сделать незаметным? Мы думали недолго. Я наняла рабочих и переставила мебель. Купила шкаф с резными и застекленными дверцами. Едва нашла подходящий шкаф, оказывается, нужную мебель приобрести трудно. Среди вещей никто не заметит Р. По-моему, это остроумно — пойти тривиальным путем. Только Глеб ворчал, что шкаф не вписывается в интерьер, да мне плевать на его интерьеры. Итак, начнем…

Я насобирала пятьдесят тысяч, немного. У Р. новое предложение — уехать в Европу и похулиганить там. Я обладаю уникальными способностями соблазнительницы, не знаю, как это происходит, но от меня редко кому удалось ускользнуть. Нет, конечно, я преувеличиваю, были такие, кто бежал от меня как черт от ладана, но и мне уже неинтересно было брать их приступом. Я соблазняю теперь для определенных целей. Если какой-то мышонок не хочет в мышеловку, пусть живет, других глупцов полно. Р. тоже пожелал испробовать мою методику, в этом случае оператором буду я. А уж возможности в Европе большие. Правда, у Р. мания заработать кучу денег, а мне предстоит решить, хочу ли я хобби превратить в работу. Во всяком случае, пора загасить семейный очаг, осточертевший до смерти. Как бы найти повод к разводу?..

Нина разочарованно перебрала листы, не пропустила ли нечаянно? Нет, прочла все. Неужели на этом дневник заканчивается? Мало. Собственно, причина смерти Валентины кроется, скорее всего, в ее «хулиганских» выходках, а по-другому это называется — шантаж. Безусловно, кто-то из ее «мышат» выждал удобный момент и убил ее, а Леня случайно оказался в ненужном месте в ненужный час. Но как определить этого человека? Разумеется, Нина не знала. Она доела то, что оставила Зина, надо сказать, сокамерница хорошо поработала челюстями.

— Ты привыкай, Нин, — по-доброму наставляла она. — Сидеть тебе долго. Запомни: кто не успел, тот опоздал.

Нина легла. Не спалось. Она лежала с закрытыми глазами и видела строчки из дневника. Стараясь отбросить неприязнь к жене Глеба, пыталась разгадать, что за человек была Валентина. Странная? Не только. Одержимая? Безусловно. Порочная? О да! В ней были и противоречивость, и даже надлом, а еще одинокая неприкаянность. Нина вынуждена признать, что ненавистная Валька, к которой она почему-то уже не питала такой сильной ненависти, была страшно одинока, безнадежно одинока. Поэтому общалась с бумагой, доверяя то, что терзало ее внутри, одной себе. Конечно, все ее подлые «шалости» можно свести к одному: тронутая, больная, шизофреничка. И, наверное, это будет правильно. Но правильно частично. А если она родилась с призванием скользить по лезвию бритвы? Тогда это не шизофрения, а наказание, которое делает несчастными всех вокруг, прежде всего ее, Вальку. Разбившись во время соревнований, она потеряла себя. Она умерла значительно раньше того момента, когда ее кромсал маньяк. Потому и оживляла себя при помощи острых ощущений. Причина той страшной смерти, к которой пришла Валентина, в ней самой. Она ее искала, она ее нашла.

Внезапно кровь бросилась в голову. А паж? Где он был в момент убийства? В спальне? Нина от возбуждения села. Если Валентина и Леню тоже определила в «мышата», тогда Р. сидел в шкафу! Но куда потом делся? Третьего трупа не было. Потрясающе, Р. жив! Он видел убийцу, возможно, снял его на камеру!!!

— Чего ты все крутишься, крутишься… — сонно заворчала Зина. — Спи! В колонии не поспишь вволю, по звонку писать ходить будешь.

Нина улеглась на жесткое ложе, но о сне теперь не могло быть и речи. Вот кто может ответить на все вопросы: таинственный Р.! Очень может быть, что Глеб с ним знаком и вычислит пажа. Уже под утро Нина решила умолять следователя выпустить ее в понедельник. Она напишет какие угодно расписки, согласна приезжать отмечаться в прокуратуру утром, днем и вечером, только бы выйти! Обязательно уговорит Глеба встретиться с Рыковым и рассказать все, иначе… Нина поплевала через плечо, потому что не хотела даже мысленно закончить предложение. Расследовать убийства должны профессионалы, а ее и Глеба участие должно ограничиться полезной информацией. Нина многое узнала, это поможет Рыкову, он, кажется, неплохой человек… И вдруг усмехнулась: она тоже противоречивая натура. Вчера поносила следователя последними словами, сегодня он уже хорош. Впрочем, на этом стоит женская логика.

А в воскресенье Нину освободили во второй половине дня! Это было чудо. Не пришлось встречаться со следователем, унижаться и умолять выпустить, получилось просто и нежданно: с вещами на выход! Выйдя на свет божий, Нина оглянулась. «Ну, нет, больше сюда не хочу», — подумала она и вдохнула весеннего воздуха. Погода — еще одно чудо. Солнечно, тепло, словно матушка-природа лично поздравила ее с освобождением.

— Нинка! — подпрыгивала на месте Долли у шикарного автомобиля. Она махала руками, визжала, если басовитый хрип можно назвать визгом. — Нинка, мы здесь!

Счастливая Нина хотела с распростертыми объятиями броситься к подруге, но тут услышала за спиной:

— Постойте, Нина.

Рыков. Он приблизился к ней и кивнул в сторону автомобиля:

— У вас лихие покровители. Адвокатская акула Паши Корейца хлопотала о вашем освобождении. Залог заплатили, и не маленький. С такими, Нина, покровителями вы не раз попадете сюда.

Ну почему, почему обязательно нужно бросить ложку дегтя в бочку с медом? Нина опустила глаза, так как ей нечего было ответить — раз, и в этот момент она просто мечтала избавиться от следователя — два. А при чем тут Паша Кореец? Не понимала. Рыков с сожалением покачал головой:

— Мне жаль вас, Кореец — плохая компания.

— Он не из моей компании, — ответила она. — Вы что-то хотели сказать?

— Хотел. Будьте осторожны. Помните об этом всегда.

— Спасибо, — проговорила Нина, искоса поглядывая на автомобиль. В его словах есть доля истины, но всего лишь доля. Глупо полагать, что убийца устроит охоту на Нину. Но она обязательно позаботится о собственной безопасности, а сначала ей не терпелось попасть домой, узнать, где Глеб. Следователь протянул визитную карточку:

— Возьмите мои телефоны. Пригодятся, я так полагаю.

Конечно, она обязательно позвонит, но позже: как только уговорит Глеба довериться следователю. Нина сунула карточку в сумку и побежала к Долли. Подруги обнимались до тех пор, пока из машины не прозвучал голос Корейца:

— Не люблю это место. Дамы, прошу в салон.

Нина и Долли запрыгнули в машину, которая мгновенно и бесшумно тронулась с места. Едва автомобиль отъехал на приличное расстояние, Рыков, глядя ему в след, по-молодецки свистнул. К нему подбежал молодой человек.

— Дима, гони, — бросил ему Рыков. — Быстро! А то потеряешь.

— Есть. — И Дима помчался к машине.

Казалось, после стольких дней и ночей, проведенных в камере, Нина должна была быть подавленной, думать лишь о тюрьме, от воспоминаний содрогаться. Ничуть не бывало. Впечатления от недавнего заточения унеслись прочь, да и Рыков вылетел из головы. Нина наслаждалась ветром, врывающимся в окно, ласковым весенним солнцем, слепившим глаза, улицами. Как она все это любит! Нина смеялась от счастья и прижималась к Долли.

— Поздравляю, Нинуля, — сказал Паша с первого сиденья, протянув через плечо ромашку, настоящую ромашку.

— Ромашка? В это время? — приятно удивилась она. — Откуда?

— Кто ищет, тот всегда найдет, — ухмыльнулся Паша. — Я подумал, что ты не прочь погадать — сядешь или не сядешь. Поэтому ромашка.

— Ну тебя с твоими шутками! — сердито вырвала Нина ромашку.

— Куда вас доставить? — полюбопытствовал водитель.

— Это адвокат, — шепнула Долли уважительно. — Твой адвокат.

— Моя «копейка»! — вскрикнула Нина. — Я оставила ее у прокуратуры.

— Паша Кореец позаботился о твоем самокате, — сообщил Паша. — Твой «грошик» стоит во дворе кафе. Вас, дамы, доставить в кафе?

— Нет, сначала домой, — ответила Нина.

— Вы отдохните, — сказал адвокат, — а завтра… нет, завтра у меня процесс. Послезавтра… Давайте во вторник встретимся, раньше не могу, вы изложите подробно все обстоятельства и факты.

— Кстати, о фактах, — повернулся к ней Паша. — Нинуля, сто штук за тебя выложили. Ты побила рекорды в нашем городе по залогам. Даже за Пашу Корейца столько не просили в залог. Нинуля, если ты сделаешь ноги, Паша потеряет свои бабки и обидится.

— Я не сделаю ноги, — пообещала Нина. — Сто штук, надеюсь, в рублях?

— В отечественной валюте, — подтвердил Паша. — Однако, Нинуля, постарайся долг вернуть по-быстрому, с тебя еще пять процентов. Учти, с других я беру много больше. Но через неделю пять процентов превратятся в десять.

— Не переживай, верну, — сказала радостно Нина, словно сумма пустяковая. Деньги возьмет у Глеба, Корейцу не удастся поставить ее на счетчик.

Приехали. Подруги помахали вслед, после чего Долли проворчала:

— Рожа у него, как лимон съел.

— У кого?

— У адвоката, — на этот раз свое мнение Долли высказала неуважительным тоном.

— Да ну его! Долька, переводчица весь дневник перевела или нет?

— Нет, обещала отдать сегодня последние страницы.

— Тогда подожди меня здесь, я скоро.

Нина взлетела на этаж, открыла ключом дверь, пронеслась в комнату. Сегодня день удивительных сюрпризов. Вот уж чего не ожидала, так это увидеть Глеба на месте! Нечаянно получилось, она просто опомниться не успела, как очутилась в его объятиях. Он трепал ее волосы, целовал. Все, все, все вернулось — руки, губы, шепот:

— Нина… Нинка… Ниночка…

Нет, не так, как прежде. Руки нежнее, губы сильнее, шепот ласковей…

— От меня пахнет тюрьмой, — отстранилась она.

— Не понимаю… ты здесь? — бормотал он, ошалев от счастья. — Как? Почему?

— Потом, потом, — прижалась к нему Нина. О, сколько счастья в один день! Теперь так будет всегда — он и она. Вдвоем они все одолеют. А прошлое — у кого не бывает ошибок? Нельзя человека всю жизнь казнить за то, что один раз он оступился. — Я должна съездить за одной вещью. Это важно.

— Нина, не уходи, — не отпускал он.

— Скоро приеду, Глеб, обещаю. Я только хотела узнать, где ты.

— Твои бабки…

— Потом, потом. Мне многое надо рассказать тебе, но позже.

Поцелуй опьянил. «Может, остаться?» — подумала Нина. Нет, сначала она все закончит, вернее, даже не закончит, а заберет последние страницы дневника. Нина должна прочесть дневник до конца, возможно, получит намек, кто это сделал. Важнее этого сегодня нет ничего, на дневник она возлагала большие надежды. Глеб не убежит, теперь он будет с ней, скоро и подполье закончится. Нина выпорхнула в коридор, куда торопливо сходились старушки. Машка Цеткин не удержалась:

— Допрыгалась? Я ведь предупреждала: бизнесы ваши до добра не доведут.

— Ниночка, — лепетала Любочка Алексеевна, — тебя отпустили, детка?

Матильда на этот раз молчала, очевидно, язык проглотила. Но и ее Нина была рада видеть, сегодня она всем рада и абсолютно всех любит. Нина сказала, что скоро вернется, тогда и поговорят.

— Куда тебя опять несет! — ворчала Машка Цеткин, следуя за Ниной по коридору. — Не насиделась? Нинка…

Длинный монолог правильной Машки Цеткин сопровождал Нину до тех пор, пока она не выбежала из подъезда. С Долли поймали такси, приехали в кафе. Во дворе Нина раскинула в стороны руки и пропела:

— Мой ресторанчик! И «копеечка» на месте. Ой, как хорошо! Долли! — вдруг вспомнила. — Садись в «копейку», едем к переводчице. Мне нужен конец тетради.

— Ненормальная, — буркнула Долька, залезая с кряхтеньем в машину. — Я, между прочим, голодная как волк — мы с утра тебя освобождали. Хоть бы на ремонт взглянула.

Нина ее практически не слушала, она крутила руль и насвистывала, глядя на симпатичных прохожих. Наверное, стоит попасть в тюрьму, чтобы понять, как прекрасно жить на свете. Так выглядит настоящее счастье — когда все кругом до безумия нравится. Долли проворчала:

— Не свисти, денег не будет.

Переводчица вернула тетрадь и листы с окончанием, получила деньги.

— Куда сейчас? — поинтересовалась Долли.

— В ресторанчик. Хочу все прочесть и подумать в спокойной обстановке. Кстати, ты же голодная? Вот! Поедим. Я тоже ужасно хочу есть. Сегодня предамся пороку: выпью коньяку, съем чего-нибудь вкусного, выкурю с тобой сигаретку. А дома вымоюсь! О, как я мечтаю о душе и чистой постели!

Свечерело, когда приехали в кафе. Долька поспешила на кухню за деликатесами, ведь праздник отмечают на широкую ногу, а нынче праздник и есть. Нина не оценила ремонт в кабинете, а положила листы с переводом перед собой на стол, потянулась и тряхнула головой. Не спешила приступить к чтению, собиралась с мыслями. Сейчас следует унять разгоряченную кровь и попытаться вникнуть в записи. Нет ничего лучше холодной головы в таких делах… Раздался звонок. Нина сняла трубку:

— Директор кафе «У Нины» слушает.

Молчание. Гудки. Нина вернула трубку на аппарат, взяла первый лист. Но взяла уже без предубеждения к бывшей сопернице, без ненависти. Валентину стоило пожалеть. Нина откинулась на спинку стула и… Звонок. Машинально сняла трубку:

— Директор кафе…

— Не верь Глебу.

Это был мужской голос.

— Кто вы? — обомлела Нина.

— Не верь Глебу.

За сим последовали гудки. Вот так кончается счастье…

18

Долли отодвинула листы с переводом, поставила поднос на стол.

— Ой, Нинка, как мы все тут перетрухнули, — рассказывала она. — Ты уж извини, но это я обратилась к Корейцу. А что было делать? Мишка запретил к нему обращаться, я не послушалась. И правильно сделала, ты теперь на свободе… Чего ты как жабу проглотила? Что-нибудь стряслось? Ты слушаешь меня?

— Слушаю, — машинально ответила Нина, глядя в одну точку.

— Нин, мы тут дневник заново перечитали, Мишка настоял.

— Откуда он знает про дневник? — вяло поинтересовалась Нина, не выходя из задумчивости.

— Так при нем же делали обыск в кабинете и нашли. Ой, я следователю сказала, что это мой роман. — И Долли громко рассмеялась. — Представляешь, что он теперь думает обо мне? Ну, ладно, пусть думает. Так вот, о Мишке. Мы поехали к переводчице, она отпечатала нам еще раз. Мишка такой умный, все доставал меня, мол, что говорила ты…

«Не верь Глебу», — повторяла про себя Нина. Что это значит? Кто звонил? Почему он так сказал? «Не верь Глебу» — страшнее этих слов нет. «Не верь Глебу»! А она верила. Чему верила? Тому, что не он убил Валентину. Выходит, звонивший предупредил ее: убил Глеб!!! Нет, нет, нет! Это невозможно…

— Значит, тогда ты не сюжет рассказала, а правду? — спросила Долли, протягивая полную рюмку коньяку Нине.

— Что? — очнулась та.

— Твой рассказ тогда, когда я читала тебе свой роман, это по-настоящему было? Это ты ходила в тот дом, где… два трупа?

— Откуда ты знаешь?

— Фу-ты! Да я только что тебе говорила. Мишка догадался.

— Не стоило парня втягивать.

— Не права ты, Нина… Он к тебе неравнодушен, хороший парень, а ты хвостом крутишь. Лично я наложила на себя обет безбрачия, но этот крест не для всех. Мишка тебе в самый раз — мое глубокое убеждение. Ну, давай выпьем, а то ты торопишься…

— Я не тороплюсь, — проговорила Нина, беря рюмку. — Уже не тороплюсь.

Выпили. Долли поглощала закуски, а Нина к еде не притронулась. Коротенькая фраза неизвестного доброжелателя, и все, мгновенно пришло отрезвление. Кто же звонил? Может, тот самый Р.? Да, только этот человек точно знает убийцу, поэтому он предупредил Нину: «Не верь Глебу».

— Нин, ты же есть хотела. Сигаретку дать?

— Дать, — сказала Нина. Она закурила и потянулась к листам. Это последние страницы, возможно, и Нина сейчас получит подтверждение…

Я нашла повод к разводу — никакого повода. А что, так не может быть, во всем нужна логика? Плевала я на логику. Да, повода не будет. Барахло делить не стану, оно мне до фонаря, надеюсь, Глебу такой вариант понравится. Я стала вести себя вызывающе. В ресторане Глеб танцевал с одной апельсиновой коркой — у нее тело как апельсиновая корка — бррр! Танцевали они скромно. Но я взяла и запустила в него салатом. Вот и повод. После этого он должен со мной развестись, я же оскорбила его при всех. Логика есть? Но и у Глеба нет логики. Он принародно надавал мне пощечин, грубо схватил за локоть и потащил в машину. Дома мы дрались. Что же, мне сносить побои? Я вполне могу дать сдачи, все же бывшая спортсменка. Себе он разрешает ревновать без повода, а мне нет. Когда я с его приятелями изменяла ему направо и налево, он не замечал. Или не хотел замечать? Стоило мне немного пококетничать с мужчиной, Глеб устраивал сцены ревности. Так где логика? Кончилось постелью. Он настоял, фактически взял меня силой. Опять: где логика? Получил в морду салатом, подрался со мной и поволок в постель. Нет, его на развод я не выведу, развод в их семейке — постыдная процедура. Самой придется рубить концы. Ну, так тому и быть. Только не сейчас. Мы с Р. запланировали два последних разбоя. Первый на очереди К. С него сдеру тысяч пятьдесят, не меньше. У меня дух захватывает от предстоящей акции. Второй Л. Этот вполне может кинуть пятнадцать штук и кинет, никуда не денется. После мы с Р. рванем в Европу, промотаем бабки, а потом или попутно будем трясти богатеньких идиотов. Я пришла к выводу, что такая работа мне по душе. Буду ею заниматься, пока не надоест…

— Нинка, еще пить будешь? — спросила Долли.

— Угу, — промычала в ответ Нина.

Долли налила коньяку, сунула рюмку Нине в руку, та ее опорожнила, снова не закусывая. Долли осуждающе покачала головой, выпила, затем произнесла:

— Ты бы хоть ввела меня в курс дела, авось придумаем вместе, как тебе избежать неприятностей. Уголовное дело! Ужас! Я лично во все их дела не верю…

И Нина уже не верит. Не верит Глебу. Она протянула прочитанные листы подруге, мол, читай и не мешай мне. Та вытерла руки о салфетку, взяла. Нина отдавала ей прочитанные листы по очереди…

Глеба не было дома. К. приехал по моему приглашению. Он всегда строг, хмур, резок. Нервный. Наверное, получает от своей гадюки только шипение. Я намеренно поставила кассету с эротическим фильмом, зажгла свечи, в общем, создала интимную атмосферу. Разумеется, наряд надела соответствующий. Так под стоны и телодвижения на экране я налила бренди, мы выпили. Он поинтересовался, почему я просила его срочно приехать, а сам так и косился то на экран, то на меня. Я попросила дать мне денег в долг, мол, муж не дает, а мне хочется купить браслетик. Он сказал, что у меня этих браслетиков целый мешок. Ему до всего есть дело! «Хочу еще», — ответила я невинно. Мы сидели близко на диване в гостиной. Я стала канючить, прижималась к нему всем телом. Надо же, он сопротивлялся, обычно все сдаются быстро. Он отстранял меня, просил перестать, но с каждой минутой воля его слабела. Я видела, с какой частотой бьется жила на его шее, он возбуждался все больше. Наконец сказал, что даст мне денег. Я кинулась его обнимать и целовать в знак благодарности, «нечаянно» попала в губы, задержала поцелуй. Цель была достигнута, он просто с ума сошел. Но захотел прямо на диване в гостиной. Очень нужен он мне в гостиной! Я принялась отбиваться, но не сильно. Потом «сдалась», но сказала, что могу только в спальне. Он уже дошел до той стадии, когда согласен был хоть на крышу залезть. В спальне немного смутился, ему там стало не по себе. Есть моменты, когда человек не способен управлять собой, не способен противостоять самому себе, а я постаралась довести его до кондиции. Все получилось, только быстро закончилось. После забега на короткую дистанцию К. еще больше смутился, к тому же его стала мучить совесть. Не знала, что она у него есть. Я дала ему отдохнуть и принялась снова соблазнять его. Мне нужно было, чтобы Р. снял как можно больше, потому что на эту крысу я поставила слишком много. Второй раз он покончил с совестью быстро, забег получился более длинным. Дальше я вскрикнула: «Сейчас Глеб приедет!» Ух, с какой скоростью он оделся и очутился внизу. Я только халат успела набросить, а он уже махал мне у выхода. Я помчалась в спальню, ведь Р. тоже пора было смываться. Теперь мне не хотелось, чтобы Глеб застукал кого-нибудь. Глеб — это пройденный этап…

— Нина, Глеб — твой бывший жених? — полюбопытствовала Долли. — А эта авторша его жена? Ну что ты молчишь? Я, можно сказать, чуть с ума не сошла. Как тебе помочь, если ты не посвящаешь…

— Помолчи, Долька, — подняла на нее печальные глаза Нина. — Я сейчас дочитаю, тут немного осталось. Потерпи…

Он приехал, страстно и по-хозяйски притянул меня к себе. Меня это позабавило. В наших с ним отношениях он решил взять роль хозяина. Его уже ничто не смущало, он хотел продолжения. Я тоже, но в моем понимании продолжение выглядит иначе. Поэтому я показала ему кино. К. смотрел молча, не выказывая отношения к документальному кино. Странно, его реакция была отличной от остальных мышат. Потому что он хищная крыса. После просмотра спросил: «Зачем ты это сделала?» Я сказала то, что говорила и остальным. «Ты не боишься, что, когда отдашь мне кассету, я покажу ее Глебу?» — спросил он. «Не покажешь», — засмеялась я. «Ты подлая тварь», — сказал он. «Ты тоже, — ответила я. — Когда ты лез на меня, почему не думал, что поступаешь подло? А надо было подумать. Надеюсь, не станешь больше читать мне мораль? Вы все любители халявы, а она не всегда бывает бесплатной, случается, халява дорого стоит. Я подозревала, что в твоих придирках ко мне есть скрытое, ханжеское желание. Ты получил что хотел, дай мне то, что хочу я». Он молчал, только его лицо перекосила злоба. «Ах, жаба давит платить полтинник? — рассмеялась я. — Тогда шестьдесят тысяч, и кассета твоя. Брось скаредничать, ты же не сам заработал деньги». — «Тварь!» — снова как выплюнул он. «Семьдесят тысяч за “тварь”»! — повысила ставку я. — А будешь торговаться, повышу сумму или вообще откажусь от денег и отдам кассету на телеканалы. Это будет фурор! Представь: все знакомые увидят тебя за самым непристойным занятием и с кем? Со мной! Все твои коллеги увидят, все твое святое семейство! Тебе-то уж после этого только пуля в лоб останется. Итак, на данную минуту остаются семьдесят тысяч. Что скажешь? Как ты меня еще оскорбишь?» — «Хорошо, — сказал он и встал. — Ты получишь деньги через неделю». Я его здорово приложила, так ему и надо, давно его терпеть не могла…

К. принес деньги, ровно половину — тридцать пять тысяч. Сказал, что не успел собрать, через неделю отдаст недостающую сумму. Странно, денег у него полно, но я согласилась подождать. Мне торопиться некуда. Видеть его трясучку всякий раз при встрече — это елей на душу. В четверг запланирован последний мышонок. Я хочу быть уверена, что Глеб не вернется домой раньше срока. Тут как раз намечается банкет. Боже, как они мне надоели — попойки. Сошлюсь на головную боль, не пойду на банкет и примусь за мышонка Л. Что ж, через неделю К. вернет долг, думаю, тогда же получу деньги и с мышонка Л. А потом — всем привет.

Нина устало потерла лицо ладонями. Она думала получить подтверждение словам неизвестного доброжелателя по телефону, а подтверждения не было. Ну почему же, а слова: «Не верь Глебу»? Разве этого недостаточно? Значит, Глеб. А вдруг Нину специально подталкивают предать Глеба? Ведь аноним звонил следователю, может статься, это один и тот же человек. Следует переосмыслить все от начала до конца, но не при Дольке, которая постоянно отвлекает. А главное, звонок четко дал понять, что Нина легко не выпутается из этой истории. Улики действительно против нее, значит, наступит момент, когда и позиция Рыкова по отношению к Нине поменяется. Сейчас надо отправить Долли домой и подумать. Она взялась за телефон, набрала номер:

— Жора? Я хочу тебя срочно увидеть… У меня в кафе, только войди со двора.

— Зачем ты его вызываешь? — насторожилась Долли.

— У меня есть к нему просьба, — ответила Нина.

— Знаю я твои просьбы, — обиделась Долли. — Опять скинешь меня ему?

— Долька, не сердись, — взяла ее за руку Нина. — Я действительно попала в переплет. Мне нужна помощь, твоя тоже. Мне очень трудно…

Нина расплакалась. Она плакала от неизвестности, от охватившего чувства обиды и жалости к себе. Собственно, на кого ей обижаться? На Глеба, обманывающего ее, или на себя, доверчивую дурочку? Она не знала, просто плакала. Ее маленький мирок, который собирала по крохам целых два года, разрушался с катастрофической скоростью. И разрушал его Глеб, опять он. Не Валька, а он. Два года назад все разрушил тоже Глеб, а не Валька. Ко всему прочему, примешалось еще и одиночество. Нина вдруг ощутила его всей душой… Она так же одинока, как была одинока Валентина.

— Нина… — Долли прижала подругу к своему большому и мягкому животу. — Ты чего? Радовалась, радовалась и вдруг… Нинка… не плачь, а? Все образуется, вот посмотришь. Мы ж тебя не оставим, правда.

Нина окончательно расквасилась, рыдала без остановки и взахлеб. В дверь позвонили, Долли предположила, что приехал Жора, пошла открыть. А Нина вытерла слезы. Все же верно говорят: слезы приносят облегчение. Правда, легче не стало, некая пустота заполнила Нину, но голова просветлела.

— Привет арестантке! — воскликнул Жора, войдя в кабинет. — Что я вижу? Нина, ты плакала? Кто посмел тебя обидеть? Мы ему живо шею намылим.

— Я от радости, — проговорила Нина, не радуясь. — После тюрьмы радуюсь.

— А мы с Михаилом колеса стерли, адвоката тебе искали, — доложил Жора, усаживаясь на свободный стул. — Вот так дела! За что влетела?

— Это долгая песня, — ответила Нина. Теперь она обязана все предусматривать и упреждать возможные ошибки, без того наделала их уйму. — Жорик, ты не мог бы сделать мне одолжение?

— Сто одолжений! — воскликнул он и покосился на Долли, которая дымила в сторонке. — Для тебя и Долли все что угодно.

— Ты можешь подтвердить следователю, если вдруг он спросит, что подарил мне машину?

— Запросто. А какая машина?

— Джип «Тойота Лендкрузер».

— Фью! — присвистнул он удивленно. — Ничего себе! Ты хоть в курсе, сколько этот броневик стоит?

— Не-а. А джип бронированный?

— За такие бабки должен состоять из одной брони. Нин, никто не поверит, что я его купил… а потом подарил тебе.

— Хм! — презрительно хмыкнула из угла Долли, но на Жору даже не взглянула. — Они все такие: сначала обещают, а потом задний ход дают.

— Ну, хорошо, скажу, что это я, — сдался он без недавнего энтузиазма. — Только следак не поверит, что я купил джип в подарок тебе.

— Скажешь, что копил долго…

— А на основании чего я тебе его подарил?

— Скажешь, что я твоя любовница.

— А я подтвержу, мол, свечку держала, — пообещала Долли.

— Ох, узнает моя бывшая, она с меня три шкуры сдерет. В суд подаст жалобу, что я скрыл от нее доходы и не платил должные алименты.

— Переживешь, — фыркнула Долли.

— Ну хорошо, — согласился он хмуро.

— А теперь отвези Дольку домой, пожалуйста, — попросила Нина. — Я хочу побыть одна. Кстати, Долли, ты говорила, что распечатку перевода вы у переводчицы взяли. Где она?

— В твоем столе, — надулась Долли и пошла к выходу.

Нина закрыла за ними дверь, вернулась в кабинет. После ремонта здесь стало очень неплохо, только пусто. Пусто, как внутри у Нины. Она достала листы из ящика, сложила их постранично и перечитала. Теперь пора восстановить картину…

Глеб должен был пойти на банкет, а приехал домой. Валентина не ждала, что он вернется так рано, поэтому готовила последнего «мышонка» к капкану. Она с ним была в постели, Р. сидел в шкафу и снимал их на пленку. В спальню вошел Глеб… а как в его руках появился нож? Не носит же он его с собой! Пистолет куда ни шло, но нож… смешно! Значит, не он убил.

Нина почувствовала облегчение. Не стоило заранее паниковать, верить какому-то анониму. Кто же этот аноним и чего он хочет от Нины? Ах да! Это же Р. Он видел убийцу, он предупредил: не верь Глебу. Не верь…

— Ладно, — сказала вслух Нина, — попробую не верить…

Глеб вернулся домой, стал подниматься по лестнице и услышал возню в спальне, какая бывает во время полового акта — стоны, вскрики. Он догадался, что там происходит, его самолюбие не снесло оскорбления. Глеб спустился в кухню, взял нож. Войдя в спальню, удостоверился, что беспутная жена интенсивно наставляет ему рога. Он кинулся с ножом на Валентину…

А что в это время делал Леня? Смотрел, как убивают его возлюбленную, и ждал своей очереди? Бред. Глеб говорил про душ… Да, да, в ванной работал душ, значит, там был Леня, кстати, его бедра закрывало полотенце. Пока Глеб бегал за ножом, половой акт закончился, Леня ушел в душ. Вещи его валялись на кресле — это Нина запомнила. Следовательно, Глеб, увидев свою Валентину голой, а на кресле чужие мужские вещи, слыша звук льющейся воды, в припадке ревности стал наносить удары ножом Валентине. Она закричала. Леня выбежал на крики из ванной, наскоро завернувшись в полотенце. Глеб обрушил нож и на предателя. Когда Леня корчился в предсмертных судорогах, Глеб опомнился, ужаснулся и сбежал.

Что он делал дальше? Кружил по городу и придумывал, как вывернуться из создавшегося положения. Кто ему мог помочь? Только Нина, глупая Нина, доверчивая и влюбленная Нина. Глеб едет к ней, просит спрятать его. А чего он так испугался? Нанял бы хороших адвокатов, те бы доказали, что убийство произошло в состоянии аффекта, нашлись бы свидетели и подтвердили, какой он ревнивый. В этом случае все равно состоялся бы суд, экспертизы, в связи с этим возник бы скандал, а Глеб хочет остаться чистеньким. Как это сделать? Подставить Нину. Он выкрал клипсу из сумочки, когда Нина бегала за водкой, оставив его одного в кабинете, потом подбросил клипсу в спальне. Затем позвонил следователю и сообщил, что Нина заходила в дом в ночь убийства. А себя (естественно!) не назвал. Поэтому следователь не спрашивал: что вы с Глебом делали в доме Печерниных в ночь убийства? Он спросил: что вы, Нина, делали в доме Печерниных в ту ночь? Вот и все. Вот оно, объяснение его хладнокровию в доме, где лежали два трупа, вот объяснение слову «тварь». Все сходится.

Остается объяснить одну маленькую деталь: зачем ему прятаться у нее? Можно было выбрать другое место, например, дачу. Впрочем, на даче его наверняка искали. Когда все улики соберут, а они и сейчас против Нины, Глеб выйдет из подполья, заявит, что ездил в срочную командировку, об убийстве жены впервые слышит. Да, Нина подходит ему по всем статьям. И мотив есть: Глеб ее бросил, Нина подгадала подходящий момент, наняла киллера и прикончила соперницу, мечтая заодно досадить бывшему жениху. Он постоянно лжет. Такая мелочь — салат, но Глеб и тут наврал. Ведь не в Леню запустила салатом Надежда, а Валентина в Глеба. Не Леня с садистскими наклонностями, а Глеб. Таинственный Р. сделал Нине огромный подарок, предупредив, чтобы не верила бывшему жениху. А почему он не сказал прямо: убил Глеб?

Последний вопрос разбил всю теорию в пух и прах.

— Стоп! — сказала себе Нина. — Так я не буду верить даже достоверным фактам. Он сказал, как посчитал нужным, а я ищу всяческие доводы, способные из Глеба сделать невинную овцу. Как мне быть? Я должна знать точно — он или не он убил. Надо дать ему последний шанс. Если он откажется встретиться со следователем, тогда убил он.

Она положила весь перевод в ящик стола, повертела в руках дневник Валентины, написанный на английском языке, и бросила в сумочку. Закрыв дверь черного хода, Нина сделала несколько шагов в сторону «копейки». Краем глаза увидела метнувшуюся в сторону тень. Вся кожа Нины покрылась мурашками.

— Кто здесь? — крикнула она, отступая спиной к машине.

Никто не ответил. Тень человека — а это был человек — притаилась у въезда во двор. Нина судорожно открыла машину, плюхнулась на сиденье и вставляла ключ в зажигание, глядя в то место, где притаился человек. Руки тряслись, но ключ вставила быстро. Сейчас как полоснет фарами и увидит, кто за ней подглядывает. Мотор завелся, пора свет включить. Нина осветила выезд… никого! Показалось? Не может быть, она пока не сумасшедшая, которой мерещится чертовщина. Нина нажала на газ и вылетела со двора.

— Наконец-то ты со мной! — обнял ее Глеб.

«Меня целует убийца, — думала Нина. Она слегка отстранилась от него, заглянула в глаза. Глаза были полны «безумной любви», как пишет в своих романах Долька. — Что же мне делать? Я не смогу с ним переспать, а он будет настаивать. Как мне вывернуться? Не отдамся ему после сегодняшней жаркой встречи — заподозрит, что я догадалась. Сначала шанс, потом подумаю. Нет, сначала подумаю, потом шанс».

Он снова прильнул к ее губам. Губы, руки… руки, которые убили Валентину ножом… Нина оттолкнула его. Он удивленно уставился на нее.

— Прости, — натянула она подобие улыбки. — Прости, я хочу вымыться. От моих вещей пахнет тюрьмой… от меня тоже.

— Нинка, это неважно, — протянул он к ней руки.

Черт, нельзя же так внезапно меняться. Нина обняла его, но целовать себя не дала:

— Все, все! Я пошла в ванную.

Она схватила полотенце, бросилась к двери, вернулась:

— Возьми дневник Валентины. Я не могла его принести раньше, хотя получила давно. Сам понимаешь, меня посадили почти в тюрьму…

Под душем придумала отговорку: месячные. А он в ответ: мне плевать, я изголодался. А она скажет: мы с тобой давно не были вместе, я отвыкла от тебя, не могу и что-нибудь еще. Что, что еще? Чуть не забыла: у нее же есть «друг»! Она не может предать человека за его спиной, это нечестно, гадко. Только переговорив с ним и расставшись, она полностью будет принадлежать Глебу, а иначе нельзя, невозможно. Так, эта проблема, считай, ликвидирована. Нина вернулась в комнату, стала готовить ужин, стараясь не выдавать волнения. Да и шутка ли — она прячет убийцу.

— Рассказывай, Нина, — он говорил, уже не таясь, и спокойно курил.

— Да, собственно, нечего рассказывать, — сказала она, придавая голосу беззаботный тон. — В твоем доме нашли мою клипсу. Представь, прямо в спальне нашли клипсу. А кто-то анонимно позвонил следователю, сказал, что я была в твоем доме в ночь убийства. Меня и задержали. Я подозреваемая. (Перебор. Выдать столько радости по поводу задержания — это никуда не годится.) Потом Долли нашла адвоката, заплатили залог, меня выпустили. Я там чуть с ума не сошла.

— Ничего не понимаю, — проговорил Глеб. — Как попала клипса в дом?

— Я потеряла ее там. Когда доставала носовой платок, она, видимо, зацепилась за него, ну и выпала. Выпить хочешь? У меня где-то есть…

Нина ринулась к шкафу, достала бутылку коньяка, которую наполовину выпили с Долли месяца два назад. По сути, она ушла от пристального взгляда Глеба, он явно не понимал, с какой стати она веселится. Впрочем, она тоже не смогла бы объяснить, почему ведет себя так глупо. Нина вернулась к столу, поставила рюмки.

— Ну, все позади. Я так рада… — оправдала свое странное поведение.

— Радоваться нечему, — хмуро произнес Глеб. — Тебя отпустили, но дело-то завели. Прости, я не думал, что ты пострадаешь. Меня беспокоит анонимный звонок. Кто же мог видеть нас?

— О тебе речь не шла, только обо мне. (Это разумный тактический ход. Если звонил Глеб, то он знает, что говорил Рыкову.)

— Мы же были там вместе, — пробормотал он, недоумевая. — Раз аноним видел тебя, он видел и меня. Почему же он назвал только тебя?

Здорово играет, очень натурально. Но момент настал. Сейчас Нина окончательно выяснит, Глеб убил или не Глеб.

— Глеб, — начала она, заметно разволновавшись. Очень не хотела, чтобы он отказался от ее предложения. — Я там много передумала. Пойми, мы только путаем следователя. Я предлагаю встретиться с ним и рассказать все, что нам известно.

— А что нам известно? — не сказал он ни «да», ни «нет».

Ей-то многое известно, например, чем занималась Валентина в его отсутствие. И потом, в случае невиновности Глеба у Нины есть другая версия того, что произошло в доме, — эту версию она построила в камере. Только бы согласился на встречу…

— Надо рассказать все с самого начала. Мы топчемся на месте, потому что не понимаем в работе детективов ничего. И будем топтаться. — Глеб молчал, кусая кулак. Остался последний довод. — Рыков считает, что я в опасности.

— Почему? — очнулся он.

— Тот человек, который ему звонил, имеет свой бесспорный интерес спихнуть убийство на меня. Рыков так и сказал: «бесспорный интерес».

— Так он не думает, что это ты убила?!

— Пока не думает. Но скоро передумает. У них есть главная улика — клипса. Они знают, что это моя клипса… (Есть еще и дневник Валентины, первые страницы нашли здесь, а треть — в кабинете.) Ты забыл спрятать страницы из дневника, следователь забрал их. Естественно, догадался, что писала твоя жена, ведь догадаться нетрудно. И звонок анонима… Понимаешь, что это значит? Я убила ее из мести.

— Нина, давай еще немного подождем.

— Чего? Хорошо, ты не хочешь ему сразу открываться. И не надо. Я позвоню Рыкову, скажу, что мне срочно нужно с ним увидеться. А когда он приедет на место встречи, появишься ты. Потом уйдешь первым. Он не будет знать, где ты прячешься.

— А если он придет на свидание не один? Нина, они все прикидываются добренькими. Я не могу пойти на встречу.

«Не верь Глебу, не верь…» — сдавило мозг.

— Ты делаешь большую ошибку, — сказала она, упав духом. — Из подозреваемой я попаду в убийцы.

— Ниночка! — Глеб присел перед ней на корточки, взял за руки. — Дай мне еще немного времени. Я должен подумать. В случае, если ситуация выйдет из-под контроля, обещаю: я сам пойду к следователю. — «Ситуация уже вышла из-под контроля, — думала она. — И ты, дорогой, пальцем не пошевелил». — Нина, сейчас это сделать я не могу. Я сразу залечу в убийцы. У тебя есть алиби, а у меня его нет, пойми.

— Сколько тебе нужно времени?

— Не знаю. Завтра вечером сделаю вылазку. Приклею бороду и усы, сяду в автомобиль и сам поговорю с Надеждой.

— Ты ее уже не подозреваешь?

— Подозреваю, — живо ответил он. — Но у меня есть два способа заставить ее сказать правду. Мы ведь две пострадавших стороны, я буду давить на этот факт. А сам постараюсь по ее поведению и по тому, что она будет говорить и как, выяснить, она или не она убила. Второй способ — это спровоцировать ее. Скажу, что мне известно, кто убил, разумеется, она. И посмотрю, как Наденька себя поведет. Мне самому следует взяться за поиски, а не сидеть взаперти и не подставлять тебя.

«Смыться хочешь, — догадалась Нина. — Ну, нет, дружочек, не дам тебе этого сделать. Я пойду завтра к Рыкову, расскажу все, отдам дневник Валентины. И если он посчитает тебя виновным, отвечай за свою Вальку сам».

— Ты не выйдешь отсюда, — заявила она. Видя его неподдельное изумление, объяснила: — За мной следят. Помнишь, я говорила тебе, что однажды за окном видела человека? А сегодня столкнулась с ним во дворе кафе. Я не знаю, кто следит, думаю, ты догадываешься. Рыков знает, что я прятала мужчину. Он не говорил, что подозревает тебя, но намекал. Значит, следят и за моим домом. Это менты. Как только ты выйдешь отсюда, тебя загребут.

— Новость! — поднялся с корточек он. — Почему молчала?

— Я же только сегодня вышла из тюрьмы.

— Это меняет дело.

— Ты согласен на встречу? — воскликнула Нина обрадованно.

— Нет. Пока нет. Будем действовать по моему плану. Я кое-что обнаружил в записных книжках Валентины… — «А сколько я обнаружила, — усмехнулась Нина, — тебе даже не снилось». — Но об этом завтра. Иди ко мне…

Он притянул Нину, но она выставила перед собой руки, упираясь ими в его грудь:

— Нет, Глеб, нет… я не могу…

— Почему?

— У меня… как бы тебе сказать… женские дела… — виновато потупилась Нина. Глеба физиологический факт не смутил, он потянулся поцеловать ее. — Да погоди же! Глеб, у меня есть друг… я не могу за его спиной.

— Нинка, я только сейчас понял, как люблю тебя…

Ага! Любит с такой силой, что хочет списать свое преступление на нее. Здорово! Она категорично заявила, что между ними ничего не будет до тех пор, пока она не переговорит с другом. Напомнила еще, что сумму залога следует вернуть, он пообещал выдать деньги. Нина легла на свое законное место, он на кресло. Глеб вздыхал. Никакие вздохи и охи больше не разжалобят Нину. «Тоже мне, любитель бесплатного сыра! — подумала она, укрывшись с головой одеялом. — Завтра пойду к Рыкову, хватит из меня делать дуру».

19

Нина торопливо взошла на крыльцо черного хода, достала ключи. Приехала она за дневником, не переменив решения с этими «листочками» отправиться к Рыкову. Но, вставляя ключ, обнаружила, что дверь открыта. Так ведь и замок сломан! Она едва в обморок не упала от мысли, что кто-то ограбил ее кафе! Нина достала сотовый телефон, вызвала полицию. В ожидании нервно ходила по двору, ведь до приезда полиции ничего нельзя трогать. Что же украли? Микроволновую печь с грилем? Фритюрницу? Тостеры? Продукты? Спиртное? Сейф вскрыли, а там деньги! И где был полицейский патруль?

— Корми этих дармоедов, балда! — ругала себя Нина. — А грабитель все равно пробрался в кафе. Я теперь им покажу — ужины! Когда же они приедут?

Однако главное потрясение было впереди. Кроме сигнализации, выведенной из строя, и сломанного замка грабитель убытков не нанес! Преступник пробрался в кафе, чтобы ничего не взять! Абсурд полный. Нина ничего не понимала, полицейские тем более, впрочем, высказались, что это был шизофреник с манией вскрывать замки и выводить из строя сигнализацию. Шутка, конечно. Поварихи приступили к работе, а Нина пришла в кабинет, рухнула на стул и некоторое время сидела, не двигаясь. Стресс был сильный. Больше всего Нина боялась, что в кафе пробрались хулиганы, нанятые конкурентами, и разгромили вчистую ее детище. Второй раз ей бы не поднять предприятие. Но все обошлось. Нина достала визитку Рыкова, набрала номер:

— Анатолий Трофимович? Это Нина. Я сейчас к вам приеду.

Положив трубку, Нина выдвинула ящик стола… А где дневник Валентины?

Она выдвигала ящики, листов не было ни в одном. Нина перерыла все на столе, да там и перебирать нечего — папка с копиями бухгалтерских документов, брошюра о налогах, тетради с планами и доходами-расходами. Нина заново просмотрела ящики. Листов не было. Она же их положила в верхний ящик, а тетрадь с английским текстом захватила с собой и отдала Глебу! Куда они делись? Может, нечаянно забрал полицейский? Нина тут же отказалась от этой мысли, ведь ящики она проверяла лично, все было в порядке, о дневнике тогда просто не вспомнила.

Вдруг Нину как ударило: грабитель! Это он забрал дневник, с этой целью взломал замок. Стоп. Откуда он узнал про дневник и что он у Нины? Глеб достал оригинал из несессера жены с кодовым замком. Вряд ли Валентина кому-нибудь читала свои опусы. Так. А она Р. не читала? Но почему-то не упомянула об этом в своих записях. Она ему доверяла. Нет, Валя описала бы в дневнике, как они с Р., читая откровения, потешались над любовниками и мужем. Совместное веселье над «мышатами» она же записала. Да, дневник — это только ее тайна, в эту тайну она никого не посвящала. Значит, взломал замок и рылся в столе Нины не Р. Тогда кто его забрал? Кому он нужен? Ответ один: заинтересованному человеку. Кто же он? Глеб? Но Глеб ночь провел у Нины дома. Менты? Зачем им взламывать замок и портить сигнализацию? Кто еще может следить за ней, кроме ментов? Тот, кто звонил следователю и сказал, что Нина была в доме. Стоп, стоп, стоп. Кто-то предупредил Нину: «Не верь Глебу». Тем самым внес в ее душу сомнения. И кто-то звонил следователю. Кто же? Тот, кому выгодно поссорить Нину с Глебом и списать на нее убийство. Значит, это… это убийца! Настоящий убийца, а не Глеб! Выходит, убил не Глеб. Тогда в дневнике есть ключик к разгадке убийства Валентины и Лени. Но как, как он узнал, что дневник у Нины?

— Боже мой! — ахнула Нина.

Окно! Шторы не повесили, потому что Нина их не купила. Вчера они с Долли были открыты для обозрения. Человек, которого она видела во дворе, следил за ними, потом за одной Ниной. Он наверняка видел, как она читала записи, читала их и Долли, разумеется, заинтересовался ими. Он знает, что Нина прячет Глеба. Возможно, не знает, где именно спрятала, но то, что она помогает ему, догадывается. А в чем помогает? Глупо задавать этот вопрос. Она помогает ему избежать тюрьмы, не только ему, себе тоже, следовательно… Нина похолодела: вот о чем ее предупреждал Рыков. Как только маньяк поймет, что она выходит на его след, он убьет ее. Зато стало ясно: убил не Глеб. Нина спросила себя:

— Легче стало? И да и нет. Почему убийца только обо мне сообщил следователю? Все, не могу больше. Настал момент, когда я должна поделиться своими знаниями с Рыковым. Я не скажу, где прячется Глеб, пусть хоть пытают меня раскаленным железом. Мне снова нужен перевод…

Она помчалась к Долли, та развела руками:

— Переводчица наверняка на работе. Мы застанем ее лишь вечером.

— Где она работает, знаешь? — Долли отрицательно мотнула головой. — Едем к Жоре. Это его знакомая, он знает, где ее найти.

У выхода столкнулись с Мишей.

— Нина, я только сегодня узнал, что тебя отпустили…

— Мишенька, прости, мне некогда, — пробежала мимо него Нина, за ней Долли.

— Да остановись! — закричал вдогонку Миша. — Это важно для тебя…

— Потом, дорогой, потом, — и Нина выехала со двора.

— А, черт, — выругался Миша. — Они обе полоумные.

Он сорвался с места и побежал к своей машине.

Жора с настороженностью встретил двух подружек, от которых неизвестно чего ждать. Выслушав просьбу, повеселел, ибо от него не потребовали подтвердить еще что-нибудь нереальное, дал рабочий телефон переводчицы. Нине стоило больших усилий уговорить ее поехать домой и сделать еще один экземпляр перевода дневника Валентины. Вернее, уговорили деньги. Два часа спустя, получив полный перевод, Нина села за руль, улыбнулась:

— Вот. Теперь я могу ехать к Рыкову…

— Нинка, — с угрозой проговорила Долли, — если ты мне сейчас же не расскажешь абсолютно все, я не буду больше в твоей игре пешкой.

— Расскажу, — заверила Нина. — По дороге расскажу…

Зазвонил мобильный телефон. Наверняка Глеб.

— Это ты? — спросила Нина, поднеся трубку к уху.

— А не скажешь ли, Нина, откуда у тебя телефон Валентины? — послышался женский голос.

— Кто вы? — обомлела она.

— Мама Глеба. Я хочу знать, где ты взяла телефон Валентины?

— Почему вы решили, что я пользуюсь телефоном вашей невестки?

— А на чей телефон я звоню? Ты дала номер этого телефона Надежде, которой сказала, что у тебя есть сын от Глеба. Я звонила несколько дней, ты не отвечала.

— Я… я… уезжала…

— За сыном? Где он? Мы хотим его видеть.

— Да, я ездила за ним. Он болен, я его не привезла.

— Нина, — выхватил трубку папа, потому что дальше говорил именно он: — Даем тебе два дня. Больного или здорового, но ты должна привезти нам ребенка. В противном случае я доложу о твоих странных интригах следствию. Ты меня поняла? Или повторить еще раз?

— Я поняла! — рявкнула Нина и отключила телефон.

Она упала головой на руль.

— Что опять случилось? — взвыла Долли. — Только что смеялась, на тебе! Да хоть промычи что-нибудь в ответ!

— Му! — хмуро промычала Нина. — Дай сообразить.

— Все, лично мне надоели твои выходки. — Долли открыла дверцу, собираясь выйти из машины.

— Умоляю, не бросай меня! — Нина схватила ее за полу пальто. — Только дай мне подумать. У меня каша в голове, Долька! Я сама как на качелях, то взлетаю, то падаю вниз. Мне нужно совсем немного времени, пожалуйста.

Долли опустилась на сиденье, достала сигарету:

— Думай, пока я курю. Больше времени тебе не дам.

Нина выхватила у нее сигарету и глубоко затянулась, отчего слегка закружилась голова. Долли нарочито тяжко вздохнула, закурила другую сигарету. А Нина лихорадочно думала. Итак, на арену выступили мама и папа. Ребенка она им не предоставит, по прошествии двух дней папа отправится к следователю. Он доложит, что Нина зачем-то добивалась встречи с женой убитого, то есть с Надеждой, солгала о ребенке, расскажет про телефон Валентины, которым пользуется Нина. Прекрасно! Мало того что у нее нашли дневник Валентины, еще и телефон забрала алчная Нина. Это новые улики, которым она не даст четкого объяснения, после чего Рыков вынужден будет задержать ее надолго. А если все же рассказать? Как отреагирует Рыков? Так, еще раз: что против нее? Клипса — раз. Звонок анонимный — два. Дневник — три. Прятала мужика у себя — четыре. Валькин телефон — пять. Мифический ребенок — шесть. Поход к Надежде — семь. Ого, как много! М-да, теперь, даже если Глеб и пойдет на встречу с Рыковым, тюрьмы не миновать им обоим. Это финиш. Вот к чему привела спонтанная ложь. К Рыкову ехать категорически нельзя.

— А зачем он мне подсунул ее телефон? — вдруг проговорила она и посмотрела на Долли, словно та должна была знать.

— Ты меня спрашиваешь?! — хмыкнула та с возмущением.

Нина быстро набрала номер:

— Анатолий Трофимович? Это Нина. Я не могу к вам приехать. Да, случилось. Мое кафе ограбили. — Бросив мобильник в сумку, она развернула «копейку» и помчалась к дому. — Сейчас, Долли, я заеду на минуточку домой, а потом мы поедем в кафе, там я расскажу тебе все. Мне нужна помощь, я, кажется, запуталась.

— Ты опять водишь меня за нос, — вознегодовала Долли. — Я не потому хочу все знать, что страсть какая любопытная, а потому, что хочу помочь тебе. А ты мне не доверяешь! Знаешь, мне обидно…

— Я доверяю тебе, Долька, — плаксиво протянула Нина. — Ты убедишься в этом. Мы поедем в кафе, там в спокойной обстановке ты все узнаешь…

Нина оставила Долли в машине, сама же поднялась в квартиру.

— Нин, а Нин, — строго встретила ее Машка Цеткин, — мы на сегодня назначили собрание нашей квартиры. Явка — строго обязательна.

— Буду, — кивнула Нина, проходя по коридору к своей берлоге.

— Нинка, учти, это нужно в первую очередь тебе, — предупредила Машка Цеткин, но Нина уже вошла в комнату.

Глеб изучал записные книжки жены, сидя за столом. Нина положила перед ним мобильный телефон:

— Чей это телефон?

— Мой.

— Не ври! — прошипела Нина в ярости. — Это телефон Валентины!

— А какая разница? Он куплен на мои деньги, числится на мне. Я оплачиваю…

— Ах, никакой разницы? — взбеленилась Нина, но старалась говорить негромко. — Как ты посмел дать мне ее телефон?!

— Да что случилось? — вскипел и он.

— Именно. Случилось. Я дала номер этого телефона Надежде! А она выложила его твоим мамочке и папочке. Они потребовали объяснений. Твой отец подозревает, что я имею отношение к убийству твоей жены!

— Какого черта ты дала номер Надежде? Это же только наша связь!

— Но ты не предупреждал меня, что номер нельзя никому давать!

— Разве? — вскинул брови Глеб. — Я не подумал… Нина, я не предполагал…

— Должен был предположить! — рявкнула Нина. — Мне теперь крышка. Твой отец дал мне два дня для… не важно! После этого он пойдет к следователю.

— Ниночка, прости… я дурак. Глупо получилось.

— Лучше скажи, какие ты еще наделал глупости, чтобы мне знать, откуда ждать удара. Ты хоть представляешь, что это такое — когда у тебя берут отпечатки пальцев? Нет? Думаю, я зря тебе поверила.

Сказав, Нина хлопнула дверью. От ее двери пулей помчалась на кухню Матильда Степановна. Нина, стиснув зубы, чтобы не закатить скандал, рванула к выходу.

— Куда ты несешься? — выглянула из своей конуры Машка Цеткин, из-за ее спины показалась голова Любочки Алексеевны. — Когда домой вернешься?

— Не знаю, — огрызнулась Нина и сбежала по лестнице. — Достали меня. Все достали. Всем от меня что-то надо! Я с вами в дурдом попаду…

Долли вжалась в противоположный край машины, когда разъяренная Нина бухнулась на сиденье и зло завела мотор.

— Что опять случилось?! — закричала Долли.

— С бабками поругалась, — ответила Нина, выезжая со двора.

— Слушай, ты последнее время психованная…

— Еще бы! Я же сидела в тюрьме, получила психическую травму! Все, Долька, едем в кафе. Я не могу больше одна тянуть этот груз.

— Давно бы так, — проворчала Долли.

Нина не сразу приступила к исповеди, сначала нашла газеты и бумагу, закрыла окно, приклеив скотчем к раме. Долли принесла еду, вчерашнюю бутылку коньяка. Но с первых же слов Нины даже голодная Долли не притронулась к еде…

20

Нина закончила рассказ, налила коньяку себе и Долли, выпила. Подруга сидела, держась обеими ладонями за щеки, словно боялась, что голова вот-вот отвалится после сногсшибательных новостей. Нина медленно пережевывала бутерброд, но лишь затем, чтобы хоть немного поддержать силы, ей вовсе не хотелось есть.

— Ой, Нинка, Нинка… влипла ты, — раскачиваясь из стороны в сторону, сказала Долли и не поскупилась на выражение: — А где сейчас твой говнюк?

— Там, где и был. У меня дома.

— А как же обыск?

— Глеб говорил, что мои бабки спрятали его в кладовке.

— Гляди-ка, и твои бабки пригодились. А он говнюк. Как ты могла ему поверить? Любишь его, что ли?

— Уже не знаю. После всего этого… не знаю.

— Какого — этого? — Огромные глаза Долли стали еще огромнее, а ресницы хлопали как веера. — Тебе мало того, что он бросил тебя? «Я люблю другую», — передразнила она Глеба. — Свинья! Я всегда считала: про любовь лучше книжки читать или кино смотреть. Лично я никакой любви не хочу. Я пишу роман и, то, что там происходит, переживаю, как будто со мной случилось. Этого мне достаточно. В моих романах я не толстая, а худенькая и красивая…

— Ты и так красивая, — успокоила ее Нина, — у тебя заниженная самооценка.

— Да брось, — махнула рукой Долли. — Я к себе подхожу критически. Так вот, лучше я буду переживать не по-настоящему всякие страсти, чем на самом деле в них влипать. И никаких тебе катаклизмов. Отпереживала книжку и забросила ее, переживай следующую. А тебя вон куда завела твоя любовь. Ну ее к чертовой бабушке. Дай-ка мне дневник.

Долли занялась чтением, Нина терпеливо ждала, не имея больше никаких мыслей, никаких желаний, никаких сил. Мобильник Валентины ее доконал, явился той каплей, которая перевешивает чашу весов, после чего теряешь под ногами почву. Она уже не знала, кому верить, что предпринять, готова была на любой финал, так как запуталась и не представляла, каким образом выбраться из этой ситуации. Едва Долли дочитала последние страницы, Нина спросила:

— Как ты думаешь, их Глеб убил?

— Может, и он, — не дала определенного ответа Долли. — Но в любом случае он не имел права втягивать в это тебя, не имел права заставлять идти в дом.

— Ну, теперь уж втянул, — раздраженно сказала Нина, беспомощно разведя руками. — Что мне делать?

— Если бы ты раньше все рассказала… — протянула Долли. Она закурила, выпила коньяк. Вытирая губы кончиками пальцев, проговорила: — Не кручинься, безвыходных положений не бывает.

— Точно. У меня как раз два выхода: или тюрьма, или убьют.

— Прекрати панику разводить. Давай думать, что мы имеем?

— Кучу улик, и все мои, — фыркнула Нина.

— Помолчи теперь. Ты уж накуролесила, дай мне подумать. Улики действительно против тебя, к Рыкову идти глупо. Оставим это. Пока папенька твоего говнюка не накапал на тебя следователю, у нас есть два дня. Так, дальше. Существуют два человека, способные заколоть любовников. Первый Глеб. Ты правильно нарисовала картину того, что произошло в спальне. Но, может, это и не он.

— Да? Ты так думаешь? — оживилась Нина.

— Предупреждаю: будешь перебивать, я тебя стукну, чтобы в твоем черепе мозги на место встали, — рассердилась Долли. — Ты все время ищешь факты, оправдывающие твоего говнюка, а они говорят против него. Ну вот, сбила с мысли. На чем я остановилась?

— Может, и не он, — вздохнула Нина. Она уже не способна была анализировать.

— Вспомнила, — сурово прервала ее Долли. — Итак, не Глеб убил. Что говорит в его пользу? Звонок! То есть: «Не верь Глебу». Мне кажется, тебе звонил не Р., а убийца…

— Такая мысль у меня была, но она какая-то несостоятельная. Ну хорошо, давай проверим и твою логику. Меня предупредил убийца, а кто тогда звонил следователю?

— Тоже убийца, — произнесла Долли загадочно.

— Хорошо. А почему он Рыкову сказал одно, а мне другое?

— Значит, так, — на всякий случай Долли понизила голос. — Как думаешь, почему этот Р., зная убийцу, не донес на него следователю? Почему он не сказал тебе прямо: «Убил Глеб?» Он как-то обтекаемо сказал: «Не верь Глебу». Вот потому я и думаю, что и тебе, и следователю звонил убийца. Он хочет запутать тебя и Рыкова. У пажа Р. есть кассета, я уверена, что есть. Он не рассказал об этом следователю, почему?

— Не знаю, — вторила шепотом Нина. — Но ты права на сто процентов! Убийца специально запутывал и меня, и следователя, одновременно он пытался внести разлад между мной и Глебом. Очень умно с его стороны.

— Нинка, ты шла от общего к частному, поэтому у тебя то Глеб убил, то не он. Но второго варианта ты не просчитывала. А если учитывать одни частности?

— Какие частности, не понимаю?

— Во-первых, кассеты. Это серьезная штука, не каждый согласится выложить бабки, легче убить шантажиста. Мне бы, будь я на месте любовников, пришла мысль, что Валентина зажилила оригинал. А она так и сделала. Надо подумать, где лежат кассеты.

— Ты считаешь, кассеты до сих пор в доме?

— Раз их не нашли при обыске, значит, они в доме. Иначе подозреваемым стал бы каждый, кого записала Валентина на пленку во время полового акта. Сама подумай, Рыков находит кассеты, смотрит их, у него появляется мысль: зачем Валентина записывала свой блуд и хранила кассеты? Он начинает опрашивать ее партнеров, кто-нибудь обязательно колется, появляется версия, что убили ее из-за документального кино. В этом случае ты не попала бы на нары. Твой мотив по сравнению с документальным кино — тьфу!

— Правда! — повеселела Нина. — Долька, ты умница!

— Слушай дальше, — расцвела та от похвалы. — Последним был некий К., так? С него она решила содрать аж семьдесят штук баксов, так? За такие бабки вырезать всю семью можно, ты согласна?

— Еще бы!

— Видишь, а ты застряла на Глебе. Теперь смотри: К. отдал ей половину денег, даже Валентину это удивило, потому что бабки у него есть. Тебе не кажется, что он выжидал подходящего момента, поэтому оттянул выдачу денег?

— Кажется, кажется, — закивала Нина, всплескивая руками.

— Тогда давай считать убийцей этого К. и представим себя на его месте.

— Уж извини, себя я не могу представить.

— Ну, я представлю, я все же романы пишу, у меня хорошая фантазия. Итак, я забираюсь в дом… А где он взял ключи? — вдруг задумалась Долли.

— К черту их, потом подумаем, — нетерпеливо заерзала Нина.

— Ладно, — согласилась Долли. — Итак, я зашла в дом. Судя по всему, этот человек… то есть я часто бывала у них в гостях, значит, я выждала момент, когда Валентина останется одна, а Глеб домой вернется не скоро. Значит, я знала, что он пойдет на банкет. Я сняла слепок с ключей, сделала дубликаты и вот пришла, чтобы убить Валентину. Нож у меня в кармане. И я убиваю. А тут пакостник Ленька. Я и его пришила, мне не нужен свидетель. Вдруг слышу, что кто-то вошел в дом. Я прячусь. Это Глеб, который тут же трусливо бежал с места трагедии. Какие мои действия?

— Уф! — От напряжения, так как Нина очень хорошо представила себе эту картину, ее в пот бросило. — Долька, я не знаю, какие твои действия.

— Думай. Чего я теперь боюсь больше всего на свете? Я продумала убийство, я осуществила его. А что может указать на меня?

— Кассета… — промямлила потрясенная Нина.

— Именно! — воскликнула торжествующе Долли. — При появлении Глеба К. прячется. Убивать мужа К. было невыгодно, ведь кто тогда попадет в убийцы? Когда Глеб трусливо сбежал, К. был уверен, что тот до утра не появится в доме. Значит, принялся искать кассету…

— Но ведь кассета у Р., — возразила Нина.

— Ты так хорошо считала, когда убийцей выходил Глеб, и так плохо соображаешь, когда мы остановились на другом человеке, — с иронией сказала Долли. — Я не про ту кассету говорю, на которую Р. снял убийства. Я про ту, что показала Валентина К. Она же меняла деньги на кассеты, значит, не отдала ее К.

— Понятно! Он искал кассету со своим половым актом, — дошло до Нины. — Долли, а почему он не кинулся сразу искать камеру?

— Теперь я не понимаю, о чем ты.

— Он ведь знал, зачем Валентина спит с мужчинами. Наверняка догадался, что она снимает на пленку и Леонида, значит, камера где-то в спальне. Я бы догадалась, что камеру Валентина спрятала в шкафу. На его месте я бы поискала камеру, потому что заподозрила бы, что меня она запечатлела с ножом в руке.

— А может, он так и сделал, — предположила Долли, выпятив нижнюю губу.

— Но в шкафу сидел Р. Убив двоих, К. не стал бы оставлять свидетеля.

— Не стал бы, — согласилась Долли. — Может, он и убил…

— …а труп отнес и скинул в реку? — скептически закончила Нина.

— Ну… кислотой растворил в ванне.

— А кислоту с собой принес в цистерне?

— Ты права. Куда же Р. делся?

Нина налила коньяку в рюмки, обе без тоста выпили. У Нины появился аппетит, у Долли тоже, посему уплетали бутерброды за обе щеки. Попутно каждая обдумывала родившиеся предположения, с каждой минутой убеждаясь, что нащупали верный путь. Нина воспрянула духом, чувствуя, как надежда заполняет все ее сознание, а паника уходит. Отсюда и мысли формировались заново, работали как часы.

— Нет, Долька, — сказала Нина, проглатывая кусок, — Р. жив. Этот К. не знал, что в шкафу прячется сообщник Валентины. Он был спокоен на этот счет.

— Ну, допустим, — согласилась Долли. — Он спокоен и ищет кассеты со своим голым изображением. Но я думаю, в шкаф он заглянул. Ладно, оставим шкаф, мы все равно не узнаем, как Р. избежал смерти. Я к чему вела: убийца видел тебя и Глеба.

— То есть, когда мы приехали туда, он был поблизости?

— Не поблизости, а в доме, — произнесла Долли, будто в тот миг находилась рядом с душегубом и наблюдала за Ниной с Глебом лично.

— Правда! — помертвела Нина, живо представив, чем им грозила встреча с убийцей. — Я ведь тоже до этого додумалась в камере, а потом забыла.

— Сама рассуди, — уставилась на нее Долли. — На кой ляд ему уходить из дома, если кассеты он не нашел? А тут вас черт принес. Он спрятался. Когда вы ушли, снова искал Валькин тайник. Но, кажется, так и не обнаружил его. Он бы тогда не следил за тобой, не взломал бы замок в кафе и не унес дневник. Он не звонил бы следователю…

— Но почему, почему не назвал Глеба?

— Хрен его знает, — пожала плечами Долли. — Нинка, я только могу с уверенностью сказать, что интриги плетет против тебя тот, кто убил. Почему он выбросил Глеба — я пас.

— Так ты все же думаешь, это не Глеб, да?

Долли вышла из себя. Она не кричала, Долька кричит редко, но фразы ее были уничтожающими и уничижающими:

— Слышь, отвали от меня со своим говнюком. Он или не он, это неважно. Глеб поступил с тобой по-свински, это ты понимаешь? Какой умный: сначала предал тебя, а потом прибежал, как нагадивший поросенок, мол, спаси и спрячь. Только такая дурочка, как ты, могла принять его. Послала бы подальше и жила бы себе спокойно. Так нет, ей понадобилось выручать этого рогатого козла ценой собственной жизни. Дело-то не закончено. Тебе предстоит самой выгребать, пока этот говнюк прячется за твоей спиной. Это не по-мужски. Он относится к тебе как к тряпке под ногами. А ты дура.

Долли вынула из пачки сигарету и отошла в угол. Она курила, не глядя на Нину, а та некоторое время сидела, опустив голову. В словах подруги была жестокая правда, которой нечего было противопоставить. Глеб подставил Нину. Очень может быть, он этого не хотел, но так получилось.

— Понимаешь, Долли, — тихо сказала Нина, — я его любила. Когда он пришел ко мне, я голову потеряла. И обрадовалась. Я обрадовалась, что могу ему помочь, он узнает, какая я надежная… и тогда поймет, что потерял. Я преследовала личные цели, настолько личные, что не подумала о последствиях. Мне казалось, что все это не коснется меня. Конечно, я не хочу в тюрьму, не хочу перечеркнуть свою жизнь. Но мне больно думать, что он способен…

— А если способен? — вставила Долли.

— Ты все же думаешь… — подняла на нее отчаянные глаза Нина.

— Нет, ты бестолочь, — возмутилась Долли. — Мы с тобой продумали еще один вариант. Повторяю для недоразвитых: у нас два варианта убийства. Какой из них верный — неизвестно, но оба имеют место быть. Короче, подруга, поехали к тебе домой, выдадим Глебу вариант с неизвестным К. Думаю, он придется ему по душе.

— Но я не показывала ему дневник Валентины…

— Нет, ты безнадежная! — взмахнула руками Долли и ударила себя по круглым бедрам. — Я тебя не узнаю. Была такая крутая — не подступись, и кого я вижу сейчас? Тщедушное существо, готовое, чтобы его растоптали.

— Я не хочу, чтобы меня растоптали, — возразила Нина.

— Тогда поехали. Ты ему покажешь дневник, пусть думает. Надо определить, где тайник, Глеб сходит в дом и заберет кассеты. Это многое прояснит. И спасет тебя.

— У Глеба есть ключи, — подскочила Нина и вдруг замерла. — Тихо!

В коридоре послышались шаги. Шаги приближались к кабинету, где находились Нина и Долли. Обе подумали: убийца идет!!! Нина хватала ртом воздух от ужаса, а Долли вооружилась вилкой и кухонным ножом, на цыпочках подобралась к двери, остановилась, прижавшись спиной к стене. Нина шарила по столу руками, не сводя перепуганных глаз с входа. Откуда в кафе мог взяться человек? Сегодня понедельник — выходной день, сейчас одиннадцать вечера. Это может быть только тот, кто следил за Ниной, кто взломал замок и выкрал дневник Валентины. Он прочел записи и теперь знает, что Нина о многом догадалась. Он пришел убить ее!

Шаги… Уверенные, четкие… У двери кабинета шаги смолкли…

Нина проглотила сухой ком, схватила вилку и спрятала ее под стол. Долли перекрестилась. Ага, она тоже поняла, кто пришел к ним и зачем. Неужели он убьет их? Чем? Ножом или из пистолета? Если у него есть пистолет, то им обеим крышка. Нина ощутила животный ужас, она не хотела умирать. Закусив губу, дабы не закричать, она ждала, когда откроется дверь. Раздался стук…

Убийца интеллигентно постучал, чтобы потом зверски их прикончить. Нина хрипло выдавила:

— Д-д-да?

Долли приготовилась к атаке: она занесла нож над головой и зажмурилась. Дверь распахнулась. Сначала Нина не поняла, кто заглянул в кабинет, у нее в глазах потемнело. Вдруг знакомый голос спросил:

— Можно к тебе, Нина?

Мишка! Нина кинула вилку на стол и закрыла руками лицо. В это время Долли, открывшая глаза, пробасила:

— Какого черта ты крадешься? Напугал нас до смерти.

— Я разве крался? — пожал плечами Миша. — Чего вы?

— Как ты сюда попал? — едва выговорила Нина.

— Так входная дверь открыта.

— Почему открыта? — вскочила Нина. — Я ее закрывала.

— Да нет, открыта. Смотрю, у тебя в кабинете свет горит, я тронул дверь, а она открыта, я вошел.

Нина помчалась проверить, не взломали ли замок снова. Но он был целый. Вроде бы она закрывала дверь. Во всяком случае, следует быть более внимательной. Она вернулась в кабинет, где Долли выпила подряд две рюмки и никак не могла отойти от шока. На месте Мишки мог оказаться… страшно подумать!

— Нина, я хочу увидеться с Глебом, — сказал Миша.

— Еще один! — недовольно проворчала Нина, в изнеможении упав на стул. — Какого Глеба? Кто это? Я не знаю никакого Глеба.

— Нинка, хватит дурочку ломать, — стукнула по столу ладонью захмелевшая Долли. — Мишка плохого не хочет. Перестань упрямиться и поехали к этому… — Ппри Мише она не рискнула произнести слово «говнюк». — Чего ты его выгораживаешь?

— Нина, — Миша сел напротив, — я хочу помочь тебе. Почему ты отказываешься?

— Потому что мои дела никого не касаются, — отчеканила она.

— Ты из-за него в тюрьму влетишь! — привел веский довод Миша. — Я хочу предложить ему свою помощь, а тебя он пусть оставит в покое.

— Благородно, — констатировала факт Долли, выпивая еще одну рюмочку вместо таблетки транквилизатора. После недавних переживаний это как раз то, что надо. — Не отказывайся от помощи, Нина. Много ты найдешь мужиков, которые согласились бы тебе помочь в такой поганой ситуации? В конце концов, мужчине с мужчиной легче столковаться.

Подумав, Нина согласилась:

— Хорошо. Но не сегодня. Завтра. А сейчас мы поедем с Долькой ко мне.

— Э, нет, — встал Миша, — я отвезу вас. Выпивший водитель — убийца на дороге.

При слове «убийца» обе подруги вздрогнули, но не стали возражать против того, чтобы Миша отвез их. Нина была измучена, чтобы сесть за руль, да и выпила, а мужчина рядом придаст спокойствия. Миша доставил их прямо к подъезду. Попрощавшись и договорившись о завтрашней встрече, Долли и Нина вошли в квартиру.

Глеба не было. Он оставил записку: «Нина, я не имею больше права подвергать тебя опасности, поэтому ухожу. Прости меня. Джип забираю, мне нужна машина, которая не числится за мной. Спасибо за все. Глеб».

Нина тяжело опустилась на стул, скомкала записку и кинула ею в стену:

— Он опять предал меня!

Расплакалась. Долли достала бумажный комок, закатившийся под софу. Прочла. Покачала головой, с жалостью глядя на ревущую подругу:

— Вот козел. Сначала подставил тебя, а потом смылся. Я же говорила: говнюк. Ничего, Нинка, справимся. Я у тебя ночевать останусь.

21

Нина провела одну из самых ужасных ночей в своей жизни. Если и удавалось заснуть, то снились тюрьма, скалящийся Глеб и трупы в спальне. С первыми лучами солнца она совсем проснулась и лежала, лежала… День уверенно вступал в свои права. Надо встать, умыться, одеться и нестись… куда, зачем? Понятия не имела. Тогда нечего и вставать. Пусть все катится, как катится, все равно теперь ничего не изменишь. Глеб сбежал. Взвалил на нее свои проблемы и сбежал. Своим побегом он ее убил, по-другому выразиться просто невозможно. Нина не спрашивала себя, как он мог так подло поступить, тут ответ ясен: мог, и все. Разве нужно еще что-то объяснять? В этом случае Нина согласна с Валентиной: повод необязателен. Вот и Глеб ушел без повода и объяснений, в конце концов, не могла же послужить поводом к уходу стычка из-за телефона Валентины! Но пустота внутри сломила Нину, как ей казалось. Когда он бросил ее два года назад, она хотела умереть, сейчас ничего не хочет. Останется лежать в кровати, пока за ней не приедут полицейские. На Нину наденут наручники, посадят в полицейскую машину и повезут в тюрьму под охраной как особо опасную преступницу. В принципе наступил конец жизни, ведь тюрьма равносильна смерти. Представив, как ее арестовывают, Нина прониклась жалостью к себе, на глаза навернулись слезы. Жалость — последнее, что может она себе позволить. Нина сломлена и подавлена.

Долли спала с ней на одной кровати, ее большое тело в кресле не помещалось, а больше лежачих мест у Нины не имелось. Долли встала раньше, приняла душ, потрепалась с бабульками на кухне, стараясь, чтобы Нина не услышала, о чем они разговаривают. А Нине было все равно, о чем бы ни шла речь. Долли вернулась в комнату с подносом, подала подруге кофе в постель. Нина взяла чашку с равнодушием, какое бывает, наверное, у человека перед казнью. Осталось выкурить последнюю сигарету, выпить последние сто граммов водки и…

— Таракана съела? — спросила Долли, исподлобья поглядывая на подругу и размешивая сахар в чашке.

— Что? — спросила Нина отчужденно.

— Личико у тебя, милая, будто тараканов проглатываешь, а не кофе, — проворчала Долли. — Кстати, у вас их тут толпы ходят. Как ты живешь с ними?

Нина промолчала, потому что ей наплевать на тараканов, кофе и вообще на все-все. Как это Долли не понимает? А Долли села за стол, принялась изучать трактат Валентины. Ее сосредоточенное лицо было преисполнено еще и серьезности, будто изучала бухгалтерскую липу, случайно обнаруженную. Изредка она громко отхлебывала кофе, не отрываясь от бумаг. Нина усмехнулась: что она там хочет отыскать? Да что бы ни отыскала — плевать. Вчера Нина окончательно поняла, что Глеб лихо воспользовался ею, отвел от себя удар, направив его на нее. Он ушел, не оставив денег, а с Пашей предстояло расплатиться. Только «семейный архив» Глеба покоился в сумке у платяного шкафа. Архив наверняка оставил с целью, дабы Нинка-Ниночка наслаждалась его семейной идиллией и помнила, какая она дура.

Нина поставила недопитую чашку на тумбочку у софы и повернулась на бок, намереваясь пролежать до самого ареста. Раздался робкий стук.

— Войдите, — откликнулась Долли.

В щель просунулась голова Любочки Алексеевны:

— Ты не спишь, Ниночка?

Нина осталась безучастной, за нее ответила Долли:

— Не спит, не спит. Проходите.

Любовь Алексеевна приковыляла к столу, опираясь на клюку, положила на стол аккуратно сложенный кусок ткани нежно-голубого цвета.

— Ниночка, я купила, — сказала Любочка Алексеевна. Нина даже бровью не повела. — Помнишь, ты дала мне задание посмотреть в магазинах ткань на костюмчик? Я выбрала. Сейчас такое разнообразие тканей, глаза разбегаются. Я выбрала два вида. На брючный костюм с топом… забыла название, но ткань похожа на атлас. А сверху будет длинное пальто из шифона такого же цвета, только в цветочек, и шарфик. Взгляни…

— Нин, ты слышишь? — обратилась к ней Долли строгим тоном.

— Да, — промямлила Нина, но не встала, чтобы посмотреть на ткани, даже не повернулась.

— Тогда встань и посмотри, — приказала Долли.

— Мне нездоровится, — буркнула Нина.

— А что так? — озабоченно спросила Любочка Алексеевна. — Простыла?

— Простыла она, — фыркнула Долли, бросая на подругу недовольные взгляды.

— «Скорую» вызвать?

— Не надо, пройдет, — заверила Долли.

В это время в дверях появилась Машка Цеткин:

— Девки, я оладий напекла, будете?

— Конечно, — встала навстречу ей Долли. — Обожаю мучное, особенно если не я готовлю. Ой, со сметанкой…

Машка Цеткин отдала ей тарелку с горячими оладьями, не уходила.

— Нин, а Нин, чего разлеглась-то? — спросила она. — На работу не пора?

— Щас встанет, — заверила ее Долли с угрозой в голосе. Угроза предназначалась Нине. — И на работу пойдет, как миленькая.

— Твой-то просил передать, чтобы не волновалась, — доложила Машка Цеткин. Любочка Алексеевна замахала на нее руками, но ту трудно остановить. — Знаешь, Нинка, не нравится он мне, вот как на духу говорю. Не того ты выбрала. Я и ему сказала, когда уходил, чтобы не больно-то варежку разевал на тебя. Чего это он прятался, а? Хороший человек прятаться не станет. Натворил что — ответь, я так понимаю. А он за твоей спиной пристроился, тебя подвел. А вчера к бороде приклеился и ушел. Непорядочно это.

— Ниночка, — вступила Любочка Алексеевна, — если хочешь, мы сходим к следователю…

— Не надо, — не выдержала прессинга Нина и села. — Умоляю вас, никуда ходить не надо. Это мое частное дело. Я сама разберусь…

— Но он же тебя подозревает… — не унималась Любочка Алексеевна.

— Если бы он меня подозревал, меня бы не выпустили, — привела убедительный аргумент Нина. — Пожалуйста, никуда не ходите. Вы сделаете хуже.

— Да не кипятись! — рявкнула Машка Цеткин. — Любка всего-то предложила, а решать тебе. Чего сразу злишься? Не хочешь, не пойдем. Глупостей только не наделай. А я с самого начала была против. Любка настояла спрятать его. Отдали бы следователю, тебе же лучше было б. Дарья, я правильно рассуждаю?

— Правильно, правильно, — поддакнула Долли, уплетая оладьи со сметаной.

— Ладно тебе, — миролюбиво сказала Машке Любочка Алексеевна. — Видишь, ей и так несладко, а ты насела. Не беспокойся, Ниночка, мы сделаем как ты хочешь. Пойдем, Маша, пойдем. Ей одеться надо…

Любочка Алексеевна заковыляла к двери. За ней, тяжко и громко вздохнув, поплелась Машка Цеткин, в коридоре послышался ее грозный голос:

— Подслушивала! Вот контра! Мотька, я терпеливая, но мое терпение кончается.

— Мне нельзя по коридору ходить? — взвизгнула Матильда издалека, скорее всего из своей комнаты. — Ты узурпировала здесь все. Диктатор! Привыкла к коммунистическому режиму и в квартире установила режим! Я буду жаловаться!

Машка Цеткин в ответ тоже сыпала угрозы, но звук ее голоса заглушил сиплый хохот Долли:

— Ой, не могу. Нинка, тебе без них тоскливо будет.

— Мне с ними тоскливо, — буркнула Нина, спрыгивая с софы. — Достали. Везде носы суют — в кастрюли, в сковородки, в таз с замоченным бельем, в мою личную жизнь. Я им никто, а они везде лезут! Это невыносимо.

— Хватит ныть! — прикрикнула на нее Долли. — Между прочим, они тебя выручили. На кухне мне рассказали, как прятали Глеба. А ты неблагодарная… — и осеклась.

— Ну, добавь, добавь: свинья, — поставила руки в боки Нина. — Да, я неблагодарная свинья. Потому что со мной постоянно поступают по-свински.

— Ну, подруга, ты загнула. — И Долли тоже поставила руки на свои крутые бедра. — Один говнюк поступил с ней по-свински, а она теперь мажет всех одной краской. Выходит, я с тобой тоже поступаю по-свински? И Мишка?

— А Мишка тут при чем? — зло процедила Нина.

— И Пашка Кореец? Он залог заплатил! Сто тысяч! За тебя потребовали, как за особо опасную преступницу, сто тысяч, и Пашка заплатил.

— А мне нечем расплатиться с ним. Он скоро поставит меня на счетчик, твой золотой Паша Кореец. С одной стороны, меня посадят, с другой стороны…

— Нин, не хватало нам поссориться, — вдруг миролюбиво протянула басом Долли. — Кто тебе передачи носить будет в тюрьму?

— Отстань со своим прогнозом! — окончательно завелась Нина. — Передачи она собралась носить! Ну уж нет! Я не собираюсь в тюрьму! Лучше умру.

— Такая ты мне больше нравишься, а то разнюнилась — смотреть противно. Умирать не стоит, а то твои бабули без тебя тоже преставятся. Нинка, у нас выход есть.

— Какой? — воздела руки к потолку Нина. Вспомнив про выход, которого нет, она уже готова была вернуться в прежнее состояние инертности. — И у кого «у нас»? Пока главный подозреваемый я, а не ты. Кстати, тебе следует держаться подальше от меня.

— Твои проблемы это и мои проблемы, — заявила Долли с пафосом. — У меня свой интерес. Зачем мне взгромождать на себя твое кафе? Я бухгалтер, к тому же пишу романы, мне хватает забот. Поэтому слушай. Нам нужен паж Р.! Его бы найти.

— Как ты себе это представляешь? Мы будем стучаться в каждую квартиру и спрашивать: вы случайно не Р., который снял на камеру убийство в одном доме?

— Ну что за ирония? — покривилась Долли. — Думаешь, ты одна умная? У меня вот здесь тоже кое-что есть, — и постучала пальцем по лбу.

— И что же «кое-что» тебе подсказало? — скептически спросила Нина.

— Вон, смотри, — кивнула Долли в сторону сумки с семейным архивом Глеба. — Посадим… например, Машку Цеткин за телик. Пусть смотрит и берет на учет мужчин с инициалами, которые обозначены в дневнике. Думаю, имена в семейном архиве есть. Работа не пыльная, не опасная, она справится. По инициалам мы вычислим тех, кого Валька шантажировала.

— Что это даст? — не придала значения Нина плану Дольки.

— Тебя не посадят в ближайшее время — разве этого мало? Машка Цеткин выдаст нам все варианты, то есть мужиков с инициалами. Потом мы отнесем это следователю Рыкову, пусть он соображает, кто есть кто. Так выиграем время. А сами попробуем определить, кто этот Р., им и займемся. Дальше. Оригинал дневника у Глеба…

— Но ведь Глеб убил… потому и смылся.

— Это еще неизвестно, — перебила Долли, подняв указательный палец вверх. — Но, моя дорогая, пока улики против тебя. Глеб найдет переводчика и скоро будет знать про пажа. Он станет его искать, вычислит, я думаю, быстрее нас, потому что знает свое окружение. Однако есть и второй человек — К. Выкрал Валькину писанину наверняка он, ведь Глеб той ночью был у тебя. Что получается? Этот К. уже в курсе, что есть некий паж Р. Кто-то из них, я имею в виду Глеба и К., постарается устранить свидетеля, то есть пажа. Нам надо их опередить и отдать парня Рыкову. Только в этом случае ты избежишь неба в клеточку и колючей проволоки.

— Ты уверена, что это будет просто?

— Нет, конечно. Но, дорогая, на кассетах проставлены числа: месяц и год. Начать надо с тех, которые записывались последние полгода. Есть путь еще короче, но он нам недоступен. Если бы мы смогли вычислить Валькин тайник и забрать компроматы на всех, с кем она спала. Тогда отнесли бы их Рыкову, думаю, после этого он снял бы с тебя подозрения. Только представь: Валька могла записать оргии и с пажом. Понимаешь, к чему я веду?

— Что прокуратуре легче найти по фото пажа Р., чем нам. Кассеты… Но для этого надо пробраться в дом, — проговорила Нина, ее постепенно захватывала новая идея. — Без доказательств, что я ни при чем, не могу идти к Рыкову.

— Потому я и сказала: невозможно. Ключи-то от дома у Глеба, а он смылся. Ой, собирайся. Мишка обещал приехать за нами.

— Не стоит втягивать парня, — вздохнула Нина.

— Уже втянули, — «успокоила» Долли. — К тому же не следует пренебрегать людьми, которые жаждут тебе помочь. Помни: тюрьма!

— Отстань, я и так помню, — одеваясь, пробубнила Нина.

Существует правило: борись до конца, тогда повезет. Так говорят психологи, иногда они правы. Ну, почему, почему Нина должна отвечать за чье-то страшное преступление? Это несправедливо. Да, она использует все возможности, а пока «внутренний надлом» надо послать к черту. И больше никакого вранья. Хватит, завралась так, что не знает, как выпутаться. Реальная угроза сесть в тюрьму подталкивала к решительным действиям. Посему ее привлек последний, в то же время невозможный вариант. Валентина действительно могла записать пажа Р. и себя. А паж Р. — это спасение Нины, значит.

— Долька, а если мне проникнуть в дом?

— Как ты его откроешь, чем? И потом, Нинка, сначала следует выяснить, где тайник, чтобы не действовать наобум.

— Первое, что сделает убийца, имея на руках дневник Валентины, станет искать тайник, — рассуждала Нина, вернувшись в обычное состояние одержимости, которая горы сметет с пути. — Дневник есть у Глеба и у неизвестного. Этот второй прочел его еще вчера… Как думаешь, он догадался, где Валентина спрятала кассеты?

— Вряд ли. Ты об этом думала, я об этом думала. И мы не определили. А почему этот человек должен сразу догадаться?

— Будем надеяться, ты права. И Глеб… я не знаю, чего ждать от него. Долли, мне надо сегодня же проникнуть в дом! — закончила Нина категорично.

— Все, хватит воду толочь в ступе. Наводи марафет, а я сейчас.

Долли выскочила в коридор и постучала к Машке Цеткин, но нашла ее у Любочки Алексеевны. Она закрыла за собой дверь, чтобы контра Матильда ничего не услышала:

— Бабули, у меня к вам дело…

22

Нина благосклонно приняла помощь Миши, однако в подробности возникших проблем не углублялась, времени не было. Ее подгоняла идея вычислить тайник Валентины, посему предложила заняться чтением. В кабинете Нины они разделили текст дневника на три части, стали читать, надеясь получить сведения о тайнике. Прошел час, прочли. Тайник остался загадкой. Поменялись частями. Первую часть взял Миша, вторую Долли, третью перечитывала Нина, предупредив остальных:

— Мы торопимся. Читайте медленно, вдумчиво. И ничего не пропускайте, даже порнографию. Начнем.

Читали с полчаса, вдруг Миша оторвался от бумаг:

— Девчонки, у кого третья часть?

— У меня, — сообщила Нина.

— Дай, — коротко сказал он.

Нина протянула листы. Миша откладывал ненужное в сторону, затем одну страницу положил на стол, рядом лист из своей части:

— Кажется, есть…

— Что? Где? — вскочили подружки и склонились над Мишей.

— Слушайте: «Я заимела пажа. Мальчик смышленый, красивый, любит деньги…» Это можно пропустить. Вот: «Я показала ему кассеты из тайника, он пришел в дикий восторг…» И дальше. Слушайте внимательно: «Кассеты «мышатам» отдаю две, мол, получи копию и оригинал. Но настоящие оригиналы — это малюсенькие кассетки, я их берегу, вдруг пригодятся».

Миша посмотрел на подруг. Те смотрели на него сверху вниз, губы обеих тронула одинаковая улыбка — высокомерно-скептическая. Нина фыркнула:

— Думаешь, мы не обратили на это внимания? Нас как раз эти фразы и заставили задуматься о местонахождении тайника.

— Понимаешь, Нина, — улыбнулся Миша, но без высокомерия, тем более без скепсиса, — кассетки маленькие, их удобно хранить там, куда действительно никто не догадается заглянуть. А вот теперь слушайте, она кое-что написала в самом начале: «Я знаю, второй раз не повезет, поэтому я зритель. Езжу в горы смотреть на тренировки и соревнования. Скучно. В кубках храню маленькие секреты»!!!

— Боже мой! — заметалась Нина по кабинету. — Кубки! Спортивные кубки! Они стоят… в гостиной. Там в углу стеклянный шкаф, в этом шкафу спортивные достижения Валентины: медали, награды, сувениры… и кубки. Кассеты в кубках! Это же так просто! Почему я не догадалась раньше?

— Угу, просто! — хмыкнула Долли.

Зазвонил телефон, Долли сняла трубку:

— Бухгалтер кафе «У Нины» слушает. — Гудки. — Меня уже выводят эти звонки. Звонят, потом бросают трубку.

Нина ходила по кабинету, держась ладонями за щеки и повторяя:

— Кубки! Кассеты в кубках. Боже мой! Ну конечно! Они маленькие, Валентина сама писала, что они маленькие, их удобно спрятать в кубках.

— Если они там, — охладила ее Долли.

— Долька! — с отчаянием выкрикнула Нина и топнула ногой. — Ты недавно мне доказывала, что пока никто не догадался, где тайник! Какого черта ты изменила мнение?

— Потому что ты впадаешь в уныние после первой же неудачи, — в тон ей ответила Долли. — Остынь! Будь благоразумной — разочарований встретишь меньше.

— Девчонки, не пылите, — невозмутимо сказал Миша. — У меня есть предложение.

— Какое? — в унисон спросили Долли и Нина.

— Изложите все следователю. Сами не лезьте в пекло.

— Очень «свежая» мысль, — сказала Долли, глядя на Мишу снисходительно.

— Не хотите? — растерялся он. — Почему?

— Мишенька, — ласково произнесла Нина, — ты когда-нибудь попадал в камеру?

— Нет, к счастью.

— Вот видишь, — продолжила Нина. — А я попала. Пока у меня не будет доказательств, что я не имею к этому никакого отношения, я не пойду к следователю. Я его боюсь.

— Но ты же не полезешь в дом? — предположил Миша, хотя в его тоне слышалось сомнение. — Только правовые органы имеют право делать обыск. А обычным людям, то есть тебе, пришьют статью. Например, за попытку ограбления. Так полезешь?

— Не полезу, — необычайно живо согласилась Нина, чем насторожила Долли. Ведь еще утром она намеревалась туда идти, не имея понятия, где тайник Валентины. Неужто отказалась от этой затеи теперь, когда знает, где и что лежит? Долли слушала Нину внимательно и недоверчиво, прищурив глаза. — Понимаешь, Мишенька, я собираюсь добыть все возможные сведения, дабы не влететь на скамью подсудимых. Только тогда я пойду к Рыкову. А то он опять посадит меня в камеру, а я туда не хочу.

— Какие еще тебе нужны сведения? — возмутился он и затряс листами, которые схватил со стола. — Вот же они, сведения. Каждый, кто попал на кассету, потенциальный убийца. Плюс муж-рогоносец. Это уже немало. А ты утаиваешь от следствия важную информацию.

— Уговорил, — сдалась Нина, а Долли вытаращила глазищи. — Да, ты прав, я сейчас осознала это. Сколько времени? Час. У следователя обеденный перерыв. Я поеду к двум, все расскажу. Уф, даже легче стало. Спасибо, Мишенька. Ну, езжай, работай и не беспокойся.

Миша уставился на нее с недоверчивым прищуром глаз. Нисколько не смущаясь этого, Нина собрала листы, сложила и сунула их в сумочку, затем села за стол и принялась листать брошюрку.

— Ты отделаться от меня хочешь? — спросил он.

— Что ты! — улыбнулась Нина. — Я так благодарна тебе. Ведь это ты определил, где тайник Валентины. А давайте вечерком отметим удачную находку? И Жорика пригласим.

— Только без Жорика, — насупилась Долли.

— Хорошо, — и с этим согласилась Нина. — Без Жорика. Ты как, Миша?

— Ладно, — пожал он плечами, недоумевая, почему Нина из упрямицы превратилась в само послушание. — Во сколько и где?

— Часов в восемь, — ответила она. — Разумеется, здесь. До встречи?

Он нехотя пошел к выходу, искоса поглядывая на Долли, которая тоже была немало удивлена, но, встретившись с ним глазами, подмигнула: все в порядке. Тот ушел. Послушав его удаляющиеся шаги, Долли кинулась к Нине:

— Ты правда пойдешь к следователю?

— Я еще не сошла с ума, — изменила ласковый тон на деловой Нина. — Улики против меня. Когда еще и отец Глеба сдаст меня, все, мне не видать белого света. Только паж Р. мое спасение. И Валькины кассеты. Сегодня же надо проникнуть в дом.

— Ты пойдешь туда одна?! — ужаснулась Долли.

— Не одна, а с тобой. Ты же не бросишь меня?

— Я-то не брошу, но… мне очень страшно… туда… Давай Мишку возьмем?

— И Жорика в компанию? — иронично спросила Нина.

— Да что ты привязалась ко мне со своим Жориком? — вскипела Долли. — Нинка, это опасно. Вдруг туда придет и…

— Вот это не надо, — выставила ладони Нина, словно ограждалась от подруги. — Не нужно пророчить! Никого мы не встретим. Все будет отлично. Мы быстренько заберем кассеты и так же быстренько уйдем.

— А как мы туда войдем? Ты продумала?

— Пока не знаю. До вечера придумаю.

— А посиделки с Мишей? Отменяются? Он заподозрит…

— Господи! — тихо взвизгнула Нина. — Он придет в восемь, посидим до десяти, а в час ночи поедем в дом Глеба. Долька, сегодня или никогда!

— Ты душевнобольная… — Раздался телефонный звонок. — Возьми трубку, может, это тебе звонят, а со мной не хотят разговаривать.

— Директор кафе «У Нины» слушает…

— Вы одна? — послышался незнакомый мужской голос.

— В смысле? — не поняла она.

— С вами есть еще кто-нибудь?

— А какое это имеет значение? — Гудки. Нина опустила уголки губ вниз и подняла до ушей плечи. — Ненормальный…

— Кто звонил? — осведомилась Долли.

— Черт его знает. Позвонил какой-то кретин, спросил, одна я или нет, а потом бросил трубку.

— Странно. Ой, знаешь, сколько телефонных маньяков? Мне целый месяц один звонил, онанист, он ловил кайф, слушая мой голос. — Нина громко рассмеялась. Видя, как повеселела подруга, Долли оживилась. — Да, да! Ну, я с ним нравоучительные беседы проводила, советовала полечиться. А потом надоело. Мне в туалет надо, а он звонит. Я же думаю, что это кто-то из знакомых, поднимаю трубку. Достал до ужаса. Я пригласила соседа, он так с ним поговорил, что тот звонить перестал. Нин… — протянула жалобно она. — Может, возьмем Мишку? На него можно положиться.

— Ни за что.

— Почему? Почему?

— Потому что он не пойдет! — прорычала Нина, сердясь на подругу за ее настырность. — Хочешь, расскажу, как поведет себя Мишка? Он будет настаивать на том, чтобы идти к следователю. Я не соглашусь, а он из благих намерений поедет к Рыкову. К тому же, Долли, не все в прокуратуре такие неподкупные, как Рыков. Надеюсь, ты это знаешь. Вдруг кассеты там «нечаянно» пропадут, что тогда мне делать? Я не могу рисковать. Добуду кассеты, перепишу их, после этого отнесу Рыкову.

Долли согласилась, что копии кассет могут сослужить хорошую службу, хотя поход в дом Глеба ее жутко пугал.

— Хорошо, пойдем, — сдалась она. — Нам бы хоть какое оружие, а?

— Какое? Где его взять? Я не знаю. А если газовый баллончик?

— Ой, сколько таких умных было! Распыляли газ себе же в лицо.

— Опять пророчествуешь? — грозно воскликнула Нина. — Тоже мне, оракул!

Зазвонил телефон. Долли и Нина переглянулись, затем уставились на телефон.

— Возьми трубку, — сказала Долли шепотом. — Ой, неспроста эти звонки.

— Директор кафе «У Нины»…

— Вы одна?

Нина перевела глаза на Долли, приложила палец к губам и ответила:

— Одна. Кто вы?

— Неважно. Я хочу вам слить важную информацию.

— Какую именно?

— Встретимся сегодня в семь вечера в парке у каруселей.

— Но я вас не знаю…

— Я вас знаю. Приходите одна, в противном случае мы не увидимся. Запомните: это нужно вам. Очень нужно, поверьте.

— Но хоть намекните, о чем пойдет речь…

Гудки. Нина замерла, выпятив нижнюю губу.

— Кто звонил? — не терпелось узнать Долли.

— Не назвался, только назначил свидание, — задумчиво проговорила Нина. Звонок неизвестного насторожил и испугал. Плохие предчувствия овладевали Ниной с потрясающей скоростью. — Он хочет «слить» информацию. Сказал, что это нужно мне.

— Где свидание?

— В парке. У каруселей. В семь вечера. Я должна прийти одна.

— Не ходи. Вдруг это убийца? Нинка, я столько фильмов видела, когда убивают на каруселях, — не перечесть. Маньяки просто обожают карусели. А в семь уже темно. А в парке просто тьма будет. И народу никого. Он набросится на…

— Я тебя задушу, — процедила сквозь зубы Нина. — У тебя тоже мания видеть все в черном цвете.

— Ты пойдешь?! Скажи, ты пойдешь?!

— Дай подумать! Долька, иди пока к себе, а я подумаю.

— Значит, пойдешь, — обреченно потопала к выходу Долли, бурча под нос. — Когда ты говоришь: «я подумаю», ты уже решила. Больная… ой, больная…

Она прошла коридор, остановилась у своего малюсенького кабинета, стеная и охая. Долли вставила ключ в замочную скважину, внезапно рядом кто-то сказал:

— Открывай быстро, я не хочу, чтобы меня заметила Нина.

Долли от неожиданности вскрикнула, открыла кабинет и сразу же плюхнулась на стул, заскрипевший под ее тяжестью. Долли вымолвила, держась за сердце:

— Меня чуть родимчик не хватил. Вы тут с ума все посходили! Нельзя же так появляться. Аж в глазах потемнело…

— Хватит ныть, — сказал Миша тихо. — Говори, что Нина придумала?

— Ой, Мишка, Мишка… — захныкала она. — Нинка совсем чокнулась…

— Долли, живо говори. Нина застукает нас, сразу заподозрит заговор.

— Какой заговор? У нас нет заговора.

— Будет, — заверил он. — Я не уйду, пока не выложишь все.

— Вот пристал! Нинка меня живьем съест… она… она…

Нина в это время сидела у себя, упираясь подбородком в ладонь, и думала. Ее раздирали противоречия. Во-первых, любопытство, чисто женская черта, но требующая сиюминутного ответа: кто звонил и что приготовил. «Это нужно вам», — повторяла про себя она. Что же ей сейчас нужно? Вопрос излишний: Нине надо доказать, что она не причастна к убийствам. Выходит, звонивший человек знает о ее проблемах? Но откуда он знает и почему не назвал себя? Голос она слышала впервые. Конечно, можно предположить, что это тайный воздыхатель, но Нина сразу отказалась от этой мысли. Слишком странный звонок, странное приглашение, странная таинственность. Воздыхатель отпадает. Этот человек явно знает о ней многое. И придется ждать до вечера, а вечером пойти на свидание.

Во-вторых, в связи с известными событиями напрашивается вариант: это звонил убийца, как предположила Долли, он надумал убить, а труп спрятать под каруселями. Между прочим, почему он назначил встречу в парке, а не в другом месте? В это время суток парк безлюдный, темный, страшный. А если убил не господин К. и не Глеб, а кто-то третий? Кто этот третий персонаж, Нина даже не догадывалась. Вторая фраза неизвестного, позвонившего ей, тоже не давала покоя: «Я хочу вам слить важную информацию». Относительно чего его информация является важной? Нина не терялась в догадках, потому что их вообще не было. По этой причине она готова была умереть, но узнать, зачем ее пригласил незнакомец в парк. Она пойдет туда!

К любопытству прибавился еще и азарт. Нина перестала отдавать себе отчет, насколько опасно идти на свидание, не зная, к кому идешь. Но именно этот факт подогревал в ней желание отправиться на встречу. Только сейчас Нина поняла, что вся история с Глебом ей безумно нравится. Ее закрутило в вихре невероятных событий, которые привнесли в ее жизнь переживания и остроту.

— Я похожа на Вальку, — поставила себе диагноз Нина.

Это действительно ужасно. Уж куда Валентину завела жажда адреналина — врагу не пожелаешь. Но факт — вещь упрямая. Попав в практически безвыходную ситуацию, Нина почувствовала, как ее захватила идея выжить и получить выигрыш. Да, да! Не просто выжить, но и остаться с выигрышем. Что же за выигрыш ее прельщает? Сначала это был Глеб, а сейчас? Наверное, теперь на первое место вышла собственная жизнь. А это немало. И Нина будет бороться за нее, раз так сложилось. Она призналась себе, что Долли права: выслушав неизвестного, Нина внутри себя согласилась на встречу сразу. Сегодня как раз и наступил перелом, заставляющий действовать, а утром был всего-то порыв отчаяния.

Звонок вывел из задумчивости, она сняла трубку.

— Я должен знать, вы придете?

— Да, — твердо сказала Нина.

Она положила трубку, намереваясь продумать меры предосторожности. Азарт — это хорошо, но позаботиться о себе не мешает. Однако вновь раздался звонок. Нина схватила трубку и слегка раздраженно сказала:

— Я же сказала, что приду ровно в семь…

— Нина, — прервал ее голос, она не сразу узнала отца Глеба, — напоминаю тебе, что послезавтра ты должна показать нам ребенка.

— Помню. — Она бросила трубку. — На кой черт тебе мой ребенок! Долли! Долли! — понеслась к ней в кабинет.

Долли, уставившись в компьютер, спросила:

— Еще кого-нибудь убили?

— К счастью, пока нет. Долька, мне же к адвокату! Поедешь со мной?

— Поеду, — флегматично кинула та, сворачивая «окна» на мониторе.

По дороге Нина делилась с Долли, что собирается рассказать адвокату, а что утаить. Та лишь согласно кивала. Нина вышла из себя:

— Да что ты все киваешь? Возразить трудно? В споре рождается истина.

— В споре рождается ссора, — так же флегматично ответила Долли. — Да и в моих советах ты не нуждаешься.

И в этом она права. Когда Нина запуталась, подруга была ей необходима, чтобы всего лишь подтвердить: ты на правильном пути. Теперь же Нина избрала путь, и Долли стала немного раздражать. Точно, Нина — копия Вальки. Это удручало.

— Долька, прости меня, — накуксилась она. — Ты мне очень нужна.

— Ты взбалмошная, — взорвалась Долли. — Ты непредсказуемая! Ты упрямая эгоистка! Настроение у тебя меняется ежеминутно. Раньше я не замечала за тобой подобного.

— Раньше со мной не приключалось подобного, — вздохнула Нина. — Ты простила? И будешь мне помогать?

— Нас прикончат, как твою Вальку.

— Посмотрим, — не поверила Нина. — Я удачливая. А ты?

Долли демонстративно отвернулась к окну.

23

Время приближалось к шести часам вечера. Нина и Долли готовились к походу в парк. А за окном темнело. Странное дело, темнота действует угнетающе. Днем события представляются неопасными, откуда-то берется уверенность, что любая преграда нипочем. Но вот смеркается, и в душу постепенно закрадываются сомнения, трепет, плохие предчувствия. Нина подзарядила сотовые телефоны, один положила в карман пальто, второй отдала Долли. По дороге от адвоката заехали к Жорику, Нина попросила на вечер его мобильник, так как у Долли своего сотового нет. Мобильный Жорика отдала ей, научив им пользоваться. Заканчивая последние приготовления, Нина отдавала распоряжения:

— Как только я подойду к каруселям, сразу позвоню тебе. Ты внимательно слушай, почуешь опасность, беги в парк с криком «пожар». Не вздумай орать «помогите»! А то все прохожие разбегутся.

— Сейчас не лето, в это время в парке нет прохожих. А где мне быть?

— Зайдешь в парк после меня и спрячешься где-нибудь.

— Где там прятаться? Еще даже листья не распустились. Меня легко заметить среди голых кустов. Честное слово, мне не нравится твоя затея.

— Это не моя затея, а того, кто звонил, — отпарировала Нина. — Ну, все готово. Газовый баллончик в кармане, мобильный тоже. Едем.

Они сели в «копейку», до парка ехали в тягостном молчании. Припарковавшись на стоянке, Нина посмотрела на часы — без пятнадцати семь. Долли нервно курила и всматривалась в темноту за оградой. А что там увидишь? Лишь тусклый свет фонарей, от этого дополнительно в душу закрадывалась жуть. Долли посоветовала:

— Нинка, ты не иди по центральной аллее, она освещена.

— Ну и что?

— Освещенный человек — мишень. Зайди лучше с боковой аллеи, она тоже ведет к каруселям, но темная. И не иди по самой аллее, иди по газонам.

— Без семи. — И Нина решительно выдохнула.

Она выхватила сигарету у подруги, затянулась два раза и вышла. Долли последовала ее примеру. «Копейку» закрыли, ключи забрала Долли. Нина вошла в парк. На этот раз совет Долли пригодился, она не рискнула идти по освещенной аллее безлюдного парка, а зашагала по боковой. В полную темень не попала, так как на всем пространстве парка горели высокие фонари, поэтому видимость была сносная. Нина ступала осторожно, стараясь не нарушить тишину. Нет, кое-где встречались и люди, в основном целующиеся парочки, но редко. Нина преодолевала расстояние от входа до площадки с аттракционами, слыша только звук собственных шагов и биение сердца. «Спокойствие! — уговаривала себя Нина. — Без паники, Нинон. Это всего лишь рандеву с неизвестным поклонником. Если он пригласил меня сюда, чтобы объясниться в любви, я из него котлету сделаю. Не мог выбрать другое место». Таким образом, уговаривая себя и отвлекая, она достигла аттракционов.

Большая утрамбованная площадка, на которой располагались огражденные конструкции, высвечивалась отдельными пятнами. Свет был только под фонарями, за кругами света стояла сплошная темень. Колесо обозрения виднелось наполовину, его верхняя часть утопала в кромешном мраке. Оттуда доносился тягучий и размеренный скрип, это чуть раскачивались кабинки от порывов ветра. Безлюдно…

Нина, оставаясь в тени, набрала номер Долли. Услышав ее голос: «Я готова», Нина аккуратно повесила телефон на шею и спрятала на груди в кармашек жилета. Затем подняла воротник пальто, прикрыв телефон полностью. Достав газовый баллончик, она сначала проверила распылитель, чтобы ненароком не прыснуть себе в лицо, и сунула руку с баллончиком в карман пальто, оставив указательный палец на клапане распылителя. Пора выходить на площадку. От этой мысли бросило в жар, затем сразу же в холод. Нина, оглядываясь, неслышно приблизилась к киоску, где в теплое время года продают билеты на аттракционы, прижалась к нему спиной, чтобы видеть местность с трех сторон, ждала.

— Нина! — тихо позвал ее мужской голос.

Как ни ждала этого, а голос оказался неожиданным. Нина вздрогнула, судорожно огляделась, пытаясь понять, где находится человек.

— Нина, подойдите ко мне, — сказал так же тихо незнакомец.

— Вы где? — выдавила она, не имея сил сдвинуться с места.

— У скульптуры, — ответил он.

Скульптура женщины с отбитой рукой стояла посреди небольшого пространства, на котором летом росли цветы. Ее окружали плакучие ивы, а чуть подальше ровный ряд кустов. Скульптура едва высвечивалась, вокруг нее вообще ничего не было видно. Грохнуть Нину у скульптуры — делать нечего. Она раздумывала, идти или не идти. Стало страшно, но голос и таинственность одновременно притягивали с невероятной силой, словно гипнотизировали:

— Идите, не бойтесь…

Долли, держа сотовый телефон в руке, кралась за Ниной. В какой-то момент потеряла ее из виду, панически бегала по ответвлениям аллеи в поисках подруги. Но вот она позвонила. Долли ответила:

— Я готова.

Ответила, чтобы поддержать моральный дух Нины. Где она — понятия не имела. Ей было страшно, а каково Нине… В конце концов, Долли решила подкрасться поближе к каруселям. Согнувшись, она шла вдоль кустов, как вдруг кто-то до нее дотронулся! Она взвизгнула и заслонилась руками.

— Тсс! — прошипел Миша. — Где Нина?

Долли делала манипуляции руками, которых он не понял.

— Ты чего? — спросил.

Долли трясла перед ним мобильником, пальцем свободной руки показывала на телефон, затем прикладывала палец к губам, тараща огромные глаза. Миша пожал плечами: не понимаю. Долли отвела руку с телефоном в сторону и прошептала:

— У нас с Нинкой связь по телефону. Мы услышим все, что с ней происходит.

— Ты уверена? — вдруг достаточно громко спросил Миша. — Посмотри на трубу. Она же отключена.

— Ой… — захныкала Долли, нажимая на кнопки. — Это я нечаянно… Когда ты меня схватил, я нечаянно нажала не ту кнопку… Ой, что же делать? Мы ничего не услышим. А все ты! Нельзя же так внезапно появляться! Как же его заставить работать?..

— Введи код.

— Это не мой телефон, я не знаю кода! Все ты!

— Нина где?

— Откуда мне знать! Она пропала. Я споткнулась, чуть не упала. Когда подняла голову, Нины уже не было. А это что? — указала она на непонятный предмет в его руке.

— Монтировка. На всякий случай.

— Что же делать? — хныкала Долли.

— А что тебе приказала Нина?

— В случае опасности кричать «пожар».

— Идем к каруселям, выждем некоторое время, а потом… видно будет. — Они двинули по аллее. Миша шикнул: — Пригнись! Может, услышим их… Долли, старайся не дышать. Иди сзади меня.

— Не дышать? Скажешь тоже!

— Ты замолчишь или нет?! — свирепо произнес Миша, но шепотом.

— Молчу, молчу…

Не доходя до площадки, они вытянули шеи, искали Нину, однако ее нигде не было. Не слышались и голоса…

Нина остановилась в пяти шагах от статуи:

— Предупреждаю: если через пять минут я не выйду из парка, здесь начнется столпотворение.

— Вы подумали, что я пришел убить вас?

Он рассмеялся. Рассмеялся тихо, с истерическим надрывом. Нине захотелось взглянуть на этого человека, старательно избегавшего света. Он отсмеялся, сказал:

— Идите ближе, я не сделаю вам ничего плохого.

Нина, сжимая баллончик, приблизилась. Вот и он. Это был молодой человек, лет двадцати пяти. Высокий, стройный, красивый. Даже в полумраке Нина разглядела его бледное лицо с тонкими и благородными чертами, в обрамлении густых и волнистых волос темного цвета. Настоящий принц из сказки. Истерический смех не вязался с внешностью молодого красавца, наверняка грозы и в то же время любимца женского пола. Нина подумала, что он не похож на маньяка, однако газовый баллончик не выпускала. Она прислонилась спиной к постаменту скульптуры, спросила:

— Что вам нужно? И к чему такая таинственность?

— Таинственность? Да, правда, — усмехнулся он. — Я не подумал, что мое предложение увидеться с вами выглядит таинственным. На это есть причины. Я боюсь…

— Чего? — поинтересовалась Нина, так как он замолчал.

— Я боюсь, что меня могут убить, поэтому все эти предосторожности. У нас мало времени, давайте ближе к делу. Вы хотите знать, кто убил Валентину и Леонида?

Нина не сводила глаз с лица молодого человека. Его вопрос лишил ее способности говорить. Неужели сейчас ей станет известно имя? Она не верила своим ушам. А молодой человек довольствовался произведенным на нее впечатлением и ждал ответа.

— Кто вы? — спросила она.

— Мое имя вам ничего не даст. Но если вы желаете познакомиться, зовут меня Роберт. И я знаю, кто убил Валентину и Леонида.

— Роберт? — повторила одними губами Нина. Это же паж Р., о котором писала Валентина. Невероятно. Фантастика! Однако Нина постаралась унять волнение. Надо убедиться, что перед ней тот самый Р. — Откуда вы знаете… убийцу?

— Я был там. Я и вас видел, потому что ушел из дома последним.

— Как! Вы видели? Значит, это вы сообщили следователю, что я была в доме?

— Я сообщил следователю? — поразился он. — Нет. Я не сообщал.

— И не вы звонили мне и сказали: «Не верь Глебу»?

— Не я.

— Кто же тогда это сделал?

— Тот, кто убил. — И он загадочно усмехнулся.

— Послушайте, хватит недосказанностей. Вы пригласили меня, чтобы назвать имя, говорите.

— Терпение. Я снимал на пленку некоторые моменты из жизни Валентины…

— …а сидели в шкафу, который находится в спальне, — дала понять Нина, что ей известно многое.

— Вы знаете?! — теперь удивился он. — Но откуда?

— Я прочла дневник Валентины. Она писала, чем занималась, написала и о вас.

— Дневник? Я не знал, что она вела дневник. Странно, Валентина не похожа на сентиментальную женщину из девятнадцатого века, записывающую свои похождения и переживания в тетрадку. Но это плохо, очень плохо. Кто еще прочел дневник?

— Немногие. Она писала на английском языке. Дневник попал мне в руки, я отдала переводчице, но перевод выкрали из моего кабинета в кафе. Случайно не вы это сделали?

— Случайно? Не я. Повторяю: я вообще не знал о дневнике. Значит, она подробно написала обо мне? Тогда совсем плохо. Мне надо убираться отсюда подальше.

— Да погодите нервничать. Ваше имя она не написала полностью, только начальную букву «Р». Роберт, скажите, кто их убил? Вы сняли его на пленку?

Он задумался, нахмурив лоб. Потрясающе красивый молодой человек. Глаза привыкли к темноте, Нина уже хорошо рассмотрела его. Резко очерченные скулы, нос прямой, тонкий, но с большими ноздрями, которые в волнении раздувались, словно он принюхивался к запахам. Большие глаза печально-фатальные. Юные девушки обычно клюют как раз на печальную фатальность, им кажется, что обладатель таких глаз нуждается в участии, любви и жертвенности. Глупышки жертвуют ради подобных юношей всем, затем остаются на бобах. Такие парни с детства привыкают к поклонению, эгоистичные и жестокие. Наконец Роберт сказал:

— Да, я все снял. Сначала я снимал Леонида и Валентину, но закончилась пленка. Когда Леня ушел в ванную, я тихонько вставил новую кассету, подал из шкафа знак Валентине, что все в порядке. Она сидела на кровати, похихикала, подмигнула мне. Вдруг, едва я закрыл шкаф, ворвался он…

— Кто? — подхватила Нина.

— Я подумал: «Сейчас будет очень интересная сцена», — не назвал имени Роберт. — Настроил камеру, включил. То, что началось… я до сих пор не могу вспоминать. Это случилось неожиданно и молниеносно. Ни я, ни Валентина не смогли этого предвидеть и подготовиться. Меня парализовало, я потерял способность думать, двигаться, у меня пропал голос. Я не смотрел в глазок камеры. Забыв о предосторожности, прилип к стеклу. Если бы он оглянулся, то увидел бы меня. Но он не оглянулся. Камера зафиксировала все, потому что я не убрал ее…

Он замолчал, вдохнул, словно ему не хватало воздуха, и продолжил:

— Это было страшно. Он вошел внезапно и, не говоря ни слова, накинулся на Валентину, она даже не успела закричать. Он бил ее ножом и тихо цедил: «Тварь! Грязная сука! Потаскуха!» И наносил удары. Он наносил их остервенело, мне даже показалось, с удовольствием, хотя я видел его только со спины. Но голос… в его голосе слышалось удовлетворение. Валентина затихла быстро, но он продолжал бить ее ножом. В это время из ванной вышел Леонид. Увидев Валентину в крови, вскрикнул и попятился. Представьте: голый и безоружный человек, а напротив разъяренный зверь с охотничьим ножом. Да, нож был большой, немного загнутый на кончике, похожий был у моего деда. Тот человек повернул голову на крик Лени и поначалу опешил, думаю, он не ожидал застать еще одного мужчину в спальне. Но его растерянность длилась недолго. Он метнулся к Лене как пантера, будто перелетел через спальню, и ударил его в грудь. У Лени хватило сил оттолкнуть его, он побежал к выходу. Только убийца догнал слабеющего Леню — он очень быстро действовал, он сильный — и свалил. Леня упал на пол. Но, видимо, не терял надежды спастись, поэтому пополз к выходу. А тот… человек… добивал его в спину. Валентина не шевелилась и не дышала, она умерла быстро, а Леня мучился в судорогах. Убийца ушел в ванную, наверное, вымыть руки. Он был весь в крови. Кровь брызгала во все стороны. Но его это не пугало, он забивал их как скот. Безжалостно, яростно. Вонзив нож в тело первый раз, он с каждым ударом входил в раж, наносил их, не думая и быстро… Столько крови…

— Как же вам удалось избежать бойни?

— Знаете, Нина, честно признаюсь: мне было страшно в шкафу. Я не мог защититься, у меня не было оружия. Но мысль все же заработала. Я стал соображать тогда, когда он ушел в ванную. Я вдруг понял, что остался один на один с ним, он может легко найти меня. Ничего не оставалось, как рискнуть. Пока он был в ванной, я переменил кассету. Вставил ту, где Валентина и Леонид на постели. Камеру положил на плечики в шкафу, там ведь много висело вещей, на них камера легла надежно. Я открыл дверцу шкафа — мы с Валентиной смазали петли, дверца даже не скрипнула. И посмотрел в ванную комнату, дверь была открыта. Он стоял ко мне спиной и мыл… может, руки… может, нож… может, и то и другое. Я тихонько вышел, пригнулся к полу и кинулся под кровать. Еле пролез, там забился у стены. Я знал, что он меня не оставит в живых, если найдет, поэтому старался не дышать. Места под кроватью было мало, мне пришлось лежать на спине, а ноги согнуть на бок. Моя голова находилась у ножки. Рядом стояла тумбочка, она тоже закрывала меня, а с кровати свешивалось покрывало прямо на пол. Он не мог меня заметить, но я боялся… и все видел. Этот человек вышел из ванной и оглядел комнату. Он подошел к шкафу, в котором недавно сидел я, открыл его, взял камеру, вынул кассету… Сейчас я думаю, что он не подозревал о нашем союзе с Валентиной. А тогда я грыз руку, чтобы не закричать… потому что…

Роберт прикрыл ладонью лицо. Кисть у него длинная, с тонкими пальцами. Он настолько живо передавал свои ощущения, что они захватили и Нину. Она забыла недавние страхи, слушала, затаив дыхание, хорошо представляя Валентину, Леню, Роберта и человека с ножом в руке. Только никак не могла соединить нож с Глебом. Тем временем Роберт возобновил рассказ, так и не оторвав ладони от лица:

— Потом он что-то искал. Я уже не видел его, но слышал. Прямо перед моим лицом на ковер капала кровь. Я смотрел на кровь, кровь Валентины. Одна ее рука чуть свешивалась с кровати… по ней стекала кровь и капала на ковровое покрытие. Крови было много, сначала она впитывалась быстро, а потом все медленней и медленней. Я смотрел на лужицу перед своими глазами и видел только ее. А где-то в подсознании мозг подавал команду: не шевелись, он уйдет, молчи. И я молчал… а кровь капала… промежутки между каплями становились длиннее…

— А дальше? — тихонько спросила Нина, так как он опять замолчал.

— Дальше? — переспросил он, взглянув на Нину, и усмехнулся. Рукой, которой он только что закрывал лицо, взялся за лацкан дорогого пальто и продолжил рассказ: — Дальше я потерял сознание. Не помню, сколько прошло времени, очнулся я в сплошной темноте. Озирался, не понимая, где нахожусь. Попробовал встать и ударился головой о кровать. Только когда ударился, вспомнил, что произошло и где нахожусь. Я прислушался к дому, было тихо. Хотел выбраться, но услышал, что кто-то поднимается по лестнице, услышал голоса. Это были вы и Глеб. Нина, я знаю, что у вас проблемы из-за убийства Валентины и Лени. Я знаю, что вы были задержаны, что вас подозревают в соучастии, но я также знаю, что вы к этому не имеете отношения. Это знаю только я.

— А как вы меня нашли? Откуда вы узнали мое имя?

— Мне рассказала о вас Надежда, жена Лени, ну, как вы приходили к ней. Мы с ней давно знакомы, она и познакомила меня с Валентиной, но она не знает о наших отношениях с ней. Я понял, что вы помогаете Глебу. У Нади я взял номера ваших телефонов. На мобильный не звонил, потому что сотовая связь прослушивается. Я стал звонить вам на работу, но телефон брали разные люди. Однажды я попросил, чтобы пригласили вас, а мне ответили, что вы арестованы. Я понял, из-за чего вас задержали, позже выяснил подробности.

— Тогда почему вы до моего ареста не назначили встречу? Ведь до ареста вы звонили? И молча клали трубку.

— Да. Не мог решиться. Понимаете, я ведь рискую, идя на контакт с вами. Если он прознает, что есть свидетель…

— Кто — он?

— Убийца, — снова не назвал имени Роберт. — Как-то я пришел к вашему кафе, бродил вокруг, потом заглянул в ваше окно. Вы испугались…

— Еще бы! А в воскресенье, когда меня отпустили, это вы подглядывали за мной?

— Нет. Я уже заметил, что за вами следят, поэтому стал ограничиваться звонками.

— Кто следит? — ужаснулась Нина.

— Понятия не имею. Но следят, поверьте.

Внезапно раздался визг:

— Пожар! Люди! Пожар! Караул!

Роберт вжался в постамент, Нина успокоила его:

— Не дергайтесь. Я же предупредила, что через пять минут начнется столпотворение. А прошло больше времени.

— Мне надо уходить. Послушайте, Нина, вам нужна кассета…

— Да. Отдайте мне ее.

— Я продам вам ее. Мне предстоит уехать, поэтому предлагаю: вы платите мне сто тысяч баксов, я отдаю вам кассету. Это хорошая кассета, она спасет вас.

— Но у меня нет таких денег.

— Пожар! — Долли металась из стороны в сторону. — Пожар! Помогите!

— А мне надо убраться отсюда так далеко, чтобы он меня не нашел, понимаете? — скороговоркой заговорил он. — Мне не жить, как только убийца поймет, кто был с ним в спальне. Если он выкрал у вас дневник, он найдет меня. Нина, я даю вам время до завтрашнего вечера. Я уеду, это вопрос решенный. Мне нужны деньги. Найдете всю сумму — кассета ваша. Не найдете… я знаю, кого она может еще заинтересовать.

— Вы сумасшедший! — Нина схватила его за рукав, боясь, что он убежит. — Собираетесь шантажировать, как это делала Валентина? Вам мало ее опыта, который закончился плачевно? Отдайте мне кассету, хотя бы ради ее памяти. Она к вам хорошо относилась, доверяла. Разве вы не хотите наказать того, кто ее убил?

— Хочу. Поэтому предложил кассету вам, безвинно пострадавшей стороне. Валентина была огонь, я никогда ее не забуду. Наверное, теперь всех женщин буду сравнивать с ней. Но ее нет на свете, а я есть. Только на совесть не стоит давить, не надо распыляться и по поводу возмездия, я в него не очень-то верю. У меня есть эксклюзивный материал, за который, я надеюсь, кое-кто выложит гораздо больше той суммы, что я запросил у вас. Я не хочу отправиться вслед за Валентиной, но без денег не могу уехать. Опыт у меня есть, я стал осторожен.

— Пожар! Люди! — осипла Долли. — На помощь! Караул!

— Ну… хотя бы половину… — торговалась Нина, правда, не представляла, где взять и половину назначенной суммы. — Прошу вас…

— Сто. Это окончательно.

— Погодите! Скажите, вы знаете, где тайник Валентины?

— Нет, она мне о тайнике не говорила. Прощайте, Нина.

Он растворился в темноте, она вдруг вспомнила:

— Мы не договорились о встрече! Когда и где?

— Позвоню, — услышала приглушенный голос Роберта уже издалека. — Завтра к вечеру ждите звонка.

Нина выбежала к Долли:

— Перестань кричать.

— Ой, Нинка! — прохрипела она. — А у меня мобильник… Я чуть…

— Пойдем… — Нина вдруг остановилась: к ним бежал человек. Она узнала Мишу. — А ты как очутился здесь?

— В районе парка много ресторанов, приехал пошабашить. Вижу, ваша машина. Потом Долли прибежала, сказала, что ты где-то здесь пропала. Я вызвал полицию… потом услышал, как Долли кричит и рванул сюда.

— Полиция? Не надо полиции, у меня на нее аллергия, — рассердилась Нина. — Идемте. Быстрее, пока не приехала полиция.

Полиция подъехала к парку, едва Долли, Нина и Миша выбежали из него. Ложный вызов обрадовал ментов, они загрузились в машину и умчались. Нина извинилась перед Мишей, ибо приняла решение отменить посиделки. Он не возражал, остался у парка. Нина и Долли приехали в кафе.

— Сто тысяч! Нет, сто тысяч! Долларов! Целых сто тысяч! — на разные лады повторяла Долли, раскачиваясь взад-вперед. — Это наглость. Сто тысяч! Это же чемодан денег!

— Да, сто тысяч, и я буду знать, кто убил Валентину. Последнее время я имею дело исключительно с суммами в сто тысяч, то рублей, то «зеленых». Знаешь, Долька, когда он рассказывал о том, как это случилось, у меня не увязывалось, что это сделал Глеб.

— Глеб или не Глеб — нужны доказательства, — отмахнулась подруга.

— Да, нужны. Поэтому я отослала Мишу, нам предстоит подготовиться…

— Ты пойдешь… в дом?! Все-таки пойдешь?!

— Долли! Я же тебе днем сказала, что пойду в дом Глеба.

— Погоди. Ты говорила, что пойдешь только лишь за тем, чтобы найти выход на Роберта. Но он же сам нашелся! Зачем туда идти теперь?

— У меня нет ста тысяч и не будет! — рявкнула Нина. — Значит, Роберт не отдаст мне кассету. Я заберу другие кассеты, чего бы мне это ни стоило, сделаю копии и отнесу следователю. Я должна как-то защитить себя. А слова, моя дорогая, всегда останутся словами, не более. Я это хорошо усвоила в камере. Послезавтра папочка Глеба донесет на меня Рыкову, и все мои словесные доводы полетят в трубу. А у папочки есть дополнительные улики против меня и свидетель — Надежда. Долли, кончаем спорить. Если ты не пойдешь со мной, я туда пойду одна. Если нас опередит тот, кто украл дневник, мне придет конец. Есть только сегодняшняя ночь. И потом, я хочу, слышишь, хочу знать, кто убил Валентину.

— Меня уже тошнит от твоей Валентины. Это я виновата, потому что подала тебе идею найти тайник и забрать кассеты.

— Все, хватит. Уходи! Не хочу больше слушать. Ты меня сегодня уже уговаривала не ходить на встречу с Робертом, как видишь, встреча оказалась полезной.

— Чем она полезна?! — гаркнула Долли. — Что нового ты узнала? Только то, о чем писала Валька. Подумаешь, он ей рассказал про убийство! Имени даже не назвал! Куда ты?

— Домой. Переоденусь.

— Я с тобой, — вскочила Долли.

24

В час ночи Нина остановилась довольно далеко от дома Глеба, к конечной цели предложила добираться пешком. Повесив рюкзак на плечо, Нина махнула рукой, мол, за мной иди. Долли пристроилась рядом, шла, постоянно оглядываясь, будто опасалась погони. Однако не было ни души. В этом районе, где проживали дельцы и банкиры, отвоевавшие места для своих двух- и трехэтажных домов путем бандитских приемов. Еще совсем недавно здесь стояли «хрущобы», но их снесли, расселив жильцов куда попало. Земля в этом районе была дорогая, строительство обходилось в суммы, которые только и могли присниться. Но домики росли, все больше вытесняя обычных граждан. И скверики шли под застройку, и детские площадки, и сносились гаражи. На этом клочке человеческого счастья и престижа побеждали деньги, на этом клочке было относительно спокойно, разве что убьют кого по заказу, да и то редко.

Нина и Долли шли бодрым шагом, молча. По мере приближения к дому Долли все больше задыхалась, наконец взмолилась:

— Замедли шаг. До утра времени много, у меня одышка.

— Похудей, и одышки не будет, — дала совет Нина, но скорость сбавила.

— Мне сойдет и так, — огрызнулась Долли. — Не хочу и не буду отказываться от удовольствий. Вон, все советуют бросить курить. А моя соседка, которая в рот сигарет не брала, заболела раком легких. Лучше бы курила, не так обидно было бы. А один мой знакомый бегал по утрам, салаты овощные ел, уснул и не проснулся. А одна…

— Тсс! Вон он.

— Где, где? — искала глазами Долли, не определив, на какой дом указала Нина. — Их тут много. Понастроили дворцов! И где бабки берут? Ночами рисуют, что ли?

— Не завидуй. У некоторых ума побольше, чем у нас с тобой, умеют жить.

— Не жить, а воровать, — поправила ее Долли. — На честно заработанные…

— Долли, давай пройдемся мимо и посмотрим, спокойно там или нет.

— А кого ты боишься? — вытаращилась подруга.

— Я так, на всякий случай. Охрана соседних домов может не спать, вдруг в самом доме кто-то находится…

— А кто там может находиться в час ночи? Только хозяева. Но хозяйка — царство ей небесное — уже в могиле. А Глеб вряд ли прячется здесь. Я бы на его месте продала дом. Нинка, окна темные. Никого нет.

— Это еще ни о чем не говорит. Шторы там не пропускают свет. Впрочем, ты, похоже, права. Нет там никого. Да и не может быть. Идем.

«Идем» — и Долли, помимо воли, охватила трясучка, но она мужественно преодолела приступ страха, приблизилась с Ниной к ограде. До последнего надеялась, что подруга откажется от своей затеи, стоит ей подойти к дому, в котором видела даже не один, а целых два трупа. Ведь есть, есть потусторонняя жизнь, она соприкасается с живым миром, ее время — ночь. Долли как раз и боялась встретиться с потусторонним миром, свято верила в него, поэтому думала не об убийце, а о душах Валентины и Леонида.

Дом излучал нечто роковое, заставляющее застывать кровь в жилах… Долли чудилось, что в этом доме поселились химеры после того, как здесь убили двух любовников. И сейчас химеры замерли у окон, ждут, когда внутрь войдут две глупышки… Долли живо представила их огнедышащие пасти с клыками, жаждущие испить свежей крови, и себя — связанную, вопящую от ужаса. К ее телу тянутся уродливые лапы с длинными когтями, чтобы разодрать на мелкие кусочки. Химеры начинают с диким хохотом рвать Долли и тут же пожирать. Разумеется, они сначала примутся за пышнотелую Долли, у Нинки одни кости, она невкусная. Тут же получила подтверждение фантазиям: чьи-то пальцы вцепились в ее руку…

— А! — вскрикнула Долли, вырвав руку.

— Чего ты! — шепотом одернула ее Нина.

— Фу! — схватилась за грудь Долли. — Показалось.

— Что тебе показалось, Валька в окне? — съехидничала Нина. — Стой здесь, я сейчас. Только бы сигнализация не была включена.

Нина сначала дотронулась до толстых прутьев ограды — свиста, писка, воя сирены не последовало. Значит, сигнализация отключена. Тогда она перелезла через ограду и попробовала открыть ворота. Долли перевела глаза на соседние особняки. Домики как домики, но этот… этот дом повергал в ужас. Молчаливые отголоски того, что здесь произошло две недели назад, проникали в душу и леденили ее с каждой минутой все больше.

Нина открыла ворота, Долли зашла во двор, уговаривая себя, что все ее фантазии — пустые бредни от страха. Метров пятнадцать — и они очутились у массивной двери. Нина по-деловому поставила рюкзак у ног, достала инструменты, о которых Долли понятия не имела, лишь молоток и узнала. Она спросила, с подозрением глядя на приготовления:

— Что ты собираешься делать?

— Я консультировалась сегодня со слесарем, когда ты спала, — доложила Нина тихонечко. — Он поделился опытом и научил взламывать замки. Сейф я не вскрою, а дверь запросто. Он снабдил меня вот этими штуками, научил пользоваться… как же ее… дырки делает… ручная сверлилка. Потом вставим ту плоскую штуковину и по ней молотком…

— Нинка, скажи: ты совсем-совсем не боишься?

— Я боялась, когда здесь лежали два трупа. А сейчас не боюсь, потому что трупы давно унесли. — Долли показалось, что Нина искусственно подбадривает себя. — Кого бояться? Мертвые нам ничего не сделают, надо бояться живых. Кстати, так говорил Глеб, когда мы с ним сюда приходили в ночь убийства.

Долли обреченно ждала… Нина взяла молоток и «плоскую штуковину» — стамеску. Последнюю просунула в щель, где замок, поддела… а дверь-то и приоткрылась со скрипом! Обе застыли на месте, глядя на образовавшуюся щель и не понимая, как это произошло. Дверь, словно по волшебству, открылась! Что за чудо?

— Нинка, — зашептала Долли, — не заходи туда. Это ловушка.

Секунда — и две подружки очутились за оградой на противоположной стороне улицы, спрятавшись за деревом. Долли несколько удивленно поглядывала то на подругу, то на роковой дом, соображая, каким образом они обе переместились в пространстве. Только что стояли у входа и вдруг оказались так далеко. Встретившись с испуганным и недоуменным взглядом Нины, Долли поняла, что та думает о том же. Однако обе дышали натужно, значит, бежали. Нина пришла в себя быстрее Долли, шепотом спросила, указав глазами на дом:

— Что это значит?

— Ты имеешь в виду дверь? — уточнила Долли.

— Ее, — кивнула Нина. — Почему она открыта?

— Нинка, ты в мистику веришь?

— Нет, конечно.

— Потому что у тебя нет обостренной фантазии и наклонностей медиума. А у меня есть. Я чувствую, что там, в доме…

— Перестань молоть чепуху.

— Это не чепуха, — возразила Долли, но шепотом, — это умение включаться в связь с потусторонним миром, чувствовать его, видеть и осязать без тактильных ощущений. То есть ты не видишь, но осязаешь, а твое воображение дописывает ощущения. Но ты ничего не увидишь, ты натура не творческая. Это видеть способна лишь творческая…

— Хорошо, хорошо! — зашипела Нина. — Тогда ответь, творческая натура, почему дверь открыта?

— Смеяться не будешь?

— Мне совсем не смешно.

— Нин, там духи Вальки и Леонида. Они знали, что мы идем к ним, поэтому облегчили проникновение в дом, открыли для нас дверь.

— Ты специально страху на меня нагоняешь, да? Чтобы я не пошла туда?

— Я так думаю! — ударила себя в грудь кулаком Долли.

— А я думаю, что туда уже кто-то пробрался, — выложила свою теорию Нина, которая вовсе не успокоила Долли. Во время диалога они не сводили глаз с дома. — И меня беспокоит один вопрос, вернее, два: ушел тот, кто побывал в доме или до сих пор там? Второй вопрос: что ему там нужно?

— На оба вопроса у меня один ответ: не знаю.

— Тогда ждем, — сказала Нина. — Засеки время.

— Двадцать пять минут второго, — сообщила Долли. — Чего нам ждать?

— Если в доме человек, он выйдет. Не станет же он торчать там до утра!

— А если это не люди, а призраки? Мы зря прождем.

Нина лишь фыркнула, бросив на Долли насмешливый взгляд, и снова уставилась на дом. Ей не мерещились кровожадные химеры, призраки и прочая чертовщина, которую «обостренная фантазия» Дольки разрисовала во всех подробностях. Первый раз, придя в этот дом, она ничем не отличалась от Долли, уж тогда-то ее фантазия разыгралась. Но сегодня обстоятельства другие. Пережив все возможные страхи, когда шла на встречу с Робертом, Нина избавилась от чувства опасности и мистического суеверия. Она знала одно: в кубках хранится ее спасение. Впрочем, наивно полагать, что тот, кто плетет против Нины интриги, не интересуется кассетами. Важно, чтобы он не нашел их раньше Нины. Да пусть хоть все силы ада слетятся, дабы помешать ей, она не отступит. Мало того, если кто-то догадался, где лежат кассеты, Нина отнимет их, чего бы это ни стоило. Так ей казалось. Конечно, жутковато. Конечно, дрожь пробирает. Однако расстояние от входа до шкафа с кубками небольшое, надо только войти туда и забрать кассеты. Хорошо бы взять в плен того, кто внутри, если там кто-то есть. Вполне возможно, что дверь забыли запереть, когда выносили трупы. В конце концов, Нина и Долли вдвоем, у них газовые баллончики, это увеличивает шанс остаться в живых. К тому же они способны криками поднять на уши весь квартал. Поэтому никакие доводы Долли и собственные страхи не заставят ее отступить. Да, в Нине опять проснулся азарт.

— Сколько прошло времени? — спросила она.

— Двадцать пять минут.

— Ты ничего не слышала? Звуков внутри дома, шагов или еще что?

— Мы слишком далеко, чтобы слышать тамошние звуки.

— Ждем до сорока минут. Если никто не выйдет, там никого нет.

— Почему это ты так решила? Если там человек, как ты утверждаешь, он услышал нас и затаился. Дверь открыта! Не взломан замок, а открыт ключом! Тебе это ни о чем не говорит?

— Намекаешь на Глеба? За один день он не мог и перевод получить, и догадаться, где лежат кассеты.

Долли безнадежно махнула рукой и снова уставилась на дом. Нина неправильно поняла ее намеки, но спорить с ней бесполезно. У второго человека, укравшего дневник, времени было больше, чтобы понять, где лежат кассеты. Ах, как хотелось Долли убежать отсюда, а Нина настраивалась на штурм дома. Прошло еще двадцать минут в тишине, Нина не могла решиться выйти из укрытия, то есть из-за дерева.

— Нет там никого, — сказала она, впрочем, уверена не была. Неуверенность передалась Долли.

— Нинка, подумай: разве оставят богатый дом открытым?

— Не оставят. Значит, он уже был здесь.

— Убийца? Конечно, был! — обрадовалась Долли. — И забрал кассеты. Нам там нечего делать, поэтому лучше не заходить.

— Даже если есть всего полпроцента, что кассеты на месте, я войду. План такой: я иду первой, а ты за мной. Держи баллончик наготове и — это главное — постоянно следи за тылом, лучше освещай тыл фонариком.

— Мне задом пятиться? — рассердилась Долли. — Газовый баллончик не подействует на призраков. Я ужасно боюсь, Нинка.

— А я нет, — соврала она.

С каждой секундой становилось все страшней. Но такова уж была природа Нины: пока стояла за деревом и выжидала, казалось, все нипочем. Теперь, когда предстояло зайти в дом, не зная, кого там встретишь, стало страшно. Но это не повод к капитуляции.

— Вдруг у него пистолет? — придумала отговорку Долли.

— Он не идиот, чтобы стрелять, — нашлась Нина. — В соседних домах полно охранников, сразу поднимут шум.

— А у него пистолет с глушителем.

О глушителе Нина не подумала. Это в корне меняло дело, ведь быть убитой она не хотела. Нина снова прикинула: денег нет, чтобы купить кассету у Роберта, значит, тюрьма? А в доме, возможно, никого нет, она потеряет шанс вернуться к нормальной жизни, если не войдет туда. Днем сюда не войдешь — соседи сообщат полиции, что некто пробрался в дом Печерниных.

— Была не была! — произнесла Нина. — Мы вдвоем, в случае чего поднимем визг, нас услышат. Оставим открытой дверь. Долли, нет там никого, не бойся, просто будь внимательной. Я буду доставать кассеты, а ты води фонариком по гостиной. Как только заметишь кого, кричи и падай на пол. Долька, это единственный мой шанс. Твой тоже. Убийца знает, что ты в курсе, и не пощадит тебя. Идем.

Последний довод смахивал на шантаж, но другого выхода не было, ведь одной туда заходить страшно до ужаса. Нина вышла из-за дерева, подошла к воротам, пристально изучая окна, — вдруг заметит шевеление штор. Ничто ее не насторожило, она проникла во двор, за ней Долли, обе осторожно подкрались к двери. Нина, взявшись за ручку, коротко выдохнула и одним движением открыла дверь. Несколько минут прислушивалась к покою внутри дома. Тихо. Вынула фонарик. Долли выставила газовый баллончик перед собой и приготовила свой фонарик. Вошли. Постояли в темной прихожей, не включая фонарики. Нина рукой прижала Долли к стене, сама же всем телом прислонилась к противоположной и осторожно, надавив ногой на ручку, открыла дверь, которая вела в гостиную. Тихо. Нина проскользнула внутрь, снова прижалась спиной к стене прямо у входа. Различила светлые пятна мебели. Стараясь не дышать, слушала тишину. Затем лучом фонарика медленно провела по гостиной — никого.

— Долли! — шепотом позвала Нина.

Долли вошла и включила фонарик. Нина метнулась к стеклянному шкафу, а Долли, выполняя указания подруги, следовала за ней, освещая тыл и держа баллончик наготове. Вот и шкаф. Кубки на верхней полке. Нина тронула дверцу, а она закрыта явно на ключ. Не раздумывая, Нина схватила металлическую статуэтку из ниши в стене, ударила по стеклу, которое с громким звоном посыпалось.

— Боже! — заскулила Долли. — Быстрей, умоляю…

Нина сбила оставшиеся куски стекла, чтобы не порезаться, придвинула кресло и встала на него. Торопливо схватила первый кубок. Черт, как же он открывается? Нина лихорадочно поддевала крышку ногтями, та сидела плотно. Долли тихонько поскуливала, проводя лучом фонарика по стенам, и подгоняла подругу. Стиснув зубы, Нина отдирала крышку, но тщетно. Тогда потрясла кубком у уха. Да он же пустой. Нина поставила кубок на полку, взяла второй…

— Давай заберем кубки, а проверим потом, — предложила Долли.

— Тяжелые, — возразила Нина. — Я хочу сейчас знать, что там лежит.

Нина довольно легко открыла второй кубок и присвистнула: он был забит деньгами, свернутыми в рулончики и перетянутыми резинками. Она поняла, что трофеи Валентины никто не трогал, это потрясающее везение! А деньги — неслыханная удача, они не помешают. Нина передала кубок подруге, та восторженно ахнула, в миг забыла, что надо постоянно водить лучом фонарика по гостиной. Нина достала еще один — пусто. Встала на подлокотник кресла, только после этого дотянулась до дальнего кубка…

— Есть! — взвизгнула она, заглянув в кубок, и поставила его на кресло.

Остался самый дальний кубок в углу, Нине пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до него. В нем лежала всего одна кассета. Нина сунула ее в карман джинсовой куртки, спрыгнула с подлокотника на сиденье, затем на пол:

— Долька, бери деньги, и смываемся…

А Долли, придавив фонарик подбородком, перекладывала деньги в карман пальто.

— Тебе не кажется, что мы воруем? — одолело ее беспокойство.

— Бери кубок! Бежим! — рявкнула Нина, одновременно хватая кубок с кассетами, который поставила на кресло.

Внезапно, неизвестно откуда, возникла тень…

— Кто это? — пробормотала Долли с ужасом.

Обе подружки заметили тень разом и разом замерли. Долли подумала: призрак, Нина: убийца. Ни то, ни другое не могло дать гарантии, что подруги останутся живы. Мысль о неминуемой смерти сковала намертво, отключила способность сопротивляться. Да и что можно предпринять в подобной ситуации? Тот, кто нападает, всегда сильнее, потому что действует неожиданно, а подруги расслабились, окрыленные везением, потеряли бдительность.

Вдруг Долли получила сильный удар в бок, охнув, она упала на пол. Тень очутилась рядом с Ниной — огромная, человеческая, от нее шел легкий запах дорогого одеколона. Призраки вряд ли пользуются одеколоном. Да, это человек, не просто человек… Нина не успела окончательно сформулировать мысль, не успела сообразить и отскочить в сторону, убежать или хотя бы воспользоваться баллончиком, который лежал в кармане джинсов. Она ничего не успела. Получив сильный удар в лицо, Нина выронила кубок с кассетами и отлетела назад. Она вписалась в некий предмет мебели и застонала от боли в лице и в спине.

В это время Долли делала попытки встать. Нина приоткрыла глаза. Плясал луч фонарика, скользил по полу, прыгал вверх-вниз — это напавший на них человек держал фонарик и что-то подбирал с пола. Человека не было видно, только луч фонарика изредка слепил глаза, попадая на Нину. Долли снова охнула, получив удар в живот ногой, и распласталась на полу. Но она быстро очнулась и начала кричать:

— Пожар! Пожар! Гори-им!

Нина, отползая в сторону и превозмогая боль, тоже запищала:

— Спасите! Помогите! А!

— Пожар! Гори-им! — басила Долли.

Луч пропал. Нина инстинктивно закрыла голову руками, предположив, что сейчас ее добьют. В это время снаружи послышался какой-то глухой звук, следом из прихожей раздался грохот… Ее убили?! Нина никак не могла оторвать рук от головы, ожидая смерти каждую секунду…

25

Какое-то время тишина давила сильнее стотонной плиты. Было нечем дышать, потому что сердцебиение перекрывало доступ воздуха в легкие. Нина спрашивала себя: «Я живая или уже в потустороннем мире?» Долли ползала на четвереньках и невнятно бубнила. Иногда слышались ее всхлипывания. Постепенно Нина поняла: ее оставили в живых, жива и Долли. Она медленно отвела руки от головы, оглядывая гостиную. Страшная тень не мелькала. Что же произошло? Кто это был?

— Есть кто живой? — прогремел голос, заставивший Нину съежиться от ужаса.

— Есть, — кряхтела Долли, хлюпая носом. — Где ты был, черт возьми? Нас убивали. Да куда же делся фонарик?..

— Где Нина? — спросил Миша.

— Не знаю, — ответила в темноте Долли. — Где-то здесь.

— Нина, ты где? — позвал Миша.

— Я… тут… — слабо пискнула Нина в ответ.

— Живая?! — не то спросила, не то подтвердила Долли. — Да где же фонарик? Нинка, включи фонарик. Я ничего не вижу.

— Где находится выключатель? — полюбопытствовал Миша.

— На стене, — раздраженно ответила Долли. — Ищи сам.

Миша шарил по стене в поисках выключателя, а Нина пошевелилась. В спине нестерпимо ныло, лицо, казалось, полностью разбито. Ей удалось встать на колени, в это время ее ослепил электрический свет. Привыкая к яркому освещению, все трое щурились и оглядывались. Увидев Мишу, Нина, более чем удивленно, произнесла:

— Ты откуда?

— С улицы. Услышал крики, рванул сюда. Когда был у входной двери, из дома выбежал человек и без разговоров врезал мне. Я скатился вниз. Потом поднялся, а его след простыл. Я опять рванул в дом, а там на меня налетел кто-то… я его монтировкой… погладил. Он сейчас в прихожей лежит.

— А как ты вообще здесь оказался? Опять случайно?

Нина свирепо посмотрела на подругу, которая наконец нашла свой фонарик и газовый баллончик, бросилась их поднимать. И тут вспомнила!

— Кассеты! — вскрикнула Нина. — Боже мой!

Она подбежала к шкафу, осмотрела пол. Но кроме осколков, хрустевших под ногами, да кубка, на полу ничего не было.

— Кассеты… он их украл! — со слезами проговорила Нина и упала на диван.

Долли вспомнила о деньгах, принялась с усердием искать их, ползая посередине гостиной. У ножки кресла заметила рулончик, подняла его высоко, стоя на коленях:

— А меня не полностью ограбили!

— Все было напрасно! — расплакалась Нина.

— Нина, в прихожей лежит сообщник… — подал голос Миша.

Она тут же забыла о боли и слезах, вскочила и понеслась в прихожую. Там действительно полулежал молодой незнакомый мужчина, из раны на его голове текла кровь. Он, очевидно, после того как Миша «погладил» его монтировкой, потерял сознание, теперь же приходил в себя. Нина цапнула парня за куртку и затрясла:

— Куда ты дел кассеты? Отдай кассеты!

— Девушка… — выдавил тот, морщась от боли и сбрасывая руки Нины, — не трясите меня. Какие кассеты?

— Которые ты украл! — закричала Нина. — Отдай кассеты, шпион! Иначе я тебя… я тебя…

— Да не крал я ваши кассеты!

— Все! — зло процедила Нина сквозь зубы. — Миша, вяжи его! Потом допросим. Нам надо сматываться, столько шума наделали…

Молодой человек был не в состоянии оказывать сопротивление, лишь отмахивался от Нины и бормотал:

— Выслушайте сначала… — Миша снял тонкий шарф с шеи Долли, завязал ему руки спереди. — Вы ненормальные… я не брал кассет… я следил за Ниной…

Нина смоталась в ванную, принесла небольшое полотенце и принялась засовывать его в рот шпиона:

— Я знаю, что ты следил за мной, я все знаю! Вот теперь расскажешь об этом в прокуратуре. Мишка, помоги, он не дается!

У Миши более ловко получилось сунуть кляп в рот шпиона. Нина еще раз прошлась по гостиной в надежде найти хоть одну кассету, но напрасно потратила время. Инцидент в доме произошел за считаные минуты. Но шум услышали соседи. Разлаялись огромные псы там, где хозяева позаботились о дополнительной охране, зажигались окна. Нина и Миша подхватили шпиона под руки и потащили на улицу, Долли выключила свет и пулей вылетела из дома.

Нина подгоняла Мишу, вдвоем они чуть ли не несли шпиона, не оказывавшего никакого сопротивления. Он ослаб от потери крови, едва переставлял ноги. Одна Долли бежала легко, сжимая в руке рулончик денег и ощупывая в кармане такие же рулончики, которые успела переложить из кубка до удара. Скоро они достигли машин — «копейки» и автомобиля Михаила. Нина приказала кинуть шпиона в авто Мишки и ехать в кафе. У нее уже ничего не болело, только одержимость поскорее допросить шпиона подгоняла вперед, поэтому она первая сорвалась с места. Долли села рядом со шпионом в авто Миши, дабы тот не вздумал высвободиться и убежать.

Шпиона усадили на стул в кабинете Нины. Она выдернула полотенце из его рта и от негодования не могла слова сказать, лишь свирепо пыхтела и скрипела зубами. Шпион промокал кровь с лица шарфиком Долли, которым связали его руки. Он чему-то ухмылялся, что дополнительно разозлило Нину. Она его ударила коленом по бедру:

— Быстро говори, где кассеты? Ты шпионил за мной! Кто тебя приставил ко мне? Отвечай, а то живым не выберешься отсюда. Я из тебя котлет наделаю!

— Слышь, мужик, — обратился он к Мише, — вытащи из кармана…

— Ничего не вытаскивай, Миша, — запротестовала Нина. — Пусть он сначала ответит… вообще-то… Да! Его надо обыскать. Миша, давай!

Михаил подошел к шпиону, тот выставил вперед грудь, давая понять, что нечто интересное лежит во внутреннем кармане. Миша вытащил оттуда удостоверение, растерянно посмотрел на Нину и Долли, раскрыл и… закатился от хохота. У подружек вытянулись лица, а Миша хохотал, не объясняя причину внезапно возникшего смеха, потому что не мог это сделать, он хохотал до икоты и слез. Нина вдруг опомнилась, вырвала удостоверение и прочла:

— Старший лейтенант… Мишка, это не смешно.

Она устало опустилась на стул и уставилась в одну точку. Это был полный облом. Кассеты забрал кто-то другой, а старший лейтенант не из его компании.

— Долли, сбегай за аптечкой, — попросил Миша, развязывая руки «шпиону». — Как тебя зовут? Я не успел прочесть.

— Дима… Дмитрий, — ответил тот с усмешкой. — Меня приставил к Нине Рыков в качестве охраны. Я сегодня и в парке за вами наблюдал, и к дому Печернина поехал. Вы, Нина, очень невнимательная.

— Значит, это не вы?.. — разочарованно протянула она.

— Кассеты украл? Не я, — ответил Дима. Прибежала Долли с аптечкой и стала обрабатывать рану на голове. — В доме находился еще один человек, наверняка это он открыл дверь, отключил сигнализацию. Он хорошо знает дом. А вы застали его врасплох. Думаю, он слышал, как вы собрались взламывать замок. Но тогда и я не знал, что в доме кто-то есть, а то бы не позволил вам туда войти. Когда вы спрятались за деревом, Нина, я стоял за вашей спиной, вы меня не заметили. Вообще-то было темно, а я еще зашел за угол ограды. Когда вы без проблем попали в дом, я двинул за вами. Зайти не торопился, боялся столкнуться с вами и напугать. Я выждал время, вошел в прихожую, услышал шум, но списал его на ваши действия. Только крики о помощи заставили меня ворваться в гостиную, но ослепил луч фонарика, затем меня кто-то ударил, я отлетел в прихожую и упал. Поднялся на ноги и столкнулся с ним, — кивнул на Михаила, — он меня еще и железякой огрел.

— А ты, — Нина повернулась к Мише, — не видел, что он за нами следит?

— Я вообще-то далеко стоял. У нас с Долли был уговор, чуть что — она поднимает крик. Я и побежал на крики. А тут этот… Извини, Дима…

— Ой, — сочувственно вздохнула Долли, — тебе, Дима, к врачу надо, зашить рану. Мишка монтировкой распорол кожу на голове. Хорошо хоть не убил.

— Нина, что за кассеты вы искали? — спросил Дима.

— Валентина прятала… — уклончиво ответила она.

— Что на них было записано? — приспичило ему устраивать допрос в это время суток. — Нина, вы должны все рассказать.

— Рыкову расскажу, — ответила она угрюмо.

— Хорошо, завтра… то есть сегодня в десять утра он будет ждать вас в прокуратуре.

— Только не в прокуратуре, — живо возразила Нина. — Я туда не пойду ни за что. Даже если меня повесткой вызовут. Пусть он приедет ко мне в кафе… часов… в час. Мы должны выспаться после всего этого кошмара. Я уже почти сутки не сплю.

— Хорошо, он приедет.

— Ты как, старлей? — спросил озабоченно Миша. — Отвезти тебя?

— Да нет, спасибо. Я водителю позвоню. Он ждет меня недалеко от места, где вы оставляли свои машины, только в переулке. Наверное, потому и не видел, как вы меня взяли в плен.

Он достал сотовый телефон, набрал номер, а Долли подошла к Нине:

— Ты в зеркало смотрелась?

— Нет, а что?

— Посмотрись.

Нина достала из сумочки пудреницу, но маленькое зеркальце не отразило лица полностью. Однако то, что рассмотрела Нина частями, привело ее в шок. Она рванула в дамскую комнату, включила свет и замерла перед большим зеркалом, открыв рот. Правая половина лица увеличилась вдвое. Ссадина на щеке обещала превратиться в огромный кровоподтек, а глаз стал наполовину меньше, зато верхняя губа заметно вспухла. Короче, где-то убавилось, а где-то прибавилось. Через несколько часов это будет не лицо, а морда, которую использовали в качестве футбольного мяча. И всего-то был один удар. Нина смочила носовой платок, приложила к правой щеке и вернулась в кабинет. Дима уже прощался, пообещал с утра обо всем доложить следователю, а Миша с жалостью смотрел на Нину, мял в руках кепку.

— Хочешь, приляг в зале на диване, — предложила Нина Михаилу.

— Вообще-то не помешает, — согласился он. — А вы?

— Мы с Долли поедем ко мне. Не пугайся, когда придут поварихи.

В машине Долли облегченно вздохнула:

— Ну, вот и кончились страхи. Завтра, надеюсь, все расскажешь следователю?

— Ох, не знаю. Поверит ли он? Но теперь у меня есть свидетель из ментов, что на нас напали в доме Глеба. По логике тот человек должен заинтересовать следователя. Но это не все. Долька… мне знаком его запах.

— Чей запах? — не поняла сонная Долли.

— Запах человека, который напал на нас. Этот запах дорогого одеколона…

— Погоди, ты знаешь, кто это?

— Да. Это Глеб.

— Неужели?!

— Я этот одеколон хорошо знаю, Глеб пользуется им давно.

— Ну, теперь мы уверены, что он убил Валентину и…

— Да. Но почему он не убил меня и тебя сегодня?

— Оружие не прихватил.

— Помнишь, что сказал Дима? Мы вели себя шумно, Глеб слышал нас. Мы сорок пять минут простояли за деревом, у него было время сходить на кухню и взять нож. Почему не убил нас? Мы же много знаем.

— Улики-то против тебя. Убил бы нас, завели бы новое дело, и Рыков искал бы убийцу. Нет, ему нет резона убивать нас. И будь уверена: алиби он себе состряпал. Кстати, в доме-то темно, он надеялся, что ты его не узнаешь. Не мог же он предположить, что ты возьмешь его на нюх, как гончая. А убить тебя — это опять искать дурака, на которого можно сбросить убийство.

— Не знаю, не знаю… Может, и так.

26

Наступила среда. Встали поздно, в двенадцатом часу. Долли еще хотелось поспать, но Нина растолкала ее, сказала, что отоспятся позже, а сегодня нужно многое сделать. На спине Нины образовался круглый, примерно десять сантиметров в диаметре, кровоподтек. Однако это ерунда по сравнению с лицом. Глаз превратился в узенькую-узенькую щелочку, половина лица была синяя, другая половина осталась нормальной, как будто некий художник-авангардист составил из двух разных половинок одну уморительную рожицу.

— Ну и как я с такой пачкой на люди выйду? — горевала Нина, глядя в зеркало.

— М-да… антикрасота, честное слово, — не могла не согласиться Долли. — А ты перевяжи щеку платком, мол, зуб болит.

— Не буду с платком ходить по улицам, — категорично заявила Нина. — А у меня сегодня встреча с Рыковым.

— Нин, синяк за два часа не пройдет, — «успокоила» Долли. — И за два дня не пройдет. Может, сейчас и есть средства, способные восстановить личико быстро, но все равно на это потребуется несколько дней.

Потрясение царило и среди бабулек, едва те увидели Нину. Разумеется, бабушки умирали от любопытства, кто и за что набил ей лицо. Нина нашла убедительную отговорку: конкуренты. Машка Цеткин не преминула высказаться, что раньше-то никаких конкурентов не было, да и полиция работала лучше, а нынче… В общем, пошла обычная агитка. Затем на Нину обрушилась масса советов: следует делать примочки из бодяги, яблочного уксуса, даже из собственной мочи. Мочу посоветовала Матильда Степановна, проникшись несчастьем Нины.

— Мотька, ты совсем на старости лет сдвинулась? — отчитала ее Машка Цеткин. — Какая моча? От Нинки вонять будет за версту, а она бизнесменша.

— Уринотерапия — древнее средство от всех болезней, — возразила Матильда. — Ты же книжек не читаешь, потому из тебя прет невежество. Мочу даже пьют!

— Нет, Матильда, ну, уксус и бодяга, куда ни шло, но моча… извини! — не согласилась с ней и Любочка Алексеевна.

Нина, пожалуй, впервые в жизни спросила совета у бабулек. Все задумались, как спрятать лицо. Правда, Машка Цеткин не преминула высказаться:

— Всякое лицо достойно ходить по улицам, нечего и переживать. Скажи спасибо, что только рожу набили. Вон, других бизнесменов убивают. Как ни включишь телевизор, так и нет бизнесмена. Был человек, стал труп. Вот к чему привел ваш капитализм.

— Но я не могу с таким лицом ходить, — захныкала Нина. — Если полиция попросит права или паспорт, я не гарантирую, что они признают во мне меня.

— Я сохранила шляпку с вуалью, — вдруг робко сказала Матильда Степановна. — Если ты, Ниночка, не побрезгуешь…

— Не побрезгую, — заверила Нина.

Матильда поспешила в свою комнату, а Машка Цеткин шепнула:

— Подлизывается. Потому что мы с Любкой бойкот ей объявили. У, контра!

Матильда принесла потертую шапочку-таблетку из черного бархата с вуалью и тощими перьями сбоку. Нина схватила шапочку, ринулась в комнату, надела, на лицо спустила вуаль и недовольно произнесла:

— А более густой сеточки нету?

— Ты, Ниночка, подгримируй лицо, тщательно запудри, вот и будет незаметно, — посоветовала Матильда.

— Точно, Нинка, — подтвердила Долли. — А под вуаль очки темные надень. И платье черное напяль, будто траур носишь, оно и сойдет.

Нина согласилась: это единственный выход — обрядиться в траур, иначе распугает народ. Смирившись с изуродованным лицом, она даже слегка повеселела.

— Ниночка, задание выполнили наполовину, — доложила Любочка Алексеевна тоном заговорщика. — Сегодня намерены посмотреть остальное. Мы отобрали фильмы.

— Потом посмотрю, — сказала Нина и засобиралась на работу.

Ехали по городу и болтали о разных разностях, а точнее — вернулись к теме кафе, клиентов, доходов и убытков. Собственно, инициатива переключиться на кафе принадлежала Долли, она и подбрасывала вопросы, на которые Нина была вынуждена отвечать. Правда, она иногда отвлекалась, мысленно припоминала эпизоды с Глебом, ругала себя последними словами за неосмотрительную доверчивость. Правильно говорят люди: предавший один раз предаст еще. Опыт человечества Нине не пригодился, вот и влипла. Но теперь с Глебом покончено раз и навсегда, следователь пускай разбирается с их семейкой, а Нина на прощание плюнет в лицо бывшему жениху. Так обмануть!

— Нинка, ты слушаешь?

— Извини, за дорогой следила, — оправдалась она, покручивая руль.

— Я так и поняла. Знаешь, сколько денег я ухватила?

— Каких?

— Из Валькиного кубка.

— Ах да! Он, — никак не хотела произносить его имя, — не все забрал?

— Ну! Два рулончика в карман спрятала, а один нашла под креслом. Всего пятнадцать штук баксов.

— Фью! — присвистнула Нина. — С паршивой овцы хоть шерсти клок. Верну долг Паше Корейцу. Долька, признаюсь тебе по секрету: обидно. Этот козел обещал мне пятьдесят штук долларов. Поэтому я стала помогать…

— Нинка, не плети мне туфту. Ты согласилась помочь по другим причинам. Да ладно, это уже неважно. Надеюсь, больше не наделаешь глупостей.

Следователь Рыков уже ждал ее в кафе. Нина взглянула на часы — пять минут второго. Ничего не скажешь, пунктуальный товарищ. Она пригласила его в кабинет, спросила, не возражает ли он, если и Долли будет присутствовать. Рыков согласился, тем более что сам хотел просить об этом. Расположились на стульях вокруг стола, Долли сгоняла за кофе. Нина не сняла ни вуали, ни очков.

— М-да, досталось вам, — сказал он.

— Сильно заметно? — тронула Нина пальчиками распухшую щеку.

— Если присмотреться, — уклончиво ответил он. — Я слушаю вас.

Нина, торопясь, рассказывала все, что знала. Изредка Долли делилась своими впечатлениями или дополняла рассказ подруги, когда та упускала некоторые детали. Попутно Рыков читал дневник Валентины, задавал наводящие вопросы. Когда Нина закончила, он думал, перечитывал последние страницы, затем произнес:

— Значит, кассета с убийством все же есть…

— Есть, есть, — подтвердила Нина. — Сто тысяч, и она моя.

— Очень много запросил Роберт. У вас есть знакомые, которые дадут эту сумму взаймы? Я надеюсь ее вернуть.

— Таких нет. Слишком много.

— А куклу подсунуть? Нарезать бумаги до вечера мы успеем.

— О! — рассмеялась Нина. — Не надейтесь. Этот парень обязательно проверит, возможно, пересчитает.

— Значит, нужны настоящие или фальшивые деньги.

— Пятнадцать штук есть, — напомнила Долли.

— А восемьдесят пять где взять? — вздохнул Рыков.

— Послушайте! — подпрыгнула на месте Нина. — Я попробую… у меня есть один знакомый, который может дать деньги на вечер. Но может и не дать.

— Уж не Паша ли Кореец? — с подозрением спросил Рыков. — У вас с ним такие теплые отношения, что он, не задумываясь, выложит аж восемьдесят пять тысяч баксов?

— Нет у нас никаких отношений, — огрызнулась Нина, которой намек следователя не понравился. — Хотите получить кассету? А для этого все средства хороши.

— Ну, попробуйте. Я тоже попробую достать хотя бы фальшивые банкноты, но не гарантирую, что это удастся, слишком мало времени. Долли, вы не могли бы принести минеральной воды? У меня после кофе жажда наступает.

— Сейчас, — с легкостью выпорхнула из кабинета Долли.

— Нина, — заговорил шепотом Рыков, подавшись корпусом к ней, — я попрошу вас о помощи, но вашу подругу вмешивать больше не надо. Это опасно.

— Хорошо. Что я должна делать?

— Вы пойдете провожать меня, сядем в машину, там и обговорим детали.

Долли принесла воду и стакан, Рыков выпил, стал прощаться, для Долли сказал, что должен обдумать дальнейший план. Нина вызвалась проводить его. Они сели в машину, где с ней поздоровался Дима, у которого была перебинтована голова.

— А теперь слушайте мои новости, — сказал Рыков. — Глеб Печернин объявился.

— Это действительно новость, — произнесла она. — Откуда же вы об этом узнали?

— Сегодня утром звонил его отец. Он сообщил, что сын все это время не прятался, как говорите вы, никто его не выкрал, Глеб был в отъезде.

— Но это неправда! — воскликнула Нина. — Он прятался у меня, мои бабки подтвердят. И где же сейчас этот мерзавец?

— Нина, давайте так: я говорю, а вы слушаете. Комментарии потом. Ведь я вас слушал не перебивая.

— Хорошо, — недовольно передернула плечами она.

— Глеба нет в городе, он приедет только завтра вечером, так сказал отец. Да, четырнадцатого марта он должен был отправиться на банкет, но его срочно вызвали по делам в другой город, уехал он на своей машине.

— Я так и предполагала! В командировку отвалил! — желчно сказала Нина.

— Мы же договорились, — с упреком протянул Рыков.

— Молчу. Только один вопрос: как же так получилось, что Глеб не сообщил никому о своем отъезде? За две-то недели это можно было сделать.

— Я задал тот же вопрос отцу. Он ответил, что Глеб часто не ставит в известность родных о своем отъезде, звонит позже, на этот раз позвонил в субботу. Отец и мать Глеба решили не говорить ему о Валентине до его приезда, ведь ее не воротишь. Итак, он якобы приедет завтра. Я, конечно, проверю наличие гостиничных квитанций, они должны быть у него, впрочем, за ними он и ездил. Нина, вы уверены, что это Глеб ударил вас?

— Конечно! Он рослый. И потом запах. Это дорогой одеколон. Глебу привозят его из Франции. Когда он туда ездит, покупает сам. Глеб пользуется им давно.

— Это еще не повод подозревать его…

— Анатолий Трофимович, — подал голос Дима, — посмотрите на ее лицо.

— А что такое? — поднял тот брови.

— Нина, поднимите сетку, — попросил Дима.

— Это вуаль, — фыркнула Нина. — И не хочу ее поднимать.

— Нина! — с легким укором произнес следователь. Она подняла вуаль, тот напомнил: — Очки снимите. Что тебе не понравилось, Дима?

— Посмотрите сами. Правая сторона.

Следователь внимательно присматривался, смущая Нину и рассуждая вслух:

— Сзади такой удар не нанести. Сбоку тоже… бил левша. Нина, Глеб левша?

— Нет, кажется… Да нет, нет. Я бы давно обратила внимание. Левша, говорите? Ну да, у меня правая сторона пострадала. Получается, меня ударил не Глеб? Кто же тогда?

— Не знаю, — покачал головой Рыков. — Но что интересно. Убивал жену Глеба и ее любовника тоже левша. Некоторые удары нанесены слева, и характерный наклон есть в отверстиях от ножа. Нина, добывайте деньги, мы со своей стороны тоже попробуем их добыть. К сожалению, времени мало. Мои телефоны у вас есть? Возьмите и номер сотового Димы. Да, постарайтесь управиться без подруги.

— Не беспокойтесь, — сказала Нина, вышла из машины и помчалась в кафе к Долли: — Выдай три тысячи… нет, не хватит. Посчитай, сколько надо, чтобы было сто тысяч рублей плюс пять процентов. Отвезу долг Корейцу, пусть подавится.

— Нинка, будешь просить у него денег? — поинтересовалась та.

— Каких? А, сто штук? Нет, Рыков достанет. Он вспомнил про банкира, который может дать деньги на вечер. Долька, занимайся кафе, а то мы его запустили. Сегодня все закончится. Господи, как я счастлива! Будет звонить Роберт, скажи, я поехала за деньгами. Смотри, больше ему ни слова, а то догадается. Чао, дорогая!

К счастью, Паша оказался на месте в своем законном офисе, ворочая наверняка незаконными делами. Нина вошла в кабинет, он радостно встретил ее:

— О, Нинуля! С долгом! Проходи, садись в кресло. Чай, кофе? О… — приподнял он брови и выпятил губы. — Нинуля, кто это тебя так безжалостно?

— А что, сильно заметно? — садясь в кресло, спросила она.

— Я бы не сказал, — дал задний ход он. — Просто у меня глаз наметанный.

— Держи в баксах, — небрежно кинула пачку на столик Нина. Он взял купюру в сто долларов, посмотрел на свет, провел пальцем по надписям. Нина обиделась: — Сомневаешься в подлинности? Ты злодей, Паша. Так обо мне подумать…

— Не обижайся. Я просто помню, как ты надула меня с севрюгой.

— Пф! — фыркнула она. — Севрюга мелочь. Я порядочная женщина, Паша, долги возвращаю по-честному. Слушай, а ты не мог бы меня выручить еще раз?

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся он, потом лукаво добавил: — Но это уже будет дорого стоить.

— Намекаешь на интим? — в тон спросила она. — Паша, я согласна. Но через загс.

— Нина, это так старомодно, — покривился он.

— А у меня старомодное воспитание, дорогой. Видишь, шляпки ношу столетней давности. Значит, так, сначала загс, потом койка, потом я подбираю тебе секретарш лет под семьдесят. Да, Паша, чуть не забыла. Ты должен расстаться с прошлой жизнью. Детей я собираюсь завести штук пять, не ждать же им папочку из тюрьмы до совершеннолетия, а ты туда рано или поздно залетишь. Так что подписываем брачное соглашение, и я обеспечу тебе интим.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — постучал он по дереву. — Не надо меня закатывать в Кичеван. М-да, Нинуля, ты отобьешь охоту жениться уже одними своими перспективными планами. Нельзя же сразу ставить условия! Ладно, шутки в сторону. Что случилось?

— Мне надо девяносто тысяч. Завтра верну.

— А в чем проблема? Не приносила бы сегодня бабки.

— Долларов, — улыбнулась Нина, будто сумму назвала ничтожнее той, которую вернула.

— Скока, скока?!! — открыл рот Паша. — Вот это размах! Нин, твое кафе не потянет даже на четверть. Должен же я получить что-то взамен, если ты не вернешь долг?

— Да можно фальшивыми. Мне нужно показать, что у меня есть деньги.

— А ты хоть представляешь, сколько лет дают за фальшивые бабки?

— Ну, дай настоящие, мне без разницы.

— Ха-ха-ха… — закатился Паша. — Нет, Нинуля, ты крутое очарование, я просто балдею от тебя. Это же не сто штук рубликов, на нашу валюту это больше трех миллионов. Ну-ка, выкладывай, зачем тебе столько бабок?

— Понимаешь, мне надо обмануть одного козла. Деньги — это приманка. Он приедет сегодня в мое кафе, я покажу ему деньги, что они у меня есть. Он привозит сегодня же один компромат, мы забираем у него компромат, он остается с носом.

— Кто — мы? Ментура?

— То есть полиция? — уточнила Нина. — Нет, дорогой, у меня есть свои люди, я ведь не одному тебе оказывала услуги. Но денег у них нет, только у тебя.

— Нина, ты прирожденная мошенница, — не то похвалил, не то пожурил он. — Пацанов дать? Они из твоего вымогателя выбьют все компроматы.

— Дай лучше денег. Завтра ты их получишь, клянусь. Паша, от этого зависит моя жизнь, честное слово. Я бы не обратилась к тебе с наглой просьбой, если бы не горело.

— Пиши расписку, — сдался Паша и достал бумагу с авторучкой. — В случае, если ты не возвращаешь деньги, твое кафе переходит в мои руки. Маловато. А что у тебя еще есть ценное? Кроме «грошика», разумеется, он мне без надобности.

— Комната в коммуналке, — ответила она, выводя условия на бумаге.

— Коммуналка? Даром не нужна.

— Зря. Она стоит не меньше ста пятидесяти штук.

— Рублей, — хмыкнул Паша. — Ну, пиши и ее. А бабушкиных бриллиантов у тебя нет? Они сгодятся.

— Вынуждена огорчить тебя… Слушай, у меня же джип есть! Классный джип, одна из последних моделей. «Тойота Лендкрузер»!

— Ого! Интересно, где ты его взяла?

— Один кретин подарил. Кстати, мне следует за документами съездить, я его оформляла да забыла об этом из-за текущих проблем.

— А взглянуть на него можно? — заинтересовался Паша.

— Пока нет, его украли. — Кореец снова закатился от хохота. — А ты зря смеешься, Паша, я знаю, где искать мой джип. И я его верну, вот посмотришь.

— Пиши и джип. Гляди, Нина, не вернешь бабки, жить тебе в гараже.

Он прочел расписку, позвал охранника. Пошептав ему на ухо, Паша вернулся в кресло и не сводил с Нины хитрых глаз. Прошел час, они выпили по две чашки кофе, разговаривая на отвлеченные темы, причем Паша обнаружил эрудицию, что было удивительно. Человек, которого мечтают многие видеть за решеткой, оказался сведущ в искусстве, литературе, новых технологиях. Вполне вероятно, что знания возникли не на пустом месте. Например, Паша мог интересоваться историческими ценностями и манускриптами в музеях, чтобы выкрасть их, отсюда знание предметов. Вернулся охранник с кейсом, поставил на стол, открыл. Нина не смогла подавить возглас восхищения при виде кучи денег, какую видела лишь в кино:

— Ух ты! — Вытянув купюру из пачки, провела по ней пальцем, посмотрела на свет. Все как будто в порядке, однако уточнила: — Настоящие?

— Об этом я тебе завтра скажу. Пересчитывать будешь?

— Нет. К сожалению, я не собираюсь их тратить, верну в этом же кейсе, не тронув ни одной пачки. Спасибо, Пашенька.

— Нина, — задержал он ее за руку, — ты ведь неглупая. Ты уверена, что справишься? С такими деньгами не шутят.

— Еще никогда не была так уверена, как сейчас, — ответила Нина. — Паша, я этого не забуду. До завтра.

Нина ждала звонка. В ее кабинете сидели Рыков и Дима. Долли периодически заходила, но, видя, что она лишняя, с присущим ей тактом незаметно уходила. Она была уверена, что Нинка все расскажет. Время подходило к шести часам вечера, а Роберт еще не звонил. Нина огорченно предположила:

— Он решил не продавать мне кассету.

— Давайте подумаем, — сказал Рыков, — кому еще он может ее загнать?

— Тут и думать нечего, — хмыкнул Дима. — Убийце.

— Это очень опасно, — возразил Рыков. — Роберт видел, с какой жестокой яростью он убивал жену Печернина и Леонида. Он должен понимать, что этот человек не оставит его в живых. Нет, убийца исключен. Другое дело, если есть еще некто, кого сильно заинтересует кассета, но этого человека мы вряд ли сейчас вычислим, да и предложил Роберт свой эксклюзивный материал сначала Нине. Это значит, что ее он не боится, а Нина к тому же пообещала достать деньги. Нет-нет, он позвонит сюда, потому что не захочет рисковать. Странно, Роберт слишком подробно осведомлен, что произошло с Ниной. Мне кажется, его кто-то ввел в курс дела, помимо официантов и Надежды.

— Не думайте, что ваши следственные тайны невозможно разведать, — вставила она. — Один мой знакомый тоже разузнал об убийстве в доме Глеба по моей просьбе. У вас стукачи есть. Продажные стукачи.

— Наверное, есть, — вздохнул Рыков. — Стукач рано или поздно засветится, в этом случае я ему не завидую.

— Прекрасно! Так и обо мне убийца узнает, что я вам помогаю. В этом случае я не завидую себе.

— Этого случая не будет. У меня, Нина, вы проходите как главная подозреваемая. Я подумал, так будет лучше для вас, пока не найдем настоящего преступника.

— Я уже не знаю, что лучше, — сказала она.

— Итак, нам не известно, где живет Роберт, — вернулся Рыков к главной теме. — Нам остается одно: ждать.

Только около восьми раздался долгожданный звонок. Нина взялась за трубку, Рыков положил руку на трубку второго телефона, который подключили к аппарату в кабинете, и кивнул. Одновременно с Рыковым Нина сняла трубку.

— Это я, — сказал Роберт. — Вы достали?

— Да, — едва не закричала Нина. — Почему не звонили?

— Я дал вам время. Приезжайте ко мне домой.

— Почему домой? — испугалась Нина. — Знаете, я бы хотела встретиться на нейтральной территории.

— Я намерен сделать обмен в своей квартире.

— А я не хочу идти в квартиру к незнакомому человеку.

Рыков замахал руками, мол, соглашайся. Роберт:

— Или вы приезжаете, или…

— Ну почему, почему к вам домой? — повернулась спиной к Рыкову Нина, чтобы тот не отвлекал ее. — Вы бы пошли? Скажите: пошли бы?

— Да, — ответил Роберт. — Учитывая ваши и мои обстоятельства, я бы пошел. Нина, не бойтесь, вам ничто не грозит, а мне больше нельзя выходить.

— Ну хорошо. Я приеду. Учтите, я смогу защититься. Какой у вас адрес?

— В своем кафе вы найдете записку. На втором столике справа от входа под настольной лампой. Я оставил записку сегодня. Жду вас через час.

Он повесил трубку. Рыков выпятил губу, затем покачал головой:

— Ничего себе! Вот это перестраховщик! А звонил из автомата на улице. Я слышал звуки проезжающих автомашин. Ну что, Нина, рискнем?

— Последнее время я только и делаю, что рискую. Поехали.

В зале Нина извинилась перед клиентами, подняла лампу. На салфетке лежала свернутая записка. В ней был лишь адрес, ни имени, ни других записей.

27

Остановились они на улице в районе многоэтажных зданий. Нине приладили «жучок», Дима сбегал и узнал, на каком этаже располагается квартира — на восьмом. В это время Рыков давал последние указания:

— Не бойтесь, мы будем слышать вас. Дима и другой наш оперативник Сергей поднимутся на этаж выше, так что будут находиться рядом. Обязательно оставьте открытой дверь, скажите, что боитесь обмана, потом покажите ему деньги, но в руки не давайте. Потребуйте показать кассету, чтобы знать, за что платите такие деньги. Пусть он продемонстрирует несколько кадров. Нам нужна кассета, чтобы он достал ее. Дальше уже мы вступим. Понятно?

— Да. Я пошла?

— Идите. И не бойтесь.

— Я уже ничего не боюсь.

Нина вышла из машины, ее встретили Дима и Сергей, зашли в лифт и поднялись на восьмой этаж. Когда открылась дверь, Нина попятилась:

— Как темно.

Этаж не был освещен. Дима молча подтолкнул ее, ведь перестраховщик Роберт мог подсматривать за площадкой в дверной «глазок». Нина осталась одна, а лифт поехал вверх. Как ни хорохорилась она перед Рыковым, а стоять одной на темной площадке с чемоданом денег, мягко говоря, неприятно. Она услышала, что лифт остановился этажом выше, уже смелее подошла к нужной квартире, номер которой едва разглядела. Позвонила. Вопреки ожиданиям дверь не открылась. Позвонила еще несколько раз. Нина потопталась на месте, достала записку Роберта и подошла к лестничному проему, куда сверху падал свет. Заметила Диму и пожала плечами. Затем прочла записку. Нет, ошибки быть не может, это тот номер квартиры. Вернулась и принялась непрерывно звонить. Безрезультатно. Сверху спустился Дима, за ним Сергей.

— Никого нет, — сказала она. — Странно.

Дима позвонил по телефону и доложил:

— Его нет дома. Ждать? — Отключив телефон, он развел руками: — Приказано ждать. Нина, вы можете присесть на ступеньку.

Она положила кейс на ступеньку, села на него. При каждом звуке лифта Дима и Сергей мчались вверх, а она подскакивала со своего места, надеясь, что это Роберт. Но он не пришел ни через полчаса, ни через час. У Нины лопнуло терпение:

— Сколько можно ждать? Одиннадцатый час!

Вдруг лифт остановился на этаже. Два оперативника рванули вверх. К глубокому сожалению, на площадку вышел Рыков. Он осмотрел дверь и вздохнул:

— Сергей, вызывай группу.

— Какую группу? Зачем? — разволновалась Нина.

— Будем взламывать дверь, — удрученно проговорил Рыков.

— Я могу еще подождать, — предложила Нина. Ее охватила паника, которой она не могла дать объяснение. — Вдруг он задержался?

— Угу, задержался, — покивал Рыков. — Интуиция подсказывает, что задержался он надолго.

Через полчаса нагрянула полиция, взломали замок. Роберт, красивый мальчик с внешностью сказочного принца, лежал на спине посреди однокомнатной квартиры бездыханный и в крови. У Нины сдали нервы, она забилась в истерике. Ее увели на кухню, и все время, пока делали обыск, Нина сидела там, вздрагивая от беззвучных рыданий. Но вот пришел Рыков, уселся напротив: — Как вы?

— Нормально.

— Сейчас вас отвезут домой, обыск закончится не скоро, а завтра мы встретимся, хорошо?

— Не знаю.

— Зато я знаю. Вставайте. Кейс не забудьте.

Нина тяжело поднялась, Рыков проводил ее до машины, наказал Диме не только отвезти ее, но убедиться, что она вошла в квартиру и закрыла за собой дверь. Некоторое время спустя Нина забылась тяжелым сном.

Как странно, как странно… Две недели, прошло всего две недели, а кажется, промелькнула целая жизнь. За две недели Нина прошла путь от стабильного предпринимателя до уголовно наказуемой личности. Начала с ненависти и азарта, присущего бездумным игрокам за карточным столом, кончила индифферентным смирением, когда понимаешь, что от тебя ничего не зависит. Разумеется, Рыков не считает ее заказчицей убийства, но кто знает, улики пока все равно остаются против нее. Возможно, Рыкова заставят признать вину Нины, он ведь тоже подневольный человек, и у них там есть план. А у нее, кроме бабулек, способных подтвердить, что она прятала Глеба, ничего нет. Ее подкосила смерть Роберта, хотя она его совсем не знала. Но именно потому, что не успела даже толком разглядеть юношу, а его уж и в живых нет, она поняла: кто-то удачно манипулирует ею, предвидит каждый ее шаг, самое страшное — он всегда впереди. И намеренно путает, заставляет делать неосмотрительные поступки, в результате чего Нина тонет. Эти две недели напоминали бурлящую реку, стремительно несущуюся через пороги! Случайно упавшего в нее человека, словно щепку, крутит и швыряет. Все его усилия выбраться сводятся на нет, наступает момент, когда он окончательно сдается и тонет. Не имея больше надежд, сдавалась и Нина.

Своими мыслями она поделилась с Рыковым, который приехал около часа дня в кафе. Он слушал, как всегда, молча, не показывая отношения к ее словам, а когда она закончила, сказал:

— Это, Нина, всего лишь усталость и отчаяние взяли верх. Я настроен более оптимистично. И если вы согласитесь помочь…

— Я уже помогла, — с безразличием произнесла она. — Что бы ни сделала, все оборачивается против меня. Роберта убили из-за меня. Я очень жалею, что не рассказала вам обо всем с самого начала.

— Не корите себя, Нина, вы достаточно много выяснили и помогли мне. А Роберта убили по другой причине. Помните, вы говорили, что из вашего кабинета выкрали дневник Валентины? Вор наверняка вычислил Роберта, потому что хорошо знает круг общения семьи Печерниных.

— Теперь это не имеет значения. Вы же не нашли кассету с убийством?

— Мы нашли кассеты.

— Не понимаю. Кассеты? Какие?

— При обыске мы обнаружили кассеты из тайника Валентины, которые у вас забрал неизвестный в доме. Они так и лежали в кубке, а кубок стоял на полке в кухонном шкафу.

— Выходит, я исключаюсь из подозреваемых? — спросила Нина. Почему-то этот факт не принес радости.

— В общем-то да.

— Что значит «в общем-то»?

— То, что убийца Валентины и Леонида найден. — Видя недоумение на лице Нины, он дополнил: — Это Роберт.

— Какая чушь, — горько усмехнулась Нина.

— Конечно, — улыбнулся он. — Но это знают очень немногие, например, вы и я, еще Дима с Сергеем. Для остальных убийцей будет Роберт. Мало того, мы нашли ключ от дома Печерниных, крупную сумму долларов и орудие убийства — нож. Охотничий нож. А на нем у рукоятки следы запекшейся крови. Результатов экспертизы я не знаю, но уверен, что это кровь Валентины или Леонида. Этих улик достаточно, чтобы Роберт стал убийцей. На время.

— Но тогда кто его убил? Вы же должны дать объяснение и этому.

— Вы забыли: кассеты, компрометирующие некоторых личностей. Его убил один из тех, кого шантажировали Роберт с Валентиной.

— Ну, допустим, — вяло махнула рукой Нина. — И что?

— Нина, Роберта убил левша. Слушайте, как было дело. Левша ждал юношу на площадке, выкрутил лампочку и притаился в темном углу. Я думаю, когда Роберт, договорившись с вами о встрече, пришел домой и открыл дверь, левша налетел на него и проник в квартиру. Думаю, ему удалось заставить юношу отдать кассету с убийством, потому что ее мы не нашли, а потом он убил парня, подбросил улики и был таков. Вы теперь понимаете, почему Роберт перестраховывался? Он боялся этого человека. Но тот оказался умнее и хитрее.

— Говорите прямо: вы кого-то подозреваете?

— По всем показателям это Глеб. Но вы утверждаете, что он не левша. Значит, это кто-то из близких к Глебу людей, которые вхожи в его дом.

— Глеб оставил у меня записи с семейным архивом. Там зафиксированы застолья, пикники, празднества. Валентина писала в дневнике начальные буквы имен мужчин, по ним мои бабушки — вы с ними знакомы — определяли тех, у кого начинаются имена на эти буквы. Может, вам пригодится их работа?

— Нам все пригодится. Это хорошая идея. На кассетах, которые мы изъяли у Роберта, партнеры не употребляли имена, там записан только секс. Я не успел просмотреть все, лишь часть. Конечно, буду выяснять, кто из них кто, поэтому помощь ваших бабушек окажется ценной.

— Скажите, женщина могла это сделать?

— А что, есть такая, способная убить сразу двоих, а потом третьего?

— Глеб подозревал жену Леонида Надежду. Он говорил, что у них давно разлад, а измену она не простила бы. Кстати, она не скрывала, что рада кончине мужа. И с Робертом хорошо знакома, он сам мне говорил об этом.

— Заказать могла, но убить — нет. Убивал физически сильный человек. И потом, Нина, Роберт же вам рассказывал о мужчине-убийце.

— Больше я ничем не могу помочь, — вздохнула Нина.

— Послушайте, вы ведь прятали Глеба. Он сегодня приезжает…

— Да не уезжал он никуда.

— Почему же, ему ведь нужны оправдательные документы, что его не было в городе. Вполне может быть, он съездил и купил их, подкупил свидетелей, чтобы те подтвердили его алиби. Кстати, это умный ход, деньги купят любых свидетелей. Поэтому нужны неоспоримые доказательства. Не будет их, он останется гулять на свободе и неизвестно, что натворит еще. У таких людей появляется кураж, когда они ловко выворачиваются. Нина, не могли бы вы сблизиться с их семьей?

— Как это?

— Ну, договоритесь о встрече с Глебом, убедите его, что вы верите ему и он правильно сделал, что сбежал от вас, вы его понимаете, ждете… не мне вас учить.

— И лечь с ним в постель? Ни за что! Я не гожусь в разведчицы. Мне вся эта история осточертела. Кстати, вам не кажется, что он пошлет меня? Я свою миссию выполнила, навлекла на себя подозрения, больше не нужна ему.

— М-да, повод нужен серьезный, — согласился он.

— И потом, что я должна узнать? Кого найти?

— Левшу, — думая о чем-то своем, произнес Рыков.

— Господи, да возьмите семейный архив и посмотрите, может, там увидите левшу.

— Мне кажется, этот человек владеет обеими руками одинаково, но в экстренных случаях левая срабатывает быстрее, — так же задумчиво произнес он.

— Я не представляю, как проникнуть в их дом, чтобы они не выставили меня. Вы их не знаете, особенно маму и папу, это чудовища. А Глеб, мне теперь думается, повторение папы и мамы, только хуже, потому что совместил обоих в себе. Мне нелегко это признать, но никуда не денешься — гены.

— Жаль, — встал Рыков. — Я надеялся на вас. Понимаете, мне сейчас выгодно, чтобы убийца знал: он вне подозрений. Этот тип не должен догадываться, что следствие продолжается. Значит, ни я, ни мои помощники не имеем права появляться у Печерниных, опрашивать свидетелей. Он очень осторожен, наверняка контролирует себя и окружающих. Ну, ничего, подумаю о других методах. А кассеты с бабушкиными комментариями заберу. Еще, Нина, будьте все же осторожной. Что-то мне неспокойно насчет вас. Он следил за вами, следил так, что его не заметил даже Дима. Этот человек на все способен, а вы много знаете.

Он ушел. Нина задумалась над его словами, но недолго. В сущности, она действительно устала, Рыков ее исключил из подозреваемых — прекрасно. Преступник знает, что убийца найден, тоже неплохо. Зачем теперь ему Нина? Зачем излишне рисковать? Рыкову нужно раскрыть убийства, получить статус высококлассного следователя, через Нину это проще сделать. А ей хочется выкинуть всю эту грязь из головы и заняться работой. Хватит допросов, тюрем, трупов и стрессов. К счастью, она не Валентина, которая жить не могла без адреналина. Как ни странно, но Валентина и толкнула Нину в бурлящую реку, а Нине захотелось доказать прежде всего себе, что она лучше жены Глеба во всех отношениях. Нелепо, глупо. За глупость чуть не поплатилась свободой, а возможно, жизнью. Все, хватит.

Нина надела очки, опустила вуаль на лицо, вошла в зал и остановилась. Ну вот же ее счастье — кафе, клиенты, блюда, дополненные фантазией Нины, прибыль и расходы, штат рабочих. А она вдруг захотела победить мертвую Валентину, несчастную и одинокую Валентину. Нина подумала, что причина всех людских бед — заблуждения. Видит человек звезду и тянет ручонки, чтобы достать, лестницу подставляет. Но это же не брошка…

— Что это меня на образы потянуло? — пробормотала Нина тихо. — Река! Звезда! Бред какой-то. Я кухарка. И мое дело — кухня, кастрюли, сковородки. Лучше стоять на земле, чем падать с лестницы, доставая звезды. Миша!

В кафе вошел Михаил, Нина еще не поблагодарила его за помощь. Но сейчас позвала не для этого:

— У тебя есть время? Отвези меня в одно место, мне необходимо вернуть долг. Я не могу вести машину, голова трещит.

— Хорошо, поехали, — согласился тот. — Я только воды выпью.

Нина вышла раньше его на улицу, подставила лицо солнцу. Оно приятно ласкало, а в воздухе стоял едва уловимый аромат лопнувших почек и влажной земли. Весна. Не хочется думать, напрягаться. Хочется покоя, вдыхать свежесть, на худой конец послушать Долькин роман про дикую, страстную, безумную любовь. Да, обо всем этом куда приятней читать, чем стать участником страстей, которые ведут к пропасти и смерти. Не хочется ни о чем беспокоиться, ни о чем.

— Куда ехать? — вывел ее из задумчивости Миша.

— В центр, — сказала Нина, садясь в авто.

— Долли сказала, что убийца найден, тот парень, с которым ты встречалась в парке. Это правда?

— А ты сомневаешься?

— Сомневаюсь. Я во всем сомневаюсь, чтобы избежать разочарований.

— А есть вещи, в которых ты не сомневаешься?

— Хм! — улыбнулся он, уверенно покручивая руль. — Конечно, есть. Я не сомневаюсь в себе. Что сейчас весна, а не зима. Не сомневаюсь в Долли, она хороший друг, в тебе… ты заслуживаешь уважения и поклонения…

— Ты не сомневаешься, что мне это нужно говорить?

— Сомневаюсь, — смутился он. — Я понимаю, что тебе не хочется меня слушать. Понимаю, что могу испортить наши отношения…

— Бог с тобой, Миша, у нас ведь нет отношений, — поспешила упредить дальнейшие распространения «по поводу» Нина. — Потом поговорим, а сейчас мы приехали… Мишенька, подожди меня, пожалуйста. Я скоро.

Паша удивился и несколько разочаровался, когда Нина поставила перед ним кейс.

— Пересчитывать будешь? — улыбнулась она, если можно назвать улыбкой перекос на лице.

— Да нет, — захлопнул он крышку.

— Паша, расписку, — напомнила Нина.

— А! Сейчас поищу…

— Паша, ты не тот человек, чтобы терять такие дорогие расписки.

— Ох, Нинуля, ты опасная и коварная женщина, я давно это подметил. Ну вот, вот твоя расписочка… А как твой джип? Не нашла его?

Нина небрежным движением выхватила расписку и сказала:

— Когда отберу у вора, я продам тебе джип. Идет?

— Если много не запросишь.

— Скажи, Паша, деньги были настоящие?

— Нинуля, — протянул он, — ты же неглупая женщина. Ну какой болван отдаст девяносто тысяч баксов в женские ручки? Конечно, фальшивые.

— Ах ты, жулик, — кокетливо пожурила его Нина. — Расписку взял за настоящие вещи, а деньги дал фальшивые! Как это называется, Пашенька?

— Это бизнес, Нина, — нарочито серьезно ответил он. — В бизнесе два дурака: один поставщик, другой клиент. Кто кого обдурит — это основа, иначе обанкротишься.

— Видно, мне долго постигать науку бизнеса, — вздохнула Нина. — Что ж, спасибо за ликбез и деньги.

— Нина, возникнут проблемы, приходи.

— Паша, делаю ответное предложение: будут за тобой гнаться менты, милости прошу ко мне, спрячу.

— Тьфу, тьфу, тьфу! Вечно ты каркаешь! Нина, Паша Кореец этого никому не позволяет говорить. Есть в тебе нечто чертовское.

— Ценю. Чао, дорогой.

— Погоди, дорогая. Есть кое-какие детали, которые нам необходимо обсудить. Паша Кореец выручил тебя аж два раза, долг, так сказать, вернул в двойном объеме. Поэтому, Нина, налагаю на тебя ежемесячную мзду. По дружбе небольшую: пять процентов от прибыли.

— Как это называется? — вытаращилась она.

— Бизнес, Нина. Это тоже бизнес.

— Это, Паша, грабеж средь бела дня. Ты меня разорить хочешь?

— Нет, — ухмыльнулся он. — Я подталкиваю тебя к хорошей работе. Это отличный стимул: заработать столько, чтобы и Паше отдать, и себе хватило.

— Спасибо за заботу, — желчно сказала Нина и вылетела из его шикарного кабинета. По пути к машине она ругалась как сапожник, но тихо, под нос.

28

О противоречия! А они идут рука об руку с Ниной. Два дня она думала обо всем, что произошло. От ошибок не застрахован ни один человек. Но когда ошибки наслаиваются друг на друга, в результате чего маячит удручающая перспектива, тогда-то и задумываешься: почему так случилось и почему именно с тобой это произошло? В чем же причина, как не в глупости и чрезмерной доверчивости? Сначала следовало думать, сопоставлять, анализировать, а потом бросаться на амбразуру. Но получалось-то все наоборот: либо язык летел впереди мысли, либо сама лезла в пасть к убийце, и пока ей везло. Что значит пока? А то и значит, что покоя ей не видать. Нина всегда будет чувствовать глаз неизвестного на себе, где бы ни очутилась, и всегда будет ждать смерть за спиной. Как ни старалась отогнать от себя мрачные мысли, все-таки слова Рыкова нет-нет да и возвращали на круг, и тогда вместо Валентины Нина видела себя на синей постели, физически ощущала боль от ран. В конце концов, поняла: кошмар кончится, когда Рыков найдет убийцу, в противном случае покоя ей не видать. Следовательно, надо помочь ему, тем самым избавить себя от постоянной опасности. Хорошо, допустим, Нина согласится помогать Рыкову, но как это сделать? А тут еще накопилось дел по горло.

Около восьми вечера в воскресенье Нина, опустив вуаль на лицо, сидела за своим столиком в зале, придирчиво поглядывая на официанток и бармена. За две недели обслуживающий персонал распустился. Официантка нагрубила клиенту, пришлось предупредить, что она будет уволена, если повторится подобный случай, и никакие суды ее не восстановят. Весьма странный народ, стоит ослабить вожжи, тут как тут расхлябанность, работа абы как. Вчера жаловался и приятель-ларечник, что пирожочки последнее время поступают хуже качеством. Нина дала разгон на кухне, предложила всем, кому не нравится работать, отправиться на все четыре стороны. Но и к себе у нее появились претензии. Дело только тогда поставлено крепко, когда хозяин может покинуть предприятие и быть уверенным, что работа выполняется качественно без нагайки. Такой постановкой Нина похвастать не могла, поэтому в этот вечер считала и свои недоработки. Например, не стоило лишать инициативы поварих, не стоило самой все контролировать, ответственность должна разделяться поровну, ведь в ее ресторанчике хорошо зарабатывают. Заинтересованность рабочих — это основа бизнеса, как кто-то советовал ей, но совет Нина пропустила мимо ушей. В общем, издержек полно. Об этом и думала Нина, записывая в тетрадь плюсы и минусы, подсчитывая расходы и доходы. Клиентов было немного, и это в воскресенье! Опять же во всем вина двухнедельного отсутствия Нины.

Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Еще не понимая, от кого он исходит, подняла голову. По залу — без сомнения, к ней — шел Глеб. Она поставила локоть на стол, опустила подбородок на ладонь и ждала, когда Глеб подойдет. Ждала, не выказывая ни радости, ни удивления, ни испуга. Ее заинтриговало, по какому поводу он пришел, да еще открыто. И тут же приказала себе: только не спешить с выводами, не строить воздушных замков, не делать опрометчивых поступков. Глеб без приглашения опустился на стул и проникновенно сказал:

— Здравствуй, Нина.

— Привет, — пробормотала она, не сводя с него выжидательных глаз.

Стараниями бабушек лицо заживало удивительно быстро. Синяк спустился на скулу и шею, опухоль спала, глаз раскрылся, губы приобрели прежние очертания. Машка Цеткин пошутила: «Нашей ты породы, Нинка, пролетарской, крепкая. Тебя одним кулаком не уложишь». Правда, не заметить синяков мог только слепой, поэтому Глеб спросил:

— Что у тебя с лицом?

— Да так, — беспечно ответила она, подумав: «Не ты ли заехал по нему кулаком?» А перед глазами промелькнули картины: Валентина, над ее истерзанным телом склонился Глеб, затем Роберт в крови… О, с этими картинками жить невыносимо. — Инцидент был. Небольшой.

— Нинка… — произнес он так, словно не было недавнего кошмара, и его глазки засветились. — Как я рад тебя видеть.

— Я тоже, — улыбнулась она, взяв на вооружение советы Рыкова. Да, ей нужно вести тонкую политику и сблизиться с семейкой Глеба. Иначе постоянно будет чувствовать себя словно на огнедышащем вулкане и гадать, с какой стороны он взорвется. Нужно играть роль влюбленной дуры. — Сначала испугалась, думала, у тебя крыша съехала или не доверяешь мне. Я боялась за тебя. Почему ты ушел?

— Прости меня, Нино, я не должен был тебя впутывать. У меня есть оправдание, я не знал, что смерть Валентины обернется против тебя. Но так уж случилось. Я решил уйти, чтобы вернуться открыто, больше не прятаться и заняться поисками самому. У меня лопнуло терпение. Когда сидишь взаперти, замираешь от каждого стука, полагая, что пришли за тобой, в конце концов принимаешь решение действовать. Я знал, что ты будешь отговаривать, поэтому ушел, не дожидаясь тебя.

— Не боишься, что… задержат сейчас? Это неприятная штука. Мне не понравилось сидеть в камере.

— Я позаботился об этом. У меня теперь тоже есть алиби. Видишь, Нина, я тебе доверяю. Короче, я уехал, потом приехал, но… убийцу нашли. Ты должна знать.

Проверяет, сколько и что она знает, почему-то показалось Нине.

— Да, знаю. С меня сняли… как это называется? Не обвинения… Ах да! Подозрения. Жутко звучит. Выходит, ты тоже теперь свободен… от подозрений.

— Свободен, — нахмурился он. — Меня в дрожь кидает при одном упоминании о Валентине. Представь, едва вышел из подполья, мои доброжелатели атаковали звонками. Выражают сочувствие по поводу рогов. Нет, прямо об этом не говорят, намеками, а противно страшно. У меня возник комплекс вины, не знаю, перед кем, но возник. Собственно, прошло слишком мало времени, чтобы забыть. Признаюсь, Нина, мне тяжело. Ай, да ладно, перемелется. Ну, расскажи, что с тобой было? Я же ничего не знаю…

— Ничего существенного. (Дурочку нашел, которая растает от его нежного взгляда и выложит все до последнего.) Честно скажу, не хочется вспоминать.

— А были еще неприятности? — выпытывал он с озабоченным видом.

— Всякое было. До тех пор, пока не обнаружили труп… как же его… ой, забыла. Роберта! Да, Роберта. Я не вдавалась в подробности, мне было достаточно того, что меня не отправили в тюрьму. Так вот, Роберт был как-то связан с твоей Валентиной… общими делами. Они что-то там вместе делали… из-за чего обоих убили.

— Спали вместе, — тяжело выговорил Глеб. — Раз ты не в курсе, расскажу. Знаешь, что делала моя законная? Трахалась с мужиками, записывала все на пленку, потом продавала тем, с кем трахалась. Представляешь, ей было мало денег! Да она просто рехнулась! А Роберт был ее сообщником, он-то и записывал сексуальные хулиганства Валентины. — Нина отметила, что Глеб читал дневник полностью. «Хулиганить» — это слово употребляла Валентина. — Сейчас ищут того, кто убил Роберта.

— Глеб, а как выяснили, что Роберт убил Валентину и Леню? — прикинулась незнайкой Нина. — Я так обрадовалась, что меня оставили в покое, и ничего толком не узнала. Мне кажется, обвинения странно выглядят. Он помогал твоей жене и вдруг…

— В его квартире нашли много улик. Безусловно, точную причину никто не знает. Но нож, которым он убивал, мини-кассеты с записями постельных утех Валентины, ключ от моего дома… видишь, улик полно. Я абсолютно не знал Валентину, меня это угнетает. Я выгляжу дураком?

— Знаешь, Глеб, хочу дать совет, если ты разрешишь.

— От тебя я приму любой совет, даже абсурдный.

— Все кончилось, наплюй. Начни заново жизнь, забудь старую. Я лично так и сделала. Меня, конечно, потрепало, но… все проходит, так сказал библейский царь Соломон. Все пройдет.

— Ты права. Да, Нина, чуть не забыл! Я принес деньги. Тебе ведь надо вернуть сумму залога. Дело в том, что денег, которые у меня тогда были, не хватило бы, поэтому я не оставил их. Ты, наверное, черт знает что подумала обо мне, когда я ушел.

— Что ты, Глеб. Я о тебе не думала плохо. Вспомни, ведь я первая поверила тебе. А залог… Я же теперь ни при чем. Деньги вернут.

— А дом? — И он многозначительно посмотрел на нее. — Ты хотела половину? Она твоя. А хочешь вторую половину вместе со мной? Только я сначала собираюсь его продать, куплю другой. Так как?

О-го-го! Так сразу? У Нины не закружилась голова от успеха, нет. Она вдруг почувствовала, что Глеб забрасывает большой крючок, так сказать, ловит на живца. Это покупка? Зачем, если все закончилось благополучно? Чего он хочет? Опять, опять те же вопросы, что и две недели назад. Только сейчас Нина немножечко изменилась, в возврат священных чувств не верит, вообще не верит ему. Если тогда остатки любви, гордости, тщеславия заставили ее броситься в огонь и в воду, то сегодня броска не будет, поэтому она не дала четкого ответа:

— Может быть.

Глеб широко улыбнулся и сказал с уверенностью человека, который при любых раскладах выйдет победителем:

— У меня есть надежда.

— Кстати, — вспомнила она и, достав сотовый телефон Валентины, положила перед Глебом. — Забери.

— Он теперь твой, — пододвинул к ней телефон он. — Нина, я рассказал родителям обо всем, они просили передать тебе их благодарность. Так что с их стороны выпадов не будет. — Теперь уже он прозрачно намекнул, что собирается жениться на Нине. — А вот с ребенком ты перебрала. Представь, поверили тебе. Мечта иметь внука вдруг осуществилась, а они об этом ничего не знали. Я же единственный сын, сгинул в неизвестном направлении, родители понастроили планов насчет внука. Но не беспокойся, я привел их в чувство, хотя не понимаю, зачем тебе надо было говорить Надежде про несуществующего сына. Это лишнее. Мне жаль отца и мать, они очень огорчились.

На устах Нины замерзла улыбка. Какого черта он завел речь о ребенке, которого нет и быть не может? Неужели сомневается? Это просто смешно, это зачатки шизофрении. А вдруг все же сомневается? Если сомневается, то пришел выяснить, существует ли сыночек на самом деле и чей он, дабы не взваливать на себя дополнительную обузу. Кстати, а почему он так торопится соединить их судьбы? Прошло две недели после убийства в его доме, всего две недели! Заводить роман сейчас неприлично. Или он хочет, чтобы Нина с ума сошла от счастья и не сдала своего мужа органам? Значит, подозревает ее в неискренности. Ах да, он сказал, что продаст дом и купит другой, а на это много времени понадобится. За этот срок он выяснит, что конкретно знает Нина, а там… прикончит ее! Рыков говорил, что людей окрыляет успех даже такого рода. Но почему он столько внимания уделил сыночку? Сомневается! Видимо, это сдерживающий фактор, нехорошо грохнуть мамашу своего отпрыска! Что будет после того, когда Нина выложит правду? Она выпьет кофе и упадет замертво, а ее работники попадут в подозреваемые? Или случится автомобильная катастрофа? А если сказать неправду? Будет еще хуже: подай мне ребеночка, хочу убедиться, что это мой сынок. Кстати, о сыне! Рыков просил проникнуть в их дом… Прекрасно, повод нашелся. Сыночка, правда, взять негде, впрочем, Рыков придумает, как это сделать. «Ты скользкий, как уж, — подумала Нина о Глебе. — Но ты не уж, ты ядовитый змей. Я очень много знаю, ты об этом догадываешься, поэтому приполз ко мне. Боишься, что отколю номер и пойду к следователю? Опоздал, дорогой, уже ходила. А я теперь не успокоюсь, пока ты не сядешь. Не хочу жить на вулкане».

— О чем задумалась? — тронул ее за руку Глеб.

— Говорить тебе или не говорить. Ладно, скажу. А если я не врала?

— О чем ты? — уставился он недоуменно.

— А если у меня есть сын?

— У тебя?! Нина, ты любишь эксцентрику, а я сыт ею по горло.

— Здесь нет эксцентрики. Припомни, когда мы с тобой познакомились?

— На вечере выпускников в институте, — сразу ответил он, отчего Нина пришла в замешательство. Раз он это помнит, врать бесполезно.

— А когда это было? Сколько лет назад? (Назовет точную дату, Нина скажет: извини, я просто пошутила — и похихикает для убедительности.)

— Ну… точно не помню.

— Это было семь с половиной лет назад, — воодушевилась она. — А когда мы переспали, помнишь? Я скажу. Мы встречались, потом провели чудную неделю в горах, ты учил меня лазать по скалам. Затем вернулись в город, общались, я уже была беременной, но тебе не сказала. А потом помнишь, что было? Нет? Бурную же ты вел жизнь. Потом ты уехал на год. Не помню, по каким делам…

— Работал заместителем директора на заводе у друга отца, — напомнил он.

— А, ну да. В это время родился сын.

Маленькая неточность, и у Глеба вытянулось лицо, как у лошади. В тот год вечер выпускников проводили не зимой, а весной. Семь лет назад они познакомились на вечере, практически сразу уехали в горы. Полгода Нина прибавила, чего Глеб не вспомнил, но почти семилетний сын мог появиться как раз за это время.

— Нина! — По тому, как он произнес ее имя, она поняла: не поверил. — А как же ты его прятала? Где? Мы ведь с тобой еще долго встречались, расставались, жили потом целый год вместе, но ты никогда не упоминала о сыне.

— Мама так посоветовала, — понесло ее. — Мой сын до сих пор у мамы. Я скоро заберу его, на носу ведь школа.

— Какая мама?! Она бросила тебя в раннем детстве.

— Это правда, — вздохнула Нина. — Она бросила меня… а потом вернулась. Понимаешь, я тогда была зла на нее. Она вышла замуж, живет в другом городе. Приехала навестить, а у меня ребенок, институт. Да ты можешь спросить у моих бабуль (в которых она уже не сомневалась). Они подтвердят, потому что нянчились с ним. Мама забрала ребенка к себе, у них там свежий воздух, собственный дом. Она и научила меня не говорить своему будущему избраннику о ребенке, это всегда отталкивает мужчин. И тебе не велела говорить, пока мы не поженимся. Но мы так и не поженились.

— Нина, — хмуро произнес Глеб, — по-моему, подобная душещипательная история уже была в каком-то телесериале.

— Я не смотрю сериалы, времени нет. А чего ты так разволновался, я пошутила… — Он едва заметно расслабился. От Нины не ускользнул сей факт, она окатила его следующим «ведром воды»: — Я пошутила, когда сказала твоим родителям, что собираюсь содрать с тебя алименты. Пойми, мне хотелось досадить им, ведь из-за них мы часто ссорились, подолгу не встречались. Не волнуйся, я не взвалю ребенка на твои плечи.

— Нина, я тебе не верю. Ты лжешь. Зачем?

«Чтобы спасти свою шкуру, как ты спасал свою за мой счет», — зло подумала Нина.

— А ты поверь, — сказала она угрюмо. — Я ведь поверила, что ты не убивал жену и Ленечку. Это было трудно, но я поверила. Почему ты не веришь мне?

— Потому что это невозможно.

— Невозможно было думать, что ты убил. А такие мысли посещали. Дорогой, почему у тебя такое трагическое лицо? Ребенок — это не смертельно.

— Не понимаю, зачем лгать? Я не видел у тебя ни одной фотографии сына, а они должны быть, если ты мать. Да это нереально! Нина, если ты решила удержать меня несуществующим сыном…

— Слышь, а что ты о себе возомнил? — применила тактику невоспитанной кухарки Нина. — Думаешь, я до сих пор тащусь от тебя? Ошибаешься, дружок. Пошел вон и больше не приходи. Сын жил без тебя и проживет дальше. А ты топай, ищи следующую шлюху, которая наставит тебе ветвистые рога. Чао, дорогой!

Чтобы притянуть, следует оттолкнуть. Раньше Нина не владела этим искусством, конфликты с Глебом пыталась сгладить именно она, потому что не мыслила себя без него. Но сейчас она нужна Глебу. Нина не могла дать четкого объяснения, зачем она ему нужна, просто чувствовала это кожей, нервами и всем нутром. Она решительно сгребла тетрадки и направилась в кабинет. Глеб догнал ее в коридоре, схватил за руку выше локтя. Нина огрызнулась, вырывая руку:

— Сюда посторонним вход запрещен! Отстань!

— Нина! — Глеб дернул ее на себя, обнял руками так, что не вырвешься, прижал к себе и проговорил с яростью, с какой (наверное!) убивал Валентину: — Я не собираюсь отказываться ни от тебя, ни от сына, если таковой существует. Но ты мне должна доказать, что это мой ребенок, а не чужой.

— А без доказательств? — с трудом выговорила Нина, он ведь стиснул ее до боли, нечем стало дышать. — Пусти! — Он только сжал крепче. — Я не спрашивала у тебя доказательств, когда ты пришел ко мне с убийственной новостью! Я просто поверила тебе! Не стану ничего доказывать! Убирайся!

Он прильнул к ее губам с «дикой страстью», точь-в-точь, как поступают герои в романах Долли. Ну да, это же способ усмирить строптивую Нину, влюбленную и глупую, которая млела от одного его прикосновения. И Нина действительно обмякла, но не потому, что на нее подействовал поцелуй, она всего лишь дала понять Глебу: я без ума от тебя, что бы ни говорила. После долгого поцелуя он отстранился, прошептал:

— Не упрямься, Нина. Еще не поздно все изменить. Ты согласна?

— Да, — не поднимая век, ответила она. — Но ты мне не веришь…

— Дай мне повод поверить.

— Глеб, уходи, — вяло высвободилась она, тяжело дыша. Затрудненное дыхание как раз и должно было убедить его, что Нина сгорает от страсти к нему. — Мне надо подумать. Я сказала сыну, что его отец погиб… так все говорят… а сейчас не хочу травмировать ребенка. Может, я устрою вам встречу, но ты пообещай, что с твоей стороны не будет…

— Понял. Я не скажу, что он и я… Нина, нет, это нереально…

— Я все сказала, — оттолкнула она Глеба. — Не хочешь, не надо.

— Я согласен. Когда мы увидимся все втроем?

— Не знаю. Как только лицо приобретет нормальный вид, попрошу маму привезти его сюда. Не могу же я показаться с таким лицом сыну и маме!

— Хорошо, — согласился он. — Для начала фотографии принеси. А мы с тобой когда встретимся?

— Когда угодно, — и подняла на него «пьяные» глаза.

Он поцеловал ее на прощание и ушел. Она быстро отошла от опьянения, влетев в кабинет, проверила, надежно ли шторы закрывают окно, затем схватила трубку:

— Анатолий Трофимович? Это Нина. Я согласна помочь. Завтра давайте встретимся, но не у меня… У вас? Ни за что! У меня аллергия на ваш кабинет… Чем раньше, тем лучше… Хорошо, буду. — Положив трубку, она тихо произнесла вслух: — Как там писала твоя жена? «Начался новый этап»? Да, Глеб, у нас с тобой начался новый этап, крепче держись теперь, дорогой.

29

Утром в начале десятого Нина встретилась с Рыковым в парке, на глухой аллее, куда в это время года редко кто захаживает. Да и погода ухудшилась, парк был пустым. Сели на полуразрушенную скамью, Нина торопливо рассказала о вчерашнем визите Глеба и о своих впечатлениях по этому поводу.

— Он молодец, наблюдательный, подметил, что у вас нет фотографий сына, — задумчиво произнес он после ее рассказа. — Можно сказать, профессионально подметил.

— А вы что думаете по этому поводу? — Нине не терпелось узнать его мнение.

— Вы перестарались, Нина, с ребенком. Ведь Глеб и без него согласен был с вами встречаться, предложил вторую половину дома вместе с собой. А теперь предстоит работать еще и над темой «сын». Придется врать дальше. Не боитесь запутаться?

— Не знаю, — отчаянно всплеснула руками Нина. — Я уже ничего не знаю. Кто меня за язык тянет — понятия не имею. Только дам себе слово обдумывать каждую фразу, тут же меня несет напролом. Понимаете, в каждом поступке, предложении, жесте Глеба мне видится тайный умысел против меня. Я ничего не могу с этим поделать, поэтому делаю глупость за глупостью. А вам не кажется странным, что он так поспешно предложил мне вторую половину дома вместе с собой? Меня это насторожило, я почувствовала: что-то тут не то. Да, он мог это сделать из благодарности, даже любви, которая нечаянно вернулась, но не так поспешно. А когда завел речь о сыне… мне не понравились ни его тон, ни его глаза, ни его пространные намеки. Ведь достаточно было сказать: «Нина, я посмеялся твоей выдумке про сына». Или вообще опустить эту тему, как не заслуживающую внимания. А он засомневался. Засомневался в том, чего не может быть, понимаете?

— Ладно, Нина, дело сделано, не будем обсуждать его. Нам важно попасть в их дом, понаблюдать за окружением. Значит, первое, что сейчас нужно, — фотографии ребенка.

— Где же вы возьмете мальчика? У вас есть?

— Нет, у меня две девочки.

— Жаль, — вздохнула Нина. — Где же нам взять мальчика?

— Поехали. — Он встал со скамьи.

— Куда? — вскочила Нина.

— Фотографии нужны срочно, так? — говорил он, уже шагая по аллее. — Сначала заедем к вам, возьмете парочку костюмов, на снимках вы не должны быть в одинаковой одежде. За это время мы с Димой придумаем, где взять ребенка, прихватим нашего фотографа. Ну, а теперь, раз уж вы стали нашим агентом, внимательно послушайте меня. Это важно, поэтому хорошо запоминайте. Ваши бабушки справились с заданием на «пять». Главное: определили нескольких человек с именами на букву «К», среди них есть даже иностранец. У Валентины в дневнике последний, не расплатившийся полностью и не получивший кассету, обозначен как «К.». Следовательно, этот человек вполне мог совершить убийства.

— Ах, ну да! — перебила Нина. — Я тоже так думала.

— Правильно думали. Валентина почему-то терпеть его не могла, уделила ему много места в своем дневнике, да и сумму запросила огромную. Короче, у него был мотив, и это мы должны учитывать. Но я не исключаю Глеба, вы понимаете?

— Конечно, — фыркнула Нина. — Я не дурочка.

— Отлично. Но имена хорошо, однако убил левша, и это главное. Искать следует левшу, только его. А искать надо среди близкого окружения этой семьи. Либо это Глеб, либо кто-то из друзей дома. Например, Корней Платонович…

— Вы загнули! — возразила Нина. — Я его хорошо знаю, он порядочный человек.

— Нина, — остановил ее Рыков, — порядочный человек тоже иногда слетает с катушек и соблазняется.

— Да ему сто лет в обед будет! Он старый и толстый.

— Все же не будем делать окончательных выводов, — посоветовал Рыков. — Да, ему шестьдесят с большим хвостом, но, поверьте, в жизни часто встречаются парадоксы или феномены. Так что проверить предстоит и его. Далее. Есть среди знакомых Печерниных некий Кирилл Павлович, ему примерно сорок пять — сорок семь лет.

— Знаю его, — сказала Нина. — Насчет переспать — он запросто, убить — сомневаюсь.

— Не анализируйте по поверхностным признакам, отставьте симпатии и антипатии, иначе не миновать ошибок, а вам нельзя сделать ни одной ошибки. Вы только представьте: он попался в сети, ловко расставленные Валентиной, и вдруг она ему выдает: не хочешь стать всеобщим достоянием, плати. У некоторых крышу срывает после таких подлостей. А в данном случае скандал бы получился грандиозный. Кому приятно сознавать, что тебя видят сейчас на телевизионном экране в постели с любовницей, и знать, что акт видят все знакомые, жена, дети, теща — весь город?

— Боже мой! — ахнула Нина. — Это действительно мог быть он. Поэтому не назвал имени Глеба, когда звонил, они ведь крепко завязаны на работе. Кстати, и за мной когда-то ухлестывал, мог из мести перевести на меня стрелки. Он прекрасно знает дом, у него была возможность сделать слепок с ключа… Да, это он… мне теперь многое стало понятным.

— Все, Нина! — поднял вверх руки Рыков. — Я больше ни одного имени не произнесу. Иначе вы и меня запутаете. Есть только один вариант достать убийцу — узнать, кто левша. И протестировать вам следует всех до единого, кто вхож в дом Печерниных, Глеба в первую очередь, понятно?

— А как проверить, левши они или нет? Вы же говорили, что этот человек владеет двумя руками одинаково.

— Предположим, Нина, это разные понятия, — поправил ее он. — Мы ведь опрашивали семью Глеба, их друзей, а левша не встретился. Поэтому я предположил, что он владеет двумя руками одинаково, даже, думаю, он контролирует себя. А проверить просто — кинуть что-нибудь в него. Только это должно быть непринужденно, играючи, понимаете? Вы женщина, вам это удастся. Когда вы кинете ему… зажигалку, например, мозг подаст сигнал левой руке раньше, чем он подумает, какой рукой ловить предмет. Рефлексы сработают. Понятно?

— Да. Что тут не понять? Кидаю — он ловит.

— Вам желательно попасть на какой-нибудь вечер, где будут гости. Там-то и понаблюдаете. Только, Нина, — и Рыков даже остановился, — зная вас, предупреждаю: никакой самодеятельности. Умоляю вас, сами ничего не предпринимайте. Поклянитесь, что вы точно выполните мою просьбу. — Она нахмурилась. — Нина, я жду клятвы.

— Век воли не видать, — пробубнила она и вдруг вспыхнула: — А если он решит меня убить? Мне тоже ничего не предпринимать, да? Ждать, когда убьет?

— Нина, мы будем держать с вами постоянную связь. И сами держаться постараемся поближе к вам. Я исключаю ваш вариант.

Нина поехала на своей машине, а Рыков — с Димой, ибо хотел с ним посовещаться. Она забрала из дома одежду, кинула на заднее сиденье. Рыков махнул из авто, дескать, езжай за нами, и Нина послушно колесила по городу, стараясь не упустить автомобиль с Рыковым и Димой. Приехали почти на окраину…

Бухгалтер имеет полное право не приходить на работу в субботу и в воскресенье, но Долли кафе любила так же, как Нина. Обе умудрились превратить место работы в необходимую часть своего существования. Да что там часть! Кафе было их жизнью, ведь обе дома только ночевали. В сущности, это не должно удивлять. Когда вокруг чехарда, никто никому не нужен, борьба за место под солнцем превращает друзей в заклятых врагов, когда отчуждение стало нормой в человеческих отношениях, две не очень счастливые женщины нашли себя в работе. Долли считала себя компаньонкой Нины, хотя не вложила в дело ни копейки, но она искренне была привязана к Нине и к ресторанчику, здесь сконцентрировались все ее интересы — работа и хобби. Готовить Долли не любила, да и некогда. Где поесть вкусно, как не у Нины? А выпить кофе, потрепаться, подкинуть идей деятельной подруге, в свободное время настрочить несколько листов романа и тут же зачитать свежие странички Нине — что еще нужно для счастья? В кафе идет постоянный приток новых людей, некоторые становились завсегдатаями, значит, увеличивался круг знакомых, сюда стекались новости. Маленькое пространство кафе вмещало в себя весь мир городской жизни.

Сегодня Долли и подавно не сиделось дома. Последние дни просто сумасшедшие были, она даже похудела от переживаний за подругу. Но, слава богу, нервотрепке наступил конец, что несказанно радовало Долли. Она приехала в кафе с утра пораньше, надеясь встретить Нину, которая всегда появляется на работе первой. А не тут-то было! Кафе оказалось закрытым. Долли расстелила газету на ступеньке у входа со двора, села, достала общую тетрадь и погрузилась в чтение романа, к которому не прикасалась столько времени.

— Простите, я хотел бы видеть Нину, — раздался мужской голос.

Долли подняла голову. Перед ней стоял высокий, интересный внешне мужчина.

— Ее нет, — ответила она. — Я тоже ее жду. Что-нибудь передать?

— Она скоро придет? — вопросом на вопрос ответил он.

— С минуты на минуту. А вы кто?

— Меня зовут Глеб.

Долли непроизвольно вытаращила глаза, потеряв способность говорить. Появление этого человека не сулило ничего хорошего. Да и чего ждать от убийцы? Поразительно, что он не боится появляться открыто и средь бела дня. Долли напряженно соображала, что делать, а он поинтересовался, кто она такая. Не услышала. Он повторил:

— Вы, простите, кто? Как вас зовут?

— Д-долли, — пробасила она, соображая, зачем ему нужно знать ее имя. Вдруг вспомнила, как она и Нина были в его доме, как он на них напал и забрал кассеты. Он ищет не только Нину, Долли тоже. Свидетелей убирают!

— Нина рассказывала о вас, — улыбнулся он, но, видя, что Долли не идет на контакт, добавил: — Я зайду позже, передайте Нине, что мои родители сегодня хотят встретиться с ней. Пусть спланирует день, чтобы вечером быть свободной. Вы слышите? — Долли кивнула, мол, слышу. — Да, и пусть захватит фотографии.

— Какие фотографии? — выдавила она.

— Фотографии сына. Она обещала показать их. Кстати, вы с ним знакомы?

— С кем?

— С сыном Нины.

Долли не представляла, что именно отвечать на идиотский вопрос. Нина обещала показать фотографии? Значит, она и Глеб уже встречались. Когда, если вчера Нина ничего не говорила об этом, а Долли ушла домой часов в восемь? И, пардон, откуда взялся у нее сын? Ведь еще вчера не было никакого сына. На всякий случай Долли неопределенно наклонила голову в сторону, то ли подтвердила знакомство с сыном, то ли отрицала оное. Глеб озадаченно смотрел на нее некоторое время, потом еще раз попросил все передать Нине и ушел.

— Ой, Нинка, Нинка, — схватилась за щеку Долли. — Тебя не угомонить. Когда же ты придешь? Я тут с ума теперь сойду.

Нина захлопнула дверцу авто, ждала, когда к ней приблизятся Рыков, Дима и мужчина с фотоаппаратом, за которым заехали по дороге. Те неспешно подошли, Анатолий Трофимович указал на большой дом:

— Вот здесь мы возьмем ребенка для фотографий.

— «Детский дом»… — прочла она и задохнулась от возмущения: — Не пойду туда! Как у вас совести хватает использовать ребенка из детского дома? Ищите в другом месте.

— Нина, — перебил ее Рыков, — это самый надежный вариант. Сегодня мы больше нигде не найдем мальчика, а здесь есть выбор. Детский дом на окраине города, это гарантия, что мальчика случайно не встретят наши подозреваемые.

— Все равно это подло, — насупилась она. — Ай, вам меня не понять. Я росла без отца и матери, но хотя бы жила дома. Правда, бабушка не смогла заменить родителей полностью. А в классе со мной учились двое ребят из детского дома. Я примкнула к ним, потому что считала, что у нас общие проблемы, нас одинаково недолюбливали, ведь учителя требовали от остальных детей не говорить с нами о родителях. Но это же дети, как им удержаться? А знаете, о чем мечтает каждый из такого вот дома? Что за ним обязательно придут и заберут его. Я не хочу видеть несчастные глаза и давать повод к надежде.

— Нина, перестаньте молоть чепуху, — раздраженно бросил Дима.

— Мы всего лишь сфотографируем мальчика, больше он нас не увидит, — присоединился к уговорам Рыков, у него терпения по отношению к Нине оказалось больше. — Пацана из семьи Глеб может случайно встретить с родителями. Как тогда быть? Ведь это вы наплели ему про ребенка, теперь нечего отступать.

— Я же еще и виновата, — буркнула она. — Ладно, идемте. Надеюсь, на этом и закончится наша авантюра.

Директор детского дома с вековой усталостью на лице спокойно выслушала весьма странную просьбу, но выяснять, зачем да почему, не стала. Раз просят сотрудники прокуратуры, значит, для дела. Одна загвоздка — дети данного возраста в школе, придется подождать, пока воспитательница приведет мальчика.

— Только у нас просьба, — сказал Рыков, — мальчик должен быть… как бы сказать точнее… не забитый. Нам нужен живой, веселый ребенок, способный сыграть роль сына этой очаровательной женщины.

— Ну, с весельем вы не по адресу, у нас дети обделенные, им не до веселья, — вздохнула она. — Но подвижного ребенка найдем. Славка вам подойдет. Он хороший мальчик, сообразительный, в драматическом кружке играет. Недавно в «Мухе-Цокотухе» сыграл паука, все были в восторге. Подождите минуточку.

Она ушла искать воспитательницу, а Нина проворчала:

— Паука играл! Паука, который хотел убить Муху-Цокотуху. Вам не кажется, что такие роли для детей опасны? Вырастут и захотят по-настоящему прикончить какую-нибудь… муху.

— Не стоит так мрачно смотреть на мир, — усмехнулся Рыков. — Вон вам живой пример — жена Глеба. Занятия горнолыжным спортом далеко не каждому по карману, на это требуются большие деньги. Одна экипировка чего стоит. У Валентины было все — деньги, наряды, украшения, богатые родители, богатый муж. Она получила хорошее воспитание, наверняка в школе играла хороших девочек. А занималась вымогательством, причем в извращенной форме. Не думаю, что роль паука негативно повлияет на мальчика в будущем. Это всего лишь игра. Дети и в войну играют.

— А потом, став взрослыми, воюют, — упрямо сказала Нина.

— Не все же, — улыбнулся он.

Мальчика привели через сорок минут, школа, где он учится, была недалеко. Особенного в нем ничего не было, разве что излишне упитанный и небольшого роста. Глаза серьезные и серые, светловолосый, но возрастом старше, чем нужно. Нина осталась недовольна:

— Он же большой! Сколько ему лет?

— Мне? — спросил Слава. — Восемь скоро.

— А нам нужен шестилетний, — возмутилась Нина. — Славик не подойдет.

— Девушка, — с безразличием сказала директор, — у детей возраст определить трудно. Смотришь на девочку, думаешь, ей пятнадцать, а на самом деле всего двенадцать. Сейчас дети пошли крупные. А уж шесть, семь, да и девять лет не различишь, поверьте.

— Сойдет, — заявил Рыков.

— Ну, как знаете, — безнадежно вздохнула Нина.

Рыков обрадовался, что не пришлось долго уговаривать ее, и приступил к режиссуре съемок. Он выбрал «натуру»: столовую, двор, игровую комнату. Правда, Нина попробовала возразить, что во всех этих местах не хватает домашнего уюта, но от нее отмахивались все без исключения. Нина, бегая переодеваться в кабинет директора, попутно думала, что стала средством достижения цели, не больше. Ею руководят, не считаясь с ее мнением, а она привыкла делать все сама. Впрочем, инициатива помочь Рыкову исходила от нее, теперь остается только подчиниться. Но как трудно подчиняться!

Слава переодевался у себя в комнате, выполнял поручения неторопливо и ответственно. Нину фотографировали в профиль, так как синяк еще виднелся на скуле, или со спины, или она склонялась низко над «сыном», пряча лицо, когда тот рисовал. Нащелкали две пленки совместно с Ниной и отдельно фотографировали Славика. У директора нашлись семейные фото мальчика, которые она хранила в отдельном альбоме. Забрали несколько фотографий Славки с клятвенными заверениями, что обязательно вернут. Только после обеда Нина примчалась в кафе, упала на стул в кабинете и замерла. Недолго упивалась тишиной и покоем, в кабинет влетела Долли:

— Нинка! Приходил Глеб! Ты слышишь? Он приходил сюда, искал тебя!

— Ну и что? — произнесла Нина, доставая из сумочки фотографии.

— Как — что! Это же Глеб был!

— Я с ним еще вчера виделась, — пожала плечами Нина.

— Да?! — вытаращилась Долли. — Вчера? И он не убил тебя?

— Как видишь, я жива. Не только не убил, но почти сделал предложение.

— Усыпляет бдительность, — недобро сощурилась Долли. — Я, мол, к тебе всею душою и телом, а потом выберет момент и грохнет тебя. Не верь ему, Нинка.

— Я и не верю. Кстати, чего он хотел?

— Пригласить тебя домой на сегодняшнее рандеву с предками. Не ходи. А, еще про сына спрашивал. Сказал, что у тебя есть сын. Нин, у меня челюсть отпала…

— Что ты ответила? — испугалась она.

— Ничего. А что надо было ответить?

— Правильно сделала. Потому что у меня есть сын.

У Долли вторично за сегодняшний день отпала челюсть. Она смотрела на Нину с подозрением, как на тяжелобольную. Нина догадалась о потрясении, царившем в душе подруги, кинула стопку фотографий:

— Смотри. Это он.

Долли опасливо взяла снимки, перебрала без особого интереса, аккуратно положила на стол и пододвинула к Нине, не сказав ни слова.

— Тебе не нравится ребенок? — уже забавлялась Нина. — Смотри, какой пухленький, симпатичный. А талантливый! Он паука играет в «Мухе-Цокотухе».

— Нинка, — наконец вымолвила Долли с ужасом, — что опять тебе взбрело в голову? Какой ребенок? Зачем он тебе? Глеб догадывается, что ты знаешь, кто убил его жену. И ребенок тебя не спасет.

— Не пугай, самой страшно, — потупилась Нина. — Я сказала Глебу и его родителям, будто у меня есть ребенок, Рыков нашел мальчика. Так надо, Долли, поэтому не смотри на меня с осуждением и не читай нотаций. Мы решили с Рыковым…

— Да сволочь твой Рыков! — взорвалась Долли. — Подставляет тебя! Ты хоть чуточку представляешь, куда это может завести? Я думала, ты утихомиришься после всей этой кутерьмы. Но нет. У тебя опасная страсть к приключениям. Тебя точно пришьют! И Глеб, и его родители! Они выяснят, что нет никакого сына, и пришьют.

— Умоляю, Долли! — взвыла Нина. — Не надо больше слов! Убийца не найден, он убил троих! Мы с тобой на очереди, потому что знаем очень много. Я хочу освободиться от страхов. Буду лгать им даже под пытками. Да, у меня есть сын, на этом буду стоять насмерть, а ты подтвердишь. И пусть покрутятся. А я тем временем определю левшу. Моя миссия заключается в этом. Думаю, это не опасно.

— Нинка, все же знают, что у тебя никогда не было сына, а тут вдруг сразу семилетнего выродила. Так не бывает. Тебя обязательно кто-нибудь заложит. — Нина подскочила, схватила пальто и сумочку. — Куда ты, ненормальная?

— Бабки! Я о них забыла!

— Какие еще бабки? Опять кому-то должна?

— Не те бабки, а мои бабки! — крикнула она, выбегая из кабинета.

Запыхавшаяся Нина собрала на кухне трио бабулек и выпалила:

— Я хочу сказать, что очень благодарна вам и люблю вас. Я знаю, что вам можно доверять. Запомните, у меня есть ребенок. Ему скоро семь лет. Вы нянчили младенца, потом его забрала моя мама. Вот его фотографии!

У бабушек появилось то же выражение на лице, что и у Долли: глаза навыкат, челюсти чуть не отвалились. А у Матильды Степановны брови взметнулись так высоко, что едва не улетели со лба. Машка Цеткин, как самая закаленная, пришла в себя быстрее остальных:

— Нинка! Чего плетешь-то? Ты чего опять удумала? Тебе мало тюрьмы? Какой ребенок, где ты его взяла? Украла?

— Мария Борисовна, как вы могли обо мне такое подумать? — спокойно ответила Нина, восстанавливая заодно дыхание. — Я не крала и не собираюсь. Но кто бы ни спросил у вас о ребенке, говорите: есть. Это не только моя просьба, но и следователя Рыкова.

— Ниночка, — всплеснула руками Матильда Степановна, — врать грешно!

— Ты бы помолчала, святая Матильда! — осадила ее Машка Цеткин.

— Я никогда не вру! — пискнула та, помахав пальцем перед ее носом.

— Не ссорьтесь, — вкрадчиво сказала Нина. — Помогите мне, пожалуйста. Я вас очень-очень прошу. От этого зависит моя жизнь.

— Допрыгалась! — вставила Машка Цеткин. — У вас, у бизнесменов, от всего жизнь зависит. Гляди, чтобы не замочили тебя…

— Ай, Маша, будет тебе! — замахала на нее руками Любочка Алексеевна. — Нина, ты хотя бы объяснила нам, а то мы ничего не понимаем. Как бы не навредить тебе…

— Нынче они только перед фактом ставят: нате вам ребенка, — проворчала Машка Цеткин, сгребая фотографии. Опустив со лба очки, недолго рассматривала каждую. — Это ж кому ты приготовила такой подарочек, а? Этому, что жил у тебя? Не стоит он жертв.

— Ну, пожалуйста, — канючила Нина. — Все будет хорошо, если вы мне поможете. Неужели трудно подтвердить, что у меня есть ребенок? Это временно…

— Хорошо, — растерянно произнесла Любочка Алексеевна. — Раз тебе надо, мы скажем… Но если нас спросят, мы же должны знать подробности, например, имя…

— В подробности вдаваться необязательно, — учила их Нина. — Просто отвечайте: есть, и все. А дальше уходите от этой темы, ну, мол… не хотим говорить, Нина запретила. А имя… Славка! Да, Славик. Хорошее имя. И мальчик симпатичный, немного толстенький, ну, так я же его кормлю… то есть не я, а мама. А я высылаю ей деньги. Да, родился он в августе. Четыре месяца был с нами, потом мама забрала его. Договорились? — Бабушки нехотя, но утвердительно кивнули. — Тогда чао! Я вас обожаю.

Нина не покривила душой, признавшись бабушкам в любви и обожании. Она знала их с раннего детства, знала их привычки, достоинства и недостатки, которых до недавнего времени было слишком много. Зачастую они раздражали, бывали несносными, занудливыми, ворчливыми, но бабульки оказались преданными Нине. Чем это объяснить? Она сомневалась, что причина только в тех яствах, которые частенько приносила из ресторанчика. Коммуналка — это не просто целая жизнь в коллективе, это еще внутренние связи, которые формируются длительным и совместным проживанием. Нина помнила, как пятерки из школы обсуждались на кухне, как ходили бабульки на собрания класса, когда родная бабушка болела, как отмечались ее дни рождения, как всем коммунальным коллективом пришли на выпускной бал, как складки на бальном платье придирчиво осматривались всей квартирой… А когда она однажды пришла домой пьяная! Бабули ночь не спали, выхаживали неразумное дитя. Да много чего было хорошего. Но почему-то за повседневной суетой хорошее быстро забывается, помнится только то, что происходит сию минуту, а данная минута бывает порой далеко не сладкой. Нина именно сегодня поняла, что не осталась сиротой в общепринятом смысле этого слова после смерти бабушки. Она часто вела себя со старухами грубо из-за их постоянного надзора. Да вот какая штука: они-то считали ее родной и единственной, впрочем, и у Нины никого больше не было на свете, разве что Долли. Садясь в свою «копейку», она ощутила в себе силу, потому что у нее есть большая семья. Она не одна на свете, а это великолепно.

Глеб рассматривал фотографии Славки несколько отстраненно, словно они не имели к нему отношения. Конечно, это так и есть, но Нина ревностно следила за ним. Да, она обманывает его. А он? Он не обманывал, когда пришел с двумя трупами за плечами? Она ему поверила, он ей не верит. Какая разница: твой это ребенок или чужой? Любишь, тогда прими с нагрузкой. Он же не хочет перегружаться. А ведь не грызет хлебные корки, напротив, его доходы прокормят десятерых сыновей. Ну и черт с ним — Нина уже окончательно распростилась с Глебом.

Он отложил фотографии, неопределенным тоном сказал:

— Впечатляет.

Ни расспросов, ни хотя бы фальшивого умиления — ничего.

— Я не прошу тебя признать Славку, — стала в позу обиженной Нина. Брошенные женщины с детьми на руках чувствуют обиду. Во всяком случае, ее укололо отношение Глеба, хоть это и не их сын. Нина гордо заявила: — Пусть все остается как было.

— Давай этот вопрос отодвинем на потом? А сегодня поедем заново знакомиться с моими родителями. Ты готова?

У Глеба серые глаза, как у Славки, — это удачно, но не цвет привлек внимание Нины в данную минуту. Она пыталась прочесть в его глазах истинные намерения. Да поди угадай, что он скрывает и чего добивается. Глаза ясные, излучают любовь. Любовь ли? Не хитрость ли, завуалированную лирической патокой? Нина тряхнула головой, в конце концов все скоро выяснится.

— Ты не хочешь ехать к моим родителям? — спросил он, наблюдая, как ему показалось, за колебаниями Нины.

— Дело не в этом… Впрочем, если честно — да, я не хочу ехать. Нам всем не мешает оправиться от потрясений, тебе тем более. Боюсь, когда ты придешь в себя, то передумаешь отдавать мне вторую половину дома вместе с собой. Я всего лишь хочу дать тебе время, поэтому не стоит торопиться…

— Нина, однажды я совершил глупость, заплатил за нее дорого. Сейчас я не собираюсь терять тебя второй раз, мне не нужно время. Поехали?

Три недели назад, услышав эти слова, она бы унеслась на небеса, да там бы и осталась. Но сегодня Нина предпочитает основательно стоять на земле.

— Хорошо, — легко согласилась она.

— Только у меня есть просьба, — замялся Глеб. — Обещай, что выполнишь ее.

— Постараюсь выполнить, — уклонилась она от обещаний.

— О сыне воздержись говорить сегодня, хорошо? Это временно…

— Ты хочешь сделать анализ крови? — ухмыльнулась Нина. — Ну, нет, дорогой, колоть ребенка я не дам. Либо верь на слово, как я поверила тебе, либо катись к черту.

— Я только попросил не говорить о сыне сегодня.

Нина заметила, как на скулах Глеба заходили желваки. Куда же подевалась его властность? Стерлась на зубах после убийства жены? Раньше он не прилагал усилий сдерживать себя, раньше он требовал полного подчинения. Нина лишний раз убедилась, что нужна ему. Только вот зачем? Ничего, ничего, тайное всегда становится явным.

— Так мы едем? — поднялась со стула она. Встал и Глеб…

Долли проводила их взглядом, когда они пересекали зал кафе. Едва за ними захлопнулась дверь, она торопливо допила кофе, ринулась на улицу, где ее ждал Миша. Упав на сиденье, скомандовала:

— Вперед, Мишка. Едем за ними.

30

Родители Глеба жили в такой же квартире, что и Надежда — жена несчастного и покойного Лени, попавшего под нож маньяка. Переступая порог их дома, Нина подумала, что теперь ей расслабляться нельзя ни на секунду.

В гостиной, куда вошла Нина, кроме отца Глеба, был еще и Константин Львович. Это был мужчина в самом расцвете сил. Будучи на пять лет младше брата, выглядел он молодо, был холост, преуспевал, в отличие от Николая Львовича был полон обаяния. Но, вполне возможно, Нина предвзято относилась к папе Глеба, а уж о ее отношении к маме и говорить нечего. Оба Львовича стояли у камина и потягивали из бокалов тягучую жидкость коричневого цвета. В этом доме редко пили даже коньяк, если только он не какой-нибудь особенный. Любимыми напитками здесь были бренди, виски (по мнению Нины, гадость), пили дорогие вина и ликеры. Эти люди ни в чем себе не отказывали: ели лучшие продукты, пили лучшие напитки, одевались в лучших магазинах, отдыхали на лучших курортах. Эдем, да и только! Но в этом раю завелся и свой змий, который преподнес два истерзанных трупа. Третий труп вроде как не относился к данному обществу, но Нина знала: еще как относился! Оба Львовича о чем-то оживленно беседовали. Когда вошли Глеб и Нина, они выжидающе уставились на нее, она на них. Глеб взял ее за локоть и подвел к креслу.

— Добрый вечер, — сказала она с улыбкой, опускаясь в кресло.

Львовичи кивнули, не сводя с нее жадных глаз. Правда, у Константина Львовича взгляд был несколько игриво-любопытный, зато у Николая Львовича — типичного людоеда. «Не меня ли они предназначили на ужин?» — подумала она и оглянулась по сторонам. Не хватало людоедки в гостиной — мамы.

— Юля! — позвал Николай Львович. — Глеб и Нина пришли!

Со второго этажа спустилась Юлия Федоровна в длинном домашнем платье — халатов она не носила. Нина попробовала отбросить неприязнь к ней и отыскать в маме Глеба приятные черты, ведь предстояло с ней общаться целый вечер. К тому же Нина явилась сюда на правах невесты ее сына, а это обязывало вести себя пристойно. Итак, мама… невольно напросились сравнения. Рядом с подтянутым мужем Юлия Федоровна выглядела бабушкой, но это из-за полноты, вон и Дольке дашь все сорок. Но в отличие от Долли это пресытившаяся жизненными благами особа, что очень отразилось на ее внешности, особенно на лице. Привыкшая повелевать, Юлия Федоровна приобрела черты старухи из сказки Пушкина о рыбаке и рыбке. Ей всегда и всего мало — денег мало, власти мало, предприятий мало, поэтому отнимала предприятия у друзей. Имея власть, это не так уж трудно сделать. Втайне Нина удивлялась, почему ее до сих пор никто не грохнул, ведь обиженных ею людей полно. М-да, печально. Что-то не получилось создать из мамы приятный образ. Нет, видимо, Нине никогда не примириться с ней. Тем временем Юлия Федоровна подкатила к Львовичам и напялила на лик вежливую улыбку, фальшивую-префальшивую:

— Здравствуй, Нина. Рада тебя видеть.

— Я тоже, — кивнула в ответ Нина. Она не сомневалась, что мама Глеба рада видеть ее только на месте Валентины.

— Ма, что бы нам выпить? — спросил Глеб бодрым голосом.

— Все, что пожелаете, — сказала маман. — Нина, ты что пьешь?

«В отличие от тебя кровь я не пью», — подумала Нина, вслух произнесла:

— Водку. «Кровавую Мэри».

Водку она терпеть не могла, однако напиток кухарки не что иное, как водка, так наверняка думает Юлия Федоровна, и не стоит разубеждать ее. Мама взглянула на папу: как тебе эта плебейка? Нина про себя усмехнулась, а Николай Львович бросил сыну:

— Глеб, принеси томатный сок.

Сам же двинулся к бару, забитому бутылками до отказа, словно в этом доме живут одни пьяницы. Впрочем, пьяницы не пьют дорогущее пойло, пьяницы непривередливы. Николай Львович достал водку, а Константин Львович чему-то посмеивался, косясь на присутствующих. Глеб налил в бокал томатного сока, затем по лезвию ножа стал медленно лить водку. Нина завороженно следила за его руками, представляя, как этот же нож кромсает двух незадачливых любовников. Вот ужас — играть с убийцей в любовь… может быть, до гроба. Знать бы, кто окажется в гробу. Нина подняла глаза на Константина Львовича. Тот лукаво и незаметно для остальных подмигнул ей, затем подал бокал с «кровавой Мэри». Кстати сказать, Львовичи были похожи друг на друга, а Глеб похож на обоих братьев. Но только внешне. Характеры у всех троих разные.

Юлии Федоровне Николай Львович налил вина, а мужчинам — бренди. На столе уже стояли маленькие бутерброды и нарезанные ломтиками лимоны и апельсины. Домашние батраки не мелькали, значит, ужином Нину кормить не собирались. В неловкой тишине подняли бокалы, замерли. Кажется, никто не решался взять на себя смелость произнести тост. Сегодня среди них присутствовала Нина, значит, они обязательно должны были поблагодарить ее за спасение Глеба. Но у мамы и папы язык не поворачивался благодарить кухарку — низшее сословие. Внезапно от всей этой натянутости, от непривычной и фальшивой обстановки, от нежелания признать заслуги бывшей невесты своего сына стало смешно. Нина весело спросила:

— За что пьем, господа?

— За тебя, Ниночка, — подхватил веселый тон Константин Львович. — За то, что ты спасла нашего Глеба. Ты чудная, очаровательная, безумно похорошела…

— Да, спасибо, Нина, — выдавила маман, прервав поток комплиментов. Папа хмуро поглядывал то на брата, то на жену из-под насупленных бровей.

— Благодарю, — улыбнулась Нина и отпила глоток. Ладно, играть так играть, лгать так лгать. — Но вы зря, Константин Львович, преувеличиваете мои заслуги. Глеб в моей помощи не нуждался, слава богу, убийцу нашли. Извините, я нечаянно напомнила…

— Ничего, ничего, — проскрипела недовольно маман, — мы все равно только об этом думаем. Чудовищное событие, в себя не могу прийти.

— Вы хотели извиниться перед Ниной, — мягко напомнил Глеб.

— Да, — взял инициативу в свои руки папа. Нельзя сказать, что просить прощения ему было приятно. — Прости нас, Нина, мы плохо о тебе подумали.

— Пойми нас, — поддержала нехотя мама, — тут такое несчастье, а Глеб пропал. Никто о нем ничего не знал. Вдруг становится известно, что ты дала телефон нашей Валентины Наденьке… Ну, ладно, ты и так все понимаешь.

— Давайте не будем углубляться в недавний кошмар, — предложил Константин Львович. — Согласен, потрепало нас сильно, но все закончилось. Нечего упоминать имя Валентины, она была редкостной тварью. В общем, хватит об этом. Выпьем? За Нину!

«Тварь… тварь… — повторила про себя Нина. — Когда убивали Валентину, Роберт слышал это слово от убийцы. И Глеб сказал его над телом жены. Теперь его произнес Константин Львович. Правда, орудует он правой рукой, и кинуть в него нечем. Не бутылкой же запустить! Он все время поднимает тост за меня. И комплиментами забросал. Почему? И имя у него на букву “К”. Но Рыков не назвал его… О, я несу чушь. Он слишком… барин. Не барское это дело — убивать».

— Ты очень изменилась, Ниночка, — говорил во время ее внутреннего монолога Константин Львович. — Выглядишь сногсшибательно. Признаюсь, если бы не Глеб, я бы отказался от холостяцкой жизни ради тебя. Ведь мой полтинник еще не возраст?

— Не возраст, — кокетливо согласилась Нина.

— Костя, — сказала маман, — не прошло и сорока дней, чтобы намекать на их отношения.

— Мама, я не собираюсь ради приличий строить из себя страдающего мужа. Не забывай, чем занималась Валентина и с кем, — жестко бросил Глеб.

— Ну вот, опять Валентина, — вздохнул Константин Львович. — Мне ваша Валентина скоро будет сниться в страшных снах. Перемените тему, черт возьми.

Нину забавляли все четверо. Папа Глеба отмалчивался, сосредоточившись на бокале с бренди, словно на дне видел захватывающий боевик. За фразами маман читалось: не пущу в свою семью кухарку. Дядя Костя был излишне галантен, весел и говорлив. Глеб хмур. А почему бы на самом деле не переменить тему? Несмотря на просьбу Глеба, Нина раскрыла сумочку и достала снимки со Славой:

— Да, кстати, я обещала показать вам сына, вот его фотографии.

Глеб метнул в нее испепеляющий взгляд, Нина проигнорировала его. В конце концов, не налаживать отношения она сюда прибыла. Сыночек Нины раздразнит семейку, это уже приятно. Мама и папа не решались взять фотографии в руки, зато Константин Львович протянул руку к ним:

— Ну-ка, ну-ка, покажи…

Она принялась показывать ему фотографии, поясняя:

— Здесь сыну пять лет. А здесь уже шесть. Это мы недавно фотографировались. И это. А здесь ему… на обороте написано. Да, полгода.

— Глеб говорил, ты пошутила насчет сына… — сказала мама с надеждой в голосе.

— Это он пошутил, — уточнила Нина.

— Чудный малыш, — восторженно произнес Константин Львович, рассматривая снимки. — Только немного толстоват, ты не находишь, Нина? У нас в роду все худые… Ах да, он в бабушку Юлю пошел.

«Бабушка» Юля заметно дернулась, затем алчно протянула руки к фотографиям. Нина поспешила смягчить шок:

— Моя мама тоже полная. А здесь сын пошел первый раз в школу…

Ничего себе, ляпнула! Эту фотографию несколько раз показывала директриса, умиляясь мальчиком, Нина и запомнила, что на ней первоклассник.

— Ты же говорила, он пойдет в школу осенью, — хищно процедила Юлия Федоровна.

— В первый класс пойдет, а на фото он пошел в подготовительную группу, — сообразила Нина. — Теперь в школу набирают шестилеток, чтобы подготовить к первому классу. Сейчас такая сложная программа, ребенку не осилить ее сразу. — О тонкостях педагогики и подготовительных группах она узнала от знакомой учительницы, когда придумала семейные обеды. Тут же взяла на мушку и подготовительные группы как потенциальных клиентов. — А здесь он в роли паука. Славик играл роль паука в спектакле «Муха-Цокотуха».

— Его зовут Славик? — переспросил Константин Львович. — Замечательно.

Наконец, и Николай Львович проявил интерес к внуку, молча взял фотографии, рассматривал, отдавая жене. На двух снимках со Славиком в роли паука задержался, взглянул на Нину и сказал, не вкладывая во фразы своего отношения к ребенку:

— Талантливый мальчик. Когда ты нас с ним познакомишь?

— Не знаю. Мама обещала его привезти…

— В следующую субботу, — строго перебил ее Николай Львович. — Мы отмечаем на даче день рождения Юлии Федоровны. Будет узкий круг. В нашем положении отмечать даты в ресторане не годится. Тебе хватит времени привезти сына. На даче и посмотрим на мальчика.

— Вы что же, сомневаетесь, что это мой сын? — вызывающе спросила Нина.

— Я все сказал, — ответил он. — Прости, Нина, но твои утверждения выглядят неправдоподобно. Я хочу видеть мальчика, фотографии еще не повод верить тебе. Или ты привезешь его на дачу, или наш дом для тебя будет закрыт.

— Он не похож на Глеба, — вставила маман.

— Зато похож на меня, — огрызнулась Нина. — Извините, мне пора.

Она встала, проводить ее пошел Константин Львович, облобызал руку, обдавая знакомым одеколоном, и шепнул:

— Придавила ты их, Нина. Я на твоей стороне.

— Спасибо, — буркнула она и вылетела во двор.

На улице глубоко вдыхала свежий воздух, словно в квартире его не хватало. Глеб вышел немного позже, открыл ей дверцу, Нина забралась в джип, внезапно разозлившись: «Автобус мой, а он на нем разъездился! Даже доверенность не сделал, нелегальщик».

— Я же просил тебя не затрагивать эту тему, — раздраженно бросил Глеб, выруливая на проезжую часть дороги. — Неужели было трудно умолчать?

— Прости, меня завела твоя мама. — И Нина виновато опустила голову, пряча негодующие глаза. — Почему она так не любит меня? Я подумала, что, увидев внука, она станет добрее. Ошиблась. И в твоем отце, и в твоей матери.

— Они будут на седьмом небе от счастья, когда получат доказательства, что это их внук. Я собирался сначала…

— Сделать анализ! — вспыхнула Нина. — Ни за что! Пусть не признают Славку, мне чихать. Никаких анализов не будет. Знаешь, некоторые чужих детей любят как родных.

— Не усложняй все, — рассердился Глеб. — Мне не нужны проблемы с родителями, пойми это. Внук — их мечта, наследник… Чужого ребенка они не признают и не примут, а обман не простят.

— А ты? Для тебя это очень важно?

— Нина, хватит толочь воду в ступе.

Что ж, поход в гости нельзя назвать бесполезным. Сегодня она узнала истинного Глеба — исполнительного сына, который боится родительского гнева. И не только это. Он эгоист, за самодостаточностью Нина не разглядела самодовольства; чванство и гонор принимала за капризы и строгость. Годы, годы заблуждалась на его счет. Понадобилось всего две с половиной недели, чтобы многое уразуметь. А главное, случись подобная история с Ниной, она бы осталась в одиночестве, уж Глеб не кинулся бы ей на помощь. В довершение ко всему он подозревается в убийстве. Обидно, она была глухой и слепой. Нина послала бы его прямо сейчас далеко-далеко, да нельзя. Она должна выяснить, кто убил Валентину, Леню и Роберта. И выяснит, потому что этот человек опасен для нее. Какую же интригу Глеб плетет сейчас, если без соизволения мамы и папы шагу не решается ступить? Неужто они разрешили ему жениться на презренной кухарке? Тогда логически вытекает следующий вопрос: если, не желая этого, дали согласие на женитьбу, что они все затеяли? Черт, а положение безвыходное: Славку не привезешь им.

Долли, увидев, что Нина благополучно вошла в дом, а Глеб укатил на броневике, сказала Мише:

— Вези меня домой. Сегодня обошлось.

— Ну, девчонки, заигрались вы в шпионов, — пробормотал Миша, разворачивая машину. — Морды бы набить тем, кто вас использует.

— Вот пойди и набей морду следователю. Это он сговорился с Ниной. Все шептались, от меня таились, будто догадаться нельзя, о чем договариваются.

— Поговорю и со следователем, — пообещал он.

31

— М-да, накрутили… — высказался Рыков утром. Они снова встречались на нейтральной территории, а именно в парке на глухой аллее. — Одного не пойму, чего папа Глеба так въелся в ребенка? Зачем он ему так срочно понадобился?

— Богатство некому передать, — сказала Нина. — Глеб не слишком-то исправно занимается бизнесом, работает только под пинками папы и дяди. Печернины достигли всего, теперь им не хватает игрушки, которую они с энтузиазмом примутся портить. Еще я заметила, что наш внезапный альянс с Глебом родителям не нравится, но они вынуждены принять его.

— Допотопность какая-то, — вывел Рыков. — Так что будем делать?

— Откуда я знаю! Простите, Анатолий Трофимович, не понимаю, как это получается. Я настраиваюсь сносить унижения, поддакивать, а потом как бес какой толкает на необдуманные поступки. Стоит им проявить неприязнь ко мне, у меня срабатывает рефлекс ответного удара. Боюсь, будет мало пользы от моего участия в этом деле, хотя я хочу помочь.

— Теперь поздно об этом говорить, — вздохнул Рыков. — У нас времени до субботы четыре дня, так? А если показать им Славика? Мы успеем его подготовить.

— Вы с ума сошли?! — взвилась Нина. — Одной мне рисковать куда ни шло, но еще и ребенком… Нет, ни за что! Даже не уговаривайте.

— Да что с ним случится? Не съедят же его! Вы повезете мальчика, а часа через два-три за ним приедут и заберут. Попросите об этом кого-нибудь из друзей. Зато вы попадете на торжество. Им же важно посмотреть на него, увидеть кровинушку родную. Кстати, о крови! Согласитесь на анализ. Это повысит доверие к вам.

— Что вы несете! — взбеленилась Нина. — Слава — маленький ребенок, он проболтается, нечаянно проболтается. Его подвести к откровениям ничего не стоит.

— Не отходите от него ни на шаг, все и обойдется.

— Слушайте, вы! — закричала она, так как больше нечем было пронять следователя. — Вы бы отдали своего ребенка? Там будет убийца, вы, как никто, должны это понимать! Если он каким-то образом пронюхает… нас со Славкой найдете где-нибудь в лесу много месяцев спустя.

— Во-первых, мальчика не тронут в любом случае. Во-вторых, мы прилепим вам «жучок» и услышим все, что с вами произойдет. В-третьих, сначала попробуем Славу на роль вашего сына. Если у меня возникнут хотя бы мизерные сомнения, что он не справится, дадим отбой операции. Нина, надо лишь определить, кто из мужчин левша. Как только выясните, смывайтесь с дачи, мы будем ждать неподалеку.

— А дальше? Вы же не возьмете этого человека сразу? У вас же улик нет. Погодите, погодите… — Нина округлила глаза и смотрела на Рыкова, словно заметила нечто необычное в нем. — Вы случайно не спровоцировать его хотите? Поэтому меня толкаете в дом Глеба?

— Бог даст, до этого не дойдет, — успокоил ее Рыков.

Его слова не убедили Нину, а мнение, что из нее делают приманку, окрепло. Вот тебе и законник! Выходит, надеяться следует только на себя… От потрясения Нина едва могла говорить:

— И вам неважно, что вы рискуете моей жизнью и жизнью ребенка, за которого некому вступиться, потому что он ничей. Здорово, Анатолий Трофимович, у меня нет слов.

Он выслушал с флегматичным спокойствием, затем мягко заявил:

— Вы плохо обо мне думаете. Можете отказаться, но должен вам напомнить. Убийца знает, что вы читали дневник Валентины, знает, что вы искали кассеты. Не хотелось пугать вас раньше, но у меня есть основания думать, что он следил за вами, когда вы пошли на свидание с Робертом, поэтому опередил вас и убил его. Ваших показаний мало, чтобы взять того же Глеба…

— Но дневник из кабинета выкрал не он, — возразила Нина. — В ту ночь он находился у меня дома.

— Вы уверены? Он мог подсунуть вам снотворного, выйти и вернуться, пока вы спали. Да вы же сами, Нина, недавно рассуждали логически. И еще вчера согласны были брать его голыми руками. Что теперь-то случилось?

— Славка. Я боюсь, он продаст меня.

— Всего пару часов проведет мальчик с вами на даче, — уговаривал он. — Там никто вас не тронет, а вот за пределами дачи… вам не следует гулять. Подумайте, ведь вы на очереди. Неужели вам не хочется разоблачить этого человека?

— Глеба? Вы все же думаете, что это он?

— О своих подозрениях я говорил. Это левша. И необязательно это будет человек с именем на букву «К». Кстати, кассет, где Валентина занимается сексом с личностями на «К», нет. Мы изъяли у Роберта кассеты с другими людьми, допросили их, пообещав, что их похождения не выйдут за пределы прокуратуры. У всех есть алиби, к тому же они расплатились с Валентиной.

— Алиби, алиби… — пробормотала Нина потерянно. — Меня уже тошнит от слова «алиби». Вы говорили, убить мог наемник, которому заплатили.

— Нина, убивал разъяренный человек, — доказывал Рыков. — Наемник воспользовался бы пистолетом, это надежно и быстро. А наш убийца был вне себя от бешенства, поэтому не ограничился одним-двумя ударами, а кромсал Валентину. На Леониде ран меньше, меньше их и на Роберте. Значит, Валентина сильно его допекла. Он все сделал сам, сам же и вел расследование, чтобы найти кассеты и сообщника Валентины. Я не узнаю вас. То вы сломя голову бросаетесь в пекло, не посоветовавшись ни с кем, то трусливо поджимаете хвост. Почему такие крайности?

— Если бы без мальчика… — сдавалась Нина. — Я боюсь.

— Не бойтесь, все будет хорошо, — заверил Рыков.

— Можно мне еще подумать?

— Думайте, — надулся он. — Но недолго, у нас времени нет. Если передумаете, как будете объяснять все Глебу и его родителям? Это еще один ваш прокол, дающий убийце право уничтожить вас. Поймите, он воспримет шутку с мальчиком как подкоп под него. Думайте, а я попробую выдрессировать Славку.

Он ушел, а Нина еще посидела на скамейке. Погода ухудшилась, дул ветер, нагнал темные тучи. И на душе стало неспокойно. Двадцать пять раз Нина перемывала одно и то же, двадцать пять раз выходило, что убил Глеб. Только маленький процент говорил: не он. Что же мешает Рыкову поставить в этой истории точку? Наверное, тот маленький процент, который терзает и Нину. Если Глеба упрячут за решетку, а настоящий убийца останется на свободе, он протянет руки к ней, потому что постоянно будет бояться Нины. Она тоже боится его, ужасно боится. И мечтает освободиться от этого страха.

— Делать, видимо, нечего, — удрученно сказала вслух Нина. — Попытаюсь. Но это будет последняя попытка с моей стороны. И пусть попробует Рыков подвести, я его…

Нина решительно поднялась со скамьи, закутала нос в шарф и двинула по направлению к выходу. Несколько раз оглянулась. Кто знает, может, убийца и сейчас следит за ней?

Глеб регулярно заезжал к ней в кафе, обволакивал словесами, завлекал, намекал, мол, не пора ли встретиться в интимной и романтической обстановке. Нина приводила весомые аргументы: на ее территории нельзя из-за бабулек, стены там тонкие, неприлично, а на его территории тем более нельзя. В своем доме он не живет, у родителей встречаться пошло. Он предложил снять гостиничный номер.

— Брезгую спать на гостиничных простынях. — В доказательство Нина сморщила носик и передернула плечами. — Куда ты так торопишься? У нас масса времени впереди.

— Мне показалось, что ты до сих пор любишь меня, — упрекнул он ее.

— А мне кажется, что ты из благодарности реанимируешь наши отношения, — уклонилась от заверений в вечной любви она. Глеб хотел возразить, но Нина не дала ему такой возможности: — Только не надо слов, прошу тебя. Я знаю, что ты скажешь, будешь уверять в обратном. Но я не могу отделаться от мысли, что ты не совсем искренен. Мне нужно время, чтобы я заново привыкла к тебе.

Она намеренно уходила от темы «любовь» и всего, что с этим связано. Искусно лгать Нине удается, когда ложь незапланированная, нечаянная, без злого умысла. В этом случае получается не ложь, а поиск выхода, который часто заводит в тупик, как получилось со Славкой. С Глебом иначе. Хоть и продолжала упорно лгать ему, но это уже постфактум, шлейф от предыдущей лжи, не более. А вот лгать, будто она без ума от него, Нина не в состоянии, потому что за сим должно следовать продолжение — постель. Два года она ни о ком не думала, кроме Глеба, бредила им, мечтала любой ценой его вернуть. Когда же счастье стало близким и возможным, она готова убежать от него далеко-далеко. Дело не в том, что Глеб был на подозрении. Был, потому что Нина два раза проверила его по тесту Рыкова. Он поймал правойрукой пачку сигарет, затем скомканный шарфик, шутливо брошенный в него. Значит, не он убивал, не он напал на нее в доме и отобрал кассеты. Только этот факт уже ничего не менял, просто Глеб стал чужим, Нина катастрофически быстро остывала к нему.

— Да, ты очень изменилась, — сказал он скорбно.

— Не меняются только дураки, у них мозгов нет анализировать и делать выводы, — очень серьезно сказала Нина и тут же переменила тему: — Во сколько заедешь в субботу?

— В четыре часа. А ты привезла сына?

Взгляд Глеба при упоминании о сыне остался холодным. Не верит, что мальчик с фотографий сын Нины и его. Правильно делает. Но у бабушек он ненавязчиво поинтересовался о сыне. К счастью, старушки не подвели, Нина наградила их великолепным обедом, привезенным из ресторанчика.

— Он приедет в пятницу, — сказала она. — Только прошу тебя передать папе и маме, чтобы с их стороны не было никаких намеков на родственные связи. Желательно к Славке относиться как к постороннему, не оказывать знаков внимания. И тебя это тоже касается.

— Не беспокойся, без доказательств они не признают его.

— Глеб, это мое условие. Если замечу движение в сторону Славки, сразу уеду, но травмы ребенку не допущу. Он рос без вашей помощи, поэтому я вправе ставить условия.

— Хорошо, хорошо, — миролюбиво улыбнулся он.

Нина не отказывала ему в одном — в прощальном поцелуе. Да иначе нельзя, такую малость она должна позволять, дабы Глеб не заподозрил с ее стороны капкана. Она мечтала, чтобы скорее наступила и прошла суббота. Возможно, субботний день принесет освобождение.

Долли не докучала расспросами, Нина сама ввела ее в курс дела. Как ни странно, Долька не отговаривала от неосмотрительного шага, только вздохнула:

— Будь осторожна, умоляю тебя.

— Постараюсь. Да мне предстоит не так уж много сделать, не переживай. А ты приедешь с Мишкой и заберешь Славку. Только далеко не уезжайте, ждите меня, я хочу уехать с вами. Узнаю и скажу Рыкову, кто левша, и прибегу к вам.

— Сделаем, как просишь.

Дни пролетели незаметно…

В пятницу Нина принимала устный экзамен у Славки. Одно то, что он вырвется на пару дней из детского дома, что его берут «на дом», привело паренька в восторг, он поклялся все исполнить. «Легенду» с ним учили Рыков и Дима, и вот настал ответственный момент. Нина, Дима и Рыков сидели на стульях в комнате отдыха, или в красном уголке, перед ними стоял Славик и отвечал на вопросы.

— Как зовут твою маму? — спрашивал Дима.

— Нина Александровна.

— Где ты живешь? — перехватил инициативу Рыков и далее сам спрашивал Славу.

— У бабушки Тони и дедушки Юры.

— Где это?

— В Воронеже.

— А сколько тебе лет?

— В августе будет семь.

— Как зовут подругу мамы?

— Долли, а вообще-то тетя Даша.

Нина искоса наблюдала не за мальчиком, выучившим «легенду» на зубок, а за Рыковым. Азарт, с каким он расспрашивал ребенка, самодовольное торжество привело ее в шок. Чем точнее отвечал Славик, тем страшнее становилось ей. Наконец он хлопнул Славку по плечу и похвалил:

— Молоток! Не подведешь?

— Нет, — расплылся в улыбке мальчик, довольный тем, что экзамен у него приняли. Для него это было заманчивое приключение, о котором он будет рассказывать друзьям, а для Нины — ужас пополам с кошмаром.

— Тогда иди, погуляй, а мы посовещаемся с тетей Ниной, — сказал Рыков.

Слава убежал, Анатолий Трофимович вопросительно уставился на нее. Она мяла носовой платок и ничего не говорила, он вынужден был прервать паузу:

— По-моему, парень справился с заданием на «пять».

— Да, — согласилась она. — Вас это забавляет, а мне не по себе. Почему нельзя обойтись без Славки?

— Раз родители Глеба так настаивают, покажите им мальчика. Без парня откажут вам от дома, вы не попадете на дачу, не попадете на другие торжества, ведь завтра там будут далеко не все близкие друзья, как я понял.

— Мне кажется, это их сиюминутный каприз, — произнесла задумчиво она. — Ну хорошо. В любом случае я не жажду стать их невесткой, а если разоблачат нас со Славкой, то всего-навсего выставят с позором вон. За это время я узнаю, кто из господ левша. Да, а что Славка будет говорить, когда спросят его про отца?

— Расскажет о своем родном отце. Все воспримут, что рассказывает он с ваших слов, ведь одинокие матери часто придумывают гибель отца. Отец Славки погиб на самом деле. Работал в охране, стреляли в его хозяина, попали в отца Славки. Мать спилась, ее лишили родительских прав. Родственники отказались взять на воспитание парня, сейчас многим трудно содержать семьи. Вот и вся его история.

— Печальная история, — проговорила Нина. — Ну, поехали?

Во дворе Славке приказали топать в машину, он ринулся в «копейку» с гиканьем и свистом, уселся на переднем сиденье и болтал ногами, нетерпеливо посматривая на Нину и Рыкова. Он мечтал поскорее вырваться на свободу.

— Сегодня вы познакомитесь с ним поближе, наладите контакт, — наставлял Рыков. — Завтра мы приедем в кафе, приладим «жучок». До свидания, Нина?

Он пожал ее руку и проводил к машине. Она вырулила со двора.

— Куда мы едем? — спросил Слава.

— В кафе. Я работаю там. Хочешь есть?

— Хочу. Только не кашу, ладно?

— Все, что ты сам захочешь.

— Тетя Нина, а зачем вам сын? У вас нет, да?

— Ты догадливый. Слава, давай договоримся, что эти два дня ты будешь называть меня мамой. Это же игра, мы должны выполнять условия.

— Это не игра, — хмыкнул Слава. — Игра, это когда понарошку, а вы и я всамделишные. Вы хотите кого-то обмануть?

— Ого! — притормозила Нина и покосилась на мальчика. — Ты сообразительный. У нас тоже все понарошку, Славик. Ты знаешь только детские игры, а с сегодняшнего дня участвуешь во взрослой игре. Там чуть-чуть другие правила, но похожие на детские, их надо честно выполнять.

— А в играх правила необязательно выполнять, — заявил Славик. — Взрослые ребята в карты играют после отбоя и надувают. Не надуешь — не выиграешь.

— Ты в карты играешь? — ужаснулась она.

— Нет. Малых не берут играть. Я только смотрел. А потом большие ребята дерутся, если заметят обман. А нянечки их шваброй гоняют.

— Слава, давай по-честному поиграем, без обмана, а? И говори мне «ты», ведь маме не говорят «вы». — Нина окинула его взглядом с ног до головы. — Это твоя лучшая одежда?

— Ну да. Одна тетка привезла целый багажник, мне и досталось немного. Смотри, куртка хиповая. Видишь, сколько «молний»? Мы по очереди ее с Санькой носим.

— Вижу, — усмехнулась Нина.

— Тетя мама, а дашь мне руль покрутить?

— Когда остановлю машину, на ходу нельзя давать детям руль.

Славка не стал спорить, а занялся изучением улиц в окно. Он оказался коммуникабельным, это не порадовало Нину. Ребенок, так легко идущий на контакт, не отдает отчета своим словам. Да, желательно не отпускать его от себя ни на шаг. В кафе она усадила Славу за столик и попросила официантку принести суп, отбивную с картофелем фри, сок и пирожных. Когда перед ним появились тарелки с аппетитными кушаньями, Слава от восторга подпрыгнул. Он с жадностью принялся уплетать суп, а Нина ушла к Долли. Та вела подсчеты на компьютере.

— Выдай мне из тех денег, что ты украла у Глеба, долларов сто.

— Зачем? — поинтересовалась Долли.

— Купить сыну приличную одежду.

— Ты его привезла?! — Долли оторвалась от монитора и выкатила свои огромные глазищи. — Ой, Нинка… Ладно, не буду. Я хочу посмотреть на него.

— Идем, он в зале. Тебе все равно надо с ним познакомиться.

Долли, видя, с какой скоростью и аппетитом поглощает он еду, присела напротив Славки и жалостливым тоном спросила:

— Вас в детском доме плохо кормят?

— Нормально. Только кашу дают каждый день, а такой вкуснятины не бывает. Тетя мама, все можно съесть?

— Конечно, — сказала Нина, пододвигая ему тарелку с тремя пирожными. — Слава, если тебе трудно говорить мне «мама», говори «мама Нина», так проще. Познакомься, это Долли, моя подруга.

— А, знаю, — едва выговорил Славка, так как рот его был забит пирожным до отказа. — По-настоящему вас зовут тетя Даша. Я все выучил.

— Забавный пацаненок, — вздохнула Долли. — Нин, а в сотню мы не уложимся. Детские вещи, насколько мне известно, идут по цене взрослых шмоток.

— Бери две, — пожала плечами Нина. — Все равно бабки даровые. Поел, Славка? Тогда поехали, покатаемся.

Долли и Нина, получив в руки куклу, увлеклись, забыв обо всем на свете. В магазине детской одежды придирчиво выбирали товар, ибо сын Нины не может ходить абы в чем. Купили джинсы и джинсовую курточку, кроссовки, рубашку, свитер, даже носки и белье. В довершение присмотрели модную кепку. Мальчик проявил завидную практичность. Во-первых, поинтересовался, насовсем ему купили вещи или их нужно будет вернуть. Узнав, что покупки сделаны «насовсем», он попросил у продавца бумагу и веревку.

— Зачем? — в унисон спросили Нина и Долли.

— Завернуть, — серьезно ответил Слава. — Почти новое все.

Когда ему дали фирменные пакеты магазина, он самолично сложил туда старые вещи. Долли, наблюдая за ним, присвистнула, а Нина рассмеялась. Настала очередь аксессуаров, ведь у ребенка должно быть что-то еще. Приобрели рюкзак, блокнот, фломастеры. Долли посоветовала купить фломастеры, дескать, дети любят рисовать, завтра мальчик будет не с «родственниками» общаться, а рисовать. Ну, и накупили всякой мелочи по выбору Славки. Вывели его на улицу в обновках, держа за руки с двух сторон. Паренек и тут оказался не промах, понял, что тети его балуют, поэтому попросил, если можно, купить пепси-колу. Купили аж полтора литра и ахнули: Слава тут же выпил добрую половину, остался доволен.

Нина боялась привозить мальчика к бабулям. Одно дело, когда от них требовалось подтвердить на словах существование сына, другое дело, когда он появится перед глазами. Как начнут пилить, читать мораль, вздыхать и охать, а то и плакать — Нина этого не вынесет. Поэтому домой поехали втроем. Долли — это моральное подкрепление против нападок бабуль. Опасения Нины не оправдались, потому что бабушки от шока онемели. Слава их добил тем, что знал имя-отчество каждой, быстро запомнил, кому они принадлежат. Нина испугалась, что возникнут проблемы: сердечные приступы и как следствие — вызов «скорой». Однако потрясение бабушек не переросло в обмороки, правда, они почему-то ходили на цыпочках и говорили шепотом. Славку выкупали, накормили ужином, уложили на кресло и поставили кассету с боевиком. Спасибо Глебу, что не забрал видеомагнитофон. Мальчик уснул, не досмотрев боевик до половины, а Долли настраивала Нину на завтрашний день:

— Почуешь опасность, хватай Славку и ходу оттуда. Мы с Мишкой будем в роще стоять. Утром ездили туда, присмотрели место.

— Надеюсь, все будет в порядке, — долдонила Нина, уговаривая себя же. При упоминании о завтрашнем дне ее немного потряхивало.

— Ладно, подруга, не так страшен черт, как его малюют, — угадав ее настроение, сказала Долли. — Ложись спать, ни о чем больше не думай. Подумаешь, левшу надо выявить. Выявишь. Это не страшно. А потом драпай.

Они легли и еще долго переговаривались.

32

Чем ближе подходило время к четырем часам, тем нервознее становилась Нина. Нехорошие предчувствия назойливо лезли в голову помимо воли и шевелились там, шевелились… Нина ежилась, как от озноба, делала попытки вникнуть в дела кафе, но снова возвращалась к предстоящей поездке на дачу. Периодически дотрагивалась до «жучка», прикрепленного к груди пластырем. Ужасно боялась его потерять. Вообще-то «жучок» и озадачил ее: если предстоит всего лишь узнать, кто левша, то это легко, зачем же прикреплять подслушивающий аппарат? Ответа не находилось, а если честно, Нина попросту убегала от этой темы в прямом смысле — навещала Долли, которая со Славкой играла в компьютерные игры. Долька увлеклась опекой над мальчиком, кажется, ей понравилось с ним возиться. Она самозабвенно пела джаз, что очень успокаивало Нину, а Славку веселили гортанные звуки. В конце концов, «Хэлло, Долли!» он неплохо освоил и подпевал опекунше.

Без десяти четыре приехал на джипе Глеб. Нина заметно разволновалась, впрочем, волнение было вполне оправданно: сейчас состоится знаменательная встреча «отца с сыном». Долли привела Славку. Нина представила обоих, покрывшись красными пятнами:

— Это м-мой сын… Слава. А это… дядя Глеб.

И хоть бы мускул дрогнул на лице Глеба. Ничуть, он остался совершенно спокоен, правда, сказал:

— Ну, здравствуй, Слава. Я рад познакомиться с тобой.

Мальчик ударил ладошкой по пятерне Глеба и повернулся к Долли:

— Когда вернусь, мы с тобой еще поиграем, да?

— Разумеется, — присела перед ним на корточки Долли и чмокнула в круглую щечку. — Я приеду за тобой сегодня. Пока, малыш.

— Вообще-то мы едем на ночь, — сказал Глеб.

Долли выпрямилась и, как заправская мамаша, огрызнулась:

— Да хоть неделю там живите, но ребенка я заберу. У него режим, и среди взрослых ему нечего делать. До свидания.

Резко повернувшись, она ушла. Глеб усмехнулся:

— Не любит меня твоя Долли. За что?

— Твои родители тоже меня не любят, я бы хотела знать — за что, — уколола его Нина с легкой улыбкой. — Поехали. Только заедем ко мне, я переоденусь. Это же по пути.

Дорогу до ее дома молчали. Нина заметила, что Глеб постоянно посматривал в зеркало заднего вида на мальчика, сидевшего за его спиной. «Сравнивает, — догадалась. — Ищет сходство со своей семейкой. Фиг ты его найдешь». Она не оставила Славку в машине, забрала с собой.

— Боишься, что увезу его? — съехидничал Глеб.

«Боюсь, замучаешь его вопросами», — подумала она, но вслух ничего не сказала.

В комнате Нина лихорадочно переодевалась в непретенциозную одежду: старые джинсы, футболку и свитер. Попутно разговаривала со Славой:

— Ты от меня не отходи, ладно?

— Почему?

— Так надо. Мне не очень хочется ехать…

— Давай не поедем.

— Не могу. Так надо.

— Кто этот дядька?

— Знакомый. Он тебе нравится?

— Не очень.

— Почему?

— Важный сильно. К нам такие шефы приезжают.

— Слава, ты все запомнил?

— Не бойся, мама Нина, я даже стихи запоминаю со второго раза.

— Молодец. Я очень нуждаюсь в твоей помощи, Славка. Ну, вперед?

Нина на ходу надела джинсовую куртку, солнцезащитные очки водрузила на голову и взяла Славку за руку. Перекрестилась. Из подъезда они вышли степенно, неторопливо залезли в джип и поехали за город. На окраине Нина купила большой букет цветов. Когда выехали за пределы города и помчались по ровной трассе, Славка несколько раз чихнул. Нина запаниковала:

— Слава, закрой окно! Глеб, и ты окно закрой. В машине сквозняк.

— Дышать будет нечем, — проворчал Глеб.

— Мне плевать, чем ты будешь дышать, закрой! — рявкнула Нина и зашарила по карманам. — Где же платок? Ну, вот, Славка, мы забыли платок.

Глеб, все же закрыв окно, протянул ей свой носовой платок. Но в это время Нина нащупала в кармане маленький, плоский предмет. Она вытащила… кассету. Малюсенькую кассетку. Тут же сунула ее обратно.

— Что с тобой? — спросил ее Глеб. — Возьми платок.

Нина передала платок Славке, затем отвернула лицо от Глеба, якобы любовалась пейзажем, в котором примечательного — ноль, одни голые холмы да редкие рощи. Нина сосредоточилась на кассете, которую в кармане сжимала в кулаке. Что это за кассета и как она очутилась в куртке? С аудиокассетой ничего общего — слишком мала. Стоп! Похожие кассеты лежали в кубке Валентины. Неужели случайно прихватила одну? Нина тогда надела эту же куртку, она старая, предназначена для походов. Но как кассета попала в карман? Нина мучительно вспоминала, восстанавливая в памяти шаг за шагом ту жуткую ночь в доме Глеба.

И вспомнила! Последний кубок. К нему с трудом дотянулась, пришлось встать на подлокотник кресла и подняться на цыпочки. А там лежала всего одна кассета. Нина спрыгнула с кресла, одновременно сунув ее в карман, сказала Долли, что пора сматываться, схватила кубок с кассетами в руки, тут-то и напал на них неизвестный. Да, все так и было. А после всех событий той ночи Нина о кассете забыла и куртку эту с тех пор не надевала.

Кассета напрочь вытеснила из сознания опасность, связанную со Славкой. Теперь Нина думала только о маленьком и плоском предмете, лежавшем в кармане куртки, ее сжигало любопытство — что там такое? Почему-то Валентина не бросила эту кассету в общий кубок, хранила отдельно. Нина умела обращаться лишь с кухонной техникой, видеокамеру в руках не держала, как посмотреть кассету — понятия не имела. А вдруг там нечто важное? Она должна ее посмотреть сегодня же, иначе умрет.

Остановились у двухметровой железной ограды, Глеб просигналил, ворота открылись. Они въехали на территорию дачи. По понятиям Нины дача — это участок, на котором горожане с ранней весны до поздней осени превращаются в огородников и не разгибают спины от грядок. Эта дача была предназначена для отдыха. Честно говоря, Нина недоумевала, зачем, имея роскошную квартиру, выстраивать трехэтажный дом у черта на куличках. Отдохнуть ведь можно на курортах. Нет, ей богатых не понять.

Навстречу из дома вышли Юлия Федоровна и Николай Львович, оба уставились на Славку. Нина отдала букет мальчику и шепнула:

— Отдай тете и поздравь с днем рождения, ее зовут Юлия Федоровна.

Слава ринулся на веранду, протянул букет:

— Поздравляю с днем рождения. А сколько вам лет?

— Много, — сказала Юлия Федоровна, впившись в него прищуренными глазами.

— Слава, у женщин не спрашивают, сколько им лет, — приблизилась к ним Нина. — Посмотри, вон качели. Хочешь покачаться?

Он сунул рюкзак Нине и побежал к раскидистому дереву, к толстой ветке которого привязали веревки и приладили на них сиденье. Он уселся на качели, принялся раскачиваться. На какое-то время Нина нейтрализовала мальчика, но расслабляться нельзя. Из дома выглянула Надежда с длинной сигаретой между пальцами и томным взглядом черных глаз. Нина холодно с ней поздоровалась, ведь это из-за Наденьки возникло столько проблем. Юлия Федоровна ушла в дом поставить цветы и предупредила, что застолье начнется примерно через час, а пока можно всем погулять по даче и окрестностям, например, спуститься к речушке. Глеб понес сумки с провизией в дом, на веранде остались Нина и Николай Львович. Отец Глеба вызывал стойкую неприязнь у Нины. Николай Львович смотрел на нее с нежностью, а ей захотелось провалиться сквозь землю. Наверное, это происходит потому, что в его поведении постоянно присутствует некая отстраненная манера, словно он ставит опыты и наблюдает, как ведут себя людишки. Нина огляделась по сторонам, лишь бы уйти от его взгляда.

На лужайке перед домом в плетеном кресле дремал Корней Платонович — один из потенциальных убийц. Справа от него стояли плетеный стол, на котором в вазе лежали фрукты, и еще два таких же кресла. Корней Платонович был большой и тучный человек с бородавками на лице и шее. Нина представила его с ножом, зверски кромсающего Валентину. О нет, мешок лени не способен желать любви даже Валентины и не мог ударить Нину так сильно, что она отлетела как пушинка. Но решила все же получить подтверждение своим мыслям.

— Пойду поздороваюсь с Корнеем Платоновичем, — сказала Нина, сбегая с веранды. Николай Львович смотрел ей вслед, она чувствовала его взгляд на своей спине. Нина села в кресло, взяла банан. — Добрый день, Корней Платонович.

Тот приподнял одно веко и пробормотал:

— О, Нина. Сто лет тебя не видел. Как живешь?

— Прекрасно.

— Приятно слышать. — Он открыл второй глаз и сладко зевнул. Хотел было потянуться, да передумал. Вместо потягиваний вяло продолжил: — Сейчас кого ни спросишь про эту самую жизнь, слышишь в ответ: на букву «х». Ясно же, что не «хорошо». Не люблю занудливых пессимистов, но их развелось нынче видимо-невидимо. Нинуся, сделай одолжение, принеси рюмочку водочки и закусить. А то такая лень вставать… разморило на солнце.

Он преувеличивал действие солнца. Оно светило со всей весенней яркостью, но ветер дул сильный и было совсем не жарко.

— Сейчас, — вскочила Нина, сделала несколько шагов по направлению к дому, повернулась. — Корней Платонович, держите!

И бросила ему банан. Реакция у Корнея Платоновича оказалась подобна его круглому телу — вялая. Он взмахнул руками, притом правая рука работала активней, пытаясь отбить плод. Банан упал у ног, Корней Платонович наклонился, взял его правой рукой и сказал с обидой:

— Нина, что за шутки! Ну вот, аритмия прихватила…

Она извинилась и убежала в дом. Глупо было даже подумать, что Корней Платонович способен воспылать страстью к кому бы то ни было. Он лишний раз не повернется, не то что побежит на тайные свидания и затратит массу энергии в постели. Так, один отпадает, а приехали еще не все. Нина вынесла бутылку водки и закуску на подносе. Идя к Корнею Платоновичу, она поискала глазами Славку и обомлела. Стоило ей отлучиться на минуту, как Николай Львович очутился у качелей. Нина бросила поднос на плетеный столик и помчалась к Славе. До ушей долетели обрывки фраз.

— …нравится роль паука? — спрашивал Николай Львович.

— Не-а, — раскачиваясь, ответил мальчик. — Мне и «Муха-Цокотуха» не нравится, стишок для трехлеток. Меня заставили играть роль паука. А я хотел поиграть в морского разбойника Джона Сильвера. Это вещь!

— И кто же тебе не дал поиграть в разбойника?

— Воспитатели.

— Какие воспитатели?

— Слава! — крикнула Нина в панике. — Хватит качаться, голова закружится.

Славка соскочил с качелей, помчался ей навстречу:

— Пошли на речку, мама Нина?

— Пойдем, — сказала она, схватив его за руку. Да, мальчика следует булавкой к себе пристегнуть. Чуть не проболтался! — Простите, Николай Львович, что помешала…

— Ничего, ничего.

Нине почудился в его тоне двойной смысл. Собственно, она сама стала без меры подозрительной, в каждом слове ей мерещился намек на шпионаж. А тут преподнесла взрослого внука ничего не подозревающему дедушке, конечно, он не верит, конечно, ищет доказательства, что это его родной внук. Спустившись по пологому склону к тихой речке, заросшей прошлогодним камышом, сквозь который тянулись к солнцу новые стебли, Нина смогла говорить не таясь:

— Славка, ты чуть-чуть не проговорился.

— Когда это? — спросил он. Слава нашел себе подходящее занятие — бросал камешки в воду.

— Ты сказал, что тебя заставили играть паука воспитатели. В школе нет воспитателей, только учителя.

— Нет, есть. Классный руководитель — одно и то же.

— Слава, ты еще не учишься в школе, ты забыл?

— Помню, — и бросил еще камешек.

— Из нас плохие получаются разведчики, — сказала Нина, присаживаясь на влажную корягу. — Как думаешь?

— Не-а. Нормальные.

Славкино «не-а» не принесло успокоения. Ох, как разоблачат ложь при всех — вот будет позорище. «Посмотрите на нее, — раскричится мама Глеба, — это авантюристка, лгунья! Она много лет мечтала влезть в нашу семью! Теперь сына придумала! Вон отсюда!»

— Да, примерно так будет, — сказала вслух Нина. — А вообще-то… не расстреляют же нас! Всего-то выставят с позором. Подумаешь!

Нет, она еще должна посмотреть кассету, без этого не уйдет отсюда. Если отдаст Рыкову, то не узнает до завтрашнего утра, что там записано. Где-то слышала краем уха, что можно просмотреть и на обычном видеомагнитофоне, только нужна специальная штуковина — адаптер. Этой штуковины у Нины нет, значит, она обречена на смерть от любопытства. Остается один вариант, посмотреть прямо на видеокамере. Обычно в дорогих камерах есть маленький экран. Нина не раз видела, как это делали в кафе клиенты, сначала снимали, а минуту спустя хохотали над собой, глядя в экран. Но что и где нажимать в камере — она без понятия. Ей интересоваться устройством подобной аппаратуры нельзя, убийца заметит интерес, неизвестно что выкинет. Но у нее же есть Славка, а дети страшно любознательные. Нина набрала на сотовом номер:

— Долька? Это я, Нина. Пока повремени, заберешь Славку позже, он мне нужен здесь. Я позвоню, когда его забрать.

Не стала выслушивать предостережения Долли, а сунула телефон в нагрудный карман куртки. Мальчик все кидал камешки и бегал по берегу узкой речушки. Нина подошла к нему, повернула за плечи к себе лицом:

— Славка, есть важное задание. Когда мы сядем за стол, кто-нибудь обязательно будет снимать на видеокамеру торжество. Слава, пристань к этому человеку, чтобы он показал, как вставлять кассету, какие кнопки нажимать, чтобы появилось изображение. Можешь это сделать?

— Запросто. А мне дадут поснимать?

— Попроси хорошенько. Потом мне покажешь.

— Нина! — услышали они голос Глеба. — Нина, где вы?

— Мы здесь! — крикнула она, поднимаясь по склону. Славка карабкался за ней.

Из-за кустарников на холме появился Глеб:

— Пойдемте, гости за стол садятся. Нравится тебе здесь, Слава?

— Ага, — коротко ответил мальчик. Ему действительно здесь нравилось, он чувствовал себя вольготно, никто не ограничивал его свободу. Кому же не понравится?

33

Нанятые официант и официантка обслуживали гостей за столом. Застолье проходило в доме, так как апрель особенным теплом не радовал, к тому же ветер крепчал, обещая плохую погоду на ближайшие сутки, что и подтверждали темные тучи. Зал протопили камином, стало даже жарко, и Нина разрешила Славе снять свитер, усадила его рядом с собой. Час мальчик ел вместе со всеми, что несказанно радовало ее — за едой пролетит время, к ребенку из «родственников» никто не успеет пристать. Мама Глеба периодически бросала на них подозрительные взгляды, отчего Нина втайне бесилась.

Снимал торжество незнакомый мужчина. Глеб тоже привез свою камеру, она покоилась на полке за его спиной. Нина тихонько попросила Славку атаковать постороннего мужчину, а не Глеба. Новоявленный папа обязательно прицепился бы к мальчику с расспросами, а тот мог проговориться. И Слава пристал к мужчине, который охотно стал показывать ему устройство камеры.

После двухчасового застолья наступил перерыв, и гости, а их на самом деле было немного, разбрелись по даче в ожидании главного блюда — шашлыков. Да, отдых на природе без шашлыков — немыслимое дело, будто других блюд человечество не придумало. Кто-то уселся у телевизора, кто-то вышел покурить, кто-то забросал официанта, шаманившего над мангалом, советами. Короче, всем дело нашлось. Да и Славка больше не беспокоил, он так увлекся видеокамерой, что никакие силы не оторвали бы его от мужчины. И как у того хватало терпения объяснять ребенку технические возможности аппаратуры в течение долгого времени? Но хватало. Нина поняла, что настал момент кинуть в потенциального убийцу… чем? Разумеется, фруктом. Поискала глазами на столе. Яблоки, апельсины, ананасы и бананы были нарезаны на кусочки, из которых сложили башенки. Не годится. Она подалась на кухню. В корзине, которую привез Глеб, лежали апельсины. Нина схватила три апельсина, два сунула в карман куртки, а третий кинула мужчине, возившемуся со Славкой, в знак благодарности, не более. Тот поймал почти не глядя и правой рукой. Оператор отпал. Следующий будет… Нина вышла на воздух, ставший очень прохладным. Ветер и вовсе не располагал к прогулкам.

Кирилл Павлович — один из потенциальных убийц — курил, беседуя с Надеждой и женой, значит, ему устраивать экзамен не время. Нина отправилась на поиски одинокого мужчины. Так набрела на дядю Глеба — Константина Львовича. Он стоял у мангала, от которого дым валил в разные стороны — в зависимости от порывов ветра. Дядя Глеба любил раздавать советы, разумеется, не обделил советами и официанта. Он курил и придирчиво следил за молодым человеком, переворачивающим шампуры. Изредка Константин Львович легким жестом указывал на кусок, который тот забыл сбрызнуть. Официант бесстрастно поливал мясо, не поблагодарив за подсказку, и вел себя так, словно стоял у мангала один. Нина пару минут понаблюдала за Константином Львовичем. Это единственный человек в здешнем террариуме, который общался с Ниной без высокомерия. Она подошла к мангалу гуляющей походкой, закашлялась от дыма, попавшего в лицо, наконец Константин Львович заметил ее:

— Скоро полакомимся шашлычками.

— Неужели вы голодны? — удивленно приподняла она бровки.

— Нет, конечно. Шашлыки, Нина, это не способ утоления голода. Это способ насладиться жизнью. Чувствуешь благоухание? Нет, ты вдохни носом… Не так, не так! Потихоньку втяни в себя воздух… Вдох должен быть длинным, непрерывным.

— Да, чувствую. Запах маринованного мяса соединился с дымком от прогоревших дров, — рассказала о своих впечатлениях она.

— Молодец, — похвалил он. — Но твоя характеристика, Нина, скучна и обыденна. Процесс приготовления шашлыка — это священнодействие! И дрова тут — важная составляющая, не всякое дерево пригодно. Дровишки обязательно должны быть сухими и плотными, чтобы впоследствии угли не рассыпались, а сохранили форму и держали в себе жар. Надо взять сухую виноградную лозу — за неимением саксаула — или яблоневые дрова, вишневые. Я предпочитаю вишню, она дает неповторимый аромат. Теперь мясо. Выбирая его, ты должна почувствовать свежатину, по запаху и упругости угадать, бегал ли еще сегодня этот барашек или годовалый поросенок. Если в мясе угадывается жизнь, бери его. Затем оно смешивается с луком и специями, заливается белым сухим вином, а для остроты и терпкости добавляется гранатовый сок. Теперь сам процесс приготовления. Хорошо на шампур нанизать баклажан, помидор и лук, жарить все это вместе. Мясо пропитывается ароматом загородного воздуха, овощами и пахучим дымком. Оно истекает соком, капающим на раскаленные угли, а потом сок вновь проникает в волокна, но уже пропаривает их, делает мягкими. Рождается вкус первобытного яства, когда наши древние предки жарили мясо на кострах почти так же, как мы, а потом хватали голыми руками и рвали его зубами. В сущности, в нас сидят древние инстинкты, поэтому шашлыки — это не просто еда, это священный ритуал.

— Ух! — воскликнула Нина. — Уже хочу есть. Я приглашу вас писать аннотации к моим блюдам. Клиенты, прочитав ваши описания, съедят весь мой ресторанчик. А пока вот вам награда за столь красочную лекцию.

Нина кинула ему апельсин. Константин Львович ловко поймал его рукой, в которой была сигарета. Сделал это правой рукой. Тут только вспомнила, что у нее есть задание. Тем не менее тестирование нечаянно прошел и Константин Львович. Впрочем, Нине не пришло в голову подозревать его в низменной связи с женой племянника, несмотря на начальную букву в имени — букву «К». Апельсин бросила в награду за поэтический монолог о таком прозаическом занятии, как приготовление еды. Он настоящий гурман, а гурманов Нина обожает, потому что они ее доход.

— Благодарю, — слегка поклонился он. — Обязательно приду на дегустацию твоих блюд. Ведь твой ресторанчик славится.

Странно, что он, имея сильную страсть к еде, так подтянут, держится в прекрасной форме. Но пора было взяться за Кирилла Павловича. Этот тип охочий до женского пола. Нина с ним малознакома, но два года назад он втайне от Глеба ухлестывал за ней. Лицо у Кирилла похотливое, глаза масленые и блестящие. Быть того не может, чтобы он не попал в постель к Валентине. Но семьдесят тысяч с него запросить — это грабеж. Жена Глеба требовала лишь те суммы, которые «мышата» способны были отдать без особого урона для себя, здесь не откажешь ей в разуме. А у Кирилла огромных денег нет, ему пришлось бы продать и жену, и собственных детей, и даже тещу. А убить ему по силам? Сомнительно. Да и вряд ли кто-нибудь способен довести его до слепого бешенства. В то же время семьдесят тысяч — сумма большая, а Кирилл из тех людей, кто способен в критической ситуации на любую подлость, но убить… нет. Или да?

Нина выждала, когда женщины отойдут, пробегая мимо, сказала:

— Кирилл Павлович, хотите апельсин? Ловите!

Бросила. Он поймал двумя руками. Двумя! Значит, владеет обеими одинаково! Все, тайный левша найден. Он повертел апельсин и кинул Нине:

— Спасибо, не хочу.

— Нет, съешьте. Это витамины!

Бросила назад, Кирилл поймал правой рукой, протянул апельсин ей:

— Витаминами корми сына. Я из витаминов предпочитаю вино, а из биологических добавок — мясо. Потому что я плотоядное животное, а не травоядное.

Нина взяла апельсин и в полной растерянности вернулась к столу. Миссию выполнила, но ни черта не узнала. Кто же преступник? Может, убийца постоянно контролирует себя? Тогда обычное тестирование не подходит, надо применить что-то более существенное, но Нина не знала, что в таких случаях делают. Кто остался? Два седых дяденьки а-ля Корней Платонович? Ну и тщедушный сын платиновой и вульгарной тетки, которому пятнадцать лет. Значит, никого! Неужели придется идти еще на одно торжество этой семейки? О нет! Рыков склонен думать, что убил Глеб, просто доказательств нет. И тут ее осенило! Возможно, Глеб специально орудовал левой рукой, когда убивал жену, предполагая, что этот факт введет в заблуждение следственные органы. Ну все, пора катиться восвояси, заодно послать и Рыкова. Он следователь? Пусть выясняет сам, кто убил. И пусть позаботится о безопасности Нины, а она больше не выдержит такого напряжения.

А Надежда?

Рыков считает, что у нее силенок не хватит убить. Значит, у старого ленивого мешка Корнея Платоновича сил хватит, а у Нади — здоровой кобылы — нет? Почему бы и Наденьку не протестировать? Если она левша, то тут и сомнений не должно быть. За время застолья Надежда так странно поглядывала на Нину, словно узнала о ней всю подноготную. А блуждающая улыбка на устах Надежды просто чудовищный оскал. Нина уже решила подкатить к ней, как вдруг Славка крикнул:

— Мама Нина, смотри на меня! Хорошо! Снято!

Довольный Славка подлетел к ней, держа камеру:

— Я все-все знаю.

— Что именно?

— Кассету умею вставлять, снимать, включать контрольный просмотр.

Кассета! У нее еще есть кассета. Конечно, Нина отдаст ее Рыкову, но сначала сама посмотрит, а уж потом протестирует Надежду и незаметно улизнет отсюда со Славкой.

— Ну-ка, ну-ка, покажи, чему ты научился, — сказала она.

— Смотри: так кассета вынимается, а так вставляется. Нажимаешь сюда и смотришь на экранчике запись. Так отматывается назад, а так вперед.

— А у меня получится? Дай мне… — Нина взяла камеру, под руководством Славы выполнила нехитрые операции и вернула мальчику: — Так просто. Отдай дяде камеру. Спасибо, что вы уделили столько внимания моему сыну, — сказала она мужчине.

Слава отдал ему камеру и плюхнулся на стул рядом с Ниной. Глазенки Славы шарили по столу, мол, что бы мне еще съесть. До шашлыков оставалось немного времени, следовало поторопиться. Нина притянула мальчика к себе, обняла и тихонько попросила:

— Слава, ты не мог бы стащить камеру? Вон ту, дяди Глеба? (Глеб наверняка сразу не заметит пропажу.) Положи ее в сумку и принеси мне. Я буду ждать тебя в конце сада. Ой, нет, там темно, я не увижу кнопки. (При мальчике нельзя смотреть, ведь на кассете скорее всего половой акт, иначе Валентина не хранила бы ее, да еще отдельно от других.) Отнеси камеру на третий этаж, там только одна комната, ты не заблудишься.

— Брать чужое без спроса плохо, — насупился Славка. — За это наказывают.

— Но мы же не насовсем возьмем, — возразила Нина. — Я только посмотрю одну кассету, потом положим камеру на место. Но сделай так, чтобы никто не заметил.

За праздничным столом осталось всего трое человек, они о чем-то спорили, не обращая внимания на Нину и мальчика. Слава открыто взял камеру и положил в сумку Нины. Она краем глаза проследила за ним, мальчик поднялся наверх, отсутствовал недолго. Когда он спустился вниз и вышел во двор, Нина, предельно осторожничая, взбежала наверх, никого не встретив. Ей нужна была всего одна минутка, чтобы посмотреть запись и увидеть, кто на кассете, всего минуточка.

Помещение мансарды использовалось, как хранилище различных вещей, которые не всегда нужны. Например, тут было пять раскладушек на тот случай, если гостей будет много и кому-то не хватит кровати, чтобы заночевать на даче. Здесь же стояли два шкафа со старыми вещами, раскладные столы, кресла из пластика, поставленные друг на друга, у стены горкой лежали матрацы. Когда строили дом, предполагали, что в мансарде будет прохладно спать летом. Но крыша за день нагревалась так, что не успевала за вечер остыть, поэтому тут было очень душно. Таким образом довольно большое помещение мансарды оказалось бесполезным.

Нина открыла дверь мансарды, сразу увидела на полу посредине комнаты сумку. Она знала, где выключатель, но включить свет не решилась, его могли заметить снизу. Не закрывая дверь, она ринулась к сумке, достала оттуда камеру, вынула из нее кассету и вставила ту, которую привезла с собой, Теперь кнопки… Нина нажала, изображения не появилось. Ах да, забыла включить перемотку. Нажала на «стоп», после еще одну… Пошло изображение. Неясное. Но вот улучшилось… В следующий момент Нина беззвучно пролепетала:

— Боже мой!!!

Это было потрясение, какого она никогда не испытывала, на мгновение остановилось сердце. Все, все, все стало ясным и понятным. Настолько понятным, что Нина отключилась от окружающего мира, лишь смотрела и смотрела на маленький экран, не имея сил нажать на кнопку и убраться из этого дома. Нина теперь знала точно, почему только ее имя было названо следователю, кто выкрал дневник Валентины, кто напал на нее в доме, кто выслеживал…

Внезапно сзади Нина уловила какое-то движение, в следующую секунду из ее рук вырвали камеру. Охнув от неожиданности, она резко повернулась. Нина увидела горящие ненавистью и яростью глаза. Увидела лицо. Страшное лицо, жестокое… Нина открыла рот, чтобы позвать на помощь, но сильный удар свалил ее с ног. Она упала, ударившись затылком об угол шкафа…

— Что слышно? — спросил Рыков.

Он покурил на воздухе и снова залез в машину с подслушивающим оборудованием. Ветер разбушевался, снаружи стало холодно, а внутри машины тепло и тихо. Сергей в наушниках пожал плечами:

— Одно из двух: или сломался «жучок», или она его сняла.

— Сняла? — покривился Рыков. — Нет, Нина не могла его снять. Какого черта не проверили «жучок»?

— Да сто раз проверяли, — заверил Дима. — Просто наши аппараты оставляют желать лучшего.

Рыков устало потер ладонями лицо, решая, что делать.

— Так, — встряхнулся он, — мы с Димой подберемся к даче на разведку, а ты сиди и слушай, авось появится звук. Кстати, навестим Долли, она недалеко.

Долли сидела в машине, держа в руках сотовый телефон. Время от времени она его проверяла, работает ли. Миша положил руки на руль, на них голову, терпеливо ждал. Он привык часами просиживать в машине, посему ожидание для него не являлось изнурительным, как для Долли. Услышав очередной раз сигнал мобильника, не поворачиваясь к Долли, он пробубнил:

— Батарейка сядет.

— Да что ж она не звонит? Уже девять. — Вдруг сквозь порывы ветра послышался свист, Долли вылетела из машины, закричала: — Нинка, ты?

За городом темень была непроглядная, да плюс ко всему ветер со стороны степи сбивал с ног. Свист повторился. Долли лихорадочно оглядывалась, стараясь определить, с какой стороны свистят. Из темноты вынырнул сначала Рыков, за ним Дима. Навстречу им вышел из машины и Миша, поставил руки на бедра, недоброжелательно уставившись на гостей. По лицам Долли и Миши Рыков определил:

— Не звонила, так?

— А уже десятый час, — плаксиво доложила Долли.

— Позвоните ей на сотовый, — попросил Рыков.

— Она же не велела ей звонить, — робко возразила Долли. — Нина говорила: вдруг возникнет непредвиденная ситуация, а тут сотовый звонит…

— Звоните! — приказал Рыков.

Она аккуратно нажала на кнопки, послушала и развела в отчаянии руками.

— Не стоит впадать в панику, — проговорил Дима. — Мы только что были у дачи, там оживленно, полно людей. Ничего с вашей Ниной не случилось.

— Это ты так думаешь, — сказал Миша и сплюнул в сторону.

— Спокойно, ребята, — повысил голос Рыков. — Делаем так. Вы поезжайте, как договорились, и заберите Славку. Заодно посмотрите, как там Нина. Мы будем ждать на своей стоянке.

Миша и Долли сели в машину и поехали к даче Печерниных, которая стоит на окраине деревни, занимая большое пространство. Рыков с Димой скорым шагом направились к своей стоянке.

Миша просигналил у ворот, через некоторое время появился Глеб. Долли стояла у такси, опираясь о верх машины, вторую руку поставила на бедро. В ней сейчас даже не угадывалось признаков недавних переживаний. Едва Глеб вышел за ворота, она беззаботно затараторила:

— Извините, я опоздала. Не могла раньше приехать. Умоляю, быстрей давайте Славку, мне еще в одно место надо заехать. Я же на такси, сюда в это время никакой транспорт не ходит. Да, и Нину позовите.

— Сейчас, — сказал Глеб и поспешил назад. Долли и Миша слышали, как он зовет: — Слава, Нина… Долли приехала. Слава! Ты где?..

— Шашлыками пахнет, — принюхалась Долли. — Есть хочется…

По дорожке от дома бежал Славка с рюкзаком за плечами, за ним шагал Глеб. Нины не было. Мальчик кинулся к Долли, она усадила его в машину, сама же ждала Глеба. Когда тот приблизился, спросила с удивлением, но, не подавая вида, насколько волнуется:

— А Нинка где?

— Не знаю, — виновато проговорил Глеб. — Недавно сидела за столом. Наверное, где-то гуляет. Да все разбрелись по даче — не собрать.

— Где же она может гулять? По темноте-то? Ну-ка, идите и приведите ее мне. Не могу же я уехать с ребенком, не повидавшись с ней. Мы должны договориться, где завтра встретимся. — И наклонилась к мальчику: — Слава, ты маму видел?

— Видел, — ответил уставший от впечатлений, оттого сонный Слава. — Она в доме была. А потом я мясо жарил над костром, а потом ты приехала.

— Не волнуйтесь, она где-то здесь, — сказал Глеб. — В доме ее нет, я сам пробежал по всем этажам. Значит, она на территории дачи или у речки. Что ей передать?

— Передать? — переспросила Долли. — Ну, передайте, что Славку я взяла к себе. До свидания. — Она плюхнулась на сиденье и скомандовала Мише: — Шеф, в город.

— Славка, пока! — крикнул Глеб и взмахнул на прощание рукой.

— Пока, пока… — промямлил мальчик, устраиваясь на заднем сиденье.

Миша выехал на дорогу, проехал по ней, затем свернул к лесу. За лесочком их встретили Рыков и Дима, Сергей прилагал бесплодные усилия, чтобы «поймать» Нину. Долли рассказала, как забирали мальчика, сказала, что Нину не удалось увидеть, и заключила:

— Мне это все не нравится.

— Мне тоже, — буркнул Миша.

— Слава! — Рыков стал тормошить мальчика, который уже задремал, расположившись на сиденье и сунув под голову рюкзак. — Эй, проснись. Где тетя Нина?

— Не знаю, — тер глаза уставший Слава.

— Ты когда последний раз ее видел?

— Мама Нина попросила украсть кинокамеру…

— Слава, не спи!

— Она попросила украсть камеру дяди Глеба, я засунул ее в сумку и отнес на третий этаж. Потом спустился вниз, а мама Нина…

— Зачем ей нужна была камера? — тряс его Рыков.

— Не знаю. Посмотреть кино.

— Хватит тормошить ребенка! — рявкнула Долли. — Видите, он спать хочет. А ваши вопросы бесполезные, Нина не посвящала мальчика в свои дела.

Рыков выпрямился, а Слава вновь улегся на сиденье, свернувшись калачиком. Некоторое время все молчали, обдумывая, что делать в данной ситуации.

— Давайте еще подождем, — предложил Дима.

— Чего? — хмуро спросил Миша. — Когда убьют Нину?

— При таком количестве народа убивать ее никто не решится, — отмахнулся Дима.

— А в темном месте наедине? — В вопросе Миши послышалось возражение. — Слушайте, вы же органы! Нельзя, что ли, обыскать дачу?

— На каком основании? — подал голос Рыков.

— На основании, что пропал человек, — огрызнулся Миша.

— Но пропажи пока нет, — проговорил Рыков. — Дмитрий, идем, понаблюдаем за домом и людьми.

— Я с вами, — выпрыгнул из машины Миша.

34

Около одиннадцати гости стали разъезжаться. Отсутствие Нины никто не заметил. Разве что у Глеба испортилось настроение, он курил на веранде. В то время, когда его родители прощались с гостями за воротами дачи, к Глебу подплыла Надежда с сигаретой, обволакивающим голосом спросила:

— Сбежала твоя бывшая пассия?

— Что ты имеешь против Нины? — набычился Глеб.

— Ничего, — томно проговорила она. — Удивляюсь, что ты в ней нашел? Она же, как бенгальский огонь, во все стороны от нее искры сыплются.

— Мне как раз это и нравится, — заявил он.

— О! — усмехнулась Надежда. — Тебе мало одной демонической женщины? Знаешь, у тебя нездоровая страсть к пошлым, но смазливым бабенкам. Когда подрастешь, захочется еще и ума от партнерши.

— Может быть, — не стал спорить он.

— Брось предо мной играть в пофигиста, — перешла на тихий говорок Надя. — Хочешь всем показать, что тебе плевать на убийство жены, что ты тоже был не промах сходить на сторону, поэтому так быстро утешился? Поэтому тебе нужна Нина? Это смешно. И глупо. Я же хорошо знаю твое самолюбие. Одна мысль, что Валька наставляла тебе рога, что об этом многие знают и за спиной перемывают твои кости, тебя уничтожает.

— Наденька, чего ты хочешь? — От недовольства Глеб закатил глаза к небу.

— Чтобы ты веселее смотрел на мир. Согласись, после Валентины тебе многое достанется. Контрольный пакет акций завода, которым руководит твой бывший тесть. Прибыль там приличная, можешь не работать всю оставшуюся жизнь, а работать ты не любишь. Далее. Ей принадлежали несколько квартир в элитных домах. Это тоже капитал. Вилла на Средиземном море. Перечислять дальше?

— Не понял, — насторожился Глеб, — ты на что-то намекаешь?

— Конечно, — проворковала Надежда. — Кто-то сделал огромный подарок тебе, убив Валечку. Кстати, мне тоже. Я теперь богата, не так, как ты, но мне хватит. А с Ленькой жить было невыносимо. Да и вы с Валькой жили последние полгода как кошка с собакой. Если бы она решила развестись, все богатства, добытые ее папочкой, остались бы при ней, и ты бы не стал почти шейхом. Конечно, папочка Валентины предъявит свои права, но ты все равно выиграешь.

— Еще немного, и скажешь, что я убил Валентину и Леню.

— Нет, этого не скажу. Убийца найден? Прекрасно. Его кто-то грохнул? Тоже неплохо. Все получилось хорошо.

— Ты на редкость циничная.

— Да! — горделиво произнесла она. — Так проще. Бери с меня пример. И не стоит западать на какую-то кухарку, чтобы всем доказать, будто тебя не гребет происшествие в твоем доме. Тебя ждут высшие радости.

— О чем идет речь? — поднялась на веранду Юлия Федоровна.

— О Нине, — ответила Надежда. — Куда она делась?

— Ушла по-английски, — пробурчала мама и вдруг не выдержала: — Надя, скажи ему! Ведь это не его сын! Он ничуть не похож на Глеба.

— Скажу только, что это сын Нины, — с улыбкой произнесла Надежда. Ей история с сынишкой доставляла удовольствие. — Но Глебу, кажется, хочется признать ребеночка. Это так сентиментально.

— Она бессовестная лгунья! — закипела мама, наконец у нее появилась возможность высказаться. — Расставила сети, чтобы заполучить Глеба. Они сейчас все такие: им бы богатого подцепить, а для этого даже чужого ребенка не стыдно преподнести. Ничего-ничего, я ее выведу на чистую воду.

— Прекрати, Юля, — появился папа, ежась от холода. — Глеб имеет право на выбор. Нравится ему Нина — пусть сам решает, как быть.

— От тебя ли я это слышу? — завелась мама. — Невооруженным глазом видно, что она обманывает нас, нагло обманывает.

— Хватит! — прикрикнул на жену Николай Львович. — Мы уже один раз Глебу насоветовали, довольно. Как только получим анализы и убедимся, что это наш внук, я лично повезу их в загс. Ночевать здесь будем?

— Я бы вернулась в город, — потянулась Надя. — Николай Львович, как насчет преферанса? Нас четверо, распишем пульку?

— На меня не рассчитывайте, — промямлил Глеб. — Я еду в город.

— Поедешь клянчить, чтобы Нина пустила тебя в постель? — шепнула Надя.

— Отцепись, — грубо оттолкнул ее Глеб. Надя рассмеялась.

— Ну, а нам тут вдвоем делать нечего, — сказал Николай Львович. — Должен предупредить, Юля, комнаты наверху не протопились. Там холодновато.

— Я, как все, — махнула рукой Юлия Федоровна. Ей ужасно не понравилось, что муж склонялся на сторону сына. Она уверена и без анализов, что Слава не ее внук. — Тогда собирайтесь. Завтра пришлю домработницу, чтобы убрала здесь.

Дима стоял, пригнувшись, у самой веранды и все слышал. Крадучись, он выскользнул с территории дачи, пересказал Рыкову и Мише, что стало известно.

— Ничего не пойму, — пожал в недоумении плечами Рыков. — Куда же Нина делась? Не могла же она испариться!

— Мне кажется, она не нашла нас, — предположил Дима. — Темно же. Или ей страшно стало идти одной по бездорожью и в темноте. Наверное, она вышла к трассе, там поймала попутку…

— Не исключено, — согласился Рыков, но сомнение в его тоне было ощутимым, это заметили все. Прочитав на их лицах, мол, что-то ты недоговариваешь, он поделился сомнениями: — Меня беспокоит, почему Нина не позвонила? И не ответила, когда ей звонила Долли?

— Ну, это объяснимо, — сказал Дима. — Заряд в батарейках кончился.

— Нина готовилась к сегодняшнему дню ответственно, не могла же она оставить телефон без подзарядки, — не согласился Рыков.

— Атас, — тихо произнес Дима, — выезжают.

Все трое попятились в тень за кусты, наблюдая, как с дачи Печерниных выезжают две машины — джип и «Форд». За воротами оба автомобиля остановились, из джипа вышел Глеб, запер ворота. Когда Печернины проехали, Миша сделал предложение:

— Я сгоняю в город на квартиру Нины. Она может быть только дома.

— Если она там, — пессимистично покивал Рыков. — Гони. Мы здесь будем ждать. Выяснишь, сразу же позвони мне. Не тяни, беги.

Миша со всех ног ринулся на стоянку, а Рыков и Дима пошли туда же не торопясь. Пока им торопиться было некуда. Славку переложили в машину к Сергею, мальчик так и не проснулся. Долли изъявила желание поехать с Михаилом.

Прошел час. Заранее предположений не строили, просто ждали. Тем временем разыгрался настоящий ураган. Теперь, чтобы прикурить, приходилось троим мужчинам склоняться над зажигалкой, загораживая ее спинами и ладонями от ветра. В машине курить было нельзя, там спал ребенок. Ветер с воем набрасывался на лесочек, словно пытался вырвать деревья и кустарники с корнем, затем на некоторое время затихал и делал новую попытку выкорчевать лесок. Все трое курили у авто, ежась от холода и повернувшись спиной к ветру. Курили одну сигарету за другой и думали, но мыслями не делились.

— До города полчаса, — наконец принялся считать Дима. — По городу примерно полчаса или минут сорок… Уже должен был позвонить.

— Позвонит… — Едва Рыков вымолвил, раздался звонок. Он мгновенно достал трубку, закричал: — Да, да!

— Дома ее нет, — сказал Миша. — Звонили в кафе, поварихи еще не ушли, они сказали, что Нина вечером не появлялась. Мы едем к вам.

Рыков отключил телефон, проворчав:

— Только теперь, ребята, вы здесь лишние… Сергей, закрывай пацана.

— Что делать будем? — поинтересовался тот.

— Попробуем проникнуть в дом. Сначала его осмотрим.

Втроем перелезли через ограду, оглядели дом. На окнах — прочные решетки, взошли на веранду, которая не запиралась, и в раздумье остановились у двери. Входная дверь сейфовая, железная, крепкая, такую ломом не взять.

— Какие инструменты есть в машине? — спросил у Сергея Рыков.

— Ты что, намерен взломать дверь? Статья номер…

— Кончай пустой базар, — осадил его Рыков. — Вдруг она в доме.

— Думаешь, ей амба? — не решился назвать вещи своими именами Дима. — Тьфу, тьфу, тьфу! Не дай бог!

— Пока я ничего не думаю, — хмуро произнес Рыков. — Следует осмотреть дом, потом делать выводы.

— Ну, есть обычный набор автолюбителя, — сказал Сергей. — Как припаяют нам за проникновение в чужой дом…

— А отстрелить замок? — сообразил Дима.

— Бесполезно, зря пули потратим. Идем к машине, инструменты посмотрим. — Рыков первый направился к ограде, которую следовало снова преодолеть.

На стоянке перебирали имеющиеся инструменты, но сейфовую дверь ими не вскроешь. Подъехали Миша и Долли. У Михаила тоже имелся набор инструментов, но и они не помогут проникнуть в дом.

— А решетки перепилить? — предложил Михаил. — Потом разбить окно.

— Чем, пальцем пилить будем? — заметил Дима. — Надо съездить в управу, достать автоген. Эту броню только автоген возьмет.

— И где собираешься добыть автоген среди ночи? — съехидничал Миша.

— Полиция добудет даже ночью, — заверил Дима.

Долли слушала переговоры с открытым ртом, переводя удивленные глаза на всех по очереди. Неожиданно ее прорвало:

— Граждане мужчины! Вы что?! Стоите и спокойно рассуждаете! Куда делась Нина, я вас спрашиваю? Не понимаю, как можно ничего не делать, а только языком лялякать! Лично мне ясно: с ней что-то случилось. Что хотите делайте, хоть взрывайте дом, а войдите туда! И немедленно! Я хочу знать, там Нина или не там.

— Долли, это не так просто, как кажется, — сказал Рыков. — Дверь действительно крепкая, решетки тоже. Надо поехать в город и достать хоть пилу, хоть автоген — без разницы. Дима…

— Тсс! — вдруг поднял палец Сергей. Все прислушались, но ничего не услышали. — Мотор… Звук мотора… Не слышите? Сюда едет…

Вскоре послышался отчетливый звук мотора, который приближался со стороны города. Сергей кинулся к машине, бросив на ходу:

— Поостережемся. Михаил, загаси фары!

— Да кто нас тут заметит? — Но Миша все же двинул к авто.

— Гаси! — шикнул Сергей. — В темноте свет виден далеко.

Они находились недалеко от дороги, так что имели возможность пронаблюдать за автомобилем, который проехал к дачам. Все пятеро переглянулись. И не надо было задавать вопрос: кому и зачем понадобилось приезжать сюда глубокой ночью, наверняка дело спешное, но у кого? Не сговариваясь, все, даже Долли, рванули следом. Автомобиль остановился у ворот Печерниных, но, когда пять человек достигли расстояния видимости, машина уже въехала во двор. Это был не джип, не «Форд», но иномарка.

— Нина в доме, только… — и Рыков не договорил.

— Что вы хотели сказать? — глубоко и часто вдыхая, спросила Долли — от быстрого бега у нее сбилось дыхание. — Что — «только»? Знаете, если с Ниной что-нибудь случится, я вас сама… прикончу.

— Замолчи, Долли! — тихо оборвал ее Миша. — Я думаю, Нина жива, иначе он не приехал бы так скоро.

— Кто он? — не унималась она. — Я спрашиваю, кто он? Имею я право знать?

Ей не ответили, потому что никто не знал, кто приехал на дачу. Все смотрели на дом, Долли тоже перевела взгляд на махину за оградой. Неожиданно у нее зашевелились волосы, словно они догадались первыми: если Нина жива, ее приехали убить, если мертва — избавиться от трупа.

— Вы что же, так и будете стоять?! — взорвалась она. — А еще мужики! Тьфу!

Нина очнулась. Первое, что услышала, — это завывание ветра. Ее окружала жуткая темнота, как в гробу. Нина лежала на спине, холод пробирал до костей. Трудно было дышать, будто кто-то навалился на нее, но кто давил на грудь и тело — не понять. Раскалывалась голова. Во рту было сухо, что-то мешало. Никак не удавалось вздохнуть полной грудью, запах затхлости и пыли забивал нос. Нина попробовала пошевелиться — не получилось. Можно подумать, ее спеленали. Свободной была лишь голова, ею и пошевелила, но тут же в голове появилась нестерпимая боль, отчего участилось сердцебиение, подкатила тошнота. И не вдохнуть! Нина переждала приступ, одновременно сознание вернулось полностью. Она сглотнула — что-то мешало во рту… Тряпка! У нее во рту тряпка! Нина попыталась вытолкнуть ее языком, не удалось. После этого задумалась: а где она находится? Что с ней случилось? Сознание вернулось, но память не желала возвращаться.

Тишина. Гробовая тишина. Только ветер бьется где-то снаружи. Судя по всему, поблизости нет людей. А почему так темно? Вдруг ударило: ослепла! Такая темень окружает только слепых. Захотелось срочно ощупать глаза, лицо. Нина сделала еще попытку высвободиться, заработала руками, телом, ногами… Да она же связана! Веревки впились в тело, причиняли боль, видимо, Нина давно так лежит, кровь застоялась. В отчаянии замычала, зовя на помощь. Да где она находится?! Не в гробу же, в самом-то деле! Стало страшно. Нина закрыла глаза и говорила себе мысленно: «Спокойно, без паники. Я связана. Сейчас полежу немножко и попробую освободиться».

Лежала, пока не восстановилось дыхание. Затем Нина сжала и разжала пальцы. Руки связаны впереди и привязаны к телу. Кто же постарался так связать ее? Ничего не восстанавливалось в памяти, ничего. В следующий миг она определила, что накрыта чем-то мягким, плотным и толстым. Надо хотя бы выползти. Нина поработала плечами, согнула ноги в коленях. Кроссовки уперлись тоже в мягкое, и на коленях мягкая тяжесть. Нина приложила массу усилий, чтобы сдвинуться с места, отталкивалась ступнями и работала всем телом. Сдвинулась! Голова очутилась на свободе, стало свободней дышать. Нина огляделась. Темно. Тем не менее различила, что находится в комнате, загроможденной какими-то предметами. Какое счастье — она не ослепла! Видимо, здесь есть окно, через него в комнату доходит свет. Голову поднять не удалось, чтобы оглядеться, — вновь подкатила тошнота. Почему-то страшно ныла голова, болело тело. Нина отдыхала, набираясь сил, чтобы предпринять новую попытку освободиться от тяжести, укрывавшей тело…

Внезапно между порывами ветра она различила шаги. Нина замерла, слушая неторопливые шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Да, это шаги человека, который поднимается по лестнице, — размеренные, тяжелые, а деревянные ступеньки скрипят. Кто-то идет к ней? Кто? Человек, который ее связал? Значит, Нина наверху? Но где, в каком месте? И почему ее связали? Шаги слышались все отчетливей, значит, он сейчас войдет. Он? Он?!

И тут вернулась память. Дача. Застолье. Камера. Кассета!!! Нина вспомнила, что смотрела кассету в мансарде…

Шаги остановились совсем близко. Звук вставляемого ключа отозвался в каждом нерве. Почти бесшумно открылась дверь, Нина ощутила кожей, что она открылась, хотя не видела этого. Теперь стало ясно: пришли за ней, пришли, чтобы убить…

35

Долли так рвалась на дачу, что пришлось Мише попридержать ее силой и остаться у ворот, с ними остался и Сергей. Рыков с Димой проникли на территорию дачи, теперь это сделать было нетрудно, так как ворота остались открыты. Окна первого этажа осветились. Но Рыкова и Диму ждало разочарование — дверь дома была закрыта изнутри. Они скользили вокруг, ища лазейку, более тщательно осматривая окна. Дима подал знак Рыкову, обращая его внимание на одно окно. Анатолий Трофимович приподнялся на цыпочки, чтобы получше разглядеть комнату, но заметил только мужские ноги, которые поднимались по лестнице. Вдруг рядом с ними очутилась Долли:

— Дайте мне пистолет! Я сама пойду…

Рыков грубо схватил ее за локоть и потащил к воротам, шипя:

— Заткнись, чертова баба! — Выбравшись за ворота, он напустился на Мишу и Сергея: — Я что приказывал? Не могли вдвоем удержать одну бабу?

— Да пошел ты! — вырвала локоть Долли.

— Ага, попробуй, удержи ее, — хмыкнул Сергей. — Она же как бронетранспортер прет вперед! Никакой силой не удержишь.

— Чуть все не испортила! — едва не врезал ей Рыков.

— Тихо, тихо! — поднял вверх руки Миша. — Давайте мирно… Что там?

— Бесшумно не войдем, — махнул рукой Дима. — И с шумом не войдем.

— Если Нина жива, нам нельзя шуметь ни при каких обстоятельствах, — сказал Рыков. — Мы должны проникнуть в дом тихо.

— Как ты проникнешь? Это невозможно, — сказал Дима.

— Неужели ничего нельзя сделать? — взвыла Долли. — Придумайте что-нибудь, умоляю! А хотите, я постучусь? Скажу, что соседка, что мне… нужен лук. Я варю…

— В два ночи ты варишь суп! — хмыкнул Сергей. — Убедительно.

— Тогда следует взорвать вход! — прорычала Долли.

— У нас нет гранат, — спокойно сказал Рыков, ибо ее состояние и бредовые идеи вполне были оправданны: она стремилась спасти подругу.

— Да что же это! — воскликнула она. — Вы органы, а оружия у вас нет! Одни пукалки какие-то! Черт знает что! Я Нинке говорила, что на мужиков сейчас надеяться нельзя! Не послушалась меня! Ой, мамочка, что же там с ней сделали…

— Долька, замолчи, — прервал ее Миша. — Есть один способ попасть в дом. Через окно. Форточку открыть не составит особого труда, я еще в прошлый раз присмотрелся.

— Не пролезем через решетки, — заверил Дима.

— Мы не пролезем, — согласился Миша. — Славка пролезет.

Наступила пауза. Все задумались: насколько это возможно и насколько опасно для мальчика. Чувствуя, что вариант действительно единственный, что все с этим внутренне согласны, но не признаются, Миша продолжил убеждать:

— Он влезет внутрь и откроет нам входную дверь. Больше мы никак не попадем туда. Решайте быстрее, время!

— А если тот появится как раз тогда, когда пацан будет открывать дверь? — просчитывал худший вариант Дима.

— Будем следить через окна за лестницей. Только он появится, поработаем… пукалками, как сказала Долли.

— Как это? — не поняла она. — Убивать будете?!

— Серега, беги быстро и привези парня, — приказал Рыков. — Но не подъезжай сюда, а то он услышит шум мотора, насторожится.

— Есть, — отозвался Сергей уже на бегу.

Рыков повернулся к Долли и свирепо прошипел:

— А ты стой здесь. Если приблизишься к даче, я застрелю тебя, поняла? Михаил, Дима, идемте. Выберем окно.

Внезапно хлынул ливень…

Шум ливня заглушил все звуки. Нина не видела, но знала, кто вошел. Она это почувствовала: открылась дверь, и он вошел. Его шаги услышала, когда он был уже в мансарде. Значит, незримую и неслышимую смерть легко распознать. Как бы она ни таилась, как бы ни декорировала себя ливнями и ветрами, а замаскироваться ей не удается, она чувствуется. А он прошел мимо, раздался щелчок выключателя, в мансарде загорелся тусклый свет старого торшера. Щелчок врезался в сердце Нины, будто туда попала игла. Она закрыла веки, потому что ждала… Странно, неужели жизнь оборвется сейчас? И как это будет? Долго или быстро? Больно? Наверное, да…

Шаги приблизились к ней. Вот, сейчас…

Но не последовало ни выстрела, ни удара ножом. Он стянул с Нины два матраца, теперь она видела, что лежала на матрацах, отсюда запах затхлости. Затем он взялся за веревки, опутывающие тело Нины, и резко усадил ее. Она застонала — боль пронзила голову. И опять тошнота… и веревки резали тело…

— Не задохнулась? — проскрипел он, вынимая кляп. Кажется, он был недоволен, что она не задохнулась. — Можешь кричать, если хочешь, тебя никто не услышит. В это время года здесь никого не бывает поблизости.

Не убил! Нина открыла глаза, увидела его спину. Он тяжело опустился в пластиковое кресло напротив, но остался в тени, словно спрятался. Нина получила возможность дышать свободно, вдыхала воздух, проглатывая тошноту. Он молчал. Только ветер гудел за стенами дачи, завывал и бросал на окошко мансарды потоки ливня. Его лица Нина практически не видела, чтобы определить, в каком он настроении. А собственно, какое настроение может быть у убийцы? Что же ему нужно? Почему не убил сразу? Хотя все равно нет никакой надежды, что она останется жива. Во рту было страшно сухо, от грязной тряпки на зубах скрипели песчинки.

— Я хочу пить, — едва слышно выговорила Нина.

Он проявил великодушие, встал и поднес к ее губам плоскую стальную фляжку. Нина сделала два глотка, это был коньяк, который сразу обжог рот и горло. Коньяк не утолил жажды, напротив, прибавил, но почти сразу грудь обдало теплом, слегка уменьшилась боль в голове. Нина переждала жжение в желудке и подняла глаза. Почему он молчит? В одном Нина не сомневалась: он пришел ее убить. Почему же не сделал этого раньше, когда она потеряла сознание? Ведь Нина полностью отключилась, ударившись головой. Да и куда легче умирать в бессознательном состоянии. Что же ему помешало? Значит, чего-то хочет от нее. Чего же от нее можно хотеть? А он молчит. И лица не видно. И невыносимо ждать. Губы плохо слушались, но Нина произнесла:

— Что нужно?

— Торопишься? — отозвался он из тени. — Куда?

— Уж куда-нибудь, — неслышно пробормотала она, пошевелив плечами. Ей было неудобно сидеть, веревки перетянули тело, отчего боль становилась все сильнее. — Мне больно. Нельзя ли развязать?.. Я не убегу…

— Потерпи.

Он снова замолчал. Нина подумала, что, пока он молчит и не двигается, она живет. Впрочем, сколько бы он ни молчал, конец будет один. Ей никто не поможет… Поможет? А куда делись Рыков, Долли, Мишка? Почему не разыскивают ее, не устраивают облаву на этот дом? Где Славка?

— Где все? — спросила она, не выдержав паузы. — Где мой сын?

— Сын? — усмехнулся он. — Его забрала твоя подруга. А все гости разъехались. Давно. Подумали, что и ты ушла, никого не предупредив. Мы одни здесь, совсем одни.

«Совсем одни, — думала Нина с ужасом. Она полностью пришла в себя, трезво оценила ситуацию. — Боже мой, неужели мне никто-никто не поможет? Как же так! А «жучок»? Я не могла говорить, но сейчас же говорю. Почему они не идут мне на помощь?» Глаза затуманились, и из глаз хлынули слезы. Он это заметил:

— Плачешь? Ты сама виновата, слишком далеко зашла. А я дал тебе шанс…

— Я плачу от боли. Веревки впились в тело. Ну, хоть немного…

Нина не договорила, осеклась, потому что он встал. Когда выступил из тени, в его левой руке блеснул нож… Нина хотела закричать, молить его не убивать ее, но удушье перекрыло горло, она только нечленораздельно прохрипела.

Долли и Рыков приводили в чувство Славку, который никак не хотел просыпаться. Долли взяла бутылку минеральной воды, валявшуюся на сиденье, набрала в рот и прыснула в лицо мальчика.

— Зачем? — недовольно сморщился Славка, утираясь рукавом.

— Славик, рыбочка, — залепетала Долли, вытирая мальчика носовым платком. — Прости меня, сладкий мой, и проснись, пожалуйста. Слава, ты должен помочь маме Нине, слышишь. Ведь ты хочешь помочь ей?

— Угу, — промычал ребенок в ответ, ничего не соображая.

— Слава, — сказал в автомобиле Рыков, — тетя Нина в большой опасности. Ты должен влезть в форточку и открыть нам дверь. Поможешь? Прошу тебя, как мужчина мужчину.

— Ладно, — сказал Слава, не представляя, насколько это опасно.

— Отлично, парень, — хлопнул его Рыков по плечу. — Теперь слушай внимательно. Сейчас мы пойдем к дому, нас никто не должен услышать. Понял?

— Угу, — кивнул Слава. — Это игра или?..

— Это по-настоящему, — ответил Рыков. — И очень опасно. Слава, в дом надо пролезть через форточку, а она высоко, и на улице ливень, не побоишься?

— Не-а, — мотнул он головой и сладко зевнул во весь рот. — Сто раз лазил в кухню.

— Хорошо, значит, опыт у тебя есть, — подбодрил Рыков. — Идем?

Он и Слава вышли из машины, попав под проливной дождь. Долли засеменила за ними, Рыков остановился, рявкнул в ее сторону:

— Тебе остаться! Не заставляй применять силу!

Долли вернулась в машину, у нее уже не было сил ни на что: ни возражать, ни принимать активное участие в спасении Нины. Она могла лишь пассивно ждать.

Окна дома были большие, прямоугольные, довольно высоко от земли. Прутья решеток действительно были расположены редко и не имели узора. То ли хозяева пожалели денег на железо, то ли уверовали, что ни один смертный не посмеет ограбить их дачу, то ли не дорожили дачным добром. Так или иначе, а взрослому человеку все равно не пролезть было между прутьями, да и ребенку это сделать сложно. Миша стоял на плечах Сергея, схватившись одной рукой за прут решетки, и ковырял форточку раскладным ножом, а отвертку держал в зубах. Дима страховал их на тот случай, если Миша потеряет равновесие и свалится с плеч Сергея. Работали тихо, да еще штормовой ветер с ливнем заглушали шум внезапными и сильными порывами, когда гнутся деревья, трещат, едва не ломаясь. Все трое промокли до нитки, однако не чувствовали этого. К счастью, рама окна была одинарная. Когда Рыков и Слава подошли, Миша уже пытался отверткой надавить на шпингалет, прилагая все силы. Шпингалет повернулся, Миша осторожно открыл форточку, затем сполз с Сергея, не рискнув спрыгнуть, — боялся нашуметь.

— Не пролезет, — шепотом сказал Рыков, оценив решетки. — Зазоры узкие, а Славка толстый.

— Нормальные зазоры, — возразил Миша. — Вот взрослый точно не пролезет, а Славка… он же маленький. Ты посмотри, вполовину тоньше самого худого из нас. Должен пролезть. Что хорошо, так это большое пространство между окном и решеткой. Ему бы только протиснуться за решетку, а там…

— Как он будет лезть в форточку? — недоумевал Дима. — Он упадет и шею свернет.

— А мы зачем здесь? — тихо негодуя, произнес Миша. — Поможем. Я стану на Сергея, он будет держаться за меня. Дополнительно обвяжем пацана веревкой, если оступится, повиснет на ней.

— Ну, поехали, — с отчаянием махнул рукой Рыков.

Мальчика заставили снять куртку и свитер, он сразу стал мокрым. Зато окончательно проснулся, правда, стучал зубами от холода. Обвязали его веревкой, которая нашлась в машине, перекинули через верхнюю перекладину. Рыков предупредил:

— Что бы ни случилось, молчи, Славка. Ни звука! Если пролезешь в дом и вдруг услышишь, как кто-то идет, сразу прячься. Замок ты легко откроешь. Там два рычага, по очереди сначала опустишь вниз, потом отведешь в сторону по желобку. Понял?

— Да что я, первый раз? — пожал плечами Слава. — На кухне и форточка меньше.

— Мы на тебя надеемся.

Наступил самый опасный момент. Сергей вновь встал под окном, на него помогли взобраться Славе. Тот ловко уцепился за прутья, свободно поставил одну ногу на внешний выступ окна, вторую — на нижнюю перекладину решетки. Рыков приказал Диме:

— Готовь ствол. Следи за лестницей из окна рядом, оттуда ее хорошо видно. Появится — стреляй по ногам.

— Вот будет хохма, если Нины там нет, — проворчал Дима.

— Ее нигде нет, — сказал Рыков. — Значит, должна быть здесь.

Дима рванул к указанному окну. В это время Славка довольно свободно протиснул между прутьями нижнюю часть туловища. На Сергея вскарабкался Миша…

— Я только перережу веревки, — сказал он, увидев, в какой ужас пришла Нина.

Несколько секунд спустя она почувствовала, как кровь побежала по жилам. Как ни странно, освобождение от веревок принесло дополнительную боль. Нина застонала, в этот момент она забыла, что находится наедине с убийцей. У нее остались связанными руки и ноги у щиколоток, но все же стало значительно легче телу. Он вернулся в кресло, тихо забормотал:

— Думаешь, убить легко? Это трудно. И страшно. Потом страшно, когда проходит ярость и ты понимаешь, что натворил. А назад дороги уже нет. Собственно, мне не оставили выбора. Ты тоже не оставила выбора.

Нина догадалась, что этого человека бесполезно просить не убивать ее, можно лишь попытаться оттянуть время. Она не хотела верить, что все забыли о ней. Надежда, черт ее возьми, умирает последней. Она судорожно ощупала грудь связанными у запястий руками, он сказал:

— «Жучок» ищешь? Я обыскал тебя и снял его, потом испортил и выбросил в реку. И телефон твой раздавил и выбросил в реку.

Время! Оттянуть время. Впрочем, он сам тянет по непонятным причинам.

— Значит, господин К. — это…

— Я, — откликнулся он.

В его «я» не прозвучало торжества закоренелого маньяка, который гордится совершенными преступлениями, напротив, он произнес это с оттенком сожаления.

— Вот, значит, кто взломал замок в кафе, украл дневник Валентины, — с трудом говорила Нина. Действие коньяка закончилось быстро, ее снова мучила головная боль. — Вот кто звонил следователю… поэтому назвал только мое имя…

— Я все время следил за тобой. Когда увидел тебя в доме с Глебом, я получил в руки шанс сделать убийцей тебя. И позвонил следователю. Мне повезло — ты потеряла клипсу, узнал я об этом чуть позже твоего ареста. В том, что ты будешь помогать Глебу, я не сомневался, поэтому, когда тебя выпустили, я наблюдал за тобой в окно. Тогда и увидел, как ты и твоя подруга заинтересованно что-то читаете. Видишь ли, у человека в моем положении обостряется чутье, появляется дар предвидения. Я даже не думал, что мне надо спастись от обвинений, все происходило само собой, помимо меня. То есть я бессознательно делал то, что говорило мне мое чутье. Так вот, тогда, глядя, как вы читаете какие-то бумаги, я понял: мне надо их забрать. И я забрал. Ночью. Прочел и ужаснулся. Безусловно, я догадался, кто автор. Больше всего на свете мне не хотелось, чтобы эти записи прочел Глеб.

— Я понимаю, — проговорила Нина, меняя позу. Наконец-то тело отошло от веревок, приятно покалывало.

— Ни черта ты не понимаешь, — внезапно разозлился он и резво вскочил с кресла. Нина сжалась, боясь сделать лишнее движение, тем самым привести его в ярость, а он ходил по мансарде. — Чего тебе не хватало? Что ты вынюхивала?

— Я думала, что убил Глеб и что мне грозит опасность, — оправдалась она.

— Мне казалось, ты умнее, — презрительно бросил он. — Глеб — слабый человек, уж ты-то должна была распознать его суть. Сильного человека Валентина не утащила бы, а такие, как Глеб, как раз и попадались к ней в сети. Не смотри на меня… осуждающе. Я тоже слаб. Но сильнее Глеба.

— А Роберт? — тянула время Нина, хотя ее ничто не интересовало, она без его объяснений многое поняла. — Как выследил Роберта?

— Какая разница? Ну, если ты так хочешь, скажу. Ты меня вывела на него. Я тебя не упускал из виду, забросил дела. Крался за тобой в парке и слышал слово в слово ваш диалог. Когда вы переговорили, я пошел за ним, выяснил, где он живет. А вот чего не ожидал, так это встретить тебя с твоей подругой в доме Глеба. Я искал компрометирующие кассеты, но не находил. Я не понял из дневника, где они лежат. Ты их нашла, а я отнял.

— Да, одеколон…

— Что — одеколон?

— В доме я уловила запах одеколона, которым пользуется Глеб. Я подумала…

— …что он убил свою жену, Леонида и Роберта, — закончил он. — Но это сделал я. Как оказалось, я напрасно на тебя напал. На кассетах, что я отнял, не было меня. Клянусь, тогда я не собирался убивать тебя, только Роберта. Я ведь уже знал, что он должен продать тебе кассету с убийством, вот и караулил его на этаже. Он пришел часов в восемь, открыл дверь, я втолкнул его, и… он отдал мне кассету, но это уже ничего не меняло, по-другому я поступить не мог. Я подбросил улики и ушел. Мне казалось, ты успокоишься, когда узнаешь, что убийца Роберт. Но ты не успокоилась. Опять же, я бы об этом не знал до сих пор, но ты совершила одну большую ошибку.

— Какую? — подхватила она.

— Это мальчик, Нина. Славка.

Мальчик держался за шею Миши, который стоял на плечах Сергея, уже стонущего от тяжести. Слава лежал боком на перекладине форточки, ноги и половина корпуса были уже в доме. Осталось совсем немного, однако грудь застряла между прутьями решетки. Пройдет грудь, пройдет и голова. Миша помогал мальчику, проталкивая его одной рукой:

— Так, еще немного… Теперь хватайся за прутья… Ну же, подвигай плечами… осталось чуть-чуть…

— Не могу, — кряхтел Слава. — Никак…

— А ты выдохни. Нам вон и дождь помогает. Какому телу легче проскользнуть, ты знаешь, Славка?

— Не-е-ет, — простонал тот.

— Мокрому! Ну, еще разок… Молодец! Ай, как хорошо… Теперь осталась одна голова. Уж она-то пройдет. Осторожно поворачивайся на живот… держись крепче. Не разбей ногами стекло… Не бойся, я держу тебя. Рыков! — тихонько позвал того Миша. Мальчик замер, его голова находилась снаружи, все остальное в доме и за решетками. — Готовься, Рыков! Натягивай веревку… Слава, теперь голову…

Мальчику не понадобились советы, как протиснуть голову. Он ловко водил ею, проскальзывая между прутьями. В таком деле уши лишние, но их же не оторвешь! Сначала Слава, аккуратно ворочая головой, высвободил одно ухо, затем другое. Повозился, протискивая височную часть. Миша перестал ему помогать, боясь поранить его голову. Но вот наконец и она прошла довольно легко, мальчик был на той стороне. Слава болтал ногами, нащупывая подоконник. Рыков тянул страховочную веревку, которой обвязали ребенка, тем самым держал его на весу.

— Стоишь? — шепотом спросил Миша.

— Стою, — откликнулся он изнутри дома.

Миша подал знак Рыкову, чтобы тот отпустил страховку. В окно они видели, как мальчик смотал веревку, дабы не тратить время на освобождение от нее, и на цыпочках побежал к двери. Все, кроме Димы, державшего лестницу под прицелом, ринулись за угол на веранду. Раздалось два щелчка, Рыков и Миша вошли в дом, за ними Сергей и Дима, вытащив пистолеты.

— Слава, беги к тете Долли, — торопливо сказал Рыков, мальчик послушно убежал. — Теперь идем… Ни вдоха… Проверяем все комнаты…

36

Нина вытаращила глаза:

— Что-что? Мальчик? Почему?

— Это мальчик из детского дома. Я был там с шефским визитом и видел Славу в роли паука, нам показывали «Муху-Цокотуху». Признаться, я не верил в существование ребенка, да и Глеб утверждал, будто совместных детей у вас нет. Тем временем обстоятельства сложились удачно: убийцу нашли, дело закрыли. Но ты… тебе мало было приключений, понадобилось доказывать, что у тебя есть сын. На этот раз я готов был поверить тебе, а не Глебу. Да-да, было такое. Но стоило увидеть фотографии мальчика, я понял, что ты лжешь. В твоей лжи я усмотрел новые козни, потому и настаивал привезти ребенка на дачу. И когда его увидел перед собой, уже не сомневался, что это мальчик из детского дома. Ты опасная штучка, Нина. Удовлетвори мое любопытство, кто тебе помогал? Сама ты не могла выдрать мальчика из детдома, прилепить «жучок», значит, кто-то помогал.

Вот почему он тянул. Ему надо знать сообщников Нины.

— Никто. Это мой ребенок. И Глеба. (Вдруг у него дрогнет рука?) Да, я держала его в детском доме. Вы же не знаете, как я жила. Глеб бросил меня, не было денег…

— Не распыляйся попусту, я сделаю анализы. Если это мой внук, можешь не беспокоиться о нем. Скажи одно: с кем ты в сговоре? Нина, пойми, тебе все равно никто не поможет. Кассету с убийством я забрал у Роберта и уничтожил. И ту кассету, на которой ты видела меня с Валентиной в постели, тоже уничтожил. На меня ничего нет, ничего. Мне просто интересно, что ты еще придумала? Скажу больше, я восторгаюсь тобой, Нина.

— Вас найдут, — заверила она.

— Ты намекаешь на тех, кто прилепил тебе «жучок»? Где же они? Почему не освободили тебя до сих пор? Потому что не знают, где ты находишься. Здесь было полно свидетелей, они подтвердят, что ты ушла с дачи, я им подкинул эту мысль. Нина пропала без вести, как пропадают сотни людей. Видишь, на меня ничего нет, — повторил он, как будто внушал себе же.

— Да, господин К., ты все просчитал, — закивала Нина и тут же поморщилась от боли в голове.

— Если бы ты умела считать, оставила бы все как есть. Ты же получила свое, Глеб согласился жениться на тебе…

— Что? — превозмогая боль, спросила Нина. — Он согласился? Как это — согласился? Вы договорились, да? Он… знает, что ты спал с его женой?

— К сожалению, — прохрипел он. Для Нины стало очевидным, что воспоминания причиняют ему страдания. Очевидным было и то, что ему необходимо разделить груз стыда с кем-нибудь еще. Нина подходила на роль слушательницы как нельзя лучше: она выслушает исповедь и умрет. — В несессере Валентины есть второе дно, Глеб там обнаружил кассету, на которой я и Валентина… ну, ты видела. Только ты смотрела оригинал, а Глеб нашел копию — обычную видеокассету. После этого он ушел от тебя, потребовал у меня объяснений… Я пережил самые страшные минуты в жизни… но рассказал ему все… показал дневник Валентины. Глебу предстояло решить, сажать меня за решетку или… Он выбрал второе. Глеб решил не выносить сор из избы, потому что он мой сын. Правда, Глеб поставил условие: он женится на тебе. По нашим расчетам ты должна была бросить поиски убийцы, ведь все выяснилось, ты любишь Глеба, что еще нужно для счастья? Но ты… не остановилась.

— Какая гадость… — вырвалось у Нины. Сама мысль даже в нынешнем положении, что Глеб ее хотел использовать, была унизительной и омерзительной. Кого же она любила столько лет?! Ничтожество. — Глеб знает, что я здесь?

— Нет, конечно. Он бы не позволил. Ты ему нравишься, Нина. А знаешь, я должен признать, что ты бы сделала моего сына счастливым. Жаль, что я не оценил тебя раньше. М-да, печально… Нас окружает такая мишура — деньги, слава, почет, уважение. Мы не понимаем, что это мелочи по сравнению с жизнью и смертью. Задумываемся об этом, да и то ненадолго, когда умирает кто-то из близких. Тяжесть утраты стирается, нас вновь захватывает в плен мишура. Это она мешает сделать правильный выбор, потому что обманчива. Все кажется, не успеешь взять чего-то от жизни, торопишься, невзначай играешь чужими жизнями. А потом — бац! — своя жизнь по роковой случайности очутилась на краю пропасти. Кто же хочет упасть туда? Никто. Все балансируют на краю и, чтобы удержаться, спихивают туда других. Это закон. Но когда приходишь к таким выводам, становится невыносимо больно, что пропустил нечто важное, нечаянно потерял себя. Меня никто так не любил, как ты любишь Глеба, никто. Это и есть то, что я пропустил, не изведал. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Ему приспичило пофилософствовать, а у Нины от изнурительного ожидания смерти истощились все силы, и боль в голове стала невыносимой. Она также понимала, что осталась одна и никто не придет на помощь. Возможно, ее ищут, но ищут не на даче. Наступил предел, когда хочется, чтобы все закончилось…

— Чудовищно, — проговорила она. — С женой своего сына… это грязно.

Он дернулся, будто Нина его ударила, затем опустил голову на грудь и вздохнул. Слова давались ему с трудом, он не оправдывался, скорее, делился с Ниной, как делятся с лучшим другом:

— Да, мерзко. Понимаешь, Нина, хуже, чем я о себе думаю, никто не подумает. Не знаю, как это получилось. Я не смог… противостоять ей, обо всем забыл. Это тоже слабость. Раньше не верил, что такое случается с мужчинами, когда молодость и красота побеждают разум. А она… она была так податлива и манила… я даже на секунду не усомнился, что все ее ухищрения пронизаны хитростью и ложью. Эта тварь смогла вернуть меня в мальчишеское состояние, когда похоть заполняет все клетки. А для меня это было еще и возрождение. Трудно было оставаться верным Юльке, она превратилась в домашнего тирана, от нее пахнет старостью. О Нина, ты не знаешь, как страшно чувствовать приближение старости. Она еще не пришла, но подступает, ты постоянно помнишь о ней. И каждый день моя Юлька напоминает, что молодости давно нет, заканчивается и средний возраст. И вдруг Валентина льнет своим телом, а глаза ее искрятся страстью, обещая неземное блаженство. Эта тварь мертвого заставила бы лечь с ней в постель. Она хотела меня погубить, меня и всю мою семью. Она отдала бы кассету на телевидение, и все увидели бы, что я, уважаемый человек, с ней… Не просто с молоденькой дрянью где-нибудь в бане, а с женой собственного сына. Я не мог ей это позволить.

— Заплатил бы, ничего и не было бы.

— Думаешь, я ее из-за денег? — удивился он. — Нет. Я убил в ней свою память. Не мог ее видеть и помнить, что между нами было. Будь она далеко, хоть за океаном, я не смог бы жить с мыслью, что она меня соблазнила, а потом одурачила. Я убил свою память. Тут Леня вышел из ванной. Дальше все произошло механически, я не соображал, что делаю. Потом приехал Глеб. Я стоял в ванной и молился, чтобы он не заглянул туда.

— Неужели и своего сына…

— Убил бы? Нет, что ты! Я не сделал бы этого при любых раскладах. Когда он ушел, я понял, что совершил. До этого действовал бессознательно, даже когда шел убивать Валентину, захватив охотничий нож. Итак, дело было сделано. Тогда я не знал, что в спальне есть еще один свидетель, мне думалось, я один. Пришло отрезвление, оно продиктовало найти улики. Да, я избавился от Валентины, но не хотел попасть за решетку. В чем моя вина? Что оказался слаб? Всего-то разок оступился, а вон что из этого вышло. Все делают ошибки, все. Но почему-то меня моя ошибка чуть не раздавила. Только Глеб меня понял и простил. Думаешь, мне легче от этого? Мне очень тяжело. И страшно. Это останется на всю жизнь. Ну, вот и все, Нина…

— Если тебе страшно, почему ты хочешь убить и меня?

— Ты тоже, Нина, теперь часть памяти. Скажи, кто тебе помогал?

Они двигались бесшумно. На втором этаже было четыре комнаты, каждую нужно послушать, открыть, предполагая, что там находится человек, возможно, с Ниной. И надо торопиться. Комнаты были пусты, осталось исследовать верхний этаж — мансарду. Лестница туда вела крутая, осложняя подъем. Первым пошел Дима, за ним Сергей, Рыков, а завершал цепочку безоружный Михаил. Его взяли, скорее, для количества, чтобы произвести впечатление на человека в доме и нагнать на него страху. Каждый скрип деревянной ступеньки заставлял всех четверых замирать…

— А ты потом убьешь и этих людей?

— Их много? — хмуро проговорил он. Однако в его вопросе не прозвучал ужас, что о нем знает множество людей, всего лишь сожаление, опять сожаление.

— Да, много, — ответила Нина с торжеством.

— Раз ты пряталась и смотрела кассету на даче, значит, о ней не знают. И нет копии, — рассуждал он. — Тебе не терпелось посмотреть… Где ты ее взяла?

— В кубке. В последнем кубке. Валентина хранила ее отдельно.

— Собственно, разницы нет. Кассету я уничтожил, бояться мне нечего. Ну, хорошо, твои друзья подозревают меня, и что? У них нет доказательств. Тебя они не найдут. Я позабочусь о том, чтобы тебя не нашли. Знаешь, Нина, я не хочу тебя убивать, очень не хочу. Но я сделаю это. Что ты выберешь: пулю или нож?

— А яда нет? — содрогнулась Нина.

— К сожалению, нет. Выбирай быстрей, я устал, очень устал.

— И куда меня денешь? Вывезешь вместе с Глебом в лес?

— Не трогай Глеба. Он единственное, что у меня осталось. На даче много места. Нина, пуля? — Он вынул пистолет, повертел его, рассматривая…

Они взобрались на небольшую площадку третьего этажа. Дима приложил палец к губам, собственно, это было лишним, так как все услышали тихие голоса в мансарде и старались не дышать. На цыпочках подошли к двери, прислушались. Но понять, о чем говорят и что там происходит, не могли — внутри мансарды говорили тихо и мирно, словно шла задушевная беседа. Дима встал на колено и взял пистолет двумя руками. Сергей остался стоять во весь рост. Рыков изучал дверь на предмет, куда она открывается — внутрь или надо потянуть на себя. Дверь открывалась внутрь…

— Я не пользовался им, потому что мне тогда хотелось искромсать Валентину, подлую гадюку. Потом боялся, что пулю найдут в Роберте, мой пистолет зарегистрирован. Но убивать ножом омерзительно. Много крови и боли. Нина, пуля это делает быстро, ты почти не почувствуешь боли… смерть будет мгновенная.

Он подошел к ней, и Нина увидела его глаза. Она поняла, что все эти откровения ничего не имеют общего с раскаянием или сожалением, как иногда казалось ей. Он выстрелит, для него это вопрос решенный. Потому что, признаваясь ей, он искал оправдания себе.

— Ну, стреляй, психопат, — едва выдавила она, находясь на пределе. Далеко не геройство заставило сказать эти слова, а ужас, что смерть будет мучительной. — Только убей быстро.

— Нина, отвернись, — попросил он жалобно.

— А пошел ты!.. Смотри мне в глаза и запоминай: никогда не убьешь свою память, никогда. Не Валентина виновата, а ты, психопат! — крикнула Нина.

Он стоял в двух шагах от Нины, с такого расстояния промахнуться было невозможно. Она затаила дыхание, а он направил дуло на нее…

Они не решались толкнуть дверь, боясь навредить Нине. То, что там она, подтвердил и Миша кивком головы, да и Рыков с Димой хорошо знали тембр ее голоса. Услышав крик Нины: «…психопат», Рыков изо всей силы ногой ударил по двери. Она распахнулась, так как не была заперта.

— Стоять! Руки вверх! — заорал Дима.

Николай Львович резко повернул голову, увидел нескольких человек. На его лице обозначилось удивление, в следующую секунду — недоумение, потом испуг. Пистолет в его руке был направлен на Нину, в первый момент этот факт заставил всех застыть. Но ему нельзя было дать время опомниться. Рыков рявкнул:

— Оружие на пол! Быстро!

Николай Львович с облегчением опустил плечи. Глаза его прояснились, словно только этого он и ждал, на губах появилась улыбка. Он вдруг сказал:

— Удачи тебе, Нина.

Не глядя на пленницу, он выстрелил в нее… Мгновенная боль обожгла Нину, и сразу окутала темнота.

Долли, услышав выстрел, затем почти сразу второй, закричала:

— Ааа! Нинка!

И понеслась в дом по глубоким лужам. За ней бежал Славка, перепуганный воплями Долли. Она ворвалась в дом, ринулась к лестнице, но тут же остановилась. Миша и Дима несли на руках окровавленную Нину. Долли с ужасом отступила, наткнулась на Славку, схватила мальчика и прижала к себе:

— Не смотри, Славка… Ой, Нинка, Нинка… Как же так…

Слезы хлынули из глаз Долли, впрочем, они сразу потерялись на мокром лице. Она разрыдалась в голос, искренне оплакивая подругу.

— Да заткнись! — рявкнул Миша. — Ранена она, но пока жива.

— Как? — не верила ушам Долли. — Что ты сказал?

— Ранена! — бросил Рыков, торопливо следуя за Мишей и Димой. — Он стрелял не целясь. Пуля лишь задела голову.

— Так Нина жива? — семенила за ними Долли, пытаясь заглянуть в окровавленное лицо Нины. — А почему столько крови? На ней столько крови…

— Это не только ее кровь, — взял за плечи Долли Сергей, стараясь хоть немного успокоить ее. — Второй выстрел он сделал себе в рот. Ну и мозги в разные стороны…

— Боже мой! — счастливо бормотала Долли, сложив ладони, как во время молитвы. — Боже мой… как хорошо… А кто он?

— Николай Львович, отец Глеба, — ответил Рыков.

— Кто?!

Глаза Долли выкатились из орбит, она приостановилась. Но больше ей не стали ничего объяснять, положили Нину на заднее сиденье в машину Миши. Долли схватила плачущего Славку и потянула к машине, но ее не пустили — Рыков сел на переднее сиденье. Остальные остались ждать оперативную группу, которая должна была зафиксировать происшествие.

37

Помимо ранения в голову, Нина получила еще и сильное сотрясение мозга, чему причина — удар Николая Львовича в тот момент, когда она смотрела кассету в мансарде. Собственно, не удар тому был виной. Нина, упав, стукнулась об угол шкафа головой, разбила в кровь затылок. А пуля… пуля всего-навсего скользнула по голове. Но этого было достаточно, чтобы Нина два дня не приходила в себя. Врачи считали, что причина комы не столько в травмах, сколько в пережитом стрессе. К ней никого не пускали. Да кто же способен выдержать натиск Долли и трех бабулек? Едва Нина открыла глаза, над ней склонились все четверо. Она не могла говорить, тут же уснула. Долли занялась кафе, а бабули дежурили у постели Нины по очереди, даже Матильда Степановна. Правда, вскоре у нее возникло очередное острое заболевание, поэтому она тоже улеглась в постель, но у себя в коммуналке. Машка Цеткин по сему поводу истекала желчью, а Любочка Алексеевна делала бесплодные попытки урезонить ее:

— Бог с ней, Маша. Матильде скоро семьдесят четыре, не то что нам.

— Тоже мне, нашла оправдание, — сердилась и на нее Машка Цеткин. — Пускай харчи отрабатывает и свой паршивый характер. Как жрать Нинкины яства, она в первых рядах, а как чего полезное сделать — от нее не дождешься…

Нина хотела только покоя, поэтому в категоричной форме приказала не дежурить у ее постели. Долли навещала ее каждый день, разумеется, каждый день пересказывала, как все спасали Нину. Причем всякий раз в ее рассказе появлялись новые и новые подробности. А в субботу нагрянула целая толпа проведать Нину. Сначала пришли Мишка и Долли со Славкой, над которым она взяла шефство.

— О, мой спаситель! — улыбнулась Нина.

Тот приблизился, поставил пакет на тумбочку и сказал:

— Это тебе. — Потом указал пальцем на перебинтованную голову: — Болит?

— Иногда. — Нина взяла его за руку. — Славка, спасибо. Если бы не ты…

— Да чего там… — Его распирало от гордости.

— Вы садитесь, — предложила Нина Долли и Мише. — Кстати, Долька, а почему я в отдельной палате? Только сегодня узнала, что отдельные палаты платные. Кто платит?

— Началось, — закатила глаза к потолку Долли. — Сразу видно: пошла на поправку. Ну, я плачу. И нечего жадничать, у нас же есть бабки, ну, те… что я в доме…

— Это мотовство, — сказала Нина. — К даровым деньгам люди быстро привыкают.

— А мы, чтобы не привыкнуть к ним, быстренько их потратим, — беспечно заявила Долли. — Как только ты выйдешь отсюда, поедем отдохнуть куда-нибудь на Канары. И Славку прихватим, я договорюсь с директором детского дома.

— Ух ты! — воскликнул Слава. — Правда, меня возьмешь, тетя Долли?

Та в ответ кивнула, на ее лице обозначилось выражение, какое бывает у мамаш, души не чающих в своем чаде.

— Как там мой ресторанчик? — обеспокоенно спросила Нина.

— Как по маслу, — отрапортовала Долли. — Каждый день одно и то же спрашиваешь. Да! Чуть не забыла. Паша Кореец справлялся о тебе, привет передавал. Навестить не может, он сейчас в бегах. А этот пакетик принес от него один амбал с бандитской рожей.

Нина взяла пакет, вынула коробку конфет и отдала Славке, который сразу спросил, все можно съесть или кому-то оставить.

— Лопай все, — разрешила Нина.

— Бедненький, — вздохнула Долли, глядя на мальчика, деловито сдирающего целлофан с коробки. — Их там плохо кормят. Мишка, чего молчишь?

— Как ты? — поинтересовался он у Нины.

— Нормально, — нахмурилась Нина. — Я, наверное, внучка Машки Цеткин, такая же по-пролетарски крепкая. Только сны снятся… без сюжета. Одно лицо Николая Львовича и пистолет, направленный на меня. Вижу дуло, которое растет, растет, и я знаю, что сейчас будет выстрел. К счастью, просыпаюсь.

— Пройдет, — заверила Долли. — Представляешь, что снится Пашке Корейцу? Сколько в него стреляли, а сколько он перестрелял…

— Можно? — заглянул в палату Рыков.

— А, — протянула Нина. — Я думала, вы забыли обо мне.

— Как можно, Нина! — сказал он, заходя в палату. За ним вошел Дима с цветами. — Всем привет. Ну, выглядишь ты великолепно.

Возникла неловкая пауза. Нина искоса наблюдала за всеми и заметила: Долли и Мише было неприятно, что Рыков пришел ее навестить. Странно, так дружно выручали ее, и вдруг такая открытая неприязнь. Разряжая обстановку, Нина попросила еще раз рассказать о том, как ее спасали. Начались воспоминания. После всего, что случилось, Нину мучил один вопрос:

— Анатолий Трофимович, почему он это сделал?

— Застрелился? — понял Рыков, о ком идет речь. — Последние его минуты ты провела с ним, ты и должна знать. Огласки боялся, я так думаю.

Нина отвела глаза в сторону, мысленно перенесясь в дачный дом. Огласки? Конечно. И еще он нашел способ убить память. Но теперь Нина мечтала вытеснить из своей памяти его, Николая Львовича. Возможно, это когда-нибудь удастся.

— Нина, прости нас, что взвалили на тебя свою работу, — сказал Рыков. — Ты отлично справилась. Зато теперь могу признаться, почему так настаивал на твоем участии, почему Славку навязал. Николая Львовича видел Дима у твоего кафе, когда следил за тобой. Вот тогда-то я и заподозрил, кто есть К. Николай — Коля.

— Какого черта вы не сказали мне об этом?

— Во-первых, список подозреваемых от этого не уменьшился. К тому же я не был уверен, что это именно он, слишком аномальной казалась его связь с невесткой. Глеба тоже не списывал со счетов. Да и остальные были под подозрением. Кто из них — надо было доказать. Во-вторых, учитывая твою эмоциональность, нельзя было говорить. Ты бы обязательно выдала себя. В-третьих, я же не знал, что у тебя была кассета с таким мощным компроматом на него! И что ты решишь посмотреть ее прямо на даче. Отправляя туда вас со Славкой, мы надеялись, что каким-то образом добудем недостающие звенья. По нашим расчетам, настоящий убийца должен был пойти с тобой на контакт, попытаться осторожно выяснить, что тебе известно. Нервы сдают у всех, человек делает ошибки. Зная, что тебе многое известно, он должен был где-то проколоться. Сергей вел запись, слышал, как ты просила Славу отнести видеокамеру наверх. Потом раздавались различные шумы, и Сергей не понял, поднялась ты наверх или нет. Затем были треск и тишина. Мы потеряли с тобой связь.

— Господин К. оказался умнее вас, — упрекнул Миша.

— Да, в уме ему не откажешь, — согласился Рыков. — Однако нервы сдали и у него. Он вернулся на дачу, даже не предположив, что дом под наблюдением. Правда, у нас тоже случаются издержки производства, не все рассчитаешь. Эх, принесла бы ты кассету мне, сейчас не лежала бы в больнице. К счастью, все обошлось.

Пришла медсестра, попросила всех вон.

У больницы Миша окликнул Рыкова и Диму, когда те собирались сесть в машину. Он подошел к ним и спокойно, без предупреждения… врезал Рыкову кулаком по лицу. Тот не устоял на ногах и свалился на капот.

— Это тебе за издержки производства, — сказал Миша, растирая кулак. — Ну что, задержишь меня на пятнадцать суток? Валяй.

— Да пошел ты!.. — буркнул тот и залез в машину, ощупывая скулу.

— Правильно ты ему врезал, Мишка, — похвалила Долли, глядя вслед удаляющейся машине. — Будет знать, как использовать людей, говнюк. Если бы господин К. держал пистолет крепко… боюсь даже сказать, где сейчас лежала бы Нина.

…Нина выписалась через две недели. Последние дни она просто зверела от безделья, тем более что переутомляться категорически не разрешалось. Она бунтовала, когда врачи требовали прекратить чтение книги или медсестры выключали свет и телевизор в палате. Но наступил день освобождения! Да, да, это был день настоящего освобождения от всей этой истории, потому что закончилась она, когда Нина выписалась. Долли с Мишей привезли одежду и ждали у больницы. Вопреки ожиданиям Нина вышла хмурая, в платке, который смотрелся на ней нелепо.

— Что за маскарад? — удивилась Долли, глядя на платок.

— Они мне выбрили половину головы! — чуть не разревелась Нина. — Я на чучело похожа! На панка какого-то! На… — Она осеклась, потому что мимо проехал джип. С поцарапанным боком. О платке Нина тут же забыла. — Долька! Где моя сумочка?

— Да вот, вот твоя сумочка! Раскричалась.

Нина лихорадочно перебирала содержимое в сумочке, вытащила ключ с брелоком и торжествующе произнесла:

— Есть! Мишка, гони за джипом.

— Зачем? — тревожно спросила Долли. — За кем ты собралась ехать? Что это за джип? Нинка, предупреждаю: если ты опять решила влезть…

— Спокойно, дорогая, — улыбнулась Нина. — Хочу кое с кем проститься.

Джип преследовали до тех пор, пока он не остановился у торгового центра. Долли вытянула шею, чтобы получше разглядеть, кто выйдет из автомобиля. Когда же из джипа выпрыгнул Глеб и забежал в магазин, она многозначительно и недовольно вздохнула, отвернувшись к окну. Зато Нина была безумно довольна, глаза ее азартно горели.

— Поезжайте в кафе и ждите меня там, — приказала она, выбираясь из машины. — Я скоро буду.

Миша, чертыхаясь, уехал, а Нина достала пульт. Глеб ушел от нее, но пульт и ключ от джипа остались у Нины. Видимо, у него был запасной ключ и вряд ли он заменил замки. Впрочем, Глеб был уверен в порядочности Нины. Да, она порядочный человек, так вот, пора получить гонорар за порядочность. Нина подбежала к джипу, нажала на пульт… Так и есть! Она забралась в машину и укатила. Ух, какую гадость приготовила она Глебу!

Приехала домой, забрала документы на джип, кинулась на выход.

— Нинка! — крикнула Машка Цеткин. — Куда несешься? Ты ж из больницы…

Дальнейший монолог Нина не слышала, ибо неслась вниз на космической скорости. Она открыла гараж и забрала номера, законные номера, а не те, которые прилепил Глеб, наверняка поставил номера со старой машины. Приехала в кафе.

— Мишенька, — елейно подкатила к нему, — ты не мог бы переставить номера на машине? Что так смотришь? Это мой джип, который у меня украли. Не веришь? Вот документы! Я его успела оформить, забрать номера и документы.

Он только укоризненно покачал головой, взял номера и ушел.

— Ты похожа на Рыкова, — сказала Долли. — Тоже используешь людей в своих целях. Не смотри на меня непонимающими глазами. Как только Мишка нужен, стелешься перед ним, становится не нужен — в упор его не видишь. Это свинство. Он, между прочим, тебя спасал. Он, между прочим, Рыкову по морде врезал из-за тебя…

— Долли, перестань! — взвыла Нина. — Я отблагодарю его. Хочешь, замуж за Мишку выйду? Да-да, я намерена выйти за него замуж. А что? Надежный. Любит меня, кажется. Да и пора замуж выходить. Выйду. Правда, он об этом еще не знает. Но ничего, скоро узнает.

— М-да… — протянула подруга. — Голова все-таки у тебя была пробита.

Полиция приехала через три часа. Джип стоял во дворе кафе, считай, на виду — что тут искать? Когда в кафе ввалился Глеб в сопровождении ментов, Нина шепнула Долли:

— Срочно вызывай Жору.

Та, не спрашивая, зачем нужен Жора, кинулась к телефону. Тем временем Нина, в платочке на крестьянский манер, спросила с улыбкой:

— Чему обязана?

— Нина… — растерянно проговорил Глеб. — Ты угнала машину?

— Как это угнала? — изобразила удивление она. — Разве это не мой джип?

— Нина, о чем ты говоришь? — потупился он. — У меня есть свидетель, водитель, который пригонял джип…

— Да? — усмехнулась она. — А у меня масса свидетелей, что это мой джип.

— Я могу подтвердить, что джип Нине подарил друг, — встряла Долли. — Его зовут Жора… то есть Георгий.

— Послушай, ты могла бы предупредить меня, чтобы я не поднимал панику, — процедил Глеб, он был явно вне себя, что радовало Нину.

— Зачем мне предупреждать? Разве я не имею права забрать свое добро? Понимаете, — обратилась она к полицейскому с самой серьезной миной, — этот человек попросил покататься на джипе, а возвращать его не хочет. Как это называется?

— Гражданка, — не выдержал тот. — Покажите документы на джип.

— Пожалуйста!

Он посмотрел документы, отдал их другому полицейскому и приказал осмотреть машину, сравнить документацию. Тот ушел.

— А теперь попросите гражданина Печернина предъявить документы на этот джип, — подсказала Нина. — У него их нет. Или покажет документы на старую машину.

— Гражданин, — повернулся к нему полицейский, — предъявите документы…

— Видите ли, я занимаюсь оформлением… — принялся оправдываться Глеб.

В это время в зал ввалился Жора и сразу направился к большой компании у стола Нины, недоуменно выпятив толстую губу.

— Вот вам первый свидетель! — торжественно произнесла Нина. — Ой, нет. Первым свидетелем была Долли. Это второй. Жорик, скажи, откуда у меня джип?

Жорик оглядел всех, остановил взгляд на Долли, весь вид которой говорил: ну-ну, давай, а мы посмотрим, годишься ты на что-нибудь или нет. Он нерешительно сказал:

— Вообще-то я подарил Нине джип.

И стал красным, пот выступил на лбу.

— А какую модель? — поинтересовался полицейский, видя, с какой неуверенностью говорит Жорик.

— «Тойота Лендкрузер».

— Вы можете позвонить в прокуратуру следователю Рыкову, — сказала Нина полицейскому. — Он видел джип у меня в гараже. Еще Дима… он работает в уголовном розыске, фамилию я не помню. Рыков подскажет. Так вот, и Дима подтвердит, что джип стоял у меня в гараже. Раз он там стоял и раз у меня есть на него бумаги, значит, он мой.

Полицейский был озадачен, он потер лоб и повернулся к Глебу:

— Выходит, документов у вас нет, вы подняли ложную тревогу. Гражданин, проедемте с нами в отделение.

— Хорошо, — насупился тот. — Только я бы хотел сначала переговорить с хозяйкой джипа, если можно.

— Недолго, — буркнул полицейский и отошел на почтительное расстояние, но не уходил. Все, Глеб теперь дорого заплатит.

Долли поняла, что Нине тоже хочется сказать Глебу пару «ласковых» слов, это читалось в ее глазах и лице. А «ласковые» слова не должны стать достоянием присутствующих. Долли сделала знаки Мише и Жоре, они отошли к стойке бара. Вид у Глеба был жалкий, отметила Нина, но ей жалко его не стало.

— Зачем понадобилось разыгрывать этот спектакль? — произнес он тихо. — Ты могла попросить джип, я бы отдал его.

— Не хочу просить то, что принадлежит мне. Ты забыл наш договор. Я нашла убийцу, пятьдесят тысяч баксов мои. Эта груда железа столько не стоит? Ладно, я не алчная. А пострадала несравнимо больше, чем предполагалось. — Следующая фраза Нины была лишена всякой язвительности, она произнесла ее жестко: — В меня стрелял твой отец.

— Но я в чем виноват? — тихо говорил Глеб, застыв перед ней в неловкой позе. — Что не догадывался об этом? Что не пришел в больницу навестить тебя? Нина, мне было стыдно, стыдно за отца. Да и мама после скандала сдала, я находился с ней. Думаю, это нетрудно понять. Я хотел, чтобы прошло время…

— И что? Полагаешь, я способна забыть? Нет, дорогой, твой отец будет сниться мне ночами всю жизнь. И ты тоже. В кошмарах. Ты же знал, что это он убил.

— Когда нашел в несессере Валентины видеокассету и просмотрел ее у тебя, я догадался, кто их убил. А потом отец сам признался, но он обещал не трогать тебя, я поверил ему. А что ты хотела бы? Я должен был настучать на отца? Ты требуешь от меня невозможного. Извини, но я не мог сдать своего отца.

— Своего сумасшедшего отца, — уточнила она. — Хочу сказать тебе на прощание, что сожалею о том времени, которое потратила на тебя. Столько лет я любила… ничтожество, не способное отвечать ни за свои поступки, ни за поступки близких. А теперь катись, тебя ждут менты, чтобы содрать с тебя по полной программе за кутерьму, которую ты устроил.

— А ребенок? Ты лгала, что это наш сын?

— Конечно. Чао, дорогой.

Нина поднялась из-за стола и направилась к бару, где стояли Жора, Миша и Долли. Ей стало легко, будто свалилась тяжелая ноша с плеч. Наконец-то она простилась с прошлым, пора браться за настоящее:

— А не отметить ли нам мое выздоровление?

Все были «за». Глеб на пороге кафе оглянулся, но Нина уже не почувствовала его взгляда, она смеялась, о чем-то оживленно болтая.

Глеб благородно отказался от притязаний на джип, хотя Нине еще пришлось побегать по полициям. Она так и не поняла, чего те хотели, видимо, денег. Да не на ту напали! Нина знала цену деньгам, отдавать их за здорово живешь — это уж дудки. Джип она предложила купить Паше Корейцу. Когда-то Нина выкрасилась в черный цвет и остригла волосы, чтобы ничто не напоминало Валентину, теперь она хотела избавиться от джипа, чтобы гора металла не напоминала о Глебе. Услышав сумму, какую заломила Нина, Паша чуть со стула не свалился: сто тысяч, естественно, не рублей.

— Скока-скока? — возмутился грабитель, наркоделец и попросту преступник Паша Кореец. — Ну, ты и загнула! Нин, ты не мошенница. Ты грабитель.

— Это же автобус, Паша, — торговалась Нина. — Бронированный автобус. И одна из последних моделей. А какой красавец! Он все сто двадцать стоит.

— Не стоит! — взревел Паша, которому страшно хотелось заполучить автомобиль. — Откуда ты взяла такую сумму? Сто! Надо же!

— Это моя любимая цифра.

Сошлись после трехчасовой торговли на тридцати пяти тысячах. Когда Паша отсчитывал деньги, Нина поинтересовалась, настоящие ли они.

— Нинуля, обижаешь. На фиг мне проблемы с тобой? Ты страшная женщина. Убийц ловишь, джип отняла, Паше Корейцу все известно.

— Тогда я продешевила, — сказала Нина, укладывая деньги в сумку. — Может, снимешь с меня оброк?

— Нина, джип — это твой бизнес, а кафе — это и мой бизнес.

— Паша, ты меня разорить хочешь, а я по-доброму с тобой, снизила цену. Ну, ладно, всему свое время. Чао, дорогой.

Как только она ушла, Паша вызвал охранника:

— В восемь стрелка. Поедем на джипе, его у меня никто не видел, значит, не догадаются, что едем мы. У Гадючьей балки пушки держать наготове. Палить будете по моему знаку.

— Есть, командир, — сказал охранник и вышел.

Паша Кореец подошел к окну и залюбовался джипом, стоящим за окном.

— Откуда столько? — ахнула Долли, когда Нина высыпала на стол деньги.

— Корейцу загнала джип. Тридцать пять штук!

— Так ведь с машиной у тебя проблемы, Паше это не понравится, — предупредила Долли свою бесшабашную подругу.

— Вот пусть с Пашей и выясняют отношения. Он их быстро построит.

— Опять накрутила, — вздохнула Долли. — А с Мишкой как?

— Да что ты меня все сватаешь? Сама-то за Жорика не собираешься замуж.

— Потому что я нашла своего мужчину.

— Иди ты! — обалдела Нина. — И кто же этот счастливчик?

— Не ехидничай, — буркнула Долли, а сама потупилась, залилась краской. — Это… Славка. Я решила его усыновить.

— Ты?! Усыновить?! — И Нина расхохоталась.

— Нет, почему смеешься? — надулась Долли. — Я не имею права?

— Извини, конечно, но ты, по-моему, сдвинулась. Готовить не умеешь, домашнюю работу не любишь. А пацана надо кормить, стирать ему, воспитывать. А как же твои романы? Когда будешь писать?

— Романы я буду читать, без меня авторов полно. И готовить научусь, нехитрая это наука. Славка и так все съедает, что ни приготовлю, он непритязательный. Мы сдружились, я забираю его на субботу и воскресенье. Знаешь, идем с ним по улицам, и все думают, что это мой сын, говорят, он похож на меня. Это приятно. Надоело одной. Так хочется заботиться о ком-нибудь.

— Не лучше ли родить? От Жорика, например?

— Смеешься? Девять месяцев ходить с животом, затем мучиться, а я боюсь боли. Потом пеленки, а пока ребенок вырастет до сознательного возраста, с ума сойдешь. И главное, кто меня содержать будет? Государство? Замуж я не собираюсь, уж это ни за какие деньги. А с нашим государством дуба дашь еще беременной. Знаешь, Нинка, миллион женщин мечтает, чтобы рядом с ними лежал мужчина. И храпел. Может, изредка в глаз заехал. Но я не мечтаю, мне и так хорошо. Когда мы со Славкой тебя спасали, провели длинную ночь вместе, а потом и день, у меня что-то внутри дрогнуло. Ребеночек — это то, чего мне, не скрою, не хватало. А тут готовенький мальчик. Мне с ним хорошо, ему тоже. Какая разница, кто его воспроизвел на свет?

— Вообще-то по логике я должна усыновить своего спасителя.

— Ну, нет, Нинка. Все, что хочешь, бери, но Славка мой. Вон с Мишкой заводи детей, сколько пожелаешь.

— Понимаешь, Долли, — погрустнела Нина, — не так все просто. Глеб забрал у меня все чувства, боюсь, я не смогу дать другому человеку счастье. Он был для меня эталоном. Мне нравилось, как он ест, одевается, говорит, как он держится, даже когда он бывал резок, мне тоже это нравилось. С ним я ощущала себя на равных и просто бабой, которая способна кинуть ради него все на свете, уйти в пустыню.

— Неужели у тебя не прошло?.. — ахнула Долли, схватившись за сердце. Странности Нины не переставали ее удивлять. — Как можно любить Глеба после того, что случилось? И предал, и втянул в мерзкую историю…

— Прошло — не прошло, это уже не имеет значения. Я отрезала Глеба навсегда, для меня он умер. А Мишка… он же никакой. Я возьму над ним верх, и что будет? Подкаблучник? Я хочу на равных.

— Я бы не сказала, что он никакой, — выступила в защиту Миши Долли. — Если бы ты видела его на даче, ты бы тоже так не сказала. Ну, молчун, ну, увалень. Это еще не повод говорить о нем «никакой». Да и с чего ты решила, что возьмешь над ним верх? В тихом омуте черти водятся. Ты, конечно, сама черт в юбке, но Мишка тебя скрутит, я почему-то уверена. И тебе он нужен. Ты не я, одна жить не сможешь. А с твоими заходами опять попадешь на гнусного типа. Так что, подруга, забирай мужика. Если бы мне такой попался, я бы, возможно, пересмотрела свои убеждения.

— А почему это мы решаем то, чего нет? — воскликнула Нина, повеселев. — Мишка не делал мне предложения, поэтому обсуждать нечего. Пойдем лучше в зал, выпьем ликерчика за сделку с Пашей, закусим корзиночками и съедим парочку блюд.

— И то верно, — согласилась Долли, вставая со стула. — Только ликер не люблю, я коньяку выпью. Немного. Завтра суббота, Славку забираю на два дня, я уже в детдоме своя. От меня не должно нести перегаром. А съем я сегодня… мясо по-бургундски. И салат «Мистерия». Не откажусь от рыбки. О, как я обожаю рыбу…

Просидели в зале полтора часа, болтали, вспоминали. Видимо, от темы «господин К.» им долго не избавиться. Потом к ним за стол подсел Миша. Со стаканом сока! Захмелевшая Нина уставилась на него оценивающим взглядом. Он опустил глаза в стакан, вертел его, изредка отпивал и молчал. Вот так всегда: молчит как немой. Долли вдруг вспомнила, что у нее неотложное дело, подскочила и унеслась. Безусловно, дел полно в девять часов вечера! Очевидно, Миша подумал об этом, посему ухмыльнулся.

— Ты что-то сказал? — спросила Нина, обрадовавшись хоть какому-то движению с его стороны.

— Ничего, — ответил он. — Почему Долли убежала?

— Оставила нас наедине, — намекнула Нина.

Намек остался намеком, Миша его не понял или не захотел понять. Нина хотела было разозлиться и послать его к черту, как вдруг прибежала повариха. В зал поварихам выходить категорически запрещено, значит, случилось нечто экстраординарное. Повариха шепнула Нине пару слов на ухо, та сорвалась с места и понеслась на кухню.

— Ты куда, Нина? — догнал ее вопрос Миши.

— Я сейчас приду, подожди.

Взмыленный Паша Кореец ждал ее в кабинете.

— Менты на хвосте. Нина…

— Оброк! Пятипроцентный оброк.

— Снимаю.

— На всю жизнь освобождай меня от оброка, — поставила она условие.

— Всегда подозревал в тебе зачатки разбойницы.

— Паша, время, — показала Нина на часы.

— Ладно, ладно, — поднял он вверх руки, — сдаюсь. Никогда не буду облагать твое кафе налогом. Да спрячь меня, ведь звонят.

— Пашенька, за аннулирование оброка я тебя беречь буду, чтобы на твое место не встал какой-нибудь новый Паша Кореец, который не будет так щедр.

Нина посадила его в погреб, который вырыли в кладовке, а сверху кинула кусок ковра. После этого она переговорила с полицейскими. Паша Кореец? Да, знаю, но в последнее время и в глаза его не видела. Обязательно сообщит, как только он появится. Полиция заглянула в зал и на кухню, на том и завершила свой визит. Нина вернулась к Мише:

— На чем мы остановились?

— На том, что Долли оставила нас наедине, — подсказал он.

И замолчал. Нина припомнила все, что с ней приключилось. Собственно, она постоянно об этом думает, постоянно. И в этой истории Мишка сыграл не последнюю роль. А ведь его никто не заставлял помогать ей, никто не заставлял опекать ее. Мало того, никто даже не просил об этом. Взгляд Нины, направленный на него, потеплел, а он молчал. Ну, сказал бы: так и так, Нина, давай попробуем. Она бы согласилась… наверное. На что согласилась бы? Переспать с ним? Да Мишка сроду не решится ляпнуть такое в лоб. И зря. Самой, что ли, предлагать? Кажется, так и придется делать. В конце концов, пора менять свою жизнь, зачеркнуть старую, убить память. А память убить можно только с помощью друга… Долли права: чем плох Мишка? Он не будет за ее спиной заводить романы, и вряд ли она услышит от него: «Прости, Нинка, я люблю другую». Да, он надежный. Значит, инициативу надо брать в свои руки и действовать с ним, как Валентина. Она предложила:

— Пойдем… погуляем.

М-да, Валентина из нее никудышная. Но, может быть, прогулка — это сейчас то, что нужно обоим? Следует узнать претендента на роль друга получше, чтобы не ошибиться. Впрочем, Нина надеялась, что больше не наделает ошибок.

— Пойдем, — сказал он, улыбнувшись, и с готовностью встал.

Content

Лариса Соболева
Синий, белый, красный, желтый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37