Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рассказ, конечно, малая форма, но емкость его не знает ограничений. Подвижный, меткий, отзывчивый, этот жанр счастливо сочетает в себе достоинства лирической поэзии и аналитической прозы. Я бы сказал, что рассказ всегда первым производит «разведку боем» по всему фронту действительности перед обстоятельным наступлением романа. Оттого по рассказу и можно прежде всего судить о новых тенденциях в развитии литературы, а тем самым и о реальности, которую она выражает.

Около двадцати лет назад мне довелось написать предисловие к сборнику румынских рассказов «Лето и вьюга», вышедшем в издательстве «Художественная литература», и я отчетливо вижу, как много воды с тех пор утекло… Преемственность очевидна, но налицо и разительная перемена. Сегодня рассказы румынских писателей намного разнообразней прежних по форме, их тематический диапазон гораздо шире. Доминирующие в пятидесятых — шестидесятых годах темы социального переустройства села, осмысления недавнего прошлого страны, крутого поворота ее судьбы в середине сороковых годов сменил интерес к нравственной проблематике современного мира, к философским вопросам бытия и тревогам человечества.

Я не хочу утверждать, что развитие литературы идет прямолинейно, исключительно по восходящей. В пути бывает всякое. Но разомкнутость писательского восприятия, стремление включиться в борение передовых умов современности, почувствовать пульс мировой культуры, ее растущую ответственность за жизнь на земле — тенденция, безусловно, плодотворная и весьма актуальная.

В этом сборнике наряду с реалистическими картинами румынской действительности читатель встретит и условную притчу, и фантастическую новеллу и метафорику. Разные инструменты для разных целей: бытовая достоверность помогает писателю раскрыть социально значимые грани того или иного характера, а художественная условность позволяет в образной форме обнажить сущность определенного общественного явления или философского вопроса. Литературный прием сам по себе не обеспечивает творческой удачи. Она определяется серьезностью замысла и цели, которую поставил перед собою писатель.

Устранение социальных барьеров — это начальное условие для становления свободы человека. Но человек долго еще может оставаться рабом жестоких предрассудков прошлого. Читая самый что ни на есть традиционный рассказ Николае Матееску «Виноватые», видишь глубоко и ярко обрисованные два человеческих типа — солдата Панти и девушки Ливы. Первый подан крупным планом, а вторая, хоть и остается за кадром, освещает весь рассказ. Лива в порыве сострадания готова пожертвовать собой, своей честью ради чужого, незнакомого парня, попавшего, как ей кажется, в беду. А тот — душа примитивная, изуродованная, злобная — в каждом добром, бескорыстном побуждении подозревает подвох и скрытый расчет. Пантя выписан так резко и с такой беспощадностью, что кажется, прочти он этот рассказ, содрогнется и прозреет… Бытовая сценка, а за нею стоит многое. С тревогой думаешь о том, что душевная неразвитость тлетворна, как паранойя.

Возьмем другую крайность. Перед нами явление, исследованное почти документально, методом, как будто чурающимся любой претензии на художественность. Это «одиссея» капрала Г. П. по прозванию «Простота» («История походного хлебозавода № 4» Мирчи Неделчу). Прямая противоположность вышеупомянутому солдату Панте, капрал предельно пассивен, он живет словно бы с отключенным сознанием. Но в данном случае писателя интересует не психология определенного характера, а типология, своеобразная защитная реакция простого человека, оказавшегося в противоестественной для него обстановке. Речь идет о том, что капрал волею судеб втянут в водоворот войны, чьи цели и смысл ему совершенно чужды. Он смиряется с войной, как со стихийным бедствием, которое надо пережить. Убогие, однообразные записки капрала Г. П. на восточном фронте демонстрируют полную бессмысленность преступного «похода на Дон», куда фашистское командование гнало румынских солдат, как бессловесное стадо. Капрал Г. П. день за днем выпекал хлеб и ни разу не выстрелил…

К этим двум портретам «героев», один из которых думает шиворот-навыворот, а второй старается не думать вовсе, можно присоединить третьего, умеющего думать весьма целенаправленно, но именно этим внушающего вполне обоснованные опасения. Тут перед нами уже и не характер (как Пантя), и не роковые обстоятельства (как в истории капрала), а философски обобщенная модель, где некий ученый Фрониус одержим идеей научно обосновать новый порядок в обществе («Мышь Б» Иона Д. Сырбу). Фрониус экспериментирует с мышами, дрессируя их таким образом, чтобы они вынужденно «сотрудничали» друг с другом. Благообразные теории о борьбе против животных инстинктов все больше и больше отдают чем-то похожим на фашистский «новый порядок»…

Румынские писатели по-разному и с разных сторон возвращаются к этой теме. Происходит это не только потому, что фашизм и сегодня угрожает миру, а еще и потому, что самой Румынии пришлось при режиме Антонеску столкнуться с рыцарями «нового порядка», пережить национальную трагедию. Полны сарказма новеллы Марии Холмея «Покоритель мира» и Джордже Кушнаренку «Корабль гладиаторов» — в обеих беспощадный сатирический гротеск, страшный и нелепый образ диктатора, чем-то напоминающий чудовище из «Осени патриарха» Г. Г. Маркеса и видения Ф. Кафки…

Условность, притчевость, сгущенность красок призваны с наибольшей убедительностью достичь намеченной цели. Это, если можно так выразиться, философская фантастика. Но есть и другая. Перейдя к рассказу Аны Бландианы «За городом», невольно вспоминаешь вопрос М. Рощина «Фантастика или поэзия?» — так называлось его послесловие к рассказам писательницы, опубликованным в журнале «Иностранная литература» (1985, № 3). Рощин не без оснований считает этот рассказ сродни многим нашим произведениям «деревенской прозы» (надо непременно добавить: по сути, а не по форме!). Он пишет: «Несомненна социальность и актуальность этого рассказа, есенинская, можно сказать, печаль об «уходящем»… Но какая здесь замечательная и мощная метафора гремящего над миром колокола, который разбудила героиня…»

Фантастика здесь действительно особая: полуявь, полусон или и то и другое вместе, где неразрывно слиты воспоминания, страхи и предугадывания. И несомненность поэтической правды. Неудивительно, ведь автор рассказа — известная поэтесса, ее стихи не раз печатались в наших журналах и сборниках…

Персонифицированная, воплощаемая метафора все чаще и охотней проникает в прозу молодых — и не только молодых румынских писателей (да и не только румынских, будем справедливы!). Фильмы талантливейших современных режиссеров, таких, как Бергман, Феллини, Антониони, не могли не повлиять на художников слова. Экран открыл, что мысли, мечты, желания можно показывать, а не излагать, и что воображаемое является тоже частью реальной человеческой жизни, как в древности — мифы, как в детстве — сказки, как в юности — вымыслы… В рассказе-повести «Антония» Эуджена Урикару развертывается жизнь женщины, тоскующая душа которой рвется из рутины, обыденщины к чуду любви. Антония словно пробуждается, все четче проступает в ней личность, многомерно и трепетно воспринимающая жизнь. Это и есть то главное, что автор хочет нам внушить, передать, поэтому так ли уж важно, чему больше принадлежит загадочный бродяга с конем по кличке «Орлофф» — реальности или мечте? Это же относится и к рассказу Иоана Лэкустэ «Сон про волка», где старый голодный волк на самом деле замерзает ночью у вокзала, но это не мешает ему быть одновременно и метафорическим лейтмотивом, связующим драматические судьбы героев повествования.

Несомненно: поэтическая многозначная метафора получила право прописки и в области прозы. Однако это не означает, что вытесняются из творческой практики старые средства «обычного» повествования, основанные на выразительности языка, проникновении в психологию, то есть на извечной специфике словесности, которую нельзя возместить кинематографическими эффектами.

Поэтому когда рассказчик рассказывает, он делает незаменимое дело, дает читателю возможность общаться с писателем, как бы вступать с ним в доверительные отношения, беседовать с ним и с его героями наедине. Не буду перечислять остальные рассказы, хочу отметить лишь некоторые из тех, что написаны в традиционной манере. Это бесхитростная, слегка озорная и ироничная зарисовка Ханибала Стэнчулеску «Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою» и совсем непростая миниатюра Сорина Преды «Отто Шмидт», возвращающая нас к мысли о том, что есть вещи, над которыми никакая демагогия вражды не властна: пожилой немец через тридцать лет проезжает по тем местам в Румынии, где бывал во время войны, где любил девушку Маргарету и где теперь, на склоне лет, встречает ладного парня, может быть, сына… Остры и лаконичны новеллы Ф. Шторха, румынского писателя, пишущего по-немецки. Его излюбленное оружие — тонкий психологизм, парадоксальность наблюдения. Вот в «Признаках жизни» знаменитый писатель, который не в состоянии написать письмо своей старой матери — так он испорчен сознанием значительности собственного эпистолярного наследия. Эстетская претенциозность стиля приводит к нестерпимой фальши, ему становится стыдно перед бесхитростной искренней женщиной, своей матерью… Запоминается и молодая женщина, что в безудержном стремлении осчастливить, облагодетельствовать любимого лишает его всех ему привычных мелочей, заменяя их на «лучшие» и тем самым бесповоротно теряет его («Поющие часы»)…

Итак, кроме рассказов «только румынских», то есть вызванных отличительными конкретными обстоятельствами (как история капрала Г. П. или история Отто Шмидта), в этом сборнике немало и рассказов, тематически выходящих за рамки локальности, а все вместе они создают впечатление объемности, полноты.

…Когда приезжаешь в другую страну, то первым делом бросается в глаза все непохожее, непривычное, особенное.

Сначала привлекает все незнакомое — это совершенно естественно. То же самое происходит, когда знакомишься с литературой другого народа: сперва подмечаешь то своеобразное, неповторимое, что только ей присуще. Но это лишь первый этап сближения. Настоящее взаимопонимание, духовная перекличка с народом иной страны начинается с того момента, когда обнаруживаешь общее, сходное, роднящее людей, охваченных той же современностью со всей ее сложностью, в которой всем нам необходимо разобраться. Вот и я ловлю себя на том, что раньше в первую очередь стремился объяснить читателю познавательную сторону румынской литературы, отличительные черты ее становления, поскольку и литература новой Румынии начинала с постижения своего послевоенного уклада, социального переустройства, а теперь настала пора углубленного освоения взаимосвязей культуры, общей нашей требовательности к человеку сегодняшнего и завтрашнего дня, к его нравственным устоям, пора общего языка в понимании добра и зла, в приверженности к гуманистическим идеалам мира и братства между народами. Общий язык сопереживания, соучастия, борьбы и созидания — надежный признак того, что литература, не утрачивая своих традиций, красок и отличий, выходит на интернациональный уровень, на кругосветную орбиту…

К. Ковальджи

НОВЕЛЛЫ

AHA БЛАНДИАНА

Ана Бландиана родилась в 1942 году в Тимишоаре. Поэтесса, прозаик, журналист. Окончила университет в Клуже. Опубликовала стихотворные сборники «Первое лицо множественного числа» (1964), «Уязвимая пята» (1967), «Третья тайна» (1970), «Пятьдесят стихотворений» (1970), «Октябрь, ноябрь, декабрь» (1972), «Стихи» (1974), «Песочные часы» (1983); сборники рассказов, эссе и очерков «Четыре времени года» (1977), «Проекты прошлого» (1982), «Зеркальные коридоры» (1982).

Рассказ «За городом» взят из сборника «Проекты прошлого».

ЗА ГОРОДОМ

Уже много лет я не выбиралась за город, а только перемещалась из своего города в другой, причем в дорогу, чтобы не скучать, всегда запасалась журналами и прочитывала их, против обыкновения, от корки до корки, а прибыв на место, еще долго держала в чемодане как напоминание о приятном путешествии (моим идеалом путешествия было, как ни странно, не замечать дороги), сопряженном с пользой: «Три журнала одолела». Или четыре, или пять, смотря по длине пути. В окно я никогда не смотрела, не тратилась на такое пустое и бессмысленное занятие. Конечно, все это ерунда, но она нужна мне, чтобы подготовить вас к одному в общем-то невероятному сообщению, а именно — что до того момента, о котором пойдет речь, я за свою взрослую жизнь ни разу не видела поля. Без этого вы или не все, или вообще ничего не поймете в моем рассказе. В детстве, двадцать с лишним лет назад — да, видела и хорошо помню, как это случилось в первый раз. Мне сказали, что я поеду за город, к дедушке и бабушке, на машине. От машины осталась в памяти тесная кабинка (грузовика?) с огромным передним стеклом, на котором, как на экране, бежало бесконечное поле. Я насмотрелась вдоволь, сидя на коленях у кого-то, кого я время от времени спрашивала: «А когда же загород? Загород скоро будет?» Я уже не помню, как, по моим представлениям, должен был выглядеть «загород», но помню, что жадно высматривала его, боясь пропустить миг, когда он появится, и еще помню смертельную обиду — ту обиду на грани бурных слез, которую знают только дети, — когда этот кто-то, устав от моих приставаний, небрежно обронил: «Да это он и есть, твой загород». И я, ничего не понимая и пялясь на равнину, которая тянулась уже несколько часов, с внезапным суеверным страхом, как будто там притаились невидимые мне, но оттого не менее опасные страшилища, — набухая ревом, за который детей чаще всего дерут, чтобы по крайней мере не зря ревели, едва успела спросить: «И давно он начался?»

Навестить село, где не была с детства, я решила неожиданно для себя и без всякого повода. То есть, я хочу сказать, что не было никакого толчка или хотя бы ностальгии. Просто сорвалась с места и поехала, зная, что у меня там никого нет: бабушка с дедушкой давно уже умерли, и бог весть что стало с их домом. Про поле я тоже не думала. А между тем оно-то меня и встретило, да еще как! Чуть опомнившись от потрясения, я серьезно задала себе вопрос — не по его ли тайному зову я пустилась в путь, безотчетно, как лунатик, — до такой степени оно, поле, кричало и просилось на глаза.

С чего бы начать? Стояла глубокая осень, по сути, почти зима, но зима, сама себе противная, вялая, шаткая, слякотная: то подморозит, то развезет. Хотя истекли только первые утренние часы, дню уже не терпелось кончиться, небо меркло и провисало все ниже в попытке коснуться поля. А полю не было конца. Шоссе разрезало его ровно пополам. Обычный обман зрения: где бы ты ни находился, горизонт берет на себя заботу описать вокруг тебя круг, вежливо уверяя, что ты — пуп мироздания. Но в этом мирозданье я, кажется, действительно была единственной живой душой. И в этом мирозданье, которое позвало меня, не объясняя зачем, и в которое я сейчас наугад углублялась, — в нем было что-то ненормальное, что-то, чего, по моим ощущениям, не должно было быть. Что за источник излучал тревогу и почему меня так властно потянуло сюда, я не могла сказать, только чувствовала, что с каждой минутой пути меня обволакивает и все глубже засасывает — то ли болезнь, то ли просто загадка поля. Уже сам его вид показался мне неестественным — по краскам и по странному движению, происходившему на нем. Оно было желтым, даже золотым, но позолота местами сбежала, и в черных проплешинах шебуршилось что-то скользкое, глянцевитое — оно-то и сеяло смуту. Да, речь шла о смуте, я это поняла, еще не доехав до места, о войне двух цветов, о схватке с неясным исходом — за кем останется поле брани. Черное и желтое схлестывалось, накатывалось друг на друга, расползалось и начинало все сызнова — и так на протяжении тысяч и тысяч гектаров. Тысячи гектаров копошения живой, пятнистой, аморфной субстанции. Одно было ясно с первого взгляда: уровень поля заметно поднялся, как будто его в несколько слоев удобрили какой-то пегой комковатой кашей, не загадив только шоссе, оказавшееся словно между двух плеч, вздернутых вверх до упора в крайнем недоумении.

Когда я остановилась — не без опаски, с ощущением, что каша тут же стала подбираться ко мне с двух сторон, грозя поглотить нейтральную полосу дороги, — к предметам, деформированным скоростью, вернулись их обычные очертания, и я наконец смогла рассмотреть поле, которого, в сущности, никогда не видела и, по детским воспоминаниям — если я вообще о нем вспоминала, — представляла совсем другим. Первое, что ошеломляло, — это отсутствие земли, то есть, что земли просто не было видно. Она утонула под метровым, не меньше, слоем кукурузных початков и зерен, в которых рылось, возилось, топталось несметное множество всевозможных живых тварей, от червей до хомяков, зрячих и слепых, в шубах и голых, с усиками и без, пресмыкающихся, четвероногих, многоногих и даже пернатых — потому что над этим клокочущим месивом кружили на бреющем полете целые эскадрильи воронов, отчаянно балансируя при посадке на ускользающий из-под ног ковер. Поскольку все шевелилось, все бурлило, кукурузные зерна, получавшие со всех сторон тычки, словно бы впадали в исступление и тоже начинали дергаться, как живые, то давая себя проглотить, то пускаясь в самосев: набухали, прели, плесневели, бродили, выделяя миазмы, проваливались вглубь, доставали до земли, пускали корни и снова начинали путь наверх в виде жалкого, слюнявого, чуть зеленеющего ростка; и эта бледная немочь упрямо лезла к свету, продираясь между крысиными хвостами и жучиными брюхами, между птичьими лапами и кротиными рылами, и наконец вырывалась на мутный воздух в готовности следовать вывихам своей судьбы, расти и родить и снова вступать в круговерть разложения заживо, сквозь которую она пробивалась затем только, чтобы ее увековечить. Это зрелище, едва увиденное мною воочию, тут же судорожно рванулось из лямок правдоподобия, норовя ускользнуть в символ, в кошмар: не движение, не просто движение происходило тут, а работа гигантской утробы — заглотить, перетереть, переварить. И не только насекомые, звери и птицы пожирали кукурузу, но и кукуруза как будто бы пожирала их, так яростно метались зерна, набрасываясь на обидчиков, силясь засыпать, удушить их — и пропадая в плотоядных клювах и глотках. Без передышки, не утихая, на моих глазах грязь и золото мешались в тошнотворную, копошащуюся, слизкую кучу малу, глумливо напоминающую о величии жизни, которая хоть как-то, а продолжается — всегда, везде, наперекор всему. Страсти кипели, но я не могла разобрать, кто с кем воюет: то ли воронье нападает на ползучих и грызучих, то ли те атакуют, карабкаясь по птичьим лапам, впиваясь в перья; как, впрочем, и вообще было неясно, что тут, на вороний взгляд, заманчивей: оставшиеся в живых зерна или падаль — трупы перестаравшихся обжор. Так или иначе, небо, провисшее почти до земли, и сама земля, страдая от унижения под своими плодами и испражнениями, словно только выжидали момент, чтобы сомкнуться и скрыть это бесчинство, этот разношерстный мир, живой донельзя — и недостойный жизни. Я стояла, застыв от отвращения, перед зараженной кишением далью, и спрашивала себя: интересно, это все поля, которые я проезжала в своей жизни, уткнувшись в книгу, чтобы не дай бог не потратить зря время и внимание, — неужели все поля, которые я не удостаивала ни единым взглядом из окна, все были — как это? Вопрос действительный, конечно, лишь в том случае, если на земле существует много полей, если они еще не слились каким-нибудь образом в одну непрерывную, расползшуюся повсюду степь. И — и если да, и если нет, — все равно я почувствовала, как губы дрожат, глаза моргают, а в груди теснится тот отчаянный, беспомощный рев, который смеет обнаружить себя только в детстве и против которого я сейчас собрала все силы, вложив их в вопрос — кому-то в пространство, без малейшей надежды на ответ: «И давно это началось?»

С пригорка, где я затормозила, село выглядело маленьким, серым, предельно затертым мощным натиском равнины, прихлынувшей со всех сторон. Оно как будто съежилось, свернулось в клубок, не сумев втянуть или закамуфлировать только скорбные кроны орехов, — и чудом выжило, не поддалось этой въедливой каше, подчинившей себе просторы. Выжить — довольно скользкий термин применительно к жизни, у которой больше общего с небытием, чем с бытием. Я ничего наперед не знала и все-таки при виде сжавшегося в комок села поневоле пустила машину почти ползком. Как в зыбком сне, готовом чуть что улетучиться, я начала узнавать места. У самой околицы — заброшенная маслобойка, она не работала уже во времена моего детства, а теперь решительно слилась с природой: стены замшели, оконные и дверные рамы растащены, вместо половиц, тоже повыбранных, высокая, сухая, но тем не менее живописная трава, особенно теперь, когда она простирала свои задубелые метелки к черным горестным балкам крыши, не прикрытой черепицей. Дальше тянулся черешневый сад, принадлежавший учителю. Черешни одичали, выродились в корявых и мрачных уродов, и никак нельзя было представить, что когда-то они могли наивно обвешиваться красными сережками. Дальше шли дома, с виду совсем незнакомые. Вообще-то следовало бы удивиться, что я узнала сад, непохожий сам на себя, а дома, старые уже во времена моего детства и совсем вроде бы те же, не вызвали во мне никакого отклика. Но я не удивлялась: сад для меня существовал сам по себе, отдельно от хозяев (я могла часами сидеть в траве, выжидая минуту, когда пустели солнечные коридоры между ровными рядами черешен, и быстро влезала на ближайшее дерево), а дома я различала только по хозяевам. Я не признала их, как не признала бы платье, поразившее меня на ком-нибудь, найди я его в шкафу на плечиках. Дело в том, что в домах больше не жили. Я догадалась не только по безлюдью и беззверью, не только по застойной, ломкой тишине, пропитавшей все насквозь, но и по виду галерей — по виду их дерева, из которого ушла жизнь, по тому, как посерели — не от грязи, а от времени — белые стены, как вспучилась земля на плотно убитых прежде двориках. Я ехала по улице, заглядывая во все ворота и, не находя ни одной хоть сколько-нибудь живой души, все же чувствовала, что за мной украдкой следят — не иначе как само безлюдье провожало меня из окошек, воплотясь в испытующий взгляд. Потом я завидела в одном дворе собаку, старую и вялую. Она не приподнялась с места и даже не оживилась, едва повернув голову в мою сторону. Потом курица с повадками бестолковой и суматошной хозяйки, которые так виртуозно даются только курам, прошмыгнула через дорогу, вывернувшись прямо из-под колеса. Значит, не такое уж оно нежилое, село. Тогда, может быть, этот дух всесветного запустения идет не от отсутствия людей, а — глубже — от их присутствия? Стоп. Чуть не проехала. Все было вроде бы по-прежнему, но нет, прежним на меня не повеяло. Первое, что бросалось в глаза, — айва перед домом не обобрана, стоит вся в желтых светящихся лампах — как будто забыли потушить иллюминацию после какого-то давнишнего праздника. Вероятно, это дерево так трогательно и нелепо понимало свой долг: рожать десятки лет подряд, не отчаиваясь, не удивляясь тому, что творится вокруг, и даже не интересуясь, нужны ли кому-нибудь его плоды. Впрочем, поинтересоваться было не у кого, и живая айва на ветках светилась над грудами опавшей — но тронутой не гниением, размягчающим плоть фруктов, как всякую живую плоть, а окоченелостью минерала. Залежи бугристых, твердых, обуглившихся шаров выстилали весь двор, не оставляя сомнений, что я никого здесь не найду. Я толкнула тугую калитку и осторожно пошла по айвовому настилу. В доме кто-то, очевидно, жил после смерти моих дедушки и бабушки, потому что оконные рамы из старого и нежного на ощупь дерева лоснились зеленой масляной краской, а двери с массивными наружными засовами на старинный лад, отодвинутыми за ненадобностью, были заперты на никелированные замки. Я заглянула в пыльные, засиженные бог знает сколькими поколениями мух окна: обстановку подновили — мебель ширпотребовская, коврики базарные — все кричащее и вместе с тем безликое, скопище не вещей — барахла. Причем — знаменательно, — это новомодное убранство не скрадывало впечатления заброшенности, а усугубляло его — настолько больше жизни было в прежних линялых половиках и в лавках, до блеска натертых теплыми человеческими телами. Такой, каким я его застала, — с новым бетонным фундаментом, с газовой плиткой без баллона, торчавшей в углу на месте старой чугунной печки, — дом дедушки и бабушки, забарахленный и чужой, явился мне более призрачным, чем если бы его не оказалось вовсе. Впечатление насилия над домом возникало, наверное, оттого, что последние его обитатели были жильцами, а не хозяевами, они не умерли тут, они бежали, и дом опустел не в силу естественных причин, а по стечению обстоятельств — его бросили, как обузу, как жалкую халупу, которой грош цена со всеми ее потрохами. А ведь подумать — какой сокровенный смысл был у каждой мелочи в угасшем мире бабушки и дедушки! Я помню, с каким трепетом я копалась в ящиках комода, набитых россыпью волшебного хлама, сокровищами неизвестного назначения или вообще без назначения и оттого еще более красноречивыми. Деревянные катушки, нитка с которых давно кончилась, что не повредило их выправке и моему к ним почтению; расписные бонбоньерки, сначала годами служившие колыбелью для атласных «подушечек» с хрусткой ореховой начинкой, а потом, с подобающими почестями, переведенные в чин таинственных ларцов, где дремали пуговицы: осанистые латунные красавицы и алюминиевые пигалицы с ободком и четырьмя симметричными дырочками; вязальные крючки и пугливые наперстки в рельефную точечку, как мурашки на коже металла; старые банкноты, имевшие хождение до стабилизации, с астрономическими цифрами и забытыми портретами; химические карандаши с хитрыми наконечниками, крепящимися на неотточенном конце тонким эбонитовым колечком; массивные, какие-то средневековые, ножницы с прохватами для пальцев, предусмотрительно обомотанными тряпкой; круглые очки в проволочной оправе с бечевкой, которой бабушка привязывала их под пучком…

Я почувствовала на себе чей-то взгляд и с готовностью обернулась. Две старушки — одна во дворе справа, другая с улицы, — держась за колья забора узловатыми руками, смотрели на меня. Довольно рассеянно и как-то без особого любопытства. Я бы сказала, что они разглядывали меня объективно, без вмешательства чувств. И хотя я не делала ничего дурного, а всего-навсего навещала дом своего детства, я все же сочла нужным объясниться, потому что для них-то я была взрослой и чужой.

— Я — внучка Маманы, — представилась я в уверенности, что имею дело с бывшими бабушкиными соседками, а Мамана — так на южный лад звучало мама Ана — была в селе почитаема. Еще бы — все проходило через ее руки: младенцев она заворачивала в смоченные уксусом простыни и разминала, то есть подвергала чему-то вроде энергичного массажа, когда ее пальцы, кривые и жесткие, но словно наделенные собственным, независимым от головы разумом, уходили глубоко под кожу и безжалостно разгоняли кровь, застоявшуюся у суставов; а взрослым ставила банки и прописывала сложный коктейль из трав собственного сбора — сама их сушила и раздавала бесплатно, со строгими наказами, которые теперь я без особого преувеличения могу назвать научными. Я, помню, гордилась ее наукой и всеобщим к ней уважением и, когда во время игры возникали споры, решала их в свою пользу, без зазрения совести прибегая к испытанному заклинанию: «Так мне Мамана сказала».

Итак, представляясь внучкой Маманы, я не сомневалась, что звуком ее имени пускаю в ход изъявления самых добрых чувств. Но не тут-то было: старушки и глазом не моргнули, глядя на меня как на пустое место. Не зная, что и думать, я растерянно спустилась с крыльца, откуда заглядывала в дом сквозь пыльные стекла, от старости тронутые по краям темно-ржавым налетом, и вошла в сад. У колодца с большим колесом и деревянными створками я невольно задержалась. Он не изменился, и я не могла припомнить, встречала ли я после колодцы такой глубины: перевесишься внутрь, и даже в самый знойный августовский полдень тебя обдаст истовой волной холода, и ничего не видно, только далеко-далеко внизу что-то поблескивает и быстро, таинственно бормочет источник. Колодец уходил под землю круглой кладкой из узких бурых кирпичей, от времени и сырости обросших зеленым шелковистым мхом, а над землей возвышался примерно на метр срубом из бревен, пригнанных друг к другу без помощи гвоздей. Сруб продолжался с трех сторон решетчатыми стенками искусной работы, а с четвертой — такой же двустворчатой дверцей. Сооружение венчала островерхая черепичная крыша, так что по внешнему виду его можно было бы принять за экзотическую беседку, которая озадачивала наблюдателя огромным, как у каруцы, колесом, закрепленным сбоку мощной стальной скобой. Нет, колодец держался молодцом. Тяжелая цепь не заржавела, ведру не надоело болтаться впустую, а скрытый в глубине, все такой же невидимый и далекий источник журчал по-прежнему. Я перегнулась над срубом, прислушиваясь и вспоминая захватывающий обряд спускания на холод арбузов: дедушка опускал их по одному в ведре, а потом брал нас под мышки и подсаживал, чтобы мы посмотрели, как они там, пузатые, плавают. Видеть мы, конечно, ничего не видели, зато грозно поднималась снизу волна холода и гулко отдавал от стен дробный говор воды, и эта таинственная угроза, перевитая с бесспорным чувством безопасности, шедшим от больших и теплых дедушкиных пальцев, крепко державших меня под мышками, и с предвкушением праздника заклания арбузов — была и вот, оказывается, осталась во мне чуть ли не самым живым впечатлением детства. Нет, колодец не сдал, и щедрый дар вызывать детские чудеса был при нем. Я непроизвольно обернулась — поделиться своим открытием с двумя молчаливыми зрительницами той сцены, в которой и я тоже играла роль зрителя. Но оказалось, что моя беззвучная свита неожиданно выросла. Еще три старушки глазели на меня с улицы, прижав ладони ко рту, остолбенело и в то же время отчужденно. А из соседнего двора ковылял к ограде, чисто условной, небрежно сплетенной из лозняка, тщедушный старичок, станиолевое создание, с чьей легкостью и хрупкостью никак не вязались всклокоченные седые волосы и борода. Я кивнула им, еле заметно, молча, как будто заразилась их немотой или приняла как условие, что между нами — безвоздушное пространство. Ответа ждать не приходилось.

Наш сливовый сад оказался по крайней мере наполовину против прежнего вырублен и засажен виноградом. Но ни виноградником, ни садом, видно, уже долгие годы никто не занимался. Сливы одряхлели и непомерно разрослись. Ветки, которые весной не прореживали, переплелись и сцепились намертво. Иные засохли и, надломленные ветром, кое-как висели в общем завале. Иные, наоборот, одичав и потеряв всякую щепетильность, извивались, толкались направо и налево, вверх и вниз, чтобы из плотного колтуна пробиться к свету и воздуху. Но странно — не эти пробивные ветки родили больше ягод, а затертые, оттесненные в гущу кроны: они, туго усаженные дряблыми, заплесневелыми сливами, сами удивлялись, как это у них получилось, и если какие-то из них — уже не сливы, а мумии, жалкие побрякушки, чуть ли не постукивающие на ветру, — чудом не опали, то остальные давно уже тоннами гнили на земле, насытив до отвала и пчел, и червей и покрывшись слоем палых листьев, в прорехи которого скалились сливовые косточки, как гнилые зубы чьего-то раздробленного и неузнаваемого черепа. Земля забрала назад все, что подарила, соки, которые она гнала по стволам, стекли обратно, никого не напитав, не послужив никакой мало-мальски полезной цели, если, конечно, не считать целью откорм червей до такого состояния, пока они не лопнут и тоже не стекут в землю. Однако ни отсутствие цели, ни заброшенность не помешали саду дотянуть до старости, и я не могла без щемящего чувства смотреть на деревья, которые помнила молодыми и гибкими. (Раз меня выпороли за одну игру, которую я сама придумала и которую с восторгом подхватила соседская детвора, вечно вертевшаяся у нас во дворе и в саду, стоило мне приехать: каждый выбирал себе по дереву и, держась за ствол, начинал носиться по кругу, пока не падал на землю в полном обалдении. Тот, чья слива тряслась после этого дольше всех, выигрывал.) Теперь стволы покоробились, кора сморщилась, растрескалась, кое-где облупилась, кое-где замшела, а внутри чаще всего не было ничего, кроме рыжей трухи, молотой-перемолотой муравьями. Местами и эта труха осыпалась, и полый, скрученный ствол из последних сил удерживал ветки, со стыдом и тоской маскируя свою пустоту. Я пошла дальше, не оглядываясь, спиной чувствуя, как прибывает зрителей, и очутилась на винограднике, которого при мне не было, но который тоже не избежал общей участи: крупные, уже с гнильцой виноградины покорно ждали порывов ветра, облетая при легчайшем прикосновении, обнажая остов грозди, полузасохший, без дела болтающийся в воздухе. Кое-где подпорки рухнули под тяжестью урожая, проволока обвисла, и лозы, пренебрегая дисциплиной, нарушили ряды и, выпроставшись из подвязок, живописно раскинулись по слякоти. Я попробовала виноград. Он был сладкий и вязкий, насыщенный сахаром. И все это пропадало зря. Пропадало? Нет. То, что человек так бестолково бросил, подбирали птицы — деликатно и с достоинством. Стайка скворцов — кажется, это были они — клевала ягоды, не суетясь и не опасаясь, что их спугнут, только время от времени замирая и пытливо изучая меня. Зато дятел ни на кого не глядел, всем своим видом показывая, что у него — вероятно, после долгой отлучки — накопилась тьма дел, весь сад на нем, и он трудился проворно и добросовестно — выстукивал каждое дерево, а потом, заморочившись, перешел на виноградник и так же деловито отстукал заодно бетонные столбы шпалер. Меня он миновал, не удостоив на единым взглядом, не допуская мысли, что я могу его остановить. Как и скворцы, он был здесь свой — больше, чем я. Между тем, от винного запаха перебродивших слив и винограда мне стало дурно, дурно по-настоящему. А тут еще это невыносимое ощущение разрухи и одичания, запустения и упадка, которые ставили меня в тупик, отдавали во власть самых зловещих и невероятных подозрений. Взгляды, буравящие мне затылок, только усугубляли мое замешательство, мои предчувствия, дальше откладывать объяснение было нельзя. Я круто обернулась. Но нет, такого я не ожидала. Свита, исчисляемая уже десятками, шла за мной по пятам, и теперь мы стояли в открытую друг против друга. Толпу старух чуть разбавляли старики, а поскольку всё сговорилось быть шиворот-навыворот, мужчины подобрались еще мельче, чем женщины, совсем щуплые — в чем только душа держится. Первой стояла старушка ростом от силы с десятилетнего ребенка, легкая и точеная, с белой и сухой, как гофрированная бумага, кожей. Она смотрела на меня в упор, не смущаясь моим вопросительным взглядом, пока я не отвела глаза. Но сколько можно быть предметом такого странного созерцания? Я решила — хватит, надо развязать им языки. И снова встретив пронзительный взгляд передней старушки, я открыла было рот, но в голове у меня так все перепуталось, а ее глаза так необъяснимо сверкали, что вместо длинной фразы я только неопределенно взмахнула рукой и с натугой выговорила:

— Почему?

Но старушка — то ли не слыша, то ли не сочтя нужным ответить и по-прежнему не сводя с меня зоркого, какого-то приценивающегося, непонятного мне взгляда, придвинулась поближе и, легонько потрогав меня пальцем — как будто хотела удостовериться, что я есть на самом деле, или определить, из какого я теста, — проронила еле слышно, как бы только для меня:

— Молодая…

Я подумала, что ослышалась: какая, собственно, могла быть связь между моим возрастом и этой дурацкой игрой в переглядки, и наугад подтвердила:

— Да.

Но она, совсем уже поедая меня глазами, дотронулась до моей щеки и, тут же отдернув руку, сухую, чуть шероховатую на ощупь, как древесина, повторила на этот раз погромче, словно желая придать своему наблюдению официальный характер:

— Молодая, ей-богу.

А вслед за тем, еще больше повысив голос, зазвеневший от напряжения, теперь уже открыто обращаясь к остальным, выкликнула чуть ли не торжественно:

— Она молодая!

И вся толпа, будто только и ждала знака, ринулась ко мне, растопырив корявые пальцы и приговаривая:

— Молодая, и правда.

— Вот не чаяли.

— Привел же господь.

И заскорузлые, скрюченные работой и ревматизмом руки — усталая плоть, кое-как прилаженная к костям узловатыми жилами, — руки, как самостоятельные зверьки, поползли по мне снизу вверх, дрожа от страстного любопытства. Я не знала, что делать, как избежать этих чудовищных ласк. И решив оградиться от жадных, почти недобрых прикосновений хотя бы тонкой броней слов, попыталась завязать диалог:

— Что там творится, на поле?

Но в тесном кольце вокруг меня были свои заботы: одни отодвигались, чтобы дать место подле меня другим. В общей давке меня толкнули, я чуть не упала, а моя попытка удержать равновесие была расценена как попытка к бегству. Тут же руки замельтешили, вцепились мне в платье, и чей-то истерический голос, непонятно, мужской или женский, задребезжал, срываясь и комкая слова:

— Держите, не пускайте

Хор тут же подхватил:

— А то и эта сбежит

— Ишь прыткая

— Оставим ее у нас пусть хоть одна будет

— Связать бы ее

Мне все больше хотелось проснуться и убедиться, что ничего этого на самом деле нет. Можно было сойти с ума не столько от того, что происходило, сколько от полного пренебрежения моим присутствием — будто я была не я, а просто вещь, редкая и нужная, за которой все гоняются. Меня ни о чем не спрашивали, мне не отвечали, словно мои вопросы давно уже набили всем оскомину, а настоящие ответы мне не понять. Оставалось одно — вырваться из тисков, бежать, уносить ноги подальше от этого гиблого места, которому я не настолько чужда, чтобы не заразиться тлением. Но вырваться, не решившись наносить удары, было немыслимо, я могла спасти себя, только перейдя в наступление, только без жалости распихивая старые тела, окружившие меня трясущейся, шаткой, но неподатливой стеной. Я вступила в бой поначалу с оглядкой: как можно деликатнее упирала ладонь в хилые старушечьи груди, раздвигая себе проход, осторожно отрывала лоскутки от своего подола, чтобы не разжимать сведенные судорогой стариковские пальцы, и полегоньку ввинчивалась в гущу тел. Но моя предупредительность их только ожесточила. Раздраженные собственной немощью, они усилили свой жалкий натиск. Сквозь свистящее дыхание и кряхтенье прорывались глухие возгласы и отрывистые команды:

— Вот так

— Не упустите

— Осторожно

— Вот сюда

— Поаккуратнее

Я не могла понять: то ли к ним подошло подкрепление, то ли меня просто стала одолевать усталость, но борьба шла вничью: вот уже, кажется, всех разбросала, а кто-то снова на пути. Я как будто барахталась в куче зерна: разгребу проход, а он снова смыкается, и так до бесконечности. Отпихнутые получали короткую передышку и снова висли на мне. Я уже начала сомневаться, что это когда-нибудь кончится, но тут, сделав шаг в сторону все в той же попытке выцарапаться из толпы, которая перемещалась вместе со мной, я споткнулась о чей-то башмак и, путаясь в телах и ногах, рухнула вниз, не достав, однако, до земли, потому что в последний миг — как будто все было рассчитано и мне нарочно подставили подножку — множество рук подхватило меня, мучительным усилием рвануло куда-то вбок и наконец опустило на что-то ровное, но не на землю. Не могу утверждать, что меня бросили, но все же при падении я больно ударилась головой и в ту же секунду услышала стук двери и очутилась в пустом и светлом пространстве. Я приподнялась на локте и вдруг зашлась в долгом, облегчающем смехе. Оказывается, во время битвы я, не отдавая себе в том отчета, отступала (или меня толкали?) к кукурузному амбару, чья дверь и захлопнулась за мной и чей пол, скопивший летнее тепло, я чувствовала сейчас под собой. Старый амбар! Он когда-то служил мне театральной сценой. А ведь это настоящая клетка, теперь я поняла, клетка, в которой я была птицей, трясущейся от хохота, а за деревянной решеткой разъезжались в ухмылках, глядя на меня, торжествующие стариковские лица. Я хохотала перед этими шутовскими масками, прижатыми к решетке, а сама была далеко, в тех летних днях, когда мы, вся уличная ребятня, собирались в пустом амбаре, восхитительно разлинованном тенями, пахнущем пылью и нагретым деревом. Сначала мы играли в праздник и по очереди читали стишки и пели песни, кто какие знает. Причем девочки относились к делу серьезно и старались перещеголять друг друга, а мальчишкам скоро надоедало, они начинали валять дурака, кривляться, дергать нас за косы, пока мы, — а девочек всегда было больше, — не выставляли их вон. И всякий раз, оставшись одни, мы затевали игру в барыню-сударыню. Она состояла в том, что мы парами прохаживались под ручку из угла в угол и, встречаясь, церемонно обменивались любезностями:

— Добрый день, сударыня.

— День добрый, сударыня.

— Как поживают ваши детки, сударыня?

— Спасибо, хорошо. А ваши, сударыня?

— И мои хорошо, сударыня.

— А как здоровье вашего супруга, сударыня?

Каркас сценария придумала, само собой, я, но заполняли его всем миром, часами в упоении ведя светские беседы. Важно было не столько их содержание, сколько слово «сударыня», которое мы смаковали в хвосте каждой фразы, как магическую формулу, заключавшую в себе то время, когда мы вырастем в настоящих «сударынь»… Я глядела на неуверенные улыбки из-за решетки, на оскал гнилых десен и не могла унять хохот, который рвался из меня неостановимым потоком, тряс лихорадкой. Все, все было смешным до невероятности: игры девочки, мечтающей поскорее стать взрослой; я взрослая, зачем-то затеявшая это жалкое путешествие во время, где мне уже никого не найти; кукурузное поле, засеянное машинами и отданное на растерзание крысам; одичавший, заваленный гнильем сад; разнузданный виноградник, обираемый птицами; эти зажившиеся старики и старухи, сами себе в тягость, но зато — какое счастье — заполучившие меня; и село, село вообще, брошенное молодыми, которые больше не понимают, что тут делать, которые выпали из нормального миропорядка. Все казалось мне смешным, и я смеялась до упаду, пока не потекли слезы и старые люди не отошли прочь в недоумении, наверное, усомнившись, что сделали хорошее приобретение. И это тоже было уморительно, и я хохотала что было сил, пока из груди вместо смеха не вылетел хрип, жуткий, зловещий, и от ужаса я утихла, но еще долго судорожно всхлипывала в ритме хохота, от которого остались только спазмы в груди, никак не напоминающие веселье. Наконец я сумела встать, переборов смех, как болезнь, и, поколебавшись, отодвинула одну доску — ту, что и в детстве была отодрана и еле держалась, — и выбралась на волю, еще раз пересекла сад и виноградник и вышла на зады, к перелазу через плетень. Пора было уходить, теперь уже насовсем.

Я свернула к церкви — ее-то я отлично помнила: в меру высокая, белая, в форме креста, надставленного крыльцом на столбах, купол обит жестью, но весь блеск закрашен зеленым. Я так хорошо ее помню, потому что тысячи раз крутилась рядом в воскресные утра. Мамана выстаивала обедню, а я изучала полустертые фотографии на фарфоре и непонятные надписи на крестах старого кладбища, все чаще и нетерпеливее поглядывая на кованые дубовые двери с железными полосами крест-накрест — изделие местной кузницы, — откуда по окончании службы высыпали вереницей умиротворенные старушки. Что-что, а церковь я надеялась застать в прежнем виде, она одна имела естественное право не меняться. Она и не изменилась. Только была обложена. Вместо церкви стояло теперь причудливое альвеолярное сооружение землистого цвета — холм из сотен и тысяч выпуклых шершавых ячеек, плотно пригнанных друг к другу. Нет, так вы не поймете. Попробую иначе. Представьте себе ласточкино гнездо. Вспомните последнее ласточкино гнездо, которое вы видели, и сосредоточьтесь на нем, попробуйте мысленно увидеть его как можно точнее: шероховатые, скрупулезно слепленные из комочков глины, лазейка сверху, замаскирована под стрехой. Если вы хорошо закрепили его в уме, попробуйте представить два или три десятка таких ласточкиных гнезд рядом, целую птичью улицу, вытянувшуюся под крышей дома, от угла до угла, а если и это вам удалось, тогда возьмите десять, двадцать, пятьдесят таких рядов и обложите ими стены, обложите ими все стены дома, от стрехи до основания, до завалинки, а если вы преуспели и в этом, умножьте все на десять, на двадцать, на сто и дерзните нарисовать себе целую церковь, большую церковь с куполом, с башней колокольни, обложенную целиком, обложенную полностью ласточкиными гнездами. Так это было. Она была обложена сверху донизу, и кованые двери, оставшиеся еще от прежней церкви и перенесенные, как утешительный символ стойкости, в новую, — ее двери утонули под хижинами затейливой архитектуры, так что об их местоположении можно было только догадываться по плавной впадине в глиняной облицовке. Впрочем, контуры церкви сохранились — я различила и колокольню, и купол, и столбы крыльца, — только вот этот пугающий налет, этот культурный слой, наросший на первичном и похоронивший его под панцирем из слюны и глины.

Сколько времени понадобилось на такой полный переворот основ? Век? Тысячелетие? Моя собственная, резиной натянутая жизнь, готовая к жгучей боли разрыва, не могла ни мерить, ни рассуждать. Я стояла и смотрела, долгие минуты, застрявшие где-то на предельной черте, стояла перед этим курганом, сложенным из отходов полета. Сейчас, зимой, заброшенность здания била в глаза особенно вопиюще, непереносимо, и я почувствовала, что тишину, сгустившуюся вокруг меня, вероломно пропускающую, как сквозь сито, шорох одушевленного и вездесущего поля, — что ее надо сломать, неважно чем и как. Я слишком долго смотрела. Слишком долго воображала, что увидеть означает спасти, надо было спешить, надо было что-то делать, иначе я завязну, иначе мне не уйти. Я кинулась к колокольне и заколотила руками и ногами по облепившим дверь гнездам, не останавливаясь и даже не смущаясь, когда по рукам потекла клейкая жидкость разбитых яиц, когда пальцы натыкались на голое, неоперившееся тельце. Я била и крушила без остановки, а вокруг уже летали несчастные птицы, и в их отчаянном гвалте были и возмущение, и страх, и покорность. А я все колотила, и вот уже дверь, наверное давно подгнившая, рухнула с каким-то мясистым хрустом, и встречная волна старых вспугнутых птиц ударила мне в лицо — и тут я поняла с внезапной, нечеловеческой усталостью, что это не ласточки. Ласточки, первые узурпаторши церкви, давно улетели, и ее, в свою очередь, узурпировали воробьи. Из чистеньких при ласточках жилищ летели теперь ошметки грязи, солома, крошево листьев, нечистоты. И здесь — все та же неумолимая, издевательская эволюция, барьер, о который расшибались мои попытки понять. Я бросилась вверх по винтовой лестнице, деревянные ступени трещали и проламывались одна за другой у меня под ногами, как будто радуясь этой гонке, этой необратимости. Когда проломилась последняя, верхняя, я успела ухватиться и повиснуть на длинных, черных, залоснившихся веревках колоколов — они качнулись, но не ударили, как будто давали мне секунду на размышление.

За эту секунду, отмеренную мне так скупо, я, как потом мне казалось, передумала всю свою жизнь и, досконально ее разобрав, решилась на выбор. Я всегда думала, что ни одно мгновение, которое я проживаю без толку, зря, не пропадает, а где-то откладывается, и когда-нибудь мне пригодятся эти по крупицам собранные сбережения. И даже если я без конца тяну и не беру из банка времени накопленный там почти без моего ведома ворох секунд, дней и лет, все же сам факт существования этого банка греет мне душу. В конце концов самый богатый человек на свете — не тот, кто всегда сыт и лучше всех одет, а тот, кто мог бы быть таким — при желании. И когда вслед за секундой выбора колокола резко и рискованно накренились, с силой дернув меня, и взвыли — протяжно, жалобно, безумно, в последней наготе, — я уже знала, что вот, час пробил, пора взять из банка времени все до последней минуты и растранжирить, просто так, транжирства ради — например, разбросать их с высоты этой колокольни, как банкноты, швырнуть их на ветер — и пусть обогатятся те, кто ждет внизу.

Но первый удар только разорвал воздух, чтобы выплеснуть в прореху весь клокот восставшего металла, все вопли избиваемой меди, чтобы влить в закисшую зимнюю муть ярость запоздалого протеста. И тогда, как по трубному гласу Страшного суда на монастырских фресках мертвые выходят из могил и хищные звери выплевывают обратно их растерзанные члены — так из тысяч гнезд, усаженных вплотную, из тысяч невидимых лазеек полезли и в страхе завихрились, захлопали крыльями, закружились вокруг церкви несметные полчища птиц. Мощная дубина звона размешивала их в воздухе, затягивая в водоворот, из которого они рвались, отчаянно выгребая крыльями. Удар — и их раскидывало, удар — снова стягивало, снова засасывало в птичье месиво, снова ворочало, кромсало, швыряло в облака, раскручивало и плющило о землю — и все под оглушительный рев колоколов, грозящих возмездием, зовущих к бунту, все — под мстительный и безжалостный клич. Поглощая птиц, он ширился, расходился кругами — и громогласное половодье крыльев, когтей и клювов простиралось над полем, которое лежало, само не ведая своих пределов, и от этого медного, неумолимого рева даже крысы перестали грызть и, навострив уши, встали на задние лапы, опираясь на кольца липких хвостов, а хилые, безнадежные стебли рывками потянулись вверх — услышать, о чем речь, и им ли вообще адресованы горячечные проклятья колоколов, посылаемые на поиски виновных. Застигнутые волнами воробьев, вороны с мышами в когтях распахнули крылья, с удивлением и гордостью отметив их размах, и заскользили, как угрюмые альбатросы, над бушующим морем звона.

Черные, в страхе вскинув руки, старики и старухи тоже стеклись под реющий стяг набата — торопливо, со всех ног, разгребая воздух, словно и они вот-вот отделятся от земли и вольются в птичий смерч, который вихрился все ритмичнее, все стремительнее вокруг церкви. В качке колоколов меня, повисшую на веревках, всей тяжестью швыряло из стороны в сторону, и взгляды, которые я бросала вниз, не находили точки опоры, так что мир балансировал вместе со мной, потеряв равновесие. И поскольку все вокруг ходило ходуном и меня болтало взад и вперед не переставая, прошло довольно много времени, пока я поняла, что этому живому, оперенному кольцу вокруг церкви, что этому клубящемуся птичьему туману удалось втянуть во вращение и само здание и легкими толчками и верчением вокруг оси отделить от земли. Когда я это поняла, толпа старых людей стала всего лишь черным пятнышком на фоне другого, побольше — серого оазиса посреди равнины, исподволь прибирающей его к рукам. Птицы, как будто невидимыми нитями привязанные каждая к своему гнезду, нитями особо крепкими, не рвущимися под тяжестью каменной ноши, держали церковь в воздухе силой своих крыльев, силой ни на секунду не отпускавшего их страха. В тот миг, когда я поняла эту зависимость, качаясь маятником в ритме колокольного гуда, зависимость биения крыльев от биения колоколов, мне стало вдруг ясно, что церковь со звонницей и гнездами и я сама со всеми моими грехами, откровениями и воспоминаниями, — что мы будем существовать только до тех пор, пока мне хватит сил висеть на летящем конце веревки, в знак опасности и тревоги расшевеливая колокольцы на шее у бога, раздирая уклончивое и низкое зимнее небо боем набата, которым мы только и держимся на лету. Потому-то я изо всех сил раскачивалась, при каждом ударе ощущая в мозгу медное громыханье, а в паузах, как эхо на эхо, как глухой, но тем более зловещий отголосок звона, как шушуканье в ответ на звучный вопрос металла, слыша панический шум крыльев, со свистом рвущих воздух. Но вот крылья стали заплетаться от усталости, и колокола зазвонили все реже, все жалобнее, растворяя угрозу в мелодичном и томном ламенто, и я отчаянно забилась из стороны в сторону, ушибаясь о стены звонницы и чуть не вырывая из медных петель языки колоколов, которые зияли надо мной разинутыми ртами, воющими теперь в недоумении и обиде. Земля с пергаментной ветхостью ее жителей, с сумбуром садов, с вечностью колодцев и местью полей едва виднелась сквозь дымку, в пятнах желтого и черного, и только я знала, что все зависит от ужаса, который мои метания смогут звоном перелить в птичьи крылья, взмахивающие все реже, все натужнее. Дело было за мной. А надолго ли мне станет сил биться, исторгая крик у колоколов, удерживая птиц в полете, надолго ли?..

Меня нашли без сознания в горах, за много верст от злополучного села. Когда через несколько дней я очнулась, неподвижная, в оболочке гипсовой статуи, мне рассказали, что нашли меня в сугробе неподалеку от высокогорной турбазы, но что моих лыж, как ни искали, найти не удалось.

Сначала я слушала в недоумении, но когда стала понимать их логику (они не представляли, как можно сюда добраться — по горам, по снегу, без дорог, — если не на лыжах; только лыжи могли быть оправданием моего здесь присутствия), я попыталась объяснить во всех подробностях, как было дело. Меня слушали с сочувствием, без всяких переглядываний и вздохов, мне поощряюще кивали, как будто в гниющем поле, в вымирающем селе, в летающей церкви не было ничего особенного, пока до меня не дошло, что они просто-напросто берегут меня, что врач не рекомендовал со мной спорить. Поэтому я отказалась от мысли кого бы то ни было убедить и приняла спортивный вариант, живо интересуясь, на какой стадии находится поиск лыж, чем очень всех порадовала, хотя ничего утешительного мне так и не могли сообщить. Таким образом отречение от реальности стало верным знаком поворота на поправку. Мои спасители были столь любезны, что я не могла позволить себе их разочаровывать. Хотя бы из вежливости.

АЛЕКСАНДРУ ИВАСЮК

Александру Ивасюк родился в 1933 году в Сегеде, трагически погиб во время землетрясения в 1977 году в Бухаресте. Прозаик, журналист. Учился на философском и медицинском факультетах. Опубликовал романы «Вестибюль» (1967, Премия Союза писателей), «Интервал» (1968, премия газеты «Ромыния литерарэ»), «Знакомство с ночью» (1969), «Птицы» (1970, три литературные премии), «Половодье» (1973), «Озарения» (1975), «Рак» (1976); сборник рассказов «Охотничий рог» (1972) и сборник публицистики «Pro domo» (1974).

Рассказ «Охотничий рог» взят из сборника «Охотничий рог».

ОХОТНИЧИЙ РОГ

У Драга был сын Джуля, а у Джули — Мирослав, он стал священником, и от его сына, тоже Джули, пошли Поповичи, и слободу назвали Поповской, а вот Ивашку и Лазэры пошли от Иона, что бежал из Сэлишть и породнился с Юско из Драгомирешть и Михалкой из лесистой Апши, самыми знатными людьми между Тисой и Изой, только Михалка был богаче, потому что семья у него была меньше.

Гордым и могучим князем был Драг из Мары, но и Джуля, его сын, родоначальник Джулештов, не уступал ему ни в могуществе, ни в гордости. Многие земли платили им дань, и захотелось Джуле покорить еще и князей Марамуреша. Было это в XIV веке. Однако Богдан из Вишеу с дружиной и челядью одолел его, дом сжег, а церковь оставил, но оставил без икон, стало быть, без бога, и ушел. Побежденному Джуле он отрубил руку — правую, на которой красовался серебряный перстень с родовым гербом князя: ветвистыми оленьими рогами. Джуля созвал родню, вассалов и челядь с крестьянами, чтобы похоронить княжескую руку с пышностью. Но поп отказался отпевать руку: хоть она и правая, но не в ней душа обитает, не она воскреснет в день второго пришествия. Джуля промолчал. Он смотрел не отрываясь на свою руку: кровь на ней запеклась, почернела, во вспухшей мякоти белела кость, скоро положат ее гнить в землю, а на пальце сияет перстень с гербом… Так и не вымолвил Джуля ни слова, молча пошел впереди похоронной процессии, молча кинул последнюю горсть земли на горсть собственного праха. Тяжела была для него потеря. Но прожил он еще долго, а когда умер, то сын его отслужил по нему пышную заупокойную службу, и Джуля обрел наконец снова и землю, и покой, и руку.

Княжество Мара захирело, сделалось окраинной провинцией в королевстве Иштвана Святого, но высокородные потомки высокородного Джули по-прежнему носили серебряный княжеский перстень, украшая им теперь левую руку и самолюбивую бедность, потому что ни грамот, ни указов они не писали, но воевали по-старому.

В те далекие времена валахам лес и шерсть продавать было некому, в этих краях чаще встречались медведи, чем купцы, и захудалому дворянину, владельцу какого ни на есть леска на горе, овечьих отар и дюжины буйволов, не оставалось ничего другого, как торговать своей саблей: с горсткой воинов отправлялся он служить на чужбину. Проходило время, и воины в шрамах и с увечьями возвращались домой: тяжелую саблю вешали в чулан, ботфорты ставили в угол и изо дня в день заботливо смазывали их салом, вздыхая о военных походах, что стали казаться им триумфальным шествием от замка к замку. Люди они были сдержанные, несловоохотливые и свои подвиги в пасмурных холодных краях вспоминали молча, забравшись в чулан, где сытно пахло сметаной, где висела на стене наискосок сабля, где стояли высокие походные сапоги (дома-то ходили в полусапожках, а то и опинках — иначе жарко!). А когда уставали ворошить прошлое, начищали еще разок сапоги, проводили напоследок пальцем по лезвию сабли и шли отдыхать под старую ветвистую грушу — кора на ней была морщинистая, листья махонькие, плоды мелкие, сладкие, с розовой сердцевинкой. На этой груше один из них и повесился. Решил, что зажился на белом свете, совсем, видно, тоска заела, а иначе с чего бы еще? Тихо встал среди ночи с высокой мягкой скрипучей кровати, вышел в сад и удавился на грушевом суку, там его сын с внуком утром и нашли. А дня за два до этого он все смотрел на сапоги, на саблю, выходил в сад отдохнуть под грушей, но не лежалось ему — вскакивал и снова убегал в чулан. Маялся он и день, и другой, а ночью взял да и удавился. Чем он мучился — неизвестно, чем казнился — неведомо, он ни слова не проронил. Знать, не по плечу оказалась безмятежная, мирная жизнь — тоска загубила.

Его правнук, Михай, ни лицом, ни статью не вышел, будто и не потомок высокородных Джулиштов, могучих, гордых князей Мары: кость узкая, лоб высокий, виски впалые, взгляд хоть и живой, да где ему до пламенных очей пращуров! Джуле, что хоронил отрубленную руку, он доводился прапраправнуком. Ему только-только сравнялось шестнадцать лет, он был худ и высок, ни дать ни взять корабельный канат с узлом на конце. В отличие от дедов-прадедов Михай любил вести разговоры, рассказывать ему было не о чем, вот он и расспрашивал, выспрашивал, а смолкал, лишь оказавшись в чулане, где хранились сапоги и сабли. Для его дедов и прадедов сапоги и сабли были походным снаряжением и напоминали им о былых подвигах. Михай, глядя на них, только мечтал да фантазировал, и выдумывал он такое, чего на свете не бывало и быть не могло, потому что родился он в семье оскудевших православных дворян из захолустья, владельцев леска на горе, двух-трех овечьих отар, нескольких буйволиц и десятка крестьянских дворов в долине Мары, комитата Марамуреш. Его деды уезжали с горсткой воинов на чужбину, получали за доблесть чин сержанта или ротмистра, выучивали несколько команд на чужестранном языке и, если не погибали, непременно возвращались обратно, под отчий кров. Дома женились, приглядывали за чабанами и отарами, пропивали яловых ярочек. По весне отары уходили в горы, осенью возвращались в долину, утром солнце вставало, вечером садилось, и тем же чередом — то в гору, то под гору — шла человеческая жизнь в те давние времена и зависела лишь от дождей да от засухи. Один год был похож на другой, прошлый на позапрошлый, будущий на нынешний — люди не опасались перемен. «Ничего не изменится до второго пришествия» — повторяли они. И это присловье заронило в душу Михая беспокойство. Никого больше второе пришествие не тревожило, говорилось о нем походя, как говорится о чем-то дальнем, чужом, далеком. А Михай только о нем и думал, словно должно было оно наступить завтра. Он со всеми о нем заговаривал, выспрашивал, выпытывал и жил в постоянном ожидании. Для Михая все было реальностью: и прошлое, и настоящее, и будущее, все, что рассказывали ему другие, и все, что он выдумал сам. И часто собственные его фантазии казались ему правдоподобнее чужого диковинного снаряжения: сапог и сабли молчальника-прадеда, который так ничего и не рассказал о себе, то ли потому что не умел, то ли потому что не хотел.

Едва научившись грамоте, Михай принялся читать Библию, надеясь избавиться от мучивших его мыслей. Но тревога его возросла еще больше: о сверхъестественном эта книга рассказывала будто о самом обыденном. Тем временем родители решили, что быть ему священником, и отвезли на лошади в Перь — всего-то день пути от деревни — и отдали в школу при монастыре, где священные книги писали по-валашски. Он так усердно молился, так низко кланялся в церкви, что прослыл набожным, и никто не догадывался, что в молитве он ищет спасения от завладевшего им страха, что он боится, и боится не смерти, а жизни, ибо мудрый и надежный порядок существует в ней лишь для времен года и овечьих отар, а человек всегда во власти прихотливого случая. Веры у Михая не было, а страх был, и он страдал от собственной беспомощности. Он боялся, что по воле того же случая возведут его в святые и растерзают или распнут, как случалось с великомучениками.

Священником он так и не стал, зато выучился латыни, и родня прочила его в нотариусы — дело для родовитого дворянина непривычное, но вполне допустимое. Однако он не захотел стать и нотариусом, потерял интерес к книгам, перестал вступать в разговоры.

Протяжные звуки рога возвестили о приближении каких-то охотников; подошли псари, на их синих, зеленых, коричневых, серых охотничьих костюмах, расшитых цветным шелком (у каждого хозяина слуга одет по-своему), поблескивали серебряные шнуры, в руках были туго натянутые сворки — гончие нетерпеливо рвались к добыче. Барская челядь, собачья прислуга держала себя с такой надменностью, какая знатным валахам и во сне не снилась. Высокомерный, напыщенный вид их говорил без обиняков, что люди они без роду без племени, и потому для них всего важнее не уронить себя в глазах окружающих. Псари трубили в рога, твердой рукой управляли собачьей сворой и различие меж людьми чуяли не хуже, чем гончая след оленя. Деревня сразу как-то сникла, дома за огородами съежились, сузились ворота с прорезанными кружками — символами солнца, которое давным-давно перестали почитать за бога, а оно по-прежнему обо всех заботилось. Завидев слуг в пестрой одежде, жители попрятались, только деревенские кудлатые псы, не догадываясь, на какой из ступеней сословной собачьей лестницы они стоят, отвечали на высокомерное тявканье гончих хриплым яростным лаем. Следом за псарями ехали сокольники с соколами на рукавице и разноцветными перьями на шляпе, эти были еще надменней, еще горделивее, потому что до неба им было рукой подать. Головы их парили над крахмальными облаками воротников, а острые бородки гордо задирались кверху. Но и эти гордецы были в услужении: хищная птица с цепкими когтями вынуждала их сидеть в седле с каменной неподвижностью.

И лишь в самом конце этой далеко растянувшейся цепи трусили мелкой рысцой сами господа охотники. А все те, кто с важностью прошествовал до них, были всего-навсего посредниками между стрелками и дичью. Господа ехали не так, как слуги, не хмурили бровей, не поджимали губ, а весело и непринужденно переговаривались, не замечая ни деревни, ни жителей, ни домов. Окружающее было так ничтожно, что для них как бы и вовсе не существовало. Заметить они могли разве что мчащуюся по лесу лань. Господа приближались, псари натянули поводки, и господские собаки смолкли; по примеру благовоспитанных господских смолкли и деревенские. В наступившей тишине лишь звонко цокали копыта. Кавалькада остановилась напротив церкви. Всадники благосклонно огляделись и будто позволили возникнуть из небытия оцепенелой деревеньке.

И опять — тишина, но не безмятежная тишина раннего летнего деревенского утра, а напряженная, звенящая: остановились и молча смотрят на застылую деревеньку чужие, вечно обуреваемые тщеславием и гордыней люди.

Высокородные валашские бедняки могли бы запретить приезжим бить в своих владениях зверя и птицу, потому что земля принадлежала им по праву, и подтверждено это было грамотой, скрепленной печатью государей, бывших в родстве с французским королевским домом, но хозяева не решились препятствовать охотникам, с появлением которых в деревеньку ворвалось дыхание огромного неведомого мира, и, затаившись, подумали: как приехали господа, так и уедут. Исчезни как по волшебству их деревня с лица земли и появись лишь после отъезда незваных сиятельных гостей, как бы они возрадовались! Но колдовать они не умели, а достойно промолчать, сделавшись неприметными, могли.

Один Михай, длинный, худой, в своей мешковатой одежде, еще больше похожий на корабельный канат с узлом на конце, отправился к церкви, где остановилась кавалькада. Он пробрался боковым проулком, вышел на проселок и зашагал мимо псарей с собаками, мимо сокольников, не взглянув и краешком глаза на неподвижных соколов, вцепившихся когтями в рукавицы, хотя ни разу в жизни не видел прирученных хищных птиц. С невозмутимостью призрака двигался он вперед, исполненный уверенности и собственного достоинства; от быстрой ходьбы рубаха его развевалась, изредка он спотыкался на своих длинных журавлиных ногах, руки болтались как плети.

Ни один слуга не преградил ему путь, не воспрепятствовал его дерзости: слишком необычен был его облик и походка. От таких не ждешь ничего плохого, не ждешь и хорошего, такие вселяют тревогу не словами и не поступками, а чем-то совершенно непостижимым.

Когда странный юнец приблизился к знатным всадникам, один из них, будто очнувшись, сказал: «Смотрите, апрельский дурачок…»

Все рассмеялись, а самый молодой из господ, тоже лет пятнадцати-шестнадцати, пропел:

Влез на башню дурачок

Первого апреля,

Он у городских часов

Хочет выкрасть время, —

апрельскую песенку, когда необузданная весна празднует свое безумие.

Высокородный Джулешт простодушно улыбнулся, как бы давая понять, что рад посмеяться со всеми вместе, и в тот же миг догадался, что насмехаются над ним. Чары рассеялись, улыбка исчезла с лица. Он был независим, как прежде. И даже еще независимее, потому что понял: никому не дано умалить его достоинство дворянина. Ни этому мальчишке, что пропел песенку-дразнилку, ни сухопарому мрачному господину, ни юной даме, одетой с непритязательной скромностью (тем пышнее будут ливреи ее слуг), она сидела в седле не так, как обычно сидят мужчины, а все прочие господа теснились вокруг нее с подобострастием. Совершенство овала ее лица с точеным маленьким подбородком явственнее родословных книг подтверждало ее родовитость. Она улыбалась, но ни издевки, ни любопытства, столь откровенных на лицах ее спутников, в ее улыбке не было. Среди высокородных тоже есть слуги и есть господа. Михаю показалось, что он давным-давно знает об этом. Он привык, что женщины всегда подчиняются мужчине, но в мире больших господ все, возможно, иначе. Он шагнул к этой даме, он мог протянуть руку и дотронуться до нее. Юная госпожа, с пеленок привыкнув выражать благосклонность повелением, протянула Михаю поводья. И долговязый Михай в своей белой рубахе изумил всех: от него ждали какой-нибудь невнятицы — чего еще ждать от гнусавого, шепелявого апрельского дурачка, — а он выговорил:

— Nobilis sum[1].

Всадники рассмеялись, но не беспечно, как раньше, а надменно.

— Чье это село? — спросила юная дама у сухопарого мрачного господина, и наместник Марамуреша, прежде чем ответить, низко поклонился ей:

— Вотчина валашских дворян, ваше высочество.

Юноша, спевший песенку, фыркнул, натянул от возмущения поводья, вздыбил коня и замахнулся хлыстом на это деревенское пугало, выдающее себя за дворянина. Юная дама предостерегающе подняла руку, и он застыл с недоуменным и строптивым выражением на мальчишеском лице.

— Ты с просьбой? Или с жалобой?

— Нет, domina. (Хвала благородной латыни, которая сделала «женщину» «повелительницей».)

— Почему же именно тебе поручено встретить нас? Почему без торжественной церемонии? Где старшие в твоем роду, которым надлежало бы нас приветствовать?

— Мне ничего не поручали. Я сам пришел на вас посмотреть.

— На меня?

— И на вас, ваша светлость.

— Тебе известно, кто я? Ты слыхал обо мне?

— Нет, я тебя не знаю.

Ее высочество, совсем еще юная девушка, серьезно посмотрела на него и улыбнулась, смягчив преувеличенной благосклонностью ледяную надменность.

— Что ж, смотри…

Легкое движение поводьями — и послушный гнедой с белой звездочкой повернулся, а наездница, картинно подбоченившись, замерла, гордясь и радуясь своей женской прелести. Невозмутимо и спокойно смотрел на нее Михай Джулешт, будто издавна привык, что красуются перед ним гордые дамы.

— Насмотрелся? А это тебе на память…

Она сняла мягкую замшевую перчатку, кинула ему колечко, взмахнула рукой, и кавалькада пустилась вскачь. Лай собак, трубные звуки рога заполнили узкую долину с лесистыми склонами. Вдруг один из соколов расправил крылья, и, широко распростертые, они четко вырисовались на блеклом небе. Дорога запестрела разноцветными всадниками, раздалась и стала чуть ли не шире той, которой шествовали когда-то воины от замка к замку. Тропка, теряющаяся где-то в горах, опять выстроила всадников цепочкой, и вскоре они скрылись из глаз, а эхо долго еще повторяло затихающие звуки охотничьего рога.

Тесными улочками повалил народ к церкви, возле которой останавливались всадники.

Тут бы и кончиться знакомству Михая Джулешта с неведомым доселе миром, что был так далек от деревенской жизни, от чередований зимы и лета, ухода в горы и возвращения отар, но в те времена, что достались на долю Михая, все сдвинулось со своих мест и перемешалось. Только воображение может нарисовать то, что случилось потом, ибо произошло это очень давно. Столетьями ничего не менялось в долине Мары, но среди сильных мира сего воля людей решительных и дерзких меняла многое. Михай не стал воином, не набирал дружины, не сражался под чужими знаменами, он шел своей дорогой, был сам по себе. Чтобы посягнуть на течение жизни в большом мире, нужна сила. Михай ушел в монастырь, сперва послушником, потом принял постриг и странствовал из обители в обитель, а монахи дивились — зачем? Жизнь в монастыре своей суровой размеренностью напоминала Михаю упорядоченное чередование времен года, уход в горы и возвращение отар. Не одно столетие существует церковь и в лоне своем непрестанным трудом и лишениями укрощает в человеке его притязания, уподобляя жизнь человеческую жизни природы, где важен лес целиком, а не отдельное дерево, луг, а не былинка на нем, хотя каждое дерево и каждая былинка устроены на свой особый лад. Были расчислены церковью и все грехи, и она карала за них без снисхождения даже в тот не слишком набожный век. Стало быть, упорядочены были и пороки, отцы церкви громко обличили их и выстроили в строгой последовательности. Церковь пренебрегала знатностью и тем давала честолюбцу надежду возвыситься, но вела его наверх окольным и тернистым путем, требуя самоотречения и обуздания гордыни. А когда награждала, наконец, за талант и удачливость властью, то прятала этот дар под пурпурное облачение, являя в лице своего князя орудие, покорное воле всевышнего. Можно было еще стать аскетом или отшельником, но жертвовать своей жизнью ради веры брат Доменик (в миру Михай) не захотел и предпочел богословие. Фантазии не оставили его, но сделались для него привычными. С изворотливостью и упорством, свойственным дикарям, для которых все вокруг чужое, он достиг высокого сана и с выгодой для себя использовал свое новое положение, но не успокоился: отрекся от отцовской веры, которой, по правде говоря, не унаследовал, и сделался хитроумным поборником реформы. Однако и грубоватое, прямолинейное лютеранство не пришлось ему по душе. По складу ума он был чужд благочестия, и мирское ему было ближе церковного. Но этот явный недостаток неожиданно стал достоинством, потому что, не снимая еще рясы, Михай откровенно и преданно взялся служить сильным мира сего.

В сложной политической игре власть государя — императорского ставленника — настолько упрочилась, что провинциальные феодалы не смели больше открыто выказывать недовольство и поднимать мятежи. Поначалу скромный монах, затем тайный сторонник и помощник могущественного князя, потом тайный его советник и, наконец, наместник в одной из провинций — в том веке не знали пределов возможному. Авантюристы Гритти и Мартинуччи интригами получили престол, а Деспот-Водэ, князь-прожектер, верил, что реформы коренным образом изменят страну, где восток перемешан с западом и где даже настойчивые турки сумели переменить лишь обветшавшие порядки.

Михай Джулешт немало постранствовал, немало повидал и весьма преуспел в искусстве плести политические интриги, прежде чем получил во владение замок Хуст вместе со званием наместника в комитате Добока, неподалеку от тех мест, где родился. Он помог своему покровителю-князю подняться на престол (власть королевы была слаба, а он не поощрял слабости) и теперь приехал сюда, потому что новому государю хотелось увенчать успехом свой замысел относительно этой провинции. Для управления ею государь выбрал самого ловкого из своих приверженцев.

В замке Хуст стены были толстые, коридоры сумрачные и запутанные, были огромные залы с колоннами и были тесные темницы. Новый владелец облюбовал для себя несколько покоев и приказал устлать их пушистыми восточными коврами, а по стенам развесить радующие взор гобелены. Большую часть дня наместник проводил в огромной зале, где всю стену занимал бледно-зеленый гобелен, изображающий охоту на мифического единорога: стройный всадник пронзал чудище копьем, столпившиеся вокруг охотника трубили в рога победу.

Темнело, наместник разглядывал гобелен и молчал, молчал и его секретарь-француз, которого пригрел у себя наместник и с которым любил поболтать, но не поверял своих тайн, избавляя слугу от искушения, а себя от подозрительности.

— Что ж, Анри, пригласим здешних вельмож на охоту, сойдемся с ними поближе, сблизим их с государем. Мне не по душе их неотесанность, пьяные оргии и плоские шутки, они пьют без меры, орут без толка и лада. Им недоступно наслаждение тонкой беседой за легким вином.

— Жители Семиградья — дикари, и не только на пиру.

— Я тоже родом из этих мест. Какие только края не называл я своей родиной, но на этот раз говорю сущую правду. Отсюда я вышел и сюда вернулся. Видно, близок конец.

Секретарь плотно сжал тонкие губы, боясь нечаянным вопросом выдать удивление.

— Да, да, так и есть. Отсюда я вышел и сюда вернулся. Еще немного — и круг замкнется.

— Осмелюсь возразить, ваша светлость, если замысел государя осуществится, перед вами распахнутся двери к новой высокой деятельности, и вы…

Наместник вялым взмахом руки остановил секретаря, поднялся и ответил:

— Всегда я был занят одним и тем же, Анри, моя игра проще, чем кажется. По-настоящему сложно и непостижимо только великое поприще, оно превращает тебя в раба и требует самозабвенного служения. Увы, у меня нет к этому способностей. В моей игре требуется лишь хладнокровие, но ровно столько, чтобы усердие не остыло. Излишняя заинтересованность тоже помеха: не стоит забывать, что люди — только орудия и средства для достижения цели.

Наместник взял со стола серебряный шандал, чтобы посветить себе, и, тяжело ступая, направился к двери. Огромная тень поползла по стенам, закрывая собой гобелен с охотниками и единорогом. Новый правитель северной провинции, одетый по придворному этикету в белые чулки, штаны-буфф и с массивной золотой цепью на шее, сгорбившись, словно под тяжкой ношей, продвигался медленно и осторожно, будто опасность подстерегала его на каждом шагу, затаившись во всех темных закоулках его собственного замка. В опочивальне он замер, глядя, как незримые токи воздуха, кочующие по всему замку, колеблют пламя свечи, отраженной в мутном зеленоватом стекле, будто не знал, что по ночам из зеркал смотрит на тебя нечистый. «Как долго я живу, целых пятьдесят лет», — прошептал он. Он лег, не раздеваясь, не сняв мягких замшевых туфель, и повернулся лицом к стене, приготовясь к долгой, томительной бессоннице с одной-единственной навязчивой мыслью: «Здесь я родился и вернулся сюда умереть». Ему казалось, что тот мальчишка, каким он был лет тридцать тому назад, перетянул на жизненных весах все, что было потом, — даже власть, которой он добился. «Я ничего не достиг», — произнес он вслух, словно теперь узнал наверняка, чего именно должен был добиваться и к чему стремиться.

К утру комната выстыла, он озяб, но все-таки уснул, будто солнце разогнало ту сумеречную мрачность, которая поселилась в нем, мешая спать по ночам даже тогда, когда неотвязная мысль отступалась. Проспал он почти до полудня. После обеда занялся делами, расправился с ними скоро, отвечал коротко, решал быстро, похоже было, что он заранее все узнал, продумал и взвесил. Но все шло как-то помимо него, давно заведенным порядком.

К вечеру в замок стали съезжаться гости: назавтра чуть свет предстояла оленья охота. Весь двор наполнился людьми: егеря, ловчие, псари жадно ели и жадно пили, перед охотой набираясь сил, а после охоты, конечно, и есть, и пить будут не менее жадно. Гости разместились в обоих крылах замка, в коридорах тихо пировала прислуга, стараясь не потревожить покоя своих хозяев.

По углам огромного оружейного зала пылали жаровни, горело множество свечей, стол на западный манер был покрыт скатертью. Кресла с высокими спинками, увенчанными резными коронами, чинно стояли одно подле другого, ожидая именитых гостей, вельможных хозяев здешнего края. Среди раболепной суеты строгий порядок темных неподвижных кресел напоминал о благородном покое рыцарей, спящих вокруг стола в ожидании трубного гласа. Ожидая гостей, за их высокими спинками встали лакеи в парадных ливреях. Они стояли молча, устремив взгляд прямо перед собой, словно гордясь умением уподобляться каменным статуям. Торжественно прозвучал гонг, еще одно новшество, привезенное с запада, где хозяин провел многие и многие годы. Двери распахнулись.

Первым шел Михай Джулешт, государев наместник, в парадном платье. Массивная золотая цепь блестела у него на груди, напоминая о высоких обязанностях и доверии, которым его удостоили. Опершись на его руку, с ним рядом шла юная графиня Бетлен, жена самого влиятельного из вельможных гостей. Пепельные волосы облаком окружали ее бледное точеное лицо; серыми, будто невидящими, были ее глаза с тлеющим в глубине холодным огоньком, пепельно-серым было ее строгое платье, а сама она — образец изящества и совершенства.

Ее приезд был победой дипломата-наместника и соответствовал замыслам государя, так как они сообща уничтожили ее род, убили брата, изгнали мать. Князем руководили тогда далеко идущие честолюбивые замыслы, помощник выполнил тягостную, но необходимую обязанность. Лучше бы ей было окончить свои дни в монастыре и по возможности поскорее, род бы ее угас, но Бетлен-младший, богач и недавний аристократ, женился на ней, возжаждав для своих потомков еще большей знатности — единственного, чем гордились тщеславные провинциальные дворяне. Он готов был к недовольству государя, готов был к немилости и опале, лишь бы королевская кровь Яноша Запойи возвысила потомков его деда, свинопаса из пусты, лишь бы дружбы его потомков почтительно искали дерзкие честолюбцы, рвущиеся к власти и заискивающие перед царственным прошлым. Младший Бетлен, а был он далеко не молод, принял приглашение наместника в знак своей покорности государю, и вот теперь под руку с его блистательной юной супругой шествовал прежний апрельский дурачок, причастный к изгнанию ее матери и убийству брата. Черная лента в пепельных волосах откровенно напоминала об этом, но, возможно, всего лишь удачно оттеняла точеную красоту бесстрастного лица графини и свидетельствовала лишь об утонченности ее вкуса. Выражая почтение к ее царственным предкам (прошлое, увы, незыблемо!), хозяин, а глядя на него, и гости не садились до тех пор, пока она не заняла своего кресла, по правую руку от наместника.

Красное вино из того особого погреба, ключи от которого берег у себя дворецкий, подогревало веселье, и пиршество постепенно оживлялось. За столом громче всех хохотал граф, громче всех шутил, пусть незамысловато, но откровенно — да, приходится признать, что шутил граф грубо. Грубыми были шутки, грубыми яства и люди, грубым было и развлечение — убийство дичи, впрочем, как и вся жизнь, которая требовала от живущих силы и хватки. Утонченная ирония наместника таяла каплей горького яда в бушующем море тяжеловесных шуток этих жизнелюбивых вельмож, с виду послушных и государю, и его ставленнику, а на деле чувствующих себя здесь хозяевами и готовых в любую минуту взбунтоваться.

Вино лилось рекой, и сотрапезники затянули веселую песню времен мятежей (вспыхивающих то здесь, то там и по сей день):

Так засох навоз свинячий,

И лопата не берет,

Ничего, дождемся немца,

Он зубами отдерет.

Жажда власти, любовь к жизни, восторг набитого брюха и хмельной головы выдували из толстых щек любимую песню.

Чтобы не нарушить компании, подтягивал ей и наместник; он щурился и с едва заметным ехидством поглядывал на графиню Маргарету, а та, не забывая, как воевало ее семейство и каким плачевным был его конец, все же звонко хохотала, но петь не пела — из женской стыдливости, конечно.

Граф, с трудом поднявшись из-за стола, пригласил свою юную супругу на танец. Она с кротостью ответила, а он не сразу взял в толк, что ему отказали, и пошел плясать один, без музыки, громко стуча каблуками, и казалось, конца этому грохоту не будет. Потом граф плюхнулся в чье-то кресло, уронил голову на стол и захрапел. Слуга осторожно выволок его из-за стола и повел в опочивальню. Стали расходиться и другие гости, и каждого провожал слуга. Наместник встал и поклонился графине, и она с царственной непринужденностью ответила на поклон, и на лице ее была лишь любезная благожелательность.

По всему огромному залу вразброд стояли и валялись кресла, ни о благородстве, ни о порядке уже не было и помину, отовсюду веяло запустением, разладом и холодом — словом, тем, что остается после того, как уходит жизнь. Наместник знаком отослал слуг, приказав все оставить как есть, и присел на треногий табурет — такой найдется в каждом, даже самом бедном валашском доме, — к огню поближе. Ему хотелось побыть одному, и секретарь-француз долго смотрел, как он ворошит угли, и не решался приблизиться, хотя дело было важное и неотложное.

— Все готово, ваше сиятельство, не изволите ли взглянуть на зверя и на вожатого?

Наместник посмотрел на него отсутствующим, безжизненным взглядом и ответил:

— Нет, это твое дело. Я полагаюсь на тебя.

Секретарь направился к двери, но взмах руки остановил его, он стоял, молчал, ждал. Медленно тянулись минуты, наконец наместник негромко заговорил:

— Может, эта встреча мне на роду написана. Когда-то в юности я видел ее мать, а когда встретился с ней снова, то увидел уродливую, надменную и вздорную старуху. Конечно же, она не узнала меня. А в молодости она была хороша, куда лучше дочери, она снизошла до меня, красовалась передо мной, гарцуя на лошади. Нет, ничего я не добился, ничего не успел, и скоро всему конец.

Теперь он в упор смотрел на секретаря и, как бы отстранив неприятную для себя нерешительность, произнес:

— Нет, нет, надо с этим покончить! Где зверь? Веди!

Крадучись, точно это были не владелец замка и вернейший его слуга, они прошли коридорами, спустились во двор и торопливо пересекли его. Секретарь трижды стукнул в толстую дубовую дверцу, чересчур массивную даже для этих крепостных стен, и, не дожидаясь, пока откроют, снял с пояса ключ и отпер накладной замок.

Медведь грозно зарычал и, загромыхав цепью, встал на задние лапы — мощный, свирепый зверь. Он походил на своего вожатого, вернее, тот на медведя. Смуглый до черноты вожатый скалил в улыбке белые зубы, черная копна волос падала ему на лоб, закрывая узкие черные глазки. Он что-то мычал и непонятно чему смеялся.

— Немой, ваше сиятельство. Язык отрезали в детстве, всю жизнь со зверями. Они ему ближе людей. Сделает что ни скажешь, лучшего не найти.

— Что ж, Анри, орудие подходящее.

— И мне так кажется, ваше сиятельство. Не болтлив.

В освещенной смоляным трескучим факелом каморке по стенам метались две тени: медведя и человека. Наместник повернулся и вышел. Устало и равнодушно, уже не прячась, он шел по двору. Секретаря он не дожидался, тот еще возился с замком.

Наместник вошел в свою опочивальню, взглянул на себя в зеркало и провел по щекам кончиками пальцев, словно хотел убедиться, что в самом деле существует, потом, не раздеваясь, лег на кровать и сразу заснул. Спал он крепко, без сновидений, будто вновь возвратилась честолюбивая юность.

Солнце еще не взошло, а по двору уже бесшумно сновали слуги, возле лошадей суетились конюхи, псари удерживали рвущихся со сворок гончих, изредка раздавался негромкий окрик. Наконец во двор сошли нетерпеливо ожидаемые господа, с довольными, припухшими и заспанными лицами. Ворота замка распахнулись, опустился подъемный мост, на донжоне взвился флаг наместника, словно кавалькада отправлялась на войну, а не весело развлекаться охотой. Протяжно протрубил рог, ему отозвались другие, изрытая дорога расцветилась нарядными всадниками. Во главе кавалькады ехал государев наместник, справа от него графиня, слева ее супруг.

Вскоре охотники свернули с дороги на тропку, что вилась между голых кустов. Ехали гуськом, молча, глядя один другому в спину. Наместник уткнулся подбородком в воротник: тряская рысь мешала думать. Потупившись, он смотрел перед собой, взгляд его казался пустым: ни радости, ни предвкушения удачи — будто не на охоту ехал. Вялая рука расслабленно придерживала поводья, смирная лошадка кротко и терпеливо тащила свою ношу.

Охотиться должны были на западный манер: охотники укрываются в засаде и стреляют из аркебуз, наместник обещал, что никто не уедет без богатой добычи. Гости уступили настоятельным уговорам хозяина: петлять на лошадях по узким горным тропкам было бы и впрямь затруднительно, но сами, конечно же, предпочли бы скакать вслед за гончими. Предки их были степными жителями и любили бешеную скачку, что горячит в жилах кровь, и эту их страсть унаследовали и потомки. Однако рассказы хозяина о преимуществах охоты в горах и о богатой добыче соблазнили их. На лесной полянке они спешились, разошлись каждый к назначенному ему в зависимости от сановитости и богатства месту и укрылись за деревьями.

— Впечатляющее зрелище! — шепнул наместник своему секретарю, глядя на застывших в молчании великанов охотников.

Секретарь то убегал, то возвращался, будто связной при полководце.

Неподалеку от наместника, за дубом справа, стоял граф Бетлен, он и сам был толст, как дуб в три обхвата, так что неизвестно, кому за кем следовало прятаться; граф изнывал от скуки. Если бы прямо на него вдруг выскочил олень, он почувствовал бы вкус к засадам, а пока томился, не зная, чем заняться, и махал наместнику, потому что кричать было нельзя, а хотелось если не крикнуть, так взглядом перекинуться, хотя хозяин замка Хуст был ему неприятен. Наместник вяло махнул в ответ и подумал: «Этот не сомневается, что сам себе голова, и поступает как заблагорассудится. Выскочки не соблюдают правил».

Горько пахло палыми листьями, ветерок покачивал ветки, но не рассеивал легкого тумана, и низкое осеннее солнце, едва видное из-за густых ветвей, глядело сквозь его пелену.

Тишину нарушил далекий звук рога: гончие подняли зверя. Удачно! Перед мысленным взором наместника почему-то возникла юная графиня, будто нельзя было повернуть голову и увидеть ее, стоящую от него в двадцати шагах, рядом со своим супругом. Наместнику показалось, будто радостный утренний трепет жизни ее хрупкого тела бьется в нем самом. Он повернул голову: графиня с детским нетерпением подалась вперед и выпрямилась. Примериваясь, натянула тетиву и прицелилась прямо в наместника, но тут же лук опустила и приветливо помахала ему рукой. Улыбнувшись про себя, наместник помахал ей в ответ.

— Вожатый с медведем наготове, — шепнул Анри, — прикажете пустить? Или ждать, когда выбегут олени?

Наместник не отвечал, он был занят: дружески махал графине. Опустил руку и только тогда ответил:

— На твое усмотрение, Анри. Делай как знаешь.

— По-моему, самое время, никто не усомнится, что это несчастный случай, — сказал секретарь. Зубы и глаза его сияли в радостной улыбке.

— Зачем нам это, Анри? — неожиданно спросил наместник.

Молодой человек растерялся. Он знал зачем, вернее, не сомневался в том, что он знает. Потомки свергнутого короля мешают упрочиться новой власти. Страна устала от раздоров, нужно уничтожить причину смут и распрей. Но ответил он на вопрос наместника не сразу, и ответил не на латыни, языке людей образованных, так называемых гуманистов, а на своем родном наречии, на котором говорил со своим господином в редчайшие минуты душевной близости:

— Par fierté[2].

Наместник сосредоточенно вглядывался в плотную стену леса, различал в ней отдельные деревья, просветы неба, слабый трепет поредевшей осенней листвы. Все тосковало. У наместника были пустые скорбные глаза, между ветвями скорбная пустота неба. Издали, слева, оттуда, куда целили аркебузы, выбежали олени. В утреннем тумане они показались дымными тенями. Ближе, еще ближе. Охотники прицелились и замерли. Наместнику было грустно, но не потому, что сейчас этих оленей убьют, а потому, что он давным-давно понял: красота бренна и быстротечна. «Жизнь прошла понапрасну. Главного я не добился». И в который раз перед его мысленным взором возник гербовый щит — то, чем он дорожил больше всего в жизни, то, чего он добивался с великим тщанием, потому что видел в гербе неподвластность переменам и защиту.

Загонщики кричали все громче, но наместник не слышал их: пред ним вдруг возник горностай, что некогда перебежал ему дорогу, а он его упустил. Заглушая звон тетивы, щелкнула аркебуза, и он услышал щелчок. И вдруг подумал: «Может быть, сбежать? Уехать вместе с Анри…» И понял: им некуда скрыться.

Он почувствовал: Анри стоит у него за спиной и нетерпеливо ждет. Наместник сжал ему руку. Даже не взглянув по сторонам, он понял, что час пробил — все натянули луки, ждут начала охоты.

— Пора, Анри, пора! — шепнул он.

Секретарь скрылся.

Сшибая рогами ветви, тяжело, по-бычьи, сопя, прямо на охотников мчался олень и следом три лани. Мощь и изящество. Наместник был рад, что они бегут чуть правее, прямо на графа, и тут же услышал щелчок аркебузы, увидел, как статная графиня шагнула вперед, как уверенно и грациозно натянула лук, как разрумянилось от удовольствия ее лицо, напряглись округлые руки, она откинулась назад и выстрелила. Стрела вонзилась в узкую грудь лани и задрожала. Лань, будто бы оступившись, споткнулась и повалилась на землю, а юная охотница восторженно вскинула руки. Добыча ее до того была хороша, что она так и застыла с поднятыми руками, сияя от гордости.

«Теперь не остановишь», — подумал наместник, уловив чутким ухом тяжелую поступь зверя. Медведь, будто и он тоже вник в изощренные тонкости политики, внезапно кинулся на женщину сзади. Она коротко вскрикнула. Муж от растерянности не сразу выхватил саблю, медведь почуял опасность, обернулся и одним ударом лапы снес ему полголовы. Потом снова набросился на женщину.

Наместник неторопливо натянул лук и выстрелил. Сперва послышался вопль возмущенного человека, потом оглушительный рев разъяренного зверя. В орешнике, чуть позади того места, где еще недавно чета Бетлен пряталась в засаде и дожидалась добычи, наместник заметил своего расторопного слугу.

Охотники вдруг почувствовали, что произошло что-то страшное, и заторопились к месту происшествия. Широким кругом обступив три распростертых на земле тела, они мрачно и сурово молчали. Никто не вышел из круга, чтобы закрыть покойникам глаза, приложить, хоть и без всякой надежды, ухо к груди — не дышат ли? Никто, никто не сдвинулся с места, и тогда в круг вошел сам хозяин, государев наместник, приблизился к мертвой и склонился над ней. В середине круга теперь было четверо. Рядом со своей жертвой вытянулся огромный матерый зверь, стрела торчала в лохматой шерсти — каждый вправе гордиться такой добычей. Амазонка на плече женщины была разодрана в клочья, и сквозь нее виднелась разодранная в клочья кожа. Кровь потемнела, и можно было только представить себе, как бела и нежна была эта кожа, но представить себе это могли не все, а один только наместник, во все глаза глядевший на женщину. Он один видел белизну этой кожи, один ощущал ее нежную бархатистость, потому что он один умел воображать то, чего нет, он один дорожил плодами собственного воображения.

Царственная шея была обезображена рваной раной, кровь из нее сочилась тонкой струйкой, а не хлестала фонтаном, как вначале. Лицо исказил ужас, застывшие глаза тускло блестели, как две стеклянные зеленые пуговицы. Фантазия наместника преобразила красивое тонкое лицо знатной дамы в острую мордочку горностая, гибкого вкрадчивого зверька, он таился в этом теле, а теперь лежал мертвым. Даже не взглянув на то, что недавно было страшным медведем и стало падалью, наместник перевел взгляд на грузного великана с вытянутыми вперед руками, он судорожно сгреб сухие листья, лицом уткнулся, зарылся в землю, будто что-то искал в ней или в луже крови, что растекалась вокруг его головы. В этой необъятной туше наместник усмотрел не человека, а свирепого дикого быка. И подумал: не убей их он, рано или поздно они бы убили его. Он готов был пренебрежительно передернуть плечами, но многолетняя привычка утаивать свои чувства удержала его. Люди, стоявшие вокруг, молчали, наместник опустился на колени и подумал, что он сам, эти двое и медведь словно находятся на сцене, а вокруг, отгораживая их от всего остального мира, со всех сторон безмолвно застыли потрясенные зрители. Наместник безучастно смотрел в лицо юной графини, которое казалось ему мордочкой горностая, и на миг увидел, каким оно было при жизни. Наклонился и спокойно и буднично закрыл ей глаза, как священник у постели усопшей. Потом тонким платком прикрыл мертвое лицо. Поднялся на ноги и обвел взглядом молчаливых мрачных людей. Они смотрели недоверчиво, нет, с подозрением. Наместник понимал, что стоит одному из них набраться дерзости и спросить, откуда взялся этот медведь, почему никто его не заметил, почему он не бросился прочь от людей, а накинулся на графиню, другой тут же выхватит кинжал, сцена раздвинется, зрители станут актерами, и все для него будет кончено. Мускулы у него напряглись, горячая волна крови подкатила к горлу, кадык дернулся, будто он с трудом проглотил что-то. Даже на языке он чувствовал солоноватый привкус страха и остро наслаждался им: живой, весь, до последней жилки. Один! Один против всех. Воля, решимость, действие. Не титул, не знатность, не власть — выигрывает жизненная сила и хватка, а страх близкой смерти дает возможность узнать, насколько они прочны. Он оглядел стоящих вокруг людей, заметил, что подходят загонщики, челядь, его слуги, слуги гостей — казалось, он взвешивает силы, — и наконец пронзительно и уверенно произнес:

— Милостивые государи, какая нелепая трагическая случайность. Я говорю и от горя не нахожу слов. Государь будет безутешен. Мир в стране достался нам тяжелой ценой, а прочность его зависела от поверженных, но помилованных государем соперников.

Кольцо зрителей дрогнуло: сейчас недоверие вспыхнет яростью, а может быть, окаменеет и затаится. Опасная минута, когда слова не прятали, а выставляли напоказ чудовищность содеянного. Ни самообладание, ни резкий властный голос не спасут его. Рука наместника легла на эфес сабли, он готов был обнажить ее, но пока только напоминал, что вооружен.

— Анри! — громко позвал наместник, и секретарь, пятое действующее лицо трагедии, очутился в кругу безмолвных охотников.

— Я здесь, ваше сиятельство.

— Высокородные господа должны быть доставлены в замок с подобающими им почестями. Далеко ли стража?

— Неподалеку, ваше сиятельство, там, где готовили привал.

— Протрубите сбор. Приготовьте носилки. И хотя совсем светло, зажгите факелы.

Протяжно затрубил рог, издалека отозвался другой. Слуги наместника, егеря, загонщики, ловчие подходили со всех сторон, смешивались с толпой, и было их неизмеримо больше, чем бывает на охоте. Весело зазвучали звонкие удары топора, пахнуло смолой, хвоей, свежесрубленными елками. На широкие, устланные лапником носилки уложили оба тела, в головах шли слуги с горящими мохнатыми сосновыми ветками. По обе стороны похоронной процессии, как требует того ритуал, молча, обнажив сабли, шагали воины замка Хуст.

Во главе процессии ехал наместник, он опередил всех, ехал один. Внизу, в долине, блестела Тиса, ветер яростно раскачивал деревья, словно старался привлечь к ним внимание. Наместник видел их мрачную суровую красоту и чувствовал — это и есть жизнь. Лес грозно гудел, его мощное гудение наполняло душу ликованием, было созвучно ей. Страх умер, уступив место радости и бешеной жажде жить. Человек открыто смотрел вдаль и не понимал — что же раньше казалось ему бренным и быстротечным, что же искало защиты под сенью гербового щита?..

ДЖОРДЖЕ КУШНАРЕНКУ

Джордже Кушнаренку родился в 1951 году в Дорохое. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Опубликовал две прозаические книги, сборник рассказов «Вечер Протеуса В» (1982; премия газеты «Трибуна») и «Трактат о постоянной обороне» (1983).

Рассказ «Корабль гладиаторов» взят из антологии «Десант 83» («Бухарест, 1983).

КОРАБЛЬ ГЛАДИАТОРОВ

Пелена тумана над старыми стенами рассеивается только к полудню. Лишь в полдень становится зримым размеренное течение городской жизни.

На рынке крикливые торговцы предлагали ленты, пуговицы, целые штуки сукна. На деревянных прилавках лежали свежие овощи и всякая зелень. Мясники соблазняли покупателей лучшими кусками только что разделанных туш. Рядом торговали медом, фруктами, свежим сыром. Чуть дальше — рыбой, крабами и омарами. Покупатели чинно прохаживались по рядам в поисках всего самого, самого лучшего. Привереды надменно морщили носы. Откуда-то доносился запах кипящего вара. Детишки прятались за пышные юбки бонн или гонялись друг за дружкой, падали и обдирали коленки о шершавую брусчатку. Городские стражи проверяли каждый вновь прибывший или отъезжающий воз. Осень, зима, весна и лето беспрепятственно сменяли друг друга — им не мешали высокие крепостные стены.

Где начинаются, где кончаются городские стены, никто не знал. Поговаривали, будто Губернатору кое-что известно на этот счет, однако осведомленность правителя была подданным не впрок: он беззаботно и бездарно наслаждался жизнью в великолепном дворце на вершине холма, пока простые смертные — трудами и потом — добывали что могли из земли.

Марчел Даниэла Магеллан Сервантес Аристот Пармиджанини Бах Ортега Франко де Галамбос, Губернатор города, давно уже лелеял заветную мечту. Чудесное видение изгоняло сон властителя на пустынный берег моря и туманило дни. Мрачная бредовая оторопь определила весь стиль его правления: воля случая заменила суждение разума, компромисс позволил обходиться без чистоты и ясности. Грезил Верховный об одном, так, по крайней мере, утверждал он на дворцовых советах, затягивавшихся порой до первых петухов. Грезил он о давно и несомненно заслуженном им праве — достичь берегов далеких Индий, достичь и основать там самую прекрасную из цивилизаций, справедливейшее на свете общество. Так надеялся он навеки остаться в сердцах людей человечнейшим и светлейшим монархом всех времен.

Только поэтому он, впервые позабыв о своей скупости, взял на себя все расходы, связанные с экспедицией. А ведь о скупости его подданные шептались по углам тайно, и лишь отчаянные смельчаки, рискуя головой, решались говорить открыто. На его личные средства был построен корабль: гигантское трехмачтовое судно превосходило пышностью и величием крупнейшие христианские соборы. Духовенство, кстати, не одобряло этой затеи, усматривая в ней посягательство на монопольное право церкви творить на земле чудеса. Корабль был прекрасен даже на берегу, на стапелях. Тиковая палуба тускло лоснилась в солнечных лучах, сияли тщательно отполированные мачты. В гордыне своей Губернатор считал себя единственным творцом Корабля. Сами мастера утверждали, что никогда не удавалось им создать что-либо более прекрасное. И мастера гордились по праву. Как только работы были завершены, народ убедился в этом. Счастливчики бродили по бесконечным коридорам, осматривая каюты и объемистые трюмы, которым предстояло принять самые изысканные яства, какие только могли сыскаться в городе.

Губернатор целыми днями простаивал у высоких дворцовых окон, любуясь суетой и сутолокой вокруг «величайшего чуда нового времени» — так называл он Корабль. На заседании дворцового совета Марчел Даниэла Магеллан Сервантес Аристот Пармиджанини Бах Ортега Франко де Каламбос произнес как-то такие слова: «Нет в мире творения рук человеческих, способного поспорить с этим чудом нового времени. И никогда во веки веков не будет создано ничего достойного с ним сравниться. Ибо я вложил в эту дерзновенную мечту не только золото и брильянты, но и великую, смиреннейшую веру! Тот, кто решится создать нечто подобное, должен сравняться со мною в умении сострадать и сочувствовать людям. Но такой человек никогда не родится: я велик и неповторим». Разгоряченный этими словами, а может быть и взволнованный, Губернатор покинул своих вельмож. У каждого из собравшихся в главном зале дворца нашлось бы предостаточно поводов усомниться в истинности сказанного. Все имели случай убедиться, что правитель их преисполнен тщеславия, гордыни, не имеет ничего святого и глубоко презирает все человеческое. И все же в зале царило молчание: каждый помнил о неслыханной дотоле жестокости Губернатора.

Настал день спуска на воду. Корабль назвали «Новый Свет» — так решил Губернатор. Празднества прошли, и оказалось, что предстоит решить еще множество сложнейших вопросов. Во-первых, кого назначить Капитаном? Дворцовый совет предложил Николауса Меморию, полководца, сломившего в морском бою грозного соперника — блистательный флот города Гожоло. Достоинства этого человека признавали даже его враги: статный, гордый капитан был отчаянно отважен, однако каждый его шаг, каждый смелый поступок был плодом долгих раздумий и точного расчета. Необычайно проницательный, он с легкостью читал в душах людей все их добрые и злые намерения. Женские сердца покорял с той же легкостью, с какой устанавливал рекорды во время летних атлетических состязаний. Губернатор высказался решительно против этой кандидатуры и предложил Октавиана Юлию Вениамина — адмирала, ничем не отличившегося во время действительной службы и давным-давно уже числившегося в отставке. Во время войны с городом Гожоло адмирал Октавиан Юлия Вениамин стоял за спинкой трона и давал советы, представлявшиеся Губернатору исключительно важными и удачными. Советы эти тут же передавались через курьеров капитану Николаусу Мемории для беспрекословного исполнения. Ко всеобщему счастью Николаус Мемория руководил флотом, не обращая ни малейшего внимания на исходившие из дворца указания. Что и привело к полной и окончательной победе, после которой победитель был награжден орденом «Город Мира» и золотой медалью с бриллиантами, а адмирал удостоился самых высоких почестей, получил титул, постоянное место возле трона и полное обеспечение по самому высшему разряду.

Новое назначение ничуть не обрадовало адмирала, причем нетрудно догадаться почему: Губернатор поручил ему не больше не меньше, как: 1. Подобрать опытный экипаж; 2. Направить экипаж, равно как и сам корабль, кратчайшим путем в Индии; 3. По прибытии убедить туземцев, что впредь их жизнь станет беззаботной и счастливой и что всем им предстоит стать гражданами прекраснейшего и справедливейшего на земле государства; 4. Заложить основы нового правления; 5. Возвратиться и доставить в Индии его, Марчела Даниэлу Магеллана Сервантеса Аристота Пармиджанини Баха Ортегу Франко де Галамбоса, Губернатора Мира; 6. Разное. Адмирал покорно кивал, сознавая всю значимость высокой миссии, возлагаемой на его и без того уже согбенные плечи. Пути к отступлению не было: приходилось нести бремя славы, продолжать играть роль Первого Советника. Октавиан Юлия Вениамин подумывал о том, что лучше бы ему никогда не встречаться с Губернатором, однако сохранил бодрый вид, дабы не разочаровать своего властелина и не поколебать его веры в высокое свое предназначение и светлую путеводную звезду.

Целых два дня посвятил Губернатор составлению списка команды, руководствуясь советами некоего Тудора Томасо, старого морского волка, обнаруженного адмиралом в одной из портовых таверн. Когда же гонцы отправились собирать команду, их встретили одни лишь злые сторожевые псы: мореплавателей и след простыл. Исчез и сам Тудор Томасо, не позабыв, однако, прихватить полученное за консультацию золото и серебро. Губернатор потребовал у Октавиана Юлии Вениамина найти выход из создавшегося положения, и тот невозмутимо изрек: «Гладиаторы!» Губернатор одобрительно кивнул. Лагерь гладиаторов находился на южной окраине города. Люди эти не считались рабами, однако не были и полноправными гражданами: их долгом было развлекать во время общенародных празднеств Губернатора. Иные из них гибли в бою, другие неделями залечивали раны, отлеживаясь по нарам. Тренировки на площади, бои на арене — другой жизни гладиаторы не знали.

Адмирал приехал в полевой лагерь утром. Гладиаторы построились и проскандировали по команде: «Да здравствует наш адмирал!» Октавиан Юлия Вениамин сперва оказал должное внимание столу, уставленному самыми изысканными яствами, и лишь затем отобрал сто двадцать гладиаторов — самых стройных и самых мускулистых. Люди эти умели довольствоваться малым, беспрекословно подчинялись приказам и были готовы в любое мгновенье грянуть песню или ринуться в бой. На арене, перед смертью, они ловили благосклонный взгляд Губернатора и были счастливы. Короче, на этих людей можно было положиться. Все сто двадцать встретили весть о предстоящем плавании буйным восторгом. Восторг этот, само собой разумеется, ничем не выразив. Остальные гладиаторы не менее сдержанно и молчаливо завидовали счастливцам. Еще бы — их товарищей ждала совсем иная жизнь, без муштры, без наказаний. Сто двадцать гладиаторов не будут больше участвовать в кровавых представлениях на потеху Губернатору, они станут воистину свободными, как лавочники и прочие мещане.

Первого марта экипаж выстроился на берегу, напротив стоящего на якоре в сотне метров от причала «Нового Света». Губернатор глядел на свое судно, словно на прекрасную, страстно любимую женщину, покидающую его, — правда, не надолго, всего на какой-нибудь месяц, много — на два. Адмирал махнул левой рукой, и его шлюпка отчалила от берега. Помахал на прощанье и Губернатор. Вслед за первой от берега отчалили еще одиннадцать шлюпок — в каждой из них сидело по десять гладиаторов, уже одетых в одинаковые синие формы и черные бескозырки с лентами. Их плечи, локти, грудь, колени и икры ног не сковывали больше уродливые латы со стальными шипами, так глубоко вонзавшимися во время схваток в тела товарищей. Теперь гладиаторы казались настоящими рыцарями нового времени, отправляющимися в крестовый поход против нищеты и несправедливости. Ступив на палубу «Нового Света», они все как один замерли от волнения. Торжественно прозвучали слова адмирала: «Гладиаторы! Вам начинать новую жизнь. Выбор пал на вас, самых смелых и стойких граждан нашего Города. Вы призваны проложить путь в светлое будущее. Ваша отвага и готовность к самопожертвованию докажут всему миру, что наш Губернатор избран судьбой, дабы основать в Индиях новую, лучшую в мире цивилизацию. Ваше мужество послужит великому делу не только в пути, но и по прибытии, когда вам предстоит создать крепкие и трудолюбивые семьи. Ваши дети будут гражданами наипрекраснейшей из родин, они станут самыми преданными и самыми счастливыми подданными Губернатора, а он, Марчел Даниэла Магеллан Сервантес Аристот Пармиджанини Бах Ортега Франко де Галамбос — самым просвещенным правителем самого справедливого общества. Я знаю, дух не всегда сохраняет такую же твердость, как десница, держащая меч. Сомнения нередко заставляют колебаться малодушных, но вам, гладиаторам, провозвестникам нового мира, колебаться нельзя. Вы не имеете права на сомнение. Пусть те, кто боятся не выдержать испытания верой, выйдут из строя. (Никто не шелохнулся на блестящей палубе, овеваемой по-весеннему теплым бризом.) Через сотни лет ваши имена будут вспоминать как имена святых, не пожалевших живота своего ради основания Нового Мира. Гладиаторы справедливости! Да, вы — гладиаторы справедливости и должны быть впредь достойными этого имени. Еще раз хочу напомнить, что нам предстоит отнюдь не увеселительная прогулка, однако в конце пути вас ждет достойная жизнь, истинное блаженство. Впереди, за вереницей тяжких испытаний — счастливые годы полного материального и духовного благосостояния. Рай».

Гладиаторы грянули: «Да здравствует наш адмирал!» Величественно рассекая волны, корабль вышел в открытое море. В полдень город исчез из вида, стены его остались где-то за горизонтом.

Потекли дни мирного плавания. Гладиаторы завтракали, обедали и ужинали всегда в одно и то же время, и так же беспрекословно убирали паруса перед бурей, и снова ставили их, когда опасность была позади. Изредка заходили в какой-нибудь порт, чтобы запастись свежей водой. Адмирал ежедневно выстраивал команду на палубе и торжественно напоминал об их высоком призвании, говорил о мирских радостях и о наслаждениях загробной жизни, которые, разумеется, куда существеннее. Помощник адмирала, преподобный отец Джордже Виссарион де Охаба, одобрительно кивал, небрежно прислонясь к поручням. Кивал он и тогда, когда речь заходила о прекрасном обществе, которому суждено превзойти все великие цивилизации. Матросы слушали адмирала и безмятежно думали каждый о своем. Бывшие гладиаторы не заметили даже, что имя Губернатора, великого человека, чьими стараниями была организована экспедиция и на чьи средства был построен «Новый Свет», упоминается все реже и реже. В то время как Октавиан Юлия Вениамин все чаще и все охотнее произносит свое собственное имя в связи с высокой миссией, выполнять которую он отправился не по доброй воле. «Гладиаторы! — говорил он на утренних сборищах. — С первого дня нашего путешествия я много размышлял о нелегкой, но благородной доле, выпавшей мне в этом бренном мире, терзаемом распрями, ложью, лицемерием и эгоизмом. Я, адмирал Октавиан Юлия Вениамин, как херувим с огненным мечом, послан на землю защитить истину и справедливость. Далеко позади оставили мы наш Город, непоколебимо веруя в его светлое будущее, в чистую и справедливую жизнь, ожидающую его, в жизнь более сладостную, нежели сладость густого старого вина в хрустальном кубке. Неблизок путь до Индий, и вот я назначаю награду — десять мешочков с бриллиантами — тому, кто первый узрит землю прекраснейшей из родин, на которой потомкам нашим предстоит счастливая жизнь под покровительством бога справедливости, обретшим во мне свое земное воплощение». Слова эти канули бы в вечность, не позаботься помощник адмирала своевременно записать их в толстую тетрадь, специально для того предназначенную. На память гладиаторов полагаться не приходилось, да, впрочем, они и не слушали, занятые созерцанием белых бурунов, расходящихся от форштевня. Вечером адмирал требовал к себе Джордже Виссариона и допытывался у него, высок ли моральный дух экипажа и с достаточным ли благоговением относятся гладиаторы к нему, дону Октавиану Юлии Вениамину. Преисполнены ли они оптимизма и веры в будущее? Вспоминает ли кто-нибудь о Губернаторе? Помощник адмирала отвечал решительным «да» на каждый из этих вопросов, за исключением последнего, на который ответил столь же решительным «нет».

— Скажи мне, что за люди эти гладиаторы? — спрашивал адмирал.

— Они, ваше сиятельство, люди простые, — отвечал помощник.

— Сумеют ли они построить то справедливейшее общество, о котором мы с вами мечтаем?

— Ваше мудрое руководство — залог успеха в любом деле, — говорил помощник, стойко выдерживая пристальный взгляд адмирала. — Наши люди — всего лишь сгустки мышц, лишенные даже разума. Ваши пламенные речи равносильны для них обретению рая, и в рай этот они входят дружным строем. Многого им не надо, нелегкую службу несут они как святую обязанность, и сон их безмятежен, как сон младенца.

— Значит, мы на верном пути. Справедливейшее общество, по сути, уже создано. Его провозглашение — по прибытии в Индии — будет всего лишь формальным актом. Взмахом моей левой руки я ознаменую начало власти света — на веки вечные. Я буду самым справедливым, самым просвещенным и посему — самым любимым монархом всех времен.

— Иначе и быть не может. Я, ваше сиятельство, позабочусь об этом лично, — ответствовал дон Джордже Виссарион, пятясь к выходу.

Адмирал отходил ко сну со счастливой улыбкой, осененной сиянием своей ясной путеводной звезды. Утром, однако, он просыпался в отвратительном расположении духа, словно всю ночь напролет решал неразрешимые вопросы, накопившиеся в его огромном и далеко не благополучном царстве. Ему необходимо было развлечься, отдохнуть от гнетущих забот. Первый помощник надумал организовать для этой цели рыцарские состязания, «турниры мужества». Победитель, положивший смертника на обе лопатки, освобождался от вахты. Адмирал взирал на состязания из своего высокого кресла, установленного на верхней палубе. Помощник внимательно наблюдал за выражением его лица, а гладиаторы следили за челом дона Джордже. Заметив, что адмирал заскучал и зевает, помощник морщил лоб и хмурил брови, и гладиаторы возобновляли схватку с удвоенной яростью. Вечером противники перевязывали друг другу раны, отлеживаясь на одной койке. Никто не знал, что наступит завтра. Жалованье, правда, увеличивалось, и пища по-прежнему была обильной, однако обида и унижение значили больше.

Шесть долгих дней гладиатор Мариус Карнавал мучился лихорадкой и лишь на седьмой решился предстать перед адмиралом с просьбой освободить его от вахты. Октавиан Юлия Вениамин ничего и слушать не стал, сославшись на срочные бумаги (судовой журнал или что-то в этом роде), однако спустя всего час обратился к гладиаторам с новой речью: «Справедливый мир создается людьми справедливыми: залогом совершенства общества является духовное совершенство и чистота помыслов его граждан. Прислушиваясь к нуждам и страданиям наших товарищей, мы прислушиваемся тем самым к боли Родины, которая находится здесь, вокруг нас, на этой палубе. Каждый человек имеет право быть выслушанным. Безразличные к нуждам ближнего будут вечно гореть в геенне огненной. Я чувствую в своем сердце великий дар доброты и сострадания, которому предстоит излиться на весь подлунный мир… Вот почему я по праву являюсь единственным Губернатором Вселенной. Передо мной — и через меня — отверзлись врата в справедливое Завтра».

Корабль на всех парусах летел к Индиям, и казалось, что бегу его не будет конца. Не один год уже прошел с той поры, как все они покинули гавань города и пропал из вида дворец Губернатора Марчела Даниэлы Магеллана Сервантеса Аристота Пармиджанини Баха Ортеги Франко де Галамбоса: вырвавшись из цепких объятий городских стен, гладиаторы оказались во чреве корабля с прекрасным именем, однако жизнь их от этого мало изменилась. Октавиан Юлия Вениамин стал их Губернатором, и ради его забавы приходилось поливать потом и кровью надраенную палубу. Поединки становились от раза к разу все кровавее, насилие определяло уже весь уклад жизни на корабле.

Каждый день, выходя на верхнюю палубу, адмирал провозглашал себя Властителем Вселенной, воплощением мудрости и доброты на земле. Точнее — на море. Вечерами он по-прежнему призывал к себе дона Джордже Виссариона и вопрошал, сверля его взглядом:

— Как ты думаешь, достаточно ли я высокого роста для Правителя Вселенной?

— У вас самый наиподходящий рост для правителя наисправедливейшего из миров, — отвечал помощник, глядя вдаль через иллюминатор.

— А хорошо ли сидит на мне одеяние? Нет ли неподобающих складок?

— Хорошо, ваше сиятельство. Складок нет, ваша светлость.

— Когда я предстану перед обитателями Индий, выразят ли они надлежащий восторг?

— Об этом мы позаботимся заранее, так что им придется не только выразить восторг, но и признать вас своим Губернатором.

— Губернатором вновь созданного на их земле справедливейшего царства, — уточнял адмирал.

— Несомненно, — подтверждал помощник, почтительно пятясь к выходу.

Ночью адмирал спал и не мог слышать разговоров, что вели в кубриках члены экипажа. Джордже Корал, повар, единственный, кто был освобожден от участия в схватках, нашептывал своим измученным товарищам: «Кому из вас суждено погибнуть завтра? Братья гладиаторы, поделитесь со мной этой тайной. Я, конечно, останусь жив… Ну а ты, Флавий, или ты, Овидий? Или вот тот бородач… Все мы — строители нового мира, но потомки будут мучиться в догадках, как ухитрились вы сложить свои светлые головы ради такого несусветного бреда. О да, вы везете в Индии идеалы справедливости и счастья. Посему впредь двадцать четвертого апреля будут праздновать день святого Овидия, а двадцать второго декабря — святого Кондурата. Отлично могу себе представить, как граждане будут класть земные поклоны перед иконами с изображением ваших смиренных рож, украшенных пикантной родинкой на щеке и лавровым венчиком на макушке. Собственно, адмирал и его помощник пользуются вами как простыми табуретками, и вы терпите это, хотя поясницу малость ломит. Как же — ведь вас попирает не костлявая задница убогого нищего, а пышное седалище самого просвещенного в мире монарха…» Тут в повара полетели деревянные сандалии, и он мгновенно исчез, точно брошенный в воду камень.

Уже восемь лет бороздил «Новый Свет» моря и океаны в поисках Индий. Сам адмирал начал терять терпение и велел гладиаторам прекратить любые посторонние занятия и денно и нощно печься о том, чтобы как можно скорее привести корабль в страну, которой ему предстоит править до самой смерти, а может быть, и после нее. Награда, обещанная первому, кто возвестит о приближении долгожданной земли, была удвоена, однако никто ее так и не удостоился. Октавиан Юлия Вениамин по-прежнему дорожил своей привычкой произносить с верхней палубы речи перед толпящимися внизу, согнанными под надзором помощника гладиаторами, только из ежедневных речи эти превратились в еженедельные — по четвергам. В четверг звезды располагались особенно благоприятным для адмирала образом, он бывал в ударе, долго распространялся насчет высоких добродетелей убогих тел и смиренных душ, рассказывал об обществе, которое будет состоять только из таких — совершенных — граждан. А во главе совершеннейшего народа станет наисовершеннейший — он сам.

Вечером помощник являлся с отчетом в каюту адмирала.

— Обращались ли к нам с просьбами на этой неделе? — вопрошал дон Октавиан Юлия Вениамин.

— Никто, ваше сиятельство, — ответствовал первый помощник.

— А есть ли такие, в ком угнездилось черное сомнение относительно нашей светлой цели?

— Всего двое или трое, я взял их на заметку, — говорил помощник. — Ну и еще этот, повар…

— Всех наказать, — приказывал адмирал, — однако повара трогать не следует, иначе он может отравить нас.

— Все будет исполнено в точности, ваша светлость.

— А сколько человек бежало на этой неделе?

— Всего двое, ваша светлость.

— И кто может объяснить — почему? — безразлично бросал адмирал.

— Я непременно выясню, ваша светлость.

— Это я слышу уже не первую неделю…

Адмирал и сам попытался выяснить, почему гладиаторы один за другим стали сбегать с корабля. Началось это примерно с того времени, когда он решил произносить свои речи еще реже — раз в месяц. Вот на этих-то ежемесячных собраниях и стало явственно видно, что слушателей раз от раза становится все меньше и меньше. Поздно ночью, когда бессонница выгнала адмирала на палубу, он и сам стал как-то невольным свидетелем побега двух гладиаторов, к которым, кстати сказать, он особо благоволил, с помощью товарищей спустили они на воду спасательную шлюпку и растворились в ночи, ничуть не смущаясь надвигавшейся бурей. Что могли они обрести в море? Неужели им там лучше, чем на Корабле? — эти вопросы мучили адмирала всю ночь, и лишь на заре он наконец уснул. Каждую ночь рыскал он теперь по палубе, пытаясь застичь беглецов. Об одном хотел он спросить своих гладиаторов: почему они бегут? Просто спросить: «Почему?» Однажды ему удалось подслушать такой разговор: «Нас непременно схватят. — А в какую сторону плыть-то? — На север. — Мы утонем. — Надо грести поосторожнее. — С голоду перемрем, лучше уж остаться. — У меня там друзья, они ждут нас. — Но ведь поблизости нет земли. — Я знаю остров в этих краях. — Мы утонем. — Заткнись, здесь, кажется, кто-то есть…» После этих слов темная как смола ночь стала совершенно безмолвной. Адмиралу пришлось вернуться в свою каюту ни с чем.

Обещания помощника выяснить этот вопрос ни к чему не привели, его бестолковые сообщения только усугубили туман и неразбериху. За месяц с «Нового Света» сбежало еще шесть гладиаторов. Наконец адмирал решился пренебречь принципами и вызвал к себе в рубку гладиатора Аркадия Рандольфо. Аркадий Рандольфо, боцман, начальник игр и секретарь корабля, жил в просторной отдельной каюте в шесть иллюминаторов, работал за столом орехового дерева и спал на огромной кровати, на простынях с кружевами. Перед адмиралом этот человек всегда стоял с видом самым решительным, держа наготове записную книжечку, которую прятал обычно за обшлаг рукава.

— Ты весьма неглуп, — обратился к нему адмирал, — и лишь прискорбное стечение обстоятельств, по которому твои родители попали в рабство, помешало тебе стать свободным гражданином. Ты сделался гладиатором, а это, несомненно, лучше рабства. На Корабле нашем, благодаря оказанному тебе доверию и моей поддержке, ты стал вторым человеком после первого помощника. Ты знаешь, как живут на моем Корабле, стремящемся в Индии. По прибытии я сделаю тебя своим личным секретарем. Сейчас, однако, хочу услышать, веришь ли ты, что нам суждено достичь долгожданного берега.

— Верю, — сказал Аркадий Рандольфо.

— Что снилось тебе прошлой ночью? — спросил адмирал.

— Я спал без сновидений, — ответил секретарь корабля. — Мне ничего не снилось.

— Я тоже не видел снов, однако, в отличие от тебя, я не видел снов по причине бессонницы.

— Не у всех ваши заботы.

— Да, это, конечно, так, — согласился Октавиан Юлия Вениамин. — Я не могу спать, ибо меня непрестанно занимают высокие мысли, касающиеся наилучшего устройства жизни в Индиях. Как ты считаешь, окажет ли мне народ полную поддержку?

— Приедем — увидим.

— Мой помощник говорит, что сам займется устройством достойной встречи, — сказал адмирал, пристально глядя в глаза Аркадию Рандольфо.

— У него собачья душа, — ответил секретарь.

— Однако он предан мне, в отличие от тебя. А вот ты всегда избегаешь встречаться со мною взглядом. Ты скрываешь от меня истину. Ты лжешь. И сегодня ночью тебе, конечно же, снился сон, но ты скрываешь это, ибо не доверяешь мне и не хочешь истолковать смысл этого сна. Тебе снился запертый в клетку попугай, я это знаю, и еще я знаю, что ты проснулся весь в поту. Тебе неспокойно спалось, не так ли?

— Других мучают кошмары — не меня.

— А не знаешь ли ты, отчего это? — шепотом спросил адмирал.

— Знал бы — сказал, — улыбнулся секретарь.

— Достаточно ли у гладиаторов пищи?

Секретарь достал свою записную книжку и зачастил:

— Ежедневно им выдается шестьдесят киломер ветчины, тридцать — говядины, столько же — брынзы, ну и, разумеется, колбаса, масло, сахар, кофе, черная икра, красное вино, ром. Никто не жалуется.

— А как обстоит дело с развлечениями?

— Никто не жалуется.

— И все же бегут, причем все чаще и чаще. Аркадий Рандольфо, ответь мне: почему? Должна же у них быть хоть какая-то причина!

— Разве дано смертным постичь чужую душу? Будь человек подобен яме, я сказал бы, что, копая все глубже, мы сможем узнать, что скрывается внутри, в глубине. Однако…

— Аркадий, оставь, пожалуйста, эти дешевые штучки. Неужели ты ни разу не слышал, почему тот или иной собрался бежать?

— Никто еще не изъявлял желания исповедоваться мне. Поверьте, они развлекаются, играют в карты, порой крупно выигрывают, строят планы на будущее и вдруг исчезают. Отдаются на волю ветра и волн. Самые крепкие дружбы распадаются на заре.

— Хорошо, ты свободен.

Секретарь повернулся и вышел, оставив дона Октавиана Юлию Вениамина у открытого иллюминатора.

Не прошло и нескольких минут после этого тягостного разговора, как адмиралу показалось, будто его ясная путеводная звезда померкла и луч ее утратил былую прямизну. На мгновение он даже забыл о цели, к которой стремился «Новый Свет». Воспоминания о покинутом городе стерлись с течением лет, краткие стоянки, во время которых он ни разу не сошел на берег, не запомнились вовсе. Его землей, его королевством стала плавучая деревянная крепость, казавшаяся ему куда более надежной, чем сложенный из речного валуна средневековый замок. Это, несомненно, глупость, причем глупость колоссальная, однако, как известно, о вкусах не спорят.

Адмирал мрачнел. Выслеживание беглецов превратилось в манию: он приковал шлюпки к палубе крепкими цепями, снабдил их для пущей верности колокольчиками. Но тщетно. Гладиаторы по-прежнему ухитрялись бежать незаметно. Постепенно судно, несущее вечную справедливость берегам далеких Индий, пришло в запустение. Грязь толстым слоем покрыла все вокруг, и даже перекатывавшиеся через палубу штормовые валы не могли с ней справиться. Корабль загнивал и вонял нещадно. Никакие угрозы первого помощника не могли уже заставить оставшихся гладиаторов построиться для торжественной речи. Впрочем, Октавиан Юлия Вениамин не придавал этому никакого значения. С вершины грот-мачты он вещал волнам: «Когда пепел поглотит все сущее и в нем потонет зло, коварство и отчаяние, земля уподобится водам, а люди — ангелам. Я установлю царство ангелов над бескрайними водами». После этих слов он до самого вечера погружался в созерцание. Он надеялся застичь хоть кого-нибудь из беглецов, но тщетно — они бежали под покровом ночной темноты или утреннего тумана. Как-то на заре адмирал велел позвать Аркадия Рандольфо. Секретарь заставил себя ждать до полудня и явился усталый, грязный и небритый. Адмирал предложил ему сыграть в карты — на бриллианты — и к полуночи проиграл тридцать четыре мешочка камней. До утра он вернул четыре из них, и было решено возобновить игру вечером. Октавиан Юлия Вениамин сильно переживал из-за утраты и рассчитывал во что бы то ни стало отыграться. Секретарь обещал непременно прийти, тем более что еще несколько пригоршней камушков пришлись бы ему весьма кстати. Выходя из рубки, он улыбался, предвкушая новый куш. Адмирал тщетно прождал его всю ночь. «Ничто и никогда не может изменить черной души гладиатора», — думал он, пытаясь заснуть на рассвете. Раздался стук в дверь: первый помощник пришел доложить о побеге секретаря.

— Я знаю это, — сказал адмирал, — однако не объяснишь ли ты мне, что заставило его бежать?

— У него ни в чем не было недостатка. Всегда и во всем везло. Это выше моего понимания.

— Хоть бы намек какой, пусть самую тоненькую ниточку, за которую можно ухватиться.

— Не оставить даже записки. Ведь даже самоубийцы оставляют письмо…

Адмирал бродил по каютам, понимая, что пользы от него не больше, чем от башмаков на ногах мертвеца. Так прожил он еще два года. Путешествие длилось уже больше десяти лет. Лучезарные Индии отдалялись все больше. По «Новому Свету» бегали одни исхудавшие крысы. Слава богу, у них не было скоропортящихся идеалов. Гладиаторы покинули свой корабль, оставив его во власти рока, тлена и смрада. Октавиан Юлия Вениамин встречался со своим помощником на верхней палубе. Вечерами они перекидывались в карты — просто так. Забот у адмирала убавилось: выслеживать больше было некого. Да и шлюпок не осталось. За игрой они мирно беседовали:

— Послушай, Джордже, старина, мы ведь, можно сказать, знакомы с тобой целую вечность. Знаем все помыслы друг друга, знаем, что кого гложет, — говорил адмирал.

— Золотые твои слова, — отвечал помощник. — Вот у меня, например, всю ночь болела печенка. Вот здесь вот. К чему бы это?

— Нельзя же так много есть, особенно жирного, сколько раз я тебя предупреждал. Вечно ты обжираешься паштетом. Надо знать меру во всем. Правда, я и сам хорош. Сколько, бишь, я вчера вечером вина-то выпил?

— Три бутылки, — припомнил помощник, морща лоб.

— Так с чего бы мне удивляться, что до сих пор голова кружится? Но ничего, человек ко всему привыкает. Да, кстати, куда это мы плывем?

— В далекие Индии, если мне не изменяет память. В Индии, Октавиан. Помнишь, «самое справедливое общество»…

— Да, и самое прекрасное. Бред какой! Нет ничего реального на свете, кроме старости и нашей с тобой дружбы.

— Правда твоя, — согласился помощник. — Знаешь, я тут думал, хорошо бы нам завести на Корабле оливковую рощу.

— О, мы посадим оливы, непременно. Будет у нас роща.

Дни шли за днями, и так же незаметно сменяли друг друга времена года. Жизнь текла размеренно, покойно. Как-то во время игры Джордже Виссарион попросил разрешения отлучиться, чтобы закрепить штурвал, который сильно почему-то разболтался. Адмирал отпустил его, а сам принялся раздавать. Поджидая партнера, он заглянул в его карты. Там оказались два туза и две четверки. А у самого Октавиана Юлии Вениамина — король, девятка и еще какая-то мелочь. Он подменил одного туза и принялся ждать. Это было самое долгое ожидание в жизни адмирала. Его помощник, друг и соперник, так и не вернулся. Почему он бежал? И как? Октавиан Юлия Вениамин решил, что лучше всю жизнь играть с самим собой в пьяницу, чем искать ответ на подобные дурацкие вопросы.

После этого — самого последнего — происшествия адмирал окончательно сосредоточился на себе, на этой крохотной вселенной, вмещавшей такую бездну честолюбия и глупости. Спустя какое-то время он наткнулся случайно на судовой журнал. И стал аккуратно вести записи, беспристрастно отмечая однообразное течение одинаковых дней. Вечером он как-то заметил, что на небе нет больше его ясно сиявшей когда-то путеводной звезды. Вооружившись подзорной трубой, он попытался отыскать звезду Губернатора, но утомился и забросил эту затею, хотя не сомневался — та звезда все еще сияет где-то. Где-нибудь рядом со звездой покинутого в незапамятные времена города. Да, а как назывался тот город?

И вдруг в одно прекрасное утро адмирал принялся чистить «Новый Свет». Он ненавидел когда-то это судно за то, что оно оторвало его от беззаботной жизни при дворе, от сытости и развлечений. К тому же его трудами и стараниями корабль должен был прославить чужого и нелюбимого человека. Но прошли годы, и он страстно полюбил этот «Новый Свет», потому что жизнь без него стала бы бессмысленной и бесплодной, как мраморное яйцо. Но в каком виде славный корабль?! О чем он думал все это время? Куда смотрел, как мог довести до такого упадка славное вместилище справедливости и всеобщего счастья? Какие дела могут быть важнее священной обязанности поддерживать сияние «Нового Света»? Октавиан Юлия Вениамин принялся драить палубу. Заново отшлифовал мачты, сменил все паруса. Очистил от ржавчины якоря и заменил гнилые канаты. Через несколько месяцев «Новый Свет» стал прекрасен, как невеста перед свадьбой. Бесценным бриллиантом сиял он на волнующейся груди океана. Адмирал держал курс к берегам Индий. Если ему посчастливится первым заметить долгожданный берег, он щедрой рукой наградит себя. Вечером Октавиан Юлия Вениамин спустился в свою отдраенную и заново отлакированную каюту, уселся за огромный письменный стол орехового дерева и записал в судовом журнале:

«Неминуема буря. Где мы находимся — неизвестно. Корабль прекрасен, как юная невеста. На кухне расплодились тараканы. По палубе мечутся орды крыс, потерявших и стыд и страх. Нет больше надежды — ни для них, ни для меня. Октавиан Юлия Вениамин».

Затем он запихнул в мешок теплую одежду, несколько консервных банок, галеты и бочонок пресной воды. Справившись с делами, лег и заснул под мерный шорох набегающей воды. Пробудившись на заре, «Новый Свет» понял, что совсем одинок. Адмирал мерно греб, удаляясь в неизвестном направлении. Корабль смирился со своей судьбой и отдался на волю волн.

ИОАН ЛЭКУСТЭ

Иоан Лэкустэ родился в 1948 году в Вырфуре. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Публикации в газетах и журналах «Ватра», «Трибуна», «Лучафэрул», «Конворбирь литерарэ», «Ромыния литерарэ».

Премия за дебют журнала «Литературно-художественное приложение», 1981.

Рассказ «Сон про волка» взят из антологии «Десант 83».

СОН ПРО ВОЛКА

Волк придет поздно, около полуночи. И будет стоять в дверях зала ожидания, неподвижным голодным взглядом следя за людьми, разместившимися на скамьях.

У самой двери, под тускло горящей лампочкой в сетке из зеленой проволоки, будет спать военный, завернувшись в шинель, вытянувшись во всю длину скамьи.

«Один прыжок, и я перегрызу ему горло», — прорычит волк, пятясь назад, за пятно света справа от двери.

Чуть дальше, возле остывшей чугунной печки, бородатый липованин развяжет узелок из цветастого ситца и не спеша примется есть мелкую соленую рыбу, нанизанную на веревку. Время от времени он будет протягивать руку за бутылкой с зеленоватой жидкостью и, тяжело дыша, отпивать несколько глотков. Что-то вроде инея выступило на его светлых усах. Сердясь, или, быть может, по старой привычке, липованин будет вытирать его рукавом ватника, ругаясь сквозь зубы.

Рядом с ним, прислонившись к облупленной стене, будет спать молодая женщина, опустив голову на чемодан, стоящий на коленях.

Обняв ее, будет спать ребенок, уткнувшись лицом в коричневое пальто женщины.

«Я мог бы прыгнуть на ребенка, — проворчит волк, — и утащить его куда-нибудь к штабелям дров позади вокзала. Кто помешает мне?»

Сидящие внутри вздрогнут испуганно, и каждый еще удобнее свернется в своем уголке.

Старуха в глубине зала ожидания, которая все время посматривала в сторону женщины с ребенком, перекрестится, бормоча: «Прогони его, господи!»

Липованин услышит ее и улыбнется: «Не бойся, бабушка, внутрь он не войдет; ему, видно, холодно и голодно, но войти он не войдет, будь уверена».

Он тоже посмотрит на дверь и прибавит с грустью: «Вот только эти, вокзальные, могли бы сделать более человеческую дверь. С такими щелями все равно что на улице!»

Военный не проснется. Волчий вой не потревожит ни его, ни его сны, и лишь потом, когда рычанье голодного зверя проникнет в начало его нового сна, он застонет и резко повернется. Одна нога свесится со скамьи. Новый башмак остро запахнет мокрой кожей.

«Я мог бы ухватить его за ногу. До улицы не больше десяти шагов, и никто меня не остановит».

«Он уйдет, не бойся, — скажет липованин как бы про себя. — Таков уж волчий нрав: воет, как одинокая душа».

Кто-то лежащий на полу в самом темном углу зала ожидания затянет песню.

Липованин с любопытством посмотрит в ту сторону. Старуха тоже повернет голову в сторону лежащего на полу. «Да, брат, хорошо тебе живется, если тебе вздумалось петь, когда на улице мороз, да еще и волк у дверей».

«Что поделаешь, — скажет липованин, — пусть лучше поет, чем лязгает зубами».

Военный повернется лицом вниз. Нога у него теперь почти касается пола.

«Сколько уже спит этот парень», — пробормочет себе под нос липованин.

«Кто знает, куда он едет в такое время? Может, домой?» — ответит старуха, снова осенив себя крестом.

Волчий вой будет все дальше, дальше. Слабый, беспомощный, как повизгивание побитой и изгнанной людьми собаки.

«Верно, ушел, — скажет тот, который до сих пор пел. — Видно, понял, что есть здесь нечего».

Никто ему не ответит. Ребенок застонет во сне, и женщина, проснувшись, сонно погладит его и снова погрузится в сон.

Липованин закурит сигарету, несколько раз затянется, погасит ее и, подняв воротник стеганки, тоже уснет.

Только старуха не сможет спать. Ей нужно выйти наружу, но повизгивание волка еще слабо слышно где-то около вокзала.

Потом вдруг наступит тишина. Старуха будет вслушиваться некоторое время в тишину, потом тяжело встанет, опираясь на руки, отойдет в темный угол, поднимет подол юбки и, чуть разведя ноги, выпустит мочу, которая не давала ей покоя. Пронзительный запах распространится вокруг.

Какой-то человек будет следить за ней из своего угла и сплюнет: «Тьфу, мерзость».

Старуха тихонько вернется на свое место, сядет, скрестив руки на животе, глядя куда-то в пустоту. Одним прыжком человек очутится около нее и зажмет ей ладонью рот. «Ничего… не бойся… я… ничего».

«Отпусти ее, скотина», — угрожающе пробормочет во сне липованин, и человек испуганно вскочит и станет пробираться на свое место, а старуха тихонько заплачет.

Волчий вой еще долго будет доноситься снаружи, тоскливый, беспомощный, смешиваясь с приглушенным скрежетом льда на Дунае.

Когда я проснусь на рассвете, в зале ожидания все еще будут спать. Ноги у меня затекут, обмороженный палец будет гореть еще сильнее, и мне придет в голову, что неплохо было бы размяться.

Разбуженный топотом моих башмаков, липованин откроет глаза, посмотрит на меня и закурит сигарету. Я подойду к нему и попрошу прикурить.

— Не знаешь, который теперь час? — спросит он у меня.

— Почти шесть, — отвечу я, жадно затягиваясь чуть отсыревшей сигаретой.

— Далеко едешь?

— В сторону Л.

— Отпуск?

— Отпуск.

— В такую погоду хуже нет ехать.

— Так вышло.

Он долго еще будет разглядывать меня чуть заспанными глазами.

— Знаешь, сегодня ночью здесь был волк.

Я ничего не отвечу. Это известие совсем не тронет меня.

— Он, видно, был голодный, всю ночь выл около вокзала.

Я подойду к печке, чтобы отогреть онемевшие пальцы. Она окажется холодной.

— А эти там… — снова заговорит липованин, указывая на старуху, спящую на скамье в глубине зала ожидания, и мужчины в грязном тулупе, растянувшегося чуть подальше на полу.

— Этот возвращается из тюрьмы. Она недалеко от нашей деревни… два с половиной года отсидел.

Меня не тронут слова липованина. И он это почувствует, но уж очень ему будет хотеться поговорить.

— Выпей глоток. Это хорошо утром, натощак.

Он протянет мне бутылку с зеленоватой жидкостью, и я хлебну из нее. Проглочу, и меня словно что-то прожжет.

— Что это за чертовщина?

— Спирт. Очищенный спирт. Хорошая вещь, согревает.

Необычное тепло разольется по моему телу. У меня заболит голова. И мне захочется выйти на улицу, на воздух.

— Постой, не выходи, посмотрим, может быть, эта проклятая животина все еще здесь.

Он встанет, подойдет ко мне и остановится против двери.

— Они ни за что не уйдут, если голодны. Будут стоять и ждать, пока с ума не спятят от голодухи.

Он откроет дверь и выйдет наружу. Я неохотно последую за ним.

— Так и есть, видишь, он там.

Вытянув руку, он укажет вправо от нас, в конец платформы.

Мне покажется, что волк спит с открытыми глазами, холодно и насмешливо поблескивающими в молочном тумане.

— Он, видно, спит, — скажет липованин. — А может, помер, кто его знает.

Он подденет сапогом камень, потом нагнется и поднимет. Бросит его в ту сторону. Камень попадет волку в живот. Послышится сухой звук, похожий на приглушенный вскрик.

— Видать, помер. От голода. Или холода.

И, охваченный внезапной радостью, направится к волку.

— Подойди посмотри. Помер!

Я тоже подойду, привлеченный, главным образом, неподвижным, безжизненным взглядом. Лужица слюны застыла около оскаленной пасти зверя.

— Он, видно, был старый, очень старый.

В дверях зала ожидания появится еще один человек — тот, что вышел из тюрьмы.

— Умер? — спросит он и, сплюнув несколько раз, подойдет к нам.

— Умер… недавно, может, сейчас на заре, он еще теплый, — скажет липованин, проводя рукой по впалому брюху волка.

— И… что мы теперь с ним будем делать? — спрошу я, чтобы что-нибудь сказать.

— Что делать? Бросим его ко всем чертям в Дунай, — ответит липованин. — Пусть вода унесет его куда-нибудь.

Он нагнется. Ухватив волка за ногу, поволочет к воде. Бывший заключенный возьмет зверя за другую ногу. Они подтащат его к реке.

— Подожди бросать, — скажет липованин.

Нагнется снова и вырвет клок шерсти из волчьей шкуры. Вынет платок и, завернув в него шерсть, спрячет обратно в карман.

— Волчья шерсть — к добру. Старики говорят, что она хороша для ворожбы. Если человек одинок, его заговаривают волчьей шерстью, и одиночество проходит. Так говорят старики, — чуть смущенно улыбнется липованин. — А ты не возьмешь? — повернется он к бывшему заключенному.

— А что я буду с ней делать? Итак…

— Возьми, не будь… ты даже не представляешь, как она может тебе когда-нибудь пригодиться.

Бывший заключенный тоже нагнется, вырвет клочок шерсти и завернет в обрывок газеты.

— Ладно уж, коли так полагается.

— А ты не возьмешь, солдат? — спросит меня липованин. — Мертвого волка не каждый день встретишь.

Я недоверчиво улыбнусь: «Чего ради?»

— Возьми, парень, таков обычай и… что тебе сделается… так… на память…

Я неохотно наклонюсь. Захватив пальцами несколько волосков серой шерсти, резко дерну.

И мне померещится, будто на меня враждебно, со злобной усмешкой глядят неподвижные, с металлическим блеском глаза.

Я ударю ботинком по волчьей морде.

— Ну его к черту. Уже светает.

Двое мужчин снова ухватят волка за лапы. Швырнут его на льдину. А потом каждый из нас закурит сигарету, и мы некоторое время будем смотреть, как уплывает льдина с телом мертвого зверя, — все дальше вниз по Дунаю, — пока не останется только серая точка на белизне льда, исчезающего в тумане.

Я вырву листок из блокнота, засунутого в карман шинели, заверну в него волоски шерсти, которые все держу в руке, и пойду в зал ожидания.

Старуха к этому времени уже проснется, и, когда трое мужчин войдут внутрь, она с испугом посмотрит на человека, который среди ночи набросился на нее.

Молодая женщина, низко наклонив голову, будет рыться в своем чемодане, и прядь волос выбьется из-под платка ей на лоб. Время от времени быстрым движением она будет поправлять волосы, пряча их под платок, и будет продолжать шарить в потертом на углах чемодане из красноватого картона.

Липованин подойдет к скамейке и достанет свой узелок. Развязав его, примется лениво жевать вяленую рыбу.

Бывший заключенный вернется на свое место в углу зала ожидания и усядется, как прежде, на полу. И только тогда посмотрит в сторону старухи и шепнет ей: «Не сердись… Знаешь… я…» Старуха в замешательстве улыбнется и, не зная, что сказать, направится к двери.

«Правда, не сердись», — крикнет человек, а старуха, смущенно пробормотав: «Стыдно, грешно, бог…» — вдруг расплачется.

Светает. Где-то позади вокзала слышится шум машин, и я думаю о том, что пора уходить, через час будет автобус на Л., может быть много народу, надо заранее купить билет, может…

Я надеваю ранец, еще раз оглядываю зал ожидания и, увидев липованина, который с любопытством разглядывает меня, прикладываю руку к козырьку, делаю в знак прощания неопределенный жест и говорю: «Я иду на автовокзал, может быть, сумею сесть в автобус на Л. Всего доброго».

Женщина с ребенком, кажется, тогда только и заметит военного. Посмотрит на него. Взгляды их, встретившись, будут внимательно изучать друг друга.

Я выхожу, хлопнув выщербленной дверью. На платформе плачет старуха, прислонившись к стене вокзала, вытирая слезы красным измятым платком. Мне хочется сказать ей что-нибудь, хоть одно доброе слово, но вместо этого я бормочу, проходя мимо нее: «До свидания, матушка» — и иду дальше.

Старуха перестанет плакать, посмотрит вслед военному и, даже после того как он скроется за вокзалом, будет прислушиваться к шарканью башмаков по мостовой, припорошенной снегом, а потом, все еще в нерешительности, словно удивляясь всему, что с ней произошло и произойдет, направится к берегу, секунду будет смотреть на сверкающий в утреннем свете лед, перекрестится, и, ступая по льдинам, дойдет до того места, где вода смешивается с кусками льда, еще раз перекрестится и, зажмурив глаза, шагнет в воду.

Я стал кричать: «Помогите, тонет старуха!» Они в недоумении уставились на меня, будто не понимая, о чем идет речь.

«Тонет, я видел, как она шла по льду, а потом бросилась в воду. Тонет, вы что, оглохли?!»

А эти двое, липованин и человек, вышедший из тюрьмы, смотрели на меня и словно все еще не понимали, что я говорю.

«Тонет, вы что, оглохли? Старуха, она была вон там». И я указал туда, где всю ночь сидела молчаливая старушка.

Только тогда эти люди, кажется, поняли, о чем идет речь. Они вскочили и выбежали наружу.

Липованин посмотрел враждебно на бывшего заключенного и выругался или, может быть, только сказал ему: «Вот что ты, собака, наделал!» — точно не помню, потому что я все еще кричал им, чтобы они поторапливались, ведь тонет старуха.

Потом, когда они уже были на берегу, он сказал тому, другому, чтобы тот шел обратно, может быть, уже появились вокзальные служащие, так пусть приготовят что-нибудь теплое, а сам снял ватник и побежал по льду до полыньи с кусками льда, а потом бросился в воду.

А другой человек бежал к вокзалу: «Помогите, люди добрые, женщина утонула!»

Тем временем липованин вытащил старуху, вытолкнул ее на льдину, вылез сам, поднял ее и понес в кабинет начальника вокзала, который недавно пришел, и поэтому огонь в печи еще только разгорался.

Я взял бутылку, которую липованин оставил на скамейке, и дал выпить старухе, ее начало рвать, потом она выпила снова, и пила, и пила, а липованин приговаривал: «Бабушка жива останется, коли спирту моего выпила…»

Ребенок заплакал, и я вернулась к нему в зал ожидания, так вот, на скамейке, где раньше сидел ты, теперь сидит человек, который недавно вышел из тюрьмы, и плакал и говорил, что лучше бы пришел сегодня ночью волк и съел его, потому что он подлец и ненавидит себя, и лучше бы его съел волк, тогда на свете было бы одним подлецом меньше, уж лучше бы его съел волк, тогда бы он не совершил то, что совершил, а теперь ему снова в тюрьму.

Потом пришла машина и увезла липованина и старуху, а этот человек все плакал, умоляя, чтобы взяли и его, он, мол, будет сидеть у изголовья старухи, ухаживать за ней, пока она не поправится, что все равно он никуда в другое место не поедет и что иначе он бросится в Дунай, потому что он подлец. Они взяли его с собой, и он уехал, потом пришел милиционер, и я рассказала, что и как видела, и пошла к автобусу, и тут-то я и встретила тебя, ты стоял у двери и курил и так печально смотрел прямо перед собой, что, сама не знаю почему, я подошла к тебе и взяла твою руку в свою, рука была холодная, и я спросила, почему ты такой печальный, верно, никто не ждет тебя там, куда ты едешь…

Она спит. Глаза у нее полуоткрыты, и, если бы я не слышал спокойное дыхание, я бы подумал, что она притворяется.

Я тихо, очень тихо вылезаю из постели и подхожу к окну. Слегка отдергиваю занавеску и выглядываю на улицу. Ветер стих, пошел снег, падая большими пушистыми хлопьями, как сегодня утром. Начинает смеркаться. Я сажусь у стола на стул.

Я смотрю, как спит женщина, и пытаюсь восстановить цепь событий, которые произошли после того, как я уехал из своей части. Мне не удается вспомнить ничего, кроме того мгновения утром, когда она подошла ко мне там, у автовокзала, и взяла мою руку испуганным, умоляющим жестом. Что происходило в ее душе? Что привело ее сюда? Ребенок с огромными, молящими глазами пристально глядел на меня, ожидая любого движения, любой выходки с моей стороны.

Автобус в Л. не мог сдвинуться с места. Вьюгой замело шоссе.

Я спросил ее, что мы будем делать, потом решил, что прежде всего надо поесть. Мы пошли в буфет, где-то около вокзальной площади, и там, разморившись от тепла, я стал рассказывать ей о себе. Я боялся, что она ничего не поймет из моего сбивчивого рассказа о солдате, находящемся в отпуске.

Она молчала, может быть, не верила мне, а может, и не слушала, и только когда я остановился, ожидая, что она что-нибудь скажет, она снова взяла мою руку и, тихонько поглаживая, прошептала: «Брось, не думай об этом, три дня — иногда больше, чем целая жизнь».

Ей хотелось плакать, и я спросил, почему она плачет, а она сказала, что у нее просто болят глаза оттого, что здесь жарко, и от радости и потому, что так все получилось.

Потом мы вышли на улицу и опять прошли через автовокзал. Пошел снег. Ребенок попросил: «Я хочу идти по снегу!» — и мы втроем пошли под снегом, который все падал и падал.

Было воскресенье, на улицах попадались редкие прохожие, город казался покинутым. Ребенок бежал впереди нас, она молчала, только улыбалась иногда, а я вел под руку эту молодую и почти красивую женщину. «Каким чудесным может быть снегопад даже в пустом, незнакомом городе!»

Потом она сказала:

— Надо подумать о вечере: нам нужна комната, чтобы отдохнуть. Или ты хочешь снова спать на вокзале и…

Я прижал ее к груди, целуя, бормоча: «Да, нам нужна комната, только… только…»

Тогда, почти плача, высвобождаясь из объятий:

— Ты, может быть, думаешь, что я… из этих, ну, которые бегают за военными?

Я снова сжал ее в объятиях:

— Конечно, мы должны где-нибудь ночевать, в каком-нибудь доме, только…

— Только?

— Где мы найдем комнату в этом пустом городе? Ты не видишь…

Она высвободилась и, протягивая руку, указала на какие-то ворота:

— Давай попробуем здесь.

Я постучал. Никто не ответил. Я вошел во двор, подошел к двери и постучал несколько раз. Никакого ответа. Она сделала мне знак постучать в окно направо. Через несколько секунд дверь отворилась, и какой-то старик вышел из нее.

— Муж и жена? — спросил он, и я не знал, что ответить.

— Муж и жена, да, да, — ответила она вместо меня, и старик пригласил нас в дом.

Чай, несколько слов, которыми мы обменялись со стариком, причем он больше кивал головой, чем говорил, — и мы вошли в комнату. Ребенок заснул. Погладив его, старик сказал, чтобы мы его не будили, оставили спать у него в кухне.

Она села на постель, и он наклонился и поцеловал ее. Потом сел на стул возле двери, не отрывая взгляда от лица женщины.

Она спрашивает, почему он так внимательно на нее смотрит.

Он говорит, что только сейчас заметил, какая она красавица.

Она смеется и говорит, что не надо ее обманывать, она прекрасно знает, что уродлива. Но он, все так же внимательно глядя на нее, говорит, что она даже не представляет, какая она красивая, и он так рад, что они здесь, в этой комнате, и ему не хочется отсюда уходить, а хочется остаться на всю жизнь вдвоем с ней в такой комнате.

Она отвечает, что тоже хотела бы этого, что она полюбила его с первого взгляда, и он спрашивает, почему она полюбила его, и она отвечает, что не знает почему, может быть, потому, что почувствовала, как одиноко ему в этой военной одежде, или, может быть, потому, что у него такие красивые глаза, необыкновенно лучистые, такие глаза она видела только один раз на иконе, у своей бабушки.

Он смеется и говорит, что не верит в иконы и что не так уж он одинок, потому что у него есть лекарство от одиночества, которое исцеляет и утешает и прогоняет одиночество.

Она просит показать это лекарство, а он опять смеется и говорит ей: ты не одна, у тебя ребенок и тебе не нужно другого лекарства; и тогда она начинает плакать, пытается сдержаться и не может, а он подходит к ней и гладит, и просит перестать плакать, потому что не из-за чего, и она ему отвечает: «Я плачу, потому что мне есть отчего плакать; если бы от одиночества было лекарство, как от болезни, я отдала бы десять лет жизни за такое лекарство». И он говорит, что не просит ничего взамен того лекарства, которое у него есть, только пусть поцелует его, если хочет. И тогда она встает, целует его, потом и он целует ее, и она задевает за ножку стола и ударяется об угол, но, вероятно, не чувствует боли, потому что ничего не говорит, только целует его и плачет, целует, и ей хочется перестать плакать, но она не может, потом он подводит ее к постели, и она плачет: «Нет, еще нет! Не теперь, не теперь!» — но он ее целует, а она все плачет, и тогда он сердито встает и кричит: «Какого черта ты все ревешь?!»

Он пытается стоя закурить сигарету и, видя, что не может, снова садится на край постели и начинает ласкать ее и спрашивать: почему ты плачешь не переставая, ведь с тех пор как ты вошла в комнату, ты не переставая плачешь, о чем ты горюешь, ведь нет ничего дурного в том, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они остаются вдвоем, и ничего постыдного; а она отвечает, что ни о чем не горюет, а плачет потому, что не может сдержаться, — но ты не сердись, это у меня пройдет, и все будет хорошо… — так пусть даст ей поплакать, пока у нее не пройдет.

И тогда он ее спрашивает, кого она оплакивает, и она, не подумав: «Мужа», он вздрагивает: «Почему ты его оплакиваешь, он умер или что с ним такое?», а она: «Да, умер этим летом», а он: «Почему умер?», и она ему рассказывает, как жила с мужем и как сначала он ее любил, а потом нашел себе другую женщину, с которой жил, и как он хотел ее оставить и жениться на другой и как она не хотела с ним расставаться, — куда мне было идти? ведь у меня больше никого нет, и как вырастить ребенка, — а когда он увидел, что не может от нее избавиться, то придумал ее утопить, эта мысль пришла ему в голову то ли от безумия, то ли от опустошенности и страсти к той, другой женщине, которая хотела, чтобы он овдовел, и вот однажды он повел меня на пруд кататься на лодке, так он говорил, а был он пьян, и вот: хотел меня утопить, да сам упал в воду, а я закричала: «На помощь, люди добрые, он тонет!» Но никого не было, потом появились двое в лодке, они были из города, но было слишком поздно, он уже утонул, потом я узнала, что эти люди были родственниками той женщины и что их позвал мой муж, чтобы они дали показание, что я сама утопилась, они втроем ничего не могли со мной поделать, хоть и приходили ко мне ночью и говорили, чтобы я продала дом, а деньги отдала им, и чтобы ехала с ними в город, если не хочу угодить в тюрьму, что они могут отдать меня под суд за смерть мужа, а я им говорила, что им от меня нужно, что они так меня мучают, ведь я им ничего не сделала, а они смеялись и говорили, что все устроят, ведь они были свидетелями, но я знала, что невиновна, а они все мучали меня, но однажды вечером, когда они пришли, я им сказала, что сделаю так, как они хотят, только пусть скажут, что и как они видели, а они начали смеяться и хвастаться и рассказывать все так, как было и как они договорились, но они не знали, что в соседней комнате сидит прокурор и все слышит, и вот, когда они кончили рассказывать, прокурор пришел и арестовал их, а я теперь возвращаюсь с процесса, потому что их уже однажды судили, но они подали кассацию, и тогда снова вызвали ее, чтобы она рассказала, как все было, а я еду оттуда и все плачу, как подумаю, какими злыми могут быть люди, а тоска на меня находит, как назло, тогда, когда мне не надо было бы думать о том, что я перенесла, хоть и не причинила никому вреда, даже в мыслях, а уж на деле…

Сегодня утром, когда я увидела, как эта старуха бросилась в воду, на меня опять напал страх, и я пришла к тебе, потому что ты, может быть, добрый человек, об этом говорят твои глаза, как на иконе, пришла, чтобы ты защитил меня, если сможешь, потому что я не знаю, что со мной, и очень боюсь иногда, как бы мне не наложить на себя руки, ведь я так одинока и столько всего пережила, и только я одна и знаю, сколько может вынести моя душа.

Я смотрю, как спит женщина, и говорю себе: видно, существует никому неведомая воля судьбы, благодаря которой два человека за один миг постигают душу друг друга так, словно знакомы всю жизнь, и в этот миг понимают, как пуста была их жизнь до сих пор, до этого мига, как долго бродили они вслепую, ища друг друга, не зная о том, что отчаянно друг друга ищут.

Могу ли я принести ей желанное исцеление?

Женщина вздыхает во сне, прикладывает руку к глазам и поворачивается на другой бок. Одна нога выскальзывает у нее из-под простыни и слабо белеет в сумраке комнаты, как крыло раненой чайки, упавшей на белое, вздыбленное пространство чужого берега.

Я смотрю на нее и вдруг переношусь мыслями в другую комнату, к другой женщине, которая спокойно спит, а я сторожу ее сон: «Почему я ушел тогда?»

Старое, давно забытое волнение начинает подыматься во мне в этот миг, около этой женщины, которая спит со спокойной улыбкой на полуоткрытых губах.

И мне снова делается страшно, как когда-то, как тогда в комнате с другой женщиной, спокойно спящей в смятой постели. Ничем не сдерживаемый страх возникает опять, как тогда. Я не знаю, что делать. Может быть, достаточно снова подойти к этой женщине, обнять ее и поцеловать, чтобы ее волнующая теплота затопила мою душу, поцеловать и заглянуть ей в глаза, чтобы снова и снова волновали меня ее волосы, губы, слова, и в этом объятии позабыть все, позабыть, что через несколько дней я вернусь обратно, к солдатам, позабыть обо всем, и чтобы она сказала мне: «Я всегда буду тебя ждать, я буду ждать!» — и я поцелую ее в заплаканные глаза, поцелую ее всю и попрошу, чтобы она ждала меня и думала обо мне, только обо мне, пока я не вернусь однажды к ней.

Совсем стемнело. Из кухни доносится голос старика и голосок ребенка.

Глубокая тишина, и только слышится спокойное, ровное дыхание женщины, словно тиканье неспешно идущих часов, а я все еще сижу на стуле и смотрю на это свободно раскинувшееся во сне тело, свободное и прекрасное в тех снах, которые ей, возможно, снятся.

Потом я встаю и медленно, трусливо начинаю одеваться, не торопясь, поглядывая на ее лицо, озаренное непрерывной улыбкой.

В кухне — только ребенок, который играет на полу с грязной куклой. Он в недоумении смотрит на меня. Я хочу погладить его, но, раздумав, выхожу на улицу. За моей спиной тихо, испуганно, беспричинно плачет ребенок.

И только когда я подхожу к вокзалу, я замечаю, что позади меня, в нескольких шагах, идет еще кто-то. Я поворачиваю голову и сначала не вижу ничего, потом вдруг вижу глаза волка, светящиеся, холодные, устремленные на меня.

Я хочу убежать, но страшная сила приковывает меня к месту, я застываю, думая о том, что через миг зверь кинется на меня.

Ранец словно пригибает меня к земле, и мне хочется броситься в искрящийся снег, но вдруг у меня в голове проносится мысль, что мне всего лишь мерещатся эти устремленные на меня глаза. Я засовываю руку в ранец, шарю в нем, пока не натыкаюсь на банку консервов, взвешиваю ее в руке и бросаю в том направлении, где, может быть, и вправду находится волк.

Банка с силой ударяет по телу, скрытому в ночной темноте, и, повизгивая, зверь отбегает на несколько шагов назад.

Отчего он не набрасывается на меня, чего ждет и за что мучает меня?

Я поворачиваюсь и хочу бежать, но ноги слишком тяжелы, а в теле такая усталость, что я с трудом могу сдвинуться с места. Словно целая ночь тянется за мной следом.

Я иду, чуть не плача от напряжения. Холодный пот струится у меня по лицу, по шее, по всему телу, а мне кажется, что это снег тает и течет по мне.

Я вижу перед собой темное здание вокзала с несколькими освещенными окнами, лед, со скрежетом идущий по Дунаю, поворачиваю голову и опять встречаю неподвижный, устремленный на меня взгляд.

«Что ему нужно, почему он не бросается на меня, почему мучает меня», — думаю я больше со злобой, чем со страхом. Я уже не боюсь, мне было страшно тогда, когда я почувствовал, что за моей спиной кто-то есть, и, повернув голову, увидел горящие глаза, а теперь мне уже не страшно, и только какая-то сила заставляет меня идти и идти вперед. Мне хочется остановиться, но я так устал, что почти забываю о волке, который идет за мной следом, я жажду отдыха и ничего больше.

Я подхожу к вокзалу. Вхожу в зал ожидания и сажусь на первую попавшуюся скамейку.

Через щели в двери тянет холодом, и только теперь я чувствую, как я замерз, мой пот превратился в колючий иней, все тело у меня заиндевело, и мне кажется, что тысячи иголок вонзаются в меня.

Я растягиваюсь на скамейке, накрываюсь с головой шинелью, я вконец измучен, пусть приходит волк и вообще кто угодно, я не сдвинусь с места.

А волк будет стоять и смотреть через щели в дверях. У него будет течь слюна, желтоватым инеем застывая на морде. Волк будет стоять и смотреть внутрь и увидит военного, который спит на скамье у двери. А чуть дальше, возле чугунной печки, бородатый липованин ест нанизанную на веревку рыбешку. На другой скамье, у стены, спит женщина, положив голову на кирпичного цвета чемодан, и плачет, прижавшись к ней, ребенок. Где-то в глубине зала ожидания старуха, скрестив руки на животе, широко открытыми глазами смотрит вверх, в потолок.

И волк подумает, что, если бы он сейчас вошел и набросился на любого из них, никто ничего не смог бы ему сделать, эти люди одиноки, а их страх так велик, что они ничего не могут ему сделать, ему хочется войти внутрь и наброситься на одного из этих людей, может быть, на спящего военного, у которого ноги свесились почти до самого пола, но внутри слишком много враждебного, пугающего света, свет отпугнет его, едва не сведет с ума, и, взвыв от собственного бессилия, волк уляжется у двери, положив морду на лапы, и будет лежать, поскуливая и всем своим видом напоминая собаку, которая спит у дверей дома, где живут спокойные, мирные люди.

ТЕОДОР МАЗИЛУ

Теодор Мазилу родился в 1930 году, умер в 1980 году. Прозаик, драматург, эссеист, публицист. Окончил рабочий факультет. Опубликовал сборники рассказов «Прогулка на лодке» (1964), «Летом на веранде» (1966), «Сатирическая проза» (1969), «Шляпа на тумбочке» (1972), «Похороны на пересеченной местности» (1973), «Современные любови» (1975), «Элегия о поросячьих поминках» (1976), «Паломничество к руинам былой любви» (1980); сборники юмора «Карманная коллекция букашек» (1956), «Галерея трепачей» (1957); пьесы «Барьер» (1955), «Дураки в лунном свете» (1964), «Нежность и скверна» (1968), «Просыпайтесь каждое утро» (1969), «Дон Жуан умирает как все» (1970), «Прекрасен сентябрь в Венеции» (1973); романы «Эти дни и эти ночи» (1962), «В чужом доме» (1975), «Одна вечная ночь» (1976). Публицистика: «Хлеб всегда там же» (1972), «Лицемерие отчаяния» (1972), «Футбол создал не дьявол» (1972), «Коррида — это борьба со смертью или нет?» (1973).

Рассказ «Простокваша и познание мира» взят из сборника «Солнце и комфорт», опубликованного посмертно в 1983 году.

ПРОСТОКВАША И ПОЗНАНИЕ МИРА

Было прекрасное майское утро, когда природа возрождается к жизни, цветет сирень и перелетные птицы возвращаются из дальних странствий. Семейство Горунеску, несмотря на все свои прегрешения, не могло избежать этого процесса обновления природы. Оба супруга, в свое время женившиеся по рассудку, проснулись в это майское утро с чувством взаимной близости и в прекрасном настроении.

— Ну что скажешь, какой прекрасный день! — сказала госпожа Горунеску, вылезая из постели и настежь распахивая окна.

— А ты прекрасно выглядишь, даже помолодела, — ядовито отвечал ей супруг, который еще накануне решил бросить на нее взгляд, полный нежности. — Ты выглядишь, как… — и, поразмыслив, добавил с уверенностью в голосе, — тридцатипятилетняя женщина.

Комплименты господина Горунеску, всегда, впрочем, тонкие и уместные, имели один существенный недостаток: начав говорить, он останавливался на несколько секунд, и только если ты обладал железным терпением, ты, в конце концов, узнавал правду. Возможно, господин Горунеску продолжал бы и дальше расточать комплименты своей супруге, если бы он вовремя обнаружил пепельницу, которую искал, но, не найдя ее, был вынужден направить свою энергию в другую сторону.

— Где, черт подери, пепельница?

— На полке, — отвечала жена, не обращая внимания на сварливый тон своего супруга.

Когда госпожа Горунеску решала быть в хорошем настроении, ее с трудом можно было поколебать в принятом решении.

— Иди ко мне… — позвал ее господин Горунеску, счастливый, что разыскал свою пепельницу быстрее, чем предполагал.

Тридцать лет они вместе. Но господину Горунеску всегда не хватало терпения до конца вкусить всех прелестей счастливого домашнего очага; ему то и дело приходили в голову всякие идеи.

— Закрой окно. Сквозняк, дует.

Супруги Горунеску женились по рассудку, но с течением времени под влиянием общих разговоров, проведенных вместе праздников, ласковых прозвищ и даже неизбежных семейных ссор, у них возникло убеждение, что женились они по любви, и это никого не удивляло и не беспокоило. Когда госпожа Горунеску вспоминала, как молодой Горунеску в первый раз пришел в дом, как был представлен ее родителям, как поцеловал ей руку, как спросил, сколько квадратных метров в доме, как постукивал по мебели, чтобы выяснить, из ореха она или из розового дерева, она принималась плакать, охваченная неувядающим девическим волнением.

— А что, если пригласить в гости Чирешику? С тех пор как она вышла замуж, она не часто к нам жалует.

— Все дочери одинаковы. Стоит им вырасти, как они улетают из своего гнезда. Не понимаю, почему ты кричишь на меня безо всякой причины!

— Да, замужество имеет свои положительные и отрицательные стороны, тут уж ничего не поделаешь, так что не стоит и жаловаться. Факт остается фактом, зачем его опровергать?

— Ты помнишь, что Чирешике нравилось больше всего? — решил господин Горунеску предаться воспоминаниям.

Господин Горунеску любил предаваться воспоминаниям, он получал при этом такое же удовольствие, как тогда, когда подстригал ногти на ногах.

— Как не помнить?! — удивилась госпожа Горунеску, слегка задетая вопросом своего супруга. — Простокваша!

— Любопытная вещь, — заметил с внезапным беспокойством господин Горунеску, — всем в нашей семье нравилась простокваша, всем без исключения!

— Это очень питательный продукт… — попыталась госпожа Горунеску своим женским умом разрешить эту задачу.

Но господин Горунеску, в жизни которого простокваша занимала очень важное место, не разделял этого примитивного объяснения.

— Ну и что же, что питательный? — быстро ответил господин Горунеску. — Кто же станет возражать против того, что это питательный продукт. Но это не может быть единственным объяснением. Как будто нет других питательных продуктов? Например, фасоль очень питательна, но никто из нас не сходит с ума по фасоли.

— Все зависит от того, как ее приготовить.

— Дорогая моя, что за дурная привычка судить по внешнему виду! Я не говорю ничего оригинального, когда утверждаю, что внешность обманчива. И фасоль может быть тонким блюдом, если она хорошо приготовлена.

— Ну, конечно, если хорошо приготовлена, конечно… Но кто нынче умеет готовить?

Сомнение госпожи Горунеску очень не понравилось господину Горунеску. Как так не доверять людям? Нет, он не считал, что жена его права. Зачем ненавидеть всех женщин без разбору? Зачем думать, что все женщины одинаковы?

— Есть женщины, которые умеют готовить. Ты всегда торопишься с обобщениями. Я не утверждаю, что все женщины умеют готовить, — это нелепость, — но и не придерживаюсь твоей отжившей… точки зрения… — внезапно отважился господин Горунеску. — Есть еще женщины, которые умеют готовить.

— Кто же это? — изумилась супруга, вытянув губы трубочкой в знак бесконечного превосходства. — Покажи мне их.

— Как кто?.. Есть еще такие, есть, голубушка. Не все женщины потаскушки.

И после этого небольшого экскурса в область других продуктов они вернулись к тому, с чего начали, то есть к простокваше.

— У кого же была лучшая простокваша, как его, черт побери, звали, вертится его имя на языке, а вспомнить не могу.

— Вот ты всегда все забываешь… и когда мои именины, ты не помнишь, мне же приходится тебе напоминать. Ничего приятного не можешь сделать сам, от всего сердца, все-то приходится тебя за рукав дергать. Сколько раз ты оставлял меня одну с зажженными свечами в день моего рождения! Хоть ты и говоришь, что у меня совсем нет памяти, а все-таки я помню, что лучшую простоквашу делал Тонел.

Господин Горунеску посмотрел на госпожу Горунеску как на человека, который сам не знает, что говорит. Он не мог поверить, что его собственная жена, с которой он прожил в добром согласии столько долгих лет, которая родила ему прелестную дочку, с которой он делил и радости и горести, способна говорить подобные глупости.

— Вот так живешь вместе с человеком много лет, думаешь, что знаешь его, и вдруг… Так что же, по-твоему, это была хорошая простокваша?

— Мне она нравилась.

— Нравилась, потому что ты глупа, другой причины я не вижу.

Госпожа Горунеску задумалась на секунду, не обидеться ли ей, эта мысль ее очень соблазняла, но для этого ей бы пришлось уйти к себе в комнату, а ей было лень. Когда чувство собственного достоинства не приносило ей никакого отдохновения, госпожа Горунеску не видела в нем смысла. Здесь, хоть было и унизительно, зато было удобно и приятно. Так что она осталась на месте и проглотила обиду.

— Что ты споришь с женщиной? Конечно, вполне естественно, что ты, мужчина, лучше разбираешься в простокваше.

Польщенный, господин Горунеску заскромничал.

— Не в том дело, кто лучше разбирается: я или ты. Меня не это беспокоит. Я хочу вспомнить эту потрясающую молочную, где я ел простоквашу, когда был студентом. Простокваша, которую делал Тонел, была хороша, но я едал и лучше. Какую простоквашу делал этот человек… Он отличался серьезностью, это свойство в наши дни можно встретить очень редко, особенно у молодежи.

Настал день, когда Чирешика должна была прийти в гости. Радость свидания омрачило неожиданное заявление Чирешики:

— Я ем простоквашу без сахара.

Изумленный господин Горунеску замолчал на мгновение в надежде, что Чирешика осознает допущенную ошибку. Но Чирешика и не думала сожалеть о сказанном.

— Ты слышишь, что она говорит, ты слышишь? Вот что значит баловство! Вот что значит плохое воспитание и дурные компании!

Видя, что супруга не спешит вступать в бой, господин Горунеску был вынужден сам защищать свое дело.

— Запомни, дочка, простоквашу едят с сахаром, конечно, человеку свойственно ошибаться, но я не люблю, когда люди упорствуют в своих ошибках. Не знаю, откуда у тебя такие замашки. В нашем доме простоквашу всегда ели с сахаром. Мы всегда были честными людьми и никогда не зарились на чужое добро. Даже когда мы были стеснены в средствах, мы ни у кого ничего не просили.

— У каждого свой вкус, — сказала мать, желая примирить обоих. — Одни любят с сахаром, другие без сахара… У каждого человека свой вкус. Нельзя установить точные критерии. Во всех областях мнения разделяются; мне, например, не нравится Брехт.

— Что значит нельзя установить точные критерии? Ты, я вижу, ратуешь за хаос. Речь идет не о других… — рассвирепел господин Горунеску. — Что нам за дело до других? Я никогда не стремился наводить порядок в чужом доме. Речь идет о нас, речь идет о тебе…

— Почему ты молчишь, мамочка? Какого мнения ты придерживаешься? — вскипела Чирешика. — Я хочу знать, была ли ты со мной искренней.

Госпожа Горунеску с мягким лукавством нащупывала нейтральную почву.

— Я знаю, что простоквашу не следует есть свежей. Надо оставить ее на несколько дней постоять, чтобы она загустела.

— Свежая или не свежая, это уже другой вопрос.

— Здесь мама права… — вмешалась Чирешика, вспомнив, что и она ест простоквашу не сразу. — Уж в чем права, в том права…

— Глупости! — вяло промямлил господин Горунеску.

— Да, да! — горячилась Чирешика. — Я ем простоквашу с хлебом. Я не меняюсь каждый день, как другие.

— Ну и вкусы у тебя! — насупился господин Горунеску. — Простокваша с хлебом! Еще одна нелепость! Только нелепости и слышишь в этом доме! Вы опустились. А все потому, что не бываете на концертах, в театре, не заглядываете в книги!

— А что ты так удивляешься? Я ела простоквашу с хлебом, еще когда была маленькая, а ты и не знал. Теперь я замужем, и все равно ем простоквашу с хлебом.

— Так, прекрасно, прекрасно!.. — помрачнел господин Горунеску. — Вы ели простоквашу с хлебом, а мне говорили, что без хлеба… Сколько лицемерия в этом доме! В этом доме только и встретишь лицемерие.

— Брось, голубчик, не принимай так близко к сердцу.

— Если ты хладнокровна и безразлична, не требуй от меня того же. Простоквашу едят без всего! — загремел господин Горунеску. — Спроси у кого угодно! У кого угодно спроси, если считаешь меня кретином.

— Никто не считает тебя кретином. Ты любишь впадать в крайности; то ты занимаешься самоуничижением, то превозносишь себя сверх меры. Ты преувеличиваешь, милый… — мягко сказала госпожа Горунеску. — Когда мы были у госпожи Хереску, разве нас не угощали простоквашей с мамалыгой? А семейство Хереску всем внушает доверие.

— Я всегда ел простоквашу без всего, и без хлеба. С сахаром, но без хлеба! — прогремел господин Горунеску. — Я никогда не ел простоквашу с хлебом и, слава богу, совершенно здоров, ни на что не жалуюсь, никого ни о чем не прошу.

Властный тон отца и то, как он сказал, что ест простоквашу только с сахаром, напомнили Чирешике, что она окончательно замужем, живет на бульваре Магеру в здании кинотеатра Патрия, что мужа ее очень ценят на работе, что она свободная женщина и может делать все, что захочет.

— Я и теперь ем простоквашу с хлебом! — вскрикнула Чирешика, топнув кончиками туфель об пол. — И мой муж не ест пустую простоквашу, а раз он так делает, значит, так нужно.

— Успокойся, дорогой! Силой ничего не добьешься. У девочки собственные взгляды, — вступилась за дочку госпожа Горунеску. — Ведь она замужем.

Господин Горунеску сделал шаг к отступлению, но бросил на дочь взгляд, полный ненависти.

— Она учит меня, седого человека, как надо есть простоквашу.

— Я ем простоквашу так, как мне хочется. Я замужняя женщина и не позволю…

— Замолчи, Чирешика! — вмешалась перепуганная госпожа Горунеску. — Разве ты не видишь, до чего ты его довела?

Оскорбленный отец семейства удалился в свою комнату.

«Что станется с моей дочерью… Она будет изменять мужу, разведется с ним и выйдет за пьяницу».

— Ты не должна с ним спорить. Ты ведь знаешь, как он любит простоквашу.

— Мамочка, зачем ты это говоришь? А разве я не люблю простоквашу? Я ведь не отвергаю простоквашу без хлеба! С чего он это взял? Если он не ест простоквашу с хлебом, он думает, что все обязаны делать так же. Значит, мы приходим к банальному выводу, что все люди скроены на один лад. Мой муж много бывал за границей.

— Он старше тебя, и он твой отец. Он старше тебя, поэтому вполне естественно, что у него устаревшие взгляды.

— Да, что и говорить, он умирает от любви ко мне…

— Ты изменилась с тех пор, как вышла замуж.

В этом госпожа Горунеску была права. Проникнув в тайны любви, Чирешика стала смотреть на всех сверху вниз с видом победительницы и почти перестала здороваться.

— Еще бы, ведь я уже не девушка.

Этот спор, который грозил принять столь неприятный оборот, был прерван появлением прислуги, которая сообщила госпоже Горунеску, что наконец-то принесли простоквашу.

— Давай скажем папочке… — предложила госпожа Горунеску, убежденная в том, что наконец-то нашла путь к примирению. — Пойди позови его. Скажи, что принесли простоквашу. Он обрадуется. Он все-таки порядочный человек. У него злой язык, но человек он порядочный. Меня он тоже обидел.

— А почему я должна идти за ним, а не ты? Он пригласил меня специально, чтобы оскорбить?

Госпожа Горунеску тихонько подтолкнула ее к комнате мужа.

— Послушай, Чирешика. Последнее время я тебя ни о чем не просила. И в твое замужество я не вмешивалась. Я даже не удивилась, что ты сделала все, не спросив меня, словно я не мать тебе. Но теперь, пожалуйста, скажи ему, что принесли простоквашу.

Чирешика снова стала барышней Чирешикой, застенчивой и нежной, которая не засыпала, пока господин Горунеску не поцелует ее в обе щеки и не закроет одеялом до самого подбородка.

Она тихо, без малейшего шума открыла дверь. Вошла тихонько, на цыпочках, как ходила в детстве, когда отец работал и она не хотела ему мешать. Она подошла к нему и заплакала:

— Папа, прости меня, принесли простоквашу!

НОРМАН МАНЯ

Норман Маня родился в 1936 году в Сучаве. Прозаик. Окончил гидротехнический факультет строительного института. Опубликовал сборники рассказов «Долгий край ночи» (1969), «Первые ворота» (1975), «Октябрь, 8 часов» (1981); сборник эссе и исповедальной прозы «Годы ученичества Блаженного Августина» (1979, Премия Ассоциации писателей Бухареста). Романы: «Пленники» (1970), «Книга сына» (1976), «Дни и игра» (1977).

Рассказ «Свитер» взят из сборника «Октябрь, 8 часов».

СВИТЕР

Она уходила в понедельник и возвращалась в пятницу. Уходила и плакала, точно прощалась навсегда: довольно, больше она не оставит нас одних, за неделю все может Случиться. А вдруг накануне ее возвращения произойдет чудо и нам не надо будет больше расставаться: небо прояснится, и мы очутимся в поезде с настоящими вагонами… Он совсем не будет похож на тот, что привез нас сюда, вытряхнув в глушь, точно убойный скот. Это будет светлый теплый поезд с мягкими сиденьями, добрые, вежливые тети будут ходить по нему и предлагать разные кушанья, как и полагается поступать с путешественниками, вернувшимися с того света. А вдруг до пятницы, дня ее возвращения, это нескончаемое пепельное небо рухнет, поглотив нас целиком, — мы со страхом ожидали этого дня, — и все окончится навеки. Поэтому возвращалась она всегда почти бегом, охваченная ужасом, едва переводя дыхание, мешок, который она волокла на себе, был набит днями и ночами, вырванными ею у жизни для нас.

Она была уже как тень, высохшая и почерневшая. Стоя у окна, мы ждали, когда из тумана появится призрак, с лихорадочной поспешностью приближающийся к дому. Она просила, она убеждала, и, наконец, ей разрешили ходить в соседние селенья. Они знали — не убежит, ведь у нее оставались мы. Отец получал за работу четвертинку хлеба в день, и, если б не она, мы давно бы умерли, еще в самом начале.

Ей позволили уходить. Время от времени им нравилось проявлять этакое циничное благодушие, удовлетворяя чью-то просьбу. Это было для них своеобразной игрой, которую с тем и затевают, чтобы неожиданно прервать, получая удовлетворение от собственной жестокости. С понедельника до пятницы она вязала у крестьян, живущих в округе. Мы понимали, что игра может оборваться в любой момент — в нашей ли лачуге или в одном из тех теплых домов, где она, не зная чужого языка, работала молча, получая за это картофель, фасоль, а иногда муку, брынзу, сушеные яблоки и сливы. Она еще надеялась, что нам удастся спастись, и цеплялась за все, что могло нам помочь.

Пятница всегда была для нас неким началом. Мы как бы снова получали отсрочку. Она проскальзывала к нам сгорбленная, раздавленная тяжестью мешка. Радость от каждой нашей встречи была такой оглушительной, что поначалу мы не могли говорить. Долгое время она молча металась по комнате, точно обезумев от радости, боялась к нам приблизиться, словно не веря, что снова видит нас. Потом с трудом приходила в себя, развязывала мешок, брошенный у порога. Когда она наконец разгибалась, собираясь раздать содержимое, — это значило, что она успокоилась.

Вот и сейчас она аккуратно раскладывает на полу картошку и свеклу в шесть кучек, рассчитанных на шесть дней. Отдельно отложены три яблока. Проводит рукой по лбу — усталость иссушает ее силы. «Я тут кое-что припасла». Все привычно. Ее слова не обязательно означают какой-нибудь сюрприз. Мы давно уже не ждем ничего нового, лишь удивляемся тому, что возможно хотя бы это.

Она тащит его из глубины мешка с усилием, точно это уши или передние лапы какого-то зверя. Он выскальзывает на пол из ее исхудалых рук, не сумевших удержать его, и оттуда кажется еще толще, пушистее.

Конечно, он предназначен для папы, хотя, по-моему, для этого он слишком красив; впрочем, он как раз, может, потому и красив, чтобы каждый, глядя на него, не мог побороть искушения завладеть им. От него шло сияние! Наверное, добрый волшебник, который все-таки спас нас, решил показать, на что он способен, и прислал эту тайную весточку. Ночь вокруг нас дышала дымом, холодом и тьмой, мы привыкли слышать одни лишь выстрелы, окрики, лай сторожевых собак, которым потом долго вторил хор ворон и лягушек, — мы забыли, что на свете бывает такое сияние…

Она не смогла развернуть его перед нами, и мы не увидели его целиком, но теперь это уже не имело никакого значения. Мы все поняли: это настоящее. Теперь и наше спасение казалось не за горами, во всяком случае оно стало возможным, раз возможно такое чудо.

Я не смог удержаться, я подошел к нему и погладил. Он был мохнатый и послушный; казалось, завернись в него — и никто тебе не страшен. Я гладил его ворот, потом сжал и снова расправил, он слушался меня. Я положил его, развернул, потом снова сложил, потом поднял и понес к отцу. Но меня остановил ее голос — я так и думал, сейчас она скажет, что он принадлежит мне, хотя, по правде говоря, больше всех он нужен отцу, который давно потерял надежду на спасение.

Свитер большой и теплый, конечно, он связан для отца, надо поскорее отдать его, напрасно я медлю.

— Нет-нет, это не для отца, — немного виновато прошептала она.

Я оторопел. Я все еще прижимал его к себе, ослепленный красками и теплом. И сообразил, что не следовало мне вмешиваться или по крайней мере надо было с самого начала понять что к чему.

Бедняга, она наконец сделала что-то и для себя. В заброшенной снежной степи он был ей нужнее, чем всем нам. Я сам должен был додуматься до этого, вспомнить, как она уходила, закутанная в какую-то дерюгу, обмотав ноги тряпьем. Я не имел права на такую глупость и слепоту. Слезы досады душили меня. Если бы я мог, я никогда не выпустил бы его из рук, таким мягким и податливым он был. Но он предназначался ей. Я только развернул его напоследок. Он уже не казался таким большим. Конечно, он был сделан для нее.

Я повернулся и направился к доброй фее, скорчившейся в углу, где ей казалось теплей.

— Свитер для Мары, — улыбнулась она или заплакала, не знаю.

Было темно, я не видел ее и не мог разобрать, улыбается она или соскользнула на пол, как это уже бывало раньше. Вокруг меня клубился синий туман, а может, и вправду стемнело.

Я ничего не мог поделать с собой и некоторое время стоял в оцепенении, зарывшись головой в мягкое тепло его рукавов и груди. Но ледяное молчание, воцарившееся в комнате, проникло даже сквозь толстый спасительный слой шерсти, оно становилось невыносимым, казалось, все вдруг перестали дышать.

Я решительно подошел к Маре. Я точно помню, как подошел к ней и вложил ей в руки свитер.

На второй день я пригляделся к нему. Он уже не притворялся прежним немыслимым чудом. Во-первых, он состоял из одних узелков — это сразу бросилось в глаза. Я вывернул его наизнанку и показал Маре: пусть убедится — узелок к узелку, будто он вырос из одних остатков, едва соединенных между собой. Потом — цвет. В некоторых местах, правда, он был красный, но в других — невозможно даже разобрать. Белый с пепельным, черный, ниточка желтого, кусочек зеленого — одного оттенка, кусочек другого, полоска серого, кусок темного болотно-глинистого соседствовал с темно-сливовым, чуть повыше ветчинно-розовый, а рядом — красно-желтый клюв какой-то птицы. Вдобавок свитер был явно не девичьим, но об этом я промолчал. Мара занимала у нас особое положение, и мы — об этом не раз говорилось — должны были это помнить.

Ее любили больше всех, оберегали заботливее, чем самих себя.

Я не мог объяснить ей, что он слишком для нее велик, по-мужски закрыт у горла. В конце концов, она уже не маленькая, сама может сообразить. Но чтобы понять это, надо по крайней мере снять его с себя. Ей разрешалось все, и коль она попросила разрешения не раздеваться, ей позволили. Поначалу, во всяком случае первые дни, она так и спала одетой. Холод мучил нас и днем и ночью, а ночью особенно. Стоило набросить на себя какую-нибудь ветошь, начиналась новая морока — вши. Приходилось раздеваться, мыться, заворачиваться в другие, чистые тряпки, а эти тщательно проверялись и кипятились, иначе беда. Так что мне ни за что не дали бы спать одетым три ночи подряд. А ей — пожалуйста, хотя именно ее оберегали больше всех. Как только на другом конце барака кто-то заболевал, родители, потеряв от страха голову, бросались к ней, щупали лоб, заглядывали в горло, осматривали глаза, волосы, ногти. Какая паника начиналась, если лоб или руки оказывались горячими…

Она должна была выжить во что бы то ни стало. К нам она попала по ошибке. Что скажут люди, если мы вернемся, а она погибнет? Что мы спасли только собственную шкуру? Может быть, ее мама уже узнала, где мы находимся, приготовила нужные бумаги и теперь едет сюда, чтобы забрать ее? Девочка не имела никакого отношения к нашему проклятию. Мать отослала Мару на несколько дней к подруге, чтобы та присмотрела за девочкой, пока она будет в больнице. И когда разразилась беда, общий поток подхватил и девочку. Наши протесты и уверения никого не трогали, для объяснений не было времени, к тому же нам попросту не верили. Конечно, и мы ни в чем не были виноваты, но участь случайной пленницы казалась тем более печальной. И все решили: если ее положение не прояснится и бедняжку не вызволят, она должна остаться последней, пережить всех. Они шептались по углам, когда девочка не слышала их, сменяли друг друга, охраняя ее, стараясь развлечь и в то же время оградить от любой опасности. Как я сразу не догадался, что подарок этот — для нее, что ей дадут насладиться им досыта!

Лишь спустя четыре дня я получил возможность вволю наглядеться на него. Чудо! — я больше не хотел обманывать себя. Я мог попросить его хотя бы на ночь. Она бы дала, даже подарила его насовсем, попроси я ее об этом. Но я не смел, это не дозволялось. Зато я мог сидеть и любоваться им часами. Самый искусный в мире волшебник не мог бы сделать что-либо более ошеломляющее. Узелки только укрепляли свитер, собирали и удерживали в нем тепло, с тем чтобы снаружи его поверхность казалась еще ровнее и глаже. А краски — причудливые островки, то черные, то зеленые, то голубые — словно для того и были созданы, чтобы путешествовать по ним ладонями и глазами, купаться в них сколько душе угодно, пока вдруг не уткнешься в красное пятно — африканская пустыня! — с пепельным клочком облака, окаймленного золотистыми краями то ли солнца, то ли диковинного цветка. Разве может хватить дня, чтобы рассмотреть все эти континенты, растущие один из другого, дурманящие взгляд!

Я так и не успел насладиться им. Не успел поносить его в свое удовольствие. Через несколько дней на щеках Мары появился лихорадочный румянец. Она сняла свитер, и он висел в углу возле окна. Я смотрел на него, думал о нем, но не притрагивался, хотя очень желал этого.

Маре становилось все хуже. Она умирала. С тех пор как умерли мои дедушка и бабушка, я знал, как это бывает с начала и до конца. Она должна была скоро умереть, и никто не мог ей помочь. Временами она оживала, становилась веселой и разговорчивой, но минуты эти были обманчивы — я знал.

Теперь не было причин не отдавать мне свитера. Болезнь набирала силы. Дни становились длиннее, а я с ужасом чувствовал приближение смерти, я боялся подумать о том дне, когда увижу, как вдруг похолодеет любимое существо. Не знаю, если бы сейчас кто-нибудь дал мне свитер, я бы, верно, побоялся даже прикоснуться к нему, будто он добился своего, прервав естественный ход событий. Наверное, ради ее спасения мы бы отдали его, хотя я ведь не виноват в том, что она заболела и никакие лекарства не могут ее спасти.

Я не вмешивался в их разговоры, когда ее решили наконец похоронить в лесу рядом с бабушкой и дедушкой и положить в могилу все, что ей принадлежало.

Я дрожал, я надеялся, что они забудут… Но мама стянула его с края кровати и с ненавистью бросила на остальные вещи.

Они еще постояли немного возле девочки, задыхаясь от рыданий, обняв друг друга. Мара была чужой, но она первая последовала за дедушкой и бабушкой. Она стала родной. Когда выносили гроб, папа опустил в него большую руку, пошарил и уронил что-то позади себя. Мама заметила, долго смотрела на это и ничего не сказала — она разрешила спасти его.

Из леса мы вернулись насквозь продрогшие. Шел дождь, и к нашим лохмотьям пристала земля. Мару покрыли мокрые комья грязи. Я помнил, как умерли бабушка и дедушка, и, когда Мара болела, знал, что она не выживет. Я никак не мог забыть, как она сжималась в комочек, обнимала мою шею руками, чтобы согреться. Как мы любили ее быстрый звонкий смех… Мы молчали, потом легли на глиняный пол, где нас застала ночь.

…Я все не подходил к нему. Несколько раз украдкой я смотрел, как он висит в углу, потемневший, брошенный, застывший. Но и на следующий день никто не предложил мне надеть его, хотя в комнате стало холодно и влажно. В понедельник мама снова ушла, и лишь когда мы остались одни, папа набросил его мне на плечи. Я почувствовал, как, согревая, скользнули мне на грудь его рукава. Я натянул их, с головой зарылся в тепло. Он обхватил меня, точно живой. Хорошо было пройтись в нем по двору. Или хотя бы по комнате. Но отчего-то мне было не по себе. Я так и остался сидеть в нем, скрючившись. Теперь он был мой, я так этого желал… Сильная дрожь била меня, и я никак не мог унять ее.

Радость моя была короткой. На второй день я перестал его чувствовать, он как бы лишился жизненных сил на моих плечах. Это был сигнал. Я помнил — такое начиналось и у бабушки с дедушкой, когда они заболели, и у Мары. Болезнь подкрадывалась исподтишка, вселялась незаметно, а потом внезапно обрушивала удар — это бывало к вечеру, — тогда жертва билась в лихорадке, потеряв сознание, а затем и дар речи.

Начиналось волнение, у соседей просили пирамидон, аспирин, немного спирта. Наконец появлялся термометр. Единственный на весь лагерь, завернутый в грязную тряпку: его удавалось выпросить с трудом у безумной старухи, после долгих шумных уговоров. С трепетом, как талисман, его передавали из рук в руки, боясь разбить, потому что тогда оборвалась бы последняя нить, соединявшая нас с миром, с которым мы так хотели быть связаны.

В тот день позвали доктора. Только это был не видный, уверенный в себе мужчина в изящных очках, а усталый, сломленный болезнью туберкулезник в лохмотьях. Мы все же называли его доктором. У него тоже были маленькие белые руки. С некоторых пор он перестал их мыть в начале и в конце своих визитов, да и вообще старался не задерживаться долго. Он приложил ладонь ко лбу Мары, осмотрел ее пальцы, пощупал пульс, развернул желтое похудевшее тельце и указал на пятна, проступившие на боках: одно, еще одно — болезнь целиком завладела маленькой пациенткой, делать было нечего, разве что развести руками и, скосив взгляд, пробормотать название муки, которая уже долго не продлится, всего лишь несколько дней… Потом он снова пожал плечами, подняв бессильно руки, моля, как и все мы, о чуде, и, сгорбленный, смущенный, выскользнул так же неслышно, как и пришел.

Опускался вечер, я чувствовал не столько угасание усталого дня, сколько неизъяснимую жестокость мороза, пробравшего меня. Когда наступил ночной холод, случилось нечто странное, свитер перестал меня защищать. Равнодушный, холодный, он безвольно повис на моих плечах. Я понял: он таил в себе болезнь. Он обманул Мару, но ей не удалось забрать его с собой в могилу. Теперь настал мой черед. Мне надо было во что бы то ни стало содрать его с себя, выкинуть, сжечь! Поздно, это уже ничего бы не изменило.

Мне страшно было думать о той мокрой, темной яме, в которой я буду лежать, не зная, что же произойдет дальше… Я понимал, что виноват: не надо было так откровенно и поспешно поддаваться власти его красок и тепла. Если бы я сдержал себя тогда, подождал, не связывал его так бесстыдно со страданиями Мары! Не следовало быть таким безвольным, слепым и нетерпеливым, испытывать такую радость, какую я пережил в тот день, когда получил его, — даже слезы выступили у меня на глазах. Я точно знал, что наказан за жестокость и подлость. Если бы я отказался от него после смерти Мары, быть может, мне удалось бы избежать наказания…

Я не выдержал, подошел к окну. Папа, как обычно, всматривался в узкую полоску света, ожидая чуда или гибели. К вечеру отчаяние овладевало им, и он не умел с ним совладать…

«Я болен, мне плохо». Но он услышал это не сразу. Потом резко обернулся, пощупал мой лоб, потащил к окну, велел высунуть язык, раскрыть пошире глаза. «Ты очень бледен, но у тебя все в порядке». И, подняв меня крепкими руками, стал укачивать.

У меня не было сил говорить. Я показывал на отравленные рукава, пытался оттянуть большой ворот свитера, но отец так ничего и не понял. Скоро совсем стемнело, надо мной плыла его улыбка, он склонился, опустив ладонь на мой влажный лоб.

Очнулся я в гробу, опущенном в яму рядом с Марой. Был день, мне было холодно. Я хотел сказать, что не доживу до пятницы, что некому будет меня спасать, потом наступила ночь; укрытый глубоким облаком, я ничего не видел, оно все разрасталось, потом я услышал над собой испуганный голос.

На шее, ушах я чувствовал торопливое дыхание: «Хорошо, что я успела, вовремя успела», — говорил голос. Ему отвечал тонкий, задыхающийся — врача, наверное: «У него пятен нет, нет симптомов». Так и сказал — «симптомов». Это звучало красиво, и я забрал это слово с собой, я провалился, плыл, а симптомы все убаюкивали, потом я снова падал, поднимался и ничего не помнил. Скользкие, влажные рыбы шлепали меня по губам, лизали уши, и я плыл вместе с ними. Иногда я пытался высвободить грудь от волн, открыть глаза. Я видел Мару, прозрачную, восковую, острые желтые зубы врача и снова яму.

Забытье длилось, видимо, несколько дней, и наконец я услышал знакомый голос: «Теперь я могу уйти, хорошо, что все прошло, теперь я спокойна». Смерть выпустила меня из своих рук, я пришел в себя, заново делал первые шаги; дрожа и держась за стены, с помощью отца добирался до окна, выходящего в степь, которая поглотила нас.

Я осмелел и спросил, остались ли пятна.

— A у тебя их и не было. Это была не болезнь, а страх, так сказал врач. Ты бредил, говорил: «Он прилип ко мне, прилип, прилип». И все пытался поднять руки.

Отец приподнял меня, чтобы я посмотрел в окно, потом напоил горячим настоем, а в пятницу с самого утра степь вернула нам маму. «Я пришла пораньше. Сказала, что ты болен, и мне дали немного сала, чтобы ты набрался сил».

И я набрался сил. Я снова мог смотреть на него. Побежденный, съежившийся, покорный, он лежал в углу, готовый служить мне. Но теперь я был другим. Я оставил его без внимания, в безвестности. Меня завернули в толстое одеяло, и я не чувствовал холода. Возле меня поочередно дежурили, решив не оставлять одного.

Он становился все меньше и меньше. Наконец я позволил ему обхватить меня. Он казался не таким уж опасным. Пока он лежал, скомканный, у мокрых стен, сырость укротила его колючий неровный ворс. Я ткнулся в него лицом, он был жесткий, а недавно казался таким мягким и добрым. Я хотел, чтобы на меня снова пахнуло от него запахом свежего хлеба, печеного картофеля, стружек, молока, дождя, листьев, тоской по обыкновенным карандашам, яблокам. Но в нем ничего такого больше не было, от него пахло гнилью. Сырой и тяжелой. А может, удушающей и острой, уж не знаю какой. Он почернел, усох, устал.

В последующие дни мы привыкли заново друг к другу. Он приходил в себя. Становился все теплее, пушистее. Краски проснулись, ожил целый мир пятен. Мы заново знакомились друг с другом, но теперь сближение пугало меня. Когда-то я жаждал его, как подлец. Желал, чтобы он достался мне, и мое нетерпение ускорило смерть Мары. Я содрогался от отвращения к себе, хотя никто, кроме него, не знал об этом. Я подходил к нему редко, обессиленный. Рукава путались, я не мог просунуть голову, а когда наконец натянул его, он слишком плотно обхватил меня. Но я больше не боялся болезни. Мара лишила его злой силы, и теперь он никому не мог нанести вреда. Лишь чувство вины мучило меня, страх, объятия жарких рукавов, обхвативших меня, как Мара, когда прижималась ко мне, напрасно пытаясь согреться…

Я привыкал к нему, и он стал послушным. Он больше не старался попадаться мне на глаза, чтобы не напоминать о прошлом. Он слушался меня, служил мне, уходил в тень, прилаживался. И я окреп, обрел уверенность.

На похороны доктора я не взял его. Это было бы слишком. Мела жестокая пурга, и я дрожал от ужаса и мороза. Я спрятал свитер подальше, чтобы никто его не нашел. Много дней я не вспоминал о нем и освободил его позднее, когда похорон стало больше — по нескольку в день. Никто не ждал отсрочки, больше нечего было бояться. Смерть застигала людей врасплох, выбирая тех, кто меньше всего ее ждал. Теперь уже было не до меня, страх сделался всеобщим, огромным. Нас становилось все меньше — измученных людей, забывающих о себе и о других.

Ни подлость, ни совесть уже ничего не значили. Он тоже это понял. Он погасил свои краски, запахи, сделался незаметным, но продолжал служить мне. Я носил его каждый день, он защищал меня, облегая и охраняя, как кольчуга, и ничто не напоминало прежней нашей близости. Степные ветры, приблизившись, разметали нас. Их кровожадный вой перекрывал все. Никто бы уже не услышал в их реве слабого, беззвучного плача вины и стыда.

Каждый день таил опасность. Мы забыли счет времени, вслушиваясь в бешеный скрежет ночей. Время исторгало нас, и мы ничего не могли с ним поделать — время тоже заболело, мы же принадлежали ему.

НИКОЛАЕ МАТЕЕСКУ

Николае Матееску родился в 1945 году, в Плоешть. Прозаик, журналист, сценарист. Опубликовал сборники историко-документальной прозы «Битва за хлеб» (1974), «Люди земли» (1978); сборники рассказов «Виды с балюстрады» (1968), «Спасательная станция» (1975).

Рассказ «Виноватые» взят из сборника «Спасательная станция».

ВИНОВАТЫЕ

Мими показалось, что кто-то кричит. Он взял школьную куртку, набросил на голову и вышел на крыльцо. Моросил дождь, и промозгло пахло паровозной гарью. Над калиткой маячило полголовы в фуражке, тупые пальцы лежали на заборе, один, согнутый, манил, больше ничего видно не было, но мальчик решил, что лицо знакомое, что он узнает солдата со спасательной станции. Эти спасательники все время слонялись по улице, и Мими научился распознавать их по верхней части лица — забор был высокий.

— Твоя сестра дома? — спросил солдат, когда мальчик спустился во двор. Спросил и нахмурился.

Мими сначала влез на калитку, одной рукой придерживая куртку, как будто не хотел отвечать, пока не увидит человека целиком.

— Ее нет дома, — сказал он. — Она пошла к одним там…

— Ага! — произнес солдат, потирая подбородок, — наверное, соображал, как следует поступать в подобных случаях.

— Если вы с ней уговорились, пожалуйста, можете войти и подождать, — важно предложил Мими.

Он отворил калитку и постоял за ней, пока солдат не вошел, нерешительно обдергивая полы ватника.

— Входите, входите! — подбодрил его мальчик, кивая на дом, пропустил гостя вперед и зашагал следом, — враскачку, выпятив грудь и выбрасывая ноги в стороны, как будто балансировал на рельсе. Было что-то бесстыдное в его походке, что-то лихое, словно ветер срывал с него одну за другой все одежки, а он только подставлял бока.

На веранду сквозь десятки оконных квадратиков проникал тусклый сырой свет; в углу стояла швейная машина, прикрытая простыней, и стул, с которого, казалось, сию секунду кто-то поднялся, сбросив на сиденье зеленую футболку с короткими рукавами. На полу валялись куски холста, обрывки ниток и пустые катушки.

Мими широким жестом пригласил солдата в комнату, тот сначала снял фуражку, шлепнул ею о колено, прошелся рукой по волосам и только потом шагнул через порог, пригнувшись, чтобы не задеть за притолоку. Из кармана его ватника выглядывало горлышко бутылки в серебряной фольге.

Мальчик встряхнул на веранде куртку, вошел вслед за гостем, повесил куртку на спинку стула и оперся о край стола.

— Могу вас угостить пирогом, — церемонно сказал он. — Присаживайтесь, угощайтесь.

Он пододвинул гостю блюдо с нарезанным пирогом и включил свет.

— Родители пошли на крестины, а это дело такое, сами знаете…

Солдат взял двумя пальцами кусок пирога, откусил и стал исподлобья осматриваться.

Мими еще раз разгладил плечи куртки на спинке стула, засучил рукава рубашки, выбрал одну из книг на тумбочке и устроился полулежа на кровати. Бросил на гостя последний взгляд, после чего принялся читать, теребя в руке цветную картонную закладку в виде сирены. У него была манера оттягивать вниз уголки рта и раздувать ноздри, как будто он все время нюхал что-то неприятное.

— Как бы это сказать, — вдруг с набитым ртом заговорил солдат, — ваша сестра меня интересует не так, как некоторые. С ней я бы хотел иметь другие отношения, чем вообще.

— А… — сказал Мими.

— Что вы читаете? — поинтересовался солдат, вытягивая шею, чтобы разобрать заголовок на обложке.

— Про войну. Там один летчик, который сбил много фашистских самолетов, потом его тоже сбили, и ему отрезало ноги по колено, и… и в конце он снова идет в бой… Я уже раз читал, знаю конец.

— Ишь как! Вы бы не могли дать мне почитать? Я служу не в авиации, механик я, но мне интересно все, что касательно военной формы.

— Вы со спасательной станции, да?

— Точно. Вы меня узнали? И я вас тоже знаю. То есть я хочу сказать — с виду. Через забор, как говорится, по пути следования.

Польщенный тем, что его пригласили в дом, он выбирал выражения, соответствующие моменту. Осторожно вынул из кармана бутылку и, поразглядывав этикетку, поставил на стол.

— Я позволил себе принести вашей сестре знак, как говорится, внимания… Как вы считаете, в сложившейся ситуации не могли бы мы с вами пропустить по стаканчику наливки — вы то есть и я?

Мальчик принес на подносе два стакана и штопор и тоже сел за стол, наблюдая, как гость откупоривает бутылку и наливает, а потом выпил, скосив глаза на стакан, робея и торопясь, словно боялся, что их сейчас застукают и не дадут допить.

— Курить можно? — спросил солдат.

Мими кивнул. Он тоже взял сигарету из протянутой ему пачки, закурил, подавился дымом и закашлялся.

— Гм! — с чувством собственного превосходства хмыкнул солдат. — Если можно так выразиться, я в твоем возрасте уже видал виды, хотя и жил в деревне… Жизнь — она учит. Надо всего хлебнуть. Тут, я тебе скажу, армия — первое дело, она глаза открывает, до армии тычешься вслепую, такая ситуация. Ты в каком классе?

— В восьмом.

— М-да. Школа — оно, конечно, тоже ничего. Но главный учитель — жизнь. Учиться у нее надо, иначе останешься тряпка тряпкой. Ноги только об тебя вытирать.

Мими смотрел на него с восхищением. Подпер ладонями подбородок, поставил локти на стол и забыл про дымящуюся на краю тарелки сигарету.

— Ясно говорю? — продолжает солдат. — Если не будешь глядеть в оба, тебя всякий в два счета обставит. А какой резон в дураках оставаться?

Он плеснул себе еще наливки, прижмурив один глаз — от дыма зажатого в углу рта окурка. Выпил, облизнул губы и обернулся вполоборота к фотографии в рамочке на стене.

— Папаша?

— Угу.

— В жандармах служил?

— В жандармах.

— Та-ак!.. Я бы ему советовал поостеречься. Я вот трудармию прохожу, потому что мой папаша тоже был реакционер. Эту карточку, в форме, вам лучше припрятать. Другой нету?

Мальчик пожал плечами.

— Эхма! Опасно это для папаши. Скажут: ишь вывесил, про прежние времена хочет напомнить? Строй, значит, намеревается подорвать… Он жив?

— Да, — чуть слышно подтвердил Мими.

— Я по личному опыту говорю. — Гость нахмурился, недовольный видимым легкомыслием мальчика. — Моего отца записали в кулаки, а я из-за этого хлебнул горя — ты уж мне поверь! Какой мне интерес тебе врать? Я ради твоей сестры предупреждаю, ради Ливы. Если бы не она, стал бы я вмешиваться! Как будто мне только и дела — печься о твоем папаше, раз ему самому на себя плевать!.. Как-нибудь ученые, знаем: язык мой — враг мой. Тары-бары не разводим с кем попало. — Он жадно затянулся, погасил окурок, раздавив его ногтем о дно тарелки. — Я тебе больше курева не предлагаю. Только добро переводить.

Мальчик смутился, тоже потушил сигарету, выбросил окурки в помойное ведро и ополоснул тарелку.

— Меня зовут Валер Пантя. А тут у вас — Кавалер, может, слышал? — подозрительно сказал гость.

— Нет, — ответил Мими и покраснел.

— Ну вот, так меня некоторые называют, потому что у меня были отношения с разными девушками… Это, конечно, не значит, что я твою сестру не уважаю. Нет, ее я очень даже уважаю. А кто меня так обзывает, я тому мозги вправлю!

Мальчик слушал с отвисшей челюстью, он уже никого не изображал, а хотел только одного — чтобы ему позволили слушать. Пантя опрокинул в рот остатки наливки из стакана и, сощурившись, продолжал:

— Я раньше тоже был размазня, а людям только того и надо… Вот я тебе сейчас расскажу, что со мной раз случилось, еще до армии. Мне тогда только еще повестка пришла. Да, так работал я, значит, на разгрузчике, несколько месяцев. Это меня отец к делу приставил, чтобы я в армию не пошел с пятном на социальном происхождении, как кулак и все такое прочее… Эх! Они все равно потом дознались, хоть я и отработал порядочно на разгрузчике… Ты небось не знаешь, что это за штука — разгрузчик? Не знаешь. Разгрузчик — это такой мудреный механизм, куда подают товарные вагоны с углем или там с рудой… Тягач задвигает вагон в такие как бы клещи, они его зажимают хорошенько и переворачивают вверх дном, как ты бы, скажем, ящик перевернул. Ладно. И… мы там работали с одним корешком, Фане, на смену. Казаку Штефан его звали. Я от него смену принимал, ему и сдавал. Мы на пару отвечали за всю технику, за вагоны и за все такое прочее. И… нет, ты только послушай! Значит, пришла мне повестка. Было это в канун рождества. Я и думаю: смотаюсь-ка я домой, к папаше, привезу вина. Как-никак, последние все-таки праздники дома, хоть выпить с горя. Заметано — сделано. Прихожу я к этому самому Фане на разгрузку и прошу его как человека: «Хочу, дескать, за вином смотаться домой, на дорогу туда-обратно сутки уйдут. Если ты меня подменишь на разгрузке, мою то есть смену тоже отбарабанишь, я тебе поставлю бутыль — пузатую, оплетенную». Так и сказал, слово в слово. А этот тип — ну ломаться, ну кочевряжиться. Но только для проформы, потому что какой же дурак откажется от дарового вина? Это он ломался, чтобы я попросил получше. Пришлось ему пообещать и деньги с получки отдать за смену… Отбыл я, значит, домой, а он заступил на мое место. Откуда мне было знать, с кем я имею дело?

Он взял бутылку за горлышко, хлебнул, поставил ее себе на колено.

— И смотри, что вышло: возвращаюсь я из деревни и первым делом, прямо с вокзала, заявляюсь к этому самому Фане, чтобы честно отдать ему положенную бутыль. Раз обещал — железно! А он, Фане-то, хиханьки да хаханьки, берет мою бутыль и мне ни слова. И что, ты думаешь, оказалось? Пока меня не было, этот гусь в мою смену загубил вагон. Не знаю, как его угораздило, только он расколол вагон. Прихожу я за получкой, а мне не дают. Я им: «Это почему я не могу свои деньги получить?» А они мне суют бумагу, и там черным по белому значится, что я должен оплатить убытки, две зарплаты целиком отдать — из-за оплошности этого гуся!.. Я прямо глазам своим не поверил. Кинулся к нему и говорю: «Ты напакостил, а мне платить?» А он мне: «А кому же еще? Смена-то твоя была!» В общем, не поняли друг друга, я плюнул, хотел уйти, а он говорит: «Постой, а моя доля где — я же за тебя смену отработал!» Я прямо ушам не поверил. Это ж надо такое придумать. Ладно, думаю, я заплачу за твое ротозейство, я заплачу за смену, и вино мое ней. Да только смотри не поперхнись. Потому как я этого так не оставлю, ясно? Я тебе не спущу!

Он снова приложился к бутылке, на этот раз не спеша, утерся и со смехом продолжал:

— Слушай, что я с ним сделал. Я выждал время, пока все позабылось, и здорово его наколол. Как бы тебе объяснить… Когда мы кончали смену, мы должны были переключать всякие там рычаги в заданную позицию, иначе могла быть катастрофа. Мы были так приучены, что даже не проверяли, переключил сменщик все, как надо, или нет. Он же не сумасшедший! На это у меня и был расчет. Я взял да и не переключил! Приходит мой голубчик, не глядя запускает вагоны, а они летят к чертовой матери. Четыре вагона смяло в лепешку. Разгрузчик покорежило, разгрузка стала, от вагонов один металлолом остался… Давай, Казаку Штефан, бегай по всем инстанциям, вопи, что это все по милости Панти стряслось, бейся головой об стенку. Как докажешь? Ага! Что я имел против разгрузчика? Зачем мне было ему зла желать? А то, что у меня зуб на Фане, того никто не знал… Смена его? Его. Он подписал приемку? Подписал. Вагоны разбил? Разбил! Значит, убытки на нем. Ясно, как божий день.

Он ухмыльнулся.

— Я ему вправил мозги, на всю жизнь запомнит. И он и его дети все кишки из себя вытянут, пока убытки возместят. Хе-хе! Как оно тебе? Потом что было, не знаю, меня в армию забрали… Я ему ручкой сделал, когда мимо шел!

Мими жалко улыбнулся и сглотнул всухую.

— Я оплеух не раздаю, — рассуждал Пантя. — Никого не убиваю и даже жалоб не пишу. Нет. Я помалкиваю. Не мельтешу, хожу себе как ни в чем не бывало, даже веселый, для виду… Ну, а потом как развернусь, тут уж у меня никто не пикнет — ни бог, ни пречистая матерь! — Он стукнул по столу ребром ладони и икнул. — Заруби себе на носу: не родился еще тот человек, который бы меня взял на пушку, ясно? Пробовал кое-кто, да обжегся. У меня такой закон. Нравится кому, не нравится — это уж их дело… Ну-ка, давай сюда стакан, я тебе еще плесну.

Слышно было, как льет со стрех — дождь разошелся. Пантя прислушался:

— Ишь как припустило! Слава богу, мне недалеко идти до кровати… А… когда, ты думаешь, сестрица твоя вернется? Ночь на дворе.

— Должны прийти, — сказал Мими, дрожа мелкой дрожью. Сдернул куртку со спинки стула, натянул на себя, запахнулся.

— Ты что, зябнешь? — развеселился гость. — Ну и ну. Да ты не пацан, а кисейная барышня! Послушай меня и крепко в голову забери: никому спуску не давай! Если ты этому за свой век не научишься — считай, жизнь зря прожил. Будешь киснуть — так дураком и умрешь. Э-хе-хе! Если тебе рассказать, как я расквитался с одним там… ты насмерть перетрухаешь. А имя-то какое: Хория Гергинеску-Подурь. Без поллитры не выговоришь…

Он встал и подался поближе к картине, висящей над кроватью. Заложил руки за спину и долго, переминаясь с ноги на ногу, рассматривал цыганку с голубыми глазами, с грудями, выпирающими из кофточки, как два мыльных пузыря.

— Хороша мадама! — одобрил он, оборачиваясь и подмигивая мальчику. — Хороша! Прямо зуд разбирает от одного вида…

Он в несколько глотков с бульканьем прикончил бутылку, бахнул ею об стол и плюхнулся на кровать, закинув руки за голову. Ему как будто бы разом надоели восхищенные взгляды мальчика, он уставился в потолок и задумался.

— Что вы сделали с этим Гергинеску? — собравшись с духом, шепотом спросил Мими через некоторое время.

— А? — вскинулся Пантя. — Что?

— Что вы сделали с Гергинеску? — упрямо, чуть не плача, повторил Мими, словно это был вопрос жизни или смерти.

— Что я с ним сделал? — переспросил гость с каким-то липким недоумением. — Гм, я ему мозги промыл, будет знать, как задаваться, сад у него, видите ли…

— А, знаю! — заторопился мальчик. — Это Гергинеску, у которого яблоневый сад за бараками. Большой такой сад?

— Во-во.

— Что вы с ним сделали? — вскрикнул мальчик.

Пантя приподнялся на локтях, смерил его долгим, подернутым пеленой взглядом, как бы силясь что-то понять, но не выдержал напряжения, откинулся на подушку и небрежно бросил:

— Ну… я пошел в сад к этому Гергинеску и наложил там кучу! — Собственные слова его развеселили и вывели из апатии. — Хе-хе, — заговорил он, давясь от смеха. — Кто еще, покажите мне его, может похвастаться, что справлял нужду в саду у этого старого хрыча? Он его сторожит как зеницу ока, караульщика поставил с собаками, ружье солью зарядил, таблички повсюду понатыкал, думает, что ушлый — куда там, да толку-то! Я его все равно достал. Я никому не позволю, не на такого напали!..

Чем дальше, тем визгливее становился его голос, и лоб собирался в складки, как бурдюк, из которого выходит воздух.

— Кто ты такой, а, Хория Гергинеску-Подурь, — заскрежетал он, вскакивая с кровати. — Кто ты такой, чтоб надо мной изгаляться? Большой ученый, говоришь? Поумней меня будешь, да? Кто ж это тебя в такие умники назначил? Ты думаешь, если государство тебе дает сад, так ты можешь тут блажить как твоей душе угодно? Тебе, значит, сад, чтоб ты из себя ученого корчил, надо мной изгалялся, а мне, значит, трудармию — из-за того, что у отца тоже был свой участок, так? Ты думаешь, если ты намалевал разные таблички и по веткам развесил кульки и если я тебе землю лопачу, как мне приказано, значит, все, значит, ты право имеешь надо мной куражиться? Конечно, ты меня можешь силком к лопате приставить. Куда мне деваться? Приказ есть приказ, такая армейская служба. Приказано мне вскопать сад Хории Гергинеску-Подурь, я выполняю, не артачусь. К лопате с детства приучен. Но разве тебе кто позволил, Гергинеску, надо мной изгаляться? Ты почему торчишь рядом и караулишь меня, как каторжного, ты почему орешь на меня — я, дескать, глубоко лопату втыкаю? А, ты дрожишь за свои яблони, как бы я им ненароком корни не перерубил! А за меня ты не дрожишь, нет — стоит мне только руку протянуть за яблоком, ты на меня волком бросаешься, обеднеешь, что ли, если я у тебя яблочко съем? Да кто ты такой есть, чтобы я все от тебя сносил? У тебя сад здоровенный, яблок на десять вагонов хватит, нет чтобы сказать: «На-ка, Пантя, угостись яблочком, моего добра от этого не убудет». Ладно. Я тебе вскопаю, как ты говоришь. Я прикинусь, что мне плевать и на твои яблоки, и на то, как ты со мной обращаешься. Но знай, что это тебе так не пройдет. Я тебе это попомню.

Мими то ли всхлипнул, то ли икнул. Пантя продолжал, не обращая на него внимания:

— Ха! Такое уж твое счастье, Хория Гергинеску-Подурь, что ты на меня напал. Другой, попроще, на моем месте, может, и стерпел бы все, но я-то не так прост, как тебе кажется. Я не я буду, если ты об меня не споткнешься.

Он примолк, потер подбородок и потряс Мими за плечо.

— У вас здесь есть чего-нибудь выпить?

Мальчик неловко вывернулся из-под его руки, на негнущихся ногах прошел в другой конец комнаты, с натугой, как одеревенелый, согнулся, достал из шкафа бутылку цуйки. Протянул ее Панте и присел на край кровати, сложив руки на коленях.

— Знаешь, как я с ним? — Теперь Пантя больше махал руками, чем говорил, не выпуская из рук бутылку. — Один раз, когда нас вытащили на полевые учения, я сбежал. И автомат прихватил, с холостыми… И — прямиком в сад. Выломал доску в заборе и ввалился. А тут и караульщик как раз набежал, старый хрен, ружьецо с солью и две псины — по мою душу… Ну, я дал очередь. Псины наутек, а дед, тоже пес паршивый, в штаны наделал. Ружьецо выронил, руки вверх, как в кино. Я ему: «Молодец, дед, хорошо обучен. Так и стой, руки вверх, пока я не скажу…» И знаешь, что я потом сделал?

— Что?

— Ха! — победительно хохотнул Пантя и с воплем закружил по комнате, швыряя подушками, ногой сбил стул, выдернул из-под Мими покрывало и кинул его на пол. — Знаешь, что я сделал? — повторил он, страшно тараща глаза. — Ха! Я ему целую делянку угробил. Драл и дергал, драл, драл, драл!.. На! На тебе, Хория Гергинеску-Подурь, будешь меня помнить! Яблони потоньше вырывал с корнем, а потолще — обламывал ветки, ни одну не пропустил… Два часа вкалывал. Не за страх, а за совесть!.. И все то время караульщик плелся следом и подкатывался ко мне то так, то эдак, будто милостыньку клянчил. Как за собственный сад просил. Я ему говорю: «До старости дожил, ума не нажил, холуй холуем, тебе бы только прислужничать!..» Но я тоже хорош — не догадался с собой топор прихватить, тогда бы я… Ха! Ну, а так — хотя бы чуток пары из себя повыпустил. И — ни одного яблока не взял! Ни самого поганенького! Я рассчитал, где его, Гергинеску, самое больное место. А?! Я ведь мог ему просто накостылять или яблони пообтрясти. Но я тонко рассчитал!.. И вот в тот же вечер на перекличке кто, ты думаешь, ходил от солдата к солдату с фонарем, искал виновника? Дед! Сторож!.. А Хория Гергинеску-Подурь, чтоб его черти взяли, тащился следом за сторожем и уж так плакал, так убивался, так волосы на себе рвал, будто умер у него кто… Думаешь, тут-то я и попался, как муха в молоко? Нет. Я знал, что дед приползет на меня ябедничать, оттого и сбежал с ученья… Вернулся в казарму и честно признался, что ходил в самоволку. Знаешь зачем? Хе-хе! Чтоб под арест сесть. Старшина меня спросил, с какой такой радости я ушел в самоволку, а я сказал, что навещал подружку… Хе-хе! Он и сам уже знал, от других, я нарочно кое-кому натрепал, что, мол, сбегу сегодня к подружке!.. Ну вот, сижу я на губе за окошком, а эти двое ищут… черта в ступе…

Мими захлебнулся в отчаянном хохоте, а Пантя снова смерил его осовелым недоверчивым взглядом.

— Ты что, а? Чему радуешься?

— Так ему, так ему! — сквозь всхлипы приговаривал Мими.

— Ты что, а? Не слышишь? — повысил голос Пантя. — Тебе-то что до этого Гергинеску? Что он тебе-то сделал?

— Н-ничего, — промямлил мальчик.

— А что ты тогда лезешь? Я что, спрашивал твое мнение?

Мальчик съежился и старался не дышать.

— Чему радуешься, а? — ревел Пантя. — Что они меня накрыли в конце концов, да? Этому ты радуешься?

— Нет, — пискнул Мими.

Гость побуравил мальчика подозрительным взглядом, но, убедясь в его невиновности, презрительно процедил:

— А нет, так молчи в тряпочку.

Он обмяк, сел, вытянув ноги под стол, закрыл глаза и замер, как будто уснул, но вдруг встрепенулся:

— Эй, послушай, а что же сестрица-то твоя не идет? Где это она шлендает об эту пору?

Мими озадаченно поскреб затылок.

— А ну-ка скажи. — Пантя так и сверлил его глазами. — Это что, каждый вечер твоя сестра Лива так поздно возвращается?

— Н-нет…

— Отец с матерью на крестинах, ты, вроде, так сказал? Родители, выходит, на крестинах, а она, значит, и рада улизнуть из дому!.. Гм! У меня о ней было другое мнение!.. Я к ней со всем уважением… А она, значит, так!..

Он навалился грудью на стол, приподнялся и застыл, уставясь в пространство.

— М-да, — выговорил он, как будто с трудом отдирая язык от нёба. — Они меня накрыли… Не знаю уж, как они догадались заглянуть на губу, и тут-то сторож меня и признал… Старье, помирать пора, а он на меня как кинется — того и гляди зенки выцарапает. Завопили все как одержимые: «Вот он, вот он!..» Ну! Так я им и признался! Нашли дурака. Я сказал, что враки, что ему мерещится, что я знать ничего не знаю… Поклялся всеми святыми, что это не я был, в общем, держался насмерть… Уже и комендант на меня напустился — что, дескать, под трибунал отдадим, что это, дескать, преступление, что Гергинеску ученый-разученый, а его яблоки черт знает какие специальные… Гергинеску воет-причитает, прямо смотреть тошно… И всё-то они мне когтями в глаза целятся, ну так бы и выцарапали!.. Испугать меня думали! Хе! Я стоял на своем. «Неправда. Не я это был. Я был у подружки». Две недели отпирался. Не признаюсь, и все. Гергинеску, чертов сын, все приходил и причитал, это чтоб отомстить, значит, сад-то все равно в прежний вид ему уже не привести. Комендант на меня орал до хрипа, а я все нет, да нет, я не я, дескать… Они бы меня, наверное, все равно засадили, да тут сообразили спросить, у какой именно подружки я был. Я поначалу не хотел говорить, у кого был, да они меня приперли к стенке… Тут кто хошь, хоть сам черт, поддался бы, когда тебе когтищами в глаза.

Он обернулся к Мими, безнадежно махнул рукой и снова опустился на стул.

— Надо было кого-то назвать… Что делать? Я взял да и назвал Ливу… Твою сестру. Сказал, что был у нее… Ливу я знал только в лицо, один раз поговорил с ней через забор и, по правде сказать, глаз на нее положил… В такой ситуации, когда все мне в морду когтями, Лива была для меня вроде как бы большая надежда… Гм! Когда я называл ее имя, чтобы они от меня отвязались, я к ней относился со всем уважением… И когда ее вызвали в казарму, она на меня долго так посмотрела, и потом ее спросили: вы с этим солдатом были вместе в такой-то день с такого-то по такой-то час? И она кивнула и сказала: «Да, мы с ним были!..» Представляешь?! Сказала — как будто им кулаком под дых. Они — ну крутить-вертеть, что, мол, может, она не помнит хорошенько, может, это другой раз было, но Лива стоит на своем, и все тут!.. Им делать нечего, пришлось меня отпустить. Отделался легким испугом… Ну, думаю, за такой поступок эта девушка заслуживает с моей стороны очень большого уважения…

— И что? — осмелился вставить Мими.

— И ничего! — презрительно срезал его Пантя. — Теперь ты мне скажи: зачем твоя Лива призналась, что была со мной, а? Какую такую цель она этим преследовала? А ну, можешь ты мне ответить на этот вопрос?

— Я не знаю…

— Вот видишь! — прошипел Пантя и грохнул кулаком по столу. — Какой у нее был расчет вызволять меня из беды? Ведь я дай бог раз или два в моей жизни ее видел!.. Однако я, как честный человек, прихожу к ней, приношу скромный знак внимания, бутылку, как говорится, и хочу задать ей этот вопрос… А ей, значит, плевать на меня, а? Шляется черт знает где!.. И… ты тоже, пацан, скажи-ка мне теперь, почему ты меня пригласил в дом?

У Мими ком встал в горле. Он едва вытолкнул из себя, давясь:

— Но ведь вы сказали, что вам нужна Лива…

— Ну!

— И тогда я вас пригласил в дом ее обождать!..

Было ясно, что на этот раз Пантя не верит ни единому его слову.

— Гм! Так, значит!.. — мрачно буркнул он. — Я жду здесь твою сестру со всем моим к ней уважением, принес ей, так сказать, бутылку, а ей и дела нет!.. Это мы запомним!..

Он поднялся, пошатываясь, наглухо застегнул ватник, похлопал себя по карманам.

— Запомним! — повторил он, глядя в пространство. — Я пошел, мне пора.

ГЕРТА МЮЛЛЕР

Герта Мюллер родилась в 1945 году. Прозаик. Окончила университет в Бухаресте. С 1977 года многочисленные публикации в журнале «Ное литератур». Опубликовала роман «Низины» (1982).

Рассказы «Весь день лето» и «Знакомое лицо» взяты из журнала «Ное литератур» (1982, № 6).

ВЕСЬ ДЕНЬ ЛЕТО

Солнце ползает в волосах Инги раскаленной гусеницей, оставляя липкие извилистые дорожки. Пересохшее русло лета. Пыльный город, расчлененный узкими полосками зелени, из которой камень вытянул остатки жизни. Липнущий к подошвам асфальт.

Инга покупает газету и сует ее в сумку. За углом по булыжной мостовой громыхает пустая телега, возница вяло понукает сонных лошадей. Лают собаки. Они заперты в зеленых дворах, которые венозной сетью тянутся к окраинам. Улица постепенно мелеет. Окна сползают к мостовой. За полоской сухой травы трамвайные пути. Гремит трамвай. Второго вагона не видно — одна пыль. Инга входит в это облако.

Вместе с Ингой в трамвай садится зеленый человек с выбритым затылком. Зеленый рюкзак за спиной, из него торчит мертвая заячья голова. Черная запекшаяся кровь, длинные уши. У охотника зеленая шляпа с черной шелковой лентой. На ленте эдельвейс и перо. Перо куропатки. Застывшее, как крик, который где-то в поле или на опушке леса застрял в горле у подстреленной птицы.

Женщина неподвижно сидит у окошка, она словно из гипса. В волосах у нее застрял репей. На коленях тяжелый букет желтых георгинов. Под георгинами сложены руки. Запястья узкие-узкие, кажется, кровь не может просочиться в кисти. Малиновые ногти, обведенные полосками розовой, только что обрезанной вокруг лунок кожи, поблескивают из-под желтых георгинов. У георгинов — скрученные сердцевины. У гипсовой женщины — короткая шея и узкие глаза. Лепесток скользит по ее платью и падает на пол. Она ставит на лепесток ногу. Женщина скашивает глаза в сторону Инги. Потом опять утыкает взгляд в пустое окно.

Инга выходит из трамвая. Гипсовая женщина за окном по-прежнему недвижима. Рядом охотник в зеленом. Ингу преследует запах заячьей крови — пахнут волосы, лицо, руки.

По улице проплывает женщина. В руках зажаты маленькие сумочки из искусственной кожи. Хлопают по ногам юбки. Летние разноцветные юбки хлопают по ногам, подгоняя вялую подкожную жизнь к смерти, к красивым, пышным гробам. Уши в женских прическах выглядят совсем свежими, но шеи уже засыхают, затянутые сетью мелких морщин.

Голуби с цепкими кривыми коготками. Мясистая, утыканная перьями плоть. Вертлявые, жадные головки. Круглые глазки под перьями — пустые и внимательные. Голуби толкутся перед зданием оперы, широко раскрыв клювы, и рвут друг у друга куски хлебного мякиша. На стене театра пыльный плакат «Песня Румынии». Инга переходит трамвайные пути. Витрина. Бутылки с уксусом. Среди тюбиков зубной пасты спит кошка. Из подъездов сочится кислый запах помойных ведер. Они выстроились рядами вдоль стен узких коридоров, до того гулких, что звук шагов отдается в них, даже когда никто не идет.

Инга открывает дверь парикмахерской. Гудят сушилки, нагнетая горячий воздух. Вдоль стен сидят женщины, с блестящими колпаками вместо голов. Руки в постоянном движении. Длинные спицы подхватывают петли, цепляют нитку. Концы их играют друг с дружкой в прятки. Со спиц свисают длинные вязаные полотнища, которые прямо на глазах растут, становятся все больше и больше, скоро они закроют чьи-то груди, плечи, животы. Женщины с равнодушными лицами ждут своей очереди на скамейке. Первая из-под полуопущенных век разглядывает себя в зеркале, вторая смотрит на свои руки, третья уставилась на дверь. Инга тоже сидит на скамейке. В зеркале еще одна Инга смотрит на дверь. В дверь входит маленькая женщина, под мышками темные пятна. Женщина идет вдоль зеркал. Отражение движется следом. В зеркале она совсем карлица. Маленькая женщина целует парикмахершу. Та стоит прислонившись к столику перед зеркалом и курит длинную сигарету, запуская дым себе прямо в волосы. Женщина сует ей бумажный сверток, что-то шепчет и усаживается в кресло.

Парикмахерша смотрит на часы, потом открывает ящик, сует туда сверток, вытаскивает расческу. Маленькая женщина откидывается на спинку.

В зеркале женщина с рыжей копной волос. У парикмахерши полурасстегнут халат, видно, как по ложбинке струйкой стекает пот. «Ну что у тебя в магазине?» — спрашивает парикмахерша, погружая расческу в рыжие волосы. Волосы густые, расческа тонет в них. Женщина молча пожимает плечами. Рыжие языки лижут парикмахерше руки. Женщина поднимает глаза и смотрит в зеркало. Там парикмахерша. Женщина говорит ей: «Надоело. Вечно его нет дома. Говорит, командировки. То он в Яссах, то в Араде, то в Питешти. Вчера опять нашла письмо. Как обычно, без обратного адреса. Вскрыла. Ох он и орал! Как ненормальный». Парикмахерша по одной вынимает изо рта заколки и втыкает их в волосы. «А письмо от кого?» — спрашивает она. «От какой-то Марианны из Ясс. Ей, видишь ли, ни с кем так хорошо не было, как с ним. В постели, надо думать, — вздыхает женщина. — Он-то, конечно, знать не знает, кто она такая». — «Ах он, бедняжка, — говорит парикмахерша. Она отделяет рыжую прядь и накручивает ее на бигуди. — Взяла бы да и подала на развод». — «Ты же знаешь, мои родители против», — говорит женщина. Парикмахерша у самой кожи прихватывает новую прядь. «Не видят они, что ли, как ты мучаешься?» — «Видят, не видят, какая разница». Вся голова женщины в бигуди, и теперь заметны морщины на шее. Одна прядь спереди еще не убрана. На темени белеет полоска кожи, и лоб, не прикрытый волосами, кажется непомерно большим. «А им-то что, старикам твоим, у вас ведь нет детей», — говорит парикмахерша. Женщина поднимает руку к виску и осторожно до него дотрагивается. «Боятся, что я приду к ним жить».

«Люси, который час?» — кричит маникюрша. Парикмахерша смотрит на часы. «Половина одиннадцатого, а может, без четверти, мои отстают». Маникюрша крутит на пальце маленькие кривые ножницы. Голубые тени на ее веках положены так густо, что похожи на синяки. Она вздыхает.

В зеркале маленький столик, за ним сидит маникюрша. Напротив нее гипсовая женщина. У нее короткая шея. В волосах торчит репей. Гипсовая женщина кладет руки на маленький столик и говорит: «Мне маникюр и покрыть лаком». — «Цвет?» — спрашивает маникюрша. Женщина смотрит на свои руки: «Малиновый». Она растопыривает пальцы и опускает кончики в миску с водой. Другая ее рука у маникюрши, вокруг мизинца снует пилка. С пилки на столик сыплется белая труха.

Кожи под рыжими волосами больше не видно. Парикмахерша берет голубой гребень и втыкает в рыжую копну. «А твой малыш как?» — спрашивает женщина. «В первый идет. В этом возрасте они такие милашки». Парикмахерша спрыскивает лаком рыжие волосы.

Маленький столик придвинут прямо к животу гипсовой женщины. Женщина вытаскивает из миски с водой растопыренные пальцы. «У вас кожа вокруг ногтей слишком толстая, — говорит маникюрша, — придется ее срезать». Женщина с репейником кивает. Маникюрные ножницы вгрызаются в плоть. На указательном пальце кровь. Маникюрша откладывает ножницы и белой салфеткой промокает ранку. «Как у вас лунки сильно зарастают». На салфетке два больших красных пятна. Гипсовая женщина откидывается на спинку стула. Короткая шея блестит от пота.

«Я тебе завтра позвоню», — говорит парикмахерша. Женщина с рыжими волосами кивает: «После обеда». Она целует парикмахершу в обе щеки, опускает ей в карман халата деньги.

Маникюрша берет пузырек с малиновым лаком. Большой палец — первый на очереди. Мягкая кисточка скользит по ногтю. Ноготь угрожающе блестит. Последний — мизинец. «Елена Рубинштейн» — долго будет держаться, — говорит маникюрша. — Помашите рукой». Гипсовая женщина трясет кистью.

Рядом с Ингой никого больше нет. Женщины с пустыми лицами сидят теперь под фенами — туловища без голов.

Инга подымается с места и идет к мойщице. Мойщица в мокром клеенчатом фартуке стоит у большой раковины и смывает с рук пену. «Вы к какой парикмахерше?» — спрашивает она, разглядывая свои руки. «Мне только вымыть голову», — говорит Инга. «А, тогда садитесь». Она мокрой рукой показывает на кресло перед умывальником. Инга садится и опускает голову в жестяной таз. Горячая струя лижет кожу. Мойщица запускает руки Инге в волосы. Со скрипом трется о края умывальника клеенчатый фартук. Вода вдруг обжигает холодом. Корни волос от ледяной струи отзываются болью. Кожа между затылком и шеей натягивается. «Электричество выключили, — говорит мойщица, — каждый день одно и то же. Ничего, осталось только за ухом смыть». В ухо бьет холодная струя. Мойщица набрасывает Инге на голову серое, отдающее плесенью полотенце. Несмытая пена шипит в волосах. Мойщица трет изо всех сил, голова мотается, удушливый, кислый запах забивает ноздри. Мойщица снимает полотенце и вешает его на край умывальника. «Посидите под феном. Может, дадут электричество». Она вытирает руки о белый халат. Звенит мелочь. Инга достает монету. «Спасибо. — Мойщица отворачивает клеенчатый фартук и опускает деньги в карман халата. — Вы уж извините, — она улыбается Инге, — в следующий раз приходите пораньше, с утра этого не бывает». Инга кивает головой. Мойщица поворачивается и идет к окну. По пяткам хлопают шлепанцы, словно шамкает беззубый рот. Мойщица на ходу смотрится к зеркало. Красная вывеска над зеркалом гласит: «Чаевых у нас не берут».

Фен холодный. Инга вытаскивает из сумки газету. «Главная цель, которую преследуют занятия физкультурой в школе, — добиться, чтобы спорт стал для молодого человека потребностью. Конкретные же задачи, которые решаются на этих занятиях, таковы: нормальный рост, правильная осанка, прямая спина, прямые плечи и хорошая походка. Что касается психики, то физкультура вырабатывает у молодого человека волю, выдержку, мужество; она учит сжав зубы преодолевать трудности. Молодой человек в процессе занятий постепенно приходит к сознанию, что от него самого зависит, сможет ли он в жизни, образно говоря, сдвинуть горы». Инга складывает газету и сует ее назад в сумку.

Фен так и не включается. От мокрых волос в носу тоже какая-то слякоть. Парикмахерши столпились вокруг столика маникюрши, они курят и смеются неизвестно чему. В своей деревянной будке томится кассирша. На стене белая табличка «Милиция. Пожарная охрана». Там, где цена, первая цифра везде ноль.

Инга достает кошелек и идет к кассе. Крашеная блондинка в окошке бросает недовольный взгляд на мокрую голову Инги. «Оплатите, когда с вами закончат». Инга протягивает деньги. «Только за мытье». — «Тогда так и говорите». Двумя пальцами кассирша берет бумажку и бросает ее в ящик. Углы рта у нее презрительно опущены, будто налиты тяжестью. Они нависают над Ингой. Инга проходит под ними и снова оказывается на улице.

ЗНАКОМОЕ ЛИЦО

Вечером веки слипаются. В голове уже тикает будильник. Во сне вы беспокойно вздрагиваете. На улице тяжко и глухо падает дождь. В окнах напротив загорается свет. Не доглядев сна, вы поднимаетесь. Стоя на полу босыми ногами, протираете глаза. Тупая боль от пяток до горла. Под ледяной струей вы чистите зубы белой пастой, ибо день начался.

Прорезиненные подошвы ступают по улице, сквозь туман облаков и бетона, а в голове спешат часовые стрелки. Мост через канал. Из-под ног убегает вода. Отражение никак не минует тиховодья, и вы ускоряете шаг. Теперь внизу плывут пятна, похожие на страны, о которых известно из газет. Там восточный блок, там — западный, там — диктатура пролетариата, а там — предприниматели и рабочие. Зябко ежась, вы входите в восьмичасовое ущелье между бумагами или железяками. Здесь ваше место, рабочее место. Уже при входе шевельнется приятное чувство: тот, кто помоложе или ниже чином, снимает шапку и здоровается первым.

Солнце кажется круглым и тусклым. Сквозь разогретые стекла оно прожигает в мозгу черную дыру. Вертя в руках железяки или бумаги, вы отсутствующим взглядом провожаете мух, летающих за разогретым стеклом. О бумагах или железках говорится бумажным и железным языком, стандартными фразами, за которыми не разберешь лица говорящего. Грамматика профессии диктует эти фразы. Лица при этом то морщатся, то вновь разглаживаются.

Белые конверты. На них написаны фамилии. Вы преисполняетесь чувством собственного достоинства.

Глянув украдкой по сторонам, вы бережно засовываете конверт в карман. В конверте шелестят деньги. На них покупаются вещи, благодаря которым ваши квартиры становятся похожими на вас.

В квартире, посреди комнаты, сидите вы, широко расставив локти и колени, и, вперившись взглядом в стену, мечтаете. Пустое место, оно еще дышит, еще не похоже на вас? Вы говорите: тут не хватает шифоньера, здесь ковра, сюда повесили картину. Потом: обставим еще одну комнату. Затем: заведем ребенка. Над ним вы трудитесь в поте лица — полгода, дважды в неделю, вечером после телефильма.

И вот — шифоньер, ковер, квартира и, наконец, ребенок, похожий на вас.

Ребенку говорится: это хорошо, а вот это плохо! Друг другу же вы говорите: это плохо, но хорошо, что не хуже. И вы довольны.

Бренча связкой ключей, вы вылезаете из собственной машины. Суете палец в детскую ладошку. Идете по магазину, приглядывая покупки.

Неожиданно в безликой толпе появляется неприметное лицо, знакомое вам со школьных лет.

— Это же Инга! — восклицаете вы. — А это мой муж, моя жена, мой ребенок.

Затем вы спрашиваете, как у нее дела, и начинаете почесывать прыщик на руке, ибо в ответ Инга лишь пожимает плечами. Вам известно, что Инга пописывает и ее печатают. Вы сообщаете ей об этом и спрашиваете, где она живет. И у вас явственно проступает второй и третий подбородок:

— Как? До сих пор без мужа, без ребенка? И машины нет?

Вы спрашиваете, почему у Инги ничего нет, ведь она же пишет. Вы говорите, что отец остался там-то, а мать уехала. И другая Инга уехала, Герхард тоже.

— А ты еще даже заявление не подавала?

Глядя Инге в переносицу, вы думаете, что худой она была всегда.

Вы приглашаете Ингу в гости — поглядеть на квартиру. Ребенку, ковыряющему в носу, велите попрощаться с тетей. Тот прощается, и при этом у него проступают второй и третий подбородки, совсем как у вас, и взгляд такой же скользкий. Глянув на Ингу сверху вниз, вы откланиваетесь.

Инга идет и идет. На губах у нее узенькая усмешка, которая кривит ей рот. Инга это знает. Она идет и идет.

МИРЧА НЕДЕЛЧУ

Мирча Неделчу родился в 1950 году в Фундуле. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Опубликовал сборники рассказов «Приключения во внутреннем дворике» (1979, Премия Союза писателей), «Эффект контролирующего эха» (1981). Роман «Садовая малина» (1984).

Рассказ «История походного хлебозавода № 4» взят из антологии рассказа 70—80-х годов «Архипелаг» (1981).

ИСТОРИЯ ПОХОДНОГО ХЛЕБОЗАВОДА № 4, «УВИДЕННАЯ СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ» КАПРАЛА Г. П. ПО ПРОЗВАНИЮ «ПРОСТОТА»

(Обычно он сидит на корточках, ссутулившись (то ли не любит стоять, то ли ему трудно), ничуть не смущаясь, что собеседники смотрят на него сверху вниз. Много курит (почти две пачки «Мэрэшэшть» в день), а когда говорит, пришепетывает: у него нет передних зубов. Диковинно в устах человека его возраста и невеликой грамотности звучат современные словечки, которые он, впрочем, употребляет всегда кстати и с удивительной непринужденностью. Родился он в 1907 году — стало быть, ему скоро стукнет семьдесят).

ПАМЯТКА, ЧТОБ НЕ ЗАБЫТЬ: Из Меджидии погнали нас 17 марта 1942 года, во втором формировочном батальоне держали три дня, после чего выдали сухой паек на четыре дня и отправили в Тирасполь, оттуда в Одессу, а из той Одессы препроводили в деревню Спиридоновку, где согласно приказу в день 25 марта на благовещенье принял командование над хлебной печью.

НА ВЕРБНОЙ НЕДЕЛЕ, 30 марта 1942 года. Сегодня, в вербный день, пришлось грызть черствые лепешки, одно слово — дерьмо, надо бы хуже, да некуда, — вот тебе и хлебное дело, а работать ни разу еще не довелось — переехали в село Ранжево. День-деньской прохлаждаемся, живот с голодухи подвело, от холода трясемся. Писано в день 23.III.42.

Сразу заметно, что этот румынский солдат, только что услышавший возвышенный приказ: «Повелеваю вам перешагнуть Прут!», никакого героического порыва не испытывает. Не успел до фронта добраться, а его занимает одно — качество пищи.

31 марта 1942. Живем в селе Александровка у Черного моря в двадцати верстах от Одессы на шоссе Одесса — Николаев, любуемся на грозное море. А наш Первый кавалерийский полк и германские части сторожат его, боятся, как бы русские не высадились. 3 апреля 1942 года. Шли колонной в Николаев, и тут на шоссе повстречался Теодореску из Валя Пресни, племяш Григоре Тывнэ, сказал, будто намедни тут проходили сынок Попы Велеску Александру и Булгаров Ионел. 4 апреля 1942. Утром проследовали дальше к фронту, дошли до деревни Зеленое, что в десяти км от Николаева, где мы и стали на постой в ночь под пасху. Подвода отправилась к шоссе, туда машины привезут пасхальный рацион, то есть папиросы и жратву, а мы все ждем.

ПАСХА. 5 апреля 1942. Встал рано, помылся, надел чистую рубаху, после чего хозяйка поднесла яйцо и ломоть кулича и еще творогу, только подсахаренного (ну и привереда!). После чего вызвал нас младший лейтенант и выдал два кулича, четыре яйца, пачку спичек и пачку табака на брата. 5 апреля после обеда. Только поели — началась завируха, в двух шагах ни зги не видать, отсиживался в хате, на улицу глядел.

6 апреля 1942. Сегодня, на второй день пасхи, кончилась метель, настала погода. С 12 часов заступаю на дежурство. В 12 часов дали нам фасоль с окороком, всего-то с гулькин нос, будто не солдаты мы, а пленные, да еще ломоть кулича.

7 апреля 1942. Сегодня после кофея хозяйка угостила кружкой молока, правда жидкого, из него, видать, сепаратор весь жир выцедил. (Выше было замечено, что Г. П. привереда — и чем ближе к фронту, тем больше он привередничает.) После чего мы отправились на околицу для произведения учебных стрельб. Тогда же выдали нам по бутылочке горячительного да по литру вина до обеда — меня и развезло. После чего я поел и соснул малость, а потом простирал себе белье, полотенце, платок.

8 апреля 1942.

С утра нас построили и повели в колхоз, чистить хлев с настилом, где будет стоять наш упряжный скот. Нашел я ствол русского автомата и патроны, приспособил для моего ружья. Сегодня пожаловали и остальные работники пекарни из Тирасполя, сказывают — завтра переправа через Буг, поначалу в село Варваровку, а там за Бугом — город Николаев. Завтра, 9 апреля, вся пекарня двинет на фронт нагонять дивизию.

9 апреля 1942. Утром 9.IV выехали из села Зеленое в направлении Варваровки, что на реке Буг. Шагали ходко, в село вошли в 12 часов, где сразу по прибытии поели.

10 апреля 1942 года отправил почт. откр. своим. Сегодня же произведена очистка колес печи и их мойка речной водой из Буга, где мы находимся, к тому же написал две почт. отк. — одну жене, другую свояку Г. Булдуле. Писано в расположении части села Варваровка на берегу Буга, а дядька Пукя насвистывал на свирели уезд Влашка село Штирбей Водэ. (Заметьте, насколько текст верно отражает условия, в которых автор пишет дневник.)

11 апреля 1942. Сегодня латал сопревшую рубаху и в голос причитал: где ж ты, где ж ты, милый друг жена, посмотрела б ты, чем я тут занимаюсь. А писано тут у Буга, село Варваровка, уезд Очаково. (Конечно, была бы возможность, Г. П. не преминул бы сфотографироваться на берегу Буга.)

Сегодня же, как повели нас обедать, так вместо жратвы мытарили муштрой, и все из-за двух конюхов — они играли в орлянку, и госп. капитан Шороагэ застукал их и расшвырял деньги и еще отстегал их по голой ж. 10–15 раз. А русские мужики да бабы глазели, как их хлестали.

После обеда. Сегодня, в субботу 11 апреля, мл. литенант врач сделал нам уколы в селе Варваровка — всю ночь ворочался я от боли. (Сразу видно, что эта запись не по следам событий: заглавие «После обеда» скорее говорит о времени события, нежели о времени написания. Выше оба обстоятельства почти совпадали. На этот раз очевидно: строки написаны утром другого дня.)

12 апреля 1942. Сегодня утром произведена инвантеризация обмундирования каждого солдата.

После обеда. В 12 часов ели вонючую уху — свиней и то с нее стошнит. А после отослал домой письмо в конверте без марок.

13 апреля 1942. Утром нас погнали в поле, где проходили военное обучение в индивидуальном порядке. После обеда заступил начальником караула при хлебозаводе.

14 апреля 1942. С нынешнего дня переходим на немецкое снабжение пищепродуктами, а среди них я видел консервные банки, сыр, масло, папиросы, говорили, будто дадут и конфехты, а на самом деле дали одну жареную картоху, капусту и консервы и 250 гр. хлеба.

После ужина. Вечером. Дали пахучий чай с гвоздикой, не больно сладкий и 40 грамм прессованного масла и капусту с колбасками — оставили немного и на утро к кофею. (Это «немецкое снабжение» — неожиданно проникшее в текст загадочное явление — заставило Г. П. превратить на несколько дней свой незатейливый дневник в перечень блюд, откуда видно, что и тогда немцы были доками по части пропаганды. Фашизм, да и всякая технобюрократия умело использует ее. Любое улучшение условий жизни преподносится простому человеку в потоке загадочных слов, владение языком становится важным источником политической силы.)

Собачий холод 15 апреля 1942. Утром кофей и немного хлеба с маслом. Весь день на складе, таскал продукты для солдат 4-й дивизии.

16 апреля 1942. Мятный час с мермаладом, в 12 — уха, работаю на продуктовом складе дивизии. После обеда, то есть вечером, уха и масло.

17 апреля 1942. Сегодня пекарня отправляется за Буг, а я еще остаюсь на 4 дня в Варваровке. Вечером спали с госп. Буковски на другой квартере.

18 апреля 1942. Кончили работу в продуктовом складе, переехали через Буг около 3 часов дня, отправились на пристань для продолжения движения. Здесь я писал на зеленой лужайке и смотрел, как грузяца войска на фронт. Капр. Г. П. (А насчет «снабжения» и списков блюд больше ни звука. Уж не Буг ли да зеленые лужайки на его берегах виноваты?) Василе Енчу поднес пачку табака и папиросы и еще дал 3 марки.

19 апреля 1942. Ночью самолет подбросал штук пять бомб на город, где я провел первую ночь. Писано утром дня 19 апреля в воскресенье. Сегодня же побывал на вокзале, где погружался 4 Саперный батальон, и там повстречал Василе Дж. Енчу, Василе Нечу, Савов Костикэ и Петре Бици из Прясны — все ехали на фронт в составе одной дивизии.

Вторник (?) 20 апреля 1942. Сегодня ходил на базар, купил там брючный ремень да десять кремней для зажигалки за 2 марки, а ремень за полмарки. (Расчетливость покупателя тут явно возобладала над сдержанностью рассказчика.)

Среда 21 апреля 1942 г. Написал почтовую откр. и передал с человеком — он едет в наш 2 формировочный батальон, обещался кинуть открытку в ящик на Северном вокзале Бухареста. На пристани, где грузили 6 Батарею и командный состав 2-го Дивизиона легкой антилерии, встретил Оицэ, сынка Марина Дуци, наговорились вдоволь, он мне пачку папирос отдал. После обеда выдали 39 папирос, масло, карамельки, консервы и хлеб.

Четверг 22 апреля 1942. И сегодня наведался на Базар, походил там немного. Заплатил марку за 6 кремней и фитилек, и еще папиросу за два рыболовных крючка. На Базаре продают всякое тряпье, еду, буханка в 2 кг стоит 360 леев или 6 немецких марок. На этой толкучке можно много чего стоящего купить, да не за деньги, а за табак. Кажный «чоловик» только про табак и спрашивает. Писано в доме Дядюшки Александра. Кир. Г. П.

На святого Георгия в пятницу 23 апреля 1942 года. Сегодня погрузка и отправка на фронт из города Николаева под немецким водительством (явно заимствовано из речи, которой его потчевали перед отправкой). А ехать нам 500 км поездом, два дня и две ночи, и 100 км пехом да всухомятку. Утром побрился и сложил ранец. Набрел на кума Тудора Бици, долго с ним калякали сегодня на Тираспольском вокзале. (Интересно, помнил ли капрал или запямятовал, что день, означенный выше, был днем его именин?)

24 апреля 1942. Уж целые сутки, как наш эшелон вышел из Николаева — по дороге на фронт пачка табака продавалась за 240 леев, в жизни такого не видывал. Где мы тут проезжаем, много разных фабрик, электрических заведений, поезд и тот на электрической тяге. К вечеру прибыли в город Днепр Петровский, откуда отправились дальше по мощеному шоссе, пройдя через весь город, что зовется Днепр Петровский. Было около полуночи, а дома тут повиднее будут, чем в Бухаресте, высоченные. Всю ночь шли пешкодралом, вконец измотались с голодухи и долгого хождения.

25 апреля 1942. Находимся в деревне близ города Днепр Петровский, где на утренней стоянке кипятили чай, а в 12 ч. нас кормили добрым борщом, здесь я видел дома, насквозь прошитые пулями с самолетов. После обеда получил две пачки табаку, сорт 3. А тот мост через Днепр, по которому мы переходили, построен так: понизу идет поезд, поверху — машины и трамвай, что едет из города Днепр в город Петровский, почему город весь назван Днепр Петровский, а река Днепр течет прямо промеж них. Писано здесь за одним столом с серж. Симион Василе и серж. Попа Василе из Ясс ул. Реджией № 14.

Воскресенье 26 апреля 1942. Сегодня выдали нам по 43 папиросы, куску мыла для бритья, куску для мытья и еще куску для стирки, а выдано все это потому, что мы теперь на немецком довольствии. (Опять? Интересно, была ли тогда такая знаменитая марка мыла, как «Рексона»? А коли была, так в какой мере она связана с продукцией лагерей уничтожения?) После обеда во второй раз сделали укол против холеры, а утром снялись с места и перли 35 км.

Понедельник 27 апреля 1942. Заночевали в деревне Новомосковски, видное место, спал у портного, утром последовали в село Знаменовка — пешего хода 20 км.

28 апреля 1942. Сегодня сухой паек и цуйка.

Прибыли в село Знаменовка и стали на постой, а завтра погонят дальше.

В пути видел побитые машины — грузовики, танки, пушки, снаряды, разные ящики с амуницией и гильзы стреляные. Тут больше воевали немцы, всюду одни немецкие погосты. Прошли два моста, сколочены крепко.

Среда 29 апреля 1942. Двигаемся все пехом, а дороги трудные, по четыре упряжки волов на печь — и то едва ползут. Военные машины совсем разбили дороги. (Нам, тем, кто родился во второй половине XX века, то есть по меньшей мере на восемь лет позднее описанных капралом Г. П. событий, рассказали немало об этой ужасной, второй по счету всемирной бойне. И объяснили также, что если неизвестно еще, каким оружием будет вестись третья война, то в четвертую люди уж наверняка сражаться будут пращами. Объяснили и много другого. Но до сих пор никому из нас не было известно, что во вторую мировую войну на фронт шли помимо прочего и воловьи упряжки, что им пришлось переправляться через Буг, Днепр, Дон и другие водные рубежи. Те самые упряжки, что так напоминают мирные картины нашего Григореску[3]. Упряжки с возами, на которых были укреплены Печи Для Делания Хлеба. А напрасно нам этого не говорили…) Прошли около 24 км через населенные пункты Новомосковски, Орлинщина, Зломеновка, Карабиновка, Метровка, Маврена, Лехачева, Павлоград. Говорят — в последнем остановимся и начнем выпекать хлеб. (Значит, в пути их все же не заставляли печь хлеб. Даже эти несчастные картофелееды поняли, наконец — и, должно быть, впервые в жизни, — что для того, чтобы выпекать настоящий хлеб, надобно прочно осесть на земле, глубоко в нее пустить корни.) А пока шли эти 24 км, видели повсеместно машины, развороченные пулями и снарядами, и воронки от бомб, и осколки от снарядов, и брошенные в поле горелые гильзы. Кинутые вещи, колеса от грузовиков, скаты, разные детали и многое другое.

Четверг 30 апреля 1942. Сегодня с трудом прошли 20 км. Дождит, грязь непролазная, впрягали по десять упряжек, только ярмо сломали, колесы по самую ось вязнут в грязи. Весь день маковой росинки во рту не было, только в 8 вечера и поели.

Пятница 1 мая 1942. Сегодня, 1 мая, стояли в деревне Межерич, давали скотине передышку. В 12 дали по четвертухе хлеба на весь день да миску борща с фасолью (потому что), из-за дурной погоды хлеб нам не подвезли.

Суббота 2 мая 1942. Все там же — в Межериче. Дорога никудышная, вот и стоим на месте. Вчера, 1 мая, получил первую почт. откр. от Штефана и Апостоликэ, а сегодня, 2 мая, ответил сразу. Выдали нам по две почт. откр. — писать домой. После обеда выдали по пачке табаку и сделали уколы от тифа.

Воскресенье 3 мая 1942. Спокойный день, только смазали печной механизм, другого ничего. Вёдро, солнце. Пока пишу, кто-то наяривает на гармошке. После обеда выдали нам трубочного табаку, меду и папирос.

Понедельник 4 мая 1942. Стоим в лесу, обедаем в лесу, только без хлеба — пожадничал, до времени умял.

Вторник 5 мая 1942. Сегодня выдали нам хлеб да 27 папирос, немецких, но первого сорту. За все дни пути не был так сыт, как сегодня.

Среда 6 мая 1942. Сегодня оставляем Павлоград, едем дальше все вперед и сегодня же получил почт. откр. от жены.

Четверг 7 мая 1942. Всю ночь добирались пешим ходом к фронту. Господин капитан приказали мне идти впереди колонны для безопасности, а до фронта осталось 18 км. Стоим в селе Варваровка 2. (Не будь этой двойки — можно было бы подумать, что они двигаются по кругу.)

Пятница 8 мая 1942. Утром, не доехав 12 км до фронта, встретил Неду М. Петраке из Прясны. Сегодня же выдали нам трубочного табаку, папиросы и сигару… Сейчас 5 часов пополудни, готовимся в путь поближе к фронту, всю ночь, пока шли, слышали пушечную пальбу.

Суббота 9 мая 1942. Сегодня, то есть в ночь с 9 на 10 мая, придется пройти еще 12 км к фронту. Отправление в полночь, а теперь, когда пишу, вся земелюшка дрожит от пушечных залпов. Ночью то и дело запускают ракеты, землю освещают. Сегодня улегся после 12, приснилось, будто поругался с Тикуцэ и Дадой за то, что вошли в дом и все в нем переворошили. И тогда же привиделось, будто женился я на Бурдулевой Сице, затем что она девка на выданье. А Рэдица моя вроде бы померла, и я вдовый, сохрани нас боже от такой напасти. Писано в селе Алексеевка по прибытии туда в день 10 мая.

Воскресенье 10 мая 1942. 50 дней пробегли как один, а мы только добрались до места, где будем хлеб выпекать. Сегодня, 10 мая, мы находимся в 12 км от последних позиций антилерии, пушки так гудят, аж земелюшка дрожит. Спим в палатках, на дворе холод собачий — руки зябнут.

Понедельник 11 мая 1942. Село, куда мы прибыли, чтоб выпекать хлеб для солдат 4 Дивизии, называется Олессинка — в 12 км от линии фронта.

Вторник 12 мая 1942. Утром — строевые занятия, после обеда достали печные трубы, приладили их на случай выпечки хлеба, после чего нам выдали шиколад, кофе и по сигаре.

Среда 13 мая 1942. Наводили порядок, устраивали земляные гряды, таскали дерн.

Четверг 14 мая 1942. Сегодня светлый праздник вознесения господа нашего Иисуса Христа, а нас, вместо того чтобы отдыхать, заставили опять работать, как в день 13 мая.

Пятница 15 мая 1942. Прошел год, как меня мобилизовали, и прошлой ночью, то есть с 14 на 15, я почти совсем не спал из-за налетов, от страха бежал в одном исподнем в поле, где лежали и остальные. Сегодня прилетел немецкий самолет и сел недалеко в поле. Говорят, почта. Нынче же в день 15 мая ввечеру встретил Рэдукану Г. Марина, и пока мы беседовали, Русская Антилерия такое выделывала — земля гудела.

Суббота 16 мая 1942. Недалеко от нас бомбила Русская Авиацыя, досталось и антилерийским частям.

Воскресенье 17 мая 1942. Ночь прошла спокойно, а утром опять заговорила Русская Антилерия, правда, и наши отвечали.

Понедельник 18 мая 1942. Сегодня пилили дрова, в это время проехали машины с ранеными из 5 Драбантского[4] и 20 Драбантского, а также 3 Кавалерийского полка. (Потрясение, испытанное капралом, осознавшим одновременность двух почти несовместимых фактов, передано здесь с удивительной сдержанностью. Как же могло случиться — хотелось ему, наверное, спросить, — что в то время, как я тут во дворе мирно пилю дрова, мои братья из этих столь звучно названных полков отправляются в тыл, втиснутые в немецкие грузовики, и криком кричат от боли? Но он не имел права ничему удивляться. Иначе — смерть. Интересно, однако, для кого писал этот капрал свой дневник? Рассчитывал ли он на пределенного читателя?)

Вторник 19 мая 1942. На нашем участке покойно (!) только едут да едут грузовики, полнехоньки ранеными из 7 Саперного и 5 Драбантского. (Я по-прежнему убежден, что немногословность и сдержанность записей о столь волнующих, в сущности, фактах вызваны не самоцензурой, а смутным страхом.)

Среда 20 мая 1942. В 12 ч., должно, пошла в наступление 4 Дивизия, потому как без умолку молотит антилерия. Сегодня в 4 часа дня моему Ионикэ минет 8 годков. (Я склонен думать, что капрал Г. П., окончивший всего лишь пять классов начальной школы, владеет высоким искусством риторики. Мог бы он иначе поставить рядом два подобных предложения?)

Четверг 21 мая 1942. Сегодня на нашу долю выпали трудные испытания (эту фразу он от кого-то, конечно, услышал, но вот какое у нее получилось продолжение), как бы не пришлось нам дать деру, противник нас почти окружил, а мы все чего-то ждем. (В чем же причина таящейся здесь драматичности? — мог бы спросить аналитик. В этом соседстве «заимствованной» фразы и выражения прямого, хотя и сдержанного ужаса? В этом «все чего-то ждем»? Или в наших исторических познаниях? Ведь нам хорошо известно, что в том, 1942 году человечество поставило на карту все.

Вызвана ли эта драматичность нашим сегодняшним отношением к этим фактам? Тем, что мы знаем, что нашим великолепным Кавалеристам и Драбантам, Саперам и Делателям Хлеба приходилось играть краплеными картами? Или мы просто обеспокоены судьбой капрала Г. П., ибо еще не знаем, кончится ли его дневник через день или через год?)

Пятница 22 мая 1942. Весь день пилили дрова для печей.

Суббота 23 мая 1942. Приготовились к выпечке хлеба, растопили печи.

Воскресенье 24 мая 1942. Сегодня, 24 мая, начали выпекать хлеб, добрый, белый как снег хлеб. (И кто это додумался сделать из Г. П. воителя?)

Понедельник и вторник 25 и 26 мая. Все время выпекали хлеб, из 6 Корпуса и 4 Дивизии приезжали машины за продукцией.

Среда 27 мая 1942. Опять же производим хлеб, я — в ночной смене. Сегодня хлынул дождь и застал меня при корыте с бельем. (Итак, капрал Г. П., точно рачительная хозяйка, выпекал хлеб и стирал белье в степи недалеко от Буга. Только вот беда — порой лили дожди и ненастье заставало капрала у корыта с бельем.)

Четверг 28 мая 1942. Опять же пекли хлеб, а как кончилась смена, залез в палатку, где пролежал до 12 ч., а после отправился на выгон и там во сне увидел Матушку — будто она лежала в постели, а потом показался и шурин Панаит, а под конец привиделся пожар у крестного, горел камыш и скирда соломы, и он перебрался к господину учителю, да и там все полыхало.

Пятница 29 мая 1942. Сегодня выпечка прекратилась, завтра отправляемся ближе к фронту.

Суббота 30 мая. Воскресенье 31 мая и понедельник 1 июня 1942.

За означенные дни прошли 100 км через Лозовую, маленький городишко, а какие деревни, не упомнил названий. По дороге видели разбомбленную немецкую технику, убитых немецких коней со всей сбруей, на обочине ящики с тротилом, а на дорожном повороте место, где бомба угодила в машину, раскидала ее на мелкие части, а воронка такая — телега влезет. В городе Лозовая видели дома, прошитые пулеметными очередями. В понедельник 1 июня добрались до Барвенкова, в 12 часов ночи стояла полная и светлая луна (как в стихотворениях Болинтиняну[5] о Михае-князе). Нарвал травы, постелил и заснул, а на второй день 2 июня накрыли палатками печи и приготовились выпекать хлеб. На дорогое мы видели венгерские и итальянские части, с итальянцами заговорил, оказалось, много понятных слов, схожих с нашими.

Среда 3 июня. Сегодня стирали белье, выдали новые рубашки, старые совсем истрепались. Говорят, в лесу на берегу Донца русские части, их оттуда никак не могут вытеснить, разве что лес поджечь. Пишу вечером, а по шоссе идут десятки и сотни немецких танков из Крыма — на фронт. Водители, то есть танкисты, в голубых формах с черными пилотками и в очках. Находимся в Барвенково, маленьком городишке, где я нашел фаянсовую чернильницу.

Четверг 4 июня 1942. Сегодня заступил в дневную смену по выпечке хлеба. После 12 часов пошел ливень, густой, будто дымная стена, здорово подмочил мешки с хлебом и мукой.

Пятница 5 июня 1942. Опять же выпекали хлеб, а после обеда пришла баришна, по-нашему Домнишоара, будет работать с нами. Пока я пишу, налетели два самолета, сбросили бомбы.

Суббота 6 июня 1942. Ничего нового, все хлеб пек, а как только кончилась смена, пошел к лагерю военнопленных, обменял кусок хлеба на ремешок.

Воскресенье 7 июня 1942. Дождь и бешеный ветер. После обеда вдруг налетели пять английских самолетов. Зенитки стреляли во всю мочь, но ни одного не сбили.

Понедельник 8 июня 1942. Сегодня, как и вчера, холодный дождь и сильный ветер, стужа такая, что стынут руки, всю ночь дрожмя дрожал.

Вторник 9 июня 1942. Опять сегодня пожаловали самолеты, покружили, но бомб не скинули. Зенитная антилерия стреляла по ним, они и улетели. Потом во второй раз прилетели, бомбили, а наша антилерия сбила два самолета, я сам видел место, куда они упали.

Среда 10 июня 1942. Всю ночь с 9 на 10 шла бомбежка, досталось вокзалу, на путях стояли вагоны с бочками бензина, те враз заполыхали. Сказывают, ихний генерал Тимошенко собрал большое войско, налаживался наступать, а его потеснили. С 1 по 10 июня будто захватили в одном лесу много танков, машин, пушек и разного рода оружие и боеприпасы.

11 и 12 июня 1942. Оба дня были покойные, занимались только выпечкой хлеба.

13, 14 и 15 июня 1942. И эти три дня выпекали хлеб, было тихо, самолеты не летали.

Вторник 16 июня 1942. В ночь с 15 на 16 в час пополуночи стал накрапывать дождь, но молнии полыхали во все небо. Случайно угодило в одну избу, та сразу сгорела со всеми людьми. Видел своими глазами, страшно до жути. (Конечно, капрал вкладывал в слова «случайно», «страшно до жути» свой особый смысл. Впрочем, смысл вполне понятный.)

(7 февраля 1977 года, четверг.

Узнал случайно от племянника капрала, который учится в восьмом классе, что Г. П. захворал и госпитализирован в Ф. для обследования. Он пытался бросить курение, и это, кажется, не пошло ему на пользу. Надо будет проведать его.)

Среда 17 июня 1942. Занимались только выпечкой хлеба, на фронте тишина, противник не атаковал.

Четверг 18, Пятница 19 и Суббота 20 июня. Выпечка хлеба проводилась спокойно, налетов не было. Немцы заняты тем, что вывозят захваченную добычу — пушки, пулеметы, ручн. пулеметы, минометы разного калибра, винтовки, телефонный кабель и поношенную обувь.

КАК И В ПРЕЖНИЕ ДНИ ТИШИНА И ВЫПЕЧКА ХЛЕБА. (ЛУЧШАЯ ПОЭМА В ЧЕСТЬ ДНЯ 21 ИЮНЯ 1942 Г.)

Понедельник 22 июня 1942. Сегодня, в понедельник 22 июня, весь день летали к фронту трехмоторные самолеты, там большой лес, деревья с метр в обхвате, а то и больше, и лес тот будто окружен румынской армией, а фронт обогнул лес и двинулся дальше, на восток, через Дон.

Вторник 23 июня 1942. Сегодня привезли около 300 раненых в госпитали города Барвенкова из 20 Драбантского и тоже из 21 пех. и 5 Драбантского полка.

Среда 24 июня 1942. В ночь с 23 на 24 около 10 часов опять налетели самолеты, шарахнули три бомбы недалеко от нас, где мы стоим с хлебозаводом. Я в то время стоял смену, выпекал хлеб и маленько было вздремнул, а тут сразу вскочил, не знал, куда деться, со страху лег и прижался к земле.

Четверг 25, Пятница 26 и Суббота 27 июня 1942.

В общем, спокойно, только ночью кружили самолеты противника.

Воскресенье 28 июня 1942. В этом городке Барвенкове мы выпекали хлеб с 3 по вторник 30 июня, после чего, дескать, поедем вперед к реке Донец.

Понедельник 29 июня 1942. И в эту ночь с 29 на 30 июня около 10 часов вечера прилетел самолет и шарахнул 3 зажигалки, но ничего не поджег.

Вторник 30 июня 1942. Работа прекращена, материальную часть погрузили и в 6 ч после обеда отправление в село Лузум все ближе к фронту на реке Донец.

Среда, 1 июля 1942. Едем на северо-восток, все к фронту. Из Барвенкова тронулись вечером 30 июня в 6 часов вечера. Как прежде на дорогах видели покореженные машины, танки, тракторы, здоровенные пушки, всю ночь шли пехом и далеко видать был фронт, как горели ракеты и из самолетов сыпались бомбы. Шоссе строено не из камня, а из мела, и утром мы, пройдя 30 км, прибыли в деревню. Весь день таились в перелесках. Вечером в 6 часов опять двинулись в путь все в том же направлении на северо-восток, до деревни Лузум осталось 14 км. При подходе к деревне Лузум увидели на краю русские дзоты, и еще прошли немного, и увидели 6 разбитых танков. Спустились к селу и переправились через Донец по новому мосту, что навели немцы, и расположились в саду в 1500 м от деревни, где и начали выпечку хлеба. Всю дорогу проделали ночью, боялись налетов Русской Авиацыи.

Пятница 3 июля 1942. С этого дня маюсь животом и в субботу 4 июля и в воскресенье 5 июля понос. В остальном тихо, только 4-го самолет шарахнул 6 бомб, правда, далеко — 1000 м от нас.

Понедельник 6 июля 1942. День и ночь производили выпечку, стоим около жел.-дорожного моста. Немцы работают круглые сутки, ночью при свете электрических ламп, а когда налетают самолеты, гасят свет и драпают в укрытие. У немцев паровая баба — она загоняет сваи в землю и автоматическим молотом заклепывает их.

Вторник 7 июля. В означенный день заглянул ко мне серж. 21 Пехотного Бухарестского полка, дал ему две буханки. Сказывал он, будто капит. Тоне Марин из Пырлиты убит, хотел захватить два русских дота и по оплошке угодил под перекрестный пулеметный огонь — разнесло в клочья.

Среда 8 июля.

(Мы переходим к концу первой из тех трех тетрадей, с которыми капрал Г. П. по прозванию «Простота» позволил мне недавно ознакомиться. Начиная с первых страниц серии книг «Наши воины» и до сегодняшнего дня, мы немало успели узнать о храбрости румынского солдата. И все же читающий этот дневник не может не задаваться вопросом: откуда у этого капрала Г. П. столько героизма? Слыханное ли дело! Дойти почти до самого Сталинграда и все это время жаловаться на качество пищи и прочие мелочи жизни, день-деньской только выискивать недостатки, отделаться царапиной на ноге, и то наткнувшись по недосмотру на гранату в тот самый момент, когда он «следовал в клозет», отделаться вывихом ноги из-за неудачного прыжка с телеги — и это на войне, унесшей миллионы жизней. А он все бубнит по поводу дурной пищи… Это же черт знает что! Но с другой стороны, задайтесь вопросом, который некогда выразил поэт: «Что нужно было тем войскам?» — и лишь тогда героизм, проявленный капралом румынской армии по прозванию «Простота», начальником печи походного хлебозавода № 4 в 4-й дивизии, предстанет в своем истинном виде. На первый взгляд может показаться, что героизм этот «поставлен с ног на голову», что он больше походит на свою противоположность. Но это только потому, что причина предстает в искаженном свете. Мы ведь прекрасно осведомлены, во имя чего шли на подвиг Пенеш-Куркан и девять его воинов из васлуйской земли, которых «с сержантом десять было»[6], а также Еремия Григореску и его солдаты на поле Мэрэшэшть, или жертвы расправы в Мойсей, застывшие на века с высоко поднятыми головами на памятнике скульптора Гезы Виды[7]. Но мы ничего не знаем о том, что нужно было капралу Г. П. по прозванию «Простота» (из деревни Г., уезда Ильфов) на берегах Дона, когда дома у него дел было невпроворот, и уж тем более не знаем, чего ради он должен был там сражаться. Итак, раз сама причина, как диалектика Гегеля, поставлена с ног на голову, то и мы не должны удивляться тому, что и следствие выглядит таким же образом. ПО ТОМУ, ЧТО ОН ДЕЛАЛ, И ПО ТОМУ, ЧЕГО ОН НЕ ДЕЛАЛ, Г. П. БЫЛ ТОЖЕ ГЕРОЕМ.)

В ночь с 7 на 8 июля опять налетели самолеты и бросали ракеты, чтоб нас выследить, но бомб не кидали.

Четверг 9 июля 1942. Выпекаем хлеб, день спокойный, без налетов.

Пятница 10 июля 1942. Из города Изюма переезжаем в село Первомайское. Всего три дня пути, а у переправы через Донец я искупался. Над рекой стоит деревня Тарбурестово, тут гремели самые жестокие бои, где сложил голову и Дуцэ М. Ион из Прясны, сынок Марина Дуцэ. За деревней большой еловый бор длиною в 40 км и шириной в 16 км, там тоже были кровавые бои. В тех местах зыбучие пески, особенно в лесу, ступишь — нога по самую щиколотку утопает. Каково тут перетаскивать продукты и амуницию!

(Четверг 17 марта 1977 года. Г. П. выздоровел. С завтрашнего дня собирается выйти на работу. Он трудится поденно на строительстве подъездных путей в Дж. Как кооператор-пенсионер, он имеет на это право. «Мог ли я предположить, господин учитель, что доживу до сегодняшних дней? Что и в наводнении не утопну, и недавнее землетрясение меня обойдет?»[8] Затем он поведал мне, что крепко хворал, «дохнуть невмочь было», потому как пил зимой студеное вино и повредил себе «гортань». По всему видно, в каком-то смысле капрал Г. П. чуточку бессмертен.

Первая из трех тетрадей завершается перечнем предметов «вверенного каждой единице обмундирования». Но так как это не таинственная «рукопись, найденная в бутылке» и не простой дорожный или фронтовой дневник, я буду с читателем искренен до конца и открою ему последнюю запись в третьей тетради. Ибо Г. П. сумел в той всеобщей панике, какая охватила в 1944 г. отступавшие части, добраться до Бухареста и предстать перед начальством своего полка.)

Суббота 3 августа 1944. Сегодня — проверка оружия. У меня его не приняли по причине загрязненности.

(Оказывается, до этой даты ни единая пуля не вылетела из ствола винтовки капрала Г. П.)

Воскресенье 8 мая 1977 г.

Сперва он шагает берегом равнинной, широкой и спокойной, реки, потом поднимается на пологий холм, удаляясь от берега, пересекает только что засеянное поле, доходит до опушки леса в Головне. Воскресная послеполуденная пора. Он набивает, словно ватой, уши особого рода тишиной (птичьим пением, легким шелестом ветерка в новорожденной зелени, легким треском и шорохом сухих веток и палой листвы под ногами). Начало мая в старой равнинной роще. Слова «тропка», «высокие травы», «поляна», «птицы», разумеется, тут бесполезны, бессильны, никчемны в мире этих форм, красок, просторов, колебаний воздушной волны и ощущений неразрывной связи своего тела с ними. В том, как глаза не хотят оторваться от тонкой струйки воды, как ухо жадно ловит журчанье ее, а губы пьют, нет ничего общего с абстрактным содержанием понятия времени. Все это правильнее было бы назвать сном, но ведь уединение прекрасно обходится без слов, их и так чересчур много для наших надобностей.

А уж о светлом возвышающем аромате гроздьев цветов, облепленных жужжащими насекомыми, которых мы заставляем работать на себя, лучше и вовсе помолчать. Да не раздастся суетное слово!

Итак, он возвращается той же дорогой (прошло три часа, если в подобные минуты время может что-нибудь значить), с трудом оторвавшись от лесной опушки, как от подлинника Андрееску[9], пересекает поле, спускается пологим косогором, вода — на этот раз обильная — снова приковывает взор. Дорога безропотно подчиняется мерному шагу, вдали появляются еле различимые очертания жилищ — стало быть, деревня близко, — а с ними возникает и целый ворох слов, возвращающих себе утраченные на время права.

Он входит в свой сад, затем в хату, в комнату, где телевизор торжественно беседует с полумраком. Никого нет. Слух по-прежнему отключен, взгляд неподвижен, губы, язык, горло еще не расстались с родником. Аромат жужжащих гроздьев, их белый цвет, возвышенная чистота которого многократно усилена соседством с островками зелени, вкус меда — все это обретает еще большую прочность. Но экран разрушает ее, он вспыхивает, мерцает, превращая темноту в фиолетовое свечение.

Комната постепенно наполняется людьми, сегодня воскресенье 8 мая 1977 года, в программе — несколько футбольных матчей. Стук игральных костей, звяканье стаканов, красное, очень недурное винцо. Ожидание. Экран медленно колышет свою подвижную, черно-белую пряжу, сыплет пригоршнями слова, которые мы пытаемся не слышать. Дядя обращается к племяннику.

— Ну что, парень, перекопал виноградник? У меня всего-то ряд и остался. Завтра перелопачу.

— Так завтра же 9 мая, — шутит племянник. (Будто 9 мая нельзя перелопачивать виноградник).

Собеседник принимает шутку, смеется.

— М-да, пасха. А вот тогда и в самом деле была пасха.

— Это в сорок пятом?

— Ага. — И удобнее усаживается: началась трансляция со стадиона.

Рев трибун, стремительная скороговорка комментатора обретают такую мощь, что того и гляди разнесут эту замкнутость слуха, приятную неподвижность взора, прохладу на губах и даже аромат цветущей бузины, еще сохранившийся в ноздрях… Тогда, в сорок пятом, мы только что миновали чешское село Веселы. В следующей деревне устроили ночлег в сарае. (Ну вот, теперь уж чувствам некуда деться от этого шума, мелькания картин, надежд и разочарований спорта.) Наше отделение, которым командовал капрал Николае, спало тогда в сарае жителя К.

…Утро, колодезь во дворе чеха, баклага, холодная вода, треск мотоцикла, остановившегося рядом с часовым… Эй, солдат, где у вас тут штаб 9-го егерского? Третий дом, а в чем дело?.. А в том, что Германия капитулировала, только ты помалкивай, приказа еще не было. Тут в сарай входит капрал Николае: подъем, сейчас получим приказ о наступлении, смирно! — уж они-то знали, что такое приказ о наступлении, вчера еле продрались через деревню Веселы — одеться! умыться! — немцы вон там за тем лесом, стройсь! Появляется младший лейтенант…

(Наши открыли счет, радость-то какая, звон стаканов, громкоговоритель доносит оглушительный шум трибун, да имеет ли хоть какое-нибудь отношение эта «невинная» агрессия к нашим измученным чувствам, к их такому хрупкому равновесию?)

…Так вот какое дело, ребята (мы-то уже кое-что успели узнать от капрала, но делаем вид, что ничего не знаем), война окончилась… ураааа, ааа… ааа… все небо в летящих флягах, а мы получили приказ обшарить тот лес, что впереди, только без единого выстрела.

(Первый тайм окончился, выходим на завалинку покурить.

Тропки, поляны, высокие травы, птицы, родники и одуряющий запах цветов бузины.)

…За лесом — высокая насыпь шоссе, бросок через насыпь, вперееед! перебегает один лишь паренек с ручным пулеметом, а на той стороне немец приказывает ему по-румынски (скажи пожалуйста, научились-таки говорить по-румынски!): СТОЯТЬ! Ни одного выстрела, паренька того я больше не видал, а мы 23 июля ушли из Чехословакии, неужто в плен угодил в последний день войны? Уж такая, видать, ему планида выпала на третий день пасхи…

Интересно, цветет ли в начале мая бузина в тех лесах за чешским селом Веселы?

СОРИН ПРЕДА

Сорин Преда родился в 1951 году. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Опубликовал сборник рассказов «Рассказы, оконченные еще до начала» (1981).

Рассказ «Отто Шмидт» взят из антологии «Десант 83».

ОТТО ШМИДТ

Отто Шмидт узнал, что у них с Маргаретой будет ребенок, лишь за два месяца до того, как вторая моторизованная дивизия покинула территорию Румынии. Он пытается объяснить все это по-румынски, но так коверкает слова, что и не разберешь, что он говорит. Хотя любой другой на его месте за минувшие тридцать лет и вовсе бы перезабыл все слова. Потому-то крестьяне из села Пучоаса улыбаются ему и понимающе кивают головами. Отто стоит возле своей машины и твердит все одно и то же: «Маргаретен. Nein. Das Madchen»[10]. Остановившись на полпути, его обступили крестьяне с мотыгами на плечах… «Бедняга — в чужой-то сторонке и сказать толком ничего не умеет». — «Маргарета, один девешка брюнет». — «Да ну его к черту с его Маргаретой. Спроси-ка, тетка, он небось хочет твою юбку купить заместо сувенира. Ха… ха…» — «Чтоб вас перекосило, хулиганов, охальников!»

Отто зажигает сигарету, хотя курить ему совсем не хочется, но как иначе угостишь сигаретами этих усталых и потных людей… «Bitte, bitte…»[11]. Мужики сперва почешут в затылке, пожмут плечами, а потом непременно возьмут из пачки по сигаретке, хотя бы из одного только любопытства.

Отто не знает, что же ему делать дальше. Надо бы припомнить еще какие-нибудь румынские слова. Для этого нужно время, нужно сосредоточиться, а он вместо того смотрит, как крестьяне берут сигареты, как удивленно поднимаются у них брови, морщится лоб — ох и длинные же у иностранцев папиросы! Они держат их в левой руке, зажав между пальцами, как женщины, которые курят лишь из кокетства, и терпеливо ждут, когда Отто поднесет каждому из них зажигалку. По тому, как они затягиваются, видно, что сигареты им вовсе не по вкусу. «Будто из свиного пузыря сделана. Ни крошки табака!» «Барская цигарка. Такие будешь курить — долго не протянешь. Не читал, что ль, в газете?»

Внимательно прислушиваясь к разговору, Отто думает о своем: ему хочется разузнать, в сущности, не о самой Маргарете, а о ребенке. Он пытается удержать в памяти хоть одно слово из тех, что слышит. Слова не кажутся совсем чужими. Они знакомы ему. Надо лишь вспомнить, что они означают, ну, хотя бы некоторые из них. Конечно же, он слышал их когда-то от Маргареты, или нет — не от нее, а случайно на улице.

Маргарета была молчалива. Объяснялись они больше жестами или рисовали на спичечном коробке предмет, о котором шла речь. Лишь в минуты близости Маргарета шепотом повторяла: «Дорогой мой». Вот, пожалуй, и все. Только за несколько недель до того, как он получил приказ об отступлении, Маргарета начала понемногу учить его языку. Она гладила его волосы и говорила: волосы, целовала его глаза и говорила: глаза, говорила: губы, шея. Слова эти он не только не забыл, но и теперь чувствовал волнение, вспоминая их. Он хранил дома вырезанную из журнала фотографию какой-то женщины и обманывал себя, говоря, что она похожа на Маргарету, хотя знал, что это не так. Только слова: волосы, шея, губы — были правдой. Когда он вспоминал их, он тосковал по ее волосам, рукам, запаху — запаху сена и высушенного на морозе белья.

Если уж быть до конца честным перед самим собой, Отто Шмидт не хотел бы встретиться с нею сейчас. Она, должно быть, постарела, и у нее появились морщины. Да и он выглядит не слишком привлекательно: лысый, с вставными зубами, в очках с сильными, толщиной в палец линзами. Ради того, что между ними было, пусть лучше все останется в памяти так же, как остались слова: волосы, губы и дорогой мой… Но не встретившись с Маргаретой, он так никогда и не увидит своего ребенка — это чудо, дремавшее в ее белом животе, ласково прикасаясь к которому Отто говорил: «Курт». А Маргарета смеялась: «Ионел или Флорика, как бог даст».

Паренек побойчее дернул его за рукав и показал на капот машины: «Открой-ка поглядеть». Отто понял, что значит «открой», и обрадовался. Крестьяне уже обступили передок машины и ждали, будто не было у них важнее дела. Заглянув под капот, они стали удивляться каждый на свой лад. «Кишки какие-то, Йоргуле…» — «Чего ж ты хочешь, немецкая работа…»

Ребенок теперь уже взрослый, может быть, даже женился — конечно, если господь сохранил ему жизнь, а Маргарета состарилась, но красивая, верно, по-прежнему: белозубая и загорелая, с огрубевшими от работы руками.

Отто хотелось еще послушать, как они говорят, и он держал открытым капот, хотя крестьяне, вволю подивившись, махали ему руками: закрывай, мол, нагляделись. Тут к ним подошел какой-то парень с машинно-тракторной станции, и они посторонились, уступая ему место. Он приблизился, посмотрел, сунул голову под капот, и спустя некоторое время раздался его голос: «Как у нашего универсала. Вот только свечи зажигания другие и система охлаждения. А в остальном — никакой разницы. На ней можно хоть летать. Мощность огромная — и спору нет…»

Отто подошел к нему поближе. Разбирается человек в машинах — сразу видно. Улыбнувшись, Отто показал на систему передач, как бы спрашивая: «Ну, что скажешь? Правда здорово?» — «Здорово, — ответил тот, — но принцип тот же». Был он молод, ловок — на вид лет тридцать, не больше, и Отто заволновался. Он смотрел, смотрел не отрываясь парню в лицо, и ему казалось, что он узнает глаза Маргареты, вернее, ее взгляд. Отто дотронулся до его руки и, сам не понимая, что делает, произнес: «Ионел…»

«Теперь Ионел какой-то ему примерещился?»

Как бы там ни было, Отто ни за что не хотел, чтобы этот человек так просто взял и ушел, и он торопливо протянул ему чемоданчик с инструментами. Парень, заинтересовавшись, взял инструменты и принялся их разглядывать с вниманием и любопытством, а когда он задержался взглядом на одном из универсальных ключей, Отто стал совать ему этот ключ в руки. Он его дарит, дарит. Такой молодой и уже так хорошо разбирается в машинах. Неспроста же самый хороший ключ приметил. «Bitte, bitte schön». Но тот отрицательно покачал головой. «Не нужны ему подарки». Он был гордец, этот парень. И не возьмет он ключа, так только посмотрит. «Bitte…» «Возьми, Василе, не будь дураком. Не видишь что ли, у него их целая куча?» И парень взял… «Больше за красоту, — сказал он, — у меня в гараже точно такой же, только мой на вид похуже будет».

Отто вслушивался, но других слов, кроме: волосы, губы, люблю тебя, — он не помнил. Он опять протянул мужикам пачку с сигаретами. Они помялись, как и в первый раз. Потом по очереди взяли из пачки по сигаретке и замахали руками на зажигалку… «Nein, nein. Мы покурим дома, попозже». Попрощались и ушли, оставив его одного перед машиной с открытым капотом.

За ветровым стеклом, слегка затемненным, чтобы шофера не слепило солнце, скучающая и уставшая в дороге госпожа Шмидт закурила еще одну сигарету. При огоньке зажигалки ее собственные руки показались ей еще более старыми и узловатыми, чем были на самом деле. «Пора бросать курить, — подумала она, — с завтрашнего дня…»

МИХАЙ СИН

Михай Син родился в 1942 году в Фэгэраш. Прозаик. Окончил университет в Клуже. Опубликовал сборники рассказов «Ожидая в тишине» (1973), «Терраса» (1979); романы «Жизнь на обочине» (1975), «Стучись, и тебе откроют» (1978, Премия Союза писателей СРР), «Иерархия» (1981).

Рассказ «Несостоявшийся легкоатлет вспоминает…» взят из сборника «Терраса».

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ЛЕГКОАТЛЕТ ВСПОМИНАЕТ…

Только теперь, этой поздней декабрьской ночью, когда, утопая в глубоком кресле, курю неизвестно которую по счету сигарету, хотя чувствую сухость в дубленном никотином горле и чуть ли не болезненное усилие легких, а сердце у меня сжимает так, что то и дело приходится массировать грудь, — только теперь все выглядит очень просто — проще некуда — и кажется, что иллюзии наконец-таки перестали меня донимать. Скоро мне стукнет сорок, нет даже необходимости говорить «хватит», иллюзии исчезли сами собой, ведь и нелепость имеет предел и не может жиреть до бесконечности за мой счет. Должен признаться, — и вы со мной согласитесь, — что эти иллюзии стали нелепостью уже много лет назад, и доказательством тому служит неопровержимый факт: минуло четырнадцать лет с тех пор, как я ушел из спорта.

Я и сейчас считаю, что мучившие меня на протяжении всех этих долгих лет беспокойство и недовольство собой возникли в основном оттого, что я оставил спорт тогда, когда никто другой не сделал бы этого: в один прекрасный ноябрьский день я показал свой лучший результат на дистанции 1500 метров и ушел. Такой результат, как сказал мне после забега тренер Динеску, пахнет рекордом. Сейчас любой специалист назвал бы показанное тогда время смехотворным или, на худой конец, пожав плечами, сказал: «Тоже мне результат». Но этой декабрьской ночью, утопая в глубоком кресле, чувствуя свое грузное тело, отяжелевшее с годами от сидячей жизни, и прислушиваясь с некоторым страхом к болезненной деятельности сердца, я все-таки знаю, да, знаю, что мог бы стать великим спортсменом. У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать, и я вижу множество фактов, которые неопровержимо свидетельствуют, что у меня была возможность сделаться классным бегуном. Но я погрешил бы против истины, если бы сказал, что сожалею о том, что моя фамилия не значится в спортивных энциклопедиях, что я не вошел в историю спорта, весьма эфемерную правда, но все же историю. Заявляя, что все это мне безразлично, я знаю, что могу показаться гордецом, который сам себя обманывает, оправдывает свою собственную несостоятельность. Мне придется доказать, что много лет подряд я мучился не из-за того, что меня обошла известность, а из-за того, что отказался от спортивной борьбы, что у меня не хватило духу проверить собственные возможности, испытать себя в дискомфортном состоянии. Я понял, наконец, в чем моя трагедия: я до сих пор не знаю, на что я способен, и никогда уже не узнаю этого. Таким выводом можно было бы кончить мой рассказ. Но меня интересует не вывод, а вереница заурядных фактов, побудивших меня к хорошо известному ныне заключению, которое гнетет меня именно своей предельной ясностью.

Трудно сказать, когда появилась у меня страсть к легкой атлетике. Лет до двенадцати я носился, играя во дворе с ребятами, как все мальчишки. Помню, что бегал быстро, но не помню, быстрее ли всех, в то время никто еще не выискивал «таланты» для легкой атлетики. У меня был хороший старт, мгновенная реакция и гибкость, благодаря которым меня было трудно догнать. Я был самым высоким среди своих сверстников. Играя в футбол, я до бесконечности обводил противников, упиваясь собственной ловкостью, пока — хотя и не слишком скоро — не терял мяча. Я не любил пасовать, я хотел забить гол любой ценой. Однажды летом какой-то тренер случайно увидел, как я гоняю на школьном дворе в футбол, и позвал меня в детскую команду нашего городка. Я начал ходить на тренировки, сыграл даже матч-другой на стадионе в начале сезона, а потом бросил футбол без мало-мальски серьезной причины.

Моему отцу, хотя он был заядлым болельщиком, моя «карьера» футболиста не слишком улыбалась: «Не хочу я, чтобы ты стал футболистом, знаю я, что это за народ», — говорил он. Но он скорее ворчал, чем запрещал мне заниматься футболом.

Я не стал настаивать, мне не нравились тренировки, не нравились бутсы и большие, старые, грязные, пропитанные запахом пота футболки, которые доставались нам от команд юниоров. Не нравилась и ватага буйных мальчишек, где у меня не было ни единого друга, меня раздражало скрытое соперничество и борьба за право ударить по мячу. Когда мне после одного-двух дриблингов удавалось завладеть мячом, тренер принимался орать: «Давай, длинный! Жми!» Я был выше всех и чувствовал себя неуклюжим, видел, что мой рост мне мешает; на одном из матчей я ясно расслышал, как один из зрителей, когда я неточно спасовал, крикнул: «Ну, и верзила же ты бестолковый». Все это вместе взятое внушило мне отвращение в той мере, в какой может чувствовать отвращение ребенок. Я предпочел удалиться, высокомерный и закомплексованный, но высокомерия было во мне все-таки больше.

В бесконечных матчах, длившихся до позднего вечера на школьном дворе, я продолжал быть первым, несмотря на то, что со временем кое-кто из моих товарищей стал играть в городской команде юниоров. Я любил издеваться над ними, запросто обводил их, наступал, и дело доходило до «борьбы» один на один, которой им не удавалось избежать; что ни говори, в футболе, как и в любом другом виде спорта, нельзя ловчить до бесконечности, рано или поздно приходится «принимать бой», даже если заранее знаешь, что потерпишь поражение. Правда, от этих моих триумфов на школьном дворе я получал ничтожное удовлетворение (да какой там двор, пропыленный пустырь с пучками жухлой грязной травы), я не испытывал никакой радости, спектакль проходил при закрытых дверях, без зрителей, и «иерархия» оставалась неизменной, поскольку некоторые ребята были игроками всеми признанной городской команды юниоров. Думаю, сознательно они никогда не объединялись против меня, это предполагало бы определенного рода целеустремленность и наличие житейского опыта, которых, конечно же, у них не было. Объединились они скорее всего инстинктивно — группа середняков против самого сильного. (Я позволяю себе говорить это сейчас, но тогда я не понимал этого.) Обычный стадный инстинкт; странно, что проявляется он со столь раннего возраста.

Но сам я относился к ним со снисхождением. Утверждение это — знаю — может показаться высокомерным, и доказать обратное я не могу. Единственным, пожалуй, свидетельством в мою пользу может служить то, что, будучи гимназистом, а потом студентом, я с удовольствием и даже с некоторой долей «патриотической» гордости следил за ростом моих бывших соучеников, ставших футболистами класса «Б», а кое-кто даже игроками основного состава в командах класса «А».

* * *

Однажды во время зимних студенческих каникул — а был я тогда, если мне память не изменяет, на первом курсе — я повстречал бывшего своего соученика, игрока одной из студенческих футбольных команд класса «А». Он пригласил меня в ресторан. Выглядел он намного старше меня, и от него веяло уверенностью повидавшего виды человека; не надо забывать, что игроку команды мастеров, хорошему или среднему — все равно, кто-нибудь каждый день твердит, что он великолепный, потрясающий игрок, что с времен знаменитого Бинди или прославленного Добаи никто не видел такого красивого бега по краю, такого сильного удара. Эта льстивая «публика», что топчется вокруг любой знаменитости, напоминает подстерегающих добычу шакалов. Там, где хватило бы восхищенного взгляда, они душат свою жертву в объятиях. Что ж, встречается и такая порода людей.

Едва мы с Алексе успели войти в ресторан и сесть за столик, как перед нами выросла бутылка. От почитателей таланта, как объяснил официант и добавил: «Какая великая честь для нас, что свои первые шаги в спорте вы сделали у нас в городе». Он был само подобострастие, жаждал хотя бы нескольких слов, обращенных ему лично. Алексе, отмахнувшись, пробурчал что-то, но все же улыбнулся ему. «Этому народу не откажешь, — снисходительно сказал он, — стоит мне заглянуть в ресторан, всегда одно и то же, хоть не ходи».

Не успели мы чокнуться, как к нашему столу подошел некий Стелиан, бывший тренер юниоров. Выглядел он плохо — небритый, постаревший, хотя вряд ли ему перевалило за сорок пять, под глазами мешки, лицо в красных прожилках, с утра уже навеселе. Вообще-то он редко когда бывал трезвым, этот опустившийся неудачник, бывший игрок команды класса «Б», скатившийся до работы тренера у городской детворы. Сам он объяснял это подкопами под него и завистью, твердил, что попади ему в руки взрослая команда, наш город давно бы играл в классе «А».

Но я уверен, что и эту-то работу ему давали из жалости, человек он был безобидный, мягкий, к тому же среди его дружков-собутыльников были и люди влиятельные. А то, что тренер должен служить образцом для команды, а тем более если это команда подростков, не волновало никого в нашем городишке, где пьющих людей в избытке. Если бы кто-нибудь пожелал заняться этим вопросом и коснулся этической стороны дела, большинство пожали бы плечами или ответили со скучающим видом: «Да брось ты эти дурацкие теории, нашел о чем толковать, вот еще прицепился», или разыграли полнейшее непонимание: «Никак не возьму в толк, о чем речь?» Я не берусь утверждать, что у нас в городке живут сплошь люди темные, необразованные, речь скорее идет о безразличии друг к другу, о полном равнодушии, хотя, как в любом маленьком городе, у нас и сплетничают, и злословят. Все настолько привыкли к сплетням, что они, эти сплетни, давно уже никому не мешают, распространяются не из злобы и не из желания стереть соперника с лица земли, а просто потому, что никаких других интересов нет…

Итак, Стелиан, уважительно поздоровавшись с Алексе, уже сидел за нашим столиком и расхваливал, правда без излишней назойливости, молодого спортсмена, говоря, что читал все о нем в прессе, что тот блестяще играл в таких-то и таких-то матчах, что он видел его по телевизору.

Стелиан потихоньку пил (он не был настоящим алкоголиком), казался очень усталым, присутствие его мне не мешало, думаю, что не мешало и Алексе, который имел все основания чувствовать себя польщенным, если бы не привычка к похвалам. Меня как будто и не существовало, разговор — если это можно было назвать разговором — топтался на месте: команда Алексе, ребята. «Ты, Алексе, здорово выделяешься, — твердил Стелиан, — это вопиющая несправедливость, что ты еще не в сборной страны, но в один прекрасный день справедливость восторжествует…» Алексе какое-то время слушал его, и, когда ему стало скучно, что частенько бывает с такого рода людьми, извинился и пересел к каким-то своим знакомым, которые, заметим справедливости ради, настойчиво его звали, прося оказать им честь своим присутствием.

Я смотрел, как Стелиан потягивает вино; он поглядывал на меня и вдруг сказал: «Не жалей меня, не стоит». Протестуя, я замахал руками — и только было собрался ответить, как он опередил меня: «Все мы так кончаем, поверь, все, у кого было слишком много иллюзий. Не подумай, что с пьяных глаз меня потянуло на философию, ничего подобного. Удивился небось, что я так расхваливаю этого Алексе». — «Нет, не удивился, — отозвался я. — Меня, собственно, интересует не Алексе, а футбол. А с Алексе мы учились в одном классе».

Стелиан поглядел на меня с каким-то странным выражением, не могу определить даже с каким, я видел его набрякшие веки и налившиеся кровью глаза, в которых вдруг появилась жестокость. «Лжешь, уважаемый. Я тебя знаю, недаром ты выиграл несколько матчей с детской командой, а я у тебя был тренером». Я вздрогнул, но продолжал разыгрывать безразличие: «Ну и что с того? Прошло столько лет…» — «Но я же тебя знаю, запомнил тебя; мало тебе этого? Ты был куда талантливее Алексе, не подумай только, что я тебе льщу. Но добиться успеха ты бы не смог, поверь мне. Не смог бы, и точка. Слишком уж ты изящно играл, и сам был хрупким, хотя и с хорошим сложением. Это все сразу видно, с младенчества. А у нас, в футболе, ценятся этакие бульдозеры. Но ты их презирал, мне тогда казалось, что ты хочешь играть в одиночку. Да, футболист вроде тебя мог бы играть в лучших командах мира, а не в жалкой пародии на футбол». — «По-моему, вы преувеличиваете, кем мы тогда были? Мальчишки какие-то…» — «А хоть и мальчишки, когда глаз наметан, все равно видно. Алексе как был, так и останется середнячком, но ему это и в голову не придет, мозгов, чтобы додуматься, не хватит. Таким, как он, самовлюбленность заменяет и талант, и выносливость, у него ведь и выносливости настоящей нет; и берет он нахальством, а другие это силой воли считают. Но меня не проведешь, я таких с первого взгляда вижу». — «Что-то я не понимаю, — сказал я, желая воспользоваться моментом и вызвать его на откровенность. — Мне кажется, что сейчас в вас говорит зависть; насколько мне известно, вы в свое время играли в классе «Б», что само по себе уже немало, потом… Поверьте, я не хочу обидеть вас, но вот что меня интересует: чему вы завидуете? Положим, иные футболисты оказались выносливее и, стойко соблюдая суровый спортивный режим, стали, наконец, игроками вожделенного класса «А». Но — прошу внимательно отнестись к моим словам — стоит ли нам завидовать футболистам или любым другим спортсменам и считать их вечными счастливчиками? Ведь все в их жизни скоротечно, и успех, и достижения, а уж слава — это вообще что-то смехотворное».

Стелиан рассмеялся, глядя на меня исподлобья с явной иронией, и закурил очередную сигарету. Курил он много, можно сказать, не выпускал сигареты изо рта. «Ты парень умный, толковый; это я тебе не ради красного словца говорю. Но я гляжу на тебя и вижу, не умеешь ты постоянно и упорно бороться, и когда мальчишкой был, не умел. А достичь чего-нибудь в жизни можно только так, это я тебе говорю — человек конченый, прямо скажем — неудачник, и мне не стыдно тебе в этом признаваться. Что же, я понимаю, что ты хотел сказать: допустим, стал бы я классным футболистом. А потом, — хочешь ты сказать, — что было бы со мной потом, после шумного успеха и громкой славы? Серенькая жизнь, безвестность, как бы я с этим справился, мне б еще тяжелее было… Да, ты парень умный, ты хочешь сказать, что шумиха, слава — все это не самое главное, вот что ты хочешь сказать». — «Да, — признался я, — именно это я и хотел сказать». Он засмеялся и хлопнул ладонью по столу. «Чушь это, детский лепет. Когда в тридцать лет ты уходишь из спорта, совершенно неважно, как сложится твоя жизнь дальше. Воспоминания твои всегда останутся при тебе и даже обрастут со временем всякими красивыми подробностями. Значит, жизнь состоялась, ты прожил ее всерьез, а будет еще что-нибудь или не будет, не имеет значения. У тебя вот какие останутся воспоминания? Ведь и ты, и я — смею утверждать, что и я из того же теста — всегда откладывали «на потом» и будем откладывать до бесконечности осуществление самих себя; мы обманываем себя, приятель, и только, и говорит тебе это человек, который уже признал себя неудачником. Если ты создан, чтобы быть спортсменом, осуществляй себя, пока молод, действуй. Любая отсрочка — начало поражения. А потерпев поражение, ты всю жизнь промучаешься сожалением и недовольством». — «Может, вы и правы», — согласился я.

Разговаривать с ним мне уже не хотелось; скажите на милость, — я и Стелиан, что у нас общего? В двадцать один год, даже если ты человек неуравновешенный и скорее сомневающийся, чем утверждающий с апломбом и решающий что бы то ни было с ходу, волнует тебя вовсе не будущее. В двадцать один год даже собственная неуверенность воспринимается как сила, как возможность и способность действовать. Разумеется, не сию же секунду, не сейчас же, а со временем…

Но то, что сказал Стелиан о бесконечном «откладывании», как-то неприятно подействовало на меня, внесло смуту, беспокойство, тревогу в мои мысли… Я никак не мог отделаться от них, они мешали мне с ним разговаривать. Все же я сказал, что никогда не собирался быть футболистом, что в спорте — я особо подчеркнул в спорте — если и есть у меня страсть, то это легкая атлетика, я люблю бег. Он сказал, что, возможно и даже наверняка, я прав (он как-то смягчился, стал уступчивым), но (и тут мне показалось, что он пытается сосредоточиться и доказать, наконец, что-то в первую очередь самому себе) разве любить футбол или легкую атлетику не одно и то же? И он попросил разрешения задать мне вопрос, каково мое, так сказать, увлечение вне спорта, «цивильное», так сказать, увлечение. Смотрел он на меня с хитрецой, прищурив тяжелые, набрякшие веки, глаза его превратились в две щелочки, заволокшиеся красноватым туманом. В его голосе я чувствовал насмешку, скрытую, тайную, но все еще ощутимую. В ответ я пожал плечами, — что касается, мол, «цивильного» увлечения (почему бы и не назвать его так?), говорить еще рано. «Да, да, конечно, рано, слишком рано», — счел он нужным подчеркнуть, будто передразнивал меня. Он вдруг сник и, казалось, постарел еще больше, что было потом, я уже не помню, да, наверное, и не стоит вспоминать. Вероятно, я ушел поздно вместе с Алексе, болтая, само собой разумеется, все о том же футболе.

* * *

Лет, наверное, в двенадцать, точнее сказать не могу, я полюбил одиночество. Людей я презирал, стал скрытным, нервным, всегда чем-то недовольным. Я любил убегать из дому на берег речушки, что вытекала с территории комбината, неподалеку от нашей улицы. С тех пор больше не приходилось мне видеть такой грязной воды — то красной, то желтой, замутненной отходами, которые в нее попадали. Воняло кислотами и бог знает чем еще. На правом берегу росли ивы, а между ними петляла хорошо утоптанная, если, конечно, не шел дождь, тропинка. На левом берегу начиналось поле, поросшее редкой, низкой травой, где иногда паслось городское стадо — в те времена в нашем поселке многие еще жили по-деревенски. Больше всего я любил бежать по тропинке вдоль правого берега. У меня, пожалуй, была интуиция: все настоящие бегуны тренируются на пересеченной местности, а тропинка шла то вверх, то вниз, поворачивала, изгибалась. На более или менее прямых участках я обычно резко ускорял бег, хотя никто никогда не говорил мне, что так и надо делать. Но чаще я бежал размеренно, ровно, прислушиваясь к своему дыханию, следя за ногами. Странное дело: в возрасте, когда другие тренируются в какой-то степени из-под палки, под руководством специалистов, я тренировался сам и следил за собой с каким-то болезненным наслаждением, то радуясь своим достижениям, то огорчаясь. Окончательно выбившись из сил, я садился и отдыхал всегда в одном и том же месте — на большом валуне, тоже в красных и желтых подтеках, благодаря «разливам» нашей речушки.

Любопытно было бы знать — но теперь это невозможно, — о чем я думал, сидя на валуне и отдыхая после того, что с большой натяжкой можно было назвать тренировками, потому что я имел весьма смутное представление о том, что такое легкая атлетика. В памяти у меня остались только ивы, грязная, булькающая в омуте вода, полоски с капустой и картошкой возле тропинки, а за ними тополя вдоль ведущего к комбинату шоссе. Ни одной своей мысли вспомнить не могу. Могу только предположить, что думал о конкретных событиях, которые произошли в тот день или немногим раньше, что распалял в себе ненависть к двум-трем учителям, с которыми не мог найти общий язык. Не исключено, что именно с тех пор у меня и появилось подсознательное желание уехать из поселка близ комбината, где я жил сколько себя помню, даже из городка, на окраине которого расположился наш поселок. К тому времени я успел уже кое-что прочитать, но какие именно книги, уточнить трудно; я любил географию, и этого было вполне достаточно, чтобы зародить во мне мысль, пусть еще не четко сформулированную, об отъезде туда, где бы я мог жить по-иному и где люди тоже совсем иные, не такие, как соседи, знакомые и одноклассники из холодной, неуютной поселковой школы. Я уже обладал небезопасной склонностью к спорам и тайнам, которые, разумеется, нуждались в поверенном. Сейчас я сказал бы, что у меня была потребность в общении, но мне казалось, что общаться не с кем, и этим отчасти объясняется мое гордое одиночество и «упражнения» в беге. Но тогда я не понимал еще что к чему и в голове у меня была изрядная путаница.

Домой я возвращался кружным путем, минуя Аллею, что утыкалась прямо в берег речушки. Аллеей торжественно именовалась улочка, застроенная домами поселка, а по краям — уродливыми бараками, воняющими отхожими местами и дезинфекцией, слегка замаскированными тощими пыльными акациями. Там, где Аллея почти вплотную подходила к речушке, стояло длинное нелепое неоштукатуренное здание, напоминающее казарму, — наша школа.

Итак, я возвращался домой задворками, мимо полусгнивших заборов, которые не могли послужить препятствием оголодавшим ворам — в поселке подозревали, что воруют разношерстные обитатели бараков. Порой причины этих набегов так и оставались невыясненными, они казались неимоверно смешной местью и все же вызывали брожение умов жителей поселка. Так однажды ночью на огороде нашего соседа таинственные воры собрали весь перец в огромную кучу и «осквернили» ее, — просто диву даешься, как это им удалось. Хотя, голову даю на отсечение, ни один перец с огорода не пропал. На другой день с утра пораньше на огороде соседа было форменное паломничество: мужчины, женщины и дети, все хотели полюбоваться на загаженный перец. Никто не шутил, все были чрезвычайно озабочены, словно чувствовали: тут кроется что-то серьезное, какое-то предупреждение, предупреждение чужаков, желающих помешать их мирной рабочей и крестьянской жизни; они были рабочими, но по-прежнему хранили свои деревенские привычки, с которыми спустились с величественных гор, возвышающихся над этим краем.

Сквозь дыру в заборе я влезал в наш сад, осторожно пробирался через малинник, попадал на поросшую травой дорожку. Дорожка была чуть ли не в метр шириной, а по обеим сторонам от нее тянулись грядки.

Позже, когда я поступил в гимназию и мои представления о легкой атлетике расширились, я любил тренироваться на этой дорожке в тройном прыжке, следя за тем, чтобы никто меня не увидел. Эта осторожность была просто-напросто боязнью показаться смешным. Она появилась у меня в один прекрасный вечер, когда я, набегавшись, как обычно, возвращался домой, замедлив по своему обыкновению шаг около нашего сарайчика, где стояли кадки с соленьями — по большей части с капустой, — где держали картошку и лук, припасенные на зиму. Возле сарая возвышалась акация с редкими ветвями; я легко взбирался на нее — это был мой наблюдательный пункт, откуда я видел почти весь поселок и даже школьный двор. Миновав сарайчик, я окидывал рассеянным взглядом ульи, вокруг которых росла ночная красавица, крался мимо свинарника и курятника, открывал калитку и оказывался перед домом, а вернее, перед тремя — на две квартиры каждый, расположенными метрах в двадцати друг от друга. В нашем доме жила еще семья господина Марчи, шофера комбината. Как ни странно, но дома не были обнесены заборами. Может, начальство комбината запрещало заборы — как знать? — потому что иначе трудно себе представить, что люди — в том числе и мой отец, — которые только тем и занимались, что чинили заборы вокруг садов и курятников, не огородили собственные жилища. Хотя в общем-то ни дома, ни сады, ни дворы не были их собственностью, все принадлежало комбинату; они же были всего-навсего «квартирантами», правда, очень давними квартирантами, которые вносили чисто символическую квартплату, давно уже приобрели замашки владельцев и тряслись над каждой доской, над каждым деревом в саду и даже над теми деревьями, что возвышались напротив дома, в Аллее.

В один из летних вечеров я вернулся домой, набегавшись, как обычно, по тропке вдоль речушки, и застал отца сидящим у крыльца на скамейке — каждое семейство, как оно и подобает выходцам из деревни, имело свою собственную скамейку, и они симметрично располагались по обе стороны от крыльца. Не знаю почему, но я всегда чувствовал угрызения совести, если надолго уходил из дома; и хотя меня никогда не ругали за это, я считал, что есть в чем меня упрекнуть: хозяйство у нас было чуть ли не натуральное, и для такого парня, как я, всегда бы нашлась работа.

Солнце садилось, и крупную фигуру отца будто обволакивал на сером фоне стены желтоватый свет. Отец редко когда усаживался отдохнуть, обычно он что-то делал по хозяйству и молчал при этом часами. Поманив меня рукой, он сказал: «Поди-ка сюда, голубчик». Обращение «голубчик» было верным признаком неблагополучия. «Да, отец», — сказал я, набираясь храбрости, и пошел, украдкой разглядывая его большое, непроницаемое лицо. В конце концов у меня каникулы, — думал я, — уроки делать мне не надо, я, в конце концов, еще маленький, имею право и побегать; но я совсем не был уверен в своей правоте, с детства мне внушали, что добропорядочные люди не бегают попусту, что они всегда заняты делом, а главное в жизни — это чувство долга, а те родители, которые попустительствуют своим детям, всячески их балуя, достойны порицания, так как не только портят своих детей, но и посягают на испокон веку установившийся уклад; как-то, когда мы с братом подрались, отец сказал нам, что жизни нужно противостоять, стремясь к порядку и взаимопониманию; тогда я ничего не понял, но запомнил суровый голос отца, отчеканивший эти слова.

Время от времени, хотя и очень редко, отец «читал нам мораль». Это не были советы или беседы, он сурово поучал, а нам надлежало только слушать; мне ни разу не представилось возможности узнать, как реагировал бы отец, если бы я или брат вдруг вставили слово в это поучение — в отце была какая-то подспудная сила, которая наделяла его значительностью, внушала страх и одновременно уважение. Возражать отцу было просто немыслимо, рядом с ним мы с братом чувствовали себя младенцами и все, что бы он ни говорил нам, воспринимали как непреложную истину, а когда вдруг сомневались, так ли уж она непреложна, то сдерживали свой кощунственный порыв (впрочем, это было лишь иллюзией порыва); на деле же мы гордились его твердыми принципами, благодаря которым часть данных истин стала вызывать у нас гордость. Наша семья стояла особняком в этом тесном мирке. Мой отец, работавший мастером на комбинате, и впрямь был человеком в особицу. Возможно кое-кому казалось странным, что, приходя с работы домой, он возится в свинарнике, в саду, около ульев, оставаясь при этом суровым и отчужденным. Его рост, физическая сила (увы, кулак при всех обстоятельствах остается решающим аргументом) внушали окружающим уважение, а холодный взгляд серых, слегка навыкате глаз держал их на почтительном расстоянии. Он к тому же не пил, не курил, а стало быть, у него не было собутыльников, этих ненадежных друзей, всегда готовых прийти «на помощь» и подвести тебя под монастырь. Среди общительных, благодушных людей, которые знали друг про друга всю подноготную и не стеснялись обсуждать это, а иными словами — сплетничать (надо отдать им должное: за все прожитые мной впоследствии годы я больше не встречал такой чинности, благопристойности, какие были в этих бывших крестьянах), мой отец, ежедневно беседуя о свиньях, курах, овощах, пчелах и комбинате, умудрялся держаться особняком и казался прочно защищенным от чужого любопытства, но именно эта особенность его характера, соединенная с присущей ему незаурядностью, и возбуждала крайнее любопытство, так что жить тихо и незаметно, как ему бы хотелось, не удавалось.

Пройдет много времени, прежде чем я пойму, что по природе он был одиноким, ужасающе одиноким человеком, который терпеливо, приложив много сил и стараний, создал себе образ жизни вопреки собственной природе. Когда он говорил, что жизни нужно противостоять, он, быть может сам того не подозревая, говорил о себе, о постоянной борьбе с самим собой; четырнадцати лет он ушел из дома, стал учеником ремесленника в Бухаресте, потом рабочим в Констанце; в четырнадцать лет, в этом трудном переходном возрасте, его отец — мой дед — заставил его бросить педагогическое училище. «Из-за чего?» — спросил я тетю Ливию и дядю Иона много лет спустя, когда и мне уже было под тридцать. Но они и сами толком не знали из-за чего, как не знали, чем занимался мой отец в течение двенадцати лет, пока он, в 26 лет, неожиданно не вернулся в наш городок с дипломом мастера-механика в кармане и не поступил работать на комбинат, который в то время был фабрикой взрывчатых веществ, а после этого вскоре женился.

Тетя Ливия и дядя Ион считали, что дедушке была не по карману плата за обучение — у него было три сына и две дочери, земли мало, и хотя они не бедствовали, но и лишнего тоже не водилось; говорили они об этом скупо, туманно, то и дело повторяя одно и то же, и мне показалось, что в точности они ни о чем не знают, но о чем-то догадываются, что-то подозревают и боятся, как бы я, совсем уж взрослый мужчина, не обиделся на них или не рассердился, а может быть, они до сих пор боялись своего давно умершего сухонького старика отца, который при жизни запугал их так, что они при нем и пикнуть не смели; единственное, что он им позволил, так это не становиться баптистами, как он, и действительно никто из его детей не пошел по его стезе.

«Да, отец», — повторил я, усаживаясь рядом с ним на скамейку. Он помедлил несколько мгновений, показавшихся мне целой вечностью, конечно, почувствовал, до чего я скован, растерян, напряжен: несчастный маленький ежик, старающийся выставить свои иголки; но отец прекрасно знал, насколько хрупки иголки эти, что достаточно одного его взгляда, чтобы меня обезоружить. «Знаешь, сын, в общем-то я не могу на тебя пожаловаться, сыновьями своими я доволен, потому что к твоему брату у меня претензий нет». Он говорил спокойно, не глядя на меня, я сидел от него слева, левую руку он держал на коленях, правую — на спинке скамейки. Начало было хорошим, тем не менее мне было как-то не по себе. «Я тобой доволен, но…» Я чувствовал, что рано или поздно всплывет это «но». «Да, отец», — снова повторил я, чтобы прервать молчание. Я не сказал бы, что боялся его в эту минуту. Но я чего-то ждал, а любое ожидание совсем не простая вещь. «Как ты проводишь время, читаешь что-нибудь, учишься чему-нибудь?» — «У меня же каникулы, но читать я читаю, ты же знаешь, что я люблю читать». — «А какую книгу ты читаешь теперь?» — «О нацистах, «Смерть — мое ремесло» называется». — «Знаешь, название мне не нравится». — «Это — хорошая книга, отец, в ней рассказывается о мальчике, которого суровостью приучают к беспрекословному повиновению, внушают определенные понятия, и, в конце концов, он делается преступником». — «Мне это не нравится, принеси-ка книгу, я хочу просмотреть». Я побежал в дом и вернулся через секунду с книгой. Отец взял ее, поглядел на обложку, полистал, прочитал одно-два предложения и спросил: «Где ты ее взял?» — «В школьной библиотеке». — «Завтра отнесешь обратно, странно, что вам дают подобные книги». — «Но, папа, я же тебе сказал, что это против нацизма, и…» — «И все-таки ты завтра ее вернешь. В твоем возрасте, сынок, ты еще не в состоянии отличить хорошее от плохого. Ты же сам сказал, что в книге говорится о мальчике, который получает определенное воспитание, которому внушают определенные понятия, и он, в конце концов, становится военным преступником. Я тебя правильно понял?» — «Да», — ответил я. «Не могу сказать, что сын у меня бестолковый парень, что он не в состоянии разобраться что к чему. Но преждевременное понимание оборачивается потом, когда человек становится взрослым, страшной путаницей. Жизнь должна восприниматься естественно, сынок, и не надо стремиться во что бы то ни стало проникнуть в ее тайны, иначе ты будешь несчастлив. Я знаю, что не смогу тебя уберечь от дурных влияний, от дурных обычаев, меняющих со дня на день мир и нарушающих тем самым равновесие, которое, да будет тебе известно, существует, даже если никто о нем и не подозревает. Но, елико возможно, буду оберегать тебя ради твоего будущего и своего собственного спокойствия. Почитай что-нибудь другое, вот все, что могу тебе сказать». — «Хорошо, отец, я завтра же верну эту книгу».

Я собрался было встать. «Посиди еще немного. Я хочу тебе сказать еще кое-что». Я сел, вот оно, начинается… «Соседи мне сказали, ведешь ты себя несколько странно: что ни день — бегаешь, вдоль речушки, среди делянок капусты и картошки». — «Вовсе нет, отец, я бегаю по тропке, там есть тропинка». — «Значит, в самом деле бегаешь, просто так туда и обратно?» — «В самом деле, отец». — «А почему ты бегаешь? Почему не играешь с ребятами?» — «Не знаю, я люблю бегать, потому что… Даже не знаю, что тебе сказать, отец; но с ребятами я тоже играю». — «Вот что, парень, ты уже не маленький и должен понимать, что люди мы простые и живем среди простых людей. Если хочешь заниматься спортом, почему бы тебе не записаться в секцию в школе? Понимаешь, те, что рассказали мне про твою беготню, выразились примерно так: «Что это с твоим мальцом, носится вдоль ручейка как оглашенный?» Но из их слов я понял, что считают тебя малость чокнутым. Я тебе отец и, слава богу, тебя знаю, мне нет дела до всяких глупостей. На твоем месте, сынок, я бы поостерегся, глупая сплетня иной раз напортит более, чем и впрямь дурной поступок…» Во мне закипели негодование, ненависть; эти чувства были настолько сильные, что я помню их до сих пор, я не противился гневу, мне он даже понравился, потому что гнев дает ощущение силы и мужества. «Отец, ты можешь мне сказать, кто так говорил обо мне?» Он слегка повернул голову, удивился и, будто сделав открытие, посмотрел на меня: «Ну и ну, скажи пожалуйста, до чего мстительный… Какая тебе, собственно, разница, ты все равно не отплатишь им той же монетой. Бывают случаи, когда ты с тем или иным человеком ничего не можешь поделать. Когда-нибудь ты это поймешь. А что касается твоей беготни, бегать я тебе не запрещаю, ничего худого в ней не вижу, даже если это просто-напросто твое чудачество. Но и ты будь настороже, не давай лишней пищи для разговоров». Он помолчал, спокойно и с любопытством разглядывая меня. Когда он заговорил снова, я почувствовал в его голосе какую-то неуверенность: «Ты мне так и не сказал, почему ты бегаешь и давно ли». — «Я сказал, отец, мне скрывать нечего, просто не знаю, как объяснить получше; я люблю бегать один, без кучи рабят вокруг, я должен знать, что я один, и…»

Я осекся. Что-то изменилось в его взгляде. Он смотрел на меня с жалостью, с грустью, с болью, таким я еще никогда его не видел. Но длилось это всего несколько мгновений. Он поднялся, опершись о мое плечо, и побрел к саду. Я следил, как он шагает мимо ульев, как поднимает крышку, рассеянно глядит на сотовые рамки… Домой он вернулся спокойным, словно одержал над кем-то победу.

* * *

Зато не было спокойствия у меня. На речку я ходил все реже и реже, бегал все меньше и меньше, а когда бегал, то не испытывал никакой радости; у меня было ощущение, что кто-то все время подсматривает за мной и хихикает: «Вот он, этот чокнутый (так, конечно, они выражались), носится вроде Пую Шову, городского дурачка, который знай себе бегает по шпалам, удирая от своей глупости, подумать только, до сих пор еще под поезд не попал». Спустя неделю и вовсе перестал бегать, сидел все больше дома и читал все, что попадалось под руку: газеты, где, мне казалось, я понимал все, а на деле не понимал ничего, разрозненные тома Бальзака, которого не понимал вовсе, но, как оказалось позже, в основном понял, и еще советские книги о знаменитых партизанах, действовавших в тылу врага во время Великой Отечественной войны, — тут уж я понимал все.

* * *

Я учился в седьмом, последнем классе, после которого должен был сдать выпускной экзамен и затем вступительный экзамен в гимназию. В один прекрасный день в конце октября брат сказал мне: «Пойдем, посмотришь, как я буду бежать в субботу кросс «Навстречу 7 Ноября». Хочу прийти первым». Назавтра, возвращаясь из гимназии — он был в десятом классе, — он принес пару старых шиповок с затупившимися шипами, но мне они показались великолепными, первый раз в жизни я видел шиповки. Брат хотел до соревнования потренироваться, привыкнуть к ним — ему их дали в порядке исключения, хвастался он, учитель физкультуры возлагает на него и еще на двух ребят из его класса большие надежды, надеется, что они будут победителями в городском кроссе, а если победят, то поедут на районные соревнования, а потом и на областные. Брат спросил, не хочу ли я бежать вместе с ним, сколько, разумеется, выдержу, ведь я гораздо моложе и не тренировался. Но одному ему бежать скучно. К тому же он знает, что когда-то я любил бегать, так что… Я согласился, едва скрывая свою радость, и попросил, чтобы он хотя бы на обратном пути дал мне шиповки, нога ведь у нас почти одинаковая. Он согласился, но предупредил, чтобы я обращался с ними поаккуратнее, не порвал, не испортил.

В тот же вечер мы приступили к тренировке, бок о бок по Аллее, на глазах у всех. В этот раз мне было наплевать на любопытные взгляды, которыми нас провожали, мой брат уже успел всем раззвонить, что готовится к кроссу «Навстречу 7 Ноября», так что наш с ним бег по Аллее выглядел чрезвычайно торжественно, и занимались мы как бы серьезным делом; что касается меня, то я будто бросал всем вызов. Мы бежали мимо бараков, мимо караульной будки комбината, вдоль школьного забора, по деревянному мостику над речушкой и дальше еще километра три по кочковатой дороге через Пырлоадже до околицы деревни Доджень. Солнце опускалось за лес Бэрку и светило нам в лицо; свет мерк, а меня охватывала буйная неуемная радость; нет, я не должен поддаваться возбуждению, — думал я, — мне нужно показать брату, на что я способен. Я старался дышать точно так же, как он, как-никак преподаватель физкультуры гимназии учил его. И все-таки мне приходилось туго, он был старше меня, хоть и не намного выше. Но я не отставал, бежал с ним рядом, чувствуя, что мне жарко, что я начинаю потеть, и тогда на ходу стаскивал джемпер. Он тоже снимал тренировочную куртку, но мы все равно потели, и я даже чувствовал запах пота, но я был уверен, что он потеет больше. Странное дело, порой мне казалось, что он готов спасовать передо мной, но он брал себя в руки и продолжал бежать. Ему было бы стыдно, если бы я его обогнал… Рубашка у меня была вся в заплатах, самая худшая из всех, какие у меня были, — мама не разрешала мне надевать другую на наши тренировки. На ногах синие обычные спортивные тапочки. Я был счастлив. Ни о чем не думая, я бежал и вдруг чувствовал какое-то жжение в груди и сразу же за этим сухость во рту. Но я знал, что надо, стиснув зубы, продолжать бег, тогда все это кончится. И все шло как надо, пока не наступал другой неприятный момент, уже около села Доджень: ноги начинали слабеть, очень болели мышцы бедра. Но и это мне нравилось, я едва ли не ждал, когда они заболят, потому что тут важнее всего было не сбиться с ритма. Я сосредоточивал все внимание на ногах, ощущал я их чем-то посторонним, не имеющим ко мне отношения, и все-таки мне подвластным, и, когда я готов бывал уже сдаться, они вдруг выпрямлялись — по правде говоря, я их совсем не чувствовал, — и бег становился легким и размеренным, словно однообразные, наводившие на меня скуку прогулки.

Добежав до Доджень, мы усаживались на постамент распятия, который сделали совсем недавно из бетона; сидеть на нем было прохладно. Мы остывали, потом быстренько переобувались, и я помню, какое странное ощущение было у меня от первых шагов в шиповках. Бежать в них труднее — это я понял сразу. Дорога была жесткой, шипы скрежетали по гравию. А когда дорога кончалась и мы бежали по тропке к речушке, шиповки становились настоящим бедствием: шипы уходили в землю, каждый шаг требовал дополнительных усилий. Дома, разуваясь, я видел, что среди шипов застряли сухие листья, грязь и даже кусочки дерева. Но все это не имело никакого значения. В шиповках шаг делался тверже и будто даже длиннее, я чувствовал, как шипы вдалбливаются в землю, и чем ближе мы были к мосту и чем острее и противнее пахло кислотой, тем больше я жалел, что бежать остается всего несколько десятков метров. Не сговариваясь, мы убыстряли бег перед мостом — я всегда немного отставал, — грохотали по его хрупким доскам и вновь неторопливо и размеренно бежали по Аллее; мы будто инстинктивно чувствовали, что должны выглядеть как можно более естественно и даже иной раз споткнуться, что бывает с каждым, когда он куда-то спешит; нам в голову не приходило важничать, выставляя напоказ свое профессиональное умение, какое — как нам тогда казалось — у нас было, и тем самым накликать на себя злобные комментарии случайных зрителей. Несколько лет спустя, вспоминая наши с братом вечерние тренировки, я снисходительно улыбался, это и в самом деле была игра, хотя и несколько необычная. А еще спустя несколько лет я понял, что никогда не был счастливее и свободнее, чем в те вечера, когда бежал с братом и заходящее солнце светило нам прямо в лицо, а на обратном пути я видел вытянувшуюся, колеблющуюся тень тощего парня, слишком высокого для своего возраста. До сих пор помню резкий запах пота и свежей травы, на которой весь день паслось городское стадо. А скрежет шиповок по Аллее утверждал мою первую победу над теми, кого никогда я не мог одолеть напрямую, потому что оружие у нас было разное.

* * *

В день кросса я отправился в город на велосипеде. Брат поехал автобусом часа на два раньше: участникам соревнования велено явиться загодя, — объяснил он мне, — в гимназии сделают перекличку и выдадут форму, и вдобавок он надеялся получить шиповки получше тех, в которых тренировался. Утром моросил дождик, земля намокла, и я подумал, что от новых шиповок будет мало проку, куда лучше бегать в шиповках со стершимися шипами.

Приехав в город, я оставил велосипед у какого-то столба, а сам встал на углу у кинотеатра «Василе Роайтэ». Маршрут я знал и поэтому сразу мог увидеть, как они побегут по улице Дженерал Сэлиштяну, которая начиналась как раз у кинематографа, после старта на Променаде; затем участники кросса обегали кривые улочки, что тянулись к Олту, и снова возвращались на улицу Дженерал Сэлиштяну к финишу, в двух шагах от кинематографа, на Корсо.

Народу было немного, в основном гимназисты — их привезли организованно целыми классами — и кое-кто из родителей, которым больше делать было нечего. Погода стояла пасмурная; дождь, правда, прекратился, но тучи ползли низко, и в любую минуту дождь мог начаться снова.

С того места, где я стоял, было прекрасно видно белое полотнище, на котором выведено синими буквами «Финиш». Вдоль края тротуара стоял длинный стол, покрытый красным сукном, на котором громоздились стопки книг, какие-то коробки и несколько кубков из блестящего металла: призы, ценные подарки, предназначенные победителям.

Было довольно холодно, и Виорел, мой приятель постарше меня на год, озяб. Я уговорил его поехать со мной, хотя эти соревнования, иначе говоря кросс, ничуть его не интересовали. «Что я там потерял? — заявил он. — Какие-то люди бегают, тоже мне событие, тем более что и увидишь-то их только у самого финиша». Зато ему нравились девчонки, и ему не терпелось узнать, бегают представительницы юниорских и женских команд в трусах или в длинных тренировочных брюках. На противоположной стороне улицы я увидел Зину и почувствовал, что она не сводит с меня глаз, но сделал вид, что не заметил ее.

…Летом мы с ней были в пионерском лагере в предгорьях Карпат, и в один прекрасный день, когда я играл с одним парнем в шахматы в клубе, я почувствовал, что она стоит рядом и слегка касается меня коленками. До этого я несколько раз танцевал с ней.

Пляши, парень, не зевай,

Ведь девчонок полон край,

А чтоб хорошо плясать,

Надо девушку обнять.

Ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла

Ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла…

Меня тогда в первый раз в жизни это взволновало: крутые бедра, женская грудь… Несколько ночей кряду меня преследовали такие картины, что я почитал себя страшнейшим из грешников, близким к позорному падению. Я спокойно играл в шахматы, а Зина стояла рядом, и вдруг я почувствовал ее колени; от неожиданности меня охватила дрожь, я терял фигуру за фигурой, так что мой партнер только диву давался. Напрасно я пытался сосредоточиться, выхода у меня уже не было, партию я проигрывал… И неведомо откуда, будто с каких-то высот, раздался ее голос, похожий на звон колокольчика (черт возьми, самая что ни на есть заурядная девчонка, но какое это имело значение, раз я знать не знал тогда о гормонах и разных прочих вещах?). Спокойно — но как меня это встревожило — она спросила: «Ты ничего не замечаешь?» (Именно так она и спросила, ни слова больше. Бывают моменты, которые помнятся столько лет, сколько тебе отпущено жить.) Наверное, покрасневший, наверное, взмокший, наверняка сжав челюсти, чтобы мое волнение и моя дрожь не были никому заметны — а сколько раз это еще повторится в будущем, — мне удалось выговорить с наигранным безразличием: «Конечно, замечаю, скоро мне будет мат». — «Я спрашиваю совсем о другом», — сказала Зина, и я будто ощутил ее взгляд, устремленный мне на колени. Там лежала, словно обжигая меня, записочка, которую неизвестно каким образом она умудрилась кинуть — хитрость, известная женщинам всех возрастов. Я сунул записку в карман, получил мат, но мне было наплевать на это, впервые поражение в шахматной партии оставило меня безразличным, и я скрылся за зданием столовой, где протекала речушка. В записке была одна неоконченная фраза, но, бог ты мой, какую она вызвала дрожь: «Если ты меня любишь…» И все. Я одурел от счастья, меня распирало от радости, я был влюблен, потерял голову… Каким же разочарованием кончилось для меня это мое первое мужское волнение… Как, впрочем, впоследствии кончалось все, что я называл про себя любовью. Каким я становился нерешительным, неуклюжим, несообразительным (правда, в первый раз меня еще можно было оправдать) и до чего последовательно и отвратительно трусливым! Подумать только, ответил ей длинной, ужасающе длинной запиской (думаю, тот факт, что я не помню, при каких обстоятельствах я ей ее передал, говорит о многом); записка начиналась словами: «На твой вопрос я отвечаю утвердительно…», не помню, что я писал еще, но писал много и, может быть, даже с орфографическими ошибками, писал серьезно и взволнованно о любви вообще и о нашей с ней в частности. Еще помню, что в конце записки я призывал ее к «осторожности» (не знаю, употреблял ли я уже и тогда слово «осмотрительность»), «чтобы ребята ничего не заподозрили, а главное, чтобы потом ничего не узнали родители, не то…» Но она все же была еще ребенком, растревоженным своими собственными чувствами, а вовсе не мной — на моем месте могло быть что угодно, даже деревце; будь это иначе, она после моего пространного послания, свидетельствующего лишь о трусости, малодушии, должна была почувствовать ко мне отвращение, отвернуться от меня, оставить мучиться от уязвленного самолюбия и беспомощности. Когда несколько дней спустя я не пошел на экскурсию, чтобы дежурить с ней вместе по кухне, и мы, сидя на крыльце, чистили картошку, я, хотя и обдумал все заранее, так и не решился встать и пойти на речушку к кустам ольхи, на укромную, заросшую лопухами полянку, где я хотел обнять ее, потому что она обязательно пошла бы за мной, куда более решительная и отважная, готовая на все ради того, во что поверила и верит, может быть, до сих пор, где-то там, неизвестно где, выйдя замуж за человека сильного и властного и родив ему двоих, а то и троих детей; ведь это была любовь, первая любовь, большая, настоящая… Но ничего не произошло, я даже ни разу и не поговорил с ней.

Месяца через два, в конце сентября, когда уже начались занятия, мама отправила меня в город за покупками; я ехал на велосипеде по главной улице (до чего же уродскими были все мои кепки, а серая, которая была на мне, в особенности), как вдруг выросла передо мной Зина и предложила пойти в кино на трехчасовой сеанс. Я до сих пор не могу понять, в самом деле она перестала мне нравиться или я постарался обмануть себя, потихонечку отступая и «нанося удар» первым из боязни, как бы меня вдруг не ударили. Словом, я сразу заметил черные точечки угрей у нее на подбородке, лоснящееся то ли от жира, то ли от пота лицо, полноту, короткие ноги и слишком большую грудь. Сидя с ней рядом (я все же пошел в кино, сразу же спасовав перед ней и собственным вожделением, потом я буду поступать точно так же и в конце концов привыкну к этому) и задыхаясь от жары в раскаленном кинозале, я вдруг почувствовал, что ее влажная потная рука пожимает мою (ну а разве моя не была такой же потной и влажной), что ее голова склоняется ко мне на плечо и волосы, которые не пахли ничем, кроме запаха солярки, пропитавшего воздух в зале, касаются моей шеи и левой щеки; желание вспыхнуло столь стремительно, что, повинуясь ему, я отважился коснуться ее груди, удивившей меня своей мягкостью, и я все гладил и сжимал ее платье в крупную красную клетку с белым воротничком. Но вместо радости я вдруг почувствовал отвращение (сейчас я не колеблясь сказал бы омерзение), а она сидела смирно, позволяя трогать себя и гладить, и только потела все больше, лихорадочно сжимая мою руку мокрой ладонью. И вдруг удовольствие и желание как рукой сняло. И до этого, и потом, — правда, не сразу, а спустя какое-то время, — я мечтал о любви чистой, возвышенной, окутанной бесконечной, всепоглощающей нежностью. А сейчас чувствовал лишь отвращение, которое пытался скрыть от самого себя, и ждал одного, чтобы фильм, который я и не смотрел, кончился как можно скорее. Думаю, что потом я лепетал что-то очень жалкое, запутанное, претенциозное, конечно же все о той же осмотрительности, думаю, что к тому времени я уже освоил это слово.

* * *

…Пренебрегая призывным взглядом Зины, я смотрел на бегущих юниорок; большинство из них были в разноцветных тренировочных брюках, но, к великой радости Виорела, кое-кто бежал в трусах. «Смотри-ка, смотри, — бормотал он скороговоркой, — вот потрясная девка, на все сто!» Но ни одна из этих «потрясных» понятия не имела, как нужно бежать, все они с ходу взяли очень высокий темп, потому что каждой хотелось выиграть приз: спортивный костюм, термос или, на худой конец, «Воспоминания детства» Иона Крянгэ[12]. Но на обратном пути они совершенно выдохлись и похожи были на ковыляющих уток; приближаясь к финишу, они тяжело дышали, а некоторые, смирившись с неудачей, шли просто шагом. Меня они не интересовали, мне было тошно на них глядеть, но вдруг я почувствовал, что весь дрожу: через несколько минут должны были бежать юниоры на трехкилометровую дистанцию.

Юниоры стартовали еще стремительнее, но я знал, что среди них есть выносливые ребята, умеющие правильно распределять свои силы. Разглядел я и своего брата; он бежал в гимназической команде; все они были в красных майках и новых черных трусах. Брат бежал очень скованно, с напрягшимся, застывшим лицом, и я почувствовал, что ничего у него не получится, слишком уж он взволнован после старта. Я и Виорелу сказал, чуть не плача: «Ничего у него не получится». И я сразу пожалел, что сказал; Виорел пожал плечами, будто отвечал: «А что у него должно получиться, а? Бежит он там где-то, добежит, ну и порядок». Я места себе не находил, смотрел как завороженный на улицу Дженерал Сэлиштяну, на теснившиеся домишки, на тротуар, на каштаны с облетевшими листьями, за которыми виднелся серый фасад реформатской церкви, на лачугу, крытую толем, что стоит в конце улицы: у этой лачуги они и должны были появиться. Никогда не забыть мне охватившую меня дрожь и внезапно вспыхнувшую надежду при появлении первого бегуна. Красная майка и черные трусы — гимназист! Его отрыв от других сегодняшние спортивные комментаторы назвали бы многообещающим. Но когда он стал приближаться к нам, я узнал Раду Ханку — одноклассника моего брата, будущего незаурядного математика, как говорили в городе. Никогда бы не подумал, что этот прилежный ученик, сын учителя, может оказаться еще и прекрасным спортсменом (потом я узнал, что он вдобавок хороший гимнаст, хотя и слишком высок ростом). Бежал он без всякого напряжения, упруго, легко двигая руками на уровне груди. Послышались крики: «Давай, Ханку! Жми!», но он будто не слышал, бежал себе и бежал серьезно, раскованно, настолько он был уверен, что он самый лучший, лучше всех, что казалось, ему нужно приглушить свою радость легким презрением. Он пробежал мимо меня, уверенно рванулся к финишу (я не думаю, что его бег хронометрировали, расстояние тоже было измерено приблизительно), и только тогда я посмотрел на остальных — они отставали метров на тридцать. Мой брат бежал где-то в середине (десятый, пятнадцатый, какое это имеет значение?), напрягая последние силы, чтобы не споткнуться, не упасть, чтобы только закончить кросс, потому что ноги уже его не слушались. Лицо исказила гримаса, губы были вытянуты так, что и не слыша, я чувствовал его свистящее дыхание. Он меня не заметил, я не стал его окликать, я был огорчен, раздосадован, взбешен (какими только словами я не обзывал его в уме!), но когда я опять увидел его через полчасика, на меня нахлынула глубокая грусть, смешанная с отчаянием: ничего, ничего нельзя уже было сделать! «Черт бы побрал эти шиповки и того, кто их выдумал», — сказал он, стараясь не смотреть на меня. Он был очень бледен, по его лицу стекал струйками пот. «У Ханку тоже были шиповки», — не смог я сдержаться. Но он сделал вид, что не понял, и стал объяснять мне нарочито безразличным тоном: «Как можно бежать кросс в шиповках по асфальту! Наш преподаватель просто набитый дурак, экипировкой хотел похвастать». — «У других тоже были шиповки», — не унимался я, охваченный холодной злобой. «Заткнись, а то по морде схлопочешь, черт тебя побери!»

Он смотрел на меня с ненавистью, будто я был виновником его поражения. Вдруг я пожалел, пожалел нас обоих, — я ведь так надеялся на его победу; он, видно, почувствовал, что я больше не злюсь, выражение лица у него изменилось, глаза повлажнели, и он шепнул мне, чуть не плача: «А ежели по правде, мне стало плохо, я еле добежал до финиша». Как-никак мы оба были «мужчинами», и он без всякого кривлянья согласился, чтобы я отвез его домой на велосипеде. Он с трудом уселся на раму и весь скорчился, а я стал медленно, спокойно крутить педали, но превосходства над ним, которое я нежданно-негаданно получил, я не чувствовал; мне не приходило в голову, что я могу радоваться, опекая потерпевшего поражение человека, оттого что поражение потерпел он, а не я; мой брат сам нашел в себе силы стереть позор с черного лица поражения. По дороге домой я ни о чем не думал, мне было грустно и я тоже чувствовал себя побежденным. Но дома, уже ссадив брата перед крыльцом и слезая сам с велосипеда, я почувствовал такую усталость, как уставал у нас, наверное, один отец, и вновь меня охватила злоба и яростное желание восторжествовать над ним, однако фраза, которая пришла мне на ум, была гораздо проще: «Я отомщу», — решил я про себя.

А потом надо было идти в дом и есть фасолевый или картофельный суп (до чего же мы проголодались!), потом отправиться в нашу с ним общую комнату, чтобы хоть кое-как приготовить уроки на завтра. В тот день мне настолько все осточертело, что я был бы рад умереть. В доме все мне казалось мрачным, я слышал грохот кастрюль на кухне; во дворе отец разговаривал с кем-то из соседей, сосед жаловался, что его обругали, что следовало их всех избить, как собак, убить до смерти; впервые пожалел, что у нас дома нет радио, а то бы слушал музыку и всякие новости, знал бы, что происходит в колониях, как бесконечно жестоки империалисты, наслаждался бы пионерскими песнями в исполнении хрустальных голосов прославленных вундеркиндов из хора столичного Дворца пионеров.

Я отправился на кухню, нашел на буфете «Скынтейя Тинеретулуй», которую выписывал мой брат, и стал читать ее — о передовой бригаде, в чьей комнате в общежитии корреспондент увидел «почти абсолютную» чистоту и порядок; ведь, — сразу же отмечает журналист, — речь идет об «известной бригаде Николае Иона», о которой уже писали коллеги журналиста. Да, все вещи были на своих местах: «…в углу чистый таз для умывания, полотенца на спинках коек, чемоданы под кроватью, стены побелены, пол подметен». В итоге корреспондент делал вывод: «Передовики производства — передовики во всем, дорогие читатели, в жизни они тоже идут в первых рядах, их примеру должны следовать все».

…Заснул я с трудом, то и дело ворочаясь в постели, а утром опоздал в школу.

* * *

Я храню много школьных тетрадей — тонкие или толстые, в косую линейку, в клетку, — на обложке которых написано то «Заметки», то «Записи», а на последней «Дневник». Первые «Заметки» я храню примерно с пятого класса, тетрадь совсем тонкая, продолжались записи менее двух лет. Интересно, что во второй тетради — как раз время, которое я описываю, — нет о кроссе ни слова. Лишь в третьей тетради, начатой в восьмом классе, я набрел среди размышлений об Островском и цитат из него на первое упоминание о легкой атлетике:

«25 марта 1955. Сегодня на уроке физкультуры мы, ребята, бежали три круга по двору гимназии, между забором и каштанами. Я пришел первым, и преподаватель Шинкуля сказал мне: «Молодец, парень, ты хорошо бежал».

Больше ничего о легкой атлетике в тетради нет до девятого класса:

«15 октября 1955. Сегодня мы бегали на уроке физкультуры четыре раза вокруг двора. Я пришел первым, остальные не очень-то надрывались. Преподаватель Шинкуля велел мне явиться в среду на тренировку в легкоатлетическую секцию».

…Первая тренировка. Пытаюсь вспомнить двор гимназии, гандбольные ворота, задний, со стороны улицы Теодор Некулуцэ, забор, около которого кто-то — кто, я так никогда и не узнаю — выращивал картофель, морковь, фасоль и немного кукурузы; припоминаю еще кусты ольхи и ивы на берегу Беривойя, речушки, протекавшей между двором гимназии и общежитием пожарных, которую все горожане именовали рекой. Среди зарослей, за деревьями во время переменок было принято курить, вблизи стояла дощатая уборная, и многие предпочитали курить именно там, возможно отдавая тем самым дань традиции. Дежурные преподаватели появлялись там редко; по молчаливому соглашению места, где курили гимназисты, не проверялись.

Первая тренировка практически складывается из самых разнообразных и тоже первых тренировок; для разминки — легкий бег вокруг двора под каштанами и липами, гимнастика для рук, сильный рывок на дистанции всего в несколько метров по свистку Шинкули. И наконец, яма для прыжков; разбег у меня был хороший, но сковывало напряжение, не было легкости, необходимой при прыжках в длину; я едва переваливал за пять метров, результат, прямо скажем, никудышный. При прыжках в высоту моя скованность мешала мне еще больше, и если мне все же удавалось брать какую-никакую высоту, то лишь благодаря моим длинным ногам. Легкоатлеты гимназии только начали тогда практиковать перекидной прыжок, и даже преподаватели не могли толком объяснить, что он из себя представляет. Как бы там ни было, я понял, что не создан для этих двух видов спорта, а состязаниям в беге не придавалось особого значения, разве что стометровке, более подходящей для двора гимназии. В беге на сто метров я обычно стартовал слабо, но несколько метров мне удавалось нагнать, и я всегда попадал в первую пятерку. Тренировки мне не нравились, тем более что мы еще ни разу не бегали полуторку, и я решил бросить все эти дурацкие затеи. И если не бросил, то только благодаря Шинкуле, который сказал, что из меня может получиться хороший спринтер, если только я улучшу свой старт. Впрочем, в ноябре тренировки прекратились до следующей весны. В конце апреля нас, нескольких ребят, снова вызвали на тренировки, потому что было принято решение устроить 2 мая на городском стадионе спортивные состязания помимо традиционных выступлений художественной самодеятельности, плясок под ансамбли народных инструментов; происходило все это на эстраде, которую воздвигали посреди футбольного поля. Я выразил желание участвовать в беге на 800 или 1500 метров, но тренер пожал плечами и сказал, что эти дистанции не предусмотрены программой, так что я буду бежать 100 или 200 метров, если последняя дистанция в программе.

Первого мая шел дождь, а второго небо было ясным, но на беговой дорожке стадиона — если ее можно было назвать беговой — стояли сплошные лужи. Всего за час до состязаний нам стало известно, что бежать мы будем сто метров, и девочки и ребята, и еще прыгать в высоту — в углу стадиона, прямо на газоне поставили стойки с планкой и мат положили, на который должны будут «приземляться» прыгуны. Спортсмены-гимназисты собрались во дворе; тренер приступил к перекличке, чинно оглашая фамилии по списку, хотя было нас всего девять человек: пятеро ребят и четыре девчонки. Трое ребят и три девчонки должны были бежать стометровку, остальные трое — прыгать в высоту. Тесной группкой мы шли по улице Стадионулуй, а вокруг, лузгая семечки, шла толпа, направлявшаяся, как и мы, на стадион. Улица Стадионулуй была тогда скорее широкой немощеной дорогой, ее начали было мостить бетонными плитами, но вот уже скоро год как работы прекратились. И дома стояли только по одну сторону, а с другой текла речушка, впадающая возле гимназии в Беривой, а вдоль речушки тянулись сады тех, кто жил уже на параллельной улице, улице Паркулуй. В речушке плескались утки и гуси, ныряли и дрались из-за любых объедков, поскольку рыбы у нас давно не водилось. Старики и старухи, вынеся из дома стулья, расселись у ворот, смотрели на народ, что стекался к парку, и судачили. А мы шли себе мимо ветвистых лип, к высокой железнодорожной насыпи, которая отделяла парк от города. Еще недавно оттуда можно было смотреть футбольные матчи на стадионе, бесплатно конечно. Но вот уже несколько недель как вокруг стадиона поставили высокие металлические столбы и между ними прикрепили огромные ржавые щиты, привезенные с комбината; так что прежние «зайцы» были вынуждены в воскресные дни отдавать должное билетным кассам. Народ, правда, протестовал, несколько раз ночью железо буквально разносили, но на другой день щиты неизменно устанавливали заново. Второго мая вход на стадион был бесплатным, так что никому не пришлось пожалеть о восстановленных щитах. Более того, ржавое железо покрасили в ласкающий глаз цвет лазури, который почти не мешал наслаждаться зеленью газона; кое-где были намалеваны фигуры юношей и девушек в трусах и майках, бегущих или играющих в волейбол, под которыми высились огромные буквы призыва: «Юноши и девушки! Занимайтесь спортом и вы всегда будете здоровыми и сильным и!»

Миновав насыпь, я почувствовал головокружение от запаха мититей[13], сосисок и жареных антрекотов, которыми в этот час были обильно снабжены ларьки, заполонившие парк. Я уже проголодался и думал на полном серьезе, что бы мне купить на те пять леев, которые мне выдал отец. Пока суд да дело, мы уже были на территории стадиона, и я тут же заволновался так, что у меня перехватило дыхание.

Я не раз бывал с отцом на стадионе на футбольных матчах, частенько бродил без денег у ворот и около забора, пытаясь прошмыгнуть на какой-нибудь интересный матч, чаще всего меня прогоняли, и тогда я оказывался на железнодорожной насыпи или на дереве, где хорошие «места», конечно же, были заняты заблаговременно.

А теперь в состязаниях буду участвовать я сам, и стадион с празднично украшенной флагами и лозунгами старой деревянной трибуной показался мне вдруг огромным. По бокам от трибуны тянулась земляная насыпь, где зрители стояли. Мне показалось, что народу куда больше, чем обычно, что все в нетерпении ждут не дождутся начала. В горле стоял ком, колени задрожали, во рту пересохло и сразу мучительно захотелось пить. Я понял, что меня ожидает провал, собственно, я и не рассчитывал на победу, я же не спринтер, это не моя «специальность»; и все-таки, оказавшись перед такой «толпой» людей, несмотря на одолевавшую меня слабость, я вдруг ощутил честолюбие и тайную надежду, что покажу им всем, на что способен. «Либо выиграю, либо все брошу», — подумал я. Однако я тут же засомневался: как я могу выиграть, когда все остальные бегут гораздо быстрее меня? Поэтому я и сказал Шинкуле, что не могу бежать, что мне нездоровится, что я только выставлю себя на посмешище перед уймой народа на стадионе. Шинкуля не обратил на мои слова никакого внимания. «Перестань болтать глупости, — сказал он как бы между прочим, — подумаешь, каких-то сто метров, эка важность, тебе в любом случае надо бежать, ты занесен в список, а заменить тебя мне некем».

Мы разделись на траве за трибуной, остались в майках и трусах; я обул спортивные туфли. До нас доносился голос, который через рупор говорил о большом значении первомайских праздников и закончил свое выступление словами: «Культурно-спортивные праздничные выступления объявляю открытыми». Раздались аплодисменты, с насыпи послышался свист, значит, на поле вышли гимназисты — ребята и девчонки. Зрители ликовали при виде такого множества стройных длинноногих девиц в белых коротеньких платьицах.

Я стоял у забора за трибуной; если бы мне хватило решимости перемахнуть через забор, я мог бы затаиться в кустах и потом, обойдя стадион, вернуться в парк и съесть свою пару сосисок или мититей в одном из ларьков. Но я не решился, рядом со мной сидел Шинкуля, посасывая полными жирными губами сигарету, раскрасневшись, он, видно, с нетерпением ждал, когда, наконец, отделается от стадиона и пойдет пить пиво и есть мититеи. Я с ненавистью и омерзением смотрел на его круглый выпирающий живот и двойной подбородок, наползающий на воротник спортивной куртки, как вдруг прибежал человек с повязкой на руке и испуганно закричал Шинкуле: «Пора, давайте, давайте!» Шинкуля вскочил, замахал руками, будто прогонял нас; казалось, он тоже перепугался и шепотом повторял: «Пора, ребята, все, девочки, давайте за мной, за мной…», и побежал; мы, конечно, побежали за ним следом, возле трибуны он остановился и поднял руку, мы тоже остановились; он спросил что-то у дежурного с повязкой, который тоже бежал вместе с нами. «Сперва девочки», — объявил Шинкуля и похлопал каждую по спине.

Неизвестно откуда вдруг появилась группа «Гимназия-2». Где их до сих пор носило? Под аплодисменты и свист зрителей с насыпи девочки вышли на беговую дорожку. Какой-то учитель, но не из наших, хотя я его когда-то видел, скомандовал: все по местам, приготовиться — и хлопнул в ладоши над головой. Стартовыми колодками тогда и не пахло — я их видел только в киножурналах.

Две девочки сразу же поскользнулись и, неуклюже поднявшись, побежали за остальными. «Жми, толстухи! Догоняй!» — весело закричали им с насыпи, и весь стадион разразился хохотом. Смех еще не утих, когда Шинкуля прошипел нам: «Давай, ребята!» Оказавшись на дорожке, я растерялся, смутился. Я уже мало что помню, знаю только, что услышал «старт», правая нога, сзади, легко скользнула по шлаку, будто взвилась вверх, а затем я бежал изо всех сил, но остальные уже обогнали меня на один-два метра. Пришел я последним, быстренько оделся за трибуной и, глотая слезы, побрел домой через парк, о мититеях или сосисках я и думать забыл. У себя в саду я долго-долго сидел в малиннике и плакал.

* * *

На тренировки я больше не ходил, а чтобы Шинкуля от меня отвязался, мне пришлось раздобыть у врача справку о том, что у меня болезнь почек. Таким образом я надолго избавился и от уроков физкультуры. Но в десятом классе, когда срок освобождения истек, а я начал забывать плачевные последствия состязания 2-го мая, мне пришлось участвовать в кроссе «Навстречу 7 Ноября». Я уверен, что к тому времени я забыл о поражении моего брата, но даже если мне тогда захотелось взять за него реванш, впоследствии и об этом совсем не думал.

На сей раз кросс состоялся за городом на аллеях старого парка. Участников было гораздо больше, я и еще двое ребят представляли наш класс. Погода была прохладная, но в тот день дождь не шел, так что земля была чуть влажной. В сущности, это не имело значения, я бежал в спортивных туфлях и тренировочных брюках, так что лужи мне были нипочем. Старт был необычайно стремительный, но метров через двести большинство участников сбавили темп. Бежал я нехотя вместе с моими двумя одноклассниками, которые умудрялись перекинуться парой слов. Словом, мы не очень серьезно к этому относились. После тысячи метров мы прошли мост через Беривой и должны были пробежать еще тысячу метров через рощицу по пересеченной местности, как нам сказали. Направление нам показывали ребята, стоящие на расстоянии ста — двухсот метров друг от друга с красными флажками в руках. Громко топая по доскам моста, я вдруг вспомнил, как тренировался с братом, и во мне проснулось ни с чем не сравнимое желание бежать. Я сразу же ускорил бег и заставил себя дышать ровнее. Я любовался собой, своими быстрыми, упругими, длинными шагами, локтями, прижатыми к телу, но все равно легко двигающимися. По одному я стал обгонять впереди бегущих. Один из одноклассников крикнул мне сзади: «Ты часом не рехнулся, что это на тебя нашло?» Но я как с цепи сорвался. «Погодите, я вам покажу, на что я способен», — думал я, все набавляя и набавляя скорость. На обратном пути, на мосту, я был первым, я обогнал того, кто до сих пор был лидером кросса: сухопарый, чернявый незнакомый парень. Он, видно, был из какой-то школы: пока я его обгонял, он с удивлением поглядел на меня, я почувствовал, что он пытается не отстать, но через несколько метров он отказался от своей затеи. Волна радости подхватила меня, я ощущал совершенство собственного тела и его готовность бежать все быстрее и быстрее. Пожалуй, никогда больше я так явственно не ощущал себя победителем. Бежал я легко, оторвавшись от остальных уже на несколько десятков метров. До финиша оставалось метров двести, ребята, выстроившиеся вдоль дороги, подбадривали меня, уже видны были представители городской власти, и мне даже показалось, что среди них маячит толстяк Шинкуля. Ни с того ни сего я вдруг сбавил темп и оглянулся. В нескольких десятках метров, немного обогнав остальных, бежал мой одноклассник. Я махнул ему — нажимай, мол, и, когда он нагнал меня, в нескольких шагах от финиша, к его изумлению и к изумлению остальных, я обнял его за плечи и, сияя, пересек с ним вместе линию финиша.

Делать было нечего, организаторам состязаний пришлось выдать два первых диплома и раскошелиться на два спортивных костюма со спортивными туфлями. Долгое время мой поступок обсуждался в нашей гимназии и в других школах города. Одни говорили, что я чокнутый, другие превозносили мое благородство; Шинкуля тут же, на финише, заявил, что я темная лошадка и в один прекрасный день попаду в беду.

После этого кросса, весной, Шинкуля и молоденькая преподавательница физкультуры, только-только после института, еще раз вспомнили обо мне. Команда города должна была участвовать в областных соревнованиях, и некому было выступать на 800-метровой дистанции. Я им объяснил, что совсем не тренировался, а за неделю, оставшуюся до состязаний, сделать ничего нельзя. Тем не менее я им уступил и согласился; мальчики уступают быстро, если те, кто просит, сумели найти к ним подход. К тому же физкультурница, молодая — всего на несколько лет старше меня — высокая рыжая гордячка, будоражила меня (потом именно в такого рода женщин, обладающих естественной, почти животной уверенностью в собственном благополучии, предпочитающих покорять, а не покоряться и мгновенно пасующих перед грубой мужественностью, я буду влюбляться, а они будут бросать меня). Я чувствовал, что для физкультурницы я пустое место, и это меня задевало, хотя с какой стати? Спустя некоторое время в гимназии узнали, что она живет с учеником техучилища, красивым, как бык, глупым и наглым парнем.

Итак, мы отправились в город — крупный областной центр. Я никогда еще не бывал там. Единственное мое посещение большого города состоялось за год до этого — я ездил в Бухарест повидаться с братом, который проходил там военную службу. Но я мало что видел в столице, приехал утром, навестил брата, потом обедал у родственников, рано лег спать, а на другой день уехал…

Странное дело — города, где я побывал в качестве легкоатлета команды юниоров моего родного города, я не запомнил. Не помню даже, пришлось ли нам там переночевать, но все, что связано со стадионом «Струнгарул», вторым по величине в городе, где проходили соревнования по легкой атлетике, — я помню. На стадионе была высокая трибуна — я таких еще не видел, — а напротив — более низкая, но никакой насыпи между ними не было, то есть не было стоячих мест. Зрителей было мало и те в основном были участниками состязаний, одни ждали своей очереди, другие уже закончили выступать и отдыхали на скамьях. Беговая дорожка оставляла желать лучшего, полно было луж, но погода нам благоприятствовала. В последний момент меня попросили бежать на 400 метров, поскольку 800-метровка состоится только после обеда. Я согласился, хотя мне это было не очень-то интересно; я знал, что 400 метров — это один круг и что надо оставаться на своей дорожке, — моя была третья. И вдруг я на старте, на этот раз со стартовыми колодками; пистолетный выстрел — и я рванулся. Я бежал быстро, ничего не видя: ни своих соперников, ни всю беговую дорожку, я удерживался на своей третьей скорее всего инстинктивно. С трибун до меня доносились подбадривающие крики. И вдруг после первой стометровки я ясно расслышал, как кто-то крикнул: «Гляди на третью дорожку! Он выиграет!» Вероятно, заключили пари. От этих слов меня будто подбросило, резко и рывком я стал нагонять соперников, чувствуя, что бегу хорошо, быстро, плавно, что тело напряжено и словно летит вперед. Трудно да и невозможно, пожалуй, описать ощущения, которые испытываешь, пока бежишь дистанцию в 400 метров. Говорят иной раз, что эта дистанция самая трудная, это испытание и на скорость, но в особенности на выносливость: нетренированному бегуну рассчитывать не на что Этого я не знал и взял слишком высокий темп. На последней стометровке я задохнулся, во рту и в горле пересохло, невыносимая тяжесть сдавила грудную клетку, мне не хватало воздуха. И вдруг одеревенели мышцы ног, хотя боли я не почувствовал, просто ноги отказывались двигаться, и мне показалось, что сейчас я рухну на дорожку. (Потом ребята сказали мне, что заметили только замедление темпа и какую-то нерешительность.) Главное, думал я, работать ногами, во что бы то ни стало не упасть, не опозориться. И ноги продолжали бежать, я слышал, что остальные догоняют меня, я широко открывал рот, хватая воздух, как рыба на суше; я пришел первым, опередив других на один или два метра. Пробежав еще несколько шагов, я свалился на газон, потеряв сознание.

Очнувшись, я увидел Шинкулю, физкультурницу и одноклассников, сгрудившихся вокруг меня. Шинкуля меня слегка хлопал по щекам, приводя в чувство. «Молодец, — говорили они, — ничего страшного, все прошло, молодец, ты выиграл». С помощью двух своих товарищей я добрался до трибуны. Жара была невыносимая, но меня знобило, сильно тошнило и хотелось спать. Стадион я видел как в тумане и старался изо всех сил разглядеть хоть что-нибудь из того, что творилось возле стоек для прыжков в высоту, — я знал, что прыгает великий Алеман. И не смог. Меня охватил ужас — я один, я ослеп, — я едва сдержался, чтобы не зареветь, не завыть. Прилег на скамью, подложил под голову правую руку. Не знаю, сколько я лежал так, с закрытыми глазами. Когда я решился их открыть, оказалось, что я вижу, но усталость не проходила, тошнило меня по-прежнему, и все тело ныло.

Мы поехали автобусом в какую-то столовую; сонный, безразличный, я выслушивал, ничуть не радуясь, дифирамбы моей победе — мне говорили, что я потрясающе выступил, что никто такого от меня не ждал, что никогда еще наш город не выигрывал на состязаниях областного масштаба. Я думаю, что смотрели они на меня с любопытством и жалостью — больно уж я плохо выглядел. Пообедав, мы опять отправились на стадион. Я забился в какой-то угол и сразу же уснул, растянувшись на скамье. Трудно сказать, спал я пятнадцать минут или полчаса.

…Мне приснился отец — он приехал с работы на велосипеде и заворачивал с Аллеи во двор. Я будто видел его со стороны сада; я затаился в малиннике, потому что очень его боялся: в школе мне поставили двойку. Вдруг, откуда ни возьмись, бродячий пес — явление весьма редкое в наших краях — в испуге остановился возле меня; он тяжело дышал, красный язык вывалился из пасти. Я замахнулся, и он побежал от меня, перепрыгивая через грядки. Отец слез с велосипеда, прислонил его к стене; дверь кухни отворилась, и мать крикнула: «Скорее к столу, все пригорает».

…Я вскочил — Шинкуля хлопал меня по плечу. «Ты что, парень, спишь на поле боя? Почивать на лаврах вздумал?» — «Мне плохо, господин учитель, раньше было еще хуже. Я же говорил вам, что давно не тренировался. Чуть не ослеп, ничего не видел». — «Да брось ты, все это пустяки, такое случается со знаменитыми легкоатлетами. Не преувеличивай, возьми себя в руки; разве ты думал, что выиграешь забег? А теперь давай вставай и двигайся потихонечку, чтобы прийти в себя, через час тебе бежать восемьсотметровку. У тебя хорошие данные, парень, ты можешь стать знаменитостью, мне еще не приходилось видеть такую силу воли». Не похвали он меня, вряд ли я был бы в состоянии бежать 800 метров. Но я и сам почувствовал, что со мной произошло что-то необыкновенное, что я и в самом деле могу стать знаменитым спортсменом, великим чемпионом — об этом я мечтал с детства, боясь признаться даже самому себе.

Я поднялся с трудом, болели все мышцы, першило в горле и было очень сухо во рту. Где-то за трибуной я начал разминаться и постепенно стал приходить в себя; спустя час после выстрела стартера я бежал среди остальных участников легко, раскованно, не прилагая больших усилий. Через несколько десятков метров я почувствовал, что мне тяжело бежать, мышцы заупрямились и не слушались меня. Но ощущение это было уже мне знакомо, к тому же оно не было таким острым, как в первый раз. Мне даже стало нравиться это мучение: во что бы то ни стало преодолеть это испытание, эту мертвую точку, из-за которой большинство участников сходят с дистанции. Я знал, что преодолею эту мертвую точку, замедлил немного бег, напрягся и сжал челюсти. Пробежав 400 метров, я был среди последних, но, почувствовав себя лучше, шаг за шагом покрыл расстояние, отделявшее меня от группы лидеров. Оставалось метров сто пятьдесят; и снова волна радости подхватила меня, я чувствовал необычайную легкость, рванулся и очутился первым. Но оказалось, что я переоценил свои силы, на последних метрах снова начал хватать воздух ртом. Обогнал меня высокий, стройный блондин; никогда не забуду, как он легко, безразлично пробежал мимо меня и пересек линию финиша на какую-то долю секунды раньше. Все же я занял второе место: опять «сюрприз», опять поздравления, и сразу после забега, и потом, в гимназии. Обо мне писали в газетах, в спортивных обзорах, разумеется. Но на отца с матерью вся эта шумиха не произвела впечатления. Отец сказал: «Значения этому тебе придавать не стоит…» Я и не придавал значения, во всяком случае, не хвастался.

Через две недели в Бухаресте в финальных соревнованиях я пришел четвертым на дистанции 800 метров, после того что на протяжении всего забега был первым. Но не надо забывать, что мои соперники тренировались много лет, поэтому моя неудача не очень-то меня огорчила.

Закончив гимназию и готовясь к экзаменам в университет, я умудрялся выкраивать время и бегал, как в детстве, вдоль речушки. Меня больше не волновало, смотрит на меня кто-нибудь или нет: я знал, что буду великим чемпионом.

* * *

Третью неделю я систематически тренировался по вторникам и пятницам на университетском стадионе. В группе нас было с десяток ребят, мы едва успели познакомиться, но никто ни с кем не подружился. Наоборот, между нами чувствовался явный холодок: каждый видел в другом конкурента в предстоящих отборочных соревнованиях, о которых объявил тренер, и двое или трое из нас должны были после них попасть в перспективную группу. А это сулило немало благ: усиленное питание в специальной столовой, спортивные лагеря на каникулах и перед ответственными соревнованиями, возможность стать участником представительной студенческой группы, ну и все такое прочее.

В университет я поступил легко, на юридический факультет; просмотрев мое личное дело, областной народный совет утвердил мне стипендию. Тогда был такой порядок: получившему на вступительных экзаменах проходной балл выплачивалась облсоветом в течение всего учебного года стипендия. Но дело-то было в том, что я хотел учиться на философском факультете и подал сперва заявление на философский, но через месяц мне сказали, что стипендию я могу получать только на юридическом, потому что стипендии на философском уже распределены. Я, конечно, мог отказаться от стипендии облсовета, сдать экзамены и получить обычную студенческую стипендию. Но отец посоветовал мне не рисковать: «Ты сам знаешь, что учился далеко не блестяще, да и гимназию кончил в заштатном городишке, а в больших городах, говорят, подготовка куда лучше».

Вообще-то отец хотел, чтобы я учился на юридическом, он не понимал, с чего меня потянуло на философию, я никогда ею не увлекался и ему не говорил ни о чем подобном. «Разве философия ремесло, существует разве такая специальность — философ?» — допытывался он. «Можно стать преподавателем философии, — отвечал я, — а если учиться на отлично, можно остаться даже на факультете, или работать в научно-исследовательском институте, или стать журналистом». Он посмотрел на меня скептически и заявил, что не представляет меня в роли студента-отличника, и если, как бы это ни было странно, я и учился на отлично, я недостаточно оборотистый, чтобы устроиться на хорошую работу, а связей у него никаких нет. «Но, — прибавил он, — мало того что ты парень необоротистый, ты еще и необщительный, ты это учти и над собой поработай. С твоей манерой держаться у тебя будет больше врагов, чем друзей; для буржуазного философа, мизантропа, который живет один среди своих книг, это бы подошло, а у нас совсем другая жизнь». Я не очень противился и согласился изучать право и получать стипендию на юридическом факультете.

Страсть к философии вспыхнула во мне совсем недавно и еще не успела завладеть мной окончательно; несколько месяцев назад мне в руки попалась старенькая книжка — популярное издание истории философии, — и я изумился, что мысли, которые смутно бродили в моем мозгу, облеклись в отчетливую форму, прояснились и стали понятными, но еще больше удивило меня, что существует такое множество идей и мыслей, о которых я и понятия не имел, поскольку никогда не читал ничего подобного. Читая эту книгу, мне иной раз казалось, что кое о чем я и сам уже думал, и это взволновало меня и посеяло во мне туманную надежду, что я мог бы заниматься философией.

…Тренировка была в самом разгаре, шестая по счету, если я не ошибаюсь. Но главным в течение тех нескольких первых недель моей студенческой жизни были все-таки не тренировки.

Мне и до сих пор трудно понять, что тогда со мной стряслось. На первый взгляд может показаться странным, что значение этих недель для себя я понял намного позже, и ничего даже нельзя было и изменить. Я начал думать о них, когда впервые почувствовал себя бесконечно усталым — возможно, эту усталость я унаследовал от моих предков, не успел я родиться, как она была уже у меня в крови, но именно в этот момент я и начал осмысливать день за днем те четыре или пять недель, предшествовавшие шестой по счету, последней в моей карьере легкоатлета тренировке. Вспоминать все было отнюдь не легко: например, я не знаю, прошло тогда уже четыре недели или пять с начала занятий, но точно знаю, что тренировался шестой раз. Трудно сказать, почему именно шестой. Вероятно, мы начали тренироваться через две или три недели после начала учебного года, к внеучебным мероприятиям приступают, как правило, позже. Цифра «6» врезалась мне в память, я никогда не сомневался, что она точна, реальна, никогда она не мучила меня. Я думаю, что в тот ноябрьский день (снова неясность: откуда эта уверенность, что последняя тренировка состоялась в ноябре? Коль скоро я не знаю точно, сколько недель прошло после 1-го октября, дня начала занятий, почему я уверен, что это было именно в ноябре? Я шел со стадиона в общежитие через парк; выдался ясный день поздней осени, небо было голубым, гладким — гладким, словно покрасил его маляр, на деревьях сквозили последние листья. Это могло быть и в октябре. Но в памяти осталось ощущение холода, вроде предчувствия заморозков, ощущение напряженного ожидания, граничащего с испугом, желание, чтобы ноябрь был мягким и ясным), уходя с тренировки, я подумал: «Все, конец, это дело я бросаю сейчас же, после шестой тренировки». Может быть, достаточно было произнести в уме эту цифру, чтобы никогда ее не забыть.

Хотя я частенько усиленно копаюсь в своей памяти, главного о том времени, которое предшествовало моему уходу из спорта, я не помню. Чем больше я стараюсь припомнить подробностей, деталей, ярких событий, тем отчетливее понимаю, что это время было пустым и как бы неживым для меня. Ничего особенного не вспоминается, разве что тревога перед началом занятий, пробелы в знаниях, которые я почувствовал сразу же (учеником я был средним, и учителя у меня тоже были средние). Отсюда, конечно же, одиночество, уязвленное самолюбие, отъединенность ото всех. Если бы я хотел достичь большего, чем окружающие, все упростилось бы, но все-таки я все время задаю себе вопрос: «А может, чувство тревоги, неуверенность в себе, страхи, опасения, одиночество пришли ко мне позже, и, когда я был уже целиком в их власти, когда они преследовали меня и терзали, я попытался объяснить, оправдать ими свои гораздо более ранние поступки? Мне трудно добиться истины, но, заставив себя беспристрастно взглянуть на то давнее время, могу сказать, что начало моей студенческой жизни все-таки мало что объясняет: сдавая вступительные экзамены, мы жили в общежитии, и нас посадили на карантин из-за какой-то там эпидемии, какой, я так и не выяснил. Ползли слухи, что случаи были чуть ли не смертельные, но я не помню даже, чтобы кто-нибудь заболел. Мы ходили строем в столовую, возвращались строем в общежитие и зубрили с утра до ночи; сильно действовала на нервы взаимная подозрительность: кто что знает? Кто что читает? Каждый старался посеять тревогу в «конкурентах», уверяя, что он знает куда больше них. «Не поступить тебе», — казалось, говорили все друг другу. Экзамены проходили в каком-то подвале, опоясанном трубами разной толщины; посередине стоял покрытый кумачом стол, за которым сидели полный, добродушный преподаватель и тощая ассистентка с пергаментным лицом; мы внушали ей ужас, который она пыталась скрыть. Преподаватель опасливо потянулся к экзаменационному листу, настолько опасливо, словно боялся заразиться, а мы робко и заискивающе, и все-таки шутливо, попытались уверить его, что лист не кусается. «Неужели не кусается? Не могу поверить», — засомневался преподаватель. «Честное слово», — хором отвечали мы. Пятерки, четверки так и сыпались. «Из каких ты мест? — спросил он меня и, узнав, заметил ассистентке: — Речь у паренька правильная, согласных он не смягчает». — «Да, да, в тех местах говорят правильно, вот наконец-то мальчик, который говорит совершенно правильно», — заквакала она.

Экзамены прошли гладко. А потом — лекции, библиотека, общежитие, очереди в столовой; один день похож на другой, суета и неразбериха. Преподаватели вели занятия, требовали конспекты прочитанных трудов, ходили по коридорам, кивали в ответ на приветствия; после занятий начинались гонки: в столовую — каждый хотел выстоять очередь покороче, в читальный зал, где места частенько бывали захвачены разными бездельниками, цинично скалившими зубы вместо того чтобы заниматься. Мне кажется, что именно тогда я начал мечтать об аскетизме, углубленных занятиях в одиночку, о тщательном и скрупулезном накоплении знаний. Но разве мог я осуществить свою мечту?

Именно поэтому я с таким удовольствием бежал на первых тренировках, раскованно, самозабвенно, упиваясь свежим воздухом. Бежал до того ноябрьского дня, до шестой тренировки — первой в ноябре и второй за неделю, — была она, вероятно, в пятницу. Тренер Динеску взялся за нас, как только мы появились на стадионе. Собственно, все было как обычно: разминка, неторопливый бег по беговой дорожке, один круг, второй. После этих двух кругов тренер крикнул: «Внимание, по первому свистку «удлиненный» спринт, по второму — остановиться». «Спринтовали» на дистанции триста метров; кое-кто отстал, не выдержал. «Потихонечку-полегонечку — и к линии старта». Болтая ногами и руками, чтобы отдохнуть и расслабиться, мы подошли. «Пробежим сейчас на 1500 метров и отберем перспективную группу. Жмите, ребята, думаю, вам все ясно». Свисток, все мы как полоумные сорвались в места, озираясь по сторонам и следя друг за другом с первых десятком метров.

…И вдруг мне вспомнилось, как я ехал поступать в университет. Мама разбудила меня среди ночи — было начало четвертого, — я встал, оделся; по дороге на вокзал отец давал мне советы и все время глядел куда-то вдаль, мимо моего правого плеча. «Это время тебе запомнится, но не жди, что настанет какой-то особенный миг, после которого и начнется для тебя жизнь, так не бывает, учти только, что впредь все будет зависеть от тебя самого, я мало что смогу для тебя сделать. Ты теперь вылетел из гнезда, в этом все и дело…» Вспомнил еще, как плакала мама, дорогу до С. в сонном поезде; я вышел и, пока ждал скорого, больше часа бродил по перрону, по залу ожидания, среди пассажиров, спящих на скамейках, на дощатом полу, подложив под голову котомки или чемоданы; вспомнил и несколько со вкусом выкуренных сигарет — я ведь казался себе взрослым на удивление, необычайно взрослым, — а потом ватаги ребят и девушек, отдохнувших, веселых, тоже абитуриентов, вроде меня. Наконец прибыл скорый, свободного места в вагоне не нашлось, и я простоял всю дорогу в коридоре и накурился до тошноты.

…Мышцы у меня разогрелись, кожа покраснела, и на ней выступили капельки пота; видеть этого я не мог, я это чувствовал. Пробежав восемьдесят метров, несколько человек, запыхавшись, сбавили темп. «Молодец, мне нравится твой широкий шаг, отличное время, жми дальше!» — прокричал Динеску, когда я пробегал мимо него. Я был третьим, на несколько метров отставал от лидеров. «Жми! Черта с два, жми, жми, а зачем жать?» — пробурчал я в ярости, сам не зная почему. Тем не менее я начал «жать» по-настоящему, перегнал двоих первых, а последний круг прошел, будто бежал 400 метров, стиснув зубы, чувствуя, что голова у меня раскалывается, что сейчас я упаду в обморок, мне казалось, что внутри меня кто-то вопит от боли, низко, басовито, без единого слова. Я ускорял и ускорял бег, хотя в этом не было никакой надобности, и давно уже оторвался от всех; мне казалось, что я сошел с ума. «Уймись, — думал я, — что это на тебя нашло, ты что, хочешь сдохнуть на этой разнесчастной дорожке?» Тем не менее таким же темпом я бежал до финиша. Я долго еще дышал как рыба на суше, не в силах произнести ни слова; кое-кто смотрел на меня как на чудо, другие — не скрывая ненависти; я слышал, как Динеску назвал мое время и добавил, что это пахнет рекордом. «Ты теперь понял, парень, я сделаю из тебя чемпиона. У тебя великолепные данные и хватит ума, чтобы отчаянно бороться со временем, ты меня понял?» Я кивал, мол, да, да, понял. Но на самом деле я ничего не понимал и ничуть не радовался тому, что сразу попал чуть ли не в рекордсмены.

«…Расслабились и не спеша два круга вокруг стадиона!» Никогда я еще не бегал с таким отвращением. Честно говоря, мне было физически плохо, я слишком перенапрягся на соревнованиях. Мне надо было бы понять, что радоваться мне мешает плохое самочувствие. Что это еще не победа, это всего лишь дебют…

Я вернулся в общежитие, выстоял очередь в столовой за ужином (на сей раз очередь была длиннее обычного); я едва держался на ногах от усталости, казалось, вот-вот свалюсь. От запаха еды меня тошнило, но когда я наконец получил поднос с мамалыгой и свиными потрохами, я почувствовал такой зверский голод, что, поужинав, был не прочь пойти куда-нибудь и поужинать еще разок. Но денег у меня не было, и я отправился в общежитие и повалился на кровать, отвернувшись лицом к стене; мне не хотелось, чтобы меня видел кто-нибудь из тридцати с лишним ребят (мы жили в огромном зале, самом просторном помещении общежития), и молча плакал с открытыми глазами, чувствуя соленый вкус на губах. Мне тогда, наверно, было нужно, чтобы кто-то меня ободрил, поддержал, может, мне нужна была любящая женщина, которая обо мне бы заботилась. Но заботиться должен был я и выслушивать жалобы должен был я — я был мужчиной и должен был вести себя по-мужски, иначе говоря, как каменная скала. Я не спал всю ночь, глядя в потолок среди общего храпа. Свою бессонницу я рассматривал как первую настоящую неудачу. Чего я только не передумал за эту ночь! И решил: все, со спортом покончено, и перестал ходить на тренировки.

* * *

Когда я снова оказался вместе со своими однокурсниками на однообразных, скучных, но обязательных уроках физкультуры, у меня спросили, почему я бросил легкую атлетику. «У меня плоскостопие», — с ходу ответил я. Ребята засмеялись… Потом я внимательно рассмотрел свою стопу: плоскостопия у меня, разумеется, не было…

Динеску я никогда больше не видел. Впрочем, может, и видел, но узнать не узнал.

ХАНИБАЛ СТЭНЧУЛЕСКУ

Ханибал Стэнчулеску родился в 1955 году в Посешть. Прозаик, журналист. Окончил университет в Бухаресте. Сотрудничает в газетах «Лучафэрул», «Ватра», «Трибуна», «Равнодействие».

Рассказ «Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою» взят из антологии «Десант 83».

РЫЦАРЬ ФУРТУНЭ И ОРУЖЕНОСЕЦ ДОДИЦОЮ

— Джорджике, влево! — кричит высокий, худощавый и, пожалуй, чересчур длинноносый агротехник, держа вожжи с ловкостью Ахиллеса, правящего квадригой.

Джорджике, весом в сто с лишним килограммов, быстро пересаживается на левую сторону, чтобы уравновесить опасно накренившиеся желтые дрожки, готовые перевернуться на каждом повороте. Норовистые кони, белый и черный, пыша огнем, бегут с такой скоростью, что кажется — насколько удается разглядеть что-либо в облаке пыли, — будто спицы колес крутятся в обратную сторону.

— Джорджике, вправо!

Джорджике бросается вправо и, перегнувшись через бортик, повисает над землей, как на гонках мотоциклов с коляской. Между двумя командами Джорджике Додицою, красный, потный и пыльный, едва успевает обтереть лицо платком, величиной с полотенце, и в который раз проклясть про себя тот день, когда он показал Фуртунэ брошенные под навесом ветхие дрожки с облупившейся краской и без рессор. Однако этот короткий экскурс в прошлое, когда он раз и навсегда решил для себя, что «агротехник — отличный парень», прерывается повелительным окриком с узкого облучка дрожек, где руки, держащие вожжи, правят жизнью и смертью.

— Джорджике, влево!

И Джорджике живо вскакивает и свешивается с левой стороны.

Повозка ураганом проносится мимо милицейского поста, и старшина Негоицэ отмечает про себя: «Товарищ агротехник Фуртунэ едет в район вместе с Додицою. Вот черт, ни разу не перевернулся». Потом он отворачивается и возвращается к привычным служебным обязанностям.

* * *

Выпускник Сельскохозяйственного института им. Иона Ионеску де ла Брад, Константин Фуртунэ начал свою трудовую биографию на государственной животноводческой ферме, где пожилой агротехник с большим опытом приобщил его к тайнам практической деятельности, объяснив, что основным моментом в производстве продуктов является их строгое планирование. После чего он вручил Фуртунэ толстую тетрадь и велел разлиновать ее на графы цветными карандашами. Страниц через пятьдесят — а в тетради их было двести — Фуртунэ спросил, не мог бы он делать что-либо более полезное. «Еще чего! — возмутился пожилой агротехник. — Перестань, у тебя это пройдет. Сиди тихо, получай зарплату и не лезь куда не просят!»

…Фуртунэ уволился, скоропалительно женился и спустя немного времени приехал в Рогожень, плодородный край с бесконечными полями пшеницы. Бригадир Додицою встретил его широкой улыбкой (пожалуй, единственный из всех), определил на квартиру к хозяйке, а через неделю обратился к нему:

— Товарищ агротехник!

— Что?

— Ляна.

— Какая Ляна?

— Ляна — хозяйки вашей дочка.

— Что с ней?

— Так ведь лакомый кусочек!..

Джорджике, следя за реакцией Фуртунэ, оценивающе присвистнул.

— Не понимаю.

— Да будет вам притворяться!

— Джорджике!

— А что? Человек вы молодой, ну что за беда…

— И не стыдно тебе? Я женат.

— А то я не знаю? Потому и говорю.

— Ты что, с ума сошел? Оставь меня в покое. Лучше пойди запряги лошадей.

— Мужчина-то, он ведь совсем другое дело, не то что женщина, — философски рассуждает бригадир, направляясь к двери.

Фуртунэ расхохотался:

— Вот тебе и деревня… Только этого мне и не хватало… Лакомый кусочек, ну надо же!..

С утра до вечера носится по делам Фуртунэ: с поля на ферму, с фермы в правление и опять в поле, где зачастую и обедает вместе с трактористами. В деревне, а особенно среди руководства кооперативом, стали поговаривать, что «этот» уж слишком сует повсюду свой длинный нос. Как-то Фуртунэ заметил деревенскую отару овец, которая паслась себе преспокойно в кооперативной люцерне, а два чабана старательно делали вид, будто пытаются ее оттуда выгнать. Фуртунэ мигом распорядился запереть всю отару во дворе правления. Утром на следующий день хозяева овец слушали, бранясь потихоньку, как агротехник, расхаживая перед ними в скрипящих коричневых сапогах, объявил, что если он еще раз поймает деревенский скот в сельскохозяйственных культурах, то оштрафует их всех. Не удивительно, что его не раз поджидали ночью на углу улицы, но он ходил лишь в сопровождении двух-трех бригадиров, таких же здоровяков, как и Додицою. Помирились они лишь осенью, когда собрали необычайно высокий урожай. Получив трудодни зерном и деньгами, крестьяне собрались в доме Фуртунэ на пирушку с красным вином, тушеным цыпленком и музыкой. Цыгане-музыканты запиликали на скрипках и запели частушки по случаю:

Слышишь голос коростеля.

В кооперативе перец делят.

Ляна вовсю суетилась вокруг агротехника, хотя справа от него сидела его жена, приехавшая всего на несколько дней, а слева Джорджике Додицою, краснощекий, потный и веселый. Фуртунэ уже выпил достаточно и шутил со всеми, хотя он никак не мог забыть, насколько странным показалось его жене — женщине современной и эмансипированной, — что Ляна приходит каждый вечер, чтобы стянуть с него сапоги. «Мда!» — отмечал он про себя, поднимая бокал и чокаясь со всеми без разбора. Музыканты горланили частушки ему прямо в уши:

Слышишь, милка, кричит аист,

Что делить капусту стали.

За праздничным столом захмелевшие председатель и бухгалтер, казалось, забыли все ссоры и столкновения с Фуртунэ.

А через два месяца, после столь торжественного подведения итогов, всему руководству кооперативом пришлось надолго уехать, поскольку они должны были дать некоторые объяснения, необходимость в которых возникла после того, как в кооператив неожиданно нагрянула группа экономического контроля, чье появление не без основания связывали с Фуртунэ, который постоянно встревал во все дела. Вот так и вышло, что агротехник остался в кооперативе один, только с бригадирами.

— Додицою, — объявил он торжественно, — после обеда у нас будет общее собрание.

— Товарищи, — начал Фуртунэ, когда все собрались, — как вы хорошо знаете, в настоящее время наш кооператив не имеет председателя. Все бывшее руководство путало доход кооператива с собственным карманом. Они будут наказаны — это несомненно. Однако мы должны работать дальше. А для этого — как и полагается — нам необходим новый председатель. Кого вы предлагаете?

— Я предлагаю товарища агротехника! — поднялся, широко улыбаясь, Джорджике Додицою. — Не так ли?

— Так, так. Агротехника! — поддержали остальные.

— Кто за?

— Единогласно, товарищи…

На следующий день в обеденное время раздался телефонный звонок.

— Алло! Алло!

— Да.

— Кто у телефона? — спросил на другом конце провода раздраженный голос.

— Агротехник Фуртунэ.

— Ах, Фуртунэ! Ну сейчас ты у меня увидишь бурю. Ты знаешь, с кем говоришь?

— Нет, не имею удовольствия…

— С первым секретарем Потопинэ из района.

— Я вас слушаю.

— Слушаю?! Ну и наглец! В конце концов, что ты себе позволяешь? А ты свою кандидатуру на пост председателя с нами согласовал? Или думаешь, что кооператив — это твое поместье? Где партийная дисциплина?

— Меня люди избрали…

— Никаких оправданий!

— Но если народ…

— А по какому праву ты собираешь общее собрание? Разве мы не должны об этом знать? Послушай-ка меня, товарищ, — повысил тон товарищ «первый», — ты все же думаешь, это твое собственное имение. Проводишь буржуазные жульнические выборы?

— Да, — коротко сказал Фуртунэ и бросил трубку.

«Он сумасшедший», — испугался Джорджике Додицою, который подпрыгивал на стуле всякий раз, когда Фуртунэ огрызался. «Ей-богу, сумасшедший», — думал на другом конце провода разгневанный Потопинэ. Однако, успокоившись, он незаметно для себя пришел к странной мысли: «Что ни говори, чем совсем не иметь председателя в Рогожень, пусть уж лучше будет председателем тот, который сам себя выдвинул на эту должность… Хотя бы на время, а там посмотрим… Вот черт!»

Летят дрожки желтее песков Сахары, запряженные двумя норовистыми конями: белым и черным, как День и ночь, которые бегут закусив удила. Высокий и стройный агротехник Фуртунэ крепко держит вожжи и на каждом повороте кричит:

— Джорджике! Вправо! Джорджике! Влево!

Прислушиваясь к приближающемуся стуку колес и через несколько секунд задумчиво смотря вслед быстро удаляющемуся облаку пыли, старшина Негоицэ замечает, почесывая затылок под фуражкой:

— Черт носатый! И на этот раз не перевернулся…

ИОН Д. СЫРБУ

Ион Д. Сырбу родился в 1919 году в Петриле. Прозаик, эссеист, драматург. Окончил филолого-философское отделение в Сибиу. Опубликовал пьесы «У межевого камня» (1967), «Горящие листья» (1967), «Ковчег доброй надежды» (1970), «Возвращение блудного отца» (1972), «Суббота несостоявшихся надежд» (1972), «Вторая сторона медали» (1973); два сборника рассказов «Рассказы из Петрилы» (1973), «Почему мама плачет» (1973).

Рассказ «Мышь «Б» взят из антологии «Румынские рассказы и повести восьмидесятых годов» (Бухарест, 1983).

МЫШЬ «Б»

I

Словом: шел жуткий дождь. На бульварах — ни души, лишь деревья перед зданием университетской библиотеки напоминали разметанную брандспойтами толпу вышедших на демонстрацию безработных. Наверно, нигде на свете, даже в Индии или в Мату-Гросу, дождь не бывает таким решительным, наглым, таким, я бы сказал, догматичным, как в нашем очаровательном Геннополисе. Это несомненно связано со своеобразием здешних мест и здешних жителей: у нас любое мероприятие проводится в жизнь жестче и безоговорочней, чем где бы то ни было. У нас и проповеди высших служителей церкви, предвыборные речи, более того, даже любовные признания (ежели их кто-нибудь еще делает, в чем я лично сомневаюсь) звучат энергично и четко, как раскатистая барабанная дробь перед чинным сражением. Так вот, дождь этот был типичнейшим геннополитанским дождем. Он падал строго вертикально, беззастенчиво и бессовестно, а затем аккуратно и дисциплинированно стекал в канализацию. В иных местах, скажем во Франции, то и дело случаются всякие отклонения: веют ветры, меняется облачность, правительство и т. п. У нас — ничего подобного! Когда идет дождь — идет себе, и никаких… Сие наблюдение наполняет меня, старого и — как любит выражаться мой уважаемый коллега, маразматик Парникк, — закоснелого обывателя нашего города, восторгом и упоением.

Итак, шел дождь, а я в этот час сидел в огромном профессорском зале библиотеки… в полном одиночестве. Со стены на меня взирал суровый старец Напокос, автор бессмертного труда «Veritas sive Mendax»[14] (одной из моих настольных книг, опоры моей). В читальном зале было тепло, вечерние тени благоговейно ложились на тисненные золотом корешки, глянцевая зеленая кожа уютных кресел отражала последние отблески дня, а на улице, как я вам уже говорил, шел дождь. Уединиться в огромном зале, полном книг, знать, что ты гражданин Геннополиса, держать в руках роскошно изданный том Руссо и, слегка притомившись от чтения и размышлений, мечтать о том, как экономка подаст тебе на ужин горячий сыр в сухарях, слоеные булочки с орехами (или с маком) и бутылку испанского каберне «Панчо»… да, по-настоящему понять и оценить все эти маленькие радости может только престарелый профессор философии, достигший на склоне своих дней той мудрости и того покоя, которые дают незыблемость кафедры, безоблачное небо над головой и учтивое обращение студентов.

Я собрался было включить настольную лампу, но передумал; за окном потоп низвергался с доисторическим упорством, переполненные водосточные трубы завывали, хрипели и хрюкали; Напокос растворился в вечернем мареве, книга в моих руках утомленно закрылась сама собой…

Нельзя сказать, чтобы Руссо был моим любимым писателем. Уж чересчур глубоко проникнут он галльским духом, к тому же излишне прост и прямолинеен. По моему скромному суждению, главный вопрос культуры — это вопрос парадигм, а французы постоянно грешили тем, что относились с презрением к этой многоплановости построения духовного мира (о чем, собственно, свидетельствует и вся их история от Великой французской революции до наших дней), и посему увязали в «конкретности повседневной жизни», в прагматизме, достойном разве что американцев… Скажут тоже, «конкретность»! Мне это слово чуждо, я склонен считать, что народ, заведомо неспособный уловить некий абсолютный смысл в выражении «вещь в себе», не способен к метафизике. Французы ввозят от нас фосфаты и шерсть — не помешало бы им ввозить кое-что из высшей теории чисел… Я уверен, им бы это очень пригодилось. Но каждому, как говорится, свое: раз уж зашла речь о Руссо, то я предпочитаю его скромный опус «О неравенстве» его пресловутому «Общественному договору». Эта книга меня по крайней мере забавляет, другая же вызывает этакий моральный дискомфорт, нарушающий сон и обмен веществ, напоминая о газетах, политике и прочих социальных мерзостях, порождаемых самим понятием «договор». Не исключено, что от моих мыслей попахивает нафталином, как говаривал мой остроумный женевский коллега Лагранж, не исключено, я не спорю, однако от Руссо пахнет порохом и гильотиной. Равенство — это вовсе не Закон, а всего лишь социальная установка. Предпосылка, чаяние, утопия. Французы, как правило, не понимают, не хотят понять, что искусство маневрировать принципами остается банальнейшим приемом прагматизма, в то время как закон, ЗАКОН — это одна из существенных составляющих бытия. Смешивать эти понятия — значит смешивать сущность и надежду, небо и землю, богов и людей. Если бы каким-нибудь чудом Руссо ожил, я пригласил бы его в Геннополис. Хоть на семестр. Во Франции-то он как пить дать снова стал бы атеистом и снова — католиком, снова роялистом и снова — республиканцем и в конце концов оказался бы (как ему, впрочем, и подобает) перед неким комитетом общественного спасения, в качестве обвиняемого или прокурора, что с точки зрения абсолюта — абсолютно все равно.

В библиотеке стало совсем темно, лишь за окном мерцала еще плотная молочная мгла. Толпа народа валила от остановки «Улица Мальтуса»: по-видимому, все трамваи с промышленных окраин пришли одновременно. Вставать из кресла не хотелось. Бежавшие под дождем люди были, безусловно, моими согражданами, однако это меня как-то не трогало. Размышлять о Человеке можно лишь отстранившись от него, и чем дальше — тем лучше: об этом совершенно справедливо писали еще Ницше и Шопенгауэр. Я не могу заниматься философией, не обеспечив себе предварительно отстранения критического (Гербарт) и аксиологического (Когэн, Макс Шеллер) — ибо лишь таким образом мне удастся преодолеть, превзойти скучнейшее феноменологическое начало… (Гуссерль).

И вечно это феноменологическое начало! Я вздрогнул. За дверью послышались торопливые шаги и хриплый прокуренный кашель, не предвещавший ничего хорошего. Кашель показался знакомым, и я с грустью понял, что меня лишат моего уютного созерцательного безделья. Дверь отворилась, но я не стал оборачиваться. Вместо этого лениво потянулся к настольной лампе и включил свет, делая вид, что собираю бумаги. «Точно, Фрониус», — подумал я и сразу как-то скис.

И тут же ощутил на своем плече тяжелую длань:

— Сервус, коллега!

Мне ничего не оставалось, как… повернуться к вошедшему.

Это был он, Фрониус. Небритый, без галстука, неряшливый, пропахший табаком и водкой. Груб, как всегда. Держался он подчеркнуто неакадемично (до самых недавних пор был убежденным бихевиористом), говорил отрывисто, по-казарменному (хоть и не служил) и постоянно хохотал, бурно, как венская кухарка. Это панибратское похлопыванье по плечу он привез из поездки в Финляндию. Так, по крайней мере, все считают (я не верю). По-моему, он просто врожденный хам — впрочем, надо признать, весьма талантливый и упорный профессор экспериментальной психологии.

— Сервус, амице, — ответил я ему.

Я чувствовал себя очень неловко: ладонь у Фрониуса была потная, но не мог же я, согласитесь, воспользоваться платком… Это было бы неприлично. Терпеть не могу неловких ситуаций, посему, холодно улыбнувшись, я спросил:

— Ты откуда?

Он плюхнулся в кресло и небрежно расстегнул жилетку. Никто кроме него не позволял себе ничего подобного в нашем профессорском зале. Стоит ли удивляться, что его бросили две жены (это пока) и что в прошлом году его чуть не прокатили на выборах в Совет Доцентов. С такими-то замашками…

— Прямо из лаборатории, — гордо ответил он, глядя мне прямо в глаза.

— Как так? — удивился я. — Ты снова принялся за опыты?

— Представь себе — да!

— Опять пчелы?

Я тут же сообразил, что совершил непростительную бестактность, напомнив ему о пчелах. Хотя, собственно, он сам виноват. Когда в прошлом году под влиянием некоего непостижимого мутационистского порыва он принялся за свой идиотский эксперимент, я предупреждал его… Как специалист по онтологии, я не сомневался, что у него ничего не выйдет и выйти не может. Но он упорствовал: пытался доказать физиологически и онтологически (да-с!..), что пчелиные королевы в особых, самых крайних условиях могут превратиться в простых работниц и станут собирать мед. Он раздобыл с полсотни пчелиных маток (пасечники считают это своеобразным рекордом) и принялся что-то там над ними вытворять — пока в один прекрасный день мне не пришлось навестить его в больнице, куда он попал весь опухший и раздувшийся, как пивная бочка. «В чем дело?» — спрашиваю, изображая на своем лице сочувствие и удивление, хотя знал, конечно, что произошло. «Да ничего особенного, — отвечал он, вздыхая. — Со всяким может случиться… Только я их выпустил (уж я их и голодом морил, и вообще сделал все от меня зависящее, чтобы сформировать у них соответствующие рефлексы), они вместо того чтобы отправиться строем мед собирать, собрали трутней со всей округи и такую закатили свадьбу!.. Налетели, понятное дело, и работницы, и охрана… Короче: я хотел наладить эффективное медоносное биопроизводство, а вместо этого получился чистой воды анархический бардак…»

«Ах!» — воскликнул я, ибо слово «бардак» показалось мне несколько неуместным, хотя, по правде сказать, меня радовала аристократическая стойкость королев, тем более что сим подтверждались и некоторые мои соображения. Ибо психология, господа, должна оставаться, по нашему скромному мнению, просто анатомией нейропсихических структур, то есть тем, чем она, собственно, и является, оставаться такой, какой она есть, а не стремиться при помощи всяких сомнительных ухищрений стать такой, какой она должна быть. Ибо что же станется с моралью, эстетикой и метафизикой, ежели экспериментальные науки, неизбежно подчиняющиеся закону «наименьшая свобода — наибольшая необходимость», низвергнут в один прекрасный день все Ценности, Принципы и Законы с их незыблемых пьедесталов?!

Случай этот произошел год с небольшим тому назад. Мне было известно, что с тех пор Фрониус отказался от каких бы то ни было экспериментов. И вот теперь он сидел передо мной, помаргивал черными глазками, потирал подбородок и улыбался. Можно было не сомневаться, что он меня не видит. Решив исправить свой ляп, я спросил:

— Значит, ты снова вернулся к экспериментам?

— Да, представь себе, вернулся.

— И где ты их ставишь, в Институте?

— У себя в лаборатории, естественно.

— И на ком же ты на этот раз… упражняешься? — спросил я, с тонким ехидством изображая смущение и замешательство.

— Я работаю с мышами, — победоносно заявил он, снова хлопая меня по плечу, словно такой аргумент не мог не уничтожить моего злостного скепсиса.

— С мышами? — удивился я. — Почему именно с мышами? Насколько мне известно, Ватсон исчерпал эту…

— К черту Ватсона, Келера и всех конфигурационистов! — перебил он меня. — От них одна путаница. Опыты на животных должны преодолевать животную сущность объекта. Опускаясь до исследования простейших рефлексов, элементарной адаптации, мы тем самым игнорируем несомненные и весьма значительные мыслительные способности животных. Для меня ставить психологические опыты на животных — то же самое, что исследовать психологию человека… Ну как ты не можешь понять: я исследую какую-то черту, определенную сторону человеческой психики. Не могу же я в самом деле ставить опыты на себе подобных (не говоря уже о том, что это запрещено законом), упрощать их порывы до элементарности скотских реакций. Я предпочитаю работать с животными, предлагая им для решения простые, однозначные задачи — но все же задачи из тех, с какими сталкиваются люди в современном развитом обществе.

— Вот те раз! А не кажется ли тебе, что задачи эти непомерны для твоих мышек? — спросил я, а для себя решил, что он просто рехнулся.

Не может же в самом деле нормальный Доцент, доктор философских наук, зав. кафедрой не понимать, что между человеком и животными есть некое трансцендентное специфическое различие, непреодолимый экзистенциальный порог.

Изобразив на своем лице добродушие, я улыбнулся, снял очки и спросил:

— А почему ты выбрал именно мышей?

— Тому есть тысяча причин! Во-первых, это, несомненно, самые умные животные. Поверь, они во сто крат умнее слонов и даже обезьян. Интеллект обычной серой мышки я не променяю даже на квазичеловеческую гениальность самого Султана[15]. Их особый образ жизни в ходе долгой, очень долгой генетической эволюции привел к чрезвычайному разнообразию приспособительных рефлексов. Ну и кроме этого — только, пожалуйста, не смейся — я был свидетелем некоего события, заставившего меня очень и очень призадуматься…

— И что же это за событие?

— Видишь ли, я ежедневно выпиваю литр молока. Герман, мой лаборант, приносит с утра большую бутылку и ставит ее на свободную полку возле окна. На прошлой неделе я вдруг заметил, что крышка на молоке продырявлена и кто-то снял сливки. Мышь — решил я сразу. Но затем, естественно, принялся рассуждать логически: прогрызть дырку в крышке мышь, несомненно, может, и все же каким образом сумела она добраться до сливок? Конечно, ширина горлышка вполне для этого достаточна, однако расстояние от крышки до молока немалое, и, рискнув дотянуться до сливок, мышка неизбежно должна была сорваться и утонуть. Ну а главное: отверстие было явно мало для того, чтобы пропустить мышь, пусть даже очень юную.

— Безупречная логика, — согласился я. — Все это смахивает на зачин детективной истории.

— Вот именно. И тебе нетрудно будет догадаться, что же мы предприняли: мы с Германом устроили засаду. Три дня сидели по три часа, соблюдая полнейшую тишину.

— И что же?

— На третий раз наше ожидание увенчалось успехом. Я вооружился подзорной трубой и мог следить за каждым ее движением, оставаясь незамеченным.

— И что же?

— Мышка явилась. Одна. Такая, знаешь, серенькая библиотечная мышка, робкая, но очень неглупая. Взобралась на крышку бутылки с молоком, прогрызла небольшую дырку и уселась, прямо как наседка на яйцах.

— А дальше?

— О, мышка оказалась просто гениальной. Пробраться к сливкам не было никакой возможности. Так представь себе, она догадалась просунуть в дыру хвостик, обмакнуть его в густые сливки, аккуратно вытащив — облизать. Ты понимаешь, она пользовалась хвостом как поварешкой!

Я расхохотался:

— Как не понять! Государственные мужи могли бы поучиться у твоей мышки оригинальному способу использования бюджета.

— Именно. Это развеяло мои последние сомнения. Я поручил Герману достать мне мышей, и он их достал… Уже седьмой день идет эксперимент.

— Я не совсем понял, чего ты добиваешься? Не хочешь же ты дать научное обобщение хвостосливочных связей.

— Не вижу в этом ничего смешного. Я занимаюсь вопросом исключительной, первостепенной важности. В наши дни это, можно сказать, решающий вопрос. Если эксперимент удастся, если мои мышки выдюжат, мы навеки расправимся с узколобыми материалистами и со всякими идеалистами вроде тебя. Мы опрокинем главный предрассудок нашего века, исправим фундаментальнейшую ошибку!

Фрониус был чрезвычайно возбужден, нервно размахивал руками и бесконечно сморкался в платок. «Он не в своем уме, — подумал я. — Он решительно сумасшедший».

— Извини, — сказал я как можно спокойнее, — но мне все же кажется, что ты чуточку преувеличиваешь. От твоих мышиных хвостов до категорий закона или ценности дальше, нежели от нас с тобой до солнца. Я не понимаю, не представляю себе, как ты сумеешь…

Он не дал мне договорить. Схватив за плечи, повернул к себе и пристально посмотрел в глаза:

— Приходи завтра после обеда в лабораторию. Я покажу тебе наши результаты. Сам убедишься.

Я обещал прийти. Затем, не без сожаления убрав книгу Руссо, я взглянул на часы и, уже направляясь к выходу, спросил:

— Тебе в город?

Не оборачиваясь, Фрониус махнул мне, что, мол, остается. Я взял зонтик с подставки и уже в самых дверях взглянул на него еще раз: он стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и углубленно взирал на мокрые деревья. Мне стало очень смешно, но я сдержался и молча вышел. Приятно было сознавать, что в каком-то высшем смысле, с точки зрения вселенской иерархии, я, несомненно, превосхожу своего незадачливого коллегу, угнетаемого видением — мышиного хвостика. Превосхожу его ясностью, чистотой мышления.

…Дождь перестал, и фонари сияли как-то особенно ярко. Мимо прошли два студента. Поравнявшись со мной, поздоровались. Я им ответил. Размышляя о сыре и красном вине, ожидавших меня дома, я направил свои степенные стопы к тихому пристанищу моих углубленных одиноких раздумий.

II

В шестнадцать часов на следующий день я спустился к собору на площади. Сев на стоянке в такси, дал шоферу адрес психоэкспериментальной лаборатории. Погода стояла замечательная, осеннее солнце золотило листву, переливавшуюся самыми теплыми оттенками. Был полный штиль. По аллеям, под величественными деревьями, парочками прогуливались студенты. Кругом порхали голуби, откуда-то издалека доносился колокольный звон, о чем-то возвещала гарнизонная труба. Бесшумно, с какой-то довоенной чинностью скользили машины.

Я чувствовал себя превосходно. Закончив на днях свое исследование о значении Единичного в епистемиологии, я наслаждался ощущением исполненного долга. Оставалось определиться насчет заглавия. Назвать книгу просто «Проблема Единичности»? Пожалуй, это звучит слишком изысканно, претенциозно. Дать педантичную детализацию, вроде «Введение в проблематику Единичного как особой сущности»? Однако!.. В конце концов я остановился на самой емкой и красноречивой формулировке: «Целостное и Единичное». Такое заглавие представлялось мне точным и в то же время достаточно современным, способным привлечь внимание публики (к тому же легко переводится и отлично звучит по-английски). Покупатель волен ожидать от такой книги любых экскурсов: в область религии, политики или — в последнее время многие этим увлекаются — в область свободной анархии.

Несмотря на то что дорога к лаборатории Фрониуса вела вверх (Институт Экспериментальной психологии находился на вершине холма, на улице Бастилии), все же я, рассуждая философски, считал, что двигаюсь вниз, спускаюсь с олимпийских высот и нисхожу до мышей моего уважаемого коллеги. Вопрос Единичного есть основной вопрос Трансцендентности: из этих высоких сфер, пересекая царство извечных категорий, минуя имя и, затем, область внешних проявлений, предстояло мне спуститься в Онтологию и далее, сужая поле, подойти не к Существу, а просто к Человеку, более того, даже не к его практическому разуму, а гораздо, гораздо ниже — к физиологии и психологии простейших его безусловных рефлексов. Все это абсурдно и страшно. Презрев свободную волю сознания, углубиться в мрачные подземелья сомнительных инстинктов… Хуже того, даже не человеческих инстинктов и не обезьяньих (все же они братья наши меньшие), а инстинктов… мышиных. И мыши-то наверняка самые тривиальные. «Mus musculus». Мне вообще всегда нравились философские анекдоты, и я чувствовал, что назревает именно такой анекдот, я смогу с изысканным академическим юмором и тонким скепсисом рассказать моему другу Лагранжу или старику О’Клену из Гарвардского университета последнюю и самую пикантную философскую притчу, в которой речь пойдет вовсе не о каких-то несчастных пчелиных королевах, а о бунтарском хвосте серой библиотечной мышки.

Дверь, как всегда, отворил Герман. Молчаливый, холодный, невозмутимый Герман. Прав был Фрониус, утверждая, что на всем просвещенном Западе не найдется субъекта скучнее, чем его лаборант.

— Господин профессор у себя? — спросил я, снимая плащ.

— Он ждет вас, — пробормотал Герман, устремив на меня взгляд отравленной щуки. «Тебя еще не хватало», — можно было ясно прочесть в его глазах.

Я вошел в лабораторию. В лабораториях мне всегда как-то не по себе. Я не противник экспериментальных методов, ибо сознаю, что для исследования материи (я подчеркиваю: материи!) необходимы лаборатории и аппаратура. Но я исследую область духа и, кроме книг, не ощущаю потребности в каких бы то ни было реально существующих объектах. Интуиция и откровение не текут по электрическим проводам, не нуждаются в ретортах и спиртовках. В моем мире, в царстве чистого духа, лабораторию заменяет сам объект исследования: если меня интересует абсолют, к абсолюту я приближаюсь, прибегнув к абсолюту, к ценности подступаюсь, обращаясь к ценности, сущность сознания постигаю посредством сознания. Глядя на это нелепое нагромождение всяческих психотехнических приспособлений — на электронные устройства и клетки с морскими свинками, на булькающие реторты, соединенные с мерцающими аквариумами, у меня возникает ощущение, будто я попал в некий нелепый театр, где, пользуясь смехотворными детскими средствами, пытаются изобразить абсурднейшую метафизическую комедию. Комедию «познания сверху вниз». Бессмысленную и тупую трагикомедию вульгарного дарвинизма, вывернутого наизнанку. Антиэволюционистскую и реакционную игру людей, считающих человека всего лишь прямоходящим приматом, недостойным звания «сапиенс».

В лаборатории Фрониуса тяжело пахло мышами, сыром и плесенью. Повсюду валялись раскрытые книги, и в полутьме казалось, будто приютившийся в стенной нише гипсовый Вундт ехидно ухмыляется. Хозяин — небритый, одетый в сомнительной свежести белый халат — казался усталым и углубленным в свои мысли. Он кивнул мне на кресло, и я сел.

— Что же, начнем? — спросил он, теребя свою буйную шевелюру, достойную непонятого поэта-романтика.

Непонятого и неумытого.

— Я полностью в вашем распоряжении, уважаемый коллега, — ответил я и закинул ногу на ногу, как ожидающий поднятия занавеса и решительно ко всему готовый зритель.

— Герман! — позвал Фрониус. — Принесите аппарат.

Герман проворчал что-то из соседней комнаты, затем появился с довольно большим плоским и тяжелым ящиком. Устройство походило на лишенные струн и души ветхие гусли. Лаборант установил его на рабочем столе.

Я поднялся из кресла и подошел поближе.

Фрониус быстро соединил какие-то провода, включил аппарат в сеть и энергично нажал засветившуюся красную кнопку.

Ящик имел плавные, лироподобные обводы, длина его составляла около метра, высота — сантиметров двадцать. Дно было выстлано плотным зеленым сукном.

— Зачем вам эта штука? — спросил я, решительно ничего не понимая.

Герман молча ворошил свои седые космы.

— Слушай внимательно, — сказал, улыбаясь, Фрониус и, вооружившись указкой, стал объяснять: — Перед нами психологическое поле. Возможно, даже поле социологическое. Это вскоре выяснится. На данном поле, уважаемый коллега, я провожу эксперименты со своими мышками. Сейчас ты с ними познакомишься…

Мягкой тряпкой он протер закрывавшее весь ящик стекло. В закутке у широкого торца ящика я разглядел двух сереньких зверьков. Два неподвижных шерстяных комочка с блестящими черными бусинками глаз. Лишь усики у них чуть подрагивали.

— Извольте, коллега, это и есть мои герои: мышь «А» и мышь «Б». Особи однополы и родились в один день. Они братья. Возраст — два месяца, пора полной зрелости. Свобода им неведома: обе родились в неволе и получали корм из наших рук, следовательно, у них не может быть никакого стихийного опыта. Все их предки содержались в искусственной среде!..

— Бесподобно, — согласился я. — И что же ты с ними собираешься делать?

— Погоди, сейчас поймешь. У моих подопечных одинаковый вес, одинаковые размеры. И аппетит у них одинаковый. Можешь поверить мне, они одинаково голодны…

— Продолжай, я слушаю.

— Сейчас я выпущу их на арену. В тот мир, где им предстоит добывать себе пропитание. Опыт я назвал «обусловленное средой вынужденное сотрудничество». Вскоре тебе станет ясно, что я имею в виду. Смотри, я зажигаю зеленую лампочку: это означает «Внимание, вы свободны, путь открыт».

Действительно, загорелась небольшая зеленая лампочка, и тут же отворилась крохотная дверца, открывая доступ на зеленое поле.

— А теперь смотри вот сюда, — сказал Фрониус, указывая на противоположный конец ящика. — В этот отсек я кладу сыр. Отличный, самый лучший сыр. — Он дал мне понюхать кусочек пармезана.

Мне сразу стало как-то не По себе: именно так пах эмментальский сыр, которым я наслаждался накануне вечером.

— Итак, закладываю приманку. Видишь? Они бросаются как сумасшедшие! Но тщетно. Красный свет — знак запрета: дверца отсека, в который я положил сыр, под напряжением. Ток, естественно, слабый, он не калечит их, только пугает.

Я недоуменно пожал плечами:

— Видит бог, ничего не понимаю. — И на всякий случай достал и нацепил на нос пенсне.

— Слушай и мотай на ус. Мышки голодные. Запах сыра сводит их с ума. Они получат пищу, но с одним условием!

— С каким же?

— Они должны сотрудничать. Со-труд-ни-чать!

— Бред какой-то. Абсурд…

— Не торопись делать выводы. Вот здесь, обрати внимание, я установил небольшой рычаг. Он напоминает детские качели на скверах. Разглядел? Так вот, дверца, открывающая путь к приманке, к ароматному сыру, отворяется лишь тогда, когда одна из мышек находится на дальнем конце рычага, вон на той небольшой площадочке. Лишь только одна из мышей получит доступ к пище: весом собственного тела вторая мышь приподнимает заслонку.

— И ты хочешь, чтобы…

— Да, хочу, чтобы… — Его мутные глаза уставились на меня, словно в отчаянной попытке загипнотизировать.

Фрониус казался мне в это мгновение сумасшедшим фанатиком.

— Хочу! — крикнул он, запуская свою мясницкую длань в нечесаные волосы. — Ты знаешь, я действительно мечтаю добиться… сотрудничества. Для начала — на мышином уровне. Я хочу, чтобы эти крохотные животные, сии элементарные монады осуществили то, что люди не желают, не могут, а по правде сказать, и не пытаются осуществить. Я хочу, чтобы одна из мышек, пренебрегая чувством голода, спокойно сидела на площадочке моего рычага, пока другая будет спокойно есть. И еще хочу, чтобы затем насытившаяся мышь сама, без какого бы то ни было принуждения, взобралась на площадку и предоставила своей товарке возможность спокойно питаться. Теперь ты понял?

— Но это же полный абсурд. Абсурд!..

— Я знаю, потому и не отступлюсь. Обожаю абсурд.

— Никак не пойму, чего ты в конце концов добиваешься. Я имею в виду философский аспект…

— Чего я добиваюсь? Неужели, дорогой коллега, тебе не понятно?

— И представить себе не могу.

— Если у меня все получится, если мыши, без всякого принуждения с моей стороны, станут последовательно, без сбоев сотрудничать, я смогу доказать, что инстинкт не является — представь себе! — не является неизбежным порождением сущности, а всего лишь некой ее случайной ошибкой, временным отклонением.

— Так ведь это же давно известно…

— Известно вообще, но не доказано, что инстинкт можно выправить. Причем очень просто, и вовсе не тем путем, за который ратуете вы, моралисты. Я готовлю удар, косвенный, но страшный удар по самой идее неизменности. Между особями нет роковых различий, просто голод выражается по-разному. И в обществе распределение функций не продиктовано свыше: современное состояние объясняется анархией, бесхозяйственностью, недостаточной организованностью. Неравенство, сие сложное проявление диалектического противоречия, лежащее в основе стольких зол, а может, и в основе зла как такового, порождается исключительно социальными условиями, этим проклятым обществом, обрекающим часть населения на голод. Я не могу допустить, что природа осуждает кого бы то ни было на рабство, не могу представить себе некие гены, определяющие различие в социальном статусе через своеобразие потребностей и пристрастий. Я уже говорил тебе, что мои мышки родились в один день и От одной матери: они равны перед богом, равны перед Природой и, само собой разумеется, равны перед его величеством Голодом. А раз уж они голодны, они, естественно, будут бороться за сыр, кусать друг друга… Но если их обучить, задать им сменный ритм, организовать, можешь не сомневаться: они станут послушно выполнять свои обязанности, нисколько не интересуясь, чем и как насытился другой.

— Начинаю соображать. И все же…

— Погоди, я не кончил. Суть в том, что я вырываю моих мышек из их естественного состояния, из-под немилосердной власти инстинкта самосохранения. Я вынуждаю их заключить контракт, вступить в отношения сотрудничества. «А» плюс «Б» становятся новым, неведомым доселе сообществом. Они становятся ячейкой общества, кооперацией по взаимовыручке. Им предстоит сотрудничать, питаться, развлекаться вместе. Во истинном братстве и в мире.

— Вот тут-то как раз и начнутся сложности, — вмешался я.

— И вовсе нет. Само сотрудничество, безусловно, может усложниться. Но борьба за существование, жестокость, жадность, господство грубой силы канут навеки в прошлое. Поверь!.. Ведь тем самым будет доказано, что страсть к стяжательству может быть искоренена, причем без попов и юристов, без так называемой морали, просто путем разумного и взаимовыгодного объединения. Моим мышам суждено все это доказать…

Я призадумался. По правде говоря, все эти выкладки несколько смущали меня. В каждом ростке мыслящего тростника дремлет и тихо грезит утопический идеал. Повторяю: чисто психологическая сторона эксперимента меня нисколько не интересовала. Я уже долгие годы утешаюсь мыслью, что мне удалось исключить из тонкосплетения моих раздумий даже тень социологизма, малейший намек на практическую целенаправленность. Мою уверенность и покой смутило нечто воспринятое мною как выпад, хуже — как посягательство на некие чрезвычайно важные для меня онтологические категории.

— Это заблуждение! — воскликнул я. — Жесточайшее заблуждение с какой бы то ни было точки зрения: с психологической, философской или моральной…

— Но почему?

— Начнем с того, что любой инстинкт, насколько мне известно, есть направление приложения определенной силы, целевой вектор, ведущий от возбудителя, то есть еды, к возбуждаемому, то есть голодному субъекту. Здесь мы неизбежно и всегда видим прямую линию! Ты же хочешь эту прямую сломать…

— Именно! И я это сделаю.

— Но ведь это же абсурдно: вводить в формулу инстинкта постороннюю неизвестную — нравственное начало. Сидящая на платформе мышь должна добровольно жертвовать привычкой подчиняться чувству голода.

— Непременно должна. Ты очень точно выразился.

— Не бывает такого. О какой морали может идти речь в джунглях, среди крыс или гиен?

— В этом следует видеть ошибку природы. Я же собираюсь исправить ее. Ежели моя попытка увенчается успехом — а это, несомненно, будет именно так! — я докажу, что борьба за существование — животное варварство (если бы только животное!) и что голод — лишь симптом недостаточного сотрудничества, отсутствие возможности питаться поочередно. Парадоксальное явление, псевдозакон. Софизм, изобретенный бытием, самим существованием.

— Сомневаюсь. Не верю. Не могу поверить! Я полагаю…

— Спорить бессмысленно. Вопрос этот остался до сих пор неразрешенным именно потому, что его обсуждали теоретически. Я ученый, следовательно, отправной точкой для меня может быть только эксперимент. И я умолкаю, предоставляя отныне слово моим мышам.

— Нет, это уж чересчур! — возмутился я.

В это мгновение рядом возникла сгорбленная фигура незаметно подкравшегося Германа. Его бледное лицо исказила нервная судорога; было непонятно, ухмыляется он или нарочно гримасничает. В глазах мерцала издевка и злость. «Ах, посмеемся-посмеемся», — бормотал Герман, ловко орудуя аппаратурой, необходимой для эксперимента.

— Все в порядке, Герман, можешь погасить свет, — сказал профессор и встал за пульт управления.

Свет погас, арена на мгновение окунулась во мрак.

Затем неожиданно вспыхнули две крохотные лампочки, и зеленое поле осветилось. Обстановка стала таинственной, волшебной. Мы все оставались в темноте, лишь изредка скользнувший по стеклу блик выхватывал чье-то лицо. Фрониус вспотел и явно устал от напряжения, Герман казался вялым и сонным. Я нервно протирал очки.

Мыши выстроились перед дверцей, замерли. Нужно было приглядеться очень внимательно, чтобы заметить, как они дышат. Крохотные розовые мышиные ноздри трепетали. Арена казалась бескрайной, как зеленеющее пшеничное поле. И в конце этого пространства виднелся рычаг. Воплощение Долга.

Зеленая лампочка вспыхнула, мыши рванулись к приманке. Та же игра. Отчаянный бег, гонка к заветной цели. Там — схватка, отступление, неразбериха. Еще одна попытка… Хаос.

— Quod erat demonstrandum! — расхохотался я. — Что и требовалось доказать.

Фрониус бросил на меня плотоядный взгляд:

— Это всего лишь первый этап. Твой. Этап проявления тупого инстинкта, прямого приложения силы. Слепое действие голода.

— Да, но разве…

— Наступил мой черед вмешаться. Здесь нужны величайшее терпение и такт. Погляди-ка… Смотри внимательно…

Бережно отодвинув закрывавшее ящик стекло. Фрониус длинными щипцами осторожно поймал одну из мышек и посадил на площадку, которой завершался рычаг. Устройство сработало, и вторая мышь жадно принялась за еду.

— Постой! — воскликнул я. — Что же это такое? Зачем ты применил щипцы?

— То есть как это зачем? Для воспитательных целей. Я указываю им путь, образовываю, разъясняю условия договора о сотрудничестве.

— Да разве это похоже на воспитание?.. Это просто дрессировка.

— Ты берешься провести четкую грань между дрессировкой и воспитанием?

— Ну тогда ты должен их еще и бить.

— И буду.

— Как же тогда быть с моральной стороной дела?

— Благородна сама цель. Все забудется, и щипцы, и палочка, которой я их наказываю. С того часа, как они станут работать сами, без моего вмешательства, все, что поначалу представлялось карой и насилием, преобразится в принцип, в закон… В норму жизни.

— Но ведь начинаешь-то ты с террора? Не кажется ли тебе, что твои методы напоминают слегка… фашизм?

— Почем я знаю? Моя задача — в сжатом виде воспроизвести вероятный путь естественного развития. Если бы в этом пространстве, именно в данных условиях в течение сотен и тысяч лет жили некие мыши, не кажется ли тебе, что со всей неизбежностью им пришлось бы прийти к распределению труда? Собственно, мое вмешательство просто восполняет века, необходимые на естественное развитие. Главное — результат.

— И чего же ты сумел добиться до сих пор?

— Не слишком многого. Я только наметил основные параметры эксперимента. Мы в самом начале. Собственно, я позвал тебя, только чтобы изложить главную мысль. На результаты можно рассчитывать не раньше, чем через несколько месяцев.

— Если, конечно, истина окажется на твоей стороне. — На этот раз не он меня, а я похлопал его по плечу весьма снисходительно.

Спор затянулся до поздней ночи. Я постарался доказать ему всю абсурдность посылки: никогда мыши не станут помогать друг другу добровольно. Ведь без него (а он заменяет им сознание), даже в том случае, если отношения сотрудничества удастся установить, они прекратятся, как только исчезнет страх перед наказанием. И вообще… все это — просто философская аберрация. Природа не делает скачков, биологическое приспособление — вовсе не минутное дело, и ни о каком контракте не может быть речи там, где двигателем является голод. Спорить с этим бессмысленно. Но Фрониус оставался непоколебимым. Он бился яростно, вдохновенно. Расстались мы чуть ли не врагами.

— Не стоит ссориться, — сказал я уже в прихожей, когда Герман подавал мне пальто. — Слово за твоими мышами. Если у них получится это… «сотрудничество»… Только смотри, чтоб было истинное сотрудничество, а не цирковое какое-нибудь или казарменное… Вот тогда я сдамся. Ну, а до тех пор я останусь при своем мнении.

И я ушел, не позволив себя проводить. Ночь стояла холодная. С пригорка город открывал чудесную панораму огней, башен и башенок. Часы на колокольне собора показывали полночь. Мне стало жаль потраченных впустую бесценных вечерних часов, которые следовало бы употребить для работы над предисловием к моей книге о категории Единичного. И все же потом, вспомнив черные глаза Фрониуса и блестящие бусинки мышиных глазок, я расхохотался. В отличнейшем расположении духа, насвистывая, я спустился в город и направил свои стопы к дому. (Здесь я должен признать, что все же принял в тот день некое касающееся меня ограничение: зарекся есть сыр пармезан. Навеки. Ради приличия, из эстетства. Согласитесь сами: не может же уважающий себя профессор диалектики «возбуждаться» наподобие несчастным мышкам, только начинающим свою академическую карьеру…)

III

Совершенно не помню, как пролетела осень, как промелькнула зима. (Страшная зима, самая холодная на моей памяти.) Работы, правда, было много, очень много: сложный новый курс, бесконечные мытарства, связанные с изданием книги, обширнейшая переписка с зарубежными коллегами. Про Фрониуса я почти совсем забыл. Раза два я встречал его в коридоре возле деканата: он казался больным и измученным, здоровался как-то отчужденно, с еле заметной ироничной ухмылкой. Я решил, что мыши ему тоже изменили…

Весной мне все же пришлось вспомнить о его фантазиях. Случилось это в серый, дождливый, мрачный день, когда я попал в состав делегации городского совета (я только что, после долгих перипетий, был удостоен звания советника) на торжественные похороны в провинции: сколько-то там шахтеров задохнулись в штольне. Задохнулись или сгорели, точно не помню. Пришлось надеть черный костюм, черную шляпу, взять черный зонт и нацепить столь ненавистную мне маску похоронной торжественности. Стоит ли говорить о том, что никого из пострадавших я лично не знал и шахтерский труд, как способ существования, был бесконечно далек от сферы моих интересов. Я не хочу сказать, что смерть человека оставляет меня равнодушным. Просто я считаю трагическое естественной составляющей жизни и, следовательно, не вижу в смерти ничего бесчеловечного: наоборот, считаю, что это одна из тех вещей, на которых зиждется мир. В прошлом году, в Лозанне, когда после банкета мы зашли к Лагранжу на рюмочку коньяка, он готов был проглотить меня живьем, услышав это мое мнение. «Как ты смеешь так мыслить?! Ну а если бы ты родился лягушкой, червяком или собакой, что тогда? В бесконечном разнообразии жизни родиться человеком — не закономерность, а подарок судьбы, великий шанс. И поэтому ты не свободен от ответственности перед себе подобными…» Мне стало просто смешно. «Всякая сущность пребывает в развитии, — сказал я ему тогда. — Все есть энтелехия и рост по спирали. Желудь становится дубом, ты стал преподавателем морали, я — онтологии… Ну а шахтеры стали шахтерами, солдаты — солдатами и безработные — безработными. Не стоит смешивать достаточную причину с причиной сущностной».

Я шагал в похоронной процессии. На тесных улочках, между высокими домами из красного кирпича, моросил мелкий дождик и клубился черный дым. Где-то играли траурный марш. (Терпеть не могу Брамса в переложении для медных инструментов.) Мы уже подходили к кладбищу, и я подумывал о том, что не худо бы передать шоферу, чтобы он подъехал как можно ближе к воротам. Вдруг ко мне подошел очень бледный, сутулый, весь скрючившийся под своим громадным зонтом человек. Я узнал Германа. Слуга и лаборант профессора Фрониуса робко глядел на меня влажными глазами, тихо поздоровался.

— В чем дело, Герман? — спросил я его. — Что-то стряслось?

Он без конца сморкался в огромный платок и всхлипывал, как ребенок.

— Господин профессор, — пролепетал он сквозь слезы, — ведь они умерли, задохнулись, как крысы…

— Да, кстати, как там твои мышки в лаборатории?

Он уставился на меня долгим тупым взглядом, словно не понял моего вопроса. Затем повернулся и, не прощаясь, быстро пропал в толпе. «Tel maître, tel valet»[16] — решил я и напрочь забыл об этой встрече.

Вскоре начались дожди. Наши долгие, невротичные весенние дожди. Где-то в апреле произошло несчастье — идиотское, бессмысленное несчастье, после которого мне пришлось принять должность декана. Заведующий кафедрой логики стоиков был обнаружен как-то вечером, часов этак в семь, висящим в подвале своей виллы. Самоубийство. От любви, от шизофрении или от пьянства — бог его знает. Во всяком случае историю преподавателя логики, старого профсоюзного деятеля, избравшего вместо сократовской цикуты (мог бы додуматься) телефонный шнур, не так-то легко переварить. Не говоря уже о совершенно гротескном завещании, в котором он объявляет единственной своей последней волей, чтобы обе его кошки были приняты на содержание ректората. (Даже не хочется вспоминать, что он писал в постскриптуме этого так называемого завещания: он просто-напросто посылал нас куда подальше, утверждая, что «все мы надоели ему до смерти, затюкали до нет спасу и — о чем это? — вымарали с ног до головы». Скандал.) Пришлось устроить ему торжественные похороны: газеты считали коллег ответственными за его смерть… В довершение всего мне выпала незавидная честь произносить на кладбище речь от имени профессорского состава. Что можно сказать на могиле преподавателя логики, покончившего самоубийством и оставившего миру вместо собрания сочинений двух сиамских кошечек? И ведь действительно — ни единой рукописи. Ни цитаты, ни лозунга. Ничего, кроме ругани и зазнайства.

Все, естественно, завершилось благополучно, оркестр играл реквием, и я, высоко поднимая ноги в замызганных лаковых башмаках, пытался выбраться из толпы и удрать домой. Все, о чем я мечтал, была ванная и теплая постель… У самого выхода кто-то вдруг грубо схватил меня сзади за локоть. Мне стало не по себе. Уже почти совсем стемнело, в густом тумане покачивались на ветру невысокие кладбищенские пинии. Я нехотя обернулся.

В черном костюме, аккуратно выбритый, рядом стоял Фрониус. На этот раз он выглядел и держался необычайно корректно, с почти академическим достоинством. И все же видно было, что он сильно возбужден. Глаза горели, лоб покрывали бисеринки пота.

— В чем дело, коллега? — спрашиваю. — Никак перебрал?

— Черта с два, — отвечает, — просто я счастлив. Счастлив, как жених за час до брачной ночи.

Я решил, что он повредился от горя: поговаривали, будто Стоиков благоволил к нему за роднившую их склонность к выпивке.

— Ты должен, обязательно должен на них взглянуть! — шептал он мне в самое ухо, точно заговорщик-фанатик. — У них стало получаться ну просто здорово!

— У кого «у них»? — Я тщетно пытался высвободить руку из его грубой клешни, но Фрониус насел на меня с пущим азартом:

— Мыши. Эксперимент удался! Представляешь себе? Удался!..

— Не может быть, — пробормотал я с недоверием и даже с некоторой досадой. — Это полностью, совершенно исключено.

— Поехали, сам убедишься. Я на машине.

— Извини, любезный, но ты же видишь, в каком я виде. Решительно не могу заниматься наукой в заляпанной грязью обуви…

— Брось. Герман позаботится о твоих башмаках. Поехали, не пожалеешь!

Что мне оставалось делать? Мы уселись в машину и в неловком молчании тронулись в путь. Всю дорогу я терзался сомнениями и ломал голову: неужели он прав? Значит, случаются еще чудеса? Может ли быть, чтобы кусочек отменного импортного сыра и две основательно проинструктированные мышки посягнули на существующий мировой порядок?.. Смешно!

Герман открыл нам, взял у меня мокрое пальто и обувь — туфли, уже вычищенные, почти тут же принес обратно и помог мне обуться, однако за все это время не проронил ни слова. Я решил, что от постоянного общения с животными он окончательно потерял дар речи. Что-то в этом человеке раздражало меня: я чувствовал, он меня не уважает, даже ненавидит; во взгляде его таилось презрение и плохо скрываемая угроза.

В лаборатории все было приготовлено, словно специально для демонстрации. Еще сильнее, чем в прошлый раз, пахло мышами и застарелым сыром. Я взглянул на «арену» — вроде никаких изменений, лишь «А» и «Б» показались мне кругленькими, отъевшимися.

— Как ты их различаешь? — спросил я у Фрониуса, неуклюже влезавшего в халат.

— Да очень просто, они же совсем не похожи.

— Для меня они — как две капли воды.

— Это тебе просто кажется, потому что ты с ними не работал. Давай пометим «Б» синими чернилами, для наглядности. Кстати, «Б» умнее и ошибается гораздо реже, чем «А»… Этот зато настырен, упрям и жаден: смахивает на нашего ректора и еще на одно лицо, чье имя лучше вслух не упоминать.

— Значит, они успели дифференцироваться?

— В какой-то степени. Психологически. Зато на социальном поприще у них полная гармония. Сам увидишь. По-моему, нигде на свете не найти больше такого вдохновенного сотрудничества.

— Что ж, посмотрим. — Я глубоко вздохнул и водрузил на нос очки.

Фрониус весь как-то напрягся. Когда он подходил к своим кнопкам, лицо его становилось непроницаемым и жестким, как лицо командира батареи, собирающегося отдать приказ о первом залпе в первый день новой мировой войны. Впрочем, может быть, мне это только казалось. Даже противная физиономия Германа превращалась в полутьме лаборатории в сакральную маску жреца неведомой кровавой религии.

Под нашими плотоядными взглядами зеленая арена наполнилась ярким светом. Мышки мелко-мелко задрожали, затем успокоились. Тоненько зазвенел колокольчик, и возле дверцы мышиного закутка вспыхнул точечный огонек.

— Я стал разнообразить сигналы, — объяснил Фрониус. — При сочетании слуховых, зрительных и обонятельных стимулов эксперимент получается эффектнее…

— Можно закладывать сыр? — хриплым голосом спросил Герман.

— Да.

Герман принялся за дело. Методично, без лишних движений длинным хирургическим пинцетом просунул в щелку небольшой кусочек сыра.

— Теперь слушай внимательно, — сказал Фрониус. — По ходу эксперимента пришлось ввести несколько второстепенных элементов, дополняющих первичную чистую схему. Мои подопечные — мальчики; следовательно, для того чтобы у них не возникало сексуальных комплексов, я раз в неделю пускаю их на целую ночь к девочкам: пусть порезвятся. Наутро — обратно в клетку… Ну а чтобы они от скуки или от избытка сил не затевали драку, я подкладываю обрезки и обрубки всяких материалов (вон, в углу, видишь?), которые можно грызть. Пусть точат зубы на досуге, зато они при деле и наверняка ничего не попортят.

— Все это несколько напоминает «Kraft durch Freude»[17], обыкновенный фашизм. Тебе не кажется?

— Это меня не касается. Я как ученый не позволяю себе никаких предрассудков: знание рождается только из опыта. Главное — цель, а вовсе не применяемые для ее достижения средства.

Я нагнулся, чтобы лучше разглядеть зверьков. Меня волновало, раздражало почему-то синее пятно на спинке мышонка «Б». («Глядя с недосягаемых и чистых высот Единичного, — писал я в своей книге, — видно, что каждый человек, любой индивид отмечен неким знаком, цветной полоской особого, только ему присущего спектра, в котором заложена его счастливая или несчастная участь, судьба…») Да-с. Да…

Тут я обратил внимание на блестящие черные бусинки мышиных глаз. И понял, что стою в преддверии невероятной, фантастической тайны. Так замирал Платон на пороге пещеры и святой Франциск при виде крохотного соловья, так Гегель смотрел на кусочек магнита… За мышиными глазами, под серыми шкурками этих грызунов скрывались нервы, кора больших полушарий, хранилища наследственности и приобретенного знания. Средоточие Природы и Закона. Глядя на послушно застывших в ожидании мышат, я ощутил какую-то непонятную жалость, смутное сочувствие. Вот он, Старт, подумал я, исходная точка общественного бытия и бытия экзистенциального. В этом нервном ожидании, в дрожащих усиках этих невзрачных существ заключается весь смысл и содержание жизни. Как это горько! Какой печальный символ нашего с вами человеческого существования.

Металлическая дверца внезапно открылась. Подопытные ринулись на арену. Один — направо, другой — налево. Захваченные азартом бега, сделали по нескольку кругов. Пытались подпрыгнуть — вверх, к стеклянной крыше. Тщетно. Пути для бегства не было. Вверх — тем более.

— Я даю им набегаться, — объяснил Профессор, — пусть израсходуют излишнюю энергию. Кстати, частично снимается воздействие заточения. И возникает стресс, вызванный беспомощностью, бесполезностью борьбы…

— Мне не совсем понятно, о каком стрессе ты говоришь.

— Ах, ну да… Сейчас объясню. В двух словах. Прежде чем приступить к эксперименту с «А» и «Б», я, естественно, провел несколько предварительных исследований. В одном из опытов я взял двух точно таких же мышат, самцов, братьев одного возраста. Одного я сразу бросил в бочку с водой, а второго, прежде чем бросить, держал в течение пятнадцати минут в руке: пока он не убедился, что пропал, что борьба бессмысленна и бесполезна. Так вот, да будет тебе известно, что первая мышь, не прошедшая испытания страхом, проплавала в бочке шестьдесят часов. А вторая, подвергнутая стрессу, сдалась почти сразу: через два часа я уже нашел ее лапками кверху. Следовательно…

— Достаточно. Я понял. Можно продолжать.

— На этот свободный — относительно свободный — бег отпущено ровно три минуты. Собственно, мой эксперимент начинается только после этой подготовки.

Я обратил внимание, что на этот раз ни одна из мышек не смела коснуться находящейся под напряжением заслонки, отгораживавшей сыр.

Трижды вспыхнула белая лампочка. Мышата как по команде прижались к стальному рычагу. Оба сильно дрожали.

Прозвучал звонок… И тут на моих глазах свершилось чудо! Мышь «Б», мышонок, помеченный синими чернилами, стал неуклюже пятиться и вдруг неожиданно ловко, изящно даже, подпрыгнул и очутился на платформе. Механизм сработал, как чуткие весы, и мышь «А» набросилась на сыр. «Б», казалось, вовсе этого и не замечал. А ведь я знал, что он голоден и что для его чуткого обоняния сыр пахнет убийственно. Судорожно жрущий «А» должен был, по логике, довести «Б» до отчаяния, но тот сидел неподвижно, как воплощение самопожертвования. Сама Отрешенность. Серенький Будда…

Мне вспомнилось, что мыши, так же как кроты, змеи и драконы, играют важнейшую роль в восточных мифологиях: все первичное, связанное с землей, причастно к таинственным законам плодородия и жизненной силы и возникает всюду, где идет жестокая борьба между жизнью и смертью. Мыши и змеи в изобразительной символике первобытных религий обозначают крайние ситуации, являются вестниками катастроф, роковых событий. В индийской философии мышь (mushaka) сочетается с понятием кражи, кражи в области сердца (Athma). Моряки считали палубных крыс духами земли, связующими с сушей, а шахтеры и по сей день остерегаются убивать их, считая воплощением дьявола. Перед крысами преклоняются, часто наделяют их званиями и чинами («Директор», «Полковник», «Префект», «Советник» и т. п.). Сам Аполлон в доэллинистическую эпоху часто именовался Sminthé, что обозначает мышь или крысу (точно не помню). Поразительное явление: бог солнца отождествлялся с грызунами, истреблявшими посевы и приносившими чуму!.. Стоит ли вспоминать еще, что в Сибири и в Китае внезапное исчезновение мышей считается предзнаменованием великого бедствия, а в Японии они являются непременными спутниками бога изобилия Даикоку (повторяю, в деталях я могу ошибаться).

— Это феноменально! — воскликнул я, вытирая платком пот со лба.

Фрониус сиял горделивой улыбкой, точно кондитер, выслушивающий похвалы своему фирменному блюду.

— Первый этап, — уточнил он, — длится у нас десять секунд… Вот и все.

Снова прозвенел звонок, замигали зеленые и красные лампочки. Оба мышонка спохватились и, точно старательные новобранцы, кинулись в пространство, которое Фрониус называл «Точкой 0», то есть в свой закуток.

— Этап второй!

Та же игра. На этот раз «А» занял место на площадочке и «Б» получил свободный доступ к приманке.

— Обрати внимание на главное, самое главное, — прошептал Фрониус, еле сдерживая свой восторг. — Я не вмешиваюсь. Ни на йоту.

— Ты включаешь и выключаешь приборы, — возразил я не очень уверенно.

— Сигналы служат всего лишь для наглядного обозначения условных рефлексов. Мыши ничего не знают о моем существовании.

— В этом их великое счастье: иначе бы они взбунтовались. Или стали бы тебе поклоняться.

Игра возобновлялась снова и снова. Смена самопожертвования и наслаждения повторялась двенадцать раз с четкостью колебаний маятника в часовом механизме. Я был сражен. Мне было трудно поверить в происходившее на моих глазах. Фрониус спокойно курил, развалившись в кресле, а на кнопки нажимал Герман. После двенадцатого раунда Профессор поднял руку:

— Хватит. Иначе они насытятся.

— Но разве не в этом цель? — удивился я.

— Разумеется. Однако я приметил странное явление: отсутствие голода порождает свободу, свобода расковывает фантазию, а фантазия, родительница искусств, является в то же время источником беспорядка и, следовательно, злейшим врагом дисциплины.

— Однако… Похоже, ты докопался до сокровеннейших причин монашеской аскезы и армейского послушания.

— Вполне возможно, — улыбнулся Фрониус. — Кстати, неужели тебе никогда не бросалось в глаза, что голодные народы анархичны и грубы, а сытые — изнеженны и распутны? Цивилизация создавалась племенами полусытыми и полуголодными, теми, кто трудился и молился — ora et labora — ради хлеба насущного.

Герман унес экспериментальную бандуру в чулан, затем подал нам коньяк и кофе.

— Итак, достопочтенный герр Профессор, — съязвил Фрониус, — какие мысли вызывает у Вас увиденное?

Разговор у нас вышел серьезный. Я согласился, что эксперимент доказывает возможность онтологической мутации. Этот случай никак нельзя считать диалектическим скачком — боже упаси! Под мутацией подразумевается перенос некой существенной черты из одной конкретной формы существования в другую, например — из сферы инстинкта в сферу сознания, или из «царства возможного» в «мир реально существующего», в то время как «скачок» — это всего лишь неожиданно возникшее звено в цепи одних и тех же сущностей и причинных связей… Затем мы пришли к единодушному мнению, что нарушение линейности инстинктного вектора, ломка незыблемой прямой, ведущей от возбуждения к удовлетворению, можно приравнять к чуду. Фрониус без конца повторял, что данный вид сотрудничества отменяет необходимость в таком этапе, как общественное распределение труда. Меня эта сторона дела нисколько не волновала: меня интересовали философские, а также моральные импликации принципиально новой очевидности, в соответствии с которой любая форма ответственности, всякое «надо» способно положить конец антагонизму эгоистических интересов, пресечь грубые столкновения, этими интересами вызываемые.

Мы разгорячились. Особенно после того, как было выпито шесть чашек кофе и почти целая бутылка коньяка (французского). Никто из нас даже не заметил, что Герман подсунул нам на закуску пармезан, тот самый сыр (проклятое наваждение), которым, казалось, пропахло все помещение, весь институт, а может быть, и весь город.

Итоги и выводы. Кроме итогов и выводов нас не интересовало ничто на свете. В завершение дискуссии постановили: если эксперимент профункционирует без сбоев целую неделю, мы его опубликуем. Я обязался написать исследование о принципиальных онтологических последствиях наблюдаемого явления сотрудничества, Фрониусу же выпадала более конкретная задача — сформулировать общее психологическое и частное, антропологическое значение данного случая. За ним — конкретика, за мной — итоговые обобщения. Все логично, научно, практично. Идеально.

Шел уже третий час ночи, когда я наконец решился отправиться домой.

Я никак не мог покинуть лабораторию, не повидав еще раз наших мышек. Пришлось навестить их в чулане, где царила полная тишина и полумрак. Мышата демонстрировали полное безразличие к нам и ко всему миру: забившись каждый в свой угол, прилежно грызли по деревяшке. Лишь на кратчайшее мгновение помеченный синей полосой приподнял свое розовое рыльце: казалось, он грезит в упоении или пытается по-своему спросить меня о чем-то. Допускаю, впрочем, что все это мне только померещилось. Все же я выпил больше обычного, поэтому не исключено, что мыши меня и не заметили. Они грызли, грызут, грызли, грызут, — вертелось у меня в голове, — и, подобно им, вечность грызет и подтачивает берег тщеты человеческой…

Счастливый и довольный, я проспал остаток ночи покойно и без сновидений.

IV

Меня не трогали больше ни ветер, ни тополя, ни молоденькие девушки, размахивающие косичками на улицах города в вечерний час. С совершеннейшим безразличием взирал я на бесконечные вереницы велосипедов-трудяг, бойко спешащих утром к заводам и устало ползущих вечером обратно, — и не менее равнодушным оставляет меня куча нечитаных газет, растущая на моем рабочем столе. История, все ее преступления и прочие сюрпризы больше меня не касались. Ясным путем созерцания, упорным спекулятивным трудом я сумел достичь прямого контакта с первичными небесными сущностями. Давно остались позади историческое время и географическое пространство, и день за днем, по мере того как росла кипа исписанных листов, я все яснее чувствовал, что Истина в последней инстанции близко, совсем близко и началось уже ее превращение из бестелесной навязчивой идеи в осязаемую уверенность, достоверность, в залог покоя и душевного равновесия.

Всю неделю я названивал в лабораторию ежедневно. Герман неизменно отвечал: «Все в полном порядке». Иначе и быть не могло. Кончилось владычество обратимости.

И я принялся за работу.

Наверное, никогда в жизни я не ощущал ничего возвышеннее того божественного трепета, которым одаряло меня философское созерцание, пока я набрасывал теоретические контуры своего нового исследования. Отталкиваясь от двух мышей и от кусочка сыра, легко вознестись до весьма непростой проблемы приспособления к окружающей среде, миновать условный рефлекс, сциллу и харибду наследственности и инстинкта, преодолеть затем путь от частного к общему, от явления к сущности — и обнаружить вдруг, что онтологический принцип, универсальная категория, может рухнуть… Моральные, эпистемологические, эстетические аспекты этой революции неожиданно, по-новому освещают многие проблемы, преподнося самые поразительные сюрпризы. Спирально восходя к небесам, чудесный фимиам спекулятивных измышлений укладывается в неведомой выси в стройную систему. Мыши, жалкие «А» и «Б», остаются где-то далеко внизу, как несущественные частности первичного импульса. Не раз случалось мне поздно вечером, завершая работу, глядеть на черное беззвездное небо, размышляя о чудесной силе духа, способной вознести человека из праха в космические выси, создать, основываясь на смехотворных достижениях невзрачных грызунов, геометрически совершенный храм гармонии, вдохновения и вечного умиротворения.

Фрониус тоже трудился не покладая рук. Звонил редко, всегда очень спешил, но живо интересовался моими успехами. Я, слава богу, смело мог заверить его, что работа идет полным ходом и к концу второго семестра, самое позднее — летом, мое исследование, разросшееся до размеров основательного тома, сможет увидеть свет.

В мае Фрониус доложил результаты нашего эксперимента на представительнейшем международном съезде психологов в Страсбурге. Я следил за его выступлениями по телевизору и по радио, пресса пестрела сообщениями о настоящей научной революции, вызванной блестящими успехами экспериментальной психологии.

Сады зацвели в срок. Бесконечные дожди прекратились, утих холодный северный ветер. Весна заполонила город. Вечерами из-под цветущих каштанов, разбросанных на территории университета, доносились звуки сентиментальных гитарных аккордов и пели чистые юные голоса. Труд мой был завершен. Я мог по праву гордиться им. Вне всякого сомнения, он стал моим высшим достижением. Самоотверженность, с которой я решился на столь многотрудный и рискованный теоретический экскурс, принесла долгожданные плоды.

Двадцать третьего мая, точнее, вечером этого дня, в двадцать часов двадцать минут произошла катастрофа.

Вначале был телефонный звонок.

— Ты дома? — прорычал злой голос.

— Естественно. А кто спрашивает?

Я подумал было, что это Фрониус, но сразу решил, что он не мог еще вернуться из Страсбурга, а звонить из Франции слишком дорого. Да и говорили явно из Геннополиса.

— Это я, — послышалось в трубке, — профессор Фрониус. Ты должен приехать в лабораторию. Немедленно.

— В чем дело? Когда ты успел приехать?

— Неважно. Выезжай сию же минуту.

— Что случилось? Ты можешь, наконец, объяснить?

— Случилась беда. Приезжай, сам все увидишь. Я жду тебя!

Что же мне оставалось делать? Я стал поспешно собираться, теряясь в догадках. В голосе Фрониуса явно звучал страх, панический ужас. Зная причуды моего коллеги, я надеялся, что он преувеличивает. Может быть, с ним стряслось что-нибудь на съезде? Связался с француженкой или старый Герман подложил ему свинью? Собственно, Герман всегда был мне чрезвычайно антипатичен: на работу он являлся вечно мрачный и злой, словно мы были лично ответственны за то, что у него плохо с жильем, жена — редкое страшилище и семеро детей. Все — девочки. Взрослые и не замужем.

Через полчаса я нажал кнопку звонка у входа в лабораторию. Дверь открыл сам Фрониус. Он, естественно, был небрит и в одной рубашке. Рукава засучены, физиономия багровая.

— Когда ты ухитрился вернуться? — спрашиваю.

— Два часа тому назад.

— И домой не заезжал?

— Нет. Из аэропорта — прямо сюда. Всю дорогу мне мерещились эти проклятые «А» и «Б». У меня было дурное предчувствие. Хм, предчувствие…

— Да скажешь ты мне, наконец, что же, собственно, произошло?

— Собственно, собственно… Сейчас сам увидишь. Герман, готовь эксперимент.

— Опять? — пробурчал тот.

— Да, да — опять. И изволь не раздражать меня. Тоже мне мышь «Б».

Никогда раньше я не видел Фрониуса таким злым.

Герман принес ящик и подключил его к сети. Погасил верхний свет. Я стал разглядывать преступную парочку. Мышата сидели в своем закутке и внешне нисколько не изменились. Разве что один стал чуть-чуть покрупнее. Впрочем, мне могло показаться. Во всяком случае, синяя полоска, отмечавшая «Б», пропала. По-видимому, стерлась со временем.

— Следи повнимательнее, — приказал мне Фрониус. — Начинаем…

Эксперимент по сути не изменяли. Все же я старался не пропустить ни малейшей детали. После первого раунда я недоуменно уставился в мутные глаза моего коллеги:

— Все идет отлично. Как прежде.

— Погоди, — ответил он и дал второй старт.

Мыши выскочили на арену. Возле рычага произошла какая-то заминка, они сцепились и стали кружиться на одном месте. Фрониус склонился над аппаратом и не переставая ругался. Отвратительно, как пьяный извозчик. Но к щипцам прибегать не хотел. Более крупный мышонок (теперь я ясно видел, что один из них стал толще, жирнее) пытался загнать второго на платформу. Потасовка длилась не больше двух-трех секунд, затем все снова вошло в норму: один мышонок взобрался на платформу и стал умываться, второй отправился есть сыр.

— Отлично! — воскликнул я. — Все в ажуре.

— Как, ты ничего не заметил?

— Ничего особенного.

— Ты разве не видишь, что этот подлый «А» жрет второй раз?

— Неужели?

— Ну да, несчастный «Б» опять сидит на платформе.

Я похолодел и почувствовал, как по спине забегали мурашки. Наклонился к аппарату и тоже выругался. Впервые за всю свою ученую карьеру.

— Ты прав, черт побери! Запускай по новой.

На этот раз события возле рычага приняли прямо-таки трагический оборот. «Б» ни за что на свете не желал сидеть на платформе. «А» наскакивал на него, кусал и подталкивал. Дело дошло до того, что они, как маленькие гладиаторы, вцепились друг другу в горло и стали кататься по всей арене, слившись в один серый клубок.

— Скажи-ка, — спросил я у Германа, — с каких пор началось это свинство?

— Примерно неделю тому назад. С того дня, как господин профессор уехал на съезд. За двенадцать раундов, которые мне велено было проводить ежедневно, бедняге «Б» удавалось поесть не больше двух раз. И то лишь когда эта гадина уже нажралась…

— Почему ты не навел порядок? Почему не вмешался?

— Я не мог: господин профессор строго запретил.

— Смотрите, смотрите! — воскликнул Фрониус, вцепившись своими волосатыми руками в край ящика.

Борьба окончилась. Побежденный «Б» нехотя пятился к платформе. «А» подгонял его тычками, кровожадно щерился, кусал. «Б» с трудом взобрался на рычаг и медленно, лишь по мере того как рычаг наклонялся, пополз к платформе. «А» снова набросился на сыр. В третий раз подряд.

В это мгновение лицо Фрониуса страшно исказилось. Глаза расширились, руки напряглись до хруста в суставах. Я даже испугался за него.

— Что с тобой?

— Вот! Здесь!.. — Он кричал что есть мочи. — Вот! Кровь! Кровь на моей арене!

Действительно, было отчетливо видно, как из серой шеи мышонка «Б» на зеленое сукно тонкой струйкой стекает алая кровь.

Не успел я опомниться, как Фрониус, воя как сумасшедший, поднял ящик и с жутким остервенением швырнул на пол. Аппарат раскололся, стекло разлетелось вдребезги. Я и сам был невероятно зол, хотелось завыть по-звериному.

Мы опомнились, лишь когда столкнулись головами, разыскивая под обломками мышат.

— Я их убью! — орал Фрониус. — Уничтожу! Они лишили меня всего. Во что мне теперь верить?! Они были братьями, равноправными во всем… Что станется с человечеством, если даже такой элементарный договор невозможно соблюдать? Получается, что подлые, ленивые и тупые закономерно становятся тиранами и эксплуататорами!..

Бедняга разрыдался. И было от чего: действительно рушилось все. С лицами, искаженными дикой ненавистью, мы шарили дрожащими руками в поисках виновников катастрофы. Мы решили убить их. Мы должны были это сделать.

— Вот один, попался! — воскликнул я.

Герман включил все лампы. Из-под заваленного щепками зеленого сукна к нашим ногам выкатился серый комочек. Фрониус занес ногу, чтобы раздавить несчастного.

И тут Герман метнулся и с диким воплем вцепился ему в горло.

— Не этого, только не этого! — орал он. — Это бедняга «Б». Надо найти и убить гадину «А»! Обязательно надо!

Я уже было решил, что Фрониусу суждено скончаться от удушья. Однако ему все же удалось вырваться из людоедских объятий обезумевшего фамулуса.

— Пошел ты к черту, — порекомендовал он своему помощнику. — Идиот несчастный. Скотина. Кретин.

Ругань чудесным образом успокоила его. Гроза миновала, и я мог без особых опасений вылезти из-под стола. Что я и сделал, продолжая, правда, дрожать. Герман принялся что-то бормотать и захлюпал носом, как младенец. Он достал платок и стал вытирать струившиеся по морщинистому лицу слезы. Помнится, я когда-то еще видел его таким. Но когда? Где? И почему он плакал? Не помню.

— Что теперь делать-то будем? — спросил я. — Корабль наш разбит, компас потерян, звезды закрыли черные тучи.

— Материк этакой, — составил Фрониус изящную академическую анаграмму из весьма распространенного выражения. — Уважаемый коллега, лично я… весь этот опыт. К черту сотрудничество, да здравствует мышь «А», большой привет Лиге Наций!..

Вековые деревья подкашивались, точно былинки. Вода в Ниагаре ринулась вспять. Плотинова спираль взбрыкнула и вонзилась тончайшим своим острием в бренную землю. В яблоке с древа познаний оказался небольшой парадигматический червячок. Звездное небо и мои моральные устои насквозь провоняли сыром. Седовласый Напокос, опора души моей, иронически ухмылялся и призывал идти «per aspera ad ridiculus mus»[18]. Однако мой труд, лучший опус мой был уже завершен. И сей памятник спекулятивному умонастроению был воистину величествен и неподражаем. Да, а бедняга Фрониус сколько трудов вложил… Собственно, если рассматривать его результаты как «вещь в себе», они — само совершенство, образец чистейшей логики. Из них вытекает — с величайшей степенью вероятности — принципиально новый взгляд на связь и соотношение между инстинктом и долгом… Не правда ли?

Тут я посмотрел на Германа, смеявшегося теперь так же безудержно, как безудержно он только что рыдал. И вдруг ясно вспомнил этих его задохнувшихся шахтеров и чудовищный носовой платок, в который он без конца сморкался. И я прозрел: я его ненавижу. Бескорыстно, объективно и без всяких к тому причин. Ненавижу основательно и навеки.

Я повернулся к несчастному моему коллеге и заявил подчеркнуто торжественно и категорично:

— Итоги твоего эксперимента верны и остаются в силе.

— Ты так считаешь?

— Вне всякого сомнения. Эта дурацкая концовка ничего не меняет. Ответственность за это происшествие лежит исключительно на Германе. Он должен был вмешаться.

Как чудом прозревшие, стали мы продолжать наш прерванный диспут. Не прошло и часа — мы снова исполнились счастья и гордости. Все взвесив, решили публиковать все по плану. «Pium desiderium, pia fraus»: благочестивое чаяние оправдывает столь же благочестивый подлог. Суть заключается в благом намерении. В светлых перспективах. Финал нашего опыта доказывает всего лишь, что «Б» жалкий трус. Его драма не имеет отношения к существу дела. Все произошедшее после Страсбурга следует выкинуть из памяти. Ибо за противоречия, обнаружившиеся уже после того, как мы подвели все итоги (причем сделали это со всей научной тщательностью и щепетильностью, не так ли?), ответствен один Герман. Этот скотина, этот кретин, который…

ЭУДЖЕН УРИКАРУ

Эуджен Урикару родился в 1946 году в Бухуш. Прозаик. Окончил университет в Клуже. Опубликовал сборники рассказов «О пурпуре» (1974), «Антония» (1978); романы «Костер и пламя» (1977), «Мед» (1978, Премия Союза писателей), «В ожидании победителя» (1981).

Рассказ «Антония» взят из сборника «Антония».

АНТОНИЯ

Веселье было на исходе. Уже заволоклось сизо-желтой мутью розовое вино. Уже прикорнули по углам старики, примостились на сдвинутых попарно скамьях дети. Женщины, сбросив туфли, терли о ножки столов затекшие ступни. Стоял разгар июня, сенокос, со двора веяло скошенной травой, сурепкой и влажным клевером. Двери столовой покачивались под напором гостей помоложе, спешащих скорее прилечь где угодно — где? — в пахучем сене, у небеленой стены, под густо-пыльными сливами. С того места, где она сидела, казалось, что двери ведут в незнакомую страну. Темнота за завесой света, падающего от желтой, без колпака лампочки, звала и томила, как то, что еще ждало ее в жизни. В бок утыкался твердый, узловатый локоть мужа, время от времени она двигалась на стуле, чтобы не упустить это ощущение, сильно пахло кухней, но это было неважно, важно, что тоски не было — хотя не было и покоя. Муж ел, прикрыв глаза, поджимая в ниточку толстые губы, за ночь на щеках пробилась борода, как тень, старя его. Он быстро потел под глазами, у крыльев носа, — капли пота сочились по лицу, и лишь у подбородка он смахивал их коротким рывком. Она отводила глаза, когда видела, что он глотает: кадык у него начинал дергаться вверх-вниз, а кожа под подбородком морщилась. Ему казалось, что все смотрят, как он ест, поэтому он долго жевал и быстро, как бы стыдливо, проглатывал. Было так поздно, что расходиться уже не имело смысла. Ее тянуло положить руку на его колючий стриженый затылок, потрогать напрягшиеся мышцы шеи. Но лучше всего был, наверное, локоть, крепкий локоть, и от него — токи надежности, небывалой остроты чувство — вот сейчас, сию минуту, она, кажется, поймет, чего искала всю жизнь, сама того не ведая. И обведя глазами стены, увешанные бумажными цепями, китайскими фонариками, гирляндами из папоротника и ели, она завороженно вгляделась в мягкую, почему мягкую? — и теплую темноту, в которую один за другим канули те, кто только что сидел рядом. И из этой темноты, из ее мерного морского колыхания, выступила лошадь; сначала просунула голову в приоткрытую дверь, раздувая ноздри и прядая ушами, потом толкнула створки крапчатой грудью и подставила свету играющие мышцы, гладкую белую шкуру, подрезанный хвост и выжженное на боку тавро. Между двумя рядами столов лошадь дошла до нее, тихо заржала, обнажив большие желтоватые зубы и след от удил, и принялась есть хлеб из плетенки. Следом за лошадью никто не вошел и никто ничего не сказал, дети спали, старики дремали, а молодежь вся была уже на воздухе, у кирпичной стены и в скошенной траве.

Она посмотрела на красивое животное с любопытством, и только, и потрогала его рукой так, как хотела потрогать стриженый затылок сидящего рядом мужа. Лошадь ответила терпеливым взглядом больших, черных и влажных глаз. Женщина поднялась, перегнулась через стол, опрокинула, не заметив, стакан и, зажмурясь, обняла напрягшуюся, вытянутую шею. Припала к ней ухом и услышала, как гулко пульсирует жилка, ощутила напор крови и содрогание нервов, шедшее из недр, от сердца. Открыла глаза и встретила взгляд мужа из-под ресниц, он улыбался, откинувшись на стуле, упершись коленями в крышку стола. «Это еще откуда такая чертовщина?» Она тоже улыбалась, слушала и улыбалась, постукивая пальцами по чуть влажной шкуре. Муж довольно отчетливо понимал, что все тут — его собственность, хотя бы и эта лошадь (к чему она здесь, может, это какая-то примета?), а точнее, он ощущал пальцы женщины у себя на затылке и таял. Столько тепла, столько неги было в воздухе — даже несколько мух жужжало, когда они только спят? — что он совсем разомлел и перестал отирать пот, заструившийся с подбородка на шею. Он навалился на стол, сшиб грудью стаканы и бутылки, отпихнул локтем тарелки и выпустил женщину. Улыбаясь, как если бы и он вышел вместе с ней, он снова откинулся назад, глаза посоловели, руки тяжело провисли, пальцы цеплялись за край стола и по одному соскальзывали. Все спали, вдыхая-выдыхая духоту густо набитого помещения, цепи из разноцветной бумаги, китайские фонарики вздымались и опускались в такт дыханию тех, кто уже не увидел лошадь. И он, муж, тоже не сумел совладать с пальцами, когда они сползли с крышки стола, мучительно сладко проехав по ее ребру, и сон остановил его улыбку, посланную в темноту, как оберег. Лошадь доела хлеб, подняла морду, прислушиваясь, потом, собрав в складки шкуру на хребте, повела за собой женщину, бережно, как ученая. Снаружи перекликались собаки, сверчки, листья.

Далеко, на краю сада, там, где свет столовой только виднелся, не пробивая темноту, лошадь выжидательно стала. Лошадь была белая, и платье на женщине было белое, поэтому тот, кто подошел, ничего не заметил. Он носил широкополую шляпу с блестящей, как серебро, оловянной пряжкой, сапоги со шнуровкой и бороду и шел не спеша, враскачку. Рубаха неопределенного цвета застегнута наглухо, брюки — в сапоги, как у заправского наездника, вместо ремня — замшевый пояс, — женщина следила за ним из-за лошади, прижавшись щекой к гриве, животное подрагивало, но не выдавало ее. Человек ступал тяжело и неловко, как бы с непривычки ходить пешком, и еще сквозь хруст веток и мягкую податливость травы послышалось, как он негромко позвал: «Орлофф, ко мне, малыш, ко мне, Орлофф…»

Он поравнялся с ними, с женщиной и конем, — руки свободные, борода в лунном свете рыжая, медно-красная, глаз не видно, — и от ночной усталости все казалось ей естественным, как оно и было на самом деле, таким естественным, что она спросила: «Ваша? — и, помолчав, добавила: — Лошадь — ваша?» Его рука легла коню на храп. «Все равно что моя, Орлофф, все равно что моя, Орлофф его зовут. Это рысак той самой породы, они у нас наперечет, поэтому я его прямо так и зову». И тут она почувствовала, что от человека пахнет так же, как от животного, резко, пронзительно, чем-то таким знакомым (конечно, конским потом), что у нее зацепилось за край сознания: пахнет кровью, свежей кровью. «Тут свадьба, конь вошел внутрь и стал есть хлеб, он что у вас, ученый?» Человек рассмеялся. «Нет, правда, ученый?» — «Что-то вроде этого. Он с ипподрома. Старый уже. Что скажешь, старый ты, а? — Он потрепал коня по шее, тот всхрапнул. — Все понимает, сейчас-то он старый, а раньше, когда бегал, он любил заходить в будку и есть хлеб, а то и булки, он того стоил, из рук самого Хлинки». — «Хлинка — это кто?» Вопрос был задан, потому что мало-помалу туман в ее голове рассеивался, и она начинала понимать, что попала в странное, даже какое-то несообразное положение. Она вдруг заметила, что стоит босая в мокрой траве — кажется, разулась еще там, под крышей. Роса, воздух отрезвили ее, как это ее угораздило выйти в обнимку с лошадью, ах, как неприлично, да, он еще улыбнулся, почему, интересно, он улыбнулся? «Хлинка, не слыхала о таком», — добавила она чуть ли не конфузливо.

Он поглядел было на нее с укоризной, но сдержался. «Хлинка? Был такой жокей, самый классный, из конюшен Релджиса. Член Ротэри-клуба. Представляешь, каким должен быть жокей, чтобы его приняли в Ротэри?»

Конечно, она не могла себе представить, что это значит для жокея, но невежество свое скрыла, только ее стеснение нескрываемо росло все время, пока они стояли на краю сада при свете июньской ночи. Мужчина заметил ее немоту, сложил губы трубочкой, присвистнул: «Весу в нем было сорок девять пятьсот, жокей экстра-класса».

Она расхохоталась. Он посмотрел на нее — и тоже засмеялся. Так они стояли, смеясь: она — скрестив руки на груди, обхватив себя за плечи, он — прислонясь к вздрагивающему боку лошади. «Скажите, нет, скажите, всего-то и было в этом Хлинке…» — «Ыгым», — подтвердил он, и женщина еще больше зашлась смехом. «Да еще член этого, как его, Ротэри… — И вдруг оборвала сама себя. — Там свадьба, пошли бы развлеклись, то есть я не знаю, как там сейчас по части развлечений, все уже сонные или вообще спят. Кажется, я одна и видела, как вошла лошадь. Да, пожалуй, я одна. Поэтому я ее и вывела. Согласитесь, это никуда не годится, чтобы в зал, где у людей веселье, танцы — с лошадью. Вы согласны?»

Человек ворошил траву носком сапога. «Как тебе сказать, если это веселье, а никто не веселится, если это танцы, а никто не танцует, тогда почему бы лошади туда не войти? К тому же она сделала только то, что обычно делала, входя в дом». Из столовой рванулось танго, замерло, снова рванулось, кто-то пытался запустить патефон, но, видно, задача была в этот час не по плечу.

«Знаете что, если бы вы меня не рассмешили с этим жокеем, я бы с вами не осталась тут разводить разговоры. Это уж так совпало… Тепло, правда?»

Правды в этом не было, может быть, оттого-то она и прикрывала грудь и шею руками, но она почувствовала потребность говорить, слова этого человека, который вырядился ковбоем, но держал себя совсем не как ряженый, слова, сказанные вполголоса и очень твердо, окончательно сбили ее с толку. С нее хватало и того, что она июньской ночью оказалась с незнакомым мужчиной в саду, куда ее привела, можно даже сказать транспортировала, лошадь, и что ей при этом не страшно. Хотя — чего ей было бояться в крепко сколоченном мире, не оставляющем места ни для каких «вдруг». Тем более не могло же самое заурядное гулянье, обычное застолье под конец выбить ее из колеи. Бояться ей приходилось только себя, своей тоски, слава богу, дожила до тридцати двух лет и успела вволю натосковаться. И вот она стояла прильнув щекой к теплой шкуре животного, вбирая в ноздри его запах — не конюшни и все-таки не пота, а растоптанных листьев, земли, древесной коры, и сваливала все на то, что выпила больше, чем надо, устала, а он, этот тип, просто со странностями, просто оригинал, мало ли.

«Интересно все-таки, как вы сюда попали. Даже если там, внутри, дела обстоят так плохо, что никто не веселится, никто не танцует, но все же это званый вечер и гости на нем — званые».

«Проездом, я тут проездом. Ехал мимо, вижу — сад. Я целый день в седле, вечером ищу себе ночлег. Чаще всего в саду вроде этого. Орлофф всегда рядом, если кто подходит к табуну или если кони разбредаются, он чует. Он у меня за собаку. Даром что лошадь. — И добавил, предупреждая ее вопрос: — Такое мое занятие — лошади. Все чем-то занимаются, некоторые даже людьми, я — лошадьми. — И без всякой связи: — А знаешь, ты красивая. Право, красивая». Она не удивилась, будто только того и ждала, — а она сама думала когда-нибудь об этом всерьез, что она и правда красивая? Улыбнувшись, она подалась вперед, чтобы поймать его взгляд. Это очень важно — посмотреть человеку в глаза, когда он говорит тебе, что ты красивая. Но разглядела только его улыбку, далеко не безупречные зубы — то ли запущенные, то ли от природы такие, — и, странное дело, ей это понравилось, это означало, что он не очень-то носится с собственной персоной. «Нате вам, я даже не знаю, как вас зовут, а у вас язык на такое поворачивается — как у мальчишки. Но вообще-то это в вашем духе, вы такой, как бы это сказать, — она чуть было не брякнула «такое чучело», но удержалась, оглядела его — от оловянной пряжки до допотопных сапог, — такой… — И так и не договорив какой, прыснула со смеху. — Нет, я, кажется, готова. Вино есть вино. — Она шлепнула лошадь по спине. — Но, Орлофф, иди спать, уводи своего хозяина, вам обоим нечего здесь делать, тоже мне нашелся, красивая».

Он молчал, похожий в своем наряде на двойника Джона Уэйна, забредшего в провинциальный городишко, а может, так оно и было.

«А кстати, где вы спите, если вы еще собираетесь сегодня спать?» — «Там, — он махнул рукой в темноту, — там есть стог, не очень сухой, но ничего, в компании сойдет: Орлофф, сверчки с мышами и я».

«И что, для вас всегда вот так припасено сено?» Он пожал плечами: «Нет сена, я его придумываю. Можно и так».

«Конечно, сено можно придумать, это не то что вещи поважнее, без которых не обойтись. Как вас зовут? Я могу узнать, как вас зовут?»

«Можешь, если хочешь. Тут самое главное — захотеть. Но ты не хочешь, ты просто так спросила, чтобы поскорее от меня отделаться. Я — хочу знать, как тебя зовут, я всегда хочу знать, как зовут красивых женщин, — тут он улыбнулся, — а раз хочу, то могу, а раз могу, то знаю. Тебя зовут Тония. Тония-Антония».

Женщина так и ахнула, она-то думала, что он просто болтает, а он угадал. Угадал или знал?

«Фокусы, значит, показываете, да? С дрессированной лошадью и с гаданьем? Самое время для развлечений, что и говорить. Шли бы лучше спать или напились по крайней мере. Тония-Антония, надо же, и совершенно неостроумно. Если бы это не со мной лично случилось, если бы я сама вас не видела, может, я и поверила бы, а так, знаете это что, это просто кривлянье, как в цирке, и больше ничего».

«А что — неправда? Ты не Антония?» — спокойно, готовый к любому ответу, спросил человек.

«Вот именно что правда, на то он и фокус».

Она повернулась и пошла к расплывчатому пятну света, на лязгающие звуки танго.

«Бедная Антония, какая же ты бедная, если так боишься обычной правды. Иди, воля твоя, но это ничего не изменит».

Женщина остановилась, заслонив собой пятно света. «Ты что, заходил в дом? Как ты мог узнать? — она сорвалась на крик. — Ты не просто кривляка, ты еще и тронутый. Уходи, убирайся сию же минуту отсюда. Бери свою скотину и проваливай». Она кричала, потому что на нее снова накатила тоска, потому что ее пробрал, наконец, страх. Она ничего не понимала и защищалась, отпихиваясь, отталкиваясь. Но — она кричала на него, а он стоял перед ней такой ясный, такой кроткий, поглаживая лошадиную шею, что она опустилась вниз, на траву, сжав виски ладонями, еле слышно приговаривая: «Нет, кажется, я слишком много выпила, я хватила лишнего, а это просто какой-то бродяга, бродяга, со странностями, мало ли».

Человек подошел, тоже сел, сдвинув колени. «Тут ничего такого нет. Орлофф же заходил в дом, он и услышал, как тебя зовут, все нормально, так ведь? Так зачем кричать, кричать-то зачем, скажи?»

И тут Тонии-Антонии удалось перехватить его взгляд. Глаза такой кротости и печали ей встречать не приходилось. И все же что-то похожее уже было, наверняка было, черная влага, блеск в глубине, взгляд пристальный и в то же время поглощенный собой. Чего-то тут она недопонимала, вне всякого сомнения, ни у кого из ее знакомых нет таких глаз, никто не мог бы смотреть так, и все же она знала эти глаза. На нее уже так смотрели. «Не понимаю, ничего не понимаю. Не могу, не могу больше, меня, кажется, совсем развезло. Надо прилечь. Прямо здесь, прилягу на пару минут, может, пройдет. Так сильно пахнет травой, клевером, наверно, от этого…»

Она оставила его на краю сада, а сама влетела, ворвалась в столовую. По дороге она не оглядывалась, думая, что темнота все равно защитит ее от чужих глаз. Стала в растерянности посреди каре из столов, почти все разошлись, кое-где — забытая шаль, стул, прислоненный к стене, чьи-то туфли на столе рядом с тортом. Перед ней дремал муж, уронив руки вдоль стула. Она пролезла под столом, между костями и осколками стекла, тронула его за плечо — он вскочил, как автомат. «Ты? Наконец-то, где это тебя черти носят, кофейку бы сейчас, покрепче и без сахару».

Когда они вышли за калитку, уже светало и было видно, как расходятся последние гости, те, что приютились во дворе, на охапках скошенной травы.

Она не сомневалась, что никогда больше не увидит человека в черной шляпе, покусившегося на ее устои: в ее мире все следовало своим чередом, а не шиворот-навыворот. Она нуждалась в сне, чтобы стереть в себе эту встречу, эту абсурдную лошадь с человеческим именем, ее хозяина, который чем дальше, тем больше превращался в плод воображения, может быть, воспаленного, по ночному-то времени.

Она услышала, как муж говорит: «Горечь какая-то во рту, пиво, что ли, было старое». И поспешила поддакнуть, как будто ее застали врасплох на чем-то запретном. «Старое, старое, наверное, неделю стояло, припасли заранее, народу-то вон сколько, запивать жаркое».

Он поежился, втянул голову в плечи, она решила, что он озяб, но когда попыталась ускорить шаг, он уперся. «Иди спокойно, воскресенье. Когда ты научишься хотя бы по воскресеньям ходить по-людски». Она не поняла, к чему это он, никогда между ними не было разговора, что она «ходит не по-людски», но возражать не стала, он толком не поспал, они были вместе десять лет, и он, невыспавшийся, всегда делался злым и искал ссоры.

Они жили в одной из первых многоэтажек города, вселились, как только дом был построен, не дожидаясь, пока завершат отделку «излишеств» под французский неоклассицизм. Дом образовывал каре, как столы в столовой, во внутреннем дворе посеяли травку, посадили несколько тополей — пирамидальных, тех, что быстро растут. Она скоро пожалела, что они так поспешили перебраться, квартира была неважная, вместо паркета — бурые крашеные доски, потолки низкие, батареи чудовищных размеров, так что и зимой приходилось держать окна открытыми, а по стенам шли еще какие-то трубы, свиристящие, с экзотическими голосами. Некоторые удалось замаскировать занавесочками, но все равно квартира больше смахивала на котельную в подвале, чем на человеческое жилище. Они поторопились, потому что Дашу, ее муж, привыкший к неисповедимым путям случая, явился, взбудораженный, в интернат при лицее, где они жили, и велел ей к утру собрать вещи. «Раз товарищ Палиброда сказал переезжать, надо переезжать. Главное — вселиться, потом попробуй нас выстави». И в самом деле, никто их не выставил и никто даже как будто не заметил, что они заняли квартиру, перепоясанную трубами и пахнущую дрянной известкой, которая на стенах сразу полопалась, превратив их в изрешеченные пулеметом декорации из фильмов про войну. Она так и не узнала, впрочем, ей это было и неинтересно, когда и как Дашу оформил ордер. Виделись они только вечерами, и не по ее вине. Дашу работал в одном диспансере, вероятно самом обычном, но поскольку всему полагалось быть специальным, то и этот назывался спецдиспансером, и потому Дашу выбирался домой только к ночи. Стоило им переехать, как он стал пропадать и ночами и приходил усталый, небритый, иной раз от него пахло вином, но она знала, что все можно объяснить, и поэтому ни о чем не спрашивала. Она не спрашивала, и от ее молчания он делался многословным, докладывал свой день по часам, как будто оправдывался. Его мир, как она понимала, был сложным, и она с готовностью допускала, что и люди, которые проводят в нем столько времени, должны ему соответствовать, хотя бы для того, чтобы выжить.

Дашу спал на спине, и у нее было ощущение, что она своими глазами видит, как проступают щетинки бороды на его осунувшихся щеках, под туго обтянутыми кожей скулами. Она оглядела комнату, цепляясь за каждую вещь, припоминая, когда она подарена или куплена, думая таким образом заполнить безвоздушное пространство вокруг себя, но получалось плохо. Почти все их добро нанес Дашу, ему нравилось приходить с полными руками и звонить в дверь, нажимая на кнопку лбом, трезвонить, не отрываясь, глядя на жену исподлобья, пока она отворяла. Эти минуты давали ему совершенно особенное наслаждение, и она догадывалась, что охапка свертков, перехваченных шпагатом поверх грубой оберточной бумаги, грязно-белой или голубой, как бы приобщает его к надежности и достатку, в которых, наверное, видели свое мужицкое счастье его отец и дед. Он думал, что ей нравится, когда он вот так приходит домой, он смотрел набычась, жал на кнопку, скалил зубы, как белые лопаты, и смеялся утробным смехом. Но на самом деле Антония, Тония-Антония, всякий раз подавляла в себе смутную неприязнь — отчасти страх, отчасти брезгливость — к нему, не такому, каким он бывал обычно, каким пыжился изо всех сил быть. Нет-нет да и вылезали наружу следы иного жизненного уклада, иных отношений с миром, когда вместо того чтобы смеяться, говорят «Хе-хе» тоном «Бросьте, мы-то знаем, где собака зарыта» именно тогда, когда не знают, где она зарыта, но надеются урвать что-то для себя. В эти минуты он напоминал ей хитрого мужика, который торгует на базаре и все боится прогадать. Он озирался по сторонам, как бы не упустить оказию, но какие могли быть оказии? Да его размах и не шел дальше свободного места в автобусе или лишнего билетика в «Популяр» на давнишний фильм. И она с трудом сдерживала раздражение — особенно когда являлись откровенные носители этого уклада, деревенские родичи Дашу, всегда на одной и той же серой кобыле, вяло отмахивающейся хвостом от мух. Эти родичи, обычно два-три мужика, дремали у подъезда прямо в каруце, растянувшись на сене, поджидая Дашу, изредка поглядывая на окна, видя ее и никогда даже не подавая знака — мол, вот они мы. В конце концов они заходили в дом, ни на секунду не выпуская из рук витой проволочный кнут, следуя по пятам за Дашу, как бы боясь упустить его из виду. Садились, кнут клали перед собой, деля стол пополам, на свою половину выставляли серый хлеб, брынзу, пироги, один с маком, другой с кофейным суррогатом, красное вино в бутылях, заткнутых кукурузными початками, ни до чего не дотрагивались, а вступали в долгие переговоры с Дашу, прося что-то устроить, замолвить словечко, обтяпать и обстряпать такие-то и такие-то дела, по ее мнению, пустячные, но для них, похоже, чрезвычайной важности. Она стояла прислонясь к оконному косяку, поглядывая на каруцу и на лошадь, которая жевала сено на асфальте и держалась невозмутимо, словно у себя в конюшне под соломенной крышей, и наконец родичи уходили, не забыв прихватить кнут. Это означало, что все, что на столе, по праву принадлежит Дашу, перегородка снята, и хотя подношения были, в сущности, грошовые, от всех этих припасов, отдающих землей и хозяйством, ее муж делался таким же, как с охапкой свертков на пороге — довольным, спокойным, уверенным.

До поры до времени эти «приступы», как она их окрестила, тревожили ее не больше, чем тревожит ливень, который вдруг грянет, яростно захлещет по камням, с силой отскакивая вверх, метя обратно в небо, и столь же внезапно пройдет, растекшись по канавам и канализиционным люкам. Тревога накатывала обычно, когда Дашу уезжал «на места» с Палибродой. Она стояла у окна, смотрела, потом все проходило. Без какого бы то ни было усилия с ее стороны, сами собой стирались в памяти взгляд и тон, заставившие ее почувствовать себя одинокой, и больше того — брошенной, то есть внезапно одинокой. Она просто-напросто забывала — как не держат в памяти жест, которым покупают билет в автобусе. Но одно происшествие все перевернуло, и она до сих пор не знает, как ей удалось за долю секунды понять, что эти «приступы» — не случайность, а симптомы болезни (если следовать выбранной системе образов), которая идет по нарастающей и картина которой становится истинной жизнью Дашу.

Они еще не переехали и даже не надеялись, что у них будет свой, хоть какой-нибудь дом. В городе строили мало, только-только появились первые многоэтажки. Зато километрах в шестидесяти, ближе к горам, у села Лайна развернулось такое, что поражало воображение даже по фотографиям, выставленным в городе на видном месте. Фотографии, огромные и расплывчатые, представляли что-то похожее на макет города, на игрушку для взрослых. Но все было без обмана, потому что часто на городских улицах, в магазинах возникали и так же внезапно исчезали люди в строительных касках, в комбинезонах или спецовках, заляпанных краской и известью. Они переговаривались в полный голос и только между собой, истово хохотали и небрежным жестом швыряли деньги на прилавок. Так, благодаря совещаниям в «центре», она могла своими глазами убедиться в достоверности снимков, прикрепленных к голубым фанерным щитам вперемешку с графиками и цифрами, рядом с плакатами, расписывающими эволюцию человека от прежнего, обезьяньего состояния, до нынешнего, хомо сапиенсного. Но, в отличие от данной научно-популярной продукции, контролируемой лишь по части фотографий Поля Робсона и Лу Синя, а в остальном остающейся все же гипотезой, то, что строилось подле Лайны, проявляло себя, посылало в город сигналы и своих эмиссаров, существовало. Может быть, ей и дела бы не было до этой стройки, но туда часто уезжал Дашу с медбригадой, уезжал надолго, с ночевкой, и она оставалась одна на весь дом, на все классы, коридоры, необъятные вестибюли лицея и интерната, где ее то и дело настигали волнами миазмы плесени и квашеной капусты, от которых не было спасу даже в самые холодные дни года. Внутренний двор замыкался кирпичной стеной, крупный рыжий кирпич был источен дождями, черепичное покрытие пообвалилось. Между плитами, выстилавшими двор, пробивалась трава. Они жили в крыле для девочек, по коридору до конца, оттуда, из узкого стрельчатого окна, был виден угол двора, вход в столовую, а за стеной — красные крыши и деревья. То ли из-за своего одиночества, то ли из-за сидения в четырех стенах она пристрастилась смотреть, как строем идут в столовую девочки, одни угловатые, другие почти женщины, и мальчики, все как один нескладные, неуклюжие, и пыталась угадать, кто первый выйдет с обеда, дожевывая, с карманами, оттопыренными хлебом. Она радовалась, когда являлся Дашу, пусть поздно вечером и усталый, звал: «Пошли в кино». Она записывала расходы, откладывала деньги и пыталась отчитываться перед Дашу, а он смеялся: «Что ты все считаешь, ну, на что тебе деньги? Не сегодня-завтра наступит коммунизм, будешь тогда локти кусать, что вовремя их не потратила».

Она понимала, что Дашу шутит, но вот почему он ведет себя так, словно не шутит, не понимала. Он тратил все до копейки и всегда давал больше, чем просили. Поэтому его все знали, все с ним раскланивались и приглашали на свадьбы, как вчера. Но чутье говорило ей, что ему этого мало. Так оно и оказалось, когда он привел в интернат Палиброду. Место для визитов было неподходящее, и все же Дашу отважился на такой шаг.

Палиброду она знала только понаслышке, для нее это был некий «сам». Директор лицея любил обмолвиться: «Сам товарищ Палиброда…» или «Товарищ Палиброда лично интересуется…», но речь при этом шла всего лишь о школьной рутине, и она подозревала, что директор просто хочет придать себе весу, упоминая при них, учителях, сие имя, заряженное потенциальной силой, которая пока еще не проявилась. И конечно, ей и в голову не приходило, что пути Дашу и Палиброды могут пересечься. Тем не менее однажды, вернувшись из очередной вылазки «на места», Дашу представил ей Палиброду, который оказался человеком в кожаной куртке с каштановым чубом из-под фуражки. Он был молод, худощав (или исхудал?) и выглядел усталым, настолько усталым, что чернота двумя полосами подчеркивала его глаза, придавая внешности значительность. Он протянул ей руку, твердую, сильную, сухую, еле заметно кивнул и присел на кровать, упершись в нее руками, нащупывая пальцами острый железный край.

«Мы пересеклись в Лайне», — говорил Дашу, нырнув в гардероб и шаря под висящей на плечиках одежей. Голос его доносился глухо, Тония-Антония глядела внимательно, он был забрызган грязью, башмаки разваливались, но пиджак туго сидел на крутой, здоровой спине, дышащей надежностью. Он обернулся к ним, держа в руках бутылку, заткнутую кукурузным початком, — из тех, что поставляли его деревенские родичи (они уже тогда наезжали к ним, и это означало, что они в него верят), — бутылку, полную под горлышко, и сверток, в котором, она знала, была брынза. Он выложил припасы на стол, все сам, не приглашая ее помочь даже взглядом, как будто был мужской уговор между ним и Палибродой, развернул брынзу и оставил ее на бумаге, раскупорил бутылку и плеснул несколько капель в раковину. Нарезал хлеб и приложил его к брынзе, комковатой, белой, остро пахнущей. Это было красиво: хлеб, вино и брынза, — и Тонии-Антонии показалось, что ей удается проникнуться состоянием мужчин, живущих на измот и, вероятно, связанных делом, которое тянет из них жилы. Тут Дашу, сложив руки на груди и застыв на несколько секунд, как бы соображая, что теперь делать, наконец обратился к ней: «Давай-ка, душа моя, передвинем стол поближе, товарищ Палиброда так устал, что ему трудно шевелиться».

Она помогла ему, но с этой минуты насторожилась. «Совершенно случайно познакомились, товарищ Палиброда приехал в Лайну по делу, знаешь, сколько там забот, там будет город, город на голом месте, Антония, это потрясающе, просто потрясающе, но есть, конечно, и трудности. Представь себе, что…» Тут Палиброда его прервал: «А не поесть ли нам, друзья, я зверски проголодался, весь день на бегу, в кои-то веки добрался до стола — глупо упускать такой случай». Антония невольно дернулась от удивления — как он быстро освоился, до сих пор не вымолвил ни слова и, пожалуйста, уже чувствует себя как дома, — бросилась за тарелкой и вилкой, но Палиброда не стал дожидаться, положил на хлеб брынзу и, придерживая ее кончиками пальцев, отправил в рот, было одно удовольствие смотреть, как он ест: зубы здоровые, желваки играют на щеках. «Плесни-ка мне, мы, конечно, строим такое, чего свет не видывал, но мы же не святые». Он засмеялся с набитым ртом, прикрыв его ладошкой, подмигнул Дашу: «Давай, давай, лей». И залпом опрокинул первый стакан. «Хорошо пошло». Он говорил нараспев и тянул слоги так долго, что заставлял вслушиваться в слова.

«Так вот, Антония, как получилось. Я тебе говорил, что у меня по разнарядке на этой неделе Вылчеле, Шоймуш и Лайна, работы невпроворот, пломбировать, удалять, ничего особенного, конечно, просто много. Так что до Лайны я добрался только в четверг к вечеру. Дорога там — жуть, одни ухабы, не представляю, как можно строить с такими дорогами. — Он обернулся к Палиброде, тот ел уже не так напористо, прихлебывая из стакана, облизывая губы и кивая в ответ: «Ничего, ничего». — Проехали центр. Шел дождь, здесь был дождь? В четверг и в пятницу не было дождя? — И, не давая Антонии времени на ответ, продолжал: — Видимость была — на несколько шагов, а видна — одна вода. Коркодел, ты знаешь Коркодела, это шофер, совсем скис за рулем, все просил меня шлепать его по спине, я ему спину, наверно, до синяков отбил, а главное — говорить с ним. Говорите, дескать, доктор, а не то я засну. А я ему: «Ты не спи, Коркодел, а то мы здесь застрянем». А он меня снова просит с ним говорить, и я по новой повторяю одно и тоже. Красота. — Дашу налил себе стакан, отпил половину. — В общем, мы заблудились посреди села, на улице — никого, дома стоят темные, чуть кто где зашебуршится, мы сразу — стоп и кричим из кабины, а они не откликаются и свет сразу гасят, только дождь шумит. Что вы на это скажете, товарищ Палиброда, как будто мы бандиты какие!»

«Да, непросто, ситуация, прямо скажем, не из легких. У лучшей нашей бригады, где Мочану бригадиром, были там, в Лайне, трудности, некоторые не понимают или делают вид, что не понимают, к тому же кое-какие события… — Палиброда не договорил, налил себе, обвел пальцем край стакана. — Да, дела, но мы все равно своего добьемся. Так или иначе».

Интернатский двор загомонил — ученики повалили с обеда, перекликаясь тонкими, ломкими голосами, и некоторое время были слышны только эти детские голоса, сливавшиеся в причудливый гул, готовый с минуты на минуту ворваться в комнату сквозь стену, сквозь плотно закрытые окна. «Мы привыкли», — проронила Антония, как будто в ответ на вопрос, который напрашивался сам собой. И тут Дашу рывком встал, подошел к окну и, круто обернувшись, бросил: «Черта с два привыкли». Такого от Дашу не ждали. Впрочем, реплика так и повисла в воздухе неясной угрозой, а Дашу продолжил свой рассказ точно с того места, на котором остановился. «Как в Нью-Йорке, где тебя могут прикончить средь бела дня и никто тебе даже свечку в руки не вставит. Едем, а душа уже не на месте, темь непроглядная, хлобыщет как из ведра, всё, думаю, до утра здесь проплутаем, а потом — изволь выполнять свой долг. Перед кем долг-то? Перед всеми этими, которые тебе того и гляди топором череп раскроят, и все потому, что ты посмел к ним в ворота стукнуть?..» Палиброда повеселел — вино или что-то другое? Наверное, все-таки что-то другое. «Брось, ты уж слишком, этак ты еще за ружьем к нам пожалуешь». — «За ружьем не за ружьем, а за пистолетом — вполне возможно. То, что потом случилось, разве не показательно?»

Он выложил последнее слово как козырь. Его весомость как бы заставляла серьезно задуматься о нынешнем, и более того — о завтрашнем дне. «Я говорю Коркоделу: «Смотри не угоди в канаву, нас вытаскивать некому». А он и так волочется еле-еле, щупает дорогу фарами, каждую рытвину объезжает, и до того мне все это обрыдло, что я уже подумывал — не встать ли нам на обочине, переночуем как есть, в кабине, дождь будет по крыше тарабанить вместо снотворного. И тут-то оно самое и приключилось». Он сделал паузу, видно было, что он смакует подробности. Антония слушала, но рассказ ее не захватывал, а Палиброда все водил пальцем по краю стакана, вероятно радуясь передышке. «Я говорю Коркоделу: «Смотри, парень, там вроде стоит кто-то, у забора». Мне, конечно, могло и померещиться, дождь шел стеной, черным-черно, но у меня на такие дела нюх. Это Антония от всякого такого нос воротит. А я — тут как тут. Вечно иду по улице и на что-нибудь эдакое наткнусь. Например, человек при последнем издыхании, а никому и невдомек. Меня будто что толкает. Раз один лежал на тротуаре, народ шел мимо, никому в голову не приходило посмотреть, что там с ним, думают, эка невидаль, пьянь несчастная валяется. А я, представляете, товарищ Палиброда, я метров за шестьдесят почуял неладное и прямо к нему, перевертываю его лицом вверх и гляжу — у него вены на руке перерезаны, он головой стукнулся и отключился, а пришел в себя — уже сил нет крикнуть на помощь. Он руку, когда падал, под себя подогнул, все в крови: и пиджак, и рубашка, и пальто, еще четверть часа — ему бы крышка. Дурацкая случайность, оступился, запнулся о край тротуара, в руке держал бутылку, с постным маслом или еще с чем-то, не знаю, и осколком ему перерезало запястье. И это только один пример».

Тут Антония открыла рот и проговорила: «Благодетель ты наш». Палиброда рассмеялся, ухмыльнулся и Дашу, но криво — ведь он верил в свой дар предчувствовать несчастье, а главное — предотвращать его там, где другие, «бездари», только хлопают ушами, и то, что он был, как-никак, медик, укрепляло его веру в себя. Однако в ту минуту он не стал с ними препираться, не стал ничего доказывать, а повел рассказ дальше.

«Коркодел повернул фары, куда я показывал, глядим — в самом деле стоит кто-то под деревом. Я открываю дверцу и кричу: «Вы не знаете, любезный, где здесь диспансер?» А он молчит и лица не видно, но вроде на старика не похож. Я говорю Коркоделу: «Подъезжай-ка поближе, может, он из-за дождя не расслышал». Но только мы подъехали, этот тип — прыг на дорогу, замер и глядит в нашу сторону, тут я его рассмотрел получше, лица, правда, было не различить, но, по всему, человек не старый и вроде в спецовке. Постоял, постоял — и наутек. Руки к бокам прижал, пригнулся, чуть носом землю не пашет. Я ему вслед: «Стой, стой, ты чего это?» Коркодел жмет на педаль — и мы за ним. Прямо как в кино». Дашу перевел дух, его прошиб пот, хотя было не жарко, было отнюдь не жарко в их интернатском жилье. Налил себе вина, приподнял стакан, как бы чокаясь, отпил половину и со стаканом в руках продолжил: «Тот мечется из стороны в сторону, ищет, где бы скрыться. Я говорю Коркоделу: «Тут дело нечисто, смотри, Коркодел, не упусти его». Ну, он в фарах-то его держит, а вот наддать как следует не может, чтобы в канаву не сверзиться. А типу только того и надо, ему бы поворот под горку найти — и с концами. Дождь — прямо всемирный потоп, а мы гоним этого типа вдоль по улице, и ему невезуха — ни проулочка на пути, и через забор почему-то не лезет, то ли, думает, долго, то ли кишка тонка. Так мы и ехали, пока нам навстречу не вышли трое с фонарями: двое в милицейской форме, один в штатском. Милиционеры этого типа взяли, а в штатском — к нам. Как ты думаешь, кто?» Вопрос был явно риторический, но Антония, чтобы доставить мужу удовольствие, пожала плечами: «Откуда я знаю, кто это мог быть по такой-то погоде?» Дашу шлепнул ладонью по столу: «Товарищ Палиброда, вот кто, собственной персоной приехал в Лайну по делу, так оно и вышло, что мы встретились, в самый дождь». Тонию-Антонию передернуло, не от неожиданности, а от того, что у Дашу снова начинался «приступ», наверное, его уже лихорадило, когда он ввел в комнату Палиброду. «В который раз влипаю в деликатную историю. Впрочем, я даже не знаю, что потом стало с тем типом».

Палиброда откинулся назад, было ясно видно, как он устал. «У нас трудности, так всегда, когда делаешь то, что раньше не делалось. Подле Дайны встанет город, новый, важный центр, но кроме того, там сейчас самая лучшая стройбригада проводит научный, я бы сказал, эксперимент с использованием нового стройматериала. И тип, о котором мы говорим, как раз из этой бригады. Он перестал выходить на работу, и я поначалу думал, что речь идет только о нарушении дисциплины, о легкомысленном отношении к делу. Такое еще случается у неустойчивых элементов». Палиброда говорил красиво, ему нравились слова, в которых помимо точного смысла таилась некая сила — он владел ею, а те, кто слушал, безотчетно и слепо ей поддавались. «Может, мы так и остались бы при этом мнении, если бы он не совершил побег».

Дашу обернулся к Антонии: «Слыхала, он, оказывается, беглый». Глаза у него блестели, а тон был как у человека, который, сделав подлость, находит ей, наконец, запоздалое оправдание. Снова, снова он разошелся, думала Антония, снова это его подспудное, неистребимое. «Побег, так это называется, а фактически он просто открыл дверь и вышел на цыпочках под дождь, даже не оглянувшись. В такую погоду выйти на улицу — это надо быть либо сумасшедшим, либо с нечистой совестью», — продолжал Палиброда, словно упиваясь простотой, с какой доказывалась виновность молодого человека, а речь шла, как оказалось, именно о молодом человеке. Задумался на несколько секунд. «Гм, ему, видите ли, нравилось своевольничать. Уходить не спросясь. По такому дождю ему бы удалось скрыться фактически без следа. Был такой шанс. Да, пожалуй, один-единственный шанс и был». Глядя, как Палиброда потирает ладони, Антония вдруг поняла, что ей хочется, страшно хочется хорошего конца для их истории, хотя конец был ей ясен. Тут Дашу вскочил, шагнул к окну, с силой бухнул кулаками о подоконник. «И ведь ушел бы, не вели я Коркоделу не спускать с него фар!» И, обернувшись, настойчиво повторил: «Ушел бы, товарищ Палиброда, был ведь у него шанс, а?» Палиброда подтвердил устало, как-то чересчур устало: «Был, был, до той самой минуты, как вы его фарами подцепили».

Палиброда, вероятно, не отказался бы переночевать у них, он так обессилел, что ему было не до приличий (комната одна и кровать одна, и Антония в блузе с пышными рукавами, стянутыми красным крученым шнуром, сидит тут же, и слова от нее не добьешься). Но все же он встал и поблагодарил их, уже в дверях, говоря, что ему надо идти, он на дежурстве, есть еще дела, а Дашу громогласно изумился: «После акции в Лайне вы еще и на дежурство? Вам надо отдохнуть, такую опасную личность обезвредили, дали бы себе роздых!»

И в ту же секунду Тония-Антония протиснулась в дверь мимо Палиброды, зябко прижимая руки к груди, и пропала в темноте коридора.

Позже Дашу разыскал ее в пустом классе, она сидела без света, за партой, не плакала, но ей было сиротливо до слез. До сих пор ей удавалось вынести все: и четыре стены, и сырость, и петушиные крики подростков, идущих с обеда и на обед, и вечные отлучки мужа, но сейчас она увидела его суть так ясно, что чаша переполнилась. Она давно замечала, давно предчувствовала и вот — один жест, одна фраза — и ее как будто отсекло от него, и осталось чувство затерянности — как на равнине перед дождем.

Дашу подошел к ней тогда тихо, на носках, не хотел шуметь (или ему казалось, что так он не ушибется об острые углы?), сел у нее за спиной, прямо на крышку парты, где были вырезаны имена и глупые словечки. Наклонился над ее ухом, обдав парным дыханием, терпкостью деревенского вина. И вместе с винным духом на нее пахнуло волглой одеждой, затасканной по сырым домам, по пыльным, провонявшим бензином кабинам грузовиков. Потянуло камфарой и формалином, яблоками и айвой с чердаков, грязью и потом — его и чужими, — и она запрокинула голову, глядя в темноту, глубоко вдыхая, поддаваясь новому желанию, которое сквозило в каждом жесте нынешнего Дашу. Приоткрыла губы, ожидая, — она знала, твердо знала, что это будет, и ждала с брезгливостью (как ей казалось), потому что чувствовала себя способной на самый трезвый и беспощадный анализ. Она подчинилась, яснее других различая запах керосина, которым были протерты полы… Потом Дашу приподнял ее, обняв за плечи сильной, волосатой рукой и, погладив по щеке, сказал: «Ну, ну, все хорошо, Палиброда ушел».

Она не поняла, что именно — все, но ее разобрал смех, дурацкий смех от ощущения, что она только что была с другим, в первый раз, с кем-то, с кем они давно сговаривались и поэтому не нашли ничего лучше, чем этот класс, где уроки не шли (учеников было мало, а школа большая), как будто бы верное место и тем не менее — сама ненадежность. Рядом с Дашу, под охраной его сильной руки, ее душил смех, потому что всего несколько мгновений назад она была с другим, а этот так спокоен и уверен в себе, что считает нужным успокоить ее своим «все хорошо». Ей казалось, что она сделала что-то страшное, но сделав, осталась довольной, торжествующей. Утром все стало на свои места. Дашу, как обычно по выходным, сходил в столовую и принес чаю, масла и колбасы, прозрачный ломтик лимона плавал в кружке, пахнущей бромом. И весь день был с ней предупредителен и заботлив, так что только перед сном она набралась духа задать ему вопрос, который накануне вытолкнул ее из комнаты: «Ты не думаешь, что Палиброда с милицией вовсе и не искали этого парня, а вынуждены были его схватить только потому, что это ты за ним гнался?»

Тогда Дашу медленно застегнул портфель, в котором держал инструменты, и, хотя за весь день и словом об этом не обмолвился, сказал: «Я пошел. Дежурю сегодня в ночь. А что касается этой истории, то, по-моему, ясно, что благодаря мне Палиброда довел до конца дело, которое надо было сделать. Ты должна понимать, Тония, что, если кого-то поставили стоять с открытыми глазами, а ему в какой-то момент это надоест, и он захочет их закрыть, этот номер у него не пройдет. Потому что он поставлен пялить глаза, и каждый, кто идет мимо, любой прохожий, имеет право одернуть его, чтоб не моргал». Суровость тона он перебил мелким, тихим смехом: «Брось, все хорошо, я же тебе сказал. Палиброда вообще внимателен к людям, и в конце концов все к лучшему, даже плохое». Он смеялся одними губами, а глаза глядели на нее недоуменно, даже холодно. «Дура или прикидываешься?» Он вышел, не прикрыв за собой дверь, и скоро она услышала, как он зовет вахтера отпереть ему входную дверь. Он был раздражен, и это чувствовалось по голосу.

И вот теперь ей время от времени приходит в голову: а не оттого ли они живут в этом доме, что Дашу удалось найти к Палиброде такой подход, что тот уже не мог ему отказать? Они больше не говорили о происшествии в Лайне, и Палиброда ни разу не зашел к ним, как тогда, в интернат, хотя бы посмотреть, как они устроились. Она поразглядывала стены, за окном был уже почти день, виднелись насквозь пропыленные акации, она почувствовала ломоту в затылке от усталости, растянулась рядом с Дашу и через секунду уснула.

Конские копыта из сна отчетливо зацокали под окном, по новой щебеночной мостовой. Дашу крепко спал, приоткрыв рот, под глазами и на лбу у него выступил пот, а борода отросла еще заметнее. Она проснулась с пересохшими губами — в комнате было жарко, от труб и летом шло тепло, — тихо скользнула на балкон, запахивая на груди блузу. Мимо шествовал табун, вечерело, и окна их дома сверкали под прямыми ударами солнца. Так же сверкали шкуры лошадей, шедших, наверное, с купанья, с речки, которая текла меньше чем в километре за новостройкой, невидная взгляду. Они были почти все каурые, крестьянские кони со стертой шеей, с облезлым брюхом, кони малорослые и рослые в меру и среди них — несколько исполинов, смирных, с подрезанным хвостом, с привычно понурой головой тяглового скота. Иноцветным островком выделялись, судя по изяществу линий, кобылы, чалые, с белым длинным хвостом и расчесанной гривой. Изредка раздавалось фырканье или камушек вылетал из-под копыт — звуки, нарушающие лад, да, именно лад конского топота по свежевымощенной дороге. И она почти не удивилась, когда за табуном, опустив поводья, выехал вчерашний всадник, в шляпе, надвинутой на глаза, в перчатках на сей раз, и конь под ним, Орлофф, так, кажется, гарцевал, красуясь, но не забывая подталкивать мордой и боком тех, кто отбивался в сторону или отставал. Табун шел, сверкая, брызжа жаркими каплями в косых лучах солнца, шел в ореоле звуков и запахов, неся с собой лес и поле, шорох сухой земли, взбиваемой копытами, шум ветра в ушах. Она услышала свое имя — или ей только почудилось? Всадник, подбоченившись, вскинул вверх руку в перчатке, поза была так знакома ей по кино, что она не удержалась от смеха и, пытаясь совладать с собой, помахала в ответ. И тут она ясно услышала обращенные к ней слова: «Я буду обратно через пять дней, Антония! Тогда и увидимся, верно? Верно, Тония-Антония, скажи?» Она не отвечала, стягивая блузу на груди, радуясь, что грудь крепкая, и махала рукой, чтобы скрыть эту новую радость: она была юной, свежей, способной выдержать взгляды. Она была сильной, оттого и улыбалась. Неожиданно щебеночная мостовая кончилась, и все заволокло пылью, укрывшей под гигантским зонтом лошадей и блеск оловянной пряжки с нелепой шляпы, которую всадник носил так небрежно, хотя она защищала его от солнца, дождя и ветра.

* * *

За эти пять дней, которые истекли ни скоро, ни медленно, не случилось ничего особенного. Наутро Дашу уехал. «Опять Шоймуш, Лайна, опять сверлить и драть!» С этими словами он запихивал в портфель рубашку, бритву и потрепанный рецептурный справочник (интересно, зачем он ему?). Он был в прекрасном настроении, но всячески это скрывал и делал вид, что уходит через силу, что при одной мысли о предстоящей трудовой неделе ему хочется проклинать свое ремесло и свою долю. По твердому убеждению Антонии, он надевал кислую мину тут, чтобы там развернуться во всю ширь, чего не мог себе позволить дома, опуститься до «приступа», которые случались изредка и при ней и которые уже разъединили их, даже телесно. Она провожала его взглядом, сидя в кровати, колени к подбородку, испытывая почти ту же радость, что вчера на балконе, когда запахивалась в блузу, и, когда он захлопнул за собой дверь, улеглась снова, закрыла глаза и предоставила часам течь, не думая ни о чем, кроме своего одиночества, истинного и мнимого.

В тот же день она встретилась с Палибродой, которого с момента их знакомства видела только мельком, обычно за передним стеклом служебной, окропленной грязью зеленой «победы» или не менее замызганной «шкоды». Каждый раз ей казалось, что Палиброда, хотя его взгляд рассеянно скользит по прохожим, все же ухитряется различить ее в толпе и приветствовать вполне теплым и дружеским жестом, хотя и без сопровождения улыбки. Кроме того, раз или два он появлялся в поле ее зрения, окруженный людьми в строительных касках, что-то им объясняя, рассекая воздух рукой, так что даже с расстояния, с порядочного расстояния было видно, что его слушают затаив дыхание и что правда — в точных, рубящих движениях его рук. Но это не были собственно встречи, по крайней мере, они даже отдаленно не напоминали встречу того дня.

Она пересекла насквозь весь квартал новостроек, лениво поглядывая на балконы, завешанные мокрым бельем, на витрины магазинов, где ввели новую систему, самообслуживание; послеполуденный зной, тяжелый, почти маслянистый, сгустил воздух, пропитал его запахом прели. До старого центра было недалеко, скоро пошли впритирку друг к другу пожелтевшие подслеповатые дома с дощатыми ветхими калитками, обклеенными в несколько слоев афишами, дома, подпирающие или теснящие соседей, одни совсем дряхлые, другие недостроенные — лицо провинциального городка, который знал времена взлета и времена нищеты.

Старая плавильня, когда-то для золота, потом для серебра и наконец для меди, стояла теперь заброшенной, однако сохранились признаки былого величия — ограда и бункер с амбразурой, видневшийся с улицы. Она шла сама не зная куда, пытая взглядом фигурки встречных девушек, как бы что-то прикидывая, но не доводя сравнение до конца. Она ловила и на себе испытующие взгляды мужчин и даже юнцов и всякий раз осматривала блузку, туфли с ощущением, что на ней что-то не так, оттого и смотрят, но все было в порядке, а когда один молодой, да, очень молодой человек оглянулся ей вслед, она сбилась с шага, как бывает от смущения. Игра была не нова, просто она давно ее забросила, но теперь, разглядывая девушек, жадно и с восхищением, увлеклась и снова стала чувствительной к раздевающим взглядам, отмечая, что это ее хотя и конфузит, но больше не оскорбляет, как раньше.

Там-то, у плавильни, она и встретила Палиброду в вечной кожанке, только, может быть, не такого до землистости усталого, как тогда в интернате. Здороваясь, он сунул ей руку жестом, исключающим возможность уклониться, «Каникулы, да? Все заботы побоку, инженер человеческих душ? Конечно, каникулы есть каникулы, и попробуй вам напомни про какие-то там ошибки! — И, не давая ей рта раскрыть: — Ваши огрехи сказываются не сразу, а тогда, когда вас уже поздно привлекать к ответственности и половина общественного труда затрачивается на исправление того, что вы напортачили».

Антония смотрела на него в изумлении. Тон был глубокомысленный, зато взгляд — напротив, взгляд был такой, как у мужчин на улице, и ей никак не удавалось увязать слова со взглядом. Все же она вставила: «Не мы одни ошибаемся, товарищ Палиброда». А он зажал ее руку в своих: «Ладно, ладно, не будем раздувать дело, как там Дашу?»

Соль была, безусловно, в последнем вопросе, а те слова — так, для зачина. «Он в отъезде, зубы, пломбы, с утра до ночи».

Палиброда засунул руки в карманы, вздохнул: «Да-а, нелегко, очень даже нелегко». Тония не поняла, о ком это он — о ней или о Дашу, — и покосилась на здание, у которого они стояли. «А я вот гуляю, мне что-то скучно».

«Вы были там внутри? — И тут же: — Что я говорю, конечно же, не были, туда пока не пускают. Но если хотите, мы можем войти!»

Тония нескрываемо удивилась — а там что-то есть? Она бы не заподозрила ничего, кроме запустения, сырости, паутины по углам. Хотя с улицы этого и не видно.

Они вошли в ограду, миновали бункер, очень похожий на те, что она видела в кино, только тут вокруг были ржавые консервные банки, клочья бумаги, драных афиш, груда щебня и рассыпанный песок. «Надо будет и этим подзаняться, сейчас пока некогда», — сказал Палиброда, кивая на мусор. За бункером начинался длинный прямоугольный двор, вымощенный зелеными ромбовидными плитами, припорошенными тонким песком. Три этажа здания окаймлялись узкими галереями на почерневших деревянных столбах, поставленных, сразу видно, солидно, на века. По фасаду четвертого, затененного широкой стрехой, шли частые квадратные отверстия, похожие на вентиляционные, но на самом деле — просто незастекленные оконца.

Антония никогда тут не была, как, впрочем, ни в каком здании старого города, кроме лицея с интернатом, так что она с понятным любопытством оглядывала стены с прожелтью, старую, цвета меди черепицу, пространство двора — тут все дышало особой строгостью, напоминавшей ту породу людей, которая решительно не желает ничего менять в своей жизни и нацелена на то, чтобы стяжать, а не транжирить. Палиброда тронул ее за плечо: «Сюда, левее». Они вошли через портал и попали в огромный, пустой, абсолютно пустой зал с какой-то светлой зернистой отделкой стен, в конце которого виднелась крохотная, как для детей, дверца. «Здесь была игорная зала, столы под сукном, стулья с высокой спинкой. Там делали деньги, здесь их спускали. Но это было давно».

Антония поняла, что давно означает не военное и даже не довоенное, а очень давнее время, когда для их захолустья нечаянно наступил золотой век. Лет сто тому назад, по капризу случая, горнопромышленники, чьи копи располагались в сотне с небольшим километрах отсюда, устроили в городе свою резиденцию. Хотя, может быть, и не случайно, а из-за плавильни, которая существовала уже добрых двести лет. Но плавильня была промышленностью, как и рудники Загры и Кучи. А их владельцам нужен был центр, чисто административный и увеселительный, где они могли бы проматывать все, что наживали на рудниках, чей возраст толком не знали ни они сами, ни рудокопы, которые никогда не заглядывали в эту резиденцию хозяев ни по делам, ни просто так. Для их нужд существовал другой городок, поближе к разработкам, более сговорчивый и привычный к нужде, а его, в свою очередь, обходили стороной хозяева.

Все эти вещи Антония знала, по крайней мере понаслышке, однако Палиброда растолковывал их терпеливо, как на лекции, и умел приковать к себе взгляд, особенно когда в его обычные слова врезались острыми клинками экономические термины, вроде классовой борьбы, и интеллектуальная ирония, ей знакомая — она читала Ленина, — которая под сводами этого зала, поглощавшего эхо несмотря на свою огромность, звучала так лично, так жарко из уст человека в кожаной куртке, что Антония вспомнила его приветственный жест из проносящейся мимо машины, вот именно, он дарил себя, и может быть, не тебе одной, но не стоило идти вслед за ним, а если бы ты все же пошла, то обнаружила бы, что на самом деле ничего больше нет, вот он, теплый привет для тебя, и точка.

«Я вам сейчас покажу то, что известно в городе единицам. Не потому что нельзя на это смотреть, а просто пока нет смысла. У нас и без того хватает проблем (и когда он сказал «проблем», Антония поняла, как нелегки его будни), все время голову ломаем, некогда нам да и ни к чему заниматься этими вещами».

Он пошел первым, набычась, кулаки в карманах, а Антония глядела ему в спину в приливе восхищения — надо же, такая трудная жизнь у человека — какая, она не очень четко себе представляла, но у нее защипало глаза, может быть, просто от напряжения, от усилия не потерять его из виду в полутемном зале. Палиброда толкнул ногой низкую деревянную дверь и, нагнувшись, шагнул через порог. Дверь он придержал рукой, поджидая Антонию, и, когда она вошла, тоже согнувшись, внимательно глядя под ноги, он отпустил дверь. Глухо хлопнуло, Антония вопрошающе подняла глаза и обмерла. Сквозь стеклянный потолок, на высоте четвертого этажа, било еще довольно сильное солнце, высвечивая все углы и закоулки. В воздухе колыхалось дымчатое сияние — голубое, белое, желтое — в игре бессчетных оттенков, подобно вакханалии нефтяного пятна на воде. Сияние исходило волнами от тысяч и тысяч блестящих камней, рассыпанных по полу прямо так, как они были вывернуты из мешков. Антония решила, что дышать больше не следует, свет обладал плотностью, и вступление в эту как бы жидкую среду ощущалось с такой отчетливостью, что кровь ударила ей в виски. Палиброда сделал несколько шагов, осторожно разгребая проход, довольный, что ненароком устроил ей сюрприз. «Ну как, вы, наверное, не представляли, что в двух шагах от улицы такое найдете?» Не дожидаясь ответа, присел и стал перебирать камушки — одни размером с орех, другие — со шляпку гриба. «Идите посмотрим». И Антония подошла, ступая по его следам, и тоже села на корточки, рядом, почти вплотную, чуть ли не касаясь козырька его фуражки или даже вихров, выбивавшихся из-под нее.

«Смотрите, это галенит, это полевой шпат, — его пальцы терлись о плоскости и об острые грани, — это титанит, это не знаю, как называется. — Он ладонью прикрыл сплетение мерцающих прожилок, про которое ничего не знал, и хорошо сделал, что прикрыл, таким оно было таинственным и тревожащим. — А вот это что за штука — знаете? — Он тронул пальцем огромный полупрозрачный куб, который бесстрастно царил над морем кристаллов и блеска. — Вы можете себе представить, что это соль, самая банальная каменная соль, а смотрите, какая красотища». Дальше спрашивала она: «Это что?» — «Горный хрусталь». — «А это?» — «Малахит, его можно отшлифовать, кто умеет, московское метро малахитом отделано». — «Таким?» — «Таким, может, и еще получше. Это шедевр, я сам не был, но знаю, что шедевр». — «Ага!»

Потом они замолчали, кончиками пальцев, непривычной кожей лаская гладь и шершавины, трещинки и лунки на причудливой тверди.

Антония поднялась первой, отошла к окну, выходившему во внутренний двор, оперлась о косяк, спиной к холодному оку камней. Палиброда шагнул за ней, обнял за плечи. «Что ты, Антония, что с тобой?» Антония отвечала еле слышно, как бы вынуждая его придвинуться еще ближе: «Не знаю, что происходит, голова разболелась, то ли от блеска, то ли от красок, все так неожиданно». — «Где болит, скажи мне, где у тебя болит?» — «Тут». И она поднесла пальцы ко лбу, к месту, где индианки ставят знак замужества, заморгала. «Буравит, жжет, в глазах темно, не знаю, что это, со мной такого никогда не было». Палиброда взял ее виски в ладони и большим пальцем нажал на лоб. «А я думал, это басни». — «Что басни?» Она откинула голову назад, сосредоточенно глядя на него — не в глаза, а ниже, словно пытаясь понять, откуда взялись под ними широкие, до скул, темные полосы. «Эта штука с третьим глазом». Антония заулыбалась. «Третий глаз, динозаврий глаз, ничего себе, он-то тут при чем?» — «При чем или ни при чем, никто не знает, а только я слышал от шахтеров, что не каждый может смотреть на самоцвет, то есть не каждый может держать такой камень дома. На некоторых их излучение наводит болезнь. Шахтеры говорят, что не эта вот пара, — он пальцами тронул ее веки, его дыхание было так близко, что Антония невольно приоткрыла губы, сухие, горячие, — не эта пара, а третий, третий терпит муку. От самоцветов идет особый свет, который он один улавливает, это он проснулся, оттого у тебя и болит голова».

Он говорил все тише и тише и так нежно, так умело подступал к ней, что каждое движение пальцев работало на него, расслабляя ее, внушая его волю.

Палиброда ее поцеловал. Антония непроизвольно прильнула к нему, и в нее вонзились лацканы кожанки. Это длилось, наверное, секунды, потому что он все еще водил пальцами по ее лбу, когда она медленно, но твердо отстранилась, оборонительно выставив тонкие слабые руки, упершись ими в угловатые плечи мужчины.

«Мало ли отчего может болеть голова, здесь воздух спертый, пыль, вы не замечаете, очень пыльно, честное слово. — Она кивнула на солнечный луч с пылинками. — Откуда вы это взяли, про самоцветы? Какие тут шахтеры, он же такой буржуазный, наш город, что тут шахтеров днем с огнем не сыщешь». Про буржуазность она узнала только что, от Палиброды, и теперь думала его поддеть.

«Это все я собрал. По камушку. Иначе откуда бы мне знать, как они называются. Прочесал весь город, дом за домом, забирал у кого из сарая, у кого со стола. Я знал, что так надо. Они войдут в цену, самоцветы, не сейчас, так после. И оставить их так, по разным углам, — это просто предательство по отношению…» Он вдруг смолк.

«А откуда такая уверенность?» Антония поежилась, ей стало как-то зябко, она никак не могла взять в толк, где начало этой страсти, почти суеверной, которую он расходует так неразборчиво. Наверняка он и там, в Лайне, тоже нашел, ради чего изводить себя, раз он даже на какие-то каменья тратит жизнь. «Откуда? Не знаю, но я не сомневался ни тогда, когда брал их легко, даже чересчур легко, просто вытряхивал из соломы или из мусора, ни тогда, когда приходилось конфисковывать. Тут уж мы наслушались про «порчу», которую они насылают. Темный народ».

«Ну, хорошо, теперь вы их тут собрали. А дальше?»

Палиброда прошелся рукой по лицу, недовольный отросшей щетиной. «А дальше видно будет. Главное было собрать. Со временем и до них дойдут руки. Пока что надо другие вещи довести до конца. Поважнее. Да… есть вещи и поважнее. — И небрежно: — А Дашу, значит, все в отъезде?»

Антония еле сдержала улыбку. Палиброда это уже спрашивал, только теперь у вопроса был иной смысл. «Он все время, все время в отъезде. Но мне вот что интересно: самоцветы для вас что-то значат, для вас лично — они много значат?»

Палиброда нахмурился, снова засунул кулаки в карманы. «Что это еще за вопросы? Я же тебе сказал, что они не сейчас, так после могут стать ценностью. Ясно, что я сделал расчет на будущее, поэтому их и собрал, а это было непросто. Никто просто так не расстанется даже с тряпкой, если она хоть секунду принадлежала ему». — «Это ладно, но для вас лично эти камни — очень много значат?» Палиброда фыркнул: «Нет, лично для меня нет. Хотя мне несколько раз из-за них чуть череп не проломили. Определенно — нет». Антония взглянула на него торжествующе. «Так я и знала. Тогда откуда такие страсти? Вот что вы мне скажите — страсти-то откуда?» Палиброда, не сразу ответив, отступил на шаг назад, напрягшийся, побледневший: «Тю-у, это что, обличительная речь?» И было ясно, что он не боится ее, а просто удивлен, что она позволяет себе выражать какие-то сомнения, хотя бы только ради красного словца. Он круто повернулся и уже в дверях бросил через плечо: «Смотри хорошенько, все, что ты видишь, моих рук дело». И прежде чем дверь закрылась, его настигли слова Антонии: «В том-то и штука, что никакие это не страсти, это условный рефлекс, вот это что». И дверь прихлопнула конец фразы, почти крик. Она вышла за ним, вернее сказать, по его следу, накрапывал дождь, и до дома она добралась, держась середины мостовой, под тяжелыми каплями, холодившими кожу. Так прошел первый день. Назавтра ее снова потянуло к старой плавильне, но она никого больше не встретила, послонялась вдоль по улице, заходя в мелкие лавчонки, накупила безделушек и вечером пришла к выводу, что Палиброда, конечно, был бы не прочь навестить их новое жилище, и если не навестил до сих пор, то только из-за нее. Такой вывод не слишком ее смутил, и она бы совсем забыла про их встречу, если бы не подступающая временами тупая головная боль, до темноты в глазах, но это, конечно, шло от самовнушения. Тут она не сомневалась.

* * *

Она уже возвращалась домой, когда вдруг поняла, что он здесь. Что он идет следом, подлаживаясь под нее: она убыстряла шаг, и он с топотом припускал вдогонку, она застревала у витрин — и слышала за спиной нетерпеливый перестук подковок на его сапогах. А когда она поравнялась со своим домом и помедлила, да, да, помедлила, прежде чем войти в подъезд, пахнущий погребом и облупленной известкой, он тронул ее за плечо, даже не сняв перчатку: «Эй, Антония». Она обернулась и, застав на его лице выражение мальчишеской радости, нарочито сухо откликнулась: «Что?» Он удивился: «Как — что? Сегодня пятый день. Я вернулся!» — «Ну и что, что вернулся, что с того?» Он казался ей чересчур самонадеянным, и следовало его одернуть, даже если не хотелось.

«Я думал, может, ты хочешь его проведать. Он там, Орлофф». И человек неопределенно махнул рукой куда-то за дома, где горизонт загородил глинистый холм, весь в колючих кустах и одуванчиках. «Ах да, Орлофф, а я про него и забыла!» По ее лицу было видно, что это неправда, но ничего лучше она не придумала и кого-то из себя изображала — кого? не находя своих собственных слов, своего тона. Но человек не обиделся. «Вот и я ему тоже сказал — какой смысл о ней вспоминать!»

У Антонии расширились глаза, вот оно, опять, это состояние, когда все съезжает со своих мест. «Кому вы сказали? Лошади?» Человек кивнул: «Когда мы одни, я и Орлофф, я с ним обсуждаю дневные дела. Чтобы скоротать время». — «А он?» — «Ну, а он, если со мной согласен, то фыркает и шевелит ушами, вот так». И человек ладонью показал, как Орлофф шевелит ушами, когда соглашается с ним. «Вы опять за свое, опять фокусы, — сказала Антония, но без злости, уже почти смирясь с его странностями. — И как вас все-таки зовут? А то мы разговариваем, видимся, как-то неудобно. Вы-то обо мне столько знаете, что поневоле задумаешься». Она пыталась говорить легко, но настороженность еще тлела в ней.

«Оставим это, Антония, я же тебе сказал, что достаточно захотеть. Зови как придется. И имей в виду, что хотя прошло пять дней, ты все такая же красивая. Право, красивая». Он повернулся и зашагал к холму, где топорщились колючками кусты, в уверенности, что Антония пойдет следом. За холмом лежало поле с перелеском, с помятой, уже засыхающей травой, с кротовыми кучами, со следами скотины, которая паслась здесь на воле, выискивая зелень послаще. И Орлофф тоже пасся, ноздрями сдувая пух с одуванчиков, выбирая молочай и сочные листья. Человек присвистнул сквозь зубы, и конь плавно поднял голову, смерил людей влажным взглядом и рысью пошел навстречу, а поравнявшись, обнюхал Антонию, заржал и потряс гривой. «Ну, что я говорил, он-то тебя помнит!» Она осмелела и похлопала коня по храпу, он закрыл глаза, напружил шею. «Ну все, все, иди по своим делам, но, иди». И человек шлепнул его ладонью, спроваживая. Орлофф отошел в сторонку и принялся щипать траву, время от времени косясь на них. У Антонии было ощущение, что она под присмотром, только вот под чьим?

«У вас что, нет ни дома, ни семьи? Так все время и бродяжничаете? И вид у вас такой странный, такой смешной, что…» Она замялась, обезоруженная его улыбкой, и все ее ехидство — ее броня — спало с нее, обнажив хрупкое, беззащитное любопытство. Он сказал: «Есть хочешь? — И, не дав ей ответить, доложил: — У меня есть картошка, не бог весть какая, розовая. Белая — та лучше, но хорошо, хоть такая. И консервы, банка, давай разводить костер, ты набери камней, а я пойду за дровами».

Его бесцеремонность настолько переходила все границы, что Антония растерялась и не знала, как ей противиться. А зачем, собственно, противиться? Она пожала плечами: «Ладно, если только тут что-нибудь есть». И минуту спустя она уже шла наугад по полю, ища камни для костра. Сначала ей показалось, что никаких камней тут нет, глаза рассеянно скользили по кротовым кучам, по входам в норы сурков, застревая на невероятной голубизне колючек, все время возвращаясь к темной фигуре человека, который мелькал среди кустов, под сухой треск обламываемых веток, наконец она споткнулась о большой булыжник. Тут все разом переменилось, из травы повылезли и другие камни, взгляд стал различать только их в обход всего остального. Она нагибалась за одним, а другой уже примечала краем глаза, и вообще оказалось, что камней тут тьма, непонятно, куда она смотрела раньше. Она выбрала место, подходящее, по ее представлениям, для костра, перетаскала туда все, что собрала, села и стала ждать. Вскоре подошел и человек, корябая по земле большой хворостиной, зажимая под мышкой вязанку валежника, частью почерневшего от дождя. «Так, разведем огонь и испечем картошку. Пока прогорит до углей, я схожу за водой, а ты сторожи, чтобы не погасло». Она послушно кивнула, уже ничему не удивляясь, даже тому, что этот человек делал все так, будто у них уговор, будто они свои люди. Он сложил камни треугольником, дрова — посередке, наломал сухих прутьев, накрошил сверху мох и достал из кармана большую квадратную зажигалку, пахнущую бензином, и мятую папиросу. Подмигнул Антонии: «У меня своя система», распотрошил папиросу, табак всыпал горкой под прутья, туда же сунул комочек папиросной бумаги и щелкнул зажигалкой. Задрожал сначала синий, потом изжелта-красный язычок огня, валежник занялся, потрескивая, и скоро посыпались искры и хлопья сажи. «Вот и огонь, теперь следи, чтоб не погасло». Он лег на живот, сдвинул шляпу на затылок и принялся с силой дуть. Антония сидела поджав ноги и не отрываясь смотрела на тонкие языки пламени, ей было хорошо, теплом обдавало щеки, и вообще она была в безопасности рядом с этим человеком, который жил непонятной для нее жизнью, но зато никак ее не стеснял. Она чувствовала его силу, его защиту. Он приподнялся на руках, запрокинул голову и рассмеялся, не пряча неказистые зубы. «Получилось, в лучшем виде получилось, теперь картошка обеспечена. — Встал на колени, хлопнул ладонью оземь. — Эх, я не я буду, если не вскрою банку!» И она поняла, что он оказывает ей особую честь, что банка хранилась про черный день, но теперь ему весело, и он решился. Она следила за ним взглядом, трудно привыкая к его манере ходить — враскачку, широко ставя ноги. Он достал из-под куста большой тюк, который оказался седлом, отцепил от него глиняную флягу в войлочном чехле. Сходил за водой и вернулся весь в царапинах — продирался через колючие кусты, — снова повозился с седлом, отвязал от луки рюкзак и вывернул его подле Антонии. Так она сподобилась увидеть все имущество всадника, состоящее из куска простого мыла, завернутого в газету, банки с крупной зеленоватой солью, выцветшей гимнастерки без знаков отличия, купленной наверняка на какой-нибудь барахолке, массивного складного ножа о трех лезвиях с костяной ручкой, жестяной коробки из-под халвы со всяким звякающим хламом и, наконец, из бережно закутанной в холщовое полотенце банки консервов. Банка была полукилограммовая, без этикетки. Он постучал по ней пальцем. «Мясо, и банка хорошая, не вздутая. — Повертел ее, показывая, что действительно не вздутая. — А, какова?» Картофелины хранились в гимнастерке, они были продолговатые, розовые, мытые. Камни раскалились, те, что ближе к огню, потрескались, человек разгреб угли палкой, зарыл картошку в золу. «Немного терпения, и ужин готов».

Орлофф застыл на месте и украдкой поглядывал на нее, и глаза человека тоже временами скользили в ее сторону.

«Вы сказали, что занимаетесь лошадьми. Это как? — Она свернулась калачиком, подперла кулаками щеки и не смотрела на него, увлеченная игрой углей. — Как вы к этому пришли? В наше время связать себя с лошадьми — это как-то… бессмысленно, что ли». Тепло обволокло ее, щеки горели, она думала — как хорошо у костра, но не только в костре было дело.

«Стоит все же дождаться картошки, тогда и вскроем банку». Он растянулся в траве, закинул руки за голову, заломил шляпу. «С лошадьми я связался не так давно. Года два назад. Весной. А раньше, — он на секунду приостановился, — раньше жил как все, ничего особенного. Жил-жил и вдруг, совершенно неожиданно, понял, что я должен заняться лошадьми. Займись я чем другим — ничего бы не вышло. Это как начинают курить. Ни с того ни с сего, и объяснений никаких не требуется». — «Но до этого, до той весны вам приходилось иметь дело с лошадьми?» — «Нет. До тех пор я садился на лошадь, строго говоря, два раза. Раз дедушка посадил меня на белую кобылу, такую старую, что у нее дрожали поджилки, я был маленький и сразу запросился вниз, мне стало так страшно, что я чуть не наделал в штаны. — Он взглянул на нее, ожидая увидеть улыбку, Антония слушала, съежившись, и даже не подняла глаз. — А второй раз, мне было лет четырнадцать, ты не замечала, что всякие такие вещи случаются как раз лет в четырнадцать? Мы ехали на телеге тоже с дедушкой, только он тогда был уже совсем дряхлый, тоже весь трясся, и попали под дождь. Дедушка залез под телегу, а на меня что-то нашло, я разделся догола, вспрыгнул на лошадь, это была уже другая, и въехал на ней в реку. Помню, как рыбешки крутились под ногами, вода была теплая, а дождь холодный. Все обошлось, но с тех пор до позапрошлого года лошадей я больше не видел. — Помолчал, блуждая глазами в небе. — Ночью будет тепло, а может, и завтра. Потом все произошло очень просто, я понял, пожалуй, даже не скажу почему и как, что мне осталось в жизни одно: вернуться к лошадям».

Только тогда Антония вскинула на него глаза. «Вернуться? Вы не оговорились? Как можно вернуться, откуда не уходил?»

«Да в том-то и дело, я точно помню, что это ощущение было самым четким. Я должен был вернуться, наконец-то вернуться к лошадям. А почему, не знаю. Хотя, может быть, знаю. Из-за него, — и, не дождавшись вопроса, пояснил: — из-за деда моего отца. Он всю жизнь возился с лошадьми. — Встал на колени, поворошил угли. — Он был коновал. Знаешь, что это такое?» Антония не сказала «откуда мне знать», только посмотрела вопросительно. «Коновал, то есть он занимался лошадьми». — «Как вы?» — спросила она с сомнением. «Э, как я! Он был коновал, разбирался в лошадиных хворобах. Такое ремесло. Я — дело другое».

Антония не стала допытываться, в чем заключается это «другое», дунула на почерневшие камни. «Я думаю, она готова, как бы не сгорела». И принялась щепкой выкатывать картофелины из золы. Человек помогал ей, и его руки оказались гораздо ловчее, он спокойно хватал кончиками пальцев раскаленные угли и откладывал в сторону. Потом они взяли по картофелине, покатали их с ладони на ладонь для остуды и начали чистить. Антония заметила, что пальцы у человека длинные, а ногти на удивление красивые. «Видно, не очень-то он себя утруждает с этими лошадьми. Нет, какая-то неясность тут есть, что-то важное упущено. Заниматься лошадьми — дичь какая. Кому они сейчас нужны, лошади? И как ими можно заниматься?» Она чувствовала на себе испытующие взгляды, уж не читает ли он ее мысли? Он старательно сдирал мундир с картошек, складывал их в ряд на старую гимнастерку, белорозовые, с дымком. Заржал Орлофф. Что-то его мучило — тоска или жажда. «В тот день я понял, что, если не вернусь к лошадям, мне не будет покоя. А это последнее дело — непокой. Начинают донимать страхи: боишься, как бы чего не вышло, всего вокруг, самого себя боишься. Так, как боятся смерти. И это все такие вещи, которые скрыть невозможно. Я знал, откуда-то знал, что если вернусь к лошадям, то буду спокоен».

Антония посадила на кончики пальцев картофелины. «И теперь вы, значит, успокоились?» Она была убеждена, что он сочиняет, по крайней мере наполовину, да и почему бы не приврать при ней, при женщине, но ей хотелось посмотреть, как он будет выпутываться, выстраивать, быть может, какой-то особый логический ряд, где все им сказанное встало бы на свои места.

Человек промолчал, достал складной нож, короткими точными движениями рассек бело-розовые комки, посолил. «Что ж, вскрою, пожалуй, банку». И вскрыл, на самом деле. Протянул ей и банку и нож: «Объедение. Половина твоя». Антония стала вылавливать ножом кусочки мяса, плавающие в желе, и правда, вкусные, картошка была теплая и заменяла хлеб. Она проголодалась или внушила себе это и ела молча, сосредоточенно. Опомнилась, только когда перевалила за причитавшуюся ей половину, и тут же в смущении пододвинула все к нему. «Я вам почти не оставила». — «Ешь, ешь, раз голодная», — сказал человек и попытался вернуть ей банку. Но Антония возразила: «Да я не голодная, не знаю, что это на меня нашло».

Человек взялся за еду, он ел неторопливо, стараясь не обронить ни крошки; наблюдая за ним, Антония поверила, что он тверд в своем решении жить так, как живет, загляделась на мелкие морщинки вокруг его рта, вокруг глаз, на красноватую — отсвет бороды? — кожу, на глубокий разрез ноздрей, о, вот он на кого похож, те же глаза, огромные, черные, тот же добрый, тяжеловатый взгляд…

«Знаю, теперь я знаю, на кого вы похожи. Глазами».

Человек доел, выскоблил все желе со стенок банки, обтер ладонь о траву и швырнул пустую жестянку в кусты. «Та-ак, поели — и слава богу, и запьем водой». Это означало, что она может оставить при себе свои открытия, ему ли не знать, на кого он похож. «Ну, как тебе у нас, нравится? — под множественным числом подразумевались он и Орлофф. Он подобрал сосновую ветку, потер ее в ладонях. — Я не думал, что ты придешь вот так, одна, все-таки место глухое».

Антонии было хорошо, и поэтому она сказала: «Если мужчина говорит тебе ни с того ни с сего, что ты красивая, тебе нечего его бояться».

«Верно. Красота — это как добрая мысль. Или нет, лучше будет сказать, что красота — как новое утро, если сможешь к ней причаститься, от нее все и пойдет. Впрочем, я могу рассказать, как это случилось».

Тония поняла, что речь пойдет о том дне, который повернул его к лошадям. Уютно пахло дымом, головешками, трава вокруг костра пожухла.

«Ничего в моей жизни не предвещало крутого поворота, да и вообще хоть каких-то событий. Я работал, не знаю, самое ли это подходящее слово, в одном архиве. Как должно выглядеть подобное заведение, я до сих пор понятия не имею. Нашу контору устроили когда-то на скорую руку в каморке под лестницей, и так она там и застряла на годы. Весь день я сидел среди стеллажей с разными папками и нумеровал накладные, потому что архив принадлежал одной торговой организации. У меня была специальная машинка, такой здоровенный металлический штемпель с набором цифр. Жмешь на клавишу — цифры перескакивают. Весело. Восемь часов кряду я сидел нос к носу со стариком, который учил меня, как находить интерес в том, что мы там делали. Я нажимал на клавишу, кивал и слушал вполуха. Старик считал дни до пенсии и постоянно держал меня в курсе своих подсчетов, он напоминал солдата, который точно знает, сколько дней осталось до конца войны, и рад каждому проходящему дню, потому что уцелел. Трогательно, правда?»

Антония кивнула, может быть, чересчур поспешно.

«А по мне — ничего трогательного. Старик посвящал меня во всякие тонкости, как стать важной шишкой прямо на месте, в нашей норе. Например, задерживать регистрацию на день-другой. Доставщики, те, что курсируют взад-вперед с товаром, без нашей регистрации шага не могут ступить. Ты тянешь, регистрируешь пока других, глядишь — тебе уже суют что-то в дверь, сверток или бутылку. Мой старик действовал с умом, не перебирал, иной раз «дай вам бог здоровья» было для него слаще любых подношений. Я не отказывался, когда он и меня угощал, но сам нумеровал, как и прежде, не раздумывая, кому я это делаю и от кого получаю на лапу. За два дня до пенсии старик не вышел на работу, в его отсутствие я взялся наводить порядок в каморке и, роясь в бумагах, наткнулся на папку с просроченными накладными. Может быть, они даже когда-то прошли через мои руки, а копии потом завалялись. Я пораздумывал, не отнести ли папку куда следует, но потом сказал себе, что это дело старика, пусть он и относит. На другой день он стал, по обычаю, рассусоливать мне про свои грядки с морковкой и петрушкой, про голубятню, которую он построит, когда выйдет на пенсию, а я помалкивал и представлял, какие у него будут глаза, когда я ему скажу про те накладные. Весь день я не мешал ему болтать и только под конец, когда он настроился было пойти по новому кругу, я его оборвал: «Ну, поболтали и будет, разберитесь лучше вот с этой папкой», — и кивнул на нее. Старик побелел. «30876—30975», — только и сказал, встал, выудил папку из бумаг, сунул под мышку и уже в дверях — я-то был уверен, что он идет куда надо, он у нас за все отвечал — слышу, как он мне говорит: «Знаешь, я обсчитался, на самом деле, пенсия у меня завтрева». Выходит, он весь день накануне пересчитывал минуты, пока я за него наводил порядок в конторе.

Я пошел себе спокойно домой, а вечером является наш курьер, пьянчуга, и говорит: «Айда, старик помер». У меня в глазах почернело, я схватил со стола графин с водой и запустил в него и слышу, как чей-то чужой голос вопит: «А что ты ко мне-то пришел, я, что ли, его убил?» И страшнее всего — что это был мой голос, только хриплый от ярости; я скорчился на кровати, даже плакать не мог, пролежал так до утра и все думал, в чем я ошибся, потому что мой промах, конечно, был причиной всего. На другой день мне рассказали, что его нашли соседи, он умер скоропостижно, но болезнь, скрытая, точила его давно. Он снимал комнату в дешевом квартале, в кирпичном домике с крохотным палисадником, тут я и узнал, что грядки с морковью и петрушкой существовали на самом деле, только принадлежали не ему, а домовладелице. В комнате все было в порядке, старик умер в своей постели, рядом стоял таз с кучкой пепла, залитой водой, так что никаких следов бумаг не осталось. Я вернулся домой и тотчас уснул. Я чувствовал, что черта подведена. Проснулся я другим человеком, в ладу с собой; было утро, полное солнца, теплое, пахло свежим сеном. И я уже знал, что переменю жизнь. И вот мы здесь, я и Орлофф. Антония пытливо взглянула на него: «А скажите, ну, положим, вы знали, что перемените жизнь, но почему именно так, а не иначе?»

«Ты смотришь в корень. Действительно, тут есть подоплека, но она относится уже к моей новой, с позволения сказать, жизни».

Конец фразы перекрыло тяжелое урчание мотора. Антония насторожилась, встала с земли и поняла, что они обосновались под боком у шоссе. Машины не было видно, но Антония знала, что это грузовик, один из пяти огромных, грязных самосвалов, от которых дрожали стекла, когда они валили через весь город к карьеру, направляясь из-под Лайны, со стройки, за щебнем. Скорее угадав, чем почуяв сизую солярочную гарь, она огляделась и увидела, что смеркается. Орлофф, казалось, спал стоя, с закрытыми глазами, с поникшей головой. Она провела рукой по обожженным солнцем голеням; нагибаясь, она чувствовала изучающий мужской взгляд — давнее ощущение, которое так блаженно воскресало в ней, — и сами собой медлили руки, отряхивая землю, листья и траву с платья, с юной кожи. «Мне надо идти, поздно, как это я не заметила…»

Человек пошел первым, Антония с трудом догнала его, запыхавшись, прижимая руки к груди, повторяя: «Нет, подумать только, как поздно». Он повернул к ней лицо: «Испугалась?» Она небрежно махнула рукой: «Чего мне пугаться, просто засиделась, потеряла счет времени, вот и все». На самом деле она лгала, страх просочился в нее вместе с ревом машины, вернувшим ее к действительности, но она не хотела признаваться, и это желание оказалось сильнее страха. Чтобы перевести разговор, она быстро спросила: «Так какая же подоплека, какая?» Человек, казалось, поверил в искренность ее любопытства и отвечал: «Может быть, и раньше что-то происходило, я просто не замечал. Не было мне это открыто. Вообще нам каждый день несет столько всего, а спроси нас — мы не ответим даже, что это было — что-то стоящее или так».

Антония посмотрела на него искоса, «опять его заносит», но он ничего не заметил, скрытый засаленным бортом шляпы, шагал спокойно, заложив руки за спину, опустив подбородок на грудь. «Я тебе сказал про моего прадеда, что он был коновал. Он чувствовал лошадей и лечил их. Я думаю, это оттого, что он открыл — как, одному богу известно, — открыл, что он их чувствует и может лечить. Так же, как некоторые чувствуют, в каком месте надо рыть колодец». Антония перебила: «Разве такое бывает?» — «Бывает, есть такие люди, которые странствуют по свету, и, если их просят, они показывают, где можно докопаться до хорошей воды. Но это, Антония, я говорю про тех, кто нашел себя, кому открылось, сразу или не сразу, на что они способны. Кому дано искать воду, кому — пользовать лошадей. Главное — понять, что в тебе есть, пусть даже совсем поздно».

Человек говорил осень серьезно, и Антония судорожно искала — своим умом, привыкшим к другим меркам, — где кроется подвох и где доля правды в его словах, произносимых так просто и твердо. Она чувствовала себя на пороге редкостного испытания и ждала, затаив дух. До сих пор она даже не пыталась разобраться, чем взял ее этот человек — нелепый, но подкупающе простой и уверенный в том, что живет как надо. Почему она так безотчетно вступила вслед за ним на незнакомый и таящий угрозу путь? Почему не отпугнула ее с самого начала их странная встреча в саду? И вот теперь, когда она меньше всего ждала, он, кажется, собирался посвятить ее во что-то, что грозит сдвинуть ее привычные представления и дать взамен другие — лучше ли, удобнее ли, она не знала. Тем временем он продолжал: «Так вот, я просто стал жить со вниманием. Захватывающее чувство — отмечать, сколько раньше пропускал и сколько теперь видишь и понимаешь, и только оттого, что больше не скользишь мимо вещей взглядом и мыслью. Это очень простая истина, что каждый человек не случайно живет на свете, потому-то ее и не берут в расчет. На свете много, бесконечно много всего, что тебя не касается, что проходит стороной, как если бы тебя не было вовсе. Но есть, как бы это сказать, есть какие-то вещи, которые существуют, которые происходят по твоей милости и для тебя. Надо только их искать, а главное — находить, они твои. Это знаки, они подтверждают, что ты живешь».

«Да, да, но при чем здесь вы и это самое ваше занятие лошадьми?»

«То, о чем я сейчас говорю, это все я узнал и понял с тех пор, как вернулся к лошадям. Прадед — прадедом, у него был дар. Был дар, и он им пользовался, как пользуются своим чутьем искатели воды. Я — другое дело. Это он занимался лошадьми, а я, — он осекся, вскинул на Антонию взгляд, отчаянный и беззащитный, — я сам — лошадь».

Она смотрела на него во все глаза, что же теперь — смеяться или спасаться бегством? — смотрела и не решалась ни на то, ни на другое, он сказал что-то несусветное — и убедил ее. Скажи он что угодно, ощущение осталось бы тем же: что это правда и ей можно верить. И если бы она была честна со своими чувствами до конца, она бы ответила: «Да, я знаю, я верю тебе, в самом деле, когда ты смотришь на меня так, твоими глазами как будто смотрит Орлофф, и я не удивляюсь, что ты назвал мое имя тогда, в саду, это Орлофф подслушал его, когда заходил за мной в дом». Но она не рискнула или не успела ответить, потому что он добавил: «Это надо понимать почти в том же смысле, в каком человека вообще сравнивают с собакой или там с мышью…»

«Или с петухом», — подхватила Антония, отодвигая от себя ошеломление первой минуты.

«С петухом, пожалуйста, если угодно. Я сказал «почти» в том же смысле, потому что на самом деле тут другое. Я должен жить среди лошадей, жить одной с ними жизнью, это мое. Существует некая сила, только им данная природой, сила, которая есть и во мне. Может быть, она и еще в ком-то есть, но надо, чтобы они отдавали себе в этом отчет. Сила лошади, голубя, жука, змеи, гусеницы — она есть и в человеке, но если он не сознает ее, сила спит, а человек живет на свете, как пришелец, как морская рыба в пресной воде, томится, а отчего не знает». Они подошли к домам так близко, что вступили в зону кухонных и корытных запахов, кастрюльного перезвона, уже совсем стемнело, и огни окон разбросали вокруг неподвижные желтые дорожки. Она остановила его, тронув за плечо. «Мы пришли, не знаю, благодарить ли мне вас. Все же я бы хотела услышать и что-то, — она хотела сказать «больше похожее на правду», но вовремя удержалась, — что-нибудь нормальное, хотя бы почему это ваше прозрение, насчет лошадей, случилось сразу после той истории со старичком из архива?»

Человек долго оглаживал на себе куртку. «Я, конечно, мог бы не отвечать, да ладно. Я теперь думаю, что это случилось, потому что я вложил в свои слова силу, способную убить. Я-то не знал, что я в них вкладываю. Я тогда был именно морской рыбой в пресной воде. А вернее сказать, я носил имя, которое было не моим, которое мне совсем не подходило. Но это уже не о том… — И махнул рукой. — Вот так всегда, начнешь про одно, а…»

«А что с именем?»

Человек оглянулся, они стояли лицом к лицу, одни, скрытые тенью дома, и все же чувствовалось такое клокотание вечерней жизни, до последнего напряженной перед сном, что он заторопился. «Я думаю, многие люди несчастны оттого, что вся их жизнь — это борьба с собственным именем. Чаще всего они покоряются его силе. Имя редко по сути совпадает с человеком. И совсем редко человек это понимает и берет себе другое. Пусть даже в свой смертный час. Вот так, теперь иди, меня ждет Орлофф, ночь теплая».

Он круто повернулся, оставив ее. Не назначив ей ни места, ни времени, ничего. Но Тония-Антония уже вступила в естественный ход вещей и верила, что от нее требуется одно: ничему не удивляться и принимать все как оно есть. Тоски не было — разве что сомнение — как она вернется в свою квартиру с окнами на улицу, хватит ли ей сил? Она пошла не оглядываясь, дома Дашу спал одетым, свернувшись, подложив под щеку руки вместо подушки, подрагивая во сне. Он проснулся, когда она повернула ключ в скважине, запирая на ночь дверь. Глянул на нее трезво, прищурясь, приподнялся на локтях и спросил: «Где тебя носит?» Антония понимала, что он спрашивает для порядка, без задних мыслей, она могла бы отбояриться любой чепухой, но ей необъяснимо захотелось соврать ему, хоть чуть-чуть. «У меня были дела в городе, и я встретила Палиброду». Дашу смерил ее недоверчивым взглядом. «Никогда не знаешь… И о чем вы с Палибродой говорили?»

«Он показывал мне коллекцию минералов. Такой огромный зал, набит всякими камнями, в старой плавильне. — Помолчала и добавила: — Если ты не будешь есть, я погашу свет». Ей не терпелось отгородиться от него темнотой.

* * *

Проснувшись утром, она не открыла глаз, по шуму следя за Дашу, который собирался на работу. Было очень трудно дышать глубоко и мерно, как люди дышат во сне, а еще труднее было держать веки закрытыми, свет бил сквозь тонкую кожицу, апельсиновый, резкий, и при каждом приближении Дашу она напрягалась, как будто зрячими становились кончики пальцев, губы, щеки. Вначале он двигался осторожно, потом дал понять, что знает, и перестал церемониться, звякал ложечкой в кружке, стучал посудой и сильной струей пускал воду в раковине, И все же так близко, чтобы вынудить ее открыть глаза, он не подходил. Антония упрямо держалась за свое притворство, веря в защиту, которую давал ей сон, и все потому, что страшилась тех двух-трех банальных слов о встрече с Палибродой, которыми ей надо будет отделаться от неизбежных расспросов. Она сознавала, что не сможет ничего добавить к сказанному вчера, и Дашу почует неладное, а этого более чем достаточно, чтобы задеть его за живое. Она жалела, что помянула вчера Палиброду — и зачем? То ли не допуская, что Дашу посмеет выпытывать подробности встречи с таким лицом, то ли из желания сразиться с ним на его позициях его же оружием. Когда он вышел, чуть ли не хлопнув дверью и громко, в расчете на самый крепкий сон, бросив: «Уезжаю на неделю, до двадцать пятого», ей стало хорошо, очень хорошо, и она еще некоторое время пролежала, раскинув руки, ощущая кожей остывающее рядом тепло.

Весь день она бесцельно слонялась по старому городу, застревая глазами на крышах, на стрехах. Вглядывалась в перспективу улиц, рассматривала свой смутный очерк в витринах. Что-то жгло ее, не давало покоя, и стоило ей очутиться у старой плавильни, как она вдруг решилась и набрала из автомата номер дирекции стройтреста. Когда коммутатор откликнулся мелодичным «Вас слушают», она не нашлась, что сказать, и женский голос на другом конце провода повторил: «Вас слушают, товарищ, вам кого?», — на этот раз жестко и раздраженно. Антония повесила трубку и рассеянно постояла, наблюдая, как она покачивается на рычаге. Что она могла сказать Палиброде? Что не знает, чем заняться? Ее разобрал смех, и тут она заметила, что рядом стоит какой-то толстяк и смотрит на нее с подозрением — дескать, ничего смешного не вижу. Она сказала без предисловий: «Сломан». И толстяк в сердцах выругался. Зачем она звонила, зачем соврала, она сама не знала и уж тем более не знала, что движет ею в случаях поважнее.

Когда она снова увидела того человека, перевалило далеко за полдень, она ела виноград из большого кулька, беспокойство перешло в ожидание, она наконец поняла, что ждет чего-то важного для себя, какой-то большой перемены, ломки, от которой ей, может быть, придется несладко, но, может быть, и не очень скверно? Предчувствие было таким сильным, что она уже не разбирала, само ли оно сбывается или по ее воле. Человек ждал у входа в ее дом, прислонясь к акации, никого поблизости не было, но воздух кипел от множества любопытных глаз. Его это нисколько не смущало, завидев ее, он помахал обеими руками — как всегда, ясный, спокойный, хозяин всему, что он делал, и всему вокруг себя. Антония заулыбалась, протянула ему кулек с виноградом, а он, заглянув внутрь, сказал: «Я подумал, может быть, ты захочешь прокатиться верхом. Я затем и пришел, спросить тебя, не хочешь ли прокатиться?»

Не глядя на приотворенные окна, откуда вырывались кухонные пары и громыханье кастрюль, Антония взяла его под руку, сама удивляясь своей смелости. «Как мило, что вы обо мне вспомнили, я сегодня скучаю, да еще как, вы не можете себе представить, так бы и заревела», — говорила она, а пальцы отчаянно цеплялись за жесткую ткань его куртки, когда она пыталась приноровиться к его странному, неровному шагу. Он был большой, огромный, от него пахло землей. Он не произнес ни звука, не повернул головы, чтобы посмотреть, как она внезапно стала женщиной, способной признать его силу, он взбирался на холм меж голубых колючек, ноздрями чуя присутствие коня, прождавшего его целый день. Когда они показались на вершине — он и Антония, почти невидная в его тени, — Орлофф, задрав длинную влажную морду, встретил их громким ржаньем и пошел к ним нервным аллюром, развевая гривой. Человек успокоительно похлопал его по шее тыльной стороной ладони. «Тише, малыш, тише, ты же видишь, почему я опоздал». Конь зафыркал, обнажая верхнюю губу. И вдруг Антония оказалась у него на спине, она даже ахнуть не успела, согнулась, судорожно обхватила длинную конскую шею в страхе, что упадет при первом же движении. Конь шарахнулся, встал на дыбы, человек крикнул: «Легче, легче, пошепчи ему на ухо, на ухо». Но Антония, ни жива ни мертва, только еще крепче сжимала напрягшуюся, пульсирующую шею. Орлофф пустился галопом, замотал головой, чтобы высвободиться, глаза налились кровью, и человек отчаянно приказал: «Отпусти руки, откинься на спину!» Он услышал голос Антонии, искаженный ужасом: «Как — отпустить, я же не умею», — и почувствовал, как пальцы у него наливаются холодом и свинцом, он потерялся, он не понимал, чего тут уметь, а тем временем Орлофф еще и еще раз встал на дыбы, прямо, как свечка, и Антония рухнула в траву и осталась лежать молча, не шевелясь. Конь описал несколько кругов и принялся как ни в чем не бывало щипать траву, исподтишка косясь на хозяина. Человек подбежал к Антонии, перевернул ее лицом вверх, она вздохнула, он наклонился к ней, да, она дышала, как дышат женщины, грудью, он уложил ее на траву, но она не открыла глаз, силы ее оставили.

Очнулась она в шалаше, подумать только — шалаш, человек смачивал ей лицо, сверху были зеленые еще листья, тонкие прутья, снизу — что-то мягкое, влажное, наверное, мох, хорошо, она улыбнулась, видя, как старательно он смачивает ей лоб, она уже вся намокла, и волосы тоже, а он все водил и водил по ее лицу неотжатым носовым платком. Она встретила его взгляд, недоуменный, виноватый. «Прости меня, я не знал». — «Чего ты не знал?» — еле слышно отозвалась она. «Что ты не умеешь ездить верхом. Такого коня, как Орлофф, скакового коня, ни в коем случае нельзя хватать за шею, он нервный, пугливый, как человек. Чему-чему, а этому он у людей выучился». — «Ничего, упала и упала, подумаешь». Она приподнялась было на локтях, но в ту же секунду с криком опрокинулась обратно. Боль была такая сильная, глубокая, что она заплакала. «Ужас — рука, в плече».

Человек коснулся кончиками пальцев ее лба. «Спокойно, не двигайся больше». Вынул нож и одним рывком распорол рукав ее блузы. Тронул руку. Антония коротко вскрикнула. «Сломана, — пробормотал он, — хрустнула, как ветка, уже распухает». Рука и в самом деле побагровела и стала твердой, как обычно при переломе. «Еще бы, свалилась, как тюк, теперь лежи смирно, я сейчас вернусь». Последнее, что она увидела, была его спина, заслонившая, унесшая свет, хотелось пить, тошнило от боли, и, теряя сознание, она некстати подумала: «Что скажет Дашу?» — подумала по привычке, ей уже не было до этого дела.

Ее привел в чувство горький, незнакомый вкус на губах, она открыла глаза и увидела, что он по капле выжимает ей на губы сок из какого-то корня, похожего на петрушку. «Потерпи, все обойдется». Она моргнула в знак согласия, как еще могла она выразить свое доверие, а она доверяла ему, такой он был спокойный и собранный, так внимательно, забывая мигать, глядели его глаза. От горечи сока вязало рот, а он велел еще разжевать несколько длинных, похожих на ивовые листьев, покрытых легким пушком. Одной рукой он поддерживал ей затылок, другой совал в рот листья, вкуса она уже не чувствовала, язык онемел. «Та-ак», — услышала она, казалось, он готовит ее к новому испытанию, она вспомнила — так ясно, что в уголках глаз выступили слезы, — о боли в руке и хотела спросить: «Что же делать?» — но не смогла. Дожевала листья, и тогда его пальцы, слегка измазанные зеленью, заскользили по ее лицу, нажимая на глазные яблоки, растирая лоб сильными круговыми движениями, кожа горела и, участок за участком, делалась чужой, теряла чувствительность, она подумала, что это похоже на заморозку, и дернулась было — спросить, но не сумела разжать зубы. Одно время она еще пыталась следить за его пассами, за сосредоточенным лицом, но скоро в поле зрения осталась только брешь в листве, покрывавшей крышу, луч сквозь нее, несколько стебельков и, кажется, застывшая букашка. Скоро исчезла и больная рука, вернее, стала отсутствующей, так, наверное, чувствуют те, кто перенес ампутацию. Это ощущение отсутствия, и пугающее, и приятное, распространилось на все тело, смутное ощущение, что тела нет, а она существует, она ждала видений, музыки, необыкновенных красок, но ничего такого не произошло. Все оставалось тем же: луч света с мельчайшими пылинками, тусклая зелень вянущих листьев, еще был рыжий отсвет его бороды, шорох, насекомое, дыхание, ах да, это его дыхание, а ее? Своего дыхания она не услышала, ее одолело безразличие, и она уснула.

Когда она проснулась, уже стемнело, было слышно, как валяется по траве и фыркает, пыша здоровьем и силой, конь, ей казалось, что она вынырнула из долгой болезни. Она шевельнула рукой, все было в порядке, она не поверила себе, долго щупала мышцу, кость — ничего, никакого следа боли, и если бы не разодранный рукав, единственная улика, она, пожалуй, решила бы, что с ней была галлюцинация. Она хотела встать, но ударилась макушкой о ветки, снова опустилась на моховую подстилку, обхватила голову руками, как бы отчаясь что бы то ни было понять, посидела так и потом негромко позвала: «Эй, где ты?» Никто не откликнулся, и она вылезла наружу, прикрывая ладонью глаза; стояла самая настоящая ночь, довольно теплая. Земля была освещена луной. Человек сидел спиной к ней, под кустом, и смотрел, как катается по траве Орлофф. Она подошла — трава заглушала шаги — он тихонько смеялся и пошвыривал в коня комьями земли, стараясь не попадать. Орлофф ржал, фыркал, взбрыкивал, как жеребенок, и она подумала — как надо вжиться в игру животного, чтобы так искренне смеяться, так разделять его радость, безмятежность, силу.

Она встала между ними со словами: «Как ты это сделал?» Он понял, что она говорит о руке, но ответил, помедлив, с оттенком недовольства: «Что сделал? Что я такого сделал?» Антония опустилась на колени, прямо во влажную траву. «Я прекрасно помню, что сломала руку. Я упала с лошади и сломала руку. — Помолчала и добавила: — Я свалилась, как тюк, и рука хрустнула, как ветка, так ведь ты сказал?» — «Теперь нормально?» — «Нормально», — сказала Антония. «Ну, а раз нормально, чего же тебе еще? Считай, что ничего не случилось. Я тебя провожу, если хочешь. Поздно. Может быть, тебе пора спать. Дома».

«Знаешь, что я думаю, ты только с виду такой несуразный. А на самом деле, стоило нам познакомиться, и сразу начались какие-то… э-э… какие-то странные вещи. Но вот это, то, что я испытала сейчас на себе, это уж слишком. Я хотела бы знать…»

Он оборвал ее коротким махом руки, как будто разрубал щепку. «Зачем это тебе?» — «Как тебе сказать, если бы это все случилось не со мной, я бы, наверное, не поверила. А так у меня впечатление, что я — жертва розыгрыша. Или гипноза».

Человек щелкнул пальцами. «Вот то-то и оно! Ты не веришь, что с тобой может случиться что-то необыкновенное. Прости меня за дерзость, ты с кем-нибудь встречаешься, ну, у тебя кто-нибудь есть?» Антония оторопела. Она не уловила связи с тем, что происходило между ними, но вопрос грянул так строго и неумолимо, как если бы связь была. Она проглотила чуть не сорвавшееся с языка «нет» и минуту спустя уже говорила без дрожи в голосе: «Да, есть, очень незаурядная личность», — и, слушая себя со стороны, поняла, с какой-то сладостью самобичевания, что думает о Палиброде, стыд какой, какой бред.

«Да-а, — протянул он с удивлением (и неподдельным), — никогда бы не подумал, — но не дал ей спросить почему. — И все-таки по сути я прав. Необыкновенное с виду ничем не примечательно. Учись смотреть — и ты рядом с собой увидишь поразительные совпадения, самые настоящие факты, понимаешь, факты, которые никак иначе, чем необъяснимым, не объяснишь».

Орлофф притих, наверное, заснул — белое пятно на гребне холма среди черных разрывов колючек. «И ты думаешь, так лучше, когда мир полон «чудес»?»

Он встал и, выпрямившись, показался ей исполином. «Ничего он не полон чудес, он либо сложнее, либо проще, чем мы его себе представляем. Можешь думать о нем все что угодно, но это отнюдь не значит, что каким ты его представляешь, такой он и есть. А что касается руки, это так, случайность, не свались ты с лошади, ты бы ее не сломала, а раз свалилась, мне пришлось тебя вылечить».

Антония растерянно заморгала: «Как это, не понимаю, как это — пришлось вылечить? Рука-то сломалась по-настоящему, хрясь, как ветка, я же помню…» — «Ох, хватит уже с этой веткой, — со смехом прервал он, — я же тебе сказал, что у меня прадед был знахарь и что я…»

Тогда и Антония ответила смехом: «И ты думаешь, я приняла все это всерьез? Тебя принимать всерьез — хороша бы я была!» Человек побледнел — или это от лунного света? «Сначала — может быть, сначала у тебя не было причин мне верить. Но теперь…»

Антония поднялась, взяла его за руки и заглянула в глаза, чтобы ничего не упустить. «Ты хочешь сказать, что…»

Он промолчал, но было ясно и так: она испытала его силу и теперь в состоянии его понять, так, как женщина в состоянии понять мужчину.

«И ты можешь это делать когда угодно и с кем угодно?» Он яростно замотал головой: «Нет, только с тем, кто верит в мою силу».

«Значит, я верила. Тогда — верила». Она прислонилась щекой к его куртке, пахнущей дымом и сухими листьями, она хотела, чтобы ему передалось все, что бродило в ее голове, в душе, все, что было выше ее разумения, но он погладил ее по волосам и проговорил: «Верила, как всякий, кому больно и одиноко, всего лишь».

Антония сердцем почувствовала: надо что-то сказать, сделать — убедить его, что она понимает, начинает понимать то, что раньше понимать отказывалась, это сделает его счастливым хоть на время, она знала. «А может, она дает себя знать, сила, только когда находит хоть чуточку… — Ей стало страшно выговорить слово «любовь», она обвила его руками, спряталась в рыжей, спутанной бороде, шепча без всякой связи: — Любимый».

Она почувствовала, как пальцы заскользили по ее вискам, по векам, прикосновения были знакомы, от них все так же жгло кожу, колючая борода царапала ей шею, она услышала над ухом шепот: «Все время, пока я рядом с ними, я сильный, я дышу», и почувствовала на груди его руки, объятие было крепким, до боли, она медленно осела, увлекая его за собой, огромного, неизведанного. Земля была твердая, мелкие камушки вонзались в кожу сквозь незащищающую ткань блузы, на долю секунды она увидела классную комнату и с невыразимым облегчением потянулась, расправилась — «Вот оно…», — и влажная трава прикрыла ей колени.

Вдалеке заржал Орлофф, и вдруг человек замер, расцепив теплое сплетение их пальцев, тяжело встал на одно колено, долго простоял так, потом покачал головой. «Нет, еще нет, мне еще не пора». Как бы отгоняя страх, он начал рассказывать историю двух племен, которых мучила жажда. Она звучит так. В безводной степи два племени спешили к колодцу, ничего не зная друг о друге. Во главе их шли старейшины. Вечером они с двух сторон подоспели к колодцу и решили дождаться утра. Люди уснули с мыслью о воде, а двое старейшин сошлись, заглянули в колодец и поняли, что воды хватит только для одного из племен. Тогда первый сказал: «Пойди в стан народа моего, который спит, и умертви половину. А я пойду в стан народа твоего и умерщвлю половину его во сне. Так смогут напиться все, кто останется в живых». Второй сказал: «Может статься, что утром, при виде убитых, никому не захочется воды. Я ухожу с моим народом». Они ушли, и неизвестно, попался ли им другой колодец.

Антония, Тония-Антония беззвучно плакала, не утирая слез, сбегающих по щекам вниз, на землю, и так и заснула, с мокрым лицом, с босыми ногами.

Она проснулась в шалаше, под одеялом, рассвело, и в кустах пел черный дрозд. Она вышла босиком в росистую траву, в нескольких метрах от шалаша, в загородке из камней дымились из-под золы угли, из котелка, стоящего на пне, шел пар. Пахло лесом и дымом, небо было чистым, и ей показалось, что она одна во всем этом пространстве. Она отчаянно крикнула: «Орлофф, эй, Орлофф!», потому что так и не знала, как зовут ее мужчину, и вместо коня из-за кустов вышел он, держа на ладонях огромный лист лопуха. Он был в своей вечной шляпе, но теперь она ясно увидела его глаза, непостижимо черные при такой огненной бороде. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, протягивая ей на лопухе малину, почти спелую, подернутую пухом и паутинками. «Прошу». И первый, присев на корточки, с наслаждением отправил в рот малинины. Антония опустилась на колени и тоже стала есть, сначала аккуратно выбирая по ягодке, потом все быстрее, вслед за ним, едва успевая смаковать кисло-сладкий вкус, терпкий запах. Антония ела, глядя ему в глаза, как будто только что открыла их редкую красоту, и скоро она уже не могла без него поднести ко рту щепоть ягод, скорее, чем она думала, ей удалось приноровить к его дыханию свое, чего же больше можно было желать. И все же она поднялась первой и, побежав к перелеску, туда, где предполагала реку, крикнула: «Проводи меня к воде, пить хочется». Он подхватил котелок, обжигая пальцы, догнал ее и заставил выпить кислую жидкость. «Это брусничный отвар, тебе целый день не будет хотеться ни пить, ни есть». Она взглянула с любопытством: «Ты так каждый день?» Человек покачал головой: «Нет, что ты, не каждый, только в особых случаях, в тех, что называют оказией». Он обнимал ее за плечо, сначала покровительственно, потом властно, и она не сопротивлялась. Она прижалась к нему, как накануне, теперь уже привычно, и понимала только одно: так хорошо ей никогда не было. Он погладил ее руку сквозь прореху в рукаве. «Я же говорю, это просто чудо какой отвар».

Наконец они вышли к реке, берег был местами размыт, торчали корни, все же они отыскали две ровные площадки, неподалеку одна от другой. Он привычно сбросил рубаху, движением не столько четким, сколько полным сдерживаемой силы. Антония смотрела, как он черпает пригоршней воду и льет на рыжий затылок, на белую шею, почему она белая? — ах да, из-за шляпы, он был еще молод, ее мужчина. До нее донеслось: «Я забыл мыло в рюкзаке», вода шумела, и она не очень хорошо разбирала слова: он забыл мыло, но вода все равно жесткая, мыло не распенится. А может, она недослышала, он сказал: хочет, пусть разденется? Антония секунду поколебалась, потом решила, что он имел в виду и то, и другое, быстро, чтобы не передумать, разделась, нагнулась и, подражая ему, зачерпнула пригоршню воды и пролила ее над головой, давая струйкам стечь по рукам, по лицу, по груди. Вода была холодная, приятная, она почувствовала себя такой молодой, что набрала в легкие воздух и удерживала, сколько могла, чтобы ощутить воздух в себе, а когда выдохнула, грудь ее стала налитая, крепкая — снова то, недельной давности, ощущение, на этот раз полнее, сильнее, способное наполнить силой ее всю. Человек мылся долго, с плеском, с фырканьем — закрыв глаза, можно было подумать, что это сам Орлофф купается в реке, однако она чувствовала его взгляды, он оглядывал ее сквозь пальцы, и она лила на себя сверху чистую воду, порой прикасаясь к телу, она была крепкая, свежая, и будь тогда темно, вокруг нее сделался бы свет.

Они одевались одновременно, следя за движениями друг друга, замедляя их, не в силах оторвать глаз от таинственных изгибов другого тела, не в силах оторвать ступни от мокрого скользкого берега. От нее к нему текла река, то чистая, то несущая ветки и листья, он омылся водой, которая прошла сквозь ее пальцы, стекла с ее плеч. Раздалось ржанье, Орлофф рыскал вокруг шалаша, ища хозяина, они прошли через перелесок, не прикасаясь друг к другу, заботливо отводя ветки, наклоняясь, чтобы сорвать землянику, погладить мох, мягкий, заманчивый. Подскакал Орлофф, человек взял его под уздцы, и тут Антония заметила, что из кармана у человека торчат пальцы перчаток — это означало, что ему пора, он и так здесь задержался и, конечно, из-за нее. Камень лег ей на сердце, и она не знала, будет ли слышен, пробьется ли ее голос: «Я тоже пойду». Она сказала и испугалась, решение шло не от головы, оно выросло в ней само и прорвалось, как полая вода. Человек поглядел на нее из-за коня, поверх неестественно аккуратной гривы, одной рукой держа поводья, другую положа коню на спину. «Куда ты тоже пойдешь?» Он не был ни сердит, ни удивлен, просто пытался оттянуть ответ. Антония тоже положила руку на конскую спину. Не касаясь друг друга, они сопрягались одним и тем же теплом, одной и той же живой кровью. «Я тоже хочу уйти с тобой, с лошадьми». — «А дальше?» Она пожала плечами: «Дальше? Дальше не знаю». — «Тебе не страшно?» Антония поджала губы: «Страшно — не страшно, какое это имеет значение?» Она хотела сказать, что в конце концов надо решиться, но не знала, на что именно надо решиться, определенно было одно: для нее наступает другая жизнь. Человек мигнул в знак согласия: «Ладно. Вернешься, когда захочешь. А сейчас нам надо в город». И он тронулся с места, ведя коня под уздцы. Конь был спокоен, они держались по обе стороны от него и не спешили. Прошли, не взглянув, мимо ее дома, шли молча, под цоканье копыт по щебню мостовой, конь был опорой и наподобие слона безропотно нес на своем хребте все их мироздание.

У старой плавильни человек натянул поводья, обернулся к Антонии. «Тебе придется подождать меня здесь. Когда я вернусь, мы пойдем и купим соль, спички, картошку и одеяло, твое одеяло». Он говорил важно, наставительно, так мужчина говорит со своей женщиной, любя ее и оттого добиваясь подчинения. Антония, уже готовая послушаться, оглянулась, и ей стало не по себе, город глазел на них, злорадно, любопытно. «Лучше я пойду с тобой». Она просила, по-настоящему просила. Но он покачал головой: «Нельзя, я могу застрять на бойне, масса формальностей, прежде чем получишь деньги, завтра мы уходим. Лучше побудь здесь и потом… — Он помолчал с минуту и добавил, как самый веский аргумент: — Там мерзко пахнет. Кровью».

Антония почувствовала, как напрягся Орлофф, шкура стала горячей и шершавой, она убрала руку и обхватила себя за плечи. «На бойне, на какой бойне, что тебе делать на бойне?»

Человек хмыкнул: «Я же тебе сказал, что нам нужны деньги на соль, на спички, на одеяло. Да мало ли на что нам понадобятся деньги? И вообще у меня контракт. Завтра мне надо уходить, — он прищурил глаза, — нам надо, и я уже придумал куда». — «Куда?» — спросила она, все еще отказываясь понимать то, что услышала. «Я все продумал, Лайна, Шоймуш, это в шестидесяти километрах, за два дня доберемся, будем по очереди ехать верхом, там лошади больше не нужны, мы соберем сотни две, лошади вообще больше никому не нужны».

«Даже тебе?» Он нахмурился, что это еще за вопрос — даже ему? Посмотрел на нее укоризненно, забыла она, что ли, почему он должен повторять то, что раз объяснял, не слишком, может быть, подробно, но вполне доходчиво. Да, правда, он ведь как-то обмолвился, что жить не может без лошадей. Но она ни на секунду не подумала, что эти слова надо понимать вот так в лоб. Она сказала: «У тебя есть Орлофф, тебе мало?»

«Ну, Орлофф! Он для меня больше собака, чем лошадь, но и это я тебе уже говорил. Что с тобой, Антония, ты спрашиваешь про то, что сама отлично знаешь».

Он улыбнулся, словно сочтя, что она перечит ему из лучших чувств. «Будет, не ребячься, я постараюсь поскорее, оформлю бумаги, заберу деньги и — знаешь что? — подряжусь собрать табун побольше, сдадим его, получим приличную выручку и тогда сможем подольше не возвращаться в город». От радости, что нашел, чем развеять ее тревогу, он просиял, огладил коня и одним махом вскочил в седло, а оттуда с напускной деловитостью обронил: «Нам придется потрудиться, за лошадей дают гроши, больше потратишь на перегон и убой, а нам теперь нужны деньги, нас ведь двое, так?» Стегнул лошадь, и только пыль взвихрилась, только взметнулся бумажный мусор.

Антония осталась на кромке тротуара, то, что сказал всадник, привело ее в такое смятение, что она никак не могла собраться с мыслями, в ее мозгу все укладывалось с невероятным трудом, но когда до нее, наконец, дошло, что она должна подождать, пока он управится со своими делами на бойне, потому что он не на шутку занимается лошадьми, она огляделась и заметила, что ее обходят, озирая с любопытством. Она подошла к первой попавшейся витрине и, не обращая внимания на выставленные в ней морковь и яйца, посмотрелась в грязное стекло, вид у нее был действительно жалкий: волосы встрепаны, рукав разодран, ноги поцарапаны, в пыли, а физиономия в саже. Она нашла общественную уборную и там ухитрилась кое-как сполоснуть лицо и коленки, привести в порядок волосы, не нашла только решения для рукава. Она не помнила, сколько времени провела в помещении, провонявшем хлоркой, с засоренными раковинами и залитым водой полом, но когда вышла, то миновала, даже не заметив, вход в бывшую плавильню, место, где всадник велел ей ждать. Близилось к полудню, на улице было достаточно людно, чтобы, не привлекая ничьего внимания, тихо брести мимо лавок, не думая ни о чем определенном. Одиночество забрало ее так крепко, что она впала в безразличие к себе и ко всему на свете. Только поманил ее отсвет блистающего мира — и тут же, наспех, в считанные секунды пришлось от него отречься. Она не жалела, что поторопилась, придумывая себе новую жизнь — короче, чем век бабочки, у которой дождь или чьи-то пальцы смазали пыльцу с крыльев. Но тоска — впору было пуститься в поле, завыть по-волчьи, — тоска пришла на смену прозрению, спокойному и ясному, что все ей померещилось, что эта личность, со всеми его выкрутасами, оказалась дутая — кривляка, циркач (она сама удивилась точности приговора), «пережиток прошлого».

Сзади подкатила пыльная служебная «шкода», Палиброда выскочил на тротуар, бросил шоферу: «Завтра, как обычно», — и у нее не хватило сил даже удивиться, она только скривила губы, а он расцвел, растолковав ее гримасу как улыбку.

«Я как раз собирался на обед». Он выдержал паузу и обнял ее за плечи. Антония почувствовала, как его пальцы наткнулись на лохмотья рукава, секунду помедлили в замешательстве, потом собрали вместе порванные края — забота или повод задержать руку? «Не составишь мне компанию, я угощаю, перерыв, имею право, пошли?» Она пожала плечами, чужая рука не убралась, впрочем, ее это не волновало. «Пошли, все равно». Но он, не вслушиваясь в ответ, уже вел ее по пустому переулку — в столовую, о существовании которой она не подозревала.

Они попали в огромный зал, первая смена еще не приходила, дежурная смерила их взглядом и метнулась за боковую дверь. Через минуту выскочил заведующий. «Прошу пожаловать в отдельный кабинет, там вам будет уютнее». Антония глубоко вдохнула запах чорбы, еды из котлов и почувствовала, что здорово проголодалась. До самого стола Палиброда не снимал руки с ее плеча, заведующий дал понять, что «дама останется довольной», и в самом деле, еда оказалась вполне сносная. Палиброда спросил пива. Поразглядывав белую шапку над золотистым питьем, Антония вдруг сказала: «Знаете, я осталась под сильным впечатлением от вашей коллекции». Палиброда, удивленный, оторвал глаза от стакана. Он уже и думать забыл об их походе в старую плавильню. Если он и вспоминал об Антонии — а он, надо сознаться, вспоминал, — то лишь потому, что она была по-настоящему красивая женщина. «Я даже не ожидала — не ожидала, что и для вас в мире есть тайны, — тут она смешалась и сочла нужным пояснить: — То есть вы, вероятно, такой человек, который хочет видеть то, что люди обычно упускают из виду. Хочет — и, значит, может. Вам не только известно, что есть… э-э… невидимая сторона вещей, но вы, больше того, сумели протоптать к ней тропу».

Палиброда развеселился: «Ну! Это здорово, прямо-таки невидимая сторона вещей! (То, что сказала Антония, было красиво, но хотелось бы, конечно, разобраться, есть ли тут здоровое зерно, в этой зауми.) Камни, значит, тебе понравились, хорошо, а то я боялся, что не выкрою время разъяснить тебе, что они ценные — не потому только, что редкие, но и что от их вида — как маслом по сердцу».

Антония боялась, как бы Палиброда не брякнул чего-нибудь не к месту, она была как человек после долгой болезни, когда и глоток воды может погубить, если она чужда телу. Она откинулась на спинку стула, прошлась пальцами по холодному стеклу стакана и неожиданно спросила: «Какого цвета пиво?» Палиброда сначала не сообразил: «То есть?» Антония постучала пальцем по стакану: «Это пиво какого цвета?»

Палиброда нехотя ответил: «Желтое, желто-коричневое. Какого черта?»

Антония подняла стакан, поводила им перед его лицом. «Посмотрите хорошенько, оно черное. Это черный цвет». Палиброда взял щепоть соли, натер ею край стакана, отхлебнул. «Чушь, с чего бы ему быть черным?»

Тогда Антония, Тония-Антония, хотя и чувствуя, что совершает что-то ужасное, сродни предательству, сказала: «Все дело в том, чтобы поверить. Надо уверовать, что оно черное. Пусть оно пока и не черное, но скоро, очень скоро мы его встретим, этот черный цвет. Он уже существует, потому что мы его придумали. Может, мы еще не успеем отсюда выйти, как уже его встретим. Точно такой, каким мы его создали».

Палиброда чуть заметно кивал в знак того, что он понимает, а чтобы окончательно ее в этом убедить, спросил: «Кто тебе это сказал?»

Антония удивилась, в самом деле, кто ей это сказал, но разве обязательно нужно, чтобы это кто-то сказал? «Пошли?» И она первой поднялась и направилась к выходу из жаркой от соседства с кухней комнатушки. Палиброда нагнал ее, снова обнял за плечи, он был в духе — то ли от обеда, то ли от интереса, который она выказала к любезным его сердцу камням, — и не стал больше собирать края разорванной ткани, а, наоборот, проник внутрь, коснувшись ее руки, сначала легко, обжигающе, потом все смелее. Тония-Антония не протестовала, она знала, что это кончится, как только они выйдут на улицу, подошел уже час пик, три или четыре пополудни.

Не успели они пересечь громадный зал, уставленный столами, как перед Палибродой возник заведующий и почти что пропел: «Сюрприз для вас, большая редкость в наших местах». И из-под полы халата в подозрительных ржавых пятнах вынул сверток в плотной белой бумаге. Палиброда поглядел на него с укором, не благодаря, покачал головой: «Ну-ну». Однако сверток взял, и они вышли на улицу, под ослепительное солнце. Палиброда держал руку на ее плече, на ее голом плече, как бы желая показать, что он выше предрассудков, они прошли несколько шагов, прежде чем он убрал руку, под благовидным предлогом: «Развернем-ка, с ними держи ухо востро, прохиндеи, сунут тебе чего-нибудь, а потом сами же милицию за тобой вышлют». Он, конечно, шутил, Антония уже наладилась было улыбнуться, но тут он выпутал из бумаги бутылку вина. Это было особенное вино, действительно редкое для их мест, для предгорий, это было настоящее черное вино.

Антония стояла и смотрела, на нее нашла необъяснимая оторопь, и было такое чувство, что опять все ускользает, сдвигается с мест. Ведь она сказала за обедом про черный цвет просто так, не придавая этому значения — когда надо поддержать застольный разговор, все без разбора идет в дело. Но Палиброда не заметил, а может, как раз и заметил ее состояние, и потому предложил без обиняков: «Пошли, разопьем его у тебя?»

И Тония-Антония кивнула, особо не раздумывая, она была одна, и, значит, он мог, в конце концов, взглянуть на эту новую квартиру, которую никак нельзя было назвать даже приемлемой.

МАРИЯ ХОЛМЕЯ

Мария Холмея родилась в 1949 году в Кордорень. Прозаик, журналист. Сотрудничает в газетах «Колокол» (Сучава), «Хроника», «Лучафэрул».

Рассказ «Покоритель мира» взят из антологии «Десант 83».

ПОКОРИТЕЛЬ МИРА

Покинув белую крепость, с обомшелыми каменными стенами и толстыми низкими башнями, князь Александру-Иоан-Легфорус-Анесте-Строн-Артиние Великий отправился завоевывать мир. Выехав на степные просторы, он бросил прощальный взгляд на замок из серого камня с тяжелой и неуклюжей резьбой, увенчанный каменным орлом, порядком ощипанным ветром и ливнями, и скрылся в голубой дали; старые солдаты, закутанные в серые плащи с серебряным позументом, отсалютовали ему широкими палашами и застыли как каменные — славные орлы с бритыми наголо головами и серебряной серьгой в правом ухе, — оставшиеся охранять с преданностью и любовью родовой герб и покой ее величества княгини Альбиоары-Альбы-Юнии-Флоры-Хердонии и наследного принца Александру-Иоана-Легфоруса-Анесте-Строна-Артиние Последующего.

Каждый день ровно в полдень, когда солнце задерживается на миг посередине неба, на самый верх сторожевой башни, охраняемой орлом с отбитым клювом, поднимался горнист в коротком сером камзоле, расшитом серебром, и трубил, возвещая трапезу светлейшей госпожи и принца, которые, сидя на деревянных стульях с высокими спинками, до блеска отполированными спинами многовековой династии князей, с кроткой печалью вкушали от яств, расставленных рядами на столе, пышно убранном цветами из камня, изысканными, посеревшими от пыли безделушками, хрустальными, серебряными и фарфоровыми кубками; и по этому знаку все жители крепости, и простые люди и знатные, отложив в сторону все свои дела, торопились приступить к еде — кому какую бог послал, — дабы не оставлять в одиночестве великую госпожу и разделить ее тоску и печаль; кто же из подданных не усаживался по сигналу горна немедля за стол, объявлялся бунтовщиком и государственным преступником, за что и получал пулю в сердце.

Его преосвященство епископ Белиазар в кожаной сутане, расшитой лилиями, ангелочками и украшенной обезглавленными птичками, из горла которых сочилась кровь, орошая белоснежную скатерть и серебряные столовые приборы, — торжественно освящая мясо, ячменный хлеб и фрукты, почтительно следил за каждым движением светлейшей госпожи и француза-повара, который с ловкостью фокусника менял блюда так быстро, что государыня с живыми, лихорадочно блестящими глазами на неподвижном восковом лице не успевала к ним притронуться.

Вечером его преосвященство епископ Белиазар в той же диковинной сутане, украшая белоснежную постель лепестками крови, благословлял сон светлейшей госпожи, которая тихо спала в башне замка с тюремными решетками на окнах, плотно занавешенных шелковыми драпировками, тяжело ниспадающими сверху с прогнивших карнизов, где под высоким серым потолком селились летучие мыши и совы; ее сторожили мрачные галереи замка, опирающиеся на источенные временем колонны с щербатыми капителями, и зазубренные пилястры, которые казались в полутьме призрачными воинами — суровой когортой, охраняющей сон кроткой бледной госпожи; и не однажды отступали черти и вурдалаки перед лицом столь странной, неподвижной и неустрашимой армии, что оберегала покой и отдых Альбиоары-Альбы-Марии, нежной супруги непобедимого князя Александру-Легфоруса.

В полночь правитель крепости, глава Совета Опеки, первый министр и личный советник молодой госпожи старик Белиазар в сверкающих серебром одеждах объезжал крепость верхом на серой кобыле; в призрачном лунном свете он казался необыкновенно молодым, стройным и таким грустным, будто бы нес в своей душе все страдания мира, хотя печаль его была неуместна в мирной крепости, где неведомы политические распри и социальные пороки: расизм, мятежи, варварство, тирания, анархия, преступность, алчность, грабеж, — где раскрашенные деревянные святые с облупившейся от времени краской, по-военному выстроенные в ряд перед церковью, с бесконечной скукой веками глядели на невозмутимую безмятежность крепости и на беспредельную доброту и великодушие ее обитателей.

Вдали от всего этого князь Александру-Иоан-Легфорус-Анесте-Строн-Артиние Великий продвигался вперед с небольшой армией вслед за полуденным солнцем, он ехал верхом, меняя по очереди, чтобы они не уставали, двух лошадей — Сатрапа-Белиазара-Хонцу-Серого и Сатрапа-Белиазара-Хонцу-Белого; долго странствовали они по пустынным краям, где не было ни постоялых дворов, ни поселений, и мало-помалу съели всех своих лошадей, и запасы воды тоже были у них на исходе; воины стреляли в ворон, брали в плен саранчу, устраивали подкопы под кротов — странных, неблагодарных животных, которые то и дело играли с ними злые шутки, сбегая из отведенных им помещений, так что большому военному совету приходилось постоянно усовершенствовать тактику и стратегию атаки, усложняя капканы и ловушки. После всех этих невзгод, мук и лишений могучее войско притащилось наконец, едва передвигая ноги, к огромной крепости со стенами из кремня, с бойницами, пушками, мортирами и другим всевозможным оружием, с бесчисленными, как листья или трава, солдатами; однако князь Александру-Иоан-Легфорус-Анесте-Строн-Артиние Великий не испугался и почти без боя, лишь силой и властью голода покорил ее.

Оказавшись на территории крепости, он немедля направился к мелочной лавчонке и купил в ней моток веревки, которой измерил длину и ширину крепости, а затем, позвав одного из солдат, вручил ему эту веревку и, щедро одарив, но не дав ни минуты отдыха, отправил к ее величеству государыне Альбиоаре-Альбе-Марии-Юнии-Флоре-Хердонии, матери его величества Александру-Иоана-Легфоруса-Анесте-Строна-Артиние Последующего, поведать о блистательной победе, доказательством которой послужит веревка, указывающая размеры крепости. Согласно этому свидетельству Совет Опеки вместе с членами министерского совета и представителями церкви должен будет с большой заботой и вниманием внести крепость в списки и обозначить ее на картах будущей Великой Империи.

Исполнив эту обязанность, князь отдохнул и утолил голод, а через несколько дней, купив себе двух других коней, которых он окрестил Сатрап-Белиазар-Хонцу-Серый и Сатрап-Белиазар-Хонцу-Белый, оставил эту крепость и продолжил свой путь по пустынной местности, борясь с лишениями и преодолевая неожиданные препятствия, покоряя все новые и новые города.

В Белую крепость то и дело прибывали посланцы с мотками веревки и рассказывали о Великой Империи, которая росла, ширилась и пополнялась записями и клубками, занимавшими уже целую кладовую и еще несколько корзин.

Народ смотрел разинув рот на белого от пыли вестника и на моток веревки, бурно приветствовал появление кроткой государыни с его высочеством принцем Легфорусом Последующим на руках, а затем, пожимая плечами, расходился по своим делам. Покой крепости пребывал непотревоженным. И никто не обращал внимания на дряхлого епископа Белиазара, похожего на фанатичного языческого жреца в диковинной своей сутане, с которой лилась живая кровь, орошая его следы, и казалась ужасающим призывом к нескончаемому безумию и самоуничтожению.

Все разговоры о Великой Империи велись в пустоте зала заседаний и умирали на пороге огромных дверей…

— …мы будем столицей Великой Империи…

— …у нас будут собраны все богатства Земли…

— …наши улицы будут усыпаны сверкающим серебром…

— …наши кошельки будут лопаться от денег, и золото оденет наши жилища…

— Ничего не будет! Белая крепость падет жертвой эпохи Безверия! — оборвал их грозный епископ Белиазар, подняв из складок сутаны красную от крови руку.

…Споры, мечты, разговоры, пророчества умирали здесь, на пороге дверей зала заседаний… Извечный покой крепости пребывал непотревоженным.

Люди ничего не хотели, — нет бога там, где никто не нуждается в боге, — они смотрели на угрюмого епископа Белиазара и на членов министерского совета, как смотрят на дрессированных обезьянок на представлении в цирке; что же до старика епископа, мрачного и страшного, то его отгораживала от бога непроницаемая стена вечной тишины мирной крепости. Он был единственным в крепости служителем бога, без бога и без паствы, епископ для себя самого, маятником, раскачивающимся между безмолвием крепости и мечтательным молчанием госпожи.

Когда он проходил, белые ковры собора и белые улицы города пламенели кровавыми цветами и причудливыми алыми узорами; чуждый и призрачный, шагал он, разбивая каблуками тяжелых сапог с огромными серебряными пряжками мощеные площади и древние истертые плиты залов, высоко держа седовласую голову, увенчанную паутиной со стен заброшенных часовен и пустых темниц, не ведая, что влачит за собой повсюду тяжкую мантию страха, безумия и бессмысленной власти, которой окутывают боги тех, кого хотят погубить. (Бог карает безумием, и безумие влечет к гибели.)

В тени огромных статуй кровавые цветы на белых коврах пылали тем же огнем, что и цветы в покоях светлейшей госпожи, где она, стоя у окна, печально глядела вдаль.

Время от времени брильянт на ее руке, поднесенной ко лбу, вспыхивал красным огнем, как сигнал безмолвным далям ………………………………….….. и так до тех пор, пока последний солдат из войска князя не пришел, падая от усталости, с самого конца света и не вручил светлейшей госпоже моток веревки; он рассказал ей о том, как была взята огромная крепость посередине моря, защищенная самолетами, кораблями и подводными лодками, и где только они вдвоем сражались с целой армией; он рассказал о битве, в которой его величество потерял пальцы обеих рук и ног, и о том, как все преклонились перед ним; и что, расставаясь с князем, они поцеловались как братья и тот в одиночестве продолжил свой путь к последней крепости мира — крепости, защищенной атомными бомбами и другим невиданным и даже еще не выдуманным оружием, и что больше от него не будет вестей, так как послать уже некого, он придет сам, когда достигнет конца мира, чтобы подсчитать свои владения. Великая госпожа поблагодарила смелого посланца, щедро одарила его и спустилась к вратам замка ждать победителя…

ФРАНЦ ШТОРХ

Франц Шторх (псевдоним Ренате Херберта) родился в 1927 г. в Тимишоаре, умер в 1982 году в Бухаресте. Прозаик, поэт, журналист, писал на немецком языке. Окончил медицинский институт, Высшую партийную школу. Опубликовал романы «Обугленные тени» (1959), «Три трудных дня» (1966), «Дело № 13» (1970). Сборники рассказов «Гармошка» (1962), «В бешеном доме» (1963), «Павлиний хвост» (1964), «Деревянный патефон» (1966), «На краю пламени свечи» (1969), «Все как обычно» (1978); поэтические сборники «В объятья дня» (1977), «Экранное время» (1980). «Подстанция» (1981).

Публикуемые рассказы взяты из журнала «Ное литератур» (1982, № 8).

ВИНОГРАД И ЛИМОНЫ

Кто-то бросил рядом с ним охапку сухих белых дров. Поленья разлетелись во все стороны и легли на промерзшую землю голубоватыми пятнами. И вода, перетекавшая из ведер в котел, на фоне светлых поленьев казалась голубоватой. Станок для разделки туши выглядел уродливой рамой к мутному, серому небу. Женщины сновали туда-сюда, а худой расторопный человек, точивший у ручья о камень большой нож, еще и покрикивал на них, чтобы поторапливались.

Он все видел и слышал, но не двигался с места. Он не мог прекратить ни гомон, ни беготню, ни эти монотонные звуки, доносившиеся от ручья — просто старался загнать все это куда-нибудь подальше на задний план. Пока ему не мешают спокойно сидеть у костра, все хорошо.

Поленья, разлетевшиеся по какому-то странному закону, причудливо распределились на плоскости. Он старался припомнить, на что похож этот прихотливый беспорядок. Если загрунтовать холст темной краской и расположить соответствующим образом светлые пятна — получится что-то конструктивистское, некое динамическое равновесие.

Сегодня удачный день, один из немногих, когда в голову приходят важные мелочи. Чаще ведь бывает так — бродишь часами по саду, внимательно присматриваясь к каждому дереву, к каждой травинке, ничуть не менее пристально, чем в удачные дни, но все остается безмолвным. Но он, конечно же, знал, что это не так. Просто он не всегда способен видеть и слышать. И чем больше он напрягался, заставляя себя глядеть, судорожно выискивая хоть что-нибудь, тем безучастней и обыденней казалась природа.

— Только не очень жирную! — крикнул кто-то над самым ухом.

Он покорно кивнул. На рукаве лежала снежинка — тонкое, филигранное творение, исполненное с невероятной точностью. Он поглядел вдаль сквозь падающий снег: ничего, кроме пары ворон. Худой человек размахивал у него перед носом уже наточенным ножом и что-то нетерпеливо ему втолковывал. Невозможно было распутать этот клубок слов. Поленья все еще лежали у самых его ног, там, где их бросили, но теперь среди них торчала пара резиновых сапог.

Кто-то сунул ему в руку довольно толстую пачку денег. Он отрешенно кивнул. Кто-то подкатил его и поставил на ноги: Он снова кивнул. Кто-то потянул его за рукав к воротам.

— Нам надо поторапливаться!

Он оглянулся: поленья лежали как и прежде, но теперь, под другим углом зрения, это была бесформенная груда дров.

Когда подходили к скотному рынку, повалил снег — большие, легкие хлопья, заслонившие телеги и повозки.

— Только не очень жирную, — приговаривал его спутник. И он тоже подумал: «Только не очень жирную».

— С щетиной, ножками, с поросячьим визгом — все вместе что-нибудь на сто двадцать кило. На колбасу.

Он не раз слышал эти слова, но сейчас они словно ударили его. Он увидел, как елозят по столу уже промытые набиваемые кишки, мерцающие голубым светом. Прежде чем забить, свинью моют с щелоком, и женщины скоблят ее проволочными щетками. Бледная, желтоватая, как свежерасколотое полено, шкура испещрена темными прожилками.

— Только не очень жирную, — повторил его спутник.

Он принялся перебирать деньги в кармане пальто. Сплошь сотенные кредитки. Они шагали по унылой ровной белизне: цинковые или титановые белила с небольшой примесью ультрамарина — но, может, он опять ошибается.

Снег повалил сильнее. Он поднял глаза: заснеженные домики и темные изгороди взмывали ввысь и сливались с небом. У него закружилась голова и засосало под ложечкой, он попытался остановиться. Но спутник тянул его дальше.

— Огонь уже горит. Вода закипает. Надо поторапливаться!

И вдруг за белой дрожащей пеленой он увидел: на длинном темном столе — виноград и лимоны. Он замер. Спутник что-то нетерпеливо втолковывал ему. Но на этот раз безуспешно. Этот контраст между зимой и лимонами, виноградом и снегом, этот непередаваемый переход от обильной расплывчатой белизны к четким одиноким островкам цвета и его яростная, бешеная жалость к загубленному удачному дню — все, все слилось воедино, и он расхохотался. Он неотрывно глядел на стол и смеялся и никак не мог остановиться. Вот оно — то, чего он искал, вот она, его картина: здесь, сейчас, среди зимнего однообразия он нашел ее.

На другом конце рынка завизжала свинья, точно ее резали. Где-то там, невыразимо далеко, посреди снегопада, стояла еще одна — «только не очень жирная», которую надо купить и доставить домой. А у него перед глазами один за другим проплывали натюрморты, и среди них — «Виноград и лимоны». Ничего лишнего, простор для глаза, и лимоны — не лютики, не одуванчики и не эта раздражающая горчица, нет — лимоны, чуть-чуть не достигшие последней зрелости. Все лимоны, какие он видел, сольются в них. А на глиняном блюде — темный виноград цвета густой вечерней синевы, которой желтизна придает совершенно особый оттенок и которой просто не существует вне этого соседства.

— Короче, дело к ночи, — сказал он и вынул полпачки кредиток из кармана. Его спутник хотел было перехватить их, но торговка оказалась проворнее. Быстрыми пальцами она сосчитала деньги. Спутник всплеснул руками, спутник топнул резиновым сапогом, и голос его вспорол тишину, точно большой нож, который он наточил у ручья о камень.

Когда они шли переулком, впереди — его спутник, снующими мелкими шажками, а он следом, спокойным размеренным шагом, он вновь вернулся к картине. Целый год он ходил вокруг да около, напрягая воображение, силясь набрести на что-то стоящее…

У самого дома он машинально отметил про себя дым, который уже где-то там, за рамой картины, пробивался вверх сквозь хлопья снега.

ПОЮЩИЕ ЧАСЫ

Обычные ручные часы на пятнадцати камнях с синей короной на циферблате. Вполне исправные, и ходили довольно точно. И солидно так жужжали, когда я их заводил. Я проносил эти часы много лет и едва ли обращал на них особенное внимание — так, взглянешь иногда, и все. Но однажды оставил их на ночном столике и целый день чувствовал себя неполноценным человеком. Мне казалось, что я вне времени — не то сбоку припека, не то позади. Конечно, в городе много часов: старые, на неуклюжих металлических столбах, которые всегда напоминают мне о войне, и новые, вращающиеся во все стороны на изящных бетонных колоннах — эти будто специально предназначены для замужних женщин, ожидающих на свидание любовников. Короче, полно электрических часов, чужих, холодных и безликих. Тогда я впервые и заметил, что ручные часы — куда лучше, чем какой-нибудь казенный хронометр.

Поймите меня правильно. Речь идет вовсе не о вещи. Я не из тех людей, которые могут, к примеру, так долго возиться с какой-нибудь рукояткой ножа, вырезая на ней узоры, что в конце концов в геометрические фигурки переходит часть их души. Боже, какой ужас, какая катастрофа, если этакая вещь вдруг потеряется! Хозяин мучается, точно инвалид войны. У того саднит мозоль на пятке, хотя вместо ноги болтается пустая штанина, а у этого ладонь еще долго помнит резную рукоятку давно не существующего ножа.

С моими часами было все иначе. Никакой души я в них не вкладывал — даже металлический браслет был стандартный, серийного производства. Может, действительно — что имеем — не храним, а потерявши — плачем? Но в таком случае, казалось бы, новые часы помогут забыть о потерянных старых. Вы только поглядите на эту «Омегу»! До чего бодро тикает и секунды отщелкивает не хуже секундомера. Но если вам кажется, что я забыл свои старые часы, то вы ошибаетесь.

А может, это вообще все чепуха? Может, я просто-напросто слишком долго искал эти проклятые часы, может, и не стоило переворачивать из-за них все вверх дном. И вполне возможно, что сейчас я думаю вовсе не о самих часах, а о потраченных усилиях и о потерянном времени. Когда-то я был влюблен в одну женщину и пылко, по-юношески верил, что муж и жена — одно целое. Я в самом деле ее любил, но тем не менее мы расстались. И знаете из-за чего?

Увы, увы — из-за часов. Да, оказывается, бывает и так. Тогда я был, как, впрочем, и теперь, холостым и не придавал одежде большого значения. Одевался прилично, но не безупречно. И вот в моей жизни появилась эта женщина. Как буря, как ураган, а когда она ушла, все вокруг стало монотонно, пусто и пресно. Полгода мы прожили как муж и жена: общая квартира, общая постель. А потом расстались — сухо, холодно, без взаимных упреков.

Причина? Неправильно ставите вопрос, уважаемый. Разве в этом мире что-нибудь имеет одну-единственную причину? Но если угодно главную, извольте: ее желание одевать меня с головы до ног. Надо сказать, что делала она это с большим вкусом. И все получалось как бы случайно, ненароком. Вначале появилась светло-бежевая материя на костюм и сухопарый портной, через неделю — три сорочки и, наконец, коробка с новыми туфлями. Что было делать — отказываться? Я пробовал, но она оказалась хитрее меня. Всякий раз, как покупалась обновка — новый пиджак, брюки, — старый пиджак с брюками исчезали. И в конце концов не осталось ничего, что напоминало бы мне меня прежнего. Как в армии — вам, наверное, тоже довелось служить, — вместе с гражданской одеждой человек сбрасывает с себя и прежнюю жизнь. И в один прекрасный день, сам того не замечая, становится совершенно другим человеком.

Нет, нет, я не преувеличиваю! Ни один генерал не выиграл бы ни одного сражения, если бы солдат становился в строй в своей домашней одежде, да еще со своими прихотями и привычками. Форма приводит всех к общему знаменателю. Как бы там ни было, но однажды мне вручили пару шерстяных носков и ручные часы. Прежние часы на пятнадцати камнях с синей короной на циферблате были еще вполне исправны и шли довольно точно. Но в один прекрасный день они исчезли, а вместо них я обнаружил на ночном столике вот эту «Омегу». О, конечно, конечно! Знаменитая марка и куда дороже, чем мои старые, с синей короной. Может быть, даже красивее — не знаю, может быть. Но тем не менее я попросил ее вернуть мне мои старые часы.

Странность? В сущности, да, у этих часов была одна странность. Я бы даже сказал, особенность, хотя и это ничего не объясняет. Понимаете, по вечерам, когда я лежал один в комнате, я любил слушать, как поет часовой механизм. Как бы вам это объяснить… Представьте себе такой невидимый камертончик, который звучит тихо-тихо. То ли фабричный дефект, то ли так и надо — не знаю, но они не то жужжали, не то пели — и это и была их особенность. Я бы узнал свои часы из миллиона самой темной непроглядной ночью. А когда я, засыпая, забывал их снять, то всю ночь они пели мне сквозь подушку. Представляете, их пение пробивалось даже сквозь подушку. Словно ниточка, связующая меня с прошлым, с моей жизнью. И я цеплялся за эту ниточку и мог слушать их бесконечно.

Может быть, я преувеличиваю, но поймите, голодному не до пианистической точности движений, когда дело идет о хлебе. Всякому понятно, что означает этот сухой блеск у него в глазах. Так вот и я говорю сейчас с вами. Слушаю четкое, как удары молотка, тиканье «Омеги» и все время вспоминаю о косолапой походке моих старых часов. Неужели это трудно понять?

Любовь? Да при чем тут любовь? Вы уже не первый, кому я рассказываю эту историю, и каждый заводит речь о какой-то там любви. Она благополучно вышла замуж, в третий раз, после того как закончилось наше с нею короткое интермеццо. И сейчас, когда мы с вами здесь разговариваем, наверняка уже покупает очередные туфли.

СОРОКОНОЖКА

Из его походки выпадали фрагменты и заменялись новыми, совершенно чужими. И делалось это так хитро, что он и не заметил. Так меняют трамвайные пути — частями, пока не останется ни одного старого рельса. И однажды ясным июньским утром, выходя из подворотни на улицу, он вдруг подумал, что похож на высохшее дерево, без единого листочка на ветках. Оно еще стоит среди своих зеленых собратьев, но уже давным-давно перестало быть деревом. И ему стало больно от такого сравнения.

Его походка медленно и незаметно отделилась от него — умерла. Она была мертва, как тот человек, на чьих похоронах он был недавно, как та женщина, раздавленная на повороте горной дороги грузовиком. Этот несчастный случай заставил его впервые задуматься. Раньше, когда у него была еще своя походка, ему представлялось, что смерть — это когда человек не может больше ходить, разговаривать, смеяться. Умерший вызывал в нем жалость, и он втайне радовался, что сам он жив и может ходить и смеяться. Но когда на обочине горной дороги он увидел нечто грузное и бесформенное под куском мешковины, что трудно было представить себе живым человеком, он вдруг поймал себя на том, что не чувствует уже той роковой черты, за которой все только кончается и ничего не начинается вновь.

Раньше, когда у него была еще своя собственная походка, каждый шаг состоял из множества больших и маленьких чуть угловатых движений, которые и составляли его особенность. И длинные руки как-то по-своему выбивались из общего ритма, и он знал свою угловатую походку, как знал свой мясистый нос и узкие глаза, потому что его сущность проявлялась в ней. Наверно, в ней было и что-то от его мимики, и от его манеры разговаривать, и, может быть, даже от его манеры молчать. Человек ходит точно так же, как растет трава или бежит ручей — тысячи бессознательных движений рождают походку.

Но мало-помалу он научился ходить по-разному и мог выбирать любую походку, какую хотел. Мог идти твердым, громким, чеканным шагом, расправив плечи и выпятив грудь, точно кадровый военный; или — быстро, уверенно, бесшумно, едва касаясь земли и широко размахивая руками, и человек вздрагивал, увидев тень на полу — так незаметно он подходил. Тот, кто не знал его печальной истории, мог принять любую из его походок на случай за настоящую.

Но настоящая походка затерялась где-то среди всего этого множества совершенно разных походок, то выставляемых напоказ, то скрываемых до подходящего случая. И пока он не понял, что произошло, он не беспокоился. И даже привыкал, вживался в свои походки на случай. А происходило все само собой. Глаз фотографировал подходящую позу, мозг, произведя необходимые вычисления, давал команду, и ноги принимались ее выполнять — шаг становился шире, подошвы ступали под новым углом, и скоро он уже шел совершенно по-другому. Но вот наступило то июньское утро, когда он вышел из подворотни на улицу и вдруг почувствовал себя опустошенным и неживым. Он превратился в актера, специалиста по походкам, не имеющего своей собственной, он превратился в сухое дерево, в человека без индивидуальности. И ему захотелось вернуть себе свою походку.

Низкое солнце окрашивало мостовую в странный рыжеватый цвет. Прямо перед ним торопилась его длинная тень. Он придирчиво следил за черными ногами на тротуаре, особенно за расширяющейся и сужающейся полоской света между коленями. Чем настойчивей он старался выправить свою походку, заставить свои ноги двигаться по-старому, тем неестественнее он шел. Ноги на асфальте извивались, точно черви или резиновые шланги, — а он и вовсе лишился ног, не мог топать, не мог семенить, шагать, подпрыгивать. Какой-то другой человек, а может, и не один, а много, шагал его ногами, и, оглядевшись, он увидел в прохожих самого себя, шагающего чужими, заемными шагами и с каждым новым шагом теряющего частичку собственного «я». И он понял: как чеканщик, воссоздает он и шлифует до мельчайших черточек чужие походки и доводит их до такой стопроцентной чистоты, что они становятся слишком отточенными, чтобы быть естественными и живыми. Ноги на асфальте остановились. Одно фальшивое движение, и застопорился весь механизм. Прохожие на него оглядывались, он не обращал на них никакого внимания. Для них все было просто: направление, поворот, шаг, остановка, — все получается само собой. И это сосредоточенное лицо с нахмуренными бровями, эти влажные приоткрытые губы с замершим на них словом тоже им были безразличны.

Человек ходит легко и красиво, если таково его «я», оно и проявляется в походке. Толстые стекла очков сосредоточенно поблескивали, рука мяла, точно комок глины, гладко выбритый, пахнущий лосьоном подбородок перед тем, как вылепить очередную мысль. Походка — это рентгеновский снимок души, и молодой человек не может, не имеет права быть марионеткой, ибо это говорит о его совершенной беспринципности. Взгляните, уважаемый молодой коллега, сколько людей проплывает в этом туманном утреннем воздухе, и походка — если не решающее, то все же весьма немаловажное свойство каждого. Но с другой стороны, своенравие порой граничит с недисциплинированностью. Вот и все, пора закругляться, а то наше заседание слишком затянулось.

Он стал следить за каждым своим шагом, чтобы не допустить ни одного неверного движения. Для облегчения задачи он принялся считать шаги. В день набиралось до восьми тысяч хороших, добротных шагов, которые, однако, нуждались в более тщательной отделке. Он ходил будто по огромной штемпельной подушке, оставляя аккуратные, четкие, одинаковые следы, — точно робот в галошах. Но все же внутреннее начальство оставалось недовольным его походкой, когда же оно, наконец, начало хвалить его, он уже искал другую походку, потому что одна знакомая расхохоталась при встрече и сказала, что он будто на коньках катается и не стоит покупать такие тесные ботинки.

Он стоял перед большим зеркалом в душевой и ждал, пока душ освободится. Он вдруг отчетливо увидел, как тонкий лед прогибается под ногами. Он сделал шаг, чтобы отойти и не провалиться, и лед обратился в мелкий речной песок, на котором оставались расплывчатые отпечатки его ног. Заводской врач, случайно заглянувший в душевую, посоветовал ему отдохнуть, съездить в горы. Но тогда никто еще не намекал ему, что он проныра. Это случилось позже, он вошел в кабинет бухгалтера, который сидел поглощенный своими счетами, и вдруг подытожил: человек с такой вкрадчивой походкой, сказал бухгалтер раздраженно, еще хуже, чем подкованная корова или водолаз в свинцовых башмаках.

И вновь наступило время шагоанализа. Мысленно он листал каталог походок. Прогресс был налицо: он уже не смешивал разные походки. Вдобавок он установил, что для более быстрого продвижения носки ног должны смотреть не внутрь и не наружу, но строго по прямой, параллельной кромке тротуара. Он уже нашел нужный угол, под которым ступни опускались на тротуар, и гармоничный ритм, как вдруг замер, не довершив очередного шага. Он упустил из виду движение рук!

Тут в нем взыграло честолюбие: его походка должна нравиться всем! Правая рука — вперед, левая — назад, обратить особое внимание на амплитуду маха. Однако ему никак не удавалось установить нормальный режим совместной работы рук и ног. Правая рука то и дело опережала правую ногу, он почувствовал, что не может справиться с ней и остановился посреди улицы, застыл, как живая картина. До сих пор такое случалось с ним только в снах, в которых он без устали анализировал свои движения. И он в ужасе просыпался. Может, и сейчас вся эта нелепость снится ему. Он очень хотел в это поверить, и поэтому поверил. Смущало его только солнце. До сих пор он ни разу еще не видел солнца во сне.

КОЛОКОЛЬНЫЙ ЗВОН

В мастерской жестянщика по соседству начинался рабочий день. Судя по тому, как звучат удары молотка, утро сырое, с плотными, низко нависшими облаками. Когда молоток ударяет по голой наковальне, звук напоминает гудение колокола. Ветер наверняка южный — так ясно различимы все уличные шумы, малейшие шорохи, даже притоптывания молотка по жести.

Она ни разу не видела человека, который стучал. Когда у нее случилось кровоизлияние в мозг, в том доме напротив жил начальник почты. А когда деревенский оркестр играл похоронный марш по нему, она уже лежала в постели, разбитая двусторонним параличом. Через полгода в доме поселился жестянщик, который работал в соседней деревне. И каждое утро она слышала удаляющийся треск его мотоцикла. Так продолжалось около двух месяцев — самых тяжелых в ее жизни, пока жестянщик не выхлопотал разрешения и не устроил себе мастерскую в этом домике по соседству. Говорят, что дверь из комнаты в кухню он заложил кирпичом, а там, где было кухонное окно, сделал проход и навесил дверь из толстых досок. С тех пор она каждый день слушает, как он работает.

Она его никогда не видела, но все знала о нем, как, впрочем, почти обо всех в деревне. Ее отец тоже был жестянщиком, и она часто приходила к нему в мастерскую. Когда у отца было хорошее настроение, он давал ей молоток и кусок жести и разрешал стучать вволю. «Жалко, что ты не пацан, — приговаривал он. — Будешь какой-нибудь учителкой».

Жестянщик переменил молоток. Он был в хорошем настроении и весело постукивал по наковальне. Как будто легкомысленно бренчал на пианино. Она не только знала, какой молоток зачем нужен, но и представляла себе во всех подробностях, что сейчас делал жестянщик. Это молочный бидон с прохудившимся дном и вмятинами на стенках. Сперва он выправил стенки деревянным молотком, а потом, когда понял, что дырку просто так не запаяешь, вырубил в днище круглое, а может, и овальное отверстие. Потом зазвучали четкие одиночные удары. Похоже, жестянщику пришлось вырубать все днище целиком. Она засмеялась, когда наконец услышала, как вырубленная жестянка стукнулась об пол.

Она знала лучше любой другой женщины в деревне, как из оцинкованного листа жести получаются ведра и как делаются канистры для бензина. Бидон без дна закреплен теперь на верстаке и ждет, пока вальцовочным молотком ему устроят бородку для новой насадки. Потом один за другим послышались громкие удары, от которых бидон загудел, как громкоговоритель. Но ведь это еще не конец. Не мог он так быстро с ним разделаться. Наверно, жестянщик просто отошел к окну взглянуть на пустую улицу или сел на деревянную колоду покурить. Наверно, ему трудно работать в сырую погоду, когда кажется, будто голова обвязана мокрым полотенцем, а может, не оказалось под рукой подходящего листа жести или циркуль куда-то запропастился.

Нет, у него всегда все на месте. И циркуль висит на стене над верстаком. И она ни разу не слышала, чтобы он рылся в груде старой жести, подыскивая нужный обрезок. Все они разложены по размерам, потому что он всегда наводит порядок в мастерской, прежде чем запереть тяжелую дверь из толстых досок. Может, он просто сидит и размышляет о людях. Разные люди живут в деревне.

Вот уже месяц каждый день с семи и до трех выстукивает жестянщик — бидоны, водосточные желоба, печные трубы, лопаты, ведра. И этот грохот и лязг — словно живая вода для ее изможденного сердца. Она нуждается в них, потому что они приносят с собой в душную тишину ее комнаты частичку живой жизни. Но уже на третий день одна нервозная учительница бегала по домам с жалобой на жестянщика. Собирала подписи у недовольных шумом, чтобы его лишили разрешения на мастерскую.

Снаружи по-прежнему было тихо. Только ветер шелестел в ветвях деревьев. Она приподняла голову и напряженно прислушалась. Тишина начинала ее тревожить. После холодных сухих дней этот теплый южный ветер налетел так внезапно. Может быть, у жестянщика плохо с сердцем. И он сидит один в своей мастерской или даже лежит на полу, и помочь некому. Тут она вспомнила остренькое, излучающее усердие лицо учительницы. Она пришла в воскресенье около шести. С бумагой, на которой было только три подписи. Взяла стул, села у кровати, отвернула колпачок ручки и заговорила так быстро, что с трудом можно было отделить одно слово от другого. Вы, мол, очень тяжело больны, вам нужен покой, а вы ближайшая соседка, ваше слово имеет очень большой вес. Мы ни в коем случае не должны с этим мириться. Пусть возвращается в свою деревню и там звенит сколько хочет.

— Звон? Что за звон? Не слышала я никакого звона. Вот от колоколов кладбищенской часовни — невыносимый звон. Похоронный звон, и никто не собирает против него подписей. А когда стучит жестянщик — это звон жизни.

Наворачивая колпачок на ручку, учительница говорила, что все равно не станет с этим мириться, несмотря на «всеобщую трусость в деревне». А в дверях еще раз спросила:

— Так вы подписываете или нет?

— А у вас дома есть ведро?

— У всех есть ведра.

— А лейка?

— У всех есть лейки.

— Все это ваше заявление такое свинство, что я ни за что бы его не подписала, даже если бы и смогла пошевелить рукой. Ближайшая соседка, говорите вы? Так вот, передайте этому человеку, которого я и в глаза-то ни разу не видела, — пусть здравствует и стучит себе на здоровье.

По-прежнему было тихо. А может, с жестянщиком все в порядке, но к нему явился-таки секретарь Народного совета с готовым постановлением, с подписями и печатями: «Сожалею, но должен вам сообщить, что в связи с многочисленными жалобами ваше разрешение на мастерскую считается аннулированным»… Вот именно так — не просто и ясно: «Мы вас аннулируем», а это туманное, словно упавшее с неба, неотвратимое и неподвластное человеку — «считается аннулированным», и неизвестно, кем считается. Нет чтобы написать: «Мы аннулируем все ваши надежды, и точка. Современные фабрики выпускают достаточно ведер, а для ремонта хватит и бродячих лудильщиков». И печать, исключающая всякие сомнения. Дверь из толстых досок снова станет окном, мастерская — обычным домом, и источник недовольства общественности будет устранен.

Едва слышно клацнула жесть. Так шлепается лист жести, когда его, словно тесто для пирога, бросают на стол. Но все же звук был слишком слабым, он мог ей просто почудиться от сильного желания что-нибудь услышать. Но ведь она не подписала жалобу, значит, не может быть никакого постановления. А после того как жесть положили на стол, и должно быть тихо некоторое время. Когда рисуют круг циркулем, ничего не слышно, и когда его потом вырезают ножницами — тоже. Но скоро должен дать знать о себе вальцовочный молоток.

Голова у нее лежала неудобно, потому что подушка перекосилась, но она терпеливо ждала. Когда наконец молоток застучал, то это оказались не спорые, мягкие удары по жести, не размеренный рабочий стук, который она ожидала услышать. Молоток колотил что есть силы по голой наковальне просто так, ни для чего — это был звон ради звона. Может быть, жестянщик узнал, что она не подписала кляузу учительницы?..

Это громко и радостно звучала сама жизнь, приветствуя незнакомого друга.

ПРИЗНАКИ ЖИЗНИ

Каждое предложение было маленьким шедевром. После первого абзаца он с удовольствием закурил. Перечитывая написанное, подумал о том времени, когда его уже не будет в живых. Это письмо, уже пожелтевшее, лежит под стеклом в каком-нибудь музее. У витрины толпятся люди, склоняются, чтобы получше разглядеть рукописные строки. Один что-то зачитывает вполголоса, другие благоговейно смотрят на экспонат. Он повел рукой, разгоняя дым, и вдруг заметил, что взволнован. Перечитал плавные отточенные фразы и подумал — хорошо как никогда.

И все же что-то его смущало. Дело не в том, как оно написано, это письмо, — образы ярки и выпуклы, фразы удивительно музыкальны, а дальше будет и еще лучше. Но сейчас он увидел вдруг не застекленную музейную витрину, а удивленное лицо той, которая получит его письмо. Она будет, как обычно, готовить обед на кухне, когда почтальон постучит в окошко. Она так редко получает письма, что всякий раз обмирает при виде своей фамилии на конверте.

Потянувшись к пепельнице, он задел письмо, и оно слетело на пол, на черно-голубой узор ковра. Будто бы, когда ткали ковер, специально оставили место, чтобы поместить там что-нибудь особенное. Он знал, что та, которой предназначено это письмо, не понимает метафор. Однажды много лет назад он дал ей прочесть что-то свое и напряженно следил за выражением ее лица. Но не увидел ничего, кроме растерянности.

С тех пор он написал добрую дюжину романов, для которых в книжном шкафу была отведена отдельная полка. В нескончаемой борьбе со словом, с синтаксисом он обрел летящую, поигрывающую, легкую фразу. Все написанное им было так звучно, что не так-то просто было сразу уловить смысл. Со смешанным чувством он наклонился и поднял письмо. Снова начал его перечитывать, и на этот раз плавные отточенные фразы показались ему холодными.

На двух исписанных убористым почерком страницах содержания не было и на десять предложений. Одна филологическая находка цеплялась за другую, все было выверено и подогнано, как пластинки в инкрустации, но тем не менее что-то беспокоило его. Там, в будущем, у доски стоял учитель словесности с вытянутой, похожей на яйцо головой и внимательно глядел на него. Он машинально затянулся, чтобы отогнать учителя, но руки действовали уже словно сами собою: левая гасила сигарету, правая — комкала письмо. Учитель словесности, который все еще стоял у доски, тоже держал в руке письмо и, насмешливо гнусавя, читал его вслух. Автор этого письма, сказал в заключение учитель, писал его не из внутренней необходимости и не для того, кому оно предназначалось. Это письмо, — учитель потряс над головой листком бумаги, — было для автора лишь удобным поводом для самоутверждения или, и это еще хуже, — тут он сделал эффектную паузу, — поводом для создания очередного шедевра. В театре, в переполненном зале — еще куда ни шло, но после слов «Дорогая мама»?!

Последние патетические слова сопровождались снегопадом клочков бумаги, которые бесшумно опускались на вощеный паркет.

— Конечно, — продолжал учитель, вытирая руки носовым платком, — можно писать и для упражнения, но в таком случае письмо бросают не в почтовый ящик; а вот сюда, — его палец показал на корзину для бумаг.

Он снова закурил, открыл бювар, взял ручку, отложил, потом снова взял и написал: «Дорогая мама». За окном становилось все темнее, зажигались фонари, медленно, словно море во время отлива, отступал уличный шум. К полуночи не прибавилось ни одной строчки. Он написал дюжину романов и разучился писать письма. Он захлопнул бювар, пожалев о том, что разорвал первое письмо, — все-таки послал бы родителям весточку о себе, подал бы хоть какие-нибудь признаки жизни…

БЕЗЫМЯННЫЙ ПРАХ

Ты пытаешься ухватить какую-то неясную, ускользающую мысль и напряженно смотришь в угол, как когда-то в школе у доски, и обнаруживаешь темнеющую там паутину, но однако предоставляешь ей пребывать спокойно на своем месте, потому что не можешь позволить себе отвлечься, а взгляд твой уже блуждает по разноцветным корешкам книг. Тебя словно бы притягивает какая-то из них. Ты уже даже поднялся из-за стола, но идешь, однако, не к книжным полкам, а к окну, просто так, поглядеть на крыши. Вполне понятно, что ты быстро возвращаешься назад: ты торопишься к письменному столу, тебе еще невдомек, что ты отправился совсем не туда, куда тебя тянет, — не к этому чертовому корешку книги.

Потом ты все-таки берешь эту книгу в руки и быстро-быстро листаешь ее, выпуская страницы из-под большого пальца левой руки, но внимание твое переключается на пыль, которая вздымается со страниц. Под электронным микроскопом это был бы снегопад из огромных хлопьев метровой величины, гигантские волны, которые ты не в состоянии различить невооруженным глазом, если только на них не падают косые лучи солнца. Будь теперь полдень, ты увидел бы, как всю комнату заполняет клубящееся мерцающее облако, движимое солнечной дланью. И еще ты увидел бы, как клубящиеся хлопья опускаются на что-то темно-синее, однако настолько неясное и неопределенное, что тебе и в голову не приходит, что это твой свитер. Откуда тебе помнить, что ты был в темно-синем свитере, когда получил в подарок эту книгу. Но строчки, по которым тут пробегал тогда глазами, всплывают в памяти — связаны они с чем-то, что обычно принято называть смешанным чувством.

Тебе кажется, что большая часть мыслей из этой чертовой книги хорошо тебе известна, ты почти уверен, что когда-то они приходили в голову тебе самому. Но вместе с тем ты обнаруживаешь в них нечто новое, хотя прекрасно знаешь, что прочел эту книгу давным-давно — лет двадцать назад. Однако вовсе не желание почитать что-то побудило тебя достать ее с полки и всматриваться в фотографию незнакомого тебе человека на задней обложке. Ты захлопываешь книгу и знаешь, что тебя снова обволакивает как дым невидимое облако пыли. Под электронным микроскопом, вероятно, хлопья пыли были бы бледно-зеленые или желтоватые — от выцветшей занавески, которую при чтении ты всегда отодвигал, потому что маленькое окошко выходило на глухую пожарную стену соседнего дома. В разноцветном снегопаде должны были бы парить также и волокна древесины, поскольку ты все ходил и ходил взад и вперед по своей узкой комнатке, и с каждым шагом старые половицы стачивались и разлетались по всей комнате вместе с пылью. Читая книгу, ты ожидал чьего-то прихода. Стоит только направить свои воспоминания на маленькое окошко, выходившее на глухую стенку соседнего дома, и светлое пятно сгущается до светло-рыжей челки сочного латунного цвета, не выгоравшей даже летом. Всплывает в воспоминаниях прозрачная нейлоновая блузочка и почему-то вызывает представление о черных пылинках, хотя вряд ли такие даже и бывают.

На твой мизинец — левый, — который стопорит нижний край книги, чтобы она не сползала, воздействуют импульсы, которые, однако, не мешают процессу чтения. Инга была грустной, она горевала о своем отце. Она пришла с кладбища, и ее блузочка хранила еще запах хризантем. Но все дело было в том, что ее отец не был похоронен на кладбище. Он остался где-то в степях Европы, как она говорила, вдали от человеческого жилья. Ей осталась от него только фотография, и она всегда носила ее с собой. И когда приходила к тебе — тоже.

Ты продолжаешь перелистывать книгу, не читая. Равномерный шелест длится долго, слишком долго, и, когда ты это замечаешь, ты ставишь книгу обратно на полку, идешь к окну и открываешь его, возвращая себя к мысли о пыли, которую невозможно увидеть невооруженным глазом. Ты размышляешь об уличной пыли, которая тоже не всегда видна в воздухе, но ведь тем не менее она всегда есть, и все покрыто серовато-желтым слоем этой пыли. В погожий, сухой день ты даже можешь чертить узоры на мебели. Когда дует ветер из степей, говорила она, он приносит частичку праха моего отца. И в то же мгновение тебе становится ясно, почему, еще до того как ты открыл книгу, ты думал о пыли. И почему ты пристально разглядывал портрет незнакомого человека на обложке. И почему тебе на память пришла именно эта фраза.

И опять ты долго сидишь у письменного стола и вдыхаешь холодный воздух, который волнами веет в окошко. Под электронным микроскопом это были бы волны огромных, тучных хлопьев, колеблющиеся жгуты толщиной с руку. Эти удивительные хлопья были когда-то домом, столом, лодкой, деревом, скалой, комом земли, травой или платьем, книгой, колыбелью, гробом и человеком. Ты снова взглядываешь на корешок книги, встаешь, ходишь взад-вперед по комнате, заложив руки в карманы, снова, конечно же, вздымая клубы пыли из ковра, и опять берешь с полки книгу, закрываешь окно, еще раз глубоко вдохнув свежий воздух: людей, столы, дома, книги, деревья, комья земли с пашни, лодки, гробы, траву — и начинаешь наконец читать. Возможно, при этом ты чувствуешь что-то такое еще, в чем уже не хочется разбираться.

СОДЕРЖАНИЕ

К. Ковальджи. Предисловие

НОВЕЛЛЫ

АНА БЛАНДИАНА[19]

За городом. Перевод А. Старостиной

АЛЕКСАНДРУ ИВАСЮК[20]

Охотничий рог. Перевод М. Кожевниковой

ДЖОРДЖЕ КУШНАРЕНКУ

Корабль гладиаторов. Перевод А. Ковача

ИОАН ЛЭКУСТЭ

Сон про волка. Перевод Т. Свешниковой

ТЕОДОР МАЗИЛУ

Простокваша и познание мира. Перевод Т. Свешниковой

НОРМАН МАНЯ[21]

Свитер. Перевод С. Флоринцевой

НИКОЛАЕ МАТЕЕСКУ

Виноватые. Перевод А. Старостиной

ГЕРТА МЮЛЛЕР

Весь день лето. Перевод И. Щербаковой

Знакомое лицо. Перевод Б. Хлебникова

МИРЧА НЕДЕЛЧУ[22]

История походного хлебозавода № 4. Перевод М. Фридмана

СОРИН ПРЕДА

Отто Шмидт. Перевод М. Клименко

МИХАЙ СИН

Несостоявшийся легкоатлет вспоминает… Перевод М. Малобродской

ХАНИБАЛ СТЭНЧУЛЕСКУ

Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою. Перевод М. Клименко

ИОН Д. СЫРБУ

Мышь «Б». Перевод А. Ковача

ЭУДЖЕН УРИКАРУ

Антония. Перевод А. Старостиной

МАРИЯ ХОЛМЕЯ

Покоритель мира. Перевод М. Клименко

ФРАНЦ ШТОРХ

Виноград и лимоны. Перевод И. Болычева

Поющие часы

Сороконожка

Колокольный звон

Признаки жизни

Безымянный прах

Современная зарубежная новелла

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Я — дворянин (лат.).

2

Из гордости (фр.).

3

Николае Григореску (1832–1907) — художник-реалист, бытописатель румынской деревни.

4

Драбанты — род пехотных войск.

5

Димитрие Болинтиняну (1819–1872) — поэт, автор многих поэтических легенд, посвященных истории Румынии.

6

Имеются в виду герои освободительной войны 1877 г., воспетые В. Александри (1821–1890) в стихотворении «Пенеш-Куркан».

7

Скульптор Геза Вида посвятил ансамбль деревянных скульптур крестьянам села Мойсей, расстрелянным фашистами в 1944 г.

8

Имеются в виду катастрофические наводнения 1971 г. и последующих годов и землетрясение 1977 г.

9

Иоан Андрееску (1850–1882) — румынский художник.

10

Нет. Одна девушка (нем.).

11

Пожалуйста (нем.).

12

Крянгэ Ион (1837–1889) — румынско-молдавский писатель. (Примеч. перев.)

13

Мититеи — колбаска из рубленого мяса с различными приправами, которые жарят на рашпере. (Примеч. перев.)

14

Истина или ложь (лат.).

15

Намек на опыты Клера с обезьянами. Самый сообразительный самец шимпанзе, с которым работал автор знаменитого исследования «Разумность высших обезьян», назывался Султан. (Примеч. автора.)

16

Каков хозяин, таков и слуга (фр.).

17

«Сила в радости» (нем.) — культурно-массовая организация в фашистской Германии.

18

Через тернии к смехотворной мыши (лат.).

19

© Иностранная литература, 1985, № 3.

20

© Издательство «Радуга», 1982.

21

© Иностранная литература, 1983, № 3.

22

© Иностранная литература, 1984, № 8.

Content

Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою

ПРЕДИСЛОВИЕ

НОВЕЛЛЫ

AHA БЛАНДИАНА

ЗА ГОРОДОМ

АЛЕКСАНДРУ ИВАСЮК

ОХОТНИЧИЙ РОГ

ДЖОРДЖЕ КУШНАРЕНКУ

КОРАБЛЬ ГЛАДИАТОРОВ

ИОАН ЛЭКУСТЭ

СОН ПРО ВОЛКА

ТЕОДОР МАЗИЛУ

ПРОСТОКВАША И ПОЗНАНИЕ МИРА

НОРМАН МАНЯ

СВИТЕР

НИКОЛАЕ МАТЕЕСКУ

ВИНОВАТЫЕ

ГЕРТА МЮЛЛЕР

ВЕСЬ ДЕНЬ ЛЕТО

ЗНАКОМОЕ ЛИЦО

МИРЧА НЕДЕЛЧУ

ИСТОРИЯ ПОХОДНОГО ХЛЕБОЗАВОДА № 4, «УВИДЕННАЯ СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ» КАПРАЛА Г. П. ПО ПРОЗВАНИЮ «ПРОСТОТА»

СОРИН ПРЕДА

ОТТО ШМИДТ

МИХАЙ СИН

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ЛЕГКОАТЛЕТ ВСПОМИНАЕТ…

ХАНИБАЛ СТЭНЧУЛЕСКУ

РЫЦАРЬ ФУРТУНЭ И ОРУЖЕНОСЕЦ ДОДИЦОЮ

ИОН Д. СЫРБУ

МЫШЬ «Б»

I

II

III

IV

ЭУДЖЕН УРИКАРУ

АНТОНИЯ

МАРИЯ ХОЛМЕЯ

ПОКОРИТЕЛЬ МИРА

ФРАНЦ ШТОРХ

ВИНОГРАД И ЛИМОНЫ

ПОЮЩИЕ ЧАСЫ

СОРОКОНОЖКА

КОЛОКОЛЬНЫЙ ЗВОН

ПРИЗНАКИ ЖИЗНИ

БЕЗЫМЯННЫЙ ПРАХ

Примечания