Кэтрин Данн

Любовь гика

Эли Малахии Данн Даполонии

А эта дьявольская тварь – моя[1].

© Katherine Dunn, 1989

© Перевод. Т. Ю. Покидаева, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Предисловие

Я сама поражаюсь, что эта книга еще переиздается, хотя после первой ее публикации прошло более четверти века. Придется все-таки сделать одно запоздалое признание. Я не собиралась называть роман «Любовь гика». Это была просто шутка, чтобы отмахиваться от вопросов, о чем я пишу. Предполагалось, что ответ охладит пыл любопытствующих и им не захочется расспрашивать дальше. Фраза намеренно резкая и корявая, с липко-слащавой сентиментальной «любовью» и намеком на извращение.

Но если по правде, мне всегда нравилось слово «гик». В 1980-х годах, когда я работала над романом, данное слово имело иное сленговое значение по сравнению с нынешним. Это было жестокое, обидное обозначение человека с дефектами личности и ярко выраженной социальной недостаточностью. Тогда, как и сейчас, оно заключало в себе намек на некую темную, тайную манию, а также на непреходящую угревую сыпь, никудышную гигиену и личные склонности, малоприятные для окружающих. За прошедшие десятилетия смысловая нагрузка слова переменилась. Но в своей книге я употребляю его в самом первом, исконном значении. Настоящие гики – цирковые артисты определенного жанра. Обычно их представляли как дикарей или психически больных людей, которые на своих выступлениях откусывали головы живым курам. Иногда вместо кур брали крыс, змей и других животных, но самыми распространенными жертвами были все-таки куры.

Вероятно, слово «гик» происходит от немецкого geck, что означает «дурак», или голландского gek – глупец или безумец. Но мне больше нравится ономатопоэтическая, или звукоподражательная, теория. Я не раз наблюдала за курами, умиравшими насильственной смертью, и точно знаю, что слово «гик» напоминает звук, который они издают перед смертью.

Порой шутки начинают жить собственной жизнью. За десять лет, ушедшие на написание романа, я так часто повторяла эту конкретную шутку, что «Любовь гика» въелось мне в мозг как рабочее название. Мать в ожидании ребенка иногда дает забавное имя своему растущему животу – например, Тыковка, Пуговка, Звездочка или Комочек, – при этом перебирая в уме настоящие человеческие имена, чтобы выбрать самое подходящее и наградить им ребенка, когда тот родится на свет. Так же и я собиралась дать своей книге полноценное и благозвучное название по окончании работы. Идеальное название должно быть кратким, но выразительным, и начинаться на букву «Т».

Почему именно «Т»? Причину надо искать в моем страстном юношеском увлечении историей Европы. Я много читала по данной теме и однажды наткнулась на мысль, что Аттила, правитель гуннов, пользуется незаслуженно дурной славой. Обычно историю пишут победители, однако воины Аттилы не владели писательским мастерством, а побежденные являются людьми образованными, словоохотливыми и язвительными. Мне подумалось, будет забавно подобрать такие названия для своих книг, которых я напишу немало (в чем я не сомневалась), чтобы каждое начиналось с соответствующей буквы, и потом эти буквы сложились бы в имя Аттила. Это будет такой выразительный жест, дань уважения через века. В приступах оптимизма я размышляла о том, что у меня, может, даже получится добавить к «Атилле» еще и «гунна». Не помню, мечталось ли мне о «Биче Божьем». Хотя нет, я бы столько не выпила.

Мне представлялась такая картина: пройдет сто лет или больше, и какому-нибудь помощнику младшего библиотекаря поручат разобрать заплесневелые фонды в дальнем подвале, куда никто не заглядывал много лет, и он случайно наткнется на стопку моих отсыревших книг. Выстроит их на полке по дате публикации и заметит, что первые буквы названий складываются в Аттилу. Он улыбнется и продолжит работу. Так мне виделась моя цель: этот краткий, удаленный во времени миг, когда кто-нибудь поймет мою шутку.

Возможно, кому-то покажется, будто подобная цель мелковата для дела всей жизни, но так уж я для себя решила. И делала определенные успехи. Мой первый роман назывался «Чердак» (Attic), потом был «Грузовик» (Truck). Под вторую «Т» я написала роман «Жаба» (Toad), но он тихо умер при рождении. Все-таки полагая «Жабу» жизнеспособной, я приступила к четвертой книге под названием «Изыскание» (Inquiry), и тут меня захватила идея, которая вылилась в «Любовь гика» (Geek Love), и я целиком погрузилась в работу, забросив все остальное.

Так сбились все планы. Закончив книгу, я не сумела придумать ни одного подходящего названия на букву «Т». Конечно, легко закатить глаза и сказать: «Ну, сделала бы просто “Гик” (The Geek). Но подобное название исказило бы читательское восприятие, смещая акценты и обрубая все прочие компоненты истории. По крайней мере, мне так казалось.

Вероятно, после стольких лет жизни, отданных этой книге, рабочее название впечаталось в каждую клеточку моего серого вещества. Наверное, усталость или неминуемая печаль от расставания с законченной книгой притупила мне мозг. В общем, я не сумела придумать название лучше, не говоря уж о том, чтобы оно начиналось с «Т».

Книга вышла под названием «Любовь гика». Мне до сих пор обидно, что грандиозные планы с Аттилой разбились об эту упрямую «К». Но в этом – и во всем остальном – не виноват никто, кроме меня.

Кэтрин Данн

Бухта Пайпс, октябрь 2014

Книга I

Полуночный садовник

Глава 1

Счастливая семья: его слова, ее зубки

– Когда ваша мама была гиком, мои причудки, – говорил папа, – она превращала свои представления с откусыванием куриных голов в настоящее хрустальное чудо, и сами куры к ней льнули, танцевали вокруг, завороженные, вожделеющие. «Раскрой свои губки, сладкая Лил, – кудахтали они, – покажи нам свои зубки!»

В этом месте Хрустальная Лил, наша светловолосая мама, уютно расположившаяся на диване, где по ночам спал Арти, посмеивалась в шитье у себя на коленях и качала головой.

– Ал, не морочь детям головы. Куры носились как оглашенные.

Это происходило дождливыми вечерами, в дороге между представлениями и городами, на какой-нибудь площадке для кемпинга или просто придорожной поляне, где останавливался на ночевку бродячий цирк «Фабьюлон Биневски», и мы себя чувствовали защищенными в нашем передвижном поселении.

Предполагалось, что после ужина, сидя с набитыми животами при свете лампы, все семейство Биневски будет читать и учиться. Но если на улице шел сильный дождь, папа впадал в разговорчивое настроение и предавался воспоминаниям. Стук дождя по металлической крыше нашего большого фургона отвлекал его от газет. Дождь в дни представлений был катастрофой. Дождь в дороге означал беседу, а поговорить папа любил.

– Как жаль, Лил, – вздыхал он, – что наши дети видят лишь убогих гиков из Йеля, что подвизаются тут на лето.

– Из Принстона, дорогой, – мягко поправляла его мама. – Осенью Рэндалл переходит на второй курс. Как я понимаю, это наш первый студент из Принстона.

Мы, дети, чувствовали, что наша история скатывается к обсуждению повседневных проблем. Арти толкал меня локтем в бок, и я произносила за всех:

– Расскажи, как мама была гиком!

Арти, Элли и Ифи, Цыпа и я усаживались на полу между папиным креслом и мамой. Мама делала вид, будто ее увлекает шитье, а папа щипал себя за усы и шевелил кустистыми бровями, изображая задумчивость.

– Ну… – начинал он с притворной неохотой, – это было давным-давно…

– До того, как мы родились?

– До того, как вы родились. – Папа взмахивал рукой в своей импозантной манере шпрехшталмейстера. – Еще до того, как я вас придумал, мои причудки!

– Тогда меня звали Лиллиан Хинчклифф, – вступала в разговор мама. – И когда ваш отец обращался ко мне, а это бывало редко и неохотно, он называл меня «мисс».

– Мисс! – хихикали мы.

А папа громко шептал, словно мама его не слышала:

– Я страшно боялся! Был сражен, так влюблен, что заикался, когда заговаривал с ней. «Мы-мы-мисс…»

Мы заливались смехом при мысли, что папа, великий говорун, был таким робким.

– Разумеется, я обращалась к вашему папе «мистер Биневски».

– И вот, значит, я, – продолжал папа, – с утра пораньше беру шланг и вымываю кровь, пух и перья из гиковского шатра. Как сейчас помню, дело было третьего июля. Я радовался, что заказал замечательные афиши для нашего гика, и предвкушал, как публика валом повалит на представление. На выходных на Четвертое июля народ жаждет веселья, и билеты расходятся, как горячие пирожки, а в том году у меня был отменный, могучий гик. И работал с душой, вот что важно. В общем, я поливаю из шланга арену, очень довольный и гордый собой, и тут входит ваша мама, вся такая воздушная, как безе, и говорит, что мой гик нынче ночью сбежал, как говорится, свернул шатер, сел в такси и умчался в аэропорт. Оставил записку, что его отец захворал, и ему – в смысле, гику – надо срочно вернуться домой в Филадельфию и взять на себя управление семейным банком.

– Брокерской конторой, – поправляет мама.

– И вот ваша мама, мисс Хинчклифф, стоит передо мной, вся такая воздушная, нежная барышня, и я даже выругаться не могу! И что мне делать? Афиши с гиком уже развешаны по всему городу!

– Это было во время войны, мои сладкие, – замечает мама. – Какой именно, я забыла. Вашему папе тогда было трудно найти работников, иначе он никогда бы не взял меня в цирк, даже делать костюмы. При моем-то отсутствии опыта.

– И я стою, одурманенный ароматом духов мисс Хинчклифф, ее «Полуночным марципаном», и у меня ум за разум заходит, глаза в кучу от дум. Я не мог сам заменить сбежавшего гика, потому что уже выполнял двадцать разных работ. Я не мог попросить укротителя Хорста, потому что, во-первых, он был вегетарианцем, а во-вторых, он сломал бы себе все зубы о первую же куриную шею. И тут ваша мама мне говорит таким ангельским голоском, словно предлагает пирожные и херес: «Я могу выступить за него, мистер Биневски», – и я чуть было штаны не испачкал от такого-то поворота.

Мама ласково улыбается, глядя на свое шитье, и кивает.

– Мне хотелось доказать, что я могу кое-что сделать для цирка. Я тогда пробыла в «Фабьюлоне» всего две недели и хорошо понимала, что я у них на испытательном сроке.

– И я ей говорю, – перебивает папа, – я говорю: «А как же, мисс, ваши зубы?» Имея в виду, что она может их повредить, поломать, а она улыбается – вот как сейчас – и отвечает: «Я думаю, они достаточно острые!»

Мы смотрим на маму. У нее ровные белые зубы. Хотя, конечно, к тому времени все они были уже искусственными.

– Я посмотрел на ее тонкую, хрупкую челюсть и аж застонал. «Нет, – сказал я. – Я не могу вас просить…» Но мне вдруг пришло в голову, что белокурая красавица гик, да еще и с ногами… в смысле, с такими ногами… явно не повредит нашему цирку. Я в жизни не слышал про девушек-гиков, но уже представлял афиши. А потом снова сказал себе: «Нет… нельзя, чтобы она…»

– Ваш папа не знал, что я часто наблюдала за выступлением нашего гика и дома помогала Минне, нашей кухарке, когда она забивала птицу к столу. Я его зацепила. У него не было выбора, кроме как дать мне возможность показать себя в деле.

– Но я боялся до рези в желудке, когда в тот же день началось ее первое представление! Боялся, что ей станет противно и она сбежит домой в Бостон. Опасался, что у нее ничего не получится и разъяренная публика станет требовать деньги назад. Боялся, что она может пораниться… А вдруг курица клюнула бы ее в глаз или оцарапала ей лицо? Курицы, они такие.

– Я и сама волновалась, – кивает мама.

– Народу собралось изрядно. Была суббота, а воскресенье – уже Четвертое июля. Я сам носился весь день, как укушенная курица в гиковском балагане, у меня было время лишь на пару секунд заглянуть в шатер, а потом я встал на входе зазывать публику. Ваша мама была как прелестная бабочка…

– На самом деле, я выступала в лохмотьях. Белого цвета, поскольку на белом хорошо видна кровь даже в темном шатре.

– Но это были такие изящные лохмотья! Низкий вырез, разрез до бедра! Все летящее, шелковистое! В общем, я сделал глубокий вдох и отправился зазывать народ на представление. И публика повалила. Там было много солдат. Я еще продавал билеты, и тут изнутри донеслись крики и свист, улюлюканье и громкое топанье, что привлекло еще больше людей. В конце концов я посадил на кассу парнишку, который продавал попкорн, а сам пошел посмотреть, что происходит.

Папа улыбался маме и крутил ус.

– Никогда этого не забуду, – говорил он со смехом.

– У меня не получалось убедительно рычать и щериться, поэтому я пела, – пояснила мама.

– Развеселые немецкие песенки! Высоким, тоненьким голоском!

– Франц Шуберт, мои дорогие.

– Она порхала, как грациозная пташка, а затем схватила первую курицу, и никому даже не верилось, что она сможет хоть что-то сделать. А когда ваша мама без лишних раздумий откусила ей голову, курице, публика просто пришла в неистовство. Подобного не бывало нигде. Такого изящного поворота запястья, вампирского щелчка зубами над птичьей шеей, столь артистичного подхода к крови, будто это не кровь, а шампанское. Ваша мама тряхнула светлыми волосами, искрившимися, как звездный свет, выплюнула откушенную куриную голову, так что та улетела в угол, а потом разодрала птичью тушку своими аккуратными розовыми ноготками, подняла еще трепетавший труп, словно золотой кубок, и стала пить кровь! Убитая курица еще трепыхалась, а ваша мама пила ее кровь! Она была неподражаема, великолепна. Клеопатра! Эльфийская королева! Вот кем была ваша мама на арене гиковского шатра.

– На ее представления публика валила валом. Мы построили еще больше зрительских трибун, перевели ее в самый большой шатер на тысячу сто зрительских мест, и там всегда был аншлаг.

– Было забавно, – улыбалась Лил. – Но я знала, что это все-таки не мое истинное призвание.

– Да. – Тут папа вдруг умолкал и хмурился, глядя на свои руки.

Чувствуя, что папино настроение поговорить иссякает, один из нас, из детей, обращался к маме:

– А что заставило тебя уйти?

Она вздыхала, смотрела на папу из-под тонких ниточек-бровей, потом опускала взгляд на пол, где мы сидели, сбившись в кучу, и тихо произносила:

– Я с детства мечтала летать. В Абилине к цирку присоединились воздушные акробаты, итальянцы, целое семейство, и я упросила их научить меня. – Теперь она обращалась уже не к нам, а только к папе: – Знаешь, Ал, если бы я тогда не упала и не поломалась, ты, наверное, так и не решился бы сделать мне предложение. Где бы мы сейчас были, если бы я тогда не сорвалась?

Папа кивал:

– Да, да, но я же поставил тебя на ноги, в прямом смысле слова, ведь правда?

Но его лицо застывало, улыбка гасла, а взгляд устремлялся к афише на раздвижной двери в их с мамой спальню. Старая посеребренная бумага, очень дорогая, а на ней – наша мама с ее ослепительной улыбкой и ладной, точеной фигурой, усеянной блестками, стоит на трапеции под куполом цирка, и поднятые вверх руки в красных перчатках по локоть касаются надписи, выложенной из звезд: «ХРУСТАЛЬНАЯ ЛИЛ».

Папу звали Алоизий Биневски. Он вырос в бродячем цирке, принадлежавшем его отцу и называвшемся «Фабьюлон Биневски». Папе было двадцать четыре года, когда дедушка умер и цирк перешел в его руки. Ал бережно водрузил серебряную урну с прахом отца на капот грузовика с передвижным генератором, питавшим энергией маленький парк развлечений при цирке. Старик столько лет путешествовал с цирком, что было бы несправедливо оставлять его прах в каком-нибудь стационарном склепе.

Времена были тяжелые, и – вовсе не по вине юного Ала – дела у цирка ухудшились. Через пять лет после смерти дедушки когда-то преуспевающее предприятие пришло в упадок. Тяжкой ношей для цирка был стареющий лев, который с завидным упорством грыз прутья клетки и постоянно ломал дорогущие вставные зубы. Толстая дама, чье питание было отдельно оговорено в контракте, требовала прибавки к жалованью на продуктовый прожиточный минимум. Плюс к тому все семейство эротоманов-зоофилов отбыло в неизвестном направлении под покровом ночи, прихватив с собой датского дога, осла и козу.

Вскоре и толстая дама расторгла контракт и устроилась моделью в журнале «Любителям попышнее». Папа остался с уцененным огнеглотателем на солярке и перспективой надолго застрять без единого цента в трейлерном парке под Форт-Лодердейлом.

Ал был типичным янки, самостоятельным и независимым, и в тот кризисный период его предприимчивость и гениальность проявили себя в полной мере. Он решил породить свое собственное шоу уродцев.

Моя мама, Лиллиан Хинчклифф, происходила из утонченной аристократической семьи из самой изысканной части Бостона, однако отвергла свое наследие и сбежала с цирком, мечтая стать воздушной гимнасткой. В девятнадцать лет уже поздновато учиться летать, Лиллиан упала, сломала изящный носик и ключицы. Больше она не решалась подняться под купол, но не утратила страсти к арене и балаганным огням. Именно эта страсть и подвигла ее на то, чтобы ревностно поддержать замысел Ала. Лиллиан была готова на все, чтобы возродить интерес публики к цирку. К тому же в ней с детства укоренилась идея наследственной уверенности в завтрашнем дне. Как однажды она сказала и говорила не раз: «Лучший подарок, который родители могут сделать своим детям – дать им врожденную способность зарабатывать деньги, просто будучи теми, кто они есть».

Изобретательная пара приступила к экспериментам с запрещенными и рецептурными препаратами, инсектицидами и в конечном итоге – с радиоактивными изотопами. По ходу дела у мамы развилась комплексная зависимость от самых разных лекарств, но ее это не огорчало. Полностью полагаясь на папу, чья находчивость обеспечивала ей средства к существованию, Лил воспринимала свою зависимость как незначительный побочный эффект их с папой творческого сотрудничества.

Их первенцем стал мой брат Артуро, также известный как Водяной мальчик. У него не было рук и ног: кисти и стопы росли прямо из туловища наподобие тюленьих ласт. Его научили плавать еще в младенчестве, и он выступал перед публикой голышом, в большом баке с прозрачными, как у аквариума, стенками. В возрасте трех-четырех лет Арти развлекался такой проделкой: подплывал вплотную к стеклянной стенке, таращил глаза, закрывал и открывал рот, как речной окунь, а потом разворачивался и плыл прочь, являя почтеннейшей публике колбаску какашек, вылезающую из его маленькой мускулистой попки. Позднее Ал и Лил смеялись над этой выходкой, но тогда им было не до смеха. Сыновние проказы приводили их в ужас, и чистить бак приходилось значительно чаще, чем предполагалось вначале. Годы шли, Арти облачился в плавки и приобрел более утонченные манеры, хотя о нем говорили – и в этих словах была доля правды, – что его отношение к публике, в сущности, не изменилось.

Мои сестры Электра и Ифигения появились на свет, когда Артуро было два года, и буквально с рождения начали собирать публику. Они были сиамскими близнецами, сросшимися в талии, с одной парой бедер и ног на двоих. Обычно они ходили, сидели и спали в обнимку. Они могли смотреть прямо вперед, поворачиваясь так, что плечо одной перекрывало плечо другой. Они были красавицами: стройные, гибкие, большеглазые. Они учились играть на фортепьяно и с ранних лет выступали дуэтом. Говорили, что их музыкальные композиции для четырех рук произвели революцию в додекафонии.

Я родилась третьей, после близняшек. Папа не жалел никаких денег на эти эксперименты. Когда мама меня зачинала и все время, пока носила, она принимала в изрядных дозах кокаин, амфетамины и мышьяк. Я стала горьким разочарованием, родившись с такими банальными уродствами. Мой альбинизм – самый обыкновенный, розовоглазая разновидность, а горб, хоть и заметный, не поражает ни размером, ни формой, как иные горбы. Я получилась слишком заурядной, чтобы делать хорошие сборы, сопоставимые с теми, что делали сестры и брат. И все же родители заметили мой сильный голос и решили, что из меня может выйти неплохой зазывала и ведущий программы. Лысая альбиноска-горбунья казалась вполне подходящей кандидатурой для заманивания публики на представления своих более одаренных сестер и братьев. К моему третьему дню рождения стало понятно, что я буду карлицей, это явилось приятным сюрпризом для мамы с папой и повысило мою ценность в их глазах. Сколько я себя помню, я всегда спала во встроенном шкафчике под кухонной раковиной в нашем жилом прицепе, и со временем у меня набралась целая коллекция экстравагантных темных очков, защищавших мои чувствительные глаза.

Несмотря на дорогую радиевую диету, применявшуюся при проектировании моего младшего брата Фортунато, он родился совершенно нормальным с виду. Это так огорчило моих предприимчивых родителей, что они тут же решили оставить его под покровом ночи у дверей закрытой автомастерской, проездом через Грин-Ривер, штат Вайоминг. На самом деле, папа уже припарковал фургончик и вышел наружу, чтобы помочь маме выгрузить картонную коробку с младенцем и оставить ее где-нибудь на тротуаре, в безопасном месте. И вот тут двухнедельный малыш уставился на нашу маму мутными глазенками и проявил свои таланты во всей красе, обнаружив себя вовсе не родительской неудачей, а, наоборот, их шедевром. Да, это была настоящая удача, и брата назвали Фортунато. По ряду причин мы его звали Цыпой, всегда.

– Папа, – говорила Ифи.

– Да, – говорила Элли. Они вставали за папиным креслом, в четыре руки обнимали его за шею, два лица в обрамлении гладких черных волос смотрели на него с двух сторон.

– Что вам, девчонки? – Он смеялся, откладывая журнал в сторону.

– Расскажи, как ты нас придумал, – просили они.

Я прислонялась к его колену и смотрела в его доброе, грубоватое лицо.

– Да, папа, пожалуйста. Расскажи нам про Розовый сад.

Папа сопел, отнекивался и дразнился, а мы хором упрашивали его. В конце концов Арти забирался к нему на колени, а Цыпа – на колени к маме, я прижималась к плечу Лил, а Элли и Ифи по-турецки усаживались на ковре, опираясь о пол четырьмя руками, и отец смеялся, начиная свой рассказ.

– Это было в Орегоне, в Портленде, который еще называют Городом Роз, хотя к исполнению своего плана я приступил годом позднее, когда мы застряли в Лодердейле.

В тот день ему было как-то особенно беспокойно, мысли о загибавшемся цирке не выходили из головы. Он поехал в парк на холме, бросил машину и решил прогуляться пешком.

– С того холма открывался потрясающий вид. И там был большой розовый сад с аллеями, фонтанами, арками, и шпалерами, и извилистыми дорожками, замощенными кирпичом. – Присев на ступеньку лестницы, ведущей с одной террасы на другую, папа тупо уставился на ближайшие к нему экспериментальные розы. – Это был испытательный сад, и у роз были целенаправленно созданные расцветки. Полосатые розы, слоистые розы. Розы двух разных цветов, снаружи на лепестках – один цвет, а изнутри – другой. Я тогда злился на Марибель. Совершенно безмозглая курица, но она долго у нас проработала. Пыталась вытребовать себе прибавку, а у меня и так не было ни гроша.

Глядя на розы, он размышлял, что они странные, необычные, но очень красивые, их так и задумали – необычными, и тем они и ценны.

– И меня вдруг осенило! – Отец понял, что детей тоже можно целенаправленно сформировать. – И я подумал: «Вот он, розовый сад, сто́ящий человеческого интереса!»

Мы, дети, улыбались и обнимали его, а он улыбался и отправлял близняшек в буфетный киоск за кастрюлькой горячего какао, а меня – за попкорном, потому что рыжеволосые девчонки в любом случае выбросят все, что останется нераспроданным после закрытия. И мы все сидели в теплой уютной кабине нашего фургона, ели попкорн, пили какао и ощущали себя настоящими папиными розами.

Глава 2

Нынешние записки: приятности от змейки

Сейчас Хрустальная Лил прижимает телефонную трубку к своей обвисшей плоской груди и кричит в сторону лестницы: «Сорок первая!» – подразумевая, что жильцу из сорок первой квартиры, прыщавому рыжеволосому бенедиктинцу-расстриге снова звонят, и ему надо бежать вниз по лестнице со всех ног, чтобы снять это докучливое бремя с ее, Лил, смятенной души. Когда Лил берет трубку, то прижимает ее покрепче к своему слуховому аппарату, включенному на полную мощность, и кричит в микрофон: «Что?! Что?! Что?!» – пока не расслышит номер. Этот номер она и выкрикивает до тех пор, пока кто-нибудь не спустится вниз по отсыревшим, заплесневелым ступенькам или пока сама Лил не устанет кричать.

Я даже не знаю, насколько она туга на ухо. Лил всегда слышит звонки телефона в холле, но, возможно, просто чувствует вибрации каблуками домашних туфель. Она не только глухая, но еще и слепая. Ее глаза за толстыми стеклами очков в розовой пластмассовой оправе кажутся мутными и огромными. Белки в расплывчатых красных разводах – как тухлые яйца.

Сорок первый с грохотом сбегает по лестнице и хватает трубку. Он постоянно общается со знакомыми из духовенства, всячески их обхаживает в надежде вернуть себе сан. Он что-то взволнованно бормочет в трубку, и Хрустальная Лил ковыляет обратно к себе в комнату. Дверь в коридор она оставляет открытой.

Ее окно выходит на тротуар перед зданием. Ее телевизор включен, звук на полную громкость. Она сидит на табурете без спинки, ощупью ищет большое увеличительное стекло, находит его на телевизоре, наклоняется ближе, почти утыкается носом в экран и водит лупой туда-сюда в тщетных попытках сфокусировать изображение среди точек. Проходя по коридору, я вижу, как серый свет, пробивающийся сквозь линзы, мерцает на ее слепом лице.

Ее называют «администратором», и это объясняет для Хрустальной Лил, почему ей не приходят счета, почему она не платит за комнату и каждый месяц на банковский счет перечисляется небольшая сумма. Лил твердо убеждена, что ей поручено собирать квартирную плату и сторожить дом. Отвечать на телефон также входит в ее обязанности.

Когда Хрустальная Лил кричит: «Двадцать первая!» – то есть номер моей квартиры, – я хватаю с крючка у двери парик из козьей шерсти, нахлобучиваю его на свою лысую черепушку и спускаюсь по лестнице, весь пролет прыгая по ступенькам на одной ноге, что убийственно для суставов, но зато маскирует мою обычную шаркающую походку. Я меняю голос и говорю тоненько и пискляво, почти фальцетом. «Спасибо!» – кричу я в ее разинутый рот. У нее шишковатые десны, бледные, радужно-зеленоватые, лоснящиеся в тех местах, где были зубы. Тот же парик я надеваю, выходя из дома. Я маскируюсь, не полагаясь на слепоту Лил и ее глухоту. В конце концов, я – ее дочь. Возможно, в ней затаилось некое гормональное узнавание моих ритмов, могущее пробить даже стену глухого внутреннего отрицания, которой она отгородилась от мира.

Когда Лил кричит: «Тридцать пятая!» – я приникаю к двери и смотрю в «глазок», установленный рядом с замком. Когда «тридцать пятая» мчится вниз по ступенькам, я вижу мельком ее длинные стройные ноги, иногда сверкающие голой кожей в разрезах зеленого шелкового кимоно. Прижавшись ухом к двери, я слушаю ее сильный молодой голос: с Лил она кричит, а по телефону говорит нормально. В тридцать пятой квартире живет моя дочь, Миранда. Миранда – красивая девушка, ладная и высокая. Ей звонят каждый вечер, пока она не уйдет на работу. Миранда не маскируется от своей бабки. Она считает себя сиротой по фамилии Баркер. Сама же Хрустальная Лил наверняка представляет Миранду просто очередной расфуфыренной барышней, из тех, что разносят по комнатам неуемную сексуальность, словно слизни – свой липкий след, и уже через месяц съезжают. Видимо, Лил даже не понимает, что Миранда живет здесь уже третий год. Да и откуда ей знать, что на звонки «тридцать пятой» всегда отвечает один и тот же человек? Они с Мирандой никак не связаны. Я – их единственное связующее звено, и ни та, ни другая не знают, кто я такая. Тем более что у Миранды, в отличие от старухи, вообще нет причин помнить меня.

Это мое эгоистическое удовольствие: наблюдать, оставаясь невидимой. Им обеим не будет никакой радости, если они узнают, кто я такая на самом деле. Возможно, это убьет Лил, разбередив старую боль. Возможно, меня она возненавидит за то, что я выжила, когда все остальные ее сокровища осыпались пеплом в погребальную урну. А Миранда… я даже не знаю, что с ней будет, если она узнает, кто ее настоящая мать. Мне представляется, как ее яркая сердцевина кривится, сжимается, и тускнеет, и остается такой навсегда. Из нее получилась прекрасная сирота.

Мы все трое – Биневски, но только Лил носит эту фамилию. Для Хрустальной Лил я просто «двадцать первая». Или «Макгарк, калека из двадцать первой квартиры». Миранда более колоритна. Я слышала, как она шепчет друзьям, проходя мимо моей двери: «Карлица из двадцать первой» или «старая альбиноска-горбунья из двадцать первой».

Мне редко приходится общаться с ними. Квитанции на квартплату Лил оставляет в корзинке, выставленной в коридор рядом с ее открытой дверью, и я просто забираю их. По четвергам выношу мусор, и Лил не забивает себе этим голову.

Миранда здоровается со мной при встрече. Я молча киваю. Иногда она пытается заговорить со мной на лестнице. Я отвечаю коротко, отстраненно и стараюсь как можно быстрее сбежать к себе, и мое сердце колотится, как у грабителя.

Лил решила забыть меня, а я решила не напоминать ей о себе, но мне страшно увидеть стыд и отвращение на лице своей дочери. Это меня убьет. И вот я наблюдаю за ними и забочусь о них – втайне, словно полуночный садовник.

Лиллиан Хинчклифф-Биневски – Хрустальная Лил – худощавая и высокая. Ее увядшая грудь свисает чуть ли не до пупа, но сама Лил по-прежнему держится прямо. У нее узкое вытянутое лицо и тонкий породистый нос протестантской аристократки. Она никогда не выходит на улицу без шляпки. Чаще всего это твидовая шляпка с полями, так низко надвинутыми на глаза под розовыми очками, что Лиллиан приходится задирать голову, чтобы увидеть тот бледный свет и движение, которые она расположена разглядеть. В пальто, отделанном мехом мертвых грызунов, Лил проникает на званые завтраки, не вызывая подозрений.

Следить за ней просто. Ее высокая бостонская фигура выделяется в толпе, перемещаясь от одной точки контакта к другой. Она мнительна и бесстрашна, а ее продвижение внушает тревогу. Проходя мимо любого вертикально стоящего предмета, Лил непременно схватится за него и ощупывает, чтобы убедиться, что это такое. Телефонные столбы, дорожные знаки – Лил бросается к ним и хватает, словно они сейчас рухнут, а она не дает им упасть, потом ощупывает двумя руками и, запрокинув голову, мчится к следующей мутной прямостоящей тени, которую различают ее глаза. Точно так же она обращается и с людьми. Я видела, как Лил шла два десятка кварталов по людным полуденным улицам, как металась от одного испуганного пешехода к другому, хватала кого-то за плечо, поглаживала одной рукой, а вторую тянула вперед, норовя вцепиться в грудь следующего прохожего, оказавшегося у нее на пути. Когда кто-нибудь возмущался, огрызался, ругался или отталкивал Лил от себя, она лишь на мгновение замирала в растерянности и сразу вцеплялась в кого-то другого, используя живые тела как поручни для передвижения.

Я ковыляю следом. Она меня не замечает. Двадцать футов между нами – совершенная защита. Мне интересно наблюдать, как люди шарахаются, останавливаются и смотрят на мечущуюся старуху в ее безнадежном пути. Какой-то умник с учебником под мышкой, сам удивленный своим еле сдержанным побуждением толкнуть старую женщину только за то, что она им воспользовалась как трапецией, немного пристыженный, застыл с глупым видом и смотрит ей вслед. Потом оборачивается и видит меня, ковыляющую по улице и глядящую ему прямо в лицо. Это двойная картина его вымораживает. Моя мама, одна на улице, кажется странной, но эту странность можно списать на обычное состояние городских сумасшедших, пьяниц и попрошаек, а когда в двадцати футах сзади шагаю я – это бьет наповал. Пробирает даже надутых снобов. Они возвращаются домой и говорят своим женам, что улицы Портленда просто кишат всякими ненормальными. Им грезится некая извращенная связь между малахольной старухой и горбуньей-карлицей. Или у них появляется мысль, что мы сбежали из дурдома или в город приехал цирк.

Несколько раз в неделю, очевидно, уверенная, что она пребывает в Бостоне, Хрустальная Лил не без труда поднимается на холм, к большому дому на Виста-авеню. Она бежит вдоль кованой решетки, шарит по ней руками, что-то ищет. Потом стоит с раскрытым ртом – упругая нитка слюны, как перемычка между верхней и нижней челюстью, – стоит и чего-то ждет перед входом. Скорее всего, Лил не различает контуры мансардных окон, но машет им рукой. Иногда вцепляется в кого-нибудь из прохожих и кричит: «Я родилась в этом доме! В Розовой комнате! Мама поила нас чаем на солнечной террасе!» Когда ее пленник спасается бегством, она просто стоит и бормочет себе под нос. Лил не замечает, что георгианский особняк обернулся элитным многоквартирным домом. Она ждет, когда на улицу выйдет старый пес или старый слуга и узнает ее со слезами радости на глазах, блудную дочь, вернувшуюся домой после стольких лет. Наверное, ей грезится, что ее проведут в дом, и там встретит и приласкает мама, и ее уложат в девственную постель, и уютно подоткнут одеяло. Но из дома выходят лишь худощавые молодые профессионалы и ловко обходят Хрустальную Лил, возникшую у них на пути. Вскоре она плетется назад, в свою комнатушку на Карни-стрит.

Дверь в комнату распахнута настежь, Хрустальная Лил сидит перед телевизором, держа на коленях кастрюлю. У ее ног стоит большой бумажный пакет. Она достает из пакета стручки зеленой фасоли, ломает их пополам и бросает в кастрюлю. Я удивляюсь, откуда она взяла эту фасоль.

Лиллиан в супермаркете, испуганная и сердитая. Ее длинные руки шарят по полкам, сбрасывают жестянки, наконец хватают картонную коробку, вцепляются в безвинную покупательницу. Лиллиан тычет коробкой женщине в лицо и кричит: «Это что?! Скажите мне, это что?!» Она кричит и кричит, пока женщина не отвечает с жалостливым раздражением: «Кукурузные хлопья!» – а потом вырывается и поспешно уходит прочь.

Жарким летом, когда вся городская грязь поднимается в душный воздух, Лил открывает окно и выставляет на внешний подоконник два горшка с чахлой геранью. В тот же день, после обеда, Хрустальная Лил выбегает на улицу, мечется по тротуару, хватает прохожих за шкирку и надрывно кричит: «Воры! Мерзавцы! Вы украли мои цветы! Воры! Мерзавцы!» Горшки, понятное дело, исчезли. Осталось только два бледных комочка земли.

Звон ключей. Пронзительный голос в коридоре. Лиллиан разносит почту. Она должна оставлять корреспонденцию на столике в нижнем холле. В крайнем случае – подсовывать конверты под двери жильцов. Но иногда она пользуется предлогом и заходит в чужие квартиры.

Однажды Миранда, предававшаяся бурной страсти со своим кавалером прямо на полу, не ответила на стук Лил. Влюбленные затихли и замерли под простыней в удушливой летней жаре и были потрясены до глубины души, когда дверь открылась и Хрустальная Лил вошла внутрь, держась за стены и хватаясь за мебель, медленно приближаясь к простыне, выпирающей белым холмом посреди комнаты. И вот она уже рядом, щупает края простыни, чуть-чуть не задев переплетенные ноги любовников, что лежат, затаив дыхание, и наблюдают за ее ненасытными слепыми исследованиями. Совершив круг по комнате, Лил опять нашла стол, положила на него почту и вышла, закрыв и заперев за собой дверь. Миранда рассказала мне об этом случае, когда пыталась подружиться со мной в коридоре и уговорить меня ей позировать.

Похоже, Миранду неудержимо влекут физические пороки. Она несколько раз заманивала к себе толстяка из газетного киоска на углу, чтобы он ей позировал. У нее нет никаких очевидных причин для подобного интереса, пусть даже она зарабатывает на жизнь своим собственным маленьким отклонением. Миранда стройная, ладная, длинноногая. Возможно, какие-то смутные впечатления из детства отложились в ее подсознании и возбуждают в ней эту странную тягу. Или, возможно, она у нее в крови – склонность к тому, что в мире принято называть уродством.

Следить за Мирандой на улице сложно. Она, как и Хрустальная Лил, выделяется в толпе, но не мечется из стороны в сторону. И она замечает, что происходит вокруг, а меня не заметить сложно. Обычно я теряю ее через два-три квартала. Либо Миранда отрывается от меня, задыхающейся в пыли, либо мне приходится нырять в подворотни, прячась от ее внимательных глаз, когда она оборачивается. За все три года, что Миранда живет в нашем доме, мне всего лишь два раза удалось проследить за ней всю дорогу до ее работы.

Однажды вечером, выйдя с работы на радиостанции, где задержалась позднее обычного, я увидела на перекрестке Миранду. Она была очень нарядно одета. Темно-зеленое короткое платье и подходящий к нему жакет. На занятия в художественном колледже она одевается просто, и меня поразила разница между той Мирандой и этой. Она была сильно накрашена и шла скованной, деревянной походной на непривычно высоких каблуках, в открытых босоножках, державшихся на ногах только на тоненьких золотистых цепочках. Я двинулась следом за ней. Конечно, я не сомневалась, что скоро ее потеряю, но мне нравилось наблюдать, как на нее смотрят мужчины. Наверное, Миранда шла на работу. Я проследила за ней до входа в ночной клуб «Зеркальный дом». На каблуках Миранда ходила медленнее. Я видела, как она забрала у швейцара какой-то конверт. Миранда вошла через служебный вход, а я проскользнула в сам клуб.

Весь потолок был выложен зеркальной мозаикой. Ковры и стены – темных тонов. Маленькие островки света от настольных ламп дробились и умножались в бесчисленных отражениях. Огромный зал был переполнен. Среди посетителей имелось несколько женщин, но в основном это были мужчины, несколько сотен, все столики заняты, люди толпились в проходах, держа бокалы в руках.

Я направилась в самый дальний угол, примостилась на стуле у стены и встала, когда началось представление. Первой вышла худая девчонка, кожа да кости, причем кости заметно выпирали из-под натянутой кожи. Она порхала по сцене, облаченная во что-то воздушное и прозрачное, постепенно расстегивая все пуговки. Под конец своего выступления девушка вынула гребешок из волос, собранных в тугой узел, и волосы упали искрящейся белой волной. Она тряхнула головой и повернулась спиной к зрителям, чтобы им было видно, что волосы свисают до самого пола. Одобрительный свист из зала. Потом вновь повернулась лицом к залу и расстегнула застежку, державшую трусики-стринги. Ее лобковые волосы – такие же светлые и густые, как волосы на голове, – осыпались вниз белым облаком, до самых колен, сплетаясь с волосами, струящимися с головы. Я подумала, что ей, наверное, приходится удалять волосы со всех остальных частей тела. Лысый мужик нараспев говорил в микрофон: «Да, ребята, они настоящие, ну-ка, дерни как следует, Дениз. Я пригласил бы кого-нибудь из зала, чтобы вы сами подергали и убедились, что все по-честному, парни, но это запрещено законом, и вы сами должны понимать, что пара-тройка охотников за сувенирами – и бедняжке Дениз будет нечего вам показать». Девушка вращала бедрами, волосы колыхались из стороны в сторону. «Ну что, джентльмены? Вам понравилось это диво?» Дениз, улыбаясь, ушла со сцены под бурные аплодисменты.

Полетта, претранссексуал, была статной красавицей с идеальным бюстом. Ее выступление шло на ура, пока она не сняла с себя трусики, явив публике скукоженный пенис и мошонку. Неодобрительный гул заглушил объявление лысого мужика, который пытался объяснить, что в следующем месяце Полетта едет в Танжер и вернется уже в декабре настоящей девчонкой.

Миранда выступала последней. Музыканты заиграли что-то чувственное и скрипучее. Она вышла на сцену в длинном платье из белого атласа. Моя голубка. Я впилась в нее взглядом, мои глаза жгло, жаркое пламя мчалось по зрительным нервам в мозг. Мужчины, сидевшие передо мной, вскочили, наклонились вперед, принялись хлопать друг друга по плечам и вопить тонкими, пронзительными голосами, словно фермеры, созывающие свиней. Забираясь с ногами на стол, чтобы лучше видеть, я наступила себе на пальцы. Длинные руки Миранды были подняты, волосы переливались бликами света. Молодая блондинка в серебристом платье за столиком прямо передо мной сверлила злым взглядом спины мужчин, которые прежде сидели с ней, а теперь все повернулись к сцене, где танцевала Миранда. Миранда с ее высокими скулами Биневски, с ее монгольскими глазами. Миранда с сочными полными губами, плясунья на стройных ногах. Меня накрыло леденящей волной радости: моя дочь. Она была хороша. Не великолепна, но хороша. Порода проявляется всегда. И все смотрели на нее не отрываясь, мечтая затащить ее в койку.

Электра и Ифигения были мощными исполнительницами, они держали зал на пределе, сжимали сердце, сминали мозг и, бывало, на полчаса повергали в молчание многотысячную аудиторию. А на представлениях Артуро зрители выворачивали наизнанку всю душу и самозабвенно вливали себя в водоем его воли. Хотя я – мать Миранды, я видела, что ее представление, изящный стриптиз с тщательно выверенными движениями, не идет ни в какое сравнение с мощью и мастерством, которые мне довелось наблюдать в исполнении всех остальных моих самых любимых людей. Но мне было странно и непривычно наблюдать за людьми, наблюдающими за ней. Они считали ее красивой, потому что им нравилось ее тело, и им хотелось ей вдуть. Их тела тянулись к ней в простом, безотчетном влечении, наполняющем каждую клеточку их естества.

Миранда уже разделась до трусиков-стрингов с пышной кружевной оборкой сзади. Повернувшись спиной к залу, она смотрела через плечо и медленно виляла задницей, дразня и завлекая. Хмурая блондинка сидела, подперев щеку рукой. Мужчины, наблюдавшие за представлением, вопили, кряхтели и исходили слюной. Я затаила дыхание, моргнула, и Миранда стянула оборку вниз, расстегнула застежки на трусиках и сорвала их с себя, продолжая покачивать задницей. Она запрокинула голову, и мне было видно, как Миранда рассмеялась, когда перед публикой предстал тоненький, скрученный в кольцо хвостик, выраставший из копчика прямо над ее круглыми ягодицами.

Во второй раз – и последний – я просто двинулась за Мирандой из дома на Карни-стрит. Я вышла через пятнадцать секунд после нее и легко проследила за ней под сильным дождем. Она ни разу не выглянула из-под зонта, пока не добралась до служебного входа в «Зеркальный дом». Я оставила зонт на стеклянной стойке и, стараясь не привлекать к себе внимания, проскользнула в зал. Продвигаясь по стенке, приблизилась к сцене с пока закрытым занавесом.

Перед сценой царила суматоха. Крупный лысый мужчина в смокинге отдавал распоряжения строгим шепотом. Из-за моего роста я не смогла разглядеть, с кем он говорил.

Внезапно он вскочил на сцену. Раздалась барабанная дробь. Луч прожектора высветил лысого в полумраке. Зал взорвался смехом и свистом, послышались редкие аплодисменты.

– Джентльмены и балагуры! Милые дамы! – Лысый засунул микрофон себе между ног и потыкал пальцем в серебристую кнопку. В зале раздались смешки. – Сегодня вторник, и «Зеркальный дом» с гордостью представляет наше специальное вечернее шоу! Кастинг моделей топлес для работы в «Зеркальном доме»! Любой зритель может подняться на сцену и поучаствовать в пробах. Под музыку оркестра «Зеркального дома»! Как настоящий артист! Каждый участник гарантированно получает приз в десять долларов! Леди и джентльмены, выходите на сцену, проявляйте свои таланты! А вот и наши участники!

Пять человек, обнаженных до пояса, вскарабкались на сцену. Зрители встретили их приветственными криками, свистом и смехом. Участники кастинга выстроились в линию лицом к залу. Меня прошиб пот. Ближе всех ко мне стояла тучная женщина, ее блузка болталась вокруг пояса юбки. Толстуха жмурилась в зал, голая грудь, необъятная и тяжелая, свисала на живот в основательных валиках жира. Такие же складки жира красовались у нее на руках. Вдруг застеснявшись, она скрестила руки на груди, но потом опустила их.

Двое мужчин средних лет вышли на сцену в одинаковых красных джинсах с широкими кожаными ремнями, которыми правая нога одного была связана с левой ногой другого. Они обнимали друг друга за плечи тонкими бледными руками, над их редеющими волосами колыхались одинаковые плюмажи из страусиных перьев. Помятые лица под умелым восточным макияжем с применением красной охры были расслаблены и безмятежны, подрисованные соски сверкали красным гелем.

Толстый парень не побоялся выйти практически голым, в одной блескучей «ракушке». Его маленькие глазки терялись на жирном, одутловатом лице. Собутыльники, сидящие за столиками перед сценой, хором скандировали его имя.

Испуганная молодая девчонка заливалась румянцем под неумело сплетенной ажурной косой, губы сочно накрашены, полные страха глаза густо подведены черным, маленькие крепкие грудки стоят торчком на худом тельце, все ребра наружу. Девочка вышла на сцену в вызывающе крошечных трусиках и высоких сапогах с отворотами, но она была трезвой в отличие от всех остальных. Она, наверное, считала, что проходит кастинг, чтобы получить здесь работу.

Прямо-таки травля медведя. Музыканты наяривают вовсю. Лысый конферансье колотит руками по краю сцены и ревет в микрофон, пока участники действа приплясывают и трясутся в мечущемся свете прожекторов. Я подбираюсь ближе и кладу подбородок на край сцены, наблюдая, как на каждом третьем такте в волне плоти проглядывает расплывчатый мутный сосок, когда тучная женщина выдвигает плечи вперед, и ее грудь подскакивает, отрываясь от рыхлого складчатого живота.

Молодая девчонка пытается произвести впечатление опытной профессионалки в хаосе красных вихляющих бедер, колышущихся страусиных перьев и волосяных зарослей на груди толстого парня. Она растерянна и напугана. Понимает, что пришла не в то место, совсем не в то.

Грохот музыки оглушает, мне приходится щуриться, чтобы хоть что-нибудь разглядеть в этом безумном свете. А потом голове вдруг становится холодно, и чья-то рука пытливо ощупывает мой горб.

– Вы тут кое-кого забыли! – раздает крик.

Мой парик болтается в чей-то машущей руке, высоко над головой. С меня срывают темные очки, и свет обжигает глаза.

Лысый конферансье смотрит мне прямо в лицо, чьи-то большие руки поднимают меня на сцену, я раскрываю рот, однако не издаю ни звука. Музыка бьет мне в лицо, я извиваюсь, пытаюсь вырваться, но меня держат крепко. Громкий крик – многоголосый, – и лысый подходит ко мне, улыбаясь, а дряблая, в складках жира толстуха хватает меня за плащ, начинает расстегивать пуговицы и кричит: «Малявка с розовыми глазами!» Те двое в красных штанах ковыляют прямо на меня, их промежности маячат на уровне моих глаз, тяжелые пряжки ремней, скрепляющих их ноги, грозят задеть меня по лицу. С меня уже стянули плащ, моя блузка, сшитая на заказ (сзади глубокие выточки под горб, а перед – плоский и ровный, свисающий до колен), рвется, пуговицы летят во все стороны и катятся по сцене – беззвучно, потому что в этом громадном грохоте нет места для маленьких пуговиц, ударяющихся о пол.

Они уже добрались до моей грудной сбруи из толстых эластичных лент, проходящих на спине над и под горбом и держащих плотную повязку на моей чахлой груди с сероватыми сосками. Лысый конферансье говорит мне что-то без микрофона, конфиденциально, я чувствую, как движутся его губы, чувствую его жаркое влажное дыхание у себя в ухе, но не слышу ни слова, а сбруя снимается, царапает по горбу, скребет по ушам, ослепляет меня на секунду. Я пинаюсь, когда меня поднимают, чтобы стянуть с меня юбку на поясе-резинке, а потом поднимают еще выше, к желтому свету прожектора, и ставят на место. Мои туфли стукаются о пол, белая нижняя юбка задирается до подгибающихся колен.

Я стою одна в свете прожекторов, большие тела отступили прочь. Молоденькая студентка, потрясенная, с отвисшей челюстью, все еще двигается в такт музыке. Она пятится от меня, ее тело еще не успело переключиться, оно танцует, пока у нее в голове мечутся самые разные мысли: кто я такая, что они со мной сделали, и не подсадная ли я утка? Зрители в зале вскочили на ноги, зрители в зале стучат по столам. Лютый смех, громкая музыка, хотя не такая уж громкая, на самом деле. Я поднимаю над головой тонкие руки, трясу непомерно большими кистями, неуклюже раскачиваюсь в полуприседе, мои колени сгибаются в танце, как его понимает мое тело. Я покачиваю горбом на потеху почтеннейшей публике, свет согревает мою лысую черепушку и разъедает мои беззащитные глаза. Я топочу маленькими ногами в огромных туфлях и горжусь собой, мои узкие груди-стрелы колышутся над коленями, а тучная женщина, стоя на моем плаще, смотрит во все глаза, и слюни размазаны у нее по щеке. Толстый парень в блескучих стрингах бьет себя по невидимым гениталиям и смеется, из зала доносятся крики: «Боже! Она настоящая!» Мне приятно крутить горбом в теплом дрожащем воздухе, пот стекает с моей голой головы прямо в оголенные глаза, жжет их пронзительным блеском. Упоение колышущегося горба пропитывает пространство, накрывает и красные джинсы, и волосатые животы, и все вокруг, пока я топчусь на своей рубашке, лишившейся пуговиц, скольжу по спутанной эластичной сбруе и широко раскрываю почти ослепшие глаза, чтобы все видели: они действительно розовые – настоящие глаза альбиноса под веками без единой реснички, – и мне это нравится. Как я горда – я, танцующая перед залом, полным ошеломленных глаз, которые смотрят и смотрят, не в силах оторвать взгляд, потому что я – это я. Эти бедные зайчики у меня за спиной, все притихли. Я их одолела. Они думали использовать меня, думали выставить на посмешище, но я победила их в силу своей природы, потому что подлинными уродцами не становятся. Ими рождаются.

Завершить это буйство достойно было нельзя просто по определению. Музыканты прекратили играть, лысый проревел микрофон: «Поблагодарим наших участников». Поднялась волна свиста. Мы подобрали свою одежду и, прижимая ее к груди, спустились со сцены. Разумеется, никакой раздевалки там не было. Уборные располагались на другом конце зала, так что мы сбились в кучу прямо перед сценой и принялись неуклюже натягивать на себя одежду. Я надела блузку наизнанку, как потом выяснилось, набросила плащ, быстро нахлобучила на голову парик и водрузила на нос темные очки. Грудную сбрую пришлось запихать в карман.

Лысый раздавал пятидолларовые бумажки, словно прогорклые печенюшки. Он вручил мне две бумажки. Я и так-то уже сгорала от стыда, и эти несчастные десять долларов подлили масла в огонь. Я давно не краснела. Наверное, после Артуро – ни разу. Но сейчас кровь прилила к щекам и опалила их изнутри.

– Как вас зовут? Вероятно, мы сможем договориться, чтобы вы приходили на наши кастинги на регулярной основе? У вас хороший потенциал. Ваше участие оживит номер. Можно будет придумать, как все обставить. Мы немного поднимем вам гонорар, например, по двадцать долларов за каждый выход. Мы проводим два кастинга за вечер, в перерывах между номерами основной программы. Можете легко зарабатывать по сороковнику в день.

Он был мил, обходителен и нисколько не сомневался, что его предложение меня обрадует. Парик никак не налезал, и я не могла сообразить почему. Я все пыталась его натянуть, чтобы он сел, как положено, и только потом поняла, что надеваю его задом наперед. Я развернула парик, развернулась сама и направилась к выходу. Протискиваясь сквозь толпу, я включила в мозгу «белый шум», чтобы не слышать, что говорят вокруг. «Беги и прячься скорее», – думала я, мчась по улице.

Всю ночь я ходила по комнате из угла в угол. Я не могла спать из-за страха за папу, за Артуро и из-за собственной ужасающей гордости.

Глава 3

Нынешние записки: таяние изнутри, ныряние в чайные чашки с тринадцатого этажа и другие волнующие переживания

Когда я возвращаюсь с работы, Миранда стоит в холле и разговаривает по телефону. Одетая в свое зеленое кимоно, она прислонилась к стене, подогнув одну ногу. Миранда только что вымыла волосы, на голове у нее – тюрбан из полотенца. Когда я вхожу, она вешает трубку.

– Привет. Есть у вас время зайти выпить чаю?

– Нет. Спасибо.

Миранда учится в художественном колледже. В будущем она собирается иллюстрировать медицинские книги. Она хочет, чтобы я позировала ей для зарисовок. Я никогда не принимаю ее приглашения на чай. Я иду к лестнице, неловко прижимая к груди портфель с книгами и бумагами. Миранда хмурится, поджав губы.

Я ставлю ногу на первую ступеньку, берусь за перила и не могу удержаться – останавливаюсь и оборачиваюсь к Миранде. Она смотрит на меня, прищурившись. Горло сжимается, в голове звенит тревожный звоночек: Артуро смотрел точно так же. И глаза у него были точно такие же, длинные, миндалевидные, чуть раскосые, хотя, разумеется, у Артуро не было ресниц и бровей, как у Миранды.

Я улыбаюсь ей слабой улыбкой – она все знает, или это просто обычная досада от того, что я снова не приняла ее приглашения? – и иду вверх по лестнице, чувствуя, как Миранда смотрит мне в спину.

Олимпия Биневски, она же Хоппи Макгарк, диктор-чтец на радио, склонилась над книгой в стеклянной кабинке в студии звукозаписи на Радио-KBNK, Портленд. Мягкий голос, которым она зарабатывает на жизнь уже не один десяток лет, льется в губчатое ухо микрофона и преобразуется в безмолвные импульсы-волны, расходящиеся на сотни миль. Она полностью погружена в драматические перипетии неоднозначного произведения, относимого многими к новой классике, под названием «Мощный провал».

В книге рассказывается о том, как души трех физиков-теоретиков переродились (после трагической гибели в ходе поисков демонического кота Шредингера) в телах трех лобковых вшей, обитающих в промежности одного на редкость тупого полицейского из Лос-Анджелеса.

Время от времени Макгарк отрывает глаза от книги и смотрит на звукорежиссера с той стороны звуконепроницаемого стекла. Звукорежиссер наблюдает за временем. Он сигнализирует, что до конца – две минуты, и Макгарк нагнетает напряжение. Музыка, сопровождающая ее чтение, становится громче, и Макгарк завершает программу: «До завтра…» Откинувшись в кресле, она разминает затекшую шею и смотрит сквозь стекло.

Миранда улыбается ей из режиссерской кабинки. Макгарк роняет книгу на пол, а не в портфель. Режиссер крутит ручки на пульте, его губы как будто парализовало в улыбке, а взгляд намертво впился в грудь Миранды.

Миранда машет рукой, и Хоппи Макгарк кивает, позабыв изобразить на лице хоть какое-нибудь выражение.

Я, Хоппи-Олимпия, невидимая мама, сижу в оцепенении и наблюдаю, как режиссер беседует с Мирандой. Он изображает, как будто печатает на машинке, и указывает на меня. Миранда кивает. Режиссер оборачивается ко мне, шевеля двумя пальцами в воздухе, как шагающими ногами. Они с Мирандой выходят из студии.

Режиссер устраивает для Миранды небольшую экскурсию по радиостанции, пока я печатаю платежку за сегодняшнюю программу. Голова взмокла от пота. В голове – пустота, от которой меня мутит. Что случилось? Почему она здесь? Зачем она вдруг пришла на работу к соседке, которая едва отвечает на ее «Доброе утро» на лестнице? Неужели старая шлюха-монашка нарушила свое обещание и после стольких лет все же выболтала девочке правду?

Когда они возвращаются, я уже собираюсь на выход, стою в холле и застегиваю плащ. А может, у Миранды тысяча причин прийти на радиостанцию, и эти причины никак не связаны со мной? Например, зашла навестить знакомых, или ищет работу, или записывает интервью в качестве приглашенной стриптизерши для «Ночного поезда». Видимо, это просто совпадение, я старею и становлюсь мнительной. Мир отнюдь не вращается вокруг меня.

– Я приглашаю вас на обед, – говорит она мне, словно это в порядке вещей. Будто мы с ней обедаем каждый день.

Я захожу в лифт и вжимаюсь в стену. Миранда шагает в лифт следом за мной и произносит:

– Большое спасибо.

Закрывающиеся двери лифта отрезают от нас застывшую улыбку звукорежиссера.

Миранда буквально ослепляет меня своей лучезарной улыбкой:

– Надеюсь, вы меня извините, что я заявилась без спроса к вам на работу. Я знаю, где вы работаете, потому что слушаю вашу программу. Я узнала ваш голос с первого раза, услышав, как вы говорили с Чокнутой Лил. Я заходила к вам утром, но вас уже не было. Мне нужно с вами поговорить.

Ее слова бьют рикошетом у меня в голове. «Нужно поговорить». Столько лет, проведенных в молчании. Я собиралась – и собираюсь – присматривать за Мирандой до конца своих дней, но не говорить с ней. Сердце бешено бьется, словно сейчас выскочит через уши. Она краснеет, смущенная тем, что представляется ей сердитым взглядом за темно-синими стеклами моих очков.

Двери лифта открываются, я бросаюсь наружу, пробираясь сквозь неторопливые ноги бездельников, собравшихся в вестибюле, сквозь торопливые ноги прохожих на улице. Я чувствую, что Миранда идет за мной следом и на углу догоняет.

Шумно втянув носом в себя воздух, я смотрю в другую сторону, давая понять, что не расположена к разговору. Миранда одета в темно-зеленое, ее каблучки нетерпеливо стучат по асфальту. Нет никакой радости в том, что она идет так близко ко мне. Что ей от меня нужно?

– Может, пообедаем в гриль-баре в «Виа Венето»? Там хороший шведский стол. Мисс Макгарк?

Я не могу на нее смотреть. Я очень стараюсь, чтобы мой голос звучал не резко:

– Я никогда не обедаю.

На светофоре загорается красный, и нам приходится остановиться на островке безопасности между двумя потоками машин. Автомобили – повсюду, вонючее море машин. Миранда поймала меня на этом бетонном пятачке, загарпунила и не отпустит. Ее внешнее мягкое простодушие разом сошло на нет, она вся заострилась: ее глаза, ее голос…

– Послушайте, это не важно, что вы меня совершенно не знаете. У меня к вам два вопроса. Первый, вы должны мне позировать.

Она вся – зеленый огонь над высокими скулами Биневски. Она твердо намерена меня уговорить. От ее пылкой решимости у меня все внутри тает. Мне хочется взять ее лицо в ладони и убрать эти странные волосы с ее высокого лба породы Биневски. Меня спасают лица за стеклами автомобилей. Никто из Биневски не позволит себе проявить слабость на глазах у почтеннейшей публики.

Напор Миранды опаляет меня, прожигает насквозь, она говорит быстро-быстро, ее глаза неумолимы. Она принимает участие в конкурсе анатомического рисунка. Она уже побеждала два года подряд. И теперь жюри вряд ли присудит ей первое место, если только она не представит на конкурс нечто особенное, что-то убойное… Художественный колледж. Миранда рассказывает о художественном колледже и рассказывает не кому-то, а мне. Эти два обстоятельства меня поражают.

– В позапрошлом году я пошла в фитнес-клуб и сделала серию зарисовок одного культуриста. Технично, иллюстративно и предсказуемо. В прошлом году я ходила в анатомический театр и рисовала вскрытые трупы. Классические рисунки, полностью предсказуемые. На сей раз я должна показать нечто больше, чем хорошую технику. Мне нужно их потрясти. Чтобы их пробрало до самых печенок.

От ее горячности у меня все сжимается внутри. Это случайность? Это просто стечение обстоятельств, что она обратилась ко мне? Столько лет молчаливого наблюдения, столько лет тайной заботы. Невидимый зонтик в моей анонимной руке. Неужели ей все известно? И теперь она пытается раскрыть меня? Проскользнуть внутрь, как вскрывающий устрицу нож? Или Миранду просто тянет ко мне в безотчетном слепом устремлении, бьющемся у нее в крови, вложенном в ее гены? На светофоре загорается зеленый.

– Вон там лавочка, на остановке. Давайте присядем.

Она проплывает мимо ревущих машин, остановившихся на перекрестке, садится на лавочку и машет рукой, приглашая меня сесть рядом. Пока я сажусь, Миранда вынимает из сумки стопку бумажных листов.

– Уменьшенные копии. Они не передают всего впечатления, но вы хотя бы поймете, что у меня все серьезно.

На верхнем листе изображен тазобедренный сустав, словно отполированный до зеркального блеска. Четкие линии производят впечатление мощи и нетерпения. На втором листе – обнаженные мышцы брюшного пресса, обозначенные размашистой, неукротимой штриховкой. Огрубелые руки, скрюченные артритом; шишковатые пальцы ног. Челюсть с содранной кожей, обнаженный портрет необъятного продавца газет из киоска на углу. Он сидит, сгорбившись, на табуретке, пухлые руки лежат на коленях, словно две квелые тыквы, его голова, похожая на располневший желудь, удивленно запрокинута вверх, насколько это позволяет отсутствие шеи. Я не понимаю эти рисунки и не понимаю, почему они так будоражат меня. Мне хочется плакать, зарыдать в голос от боли-любви. Для меня эти рисунки такие же непостижимые и загадочные, как школьные табели успеваемости, которые мать-настоятельница добросовестно высылала мне почтой каждые два-три месяца. Никто из Биневски никогда не умел рисовать. У меня никогда не было своих табелей успеваемости. Но табели Миранды я сохранила, они лежат, перевязанные канцелярской резинкой, в самом большом из старых чемоданов.

Ее длинный палец стучит по обвисшей чернильной мошонке, по почти невидимому пенису продавца газет.

– Характерная особенность жировых отложений в мужском организме, – объясняет она. – Живот будто поглощает пенис от основания и дальше, в прямом смысле слова его укорачивая…

– Какая мерзость! – раздается у меня за спиной гневный голос.

– Отвали… – отвечает Миранда. Критик идет восвояси. Просто какой-то прохожий. Миранда кладет руку на мой горб, защищая меня. Указывая на линии, изображающие складчатые ягодицы, свисающие с табурета, она хихикает.

– Один из наших преподавателей говорит, что я рисую, как маньяк-убийца. Но я ненавижу мелкие штришки. Как нерешительные надрезы на запястье самоубийцы.

У меня внутри все размягчается, тает. Все эти годы, что мы не разговаривали с Мирандой, я считала ее глупенькой и недалекой, потому что она такая… почти нормальная. Все эти годы пристальных наблюдений ничему меня не научили, и я смеюсь. Вжавшись горбом в руку Миранды, я беззвучно и слабо смеюсь, запрокинув голову, как толстяк на рисунке.

Миранда мне улыбается.

– Неплохая работа, да?

Я смеюсь и никак не могу остановиться.

– Вы очень способная. И красивая.

– Ха! – восклицает она. – Внешность обманчива. У меня хвост.

Что-то в моем лице ее задевает. Она настороженно смотрит на меня.

– Об этом я тоже хотела с вами поговорить. – Она смотрит все так же пристально. – На самом деле, это долгая история. Но если вкратце: я родилась с маленьким хвостиком, такое часто случается, но мне его не ампутировали при рождении. Он у меня до сих пор. Он небольшой, менее фута в длину. Но обычно, если кто-то рождается с хвостиком, в нем нет костей. А мой хвост – настоящий отросток спинного хребта. Вот почему я всегда ношу только юбки.

Я совершенно беспомощна, пригвождена к месту ее рукой, ее взглядом.

Наконец Миранда отводит глаза.

– Кажется, будет дождь, – произносит Миранда. Воздух тяжелый и серый. – Пойдемте домой. Вы зайдете ко мне? Я накормлю вас обедом, и буду вас рисовать, и рассказывать, и просить совета.

– Да, конечно. – Я сижу в онемении, вцепившись в ручку портфеля.

Она поднимается, радостно машет руками.

– Хорошо.

Я готова отдать свою жизнь, лишь бы она улыбалась так, как сейчас, я готова отрезать себе все пальцы на руках и ногах, лишь бы ее раскосые глаза Биневски вечно сияли так, как сейчас. Я спрыгиваю со скамейки и ныряю в водоворот толпы, стараясь не отстать от Миранды. По-прежнему сжимаю в руке ее непонятные мне рисунки. С болью в сердце я запихиваю их в портфель. Прячу.

Мы сворачиваем на нашу улицу. Миранда семенит, чтобы мне не приходилось бежать за ней. На противоположной стороне улицы, высоко над землей, у конька крыши трехэтажного викторианского особняка, маляр на лесах наблюдает за нами. Кисть в его замершей неподвижно руке смотрит в синее небо.

Что происходит? Я ее оскверняю? Отравляю свое молчание? Уничтожаю свою анонимность? Подвешиваю топор моей подлинной личности над ее представлением о себе?

– А у вас неплохая скорость, – говорит Миранда, шагая рядом со мной. – Чуть больше двух ваших на один мой. Но… – Она издает тихий смешок, как лай лисицы в тумане. – На мой широкий.

В ответ на мой непонимающий взгляд Миранда вскидывает руки в классическом извинении Биневски.

– Шаг, – поясняет она.

Наш старый дом с крыльцом, опирающимся на тротуар, как на локтях, в кои-то веки кажется радушным и теплым. В окнах нижнего этажа, в окнах Лил, горит свет. Окно на четвертом, в сорок первой квартире, также известной как просто «чердак», тоже освещено. За его грязным стеклом скрывается бенедиктинец, в его одинокой кровати, в поединке с катехизисом. Окна Миранды, на третьем этаже, белеют над пустыми, свободными комнатами на втором. Окна моей квартиры на втором этаже выходят во двор, с улицы их не видно. Из моих окон открывается вид на пропыленную заднюю стену складского ангара. Прямо под моими окнами – маленький зеленый прудик, плоская, залитая гудроном крыша гаражного бокса, залитая водой и поросшая мхом из-за засорившихся сточных труб.

Мы входим в дом. Лил стоит в коридоре у двери своей комнаты. Ее невидящие глаза смотрят на нас, смотрят на наши тени.

– Это кто? – визгливо кричит она.

– Тридцать первая! – кричит Миранда в ответ. А потом еще громче: – Тридцать первая! – И Лил отступает, давая нам пройти.

Миранда все говорит и говорит, и мы минуем второй этаж. Я готова запаниковать и все отменить, скомканно извиниться, сбежать к себе и захлопнуть дверь перед ее носом. Она говорит, что нам надо почаще вместе гулять, что она часто танцует с невысокими людьми и без труда приспосабливается к их коротким шагам.

В последний раз я заходила в квартиру Миранды три года назад. Перед самым ее приездом, когда она сошла с поезда, все еще пахнувшая монастырской школой, я сделала там генеральную уборку. Несколько дней я отдраивала потолок, чистила зеленые обои в больших белых розах, похожих на эмбрионы инопланетян. Задолго до приезда Миранды это уже была ее квартира. Когда я впервые пришла в этот дом вместе с брезгливо-учтивым риелтором, то сразу решила, что эта квартира с огромной гостиной, двадцать на сорок футов, и высокими окнами в ряд станет квартирой Миранды. Спальня была самой обыкновенной. Ванная комната без окон вызвала у меня приступ клаустрофобии. Кухня казалась родной и знакомой, будто ее хирургически пересадили из нашего жилого прицепа.

Я мыла окна, скребла полы, вычищала бессчетные встроенные шкафы. Выбивала и пылесосила громоздкую мягкую мебель. Нормальный дом для почти нормальной девушки.

Она такая высокая, думала я, ей будет уютно в комнатах с высокими потолками. Миранде нужно больше простора, думала я, ей нужно больше пространства.

В день ее приезда я все утро не отходила от дверного «глазка». Она приехала ближе к полудню, в компании двух подружек из школы. Они поднялись по лестнице, мимо моей двери, за которой я затаила дыхание, приникнув к «глазку».

– Квартира досталась тебе бесплатно. Какая разница, как она выглядит? – донесся юный голос. Я прижалась ухом к двери, пытаясь понять, который из голосов – Миранды. Если ей не понравится дом, здешние запахи, здешняя вечная сырость, что мне делать, как быть?

Багажа у нее было немного. Они втроем занесли все ее вещи в один заход. Все, что Миранда нажила за восемнадцать лет в этом мире. Через двадцать минут они все вместе спустились вниз и отправились подавать документы в художественный колледж.

И вот сейчас, в мутно-темном коридоре, Миранда отпирает дверь, толкает ее, в коридор выливается мягкий свет и накрывает меня с головой. Тень Миранды скользит по мне, когда она входит внутрь и растворяется в белом свечении.

В комнате очень светло. Свет, проникая сквозь белые тюлевые занавески на четырех высоких окнах, и сам кажется кружевным и прохладным на серых стенах, свет мерцает на темном дощатом полу.

Миранда бросает сумку, роняет зеленый плащ на пол, сбрасывает туфли на высоком каблуке – прямо посреди пустой комнаты.

– Раньше здесь была мебель, – в потрясении говорю я. Где она сидит? Где спит? Где ест? Я думала, что обеспечила ее всем необходимым.

– Совершенно кошмарная. – Миранда снимает через голову свитер и швыряет его в дальний угол. – Сейчас ее разбросали по другим комнатам в доме.

Ее комната абсолютная пустая. Голая комната. Ни единого гвоздика в серых стенах. Только одежда Миранды, разбросанная по черному полу, словно в любовном неистовстве. Миранда, такая тоненькая в узкой юбке и блузке, рывком открывает белую дверь, за которой скрываются матерчатые складные стулья, аккуратно составленные в стенном шкафу. Складной столик с тонкими ножками. Она достает их из шкафа, раскладывает, расставляет, заполняя пустое пространство.

– Сейчас я вам покажу свою коллекцию чая, – говорит она. – Я собирала ее несколько месяцев.

Миранда открывает еще одну белую дверь, ведущую в крошечную кухоньку со стареньким холодильником – низеньким, не выше меня.

– Виноградные листья. – Она выставляет на стол стеклянные баночки и пластиковые тарелки. – Маринованные артишоки. Вы любите оливки?

Чайник уже на плите, синие языки пламени облизывают его донце. Миранда тянется к верхней полке, высоко надо мной, ее тонкие ребра под легкой блузкой устремляются вверх.

– Клубничный, малиновый, мятный. – Коробки с чаем сыплются на кухонный стол. – Это все для вас. – Она такая большая. Ее сердце стучит сквозь разделяющий нас дюйм воздуха. – Я не знала, какой чай вы любите, поэтому, если видела что-нибудь необычное, сразу брала. На всякий случай. Если вы все-таки согласитесь ко мне зайти. Сейчас я дам вам халат. Можете переодеться в ванной.

Сон длится одно мгновение, но в этом сне я попадаю в кошачью клетку, и тигры обходят меня, вскользь задевая своими тугими горячими боками. Но это не тигры, а Миранда плавно огибает меня и выходит в пустую гостиную, собирает разбросанную одежду и прячет ее непонятно куда. Словно по волшебству, открывает белые двери и ящики, точно приоткрывая на мгновение свои тайны, возвращается в кухню, снова – в гостиную, опять – в кухню, и вот уже складной столик в гостиной буквально ломится от угрожающих деликатесов в маленьких мисочках.

Миранда кладет на стол карандаши, альбомы для рисования, зловещего вида фотоаппарат. Потом отступает на шаг и, прищурившись, смотрит на меня. Смотрит задумчиво, оценивающе. Сейчас она очень похожа на своего отца. Мне в сердце вонзается ледяной нож.

– Вы не замерзнете? – спрашивает она.

– Нет.

– Хорошо. – Миранда подходит к встроенным шкафам. – Сначала я сделаю несколько снимков, пока вы еще свеженькая, неуставшая, а потом стану делать наброски, пока вы не утомитесь или вам не надоест. – Она говорит через плечо и роется в ящиках, чтобы не видеть, как я дрожу от страха. Она поймала меня на слове и уже не отпустит.

– Фотографироваться очень просто. Сложно позировать для рисунков, когда надо долго сидеть в одной позе.

Она выдает мне зеленую пижамную куртку, открывает дверь в ванную, включает свет и произносит:

– Там на двери – крючки, на них можно повесить одежду. Ой! Чайник кипит!

Я стою в ванной с высоченными потолками и тупо таращусь на дверь. Мне слышно, как с той стороны ходит Миранда. Зеленая пижамная куртка, которую я прижимаю к груди, волочится за мной по полу, как шлейф. Миранда что-то насвистывает в кухне. Внезапно ошеломляющая любовь изливается из меня, как молоко из разбитого стакана. Она мною манипулирует. Помыкает мной, словно я просто ходячее пузо вроде того продавца газет. Она считает, что может мной распоряжаться, что я полностью ей подчиняюсь. Алый гнев опаляет меня изнутри. Она совершенно меня не видит. Она не видит меня. Она не знает, с кем имеет дело. Я – наблюдатель, создатель и зачинатель. Она такая же, как ее отец. Небрежно, как бы мимоходом, Миранда порабощает меня моей любовью. Она не знает о скрытых силах, держащих меня здесь. Она считает, что все дело в ее обаянии и хитрости.

– Чай готов, – зовет Миранда.

– Сейчас иду, – отвечаю я тоненьким голосом, но не могу сдвинуться с места. В бешенстве я пихаю в рот манжету пижамной куртки и прикусываю ее, чтобы не завыть в голос.

Вдруг у меня перед глазами – ее рисунок, в рамочке под стеклом, на серой стене рядом с раковиной. Чернильная чернота, из нее проступают глаза и зубы, и вопящая курица тщетно пытается вырваться, пойманная зубами, перья летят во все стороны, и черная кровь стекает по белой птичьей шее. Штрихи, как следы от ударов кнута. На белой полоске внизу – тихая надпись карандашом: «Как любят гики – М. Баркер».

Я раздеваюсь. До крючков на двери мне не дотянуться. Я складываю одежду на бачок унитаза, водружаю сверху парик и стою в одних туфлях. Потом надеваю пижамную куртку. Ее подол почти достает до пола.

Я сижу. Миранда рисует. На мне нет ничего, кроме очков с темно-синими стеклами, и хотя мне не холодно, моя голая, незащищенная кожа покрылась пупырышками, как шершавый коровий язык. Пар от чашек с горячим чаем поднимается в бледный белесый воздух. Наш островок вмещает два раскладных стула и маленький перегруженный столик. Мы словно на необитаемом острове посреди дышащей пустоты, в этой комнате. Сумрак клубится вокруг, просачиваясь в мягкую даль серых стен. Занавески вяло колышутся в своей собственной белизне, как будто свет, проходящий сквозь них, имеет подвижную, хрупкую плотность.

Миранда перекатывает во рту косточку от оливки и хмурится, глядя в блокнот у себя на коленях. Ее непослушные локоны, выбившиеся из прически, завораживают меня. Миллионы волосков самых разных оттенков пламени – они такие же непостижимые и инородные, как и ее невероятно высокий рост. Рост моей матери, Лиллиан – семьдесят дюймов. Мой собственный рост – тридцать шесть дюймов.

– Миранда, какой у вас рост?

Она поднимает голову, смотрит на мой подбородок и хмурится.

– Шесть футов, – отвечает она машинально, и ее взгляд вновь возвращается на бумагу.

Мне уютно смотреть, как она работает. Я снова чувствую себя невидимкой, просто соседкой по дому, с которой только здороваются на лестнице и тут же о ней забывают. Моя личность ей не интересна. Она ее не замечает. Миранда пристально смотрит на меня, но лишь для того, чтобы закрепить в памяти образ и сразу перенести на бумагу – просто картинка на сетчатке глаз, просто модель для рисунка. Я всего лишь муляж, временный предмет вечного обсуждения, что ведется между внимательными глазами и неспешной рукой.

Внизу, в квартире на первом, Хрустальная Лил водит лупой туда-сюда, ищет точку фокусировки. Все стены увешаны старыми, сморщенными цирковыми афишами. Дюжина юных прелестных Лил в ослепительно-белых, усеянных блестками трико улыбаются, стоя под куполом цирка, их руки тянутся вверх, к золотой надписи «Хрустальная Лил». Лил на афишах стоят, выгнув спину, на фоне сине-зеленого неба в россыпи звезд. Между афишами проглядывают обои в мышьяково-зеленых полосках.

В моих комнатах все точно так же, как было, когда я здесь поселилась. Мягкая мебель отсыревает у стен с обоями капустного цвета. Моя настоящая жизнь разложена по коробкам и чемоданам в чулане. Моя настоящая кровать – не скрипучее пружинное лежбище в спальне, а темное гнездо из пледов и одеял в шкафчике под кухонной раковиной.

Миранда вырывает страницу, над которой работала, и рассеянно бросает через плечо, задумчиво глядя на банку, ощетинившуюся чернильными ручками. Листок падает на черный пол вниз рисунком, а Миранда уже приступает к следующей странице.

Я тихонько откашливаюсь и интересуюсь:

– А почему вы решили стать художником?

Из-под насупленных бровей она смотрит на мои ноги:

– Нет, не художником. Иллюстратором медицинской литературы. Для учебников и справочников… – Высунув язык, она терзает яростными штрихами беззащитный белый лист. – Понимаете, фотографии иногда могут сбить с толку. Рисунки бывают более четкими и информативными. Рисунки передают самую суть. Они живые. А эти придурки говорят, что я слишком несдержанна, что у меня показная манера… – Что бы она ни творила с безвинным листом бумаги, это никак не связано со мной. Миранда вырывает страницу, роняет на пол и тут же принимается за следующую.

– Мне нужно поговорить с вами. – Она очень старается, чтобы ее голос звучал легко и непринужденно.

Страх: «Она знает!» – сжимает мне сердце, но вскоре отпускает. Нет. Я сижу здесь лысая и голышом уже час. Слишком поздно для судьбоносных откровений.

Миранда прекращает грызть ноготь и спрашивает:

– Вы бывали в «Зеркальном доме»?

Я киваю. Миранда бросает ручку, берет карандаш и приступает к следующему листу.

– Тогда вы должны знать, – она не отрывает глаза от листа, – что нас, танцовщиц, набирают не из-за умения танцевать и даже не из-за внешности, а… – Миранда яростно трет большим пальцем по только что нанесенным штрихам. – Из-за того, что у нас у всех есть какие-то странности. Мы называем их нашими фирменными отличиями. В «Зеркальном доме» есть еще так называемая экзотическая программа. Она не для всех посетителей. Это приватная программа, в «закрытом» зале. Блондинки с доберманами. Групповые оргии. Любой каприз по желанию заказчика, за отдельную плату. В кабинках для наблюдателей стоят односторонние зеркала. Для исполнительниц садо-мазо существует специальная страховка. Собственно, именно на экзотике девочки и зарабатывают. И клуб тоже. – Поджав губы, она рассматривает свой рисунок. – У нас есть один постоянный клиент. Вернее, клиентка. Она захаживает к нам не часто, но постоянно. Примерно раз в месяц она приходит на экзотическую программу. Два раза в год присылает чек на немалую сумму со специальным заказом. Сначала я думала, что она обыкновенная лесбиянка с уклоном в садо-мазо. Теперь мне кажется, что ей интересна не боль. Ей нравится менять людей.

Что-то в тоне Миранды настораживает меня. Внутри все сжимается от знакомого страха. Она тоже чувствует нечто подобное. У нее на лице – замешательство и смущение.

– Это богатая женщина. Хорошо платит. Ей нравятся трансвеститы, которые собираются поменять пол. Если они и вправду решаются на смену пола, она оплачивает операцию и восстановительное лечение. Вот так Полетта и стала женщиной. Если бы не эта клиентка, возможно, Полетта так бы всю жизнь и подвязывала себе яйца. «Зеркальный дом» постоянно нанимает трансвеститов, и эта клиентка оплачивает им операции. Но она наблюдает. Таково условие сделки. Она оплачивает все расходы и присутствует на операции. Причем не только по смене пола. На самом деле, ей интересно другое.

Леденящая мысль вымораживает меня изнутри. Опять?! Миранда рисует и говорит, глядя на мои локти, колени, лоб, грудь – куда угодно, только не в лицо.

Длинноволосая блондинка, Дениз, которая демонстрировала каскад лобковых волос, не так давно подписалась исполнить единичное представление по заказу клиента. Ее разложили на металлическом столе в одной из задних комнат, сделали местную анестезию и выжгли все волосы у нее на теле. Те, кто ее поджигал, сразу выбежали из комнаты, спасаясь от запаха. Дениз кричала… не от боли – от страха… а лысый конферансье в противогазе и огнестойком костюме пожарного стоял рядом с огнетушителем наготове.

– Эта женщина оплатила все больничные счета Дениз и постоянно ее навещала. Я тоже ее навестила в больнице, за день до выписки. Она выглядела кошмарно. Огонь уничтожил корни волос, они уже никогда не отрастут. Все лицо теперь в шрамах. Ей нельзя делать пластические операции. Это одно из условий договора, который Дениз подписала. Вы не поверите, но она довольна и счастлива. Говорит, что мисс Лик, так зовут ту клиентку, отвалила столько денег, что ей теперь можно вообще не работать, уже никогда. Дениз говорит, что были и другие из «Зеркального дома». Одна рыжеволосая девушка с огромной грудью, которую ей ампутировали, потом поступила в университет, и теперь она врач!

Моя дочь смотрит мне прямо в лицо. Смотрит встревоженно, напряженно. Сейчас будет самое главное. Я уже чувствую, как оно надвигается. Миранда смотрит и ждет реакции. Любой реакции.

– Я почему вам все это рассказываю… В прошлую пятницу, после представления, мисс Лик пришла в гримерку и сказала, что у нее есть ко мне разговор. Она слегка грубоватая, иногда даже надменная. И всегда говорит напрямик, «сразу к делу», как она это называет. Первое, что мисс Лик сказала: «Я не буду домогаться тебя, так что расслабься». Как ни странно, но мне она нравится. Она пригласила меня в ресторан, заказала восхитительный ужин, хотя сама есть не стала, только пила. И пыталась меня разговорить, чтобы я рассказала ей о себе, и хотя я вообще-то стеснительная и не люблю откровенничать, тут меня вдруг прорвало. Я выдала ей все секреты. Бедная сирота, выросшая в монастырском приюте. Загадочный доверительный фонд оплачивает мне учебу в художественном колледже и долгосрочную аренду квартиры. Я выпила бокал шампанского, и у меня развязался язык. Она слушала как завороженная. Как оказалось, ее вовсе не интересует, что у меня между ног. Ее интересует мой хвост.

– Хвост? – говорю я и забываю закрыть рот.

Миранда резко подается вперед.

– Да. Это такая «история с хвостиком», и мне кажется, вы поймете, о чем я говорю.

Альбом лежит, позабытый, у нее на коленях. Зацепившись одной ногой за ножку стула, Миранда смотрит на меня. Ее руки неподвижны. Ее лицо юное и бесхитростное.

– Я стыдилась его. В смысле, в детстве. Монахини говорили, что это мой крест, наказание за грехи моей матери. Я рассказываю все, как было. Я не хочу сгущать краски. Монахини были ко мне добры. Я их любила. В каком-то смысле, я не прониклась религией именно из-за хвоста. Это трудно объяснить. Может, я и сама толком не знаю. Нас учили молиться, и я молилась лишь об одном: чтобы мой хвост исчез. Чтобы я проснулась, а его нет. Чтобы у меня на спине было гладко, как у всех остальных.

Мои губы кривятся в усмешке:

– Вы его ненавидели?

– Ну, конечно.

Я сижу голышом, мне слегка мерзловато, я сижу и смотрю на ее длинные, стройные ноги, на невероятно изящные тонкие лодыжки, как у породистой лошади, смотрю и вспоминаю, как впервые увидела ее маленькую головку, всю в пятнах крови, показавшуюся у меня между ног. В профиль ее крошечное сморщенное личико напоминало мордочку черепахи.

А потом мы вместе с Лил осматривали Миранду со всех сторон, осторожно распрямляли ее ножки и ручки, переворачивали со спины на животик – и не нашли ничего. Ничего, кроме крошечного поросячьего хвостика, свернутого колечком над ягодицами. И голос Лил, тогда еще тихий, а не пронзительный и надломленный: «Ну, ладно. Вспомни Цыпу. Он тоже сначала не выделялся ничем особенным. Просто люби ее и заботься о ней. А там будет видно».

Через несколько месяцев, когда Миранда уже вовсю ползала и училась вставать, она стала слишком большой, чтобы спать в картонной коробке под кухонной раковиной вместе со мной. Однажды, когда Миранда упала, разбила губу о пол и громко расплакалась, глотая кровь, ее отец, от которого она унаследовала большой рот и миндалевидные глаза, посмотрел на нее и сказал: «От нее надо избавиться». Я тоже расплакалась. Я умоляла его, сдернула с Миранды подгузник, чтобы напомнить Артуро про хвостик, очаровательный розовый хвостик, но Артуро лишь ухмыльнулся: «Если ты от нее не избавишься, я ее нафарширую, зажарю и скормлю Мампо на ужин!»

И вот теперь, двадцать лет спустя, я сижу в этой огромной комнате, где двумя этажами ниже Лил рассматривает телеэкран через увеличительное стекло, пока ее слабеющий разум превращается в пар амнезии, и прекрасное лицо Арти давным-давно съели могильные черви, и я не сумела его уберечь, я сижу в этой комнате и смотрю на цветущее тело почти нормальной молодой женщины, и на единственный миг с удовольствием вижу ее на тарелке, с хорошо пропеченной кожей, превратившейся в хрустящую корочку.

– Вы говорите, что ненавидите свой хвост.

– Раньше – да, ненавидела. А потом я узнала про «Зеркальный дом», куда набирают не просто хорошеньких девушек, более-менее умеющих танцевать, а девушек с некими специфическими особенностями. Ради смеха я пошла на прослушивание. Это был вроде как эксперимент. Новый подход к моему хвосту. Но когда я стала работать в клубе, мое отношение к хвосту поменялось. Сейчас мне кажется, в каком-то смысле он – просто чудо.

В ее глазах – немой вопрос: это нормально, когда тебе нравится собственный хвост?

Я уже слишком старая для таких встрясок. Нельзя, чтобы в коротенькие два часа было втиснуто столько ярости и столько счастья. Не знаю, что там сжимается у меня внутри и норовит уйти в пятки, но оно точно такого не выдержит.

– Вам, наверное, скучно слушать такие глупости?

– Нет, я просто даю отдых глазам. Как она выглядит, эта мисс Лик?

– Мэри Лик. Ей около сорока, рост – шесть футов два дюйма, вес – примерно двести сорок фунтов. Светлые волосы, короткая стрижка. Я была не уверена, что вы – альбинос, пока вы не сняли очки. В первый раз вижу вас без очков. У вас потрясающая форма глаз; я сейчас сделаю несколько зарисовок. Мисс Лик предложила оплатить мне ампутацию хвоста. Она возьмет на себя все больничные расходы: и саму операцию, и восстановительный период. Она говорит, что найдет самого лучшего хирурга. Также выплатит мне десять тысяч долларов наличными. Я не знаю, что делать. Мисс Лик – не такая, как вы могли бы подумать. Да, она грубоватая, но когда я ей рассказывала о своей жизни в сиротском приюте, она слушала и повторяла: «О господи», – и было видно, что мой рассказ тронул ее за живое. Когда мы вышли из ресторана и сели в машину… ресторан был за городом… ее автомобиль съехал задними колесами в кювет. И колеса застряли в грязи. Мисс Лик долго сидела, глядя в темноту сквозь лобовое стекло. А потом сказала: «Я сто раз здесь бывала, и такое со мной в первый раз. Что-то я расклеилась. Но я не пьяна. Это все ваш монастырь, ваш хвост». Потом она вышла толкать машину, а я рулила, и мы выбрались из кювета. Мисс Лик отвезла меня домой, и тогда у меня возникло ощущение, что это правильно. Я отдам ей свой хвост и вообще все, что угодно, потому что ей не все равно.

Я открываю глаза и вижу, как хмурится Миранда, хмурится так знакомо.

– Вы ей об этом сказали?

– Нет. Она хотела, чтобы я подумала над ее предложением. Сегодня мисс Лик придет в «Зеркальный дом» за ответом. Она говорит, если я все же решусь на операцию, мы дождемся конца семестра, чтобы у меня было целое лето на восстановление.

– Все очень продумано.

Свет цвета пыли, льющийся в окна, ложится на щеку и волосы Миранды. Ее глаза остаются в тени.

– Вы обсуждали это со своими подругами в клубе?

– Они говорят, чтобы я соглашалась. Они сами согласились бы, не задумываясь. Но они ненавидят свои особенности. А я вот уже не уверена. Вот почему я хотела с вами поговорить. Вы знаете, как это: быть не такой, как все. Знаете лучше всех нас, вместе взятых. Я не знаю, сколько вам лет?

– Тридцать восемь, – отвечаю я и вижу по ее лицу: она думала, будто я старше. Мне едва сравнялось семнадцать, когда я ее родила. Но карлики старятся быстро.

– Я хочу вас спросить: это нормально, что мне нравится мой хвост? Может, у меня что-то не то с головой? Если я упущу этот шанс, возможно, потом буду всю жизнь жалеть. Вы, наверное, всю жизнь мечтали о том, чтобы стать нормальной?

– Нет.

– Нет?

– Я мечтала о том, чтобы у меня было две головы. Или чтобы я была невидимкой. Или чтобы у меня был рыбий хвост вместо ног. Я хотела стать еще более ненормальной.

– Еще более ненормальной?

– Да.

– Правда? Поразительно! Расскажите мне…

– Мне надо идти.

Я хватаю пижамную куртку, сползаю со стула и на затекших ногах ковыляю в ванную.

– Ой, простите меня, я отняла у вас столько времени, вы, наверное, устали… Вы ведь еще придете, да? Может быть, завтра? Я как раз доработаю свои сегодняшние эскизы, и завтра можно уже приступать к серьезной работе.

Наконец я одна, у себя дома, за запертой дверью, стою и тупо таращусь в давно немытое окно. Я не могу делать вид, будто удивлена. Монахиня сразу мне так и сказала, когда я привезла к ним Миранду. Хорст, наш укротитель, остался снаружи, а я вошла внутрь, в комнату для посетителей. Я сидела, прижимая к себе маленькую Миранду. Ей тогда не исполнилось и года, и она все еще носила подгузники. Глотая слезы, я пыталась вести беседу с этой чистенькой и румяной монахиней, которая по телефону казалась такой радушной и доброй.

– В каком смысле, хвост? – Ее глаза вмиг похолодели. Она оттянула подгузник Миранды на попке. – Она у вас не слабоумная?

Миранда нахмурилась от прикосновения чужих рук и тревожно взглянула на меня. Когда монахиня стянула с нее подгузник до самых колен, Миранда закрыла глаза, открыла рот и расплакалась в голос.

– Просто маленький хвостик, – произнесла я.

Вошла медсестра, бодрая и жизнерадостная, с папкой-планшетом и бланками. Она умело подхватила Миранду на руки и стала ее развлекать, пока я, шмыгая носом, заполняла все необходимые документы. Монахиня что-то шепнула на ухо медсестре. Та незаметно заглянула под подгузник Миранды, не переставая напевать песенку про паучка, который карабкался по водосточной трубе.

Мы прошли в лазарет, где медсестра, продолжавшая напевать и читать детские стишки, раздела смеющуюся Миранду, осмотрела ее, послушала, посветила фонариком ей в ротик, сосчитала все пальчики и наконец легонько пощекотала свернутый колечком хвостик. Миранда рассмеялась еще пуще, а я словно окаменела.

– В ее случае операция будет сложной, зато потом ей станет легче жить, – уговаривала меня монахиня. – Представьте, каково ей будет среди нормальных детей. В бассейне, в душе… даже просто переодеться, когда соседки по комнате рядом… его не скроешь. А дети бывают жестокими.

– Нет! – рявкнула я. – Он останется. Не смейте его трогать.

Они спросили меня еще раз, через пять лет, когда я стояла в комнате для посетителей и наблюдала за Мирандой через окно.

– Она молится, чтобы его не было. Разве можно лишать собственного ребенка шанса на счастливую, нормальную жизнь?

Я молча смотрела, как Миранда со смехом съезжает с горки на детской площадке, пытаясь увидеть в ней живую любовь, которая была мертвой во мне.

– Она счастлива, – сказала я. – Вы мне так говорили, и я сама это вижу. Пусть хвост останется.

Но она его ненавидела.

Я забралась в свой чуланчик, плотно закрыла дверцу и долго лежала, свернувшись калачиком в темноте, и думала о мисс Лик. Ее странное хобби было мне не в новинку. Я уже видела что-то подобное.

Когда я просыпаюсь, на улице уже темно. Я иду в ванную и сую голову под струю холодной воды. Затем надеваю свитер, пальто, нахлобучиваю поверх парика вязаную шапку, спускаюсь вниз, шагаю мимо громких голосов из телевизора в комнате Лил и выхожу на улицу. Мне нужен автобус номер 17, идущий в центр.

Съежившись на сиденье в пустом автобусе, под бледными флуоресцентными лампами, я смотрю на картонную табличку, засунутую под сетку над окном. На табличке написано: «Не устраивайтесь поудобнее».

Я выхожу у торгового центра и направляюсь в сторону Старого города, к «Зеркальному дому». По дороге захожу в телефонную будку. В телефонной книге есть номера нескольких человек по фамилии Лик, но ни одной Мэри или М. Скорее всего, это вымышленное имя. Человек с таким хобби, как у нее, вряд ли стал бы называться своим настоящим именем.

Электронные часы в витрине тату-салона показывают ровно девять. Через два квартала я ищу наблюдательную позицию напротив стоянки у «Зеркального дома». Затененный вход в закрытый на ночь магазин кожаных изделий на углу дает хороший обзор стоянки, служебного входа и центрального входа в клуб. На тротуаре стоят мешки с мусором, ждут утренних мусорщиков. К двери ведут пять ступенек. Я сижу на верхней ступеньке и наблюдаю, как заполняется стоянка. Из машин выходят веселые компании и хихикающие парочки. В основном мужчины. Я считаю. Шестьдесят человек вошло в клуб, прежде чем один вышел оттуда. Мисс Лик пока не появлялась.

Я уже мерзну. Дождя как такового нет, но промозглая изморось постепенно просачивается под плащ. В отсветах городских огней низкие тучи похожи на тусклые лиловые синяки в небе. Над трехэтажным горизонтом Старого города возвышается офисная башня розовато-телесного цвета. Время от времени она почти полностью исчезает в наплывах темноты. Затекшие ноги болят.

Кем я себя возомнила? Что я здесь делаю? Тазобедренный сустав отзывается издевательской болью. Я продолжаю сидеть и наблюдать, чувствуя себя круглой дурой.

Через два часа появляется мисс Лик. Ее трудно не заметить. Шесть футов два дюйма и двести сорок фунтов в сером деловом костюме. Туфли на высоченных каблуках – огромные, как египетские пирамиды. Она пробегает через стоянку, съежившись под зонтом, и заходит в «Зеркальный дом» через служебный вход. Когда я ее вижу, мой пульс учащается, но как только она скрывается внутри, пульс возвращается к обычному неровному ритму.

Я жду еще час, и вот мисс Лик наконец выходит под резкий свет фонарей на стоянке. Смотрит вверх и решает не раскрывать зонт. Она стоит, запрокинув голову, и роется в карманах. Я поднимаюсь. Колени – одеревенелые и ненадежные. Я трясу ногами, пытаясь оживить застывшие суставы. Кровь постепенно разогревается. Мисс Лик проходит стоянку насквозь. Она осторожна, не оставит машину так близко к клубу. Она заворачивает за угол. Я ковыляю следом, по темной стороне улицы. Маленький бар закрывается, посетители выходят наружу. Их пьяные голоса на какое-то время перекрывают звук моих шаркающих шагов. В трех кварталах от «Зеркального дома» высокая женщина садится в шикарный черный автомобиль, припаркованный у донорского пункта. Я записываю номер машины – фломастером на запястье – и чувствую себя покорителем Азии.

Миранда закончит работу еще часа через два. Она поедет домой на такси. А я иду к автобусной остановке и, кажется, брежу от холода и облегчения, потому что на каждом углу мне чудится Миранда. Уже в автобусе, сидя у зачерненного светом окна, я переписываю номер автомобиля мисс Лик на старую квитанцию, валявшуюся у меня в кошельке. Цифры на запястье уже расплылись синими разводами, растворенные туманной сыростью и моим собственным по́том.

Следующим утром я выхожу на работу пораньше. Когда я забираюсь в автобус, какой-то ребенок неопределенного пола, вертящийся на руках у мамы, тычет в меня пальчиком и кричит: «Маленькая мама!» Женщина, держащая ребенка, густо краснеет, хватает малыша за руку и велит замолчать. Я разворачиваюсь, выхожу из автобуса и машу рукой водителю, мол, поезжай. Я иду на работу пешком.

По дороге я много думаю и прихожу к выводу, что номера, переписанные мной вчера, не имеют вообще никакого отношения к мисс Лик, о которой рассказывала Миранда. Сколько высоких женщин пользуются служебным входом «Зеркального дома»? Не исключено, что вчера я следила за каким-нибудь убедительным трансвеститом средних лет. Если «Лик» – это просто прикрытие, вымышленная фамилия, мои поиски грозят затянуться.

Я заглянула в отдел новостей и запросила данные по автомобильным номерам, потом начитала две пятнадцатисекундные рекламные заставки, одну для «Стерео Хэвен», вторую – для колбасных изделий «Сан-Ривер», записала третью часть «Беовульфа» для аудиокниги для слепых. Потом начался «Час историй», и только после него я проверила свой ящик для сообщений и нашла там компьютерную распечатку с данными по запросу. Владелица автомобиля: Мэри Т. Лик. Она не меняла имя для «Зеркального дома». Судя по адресу, она живет в дорогом, фешенебельном квартале в Уэст-Хиллс, прямо под Розовым садом.

Уже в лифте мне вдруг приходит в голову, что Миранда, возможно, ждет меня в холле в надежде снова обольстить, чтобы я ей позировала. Двери лифта открываются, я на секунду задерживаю дыхание, но Миранды там нет.

Я прохожу по мосту над асфальтовой рекой шоссе и направляюсь в библиотеку. Школа имени Линкольна располагается прямо за станцией метро. Там началась большая перемена, и школьники выбежали на улицу. Две девчонки с пронзительными голосами яростно спорят о чем-то на скамье Чарльза Диккенса рядом со входом в библиотеку. Я прохожу сквозь тяжелые деревянные двери и поднимаюсь по белой мраморной лестнице в зал с картотекой.

Для Мэри Т. Лик есть отдельная карточка, прямо перед Томасом Р. Ликом, ее отцом. Оба записаны на микрофильмы. Я поднимаюсь на два пролета, в читальный зал периодики, и нахожу аппарат для просмотра микрофильмов в самом дальнем и темном углу. У меня с собой стопка катушек с пленкой, на которую пересняты страницы старых газет.

Вот она, мрачная и неулыбчивая, в колонках светской хроники. Молоденькая Мэри Лик не улыбается на благотворительном мероприятии в охотничьем клубе. Мэри Лик хмурится, стоя между двумя жизнерадостными горгульями в городском клубе. Мэри Лик угрюмо взирает на коронацию Королевы праздника роз. Совсем юная Мэри Лик уныло стоит за спиной крупного лысого мужчины с остервенелым лицом – судя по заголовку статьи, это и есть Томас Р. Лик, – на торжественном открытии бассейна имени Томаса Р. Лика в спортклубе «ТАС».

В тексте вскользь упоминаются списки гостей, их наряды, меню банкетов. Наряды Мэри остаются без комментариев. Всегда и везде это один и тот же деловой костюм, темный и невыразительный.

Томас Р. Лик именуется королем быстрых обедов «Ликити сплит фуд», продовольственным магнатом и олигархом. На самом свежем и самом угрюмом снимке Мэри Лик мрачно смотрит на грузовик Армии спасения, нагруженный картонными коробками. «24 обеда ко Дню благодарения от «Ликити сплит фуд». В статье Мэри называют наследницей империи «Ликити сплит фуд», из чего можно заключить, что Томас Р. Лик отошел на страницу некрологов.

Вот она. Старик кормит собою червей, а дочь Мэри жертвует сотни обедов «Ликити сплит» социально неприемлемым личностям. В статье семилетней давности сообщается, что это первая благотворительная раздача за всю историю корпорации, со скромным намеком, что данное мероприятие, вероятно, «обозначает новую роль компании в будущем».

Я убираю в портфель распечатки статей и отправляюсь домой. У меня под дверью лежит записка. Карандашом – от Миранды. «Поднимайтесь ко мне, я буду вас рисовать».

Я стучу, дверь открывается сразу. Миранда стоит на пороге, такая высокая в обрамлении белого света.

– Наконец-то.

Она делает шаг ко мне.

– Сегодня я не могу. Есть кое-какие дела.

Миранда явно разочарована, хотя старается этого не показать. У меня сжимается сердце.

– Вы о чем-нибудь договорились с той женщиной, насчет хвоста?

Она не понимает, какая тут связь.

– Ну, никакой спешки нет. Она говорит, мы подождем до конца семестра.

– Чтобы решить?

– Нет. Чтобы сделать.

– Значит, вы все решили?

– Какого черта? Надо быть дурой, чтобы отказаться.

Ее вызывающий вид. Пренебрежительная усмешка. Наказание за то, что я не поступила в ее распоряжение. Я разворачиваюсь, борясь с дурнотой, и бреду к лестнице, держась за стену.

Миранда окликает меня:

– Когда вы сможете мне позировать? Завтра? После обеда? Мисс Макгарк?

Я неопределенно машу рукой, спускаюсь по лестнице, захожу к себе в квартиру и запираю дверь.

Хожу по комнате из угла в угол, скриплю зубами. Швыряю на пол парик и топчу его ногами. Почему я на нее так злюсь? Моя ярость пугает меня. Я – чудовище. Я хочу разорвать ее в клочья. Схватить за круглые розовые пятки и бить головой о стену, пока ее голова с этими яркими волосами не превратится в кровавую кашу. Я падаю на колени, сотрясаясь всем телом. Сплетаю пальцы в «замо́к», чтобы не начать ломать вещи. Я вдруг понимаю, что очень признательна этим монахиням, понимаю, что если бы Миранда все эти годы жила со мной, я бы точно убила ее – самонадеянную, глупую сучку, мою малышку, красавицу Миранду.

Все заканчивается тем, что я лежу, свернувшись калачиком, на полу и рыдаю, хватая ртом воздух. Никто не приходит утешить меня. Я лежу на полу, пока мне не становится скучно и очень неловко за подсохшую корку соплей, размазанных по щекам. Я так редко впадаю в ярость. А тут – уже дважды всего за два дня. Из-за Миранды.

Я принимаю душ, надеваю фланелевую ночную рубашку, развожу растворимый кофе горячей водой из-под крана и открываю окно, чтобы видеть, что происходит на улице. Полоска неба над переулком создает ощущение тяжести. Я сижу на подоконнике, пью свой смертоубийственный кофе и наблюдаю, как тень ползет вверх по глухой стене склада через дорогу. Слышно, как голуби воркуют на карнизе. Капли дождя разбивают гладь большой лужи на крыше гаража под моим окном.

Внизу звонит телефон, а потом умолкает. Раздается пронзительный голос Лил: «Сорок перваааая!» – наверху хлопает дверь, и рыжеволосый бенедиктинец-расстрига бежит вниз по лестнице, грохоча, как лавина. В трубах журчит. Это включили отопление.

Я вытаскиваю из шкафа старый большой чемодан, бывший костюмерный кофр. Открываю его и достаю «шкатулку Миранды», как я ее называю, хотя Миранды в этой «шкатулке» – всего ничего. Все помещается в неглубокой картонной коробке. Школьные фотографии. Стопочка табелей успеваемости. Письма от сестры Т., приходившие четыре раза в год на протяжении шестнадцати лет. Отзывы воспитателей: «Миранда читает, опережая общий уровень класса на два года. У нее легкий, веселый нрав, но при этом она упряма и имеет наклонности к непослушанию». Результаты экзаменов. Список прививок. Медицинская справка о перенесенной ветрянке. Возмущенное письмо, обернутое вокруг печатного бланка с результатами медосмотра.

В тот год ей исполнилось пятнадцать, и она сбежала из монастыря. Связалась с каким-то гитаристом-оккультистом, подрабатывавшим шофером в курьерской службе «Юнайтед парсел», который прятал ее в своей «богемной», как было сказано в письме, квартире три недели, пока ей не сделалось скучно и она не вернулась в приют. Миранда ничуть не раскаивалась в содеянном, по словам монахини, и была далеко не девственницей, по словам доктора. Пресвятая Дева Мария уберегла ее от беременности и нехороших болезней. Ей грозили исключением из приюта и переводом в интернат для трудных подростков. В итоге мои ежемесячные выплаты монастырю выросли в полтора раза, и Миранда осталась у них.

Я хорошо помню, что чувствовала, получив это сердитое письмо. Мне было страшно за нее, но в то же время в душе возник какой-то странный восторг, словно этот дерзкий побег стал победой ее вольной природы над строгим порядком, внушаемым с детства. Я положила в коробку тонкую стопку рисунков, которые мне подарила Миранда, закрыла крышку, вынула коробку из кофра и отложила в сторону.

Весь кофр заполнен подборками вырезок, толстыми пачками, обернутыми в черный пластик. Фотографии. Аудиозаписи. Толстый рулон цирковых афиш, скрепленный высохшими ломкими резинками.

Эти хрупкие, легковоспламеняющиеся бумаги – все, что осталось от моей жизни. Это история происхождения Миранды. Ее истоки и корни. Она живет и не знает, что было причиной ее появления на свет. Она представляет себя одинокой и уникальной. Она не знает, что является частью – и результатом – сил, которые сформировались задолго до ее рождения.

Может, она и вправду решила избавиться от хвоста. Или это просто слова? Она не знает его значения и не понимает, чем он ценен. Но что-то у нее в душе болит, предупреждая ее.

Я вытаскиваю из рулона верхнюю афишу. Бумага сухая и жесткая, она скорее сломается, чем порвется. Я осторожно разворачиваю афишу на заплесневелом ковре и, чтобы она не свернулась обратно, придавливаю уголки тяжелыми стопками бумаг, обернутых черным пластиком.

Передо мной предстает семейство Биневски, в блестящих белых одеждах, на салатовом с синими пятнами фоне. Они улыбаются. Здесь, на этой афише, они по-прежнему вместе. Все члены семьи выстроились в живую пирамиду, в основании которой стоит Цыпа в его короткий период «Фортунато – самый сильный ребенок на свете». Папа «зарезал» эти афиши вместе с номером Цыпы прежде, чем публика увидела и то, и другое. Но это мой самый любимый семейный портрет. Шестилетний Цыпа, с его золотистыми волосами и прелестной улыбкой, стоит в самом низу, вытянув руки вверх. У него на ладонях стоят наши родители. Очаровательная Хрустальная Лил замерла в откровенно эротичной позе, подняв одну стройную ногу над головой, в объятиях красавца «Ала, инспектора манежа», нашего папы, Алоизия Биневски, в высоких сапогах и белых галифе. Их улыбки в желтых лучах прожекторов словно уносятся вверх, к нашей звезде, нашему сокровищу: «Артуро, удивительный Водяной мальчик» плывет в штрихах синей воды, расправив ласты, как ангельские крылья, в правом верхнем углу, его голый череп сияет в ореоле света. В левом углу из взвихренного синего фона вырастают клавиши фортепьяно. «Блистательные музыкантши, сиамские близнецы, Электра и Ифигения». Элли и Ифи. Их длинные черные волосы гладко зачесаны и собраны в пучки на затылке, их тонкие белые руки переплетены, бледные лица будто светятся изнутри, фиолетовые глаза сияют.

Я тоже там есть. «Альбиноска Олимпия», стоящая боком, чтобы был виден горб. Лысая голова кокетливо склонена набок. Олимпия на афише делает реверанс, одной рукой указывая на чудесного Цыпу и его великолепную ношу. Цыпе тогда было шесть, мне – двенадцать, но он был выше меня на голову. По верху афиши тянется выгнутая дугой надпись, искрящаяся блестками: «Фантастические Биневски».

На школьной фотографии из выпускного класса лицо Миранды – точно такого же размера, как лица Биневски на афише. Я прикладываю фотографию рядом с Цыпой, с Арти, с папой Алом. Миранда похожа на Арти. Те же высокие скулы Биневски, те же монгольские глаза. Увидит ли она это когда-нибудь?

Книга II

Твой дракон: уход, кормление и опознание по испражнениям

Глава 4

Папины розы

В личном деле Олимпии Макгарк в базе данных кадрового отдела Радио-KBNK записано: «Выразительное чтение, четкая дикция, хорошо поставленный голос, умение выступать с микрофоном; прошла обучение у Алоизия Биневски», – как я уверенно и спокойно указала в своем резюме, словно каждый уважающий себе диктор должен знать имя мастера.

Я словно воочию вижу, как папа сидит за микшерным пультом в дальнем конце шатра, поправляет наушники и свирепо глядит на меня, стоящую на сцене на одной ноге перед стареньким ободранным микрофоном. Папа кричал: «Уныло и пресно!» – на мою пятидесятую попытку сказать «Проходите сюда, уважаемые!». Или беспощадно меня передразнивал: «Тра-та-та, тра-та-та!» – если я впадала в монотонный ритм на «Потрясающее откровение из тайных глубин науки».

– Шевели губами, горе мое! – стонал папа. Или: – Хватит изображать мышиный пердеж. Делай посыл.

– Это живой духовой инструмент! Называется голос! А не гребешок, завернутый в вощеную бумажку! Я дал тебе хороший голос, это дар моей любви твоему щупленькому, ни на что не пригодному тельцу, а посему, будь добра, пользуйся им, как должно!

А я ужасно хочу в туалет – кашляю в микрофон, когда уставшее горло саднит, – глаза щиплет от слез, губы и подбородок дрожат от расстройства из-за папиной ярости. Мягкий перезвон фортепьянных струн, Электра – в низком регистре, Ифи – в высоком, и мамин голос считает: «И раз, и два…» У близнецов урок музыки в трейлере. Булькающий гул насосов, фильтрующих воду в стеклянном баке моего брата Арти, Водяного мальчика. И лицо маленького Фортунато, словно затуманенная луна, глядит на меня из темноты на балконе над папиным пультом.

Если же у меня наконец получалось сделать все правильно и пройти все свои реплики от «Подходите, дамы и господа» до «Удивительные и неповторимые причуды природы по цене одного пережаренного хотдога» без единого взрыва ярости от моего нежно любимого папы, он сгребал меня в охапку, сажал к себе на плечо, где я могла ухватиться двумя руками за его роскошную шевелюру, и выносил из полутемного шатра в яркий солнечный свет. Золотистая голова Фортунато мелькала далеко-далеко внизу, и мы проходили вдоль длинного ряда ярмарочных палаток, я смеялась и махала руками рыжеволосым девчонкам, продававшим леденцы на палочках. Беззубый старик – смотритель колеса обозрения и укротитель Хорст молча кивали, выслушав папины распоряжения, и я слышала, чувствовала, как его зычный голос грохочет у меня из-под ног: «Сегодня эта козявочка отлично справилась на занятии».

Забавно, что я зарабатываю на жизнь чтением. Меня это смешит потому, что раньше я не любила читать. Книги меня пугали.

Арти же – наоборот. Он читал постоянно, читал все подряд, но больше всего ему нравились истории о привидениях, мистика и ужасы.

Когда мы были еще детьми, именно я переворачивала ему страницы. Он читал, лежа в постели, читал допоздна, когда все уже спали. Я лежала рядом, держала лампу, переворачивала страницы и наблюдала, как его взгляд перемещается по листу стремительными рывками. Чтение книг – занятие тихое, но только не для Арти. Он ворочался, кряхтел, вскрикивал и бормотал себе под нос. Он тогда пребывал в очередной туалетной фазе. «Серо-буро-малиновая дырка в заднице» – таково было его выражение удовольствия. «Дерьма-пирога» означало досаду.

– Тебе не снятся кошмары? – однажды спросила я. – Не страшно читать такое на ночь? Эти книги пишут специально, чтобы пугать.

– Совсем не страшно. Их пишут нормальные, чтобы пугать нормальных. Знаешь, кто эти чудища, демоны и злые духи? Это мы. Мы с тобой. Мы являемся нормальными в кошмарных снах. Тварь, что таится на колокольне и загрызает до смерти мальчиков-певчих, – это ты, Оли. Тварь, которая обитает в шкафу и выпивает жизнь спящих детишек, – это я. Шорохи в придорожных кустах, странные вопли в ночи на пустынной дороге, леденящие кровь одиноких прохожих, – это наши близнецы поют гаммы, пока ищут ягоды. И не надо качать головой! Эти книги многому меня научили. Они меня не пугают, потому что они обо мне. Переверни-ка страницу.

Наверное, нехорошо так говорить, но лучше всего нам жилось до рождения Цыпы. Все было проще. Папа рассказывал нам про тяжелые времена. О том, как Арти принес успех цирку, и Элли с Ифи тоже помогли нам подняться, и поскольку наш папа был добрым, внимательным человеком, он не забывал добавлять, что даже Оли «внесла свою лепту». Мы работали чуть ли не круглые сутки, но это было нормально.

По утрам мы наслаждались бездельем. После уроков и перед началом дневных представлений в два часа были свободны как ветер. Папа скрепил два куска старой автомобильной шины нейлоновым тросом и приладил к ним ремешки, надевавшиеся на передние и задние плавники Арти. В такой броне из плотной резины от подбородка до живота Арти мог ползать почти везде.

Папа считал, что мы должны сохранять таинственность и горожанам не следует видеть нас просто так, бесплатно. Но в сельской местности нам разрешалось ходить куда угодно при условии, что мы будем держаться вместе.

– А ну-ка, засранцы, слезайте с дерева, ко всем чертям!

Фермер щелкнул в воздухе широким ремнем, сложенным вдвое. Свистящий звук взвился вверх – прямо к нам, притаившимся сведи ветвей. Арти прижался виском к стволу вишни и поглядел вниз на мужчину с ремнем. Это был крепкий, суровый старик. Его взгляд метнулся в мою сторону, стоило мне лишь легонечко пошевелиться. Я пригнулась, прячась среди листвы, и ремень щелкнул снова. Листья тряслись мелкой дрожью на ветке прямо у меня над головой, где сидели Элли и Ифи. Сейчас они приумолкли – испуганные, как всегда, – а до этого препирались, сколько вишен могут съесть на двоих, пока у них не прихватит живот и не случится понос. Наверное, их звонкие голоса и привлекли внимание этого старого скупердяя.

– Слезайте немедленно, или я сам к вам залезу!

Его голос звучал не так уж и сердито. Старик стоял чуть поодаль. Ему хватило ума не приближаться к дереву, откуда в него могли чем-нибудь кинуть.

Губы Арти приблизились к моему уху:

– Ты – первая. Потом – Элли и Ифи. Он думает, это соседские детишки.

Я стиснула горло и крикнула тоненьким, глупеньким голоском:

– Мы спускаемся, мистер, не надо нас бить!

Я сняла темные очки и высунула голову из листвы, чтобы фермер увидел мои уши, торчащие из-под вязаной шапочки. Я прищурилась, чтобы он не разобрал цвет моих глаз. Старик впился в меня пронзительным взглядом. Уголок рта скривился, готовясь выдать плевок.

– Щас я вам задницы-то надеру!

– Нам надо помочь братику, мистер, мы сейчас!

Арти вытянул шею и сомкнул челюсти на последней веточке с вишнями, которую я для него держала. Я потихоньку полезла вниз.

– Элли, – крикнула я погромче, чтобы фермер услышал. – Ифи, помогите мне снять Арти.

Из ветвей показалась длинная нога в белой кроссовке и розовом спущенном носке. Я украдкой взглянула на фермера. Он снова щелкнул ремнем о свой высокий резиновый сапог. Он наблюдал, но теперь немного расслабился. Девчоночьи имена размягчили стариковское сердце. Тоненькое «Не надо нас бить, мистер» его обезоружило.

– Осторожнее!

Ифи встревоженно смотрела на меня сверху, пока Элли готовилась начать спуск. Арти тихонько шепнул им обеим:

– Оли спускается первой. Потом вы меня передаете ей и спускаетесь сами.

– Мы спускаемся, мистер! – крикнула я и скользнула вниз по стволу, цепляясь пальцами рук и ног за глубокие трещины в коре.

Я спустилась со стороны, противоположной той, где стоял грозный старик с ремнем. Встав ногами на землю, я отступила на шаг и наклонилась вперед. Моя шапочка зацепилась за дерево и слетела. Я подняла руки, готовясь подхватить Арти, и услышала, как старый хрыч закряхтел. Он увидел мой горб и лысую голову. Близняшки спускали Арти вниз тремя руками, а четвертой рукой обнимали ствол. Арти скользнул вниз, шурша одеждой по коре. Я обхватила его за бедра, прижала к груди, и он съехал по моему животу на землю. Близняшки полезли вниз, поглядывая на фермера с обеих сторон ствола. Я обернулась к старику. Он прищурился, глядя на нас с подозрением и удивлением. Арти двинулся в его сторону. Я поскакала вприпрыжку следом. Близняшки догнали нас, и Элли взяла меня за руку. Старик попятился и грохнулся задницей на траву. Ремень выпал из его ослабевшей руки. Мы быстро прошли мимо фермера, прочь из его вишневого сада.

Вечером, лежа в постели, я поняла, что Арти все рассчитал очень умно. Именно порядок нашего появления и сразил старика. Он стоял, грозно щелкал ремнем и посмеивался насчет очередной компании ребятишек, забравшихся в его сад. Он уже мысленно репетировал, как будет рассказывать жене о сегодняшнем случае, когда они сядут ужинать в кухне и он за столом снимет шляпу, обнаружив полоску бледной незагорелой кожи под самыми волосами.

«Поймал сегодня в вишневом саду внучат Джетро, – сказал бы фермер. – Все на одном дереве, как их отец с его сестрицей двадцать лет назад». – Они с женой улыбнулись бы друг другу, и она подлила бы ему кофе со льдом и произнесла: «Что ж, будем надеяться, ты не слишком сильно их напугал». Но все получилось не так, как ему представлялось. Мы спустились с дерева и сразили его наповал. Сначала я, скрюченная и горбатая, в вязаной шапочке, кое-как нахлобученной на лысую голову, а после у старика было всего две секунды, чтобы осознать, как выглядит Арти, как передвигается и, самое главное, в каком направлении он движется. Будь мы только вдвоем, фермер, возможно, задал бы нам жару. Но с нами находились две девочки с черными, как ночь, волосами, молочной кожей и фиалковыми глазами – две девочки с одной на двоих парой ног в спущенных розовых носочках. Старик тридцать лет гонял из своего сада соседских детишек, но такого не видел еще никогда. Я сомневаюсь, что он станет рассказывать об этом случае кому бы то ни было.

Арти дернул головой и сердито уставился на меня. Высокие скулы проступили еще острее под туго натянутой кожей, под скулами пролегли темные тени. Ярость.

– Подними меня. Сейчас же.

Он был тяжелым, но я поднатужилась, подняла его вертикально, прижимая к себе двумя руками, потом согнулась в три погибели и взвалила Арти на плечо. Его голова и грудь смотрели назад, его круглые ягодицы выгибались у меня в руках.

– Ненавижу высокую траву. Ненавижу. – Его голос вонзался мне в левое ухо, пока мы медленно продвигались по полю. – Сама попробуй ползти по траве, где змеи прямо под носом. И коровье дерьмо.

Арти всегда разговаривал с публикой. Это придавало его выступлениям особое очарование, когда он – существо неземного вида, полузверь, полумиф – выныривал на поверхность, клал подбородок на край своего стеклянного бака и разговаривал «как все люди». Только он был не такой, как все люди.

Поначалу, когда Арти был совсем маленьким, Ал представлял его зрителям и говорил за него. Но Арти сделался старше и стал справляться самостоятельно. Уже очень скоро Ал отошел на второй план. Теперь он стоял у входа в шатер и зазывал публику.

Арти начинал с истолкований своих физических данных, но вскоре открыл для себя силу туманных речений и сентиментального вздора. Слащавые стишки с дешевых поздравительных открыток, звучащие вычурным речитативом из уст столь курьезного маленького уродца в освещенном прожекторами огромном аквариуме, неизменно имели успех у публики.

Арти с папой экспериментировали. Представление Арти менялось по мелочам: розовый свет вместо красного, – а иногда и по-крупному. Оно всегда проходило в шатре с рядами сидений для зрителей. Все внимание было направлено на Арти и его огромный аквариум. Какое-то время Арти исполнял «сухопутный выход». Он выползал на платформу над баком с водой и оттуда нырял. Потом решил, что зрителям нравится думать, будто он живет в воде постоянно, может, даже дышит в воде, как рыба. После этого он всегда представал перед публикой сразу в воде. Арти прятался за непрозрачным экраном и по папиному сигналу выплывал в освещенную часть аквариума. Когда ему надоело мокнуть в ожидании, он попросил, чтобы в донце бака с водой соорудили трубу-тоннель, и после этого ждал за сценой, на воздухе, а в нужный момент эффектно выплывал перед изумленной публикой. Арти «выстреливал» вверх в окружении подсвеченных пузырьков воздуха под записанные на пленку фанфары. Это мгновенно заводило публику.

Со временем Арти наскучила жаберная иллюзия мальчика-водяного, и в артурианский период он представал перед паствой (в отдалении, сидя в гольф-каре) на суше. Но это было позднее, а сначала он достаточно долго держался за свой водяной образ.

Как он однажды заметил с горечью, его облик был не настолько экстравагантным, чтобы удерживать внимание публики двадцать минут (именно столько длились его представления на начальном этапе), просто лежа на помосте и позволяя себя разглядывать. Надо было что-то делать. Тюленьи трюки с мячом, с которыми он выступал в раннем детстве, очень скоро ему надоели. Арти сосредоточился на плавании. Ярко освещенный гигантский аквариум в полутемном шатре был центром внимания. Движения Арти в колышущейся воде завораживали, гипнотизировали. Люди смотрели на воду и на плывущего странного мальчика, как смотрят на пламя. Стеклянная преграда между Арти и зрителями подчеркивала его необычность и снимала опасения почтеннейшей публики.

– Так я для них безопасен, – рассуждал Арти вслух. – Они могут расслабиться. Знают, что я не прыгну к ним на колени. (Арти часто ехидничал насчет коленей, поскольку у него самого их не было.)

– Это преступное расточительство: поражать воображение простаков и ничего с ними не делать, – сокрушался он.

Арти стал учиться красиво говорить. Декламировал стихи и цитировал слащавых философов, рассуждавших о человеческой природе. Папа хотел, чтобы Арти стал комиком и смешил публику. Ему казалось, что в исполнении Водяного мальчика это будет уникальный номер. Но Арти подобное не увлекало.

– Не хочу, чтобы эти придурки смеялись надо мной, – огрызался он. – Я хочу, чтобы они поражались, может быть, даже боялись меня, но смеяться они не будут. Ну, разве что иногда, потому что я остроумный, да. Но я им не клоун.

Редкие шутки Арти, коротенькие передышки в напряженно-мистических выступлениях, всегда были сдержанными, язвительными и направленными вовне. Он никогда не смеялся над собой.

Его туманные речи были густо замешены на эзотерике.

– Они хотят, чтобы их пугали и поражали. Для того они сюда и идут, – объяснял он.

Постепенно – и неизбежно – Арти открыл в себе оракула. «Оракула создает тот, кто задает вопрос и думает, будто слышит ответ». Арти прочитал много книг по восточной философии, и однажды, когда он с серьезным видом пересказывал их содержание, изливая восточную мудрость через край своего аквариума, какая-то бледная женщина, сидевшая в зале, поднялась и спросила, жив ли ее пятнадцатилетний сын, который полгода назад сбежал из дома.

Не задумавшись ни на секунду, без единой заминки Арти ответил:

– По ночам он рыдает в подушку и тоскует по дому, а днем работает, как настоящий мужчина, и молчит о своих переживаниях.

Женщина заголосила:

– Спасибо, спасибо, благослови тебя Бог! – И бросилась к выходу, рыдая и громко сморкаясь в носовой платок.

Наверное, она рассказала своим подругам, потому что на следующих двух представлениях вопросы от зрителей сыпались градом, и Арти отвечал на них. Все так же спонтанно и так же туманно.

Он подрядил рыжеволосую девчонку, продававшую билеты, раздавать зрителем картонные карточки, чтобы записывать на них вопросы. Его выступления теперь явственно отдавали хиромантией и гаданием «любит – не любит». Папа заказал несколько тысяч афиш «Спросите у Водяного мальчика».

Я не особенно хорошо знала близняшек. Наверное, Арти был прав, утверждая, что я им завидую. Они были такими прелестными и обаятельными. Их любила вся труппа. Их любила нормальная публика. В городах, где мы давали представления, молодые девчонки приходили на выступления близняшек, одетые в одну на двоих длинную юбку, подражая Элли и Ифи. Разумеется, Арти был отнюдь не в восторге от их бешеной популярности. Но он знал, как их расколоть. Для меня они были недосягаемы. Они все делали сами и не нуждались в моей помощи. Ифи всегда относилась ко мне по-доброму. Она ко всем относилась по-доброму. Но Элли держалась со мной отстраненно, мол, знай свое место, малявка. Они были полностью самодостаточны. И не нуждались ни в ком, кроме друг друга. Элли с ее твердым, «зубастым» характером управляла их телом.

Я помню Лил с ворохом костюмов в одной руке и пакетом попкорна в другой. Она стояла посреди нашего маленького парка аттракционов и строго мне выговаривала:

– Когда мы говорим об Элли и Ифи, Олимпия, то используем союз «и». Мы не говорим: «Элли с Ифи». Мы говорим: «Элли и Ифи».

Если стоять к ним лицом, Элли была слева, а Ифи – справа. Элли была правшой, Ифи – левшой. Но Ифи шагала правой ногой, а Элли – левой. Если дернуть Элли за волосы, Ифи тоже визжала. Если поцеловать Ифи в щеку, Элли улыбалась. Когда Элли сильно обожгла руку о машину для приготовления попкорна, Ифи тоже рыдала в голос и всю ночь не могла уснуть из-за боли. Они двигались грациозно и хорошо танцевали. У них были отдельные сердца, но одна на двоих кровеносная система, отдельные желудки, но общий кишечник. У них была одна печень и один комплект почек. У них было два мозга и две нервные системы, причудливым образом связанные между собой. Вдвоем они ели чуть больше, чем съел бы нормальный ребенок их комплекции и роста.

Джонатан Томаини, выпускник музыкального училища, с неопрятными сальными волосами, который взялся учить близняшек игре на фортепьяно после того, как они переросли уроки Лил, говорил, что Ифи – мелодия, а Элли – исключительно ритм. Обе хорошо пели. У обеих было сопрано.

Арти предполагал, что их два мозга действуют, как правое и левое полушария одного мозга.

Если Элли хотела наказать Ифи, она ела то, что было не слишком полезно для них обеих. Ифи понуро молчала и не ела вообще ничего. Больше всего Элли любила изводить сестру сыром. Ифи страшно боялась запоров.

Элли разнообразила издевательства, поглощая шоколад в неимоверных количествах, хотя шоколад не любила, и от него у нее высыпали угри. Прыщи были очень заметны на их молочно-белой коже. Ифи обожала шоколад, но не ела его, опасаясь прыщей. Когда Элли объедалась шоколадом, на Ифи это никак не отражалось. Наказание заключалось в том, что Ифи приходилось спать рядом с прыщавым лицом Элли и постоянно видеть перед глазами гнойные бугорки.

Ифи жалела всех, кто не близняшки. Элли меня презирала.

Близняшки души не чаяли в Цыпе. Он тоже обожал их. Лил и Ала мы просто любили. Но с Арти все было иначе. Это был совершенно особый случай. Он завораживал Ифи и пугал Элли. Та рычала на всех, кто мог отвлечь от нее внимание Ифи. Все остальные не представляли для нее реальной угрозы. Но Арти был опасен. Он заигрывал с Ифи. Он с ней играл.

Элли его ненавидела. Иногда она вела себя так, словно Арти мог оторвать от нее Ифи.

Семейный мавзолей Биневски располагался в огромном трейлере длиной в пятьдесят футов, с дверями на обоих концах. Входной билет стоил доллар. Вывеска над входом гласила: «Загадочные мутанты». И ниже, буквами чуть поменьше: «Музей передового искусства природы». Мы называли его Яслями. Как и все остальное в «Фабьюлоне Биневски», Ясли с годами менялись и прирастали. Они начинались с шести громадных стеклянных банок вместимостью в двадцать галлонов, и эти банки – каждая со своей собственной скрытой подсветкой и включавшейся нажатием кнопки объяснительной аудиозаписью – всегда оставались ядром экспозиции.

Ясли были идеей Хрустальной Лил, и она ими заведовала. Она приходила туда каждое утро, до открытия цирка, и ласково протирала банки жидкостью для чистки стекол. Позднее, когда Ал решил добавить чучела животных, ему пришлось согласовывать это с Лил. Она согласилась, но при условии, чтобы у входа устроили лабиринт и чтобы шесть банок остались бы главными экспонатами мавзолея.

«Зверинец» из чучел животных в подсвеченных стеклянных витринах представлял собой стандартный набор двухголовых телят, шестилапых куриц и прочих диковин вроде скелета треххвостой кошки. Единственным живым экспонатом были три лысые курицы, приобретенные Алом на птицеферме у человека, который вывел породу без перьев, чтобы экономить на ощипывании. Лысые куры не продавались, поскольку клиенты привыкли к пупырчатой «куриной коже», получающейся, когда выдергивают перья. Гладкая кожа не вызывала у них доверия. Три купленные папой курицы были бодры, веселы и упитанны, с мясистыми гребешками и сережками. Они прожили у нас два года, а потом Лил нашла их мертвые тушки в дальнем углу клетки. Все три птицы скончались буквально за ночь, побежденные неким микроскопическим недругом новаторских разработок. Ал отдал тушки таксидермисту, и готовые чучела поместили в ту же самую клетку. Одна курица стояла, наклонившись к земле и вытянув шею, словно собиралась клевать солому, которую больше не надо было менять. Вторая стояла настороже, косясь на зрителей желтым стеклянным глазом. Одна лапа поднята, будто готовится сделать шаг. Третья курица сидела в углу, сунув голову под расправленное крыло, видимо, в поисках насекомых.

После завтрака Лил принимала таблетки и шла в Ясли с бутылочкой жидкости для чистки стекол. Темно-зеленые стены и пол мыли уборщицы, но стекла она протирала сама. Иногда ей помогала я, порой – близнецы. Но чаще всего Лил справлялась сама. Она быстро, но тщательно протирала все стеклянные витрины в лабиринте, однако это была не основная причина ее ежедневных походов в Ясли. Лил приходила туда, чтобы проведать «детишек», как она их называла. В банках хранились неудачи Ала.

– И мои тоже, – всегда добавляла Лил.

Она брызгала на банки жидкостью для мытья стекол и чистила их до блеска. И пока Лил протирала банки, она что-то тихонечко говорила: то ли созданиям, плавающим за стеклом, то ли неким мысленным образам у себя в голове. Она вспоминала названия таблеток, которые Ал предписывал ей на беременность каждым из них, и обстоятельства их рождения.

Четверо ее детей родились мертвыми: Клиффорд, Мэйпл, Янус и Кулачок.

– Мы всем сообщаем, что наш первенец – Арти, но фактически первым был Янус, – говорила Лил, вглядываясь в прозрачную жидкость, наполнявшую банку, в которой плавала крошечная съежившаяся фигурка.

Янус всегда был моим любимцем. Его маленькую головку покрывал черный кудрявый пушок, а спящее личико было невероятно милым. Его вторая голова на коротенькой шее вырастала из копчика – такая же круглая и симпатичная, с таким же черным пушком. Задний братик щурился в непрестанном удивлении на крошечные ягодицы у себя под носом. Меня завораживали четыре малюсеньких глаза с густыми ресничками, и я задавалась вопросом: как бы эти двое ладили между собой, если бы Янус выжил? Тоже цапались бы постоянно, как Элли и Ифи? Они не могли бы увидеть друг друга, разве что стоя боком к зеркалу. Возможно, верхняя голова стала бы главной и вечно шпыняла бы заднего братца.

Больше всех Лил носилась с Мэйпл, напоминавшей большую всклокоченную губку. У Мэйпл было два глаза, но совершенно разных. Лил утверждала, что у Мэйпл нет костей. Они с Алом решили, что это девочка, потому что не смогли найти пенис. Лил точно так же вздыхала и причитала над Клиффордом. Тот походил на высокий противень, наполненный вывернутыми наружу внутренностями, с прикрепленной к нему обезьяньей головой. Мы с близнецами так его и называли: Противень, – когда мамы не было рядом.

Кулачок родился недоношенным, однако было понятно, почему ему дали такое имя.

– Я носила его пять месяцев, – сообщила Лил, и это было ее оправдание в том, что она проводила чуть меньше времени у его банки.

Эппл и Леона немного пожили на свете и умерли вне материнской утробы. Эппл была крупной, но абсолютно безмозглой. Она напоминала тибетского херувимчика. Ее жесткие черные волосы начинали расти прямо над расфокусированными глазами. Я смутно помню, как она спала в верхнем ящике большого комода Лил. Она совсем не двигалась. У нее двигались только веки и губы, и исправно опорожнялся кишечник. Ее глаза так и не сфокусировались и смотрели в разные стороны. Лил кормила ее из бутылочки, меняла подгузники и мыла дряблое тельце три-четыре раза в день. Разговаривала с ней, гладила ее, махала игрушками у нее перед глазами, но все без толку. Эппл ни на что не реагировала. Она только толстела и распространяла вокруг себя запах застарелой мочи. Она умерла двух лет от роду. Ей на лицо упала подушка.

Арти всегда утверждал, будто это дело рук Ала. Элли и Ифи возмущенно визжали, когда он так говорил, а я трясла головой и спешила сменить тему, но мы никогда не спрашивали об этом у Лил. И уж конечно, не спрашивали у Ала.

Банка Леоны стояла последней, у самого выхода. Лучи четырех прожекторов пронзали формалин, в котором плавало ее тельце. Лил обычно подолгу задерживалась у банки с Леоной, и однажды я видела, как она плачет, прижавшись лбом к стеклу. «Мы возлагали на нее большие надежды», – причитала она. Табличка на банке Леоны гласила: «Девочка-ящерица», – и выглядела она соответствующе. У нее была плоская, вытянутая вперед голова, переходившая в длинную шею при полном отсутствии подбородка. Ее большой мясистый хвост, толщиной с ногу у основания, сужался к кончику. Ее кожа слегка отливала зеленым, но я подозревала, что Арти был прав, считая, что Ал собственноручно раскрасил Леону, когда она умерла.

– Ей было всего семь месяцев, – вздыхала Лил. – Мы так и не поняли, от чего она умерла.

Отдельный прожектор освещал вывеску на стене в комнате, где стояли банки. Коричневыми чернилами, каллиграфическим почерком на плотной кремовой бумаге: «ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СУЩЕСТВА. РОЖДЕНЫ ОТ НОРМАЛЬНЫХ РОДИТЕЛЕЙ».

– Вы всегда должны помнить, что это ваши братики и сестрички, – говорила Лил. – Вы должны заботиться о них и следить, чтобы с ними ничего не произошло.

Предполагалось, что мы с близняшками обязаны взять на себя заботу о банках, если с Лил что-нибудь случится. О Цыпе и Арти речи не шло. На них подобная обязанность не возлагалась.

Однако именно Арти заметил, что малыши в банках всплывают вверх, когда начинается дождь, и опускаются на дно, если небо ясное. Ал никогда не заходил в Ясли, но каждое утро спрашивал Лил, какой там прогноз погоды, когда она возвращалась оттуда.

Глава 5

Убийца, робкий и криворукий

Лиллиан Хинчклифф Биневски, будучи на девятом месяце беременности самым экстравагантным из всех эпатажных экспериментов четы Биневски, Хрустальная Лил, который изрядно наскучил и собственный огромный живот, и крошечный городок Куз-Бэй, штат Орегон, наша мама Лил, взбешенная поломкой генератора, из-за чего цирк закрылся в ожидании новой катушки, которую должны были поставить сегодня вечером, сидела за складным обеденным столом в жилом прицепе Биневски, сидела-сидела и вдруг решила взять микроавтобус и съездить в ближайший торговый центр за эластичной тканью в серебряных блестках, чтобы сшить детям костюмы в едином стиле. И костюм для себя, со шлейфом из белого тюля – когда ее живот вновь станет плоским.

– Арти, солнышко! – позвала она, затушив сигарету в недоеденном завтраке из пророщенной пшеницы в своей синей миске. Артуро, Водяной мальчик, был в ванной и открыл дверь только через минуту. – Арти, солнышко. Мы едем в торговый центр. Оли, малышка, помоги ему собраться. Мы поедем все вместе.

Розовоглазая Олимпия, маленькая непоседа шести лет от роду, отложила журнал «Нэшнл географик» и вскарабкалась на диванчик у стены, чтобы снять с крючка резиновую «броню» Арти. Артуро что-то недовольно бормотал себе под нос, а Лил сломала длинный розовый ноготь, надевая босоножки.

– Я тебя не слышу, Арти. Не забудь сходить в туалет перед дорогой.

– Я говорю, – Арти подполз к Лил и улегся на полу, глядя на длинные элегантные ногти у нее на ногах, – я говорю, думаешь, это хорошая мысль, чтобы ехать всем вместе?

Лил перешагнула через него и открыла входную дверь.

– Элли-Ифи! – закричала она.

Из трейлера, стоявшего рядом с нашим жилым прицепом, донесся фрагмент «Лунной сонаты» в четыре руки и ответный возглас Ифигении.

– Идите сюда, цыплятки!

Соната оборвалась, и Лил взяла ключи от микроавтобуса из пепельницы в виде Будды на книжной полке.

– Не надо покрышек, – произнес Арти. – Я поеду в коляске. Так проще на публике.

В этот жаркий и беспокойный день Верн Богнер заехал заправить пикап на первой же бензоколонке, ближайшей к охотничьему лагерю. Он уже был здесь однажды, по дороге туда, когда покупал керосин для фонаря. Старик, владелец заправки, залил бензин в бак, следя за счетчиком на колонке.

– Рано вы уезжаете! Уже отстреляли свою лицензию? – крикнул он Верну.

Верн угрюмо смотрел вперед сквозь лобовое стекло. Видно же, что багажник пикапа пустой. Вот же борзой старый хрыч. Иногда человеку нужно просто поехать в лес, посидеть у костра, уговорить пару баночек пива в тишине и покое.

Верн Богнер пять лет проработал менеджером отдела овощей и фруктов в супермаркете в Сил-Бэе и три года до этого – помощником менеджера. Как Верн объяснит все подробно годы спустя, именно в это время его жизнь дала трещину. Все валилось из рук, в прямом смысле слова. Несмотря на достаточный опыт, апельсины никак не желали складываться в аккуратные пирамиды и норовили раскатиться по всему залу. За годы работы в фруктово-овощном отделе он построил не один апельсиново-архитектурный шедевр, но стольких обвалов, как за последние несколько месяцев, у него не бывало еще никогда.

Жена, Эмили, не особо привечала его в последнее время. И когда Верн возвращался домой с работы и говорил «Привет» собственным детям, те лишь фыркали, не отрываясь от телевизора. Верн не понимал, что с ним происходит, но и через десять лет сумел описать – поминутно – все свои ощущения в то утро.

День выдался жарким и душным, запах бензина смешивался с пивом в желудке Верна и подступал к горлу горькой отрыжкой. Эмили тоже язвила. «О, Верн притащил целую кучу трофеев: чучела зеленых перцев, капустные головы». И смеялась над ним. Даже этот старый придурок на бензоколонке не преминул ткнуть его носом. Верн мельком взглянул на винтовку, висевшую на подвеске на заднем стекле. Он купил себе годовую охотничью лицензию за пятьдесят долларов и за год четырежды выехал в лес, но не сделал ни единого выстрела.

Увидев рекламный щит у съезда к новому торговому центру, Верн включил поворотник. Новенький супермаркет занимал половину здания, выходившую на шоссе. На противоположной стороне располагался недорогой хозяйственный магазинчик и парикмахерская. Верну нравилось заходить в другие супермаркеты. Он решил быстренько заглянуть в отдел фруктов и овощей, а потом взять себе пива. С пивом оно всегда веселее.

Верн зарулил на стоянку, поставил машину и уже потянулся к ключам зажигания, как вдруг на другом конце стоянки открылась водительская дверь большого микроавтобуса. Наружу высунулась нога – длинная, стройная и явно женская. Нога в лакированной красной босоножке на высоченном каблуке. Верн помедлил, решив дождаться, что будет дальше. Вот показалась вторая нога. К ногам прилагался необъятный живот, тонкие руки и пышные волосы цвета взбитых сливок.

Потом из микроавтобуса выбралась непонятная тварь и принялась суетиться вокруг высокой беременной женщины. Верн смотрел, как раскрыли складную инвалидную коляску, и мелкая горбатая лысая тварь помогла безрукому и безногому червю заползти на сиденье. Потом Верн снял с подвески винтовку и плавно, не отрывая взгляда от парада уродцев, загнал заряд в патронник.

На коляске стоял удлиненный рычаг управления, чтобы Арти мог до него дотянуться, но мне нравилось катить коляску самой, и брату тоже нравилось, когда я его катала. Он говорил, что чувствует себя королем. Элли и Ифи обняли друг друга за плечи и зашагали вперед, улыбаясь старушке, которая остановилась и вытаращилась на нас. Ее тележка с покупками наполовину съехала с тротуара. Лил шла впереди, следом за ней – близнецы, а потом мы с Арти.

Я как раз наклонила голову, чтобы сильнее толкнуть коляску, как вдруг мой горб обожгло болью, и я увидела, как брезент на спинке коляски разошелся длинным разрывом с приглушенным треском. Арти дернулся и издал хриплый вопль. Близняшки споткнулись и повалились вперед, из руки на плечах Ифи хлестала кровь.

– Ложись! – крикнул Арти.

Я упала на колени и набрала в грудь воздух, чтобы закричать. Арти вывалился из коляски и закатился под ближайшую машину. Я поползла следом за ним, обдирая ладони о горячий асфальт, горб жгло как огнем. Откуда-то сверху доносились пронзительные крики Лил. Я ударилась спиной о металл и попыталась закричать, но голоса не было. Элли и Ифи, крепко держась друг за друга, закатились под другой автомобиль, оставляя за собой пятна крови – там, где раненая рука касалась асфальта.

Внезапно раздался гудок клаксона, который никак не умолкал. Плотный звук заполнил собой все пространство, сгущая воздух, где-то вдали раздавался гул человеческих голосов. Я чувствовала жар тела Арти рядом с моей ногой. Я обернулась к нему. Он лежал на животе. Из раны на его коротком предплечье струилась кровь, стекала по ласту и капала на асфальт. Его губы дрожали, из глаз текли слезы, а сами глаза лихорадочно бегали туда-сюда, испытующие и злые.

У меня тоже текло из глаз и из носа, обжигающая боль в горбе уже поползла вверх по шее, как пылающий яд от укуса огромной пчелы. Смотреть на слезы Арти было странно и интересно. Раньше я никогда не видела его слез. Даже не думала, что он умеет плакать. Мои собственные рыдания и вкус слез и соплей на губах – это было знакомо. Легко. Даже жжение в горбе было как раз моего размера. Но то, как плакал Арти, явилось для меня откровением. Его тело плакало, а мозг – нет. Глаза за пеленой слез оставались такими же жесткими и пронзительными, как всегда. Кровь из предплечья текла быстрее и гуще, чем прозрачная жидкость из глаз, но меня больше тревожили слезы, не кровь.

Звук клаксона резко умолк, сменившись ревом сирен. Голоса раздавались повсюду, а мы с Арти лежали, прижавшись к тени под ржавой коркой на днище машины, пока за нами не пришла Лил. Вернее, приползла на четвереньках. Она растерянно ползала по стоянке, заглядывая под все автомобили и выкрикивая наши имена. Когда она нас нашла, у нее пропал голос. Первой она вытащила меня, и я сидела, дрожа мелкой дрожью, на горячем асфальте, пока мама тянулась дальше под машину – за Арти. На руке, на которую она опиралась, виднелись яркие красные пятна, стремительно засыхавшие. Лил вытащила Арти на свет. Затем прижала его к животу и поднялась вместе с ним. Я вцепилась обеими руками в полу ее синей блузки, и мы проковыляли через широкую разделительную полосу к следующему ряду автомобилей. За маленькой красной машиной прямо на асфальте лежали Элли и Ифи, лицами вверх. Какая-то крупная женщина в сером форменном костюме стояла на коленях между их головами. Лица близняшек сморщились и покраснели от слез. Они обе смотрели на руку, которую бинтовала женщина в форме. Ее глаза оставались спокойными, непроницаемыми, а плотно сжатые губы ни разу не дрогнули. Рядом с ними, на краю тротуара, сидела старушка, которая остановила тележку, чтобы нас рассмотреть. Мужчина в сером держал ее за запястье и что-то тихо ей говорил. Он сунул в уши наконечники стетоскопа и запустил головку с мембраной под воротник старой женщины, но она не обращала внимания на врача. Она смотрела на меня, а потом – на Арти, когда Лил положила его на землю.

– Их тоже, пожалуйста. Посмотрите их тоже, – твердила Лил, имея в виду нас с Арти, а затем откуда ни возьмись набежали еще люди в сером, и чьи-то большие горячие руки легли мне на спину и сорвали с меня рубашку.

Пчелиный укус на горбе, получив приток свежего воздуха, защипал с новой силой. Я видела, как другой врач положил пальцы на шею Арти, рот Арти распахнулся, и нити слюны, похожие на паутинку, протянулись между губами, и изо рта вырвался пронзительный, жалобный визг, когда кровавую рану зажали белыми марлевыми салфетками. Лил разрыдалась в голос, потом взяла себя в руки, а затем разрыдалась опять и принялась гладить голову Арти, распростертого на асфальте в окружении хлопочущих над ним врачей.

– Я-то думала, что еще не такая старая, – раздался тоненький, ломкий голос, и старушка, сидевшая на краю тротуара, вдруг вся обмякла и легла на спину.

Врач присел рядом с ней на корточки, и, когда он поднял ее руку, чтобы поставить укол, она повернула голову и снова вытаращилась на нас.

В салоне «Скорой помощи» было тесно, но Лил не позволила разделить нас. Элли и Ифи примостились на одном краю койки, Арти – на другом. Я лежала на боку на мягкой скамеечке, а Лил сидела рядом, положив мне на голову тонкую прохладную руку. Женщина в серой униформе передвигалась медленно и осторожно. Она попросила одного из врачей-мужчин составить ей компанию. Ей не хотелось оставаться с нами наедине. Двери пока не закрыли. Мы еще не уезжали – чего-то ждали. Сквозь открытые двери мне был виден пикап с распахнутой водительской дверцей на другом конце стоянки у супермаркета. Пока мы загружались в «Скорую помощь», успели подъехать четыре полицейские машины. Сирены они уже выключили, но мигалки остались гореть. Человек в серой врачебной форме отошел от полицейских автомобилей и быстрым шагом направился к нам. Светловолосый, усатый, подтянутый, в хрустящей накрахмаленной униформе. Он ухватился двумя руками за открытые задние дверцы «Скорой», улыбаясь и качая головой.

Лил наклонилась к нему, перегнувшись через меня.

– Кто он такой? Почему стрелял в нас? – Ее голос звучал хрипло.

Молодой врач кивнул женщине в униформе, которая сидела рядом с Арти и старалась к нему не прикасаться.

– Какой-то псих. Просто чокнутый. Сейчас убивается, что промазал. – Молодой врач закрыл одну створку. – Сидит в патрульной машине, держится за голову и причитает: «Как я мог промахнуться?»

Вторая створка закрылась. Женщина в серой униформе обвела нас всех быстрым испуганным взглядом. «Скорая» тронулась с места.

Когда они повалились на землю и инвалидная коляска опрокинулась, Верн испытал чувство глубокого удовлетворения, обернувшегося потрясением, когда он увидел, что пораженные цели скрылись из виду. Досада разорвалась в груди горячим кровяным пузырем. Они шли гуськом! Друг за другом! Его старик уложил бы их всех одним выстрелом. Верн разрыдался от собственной неумелости и никчемности.

Он прижался лицом к гладкому прикладу винтовки, смазывая его слезами, и даже не заметил, как к его машине приблизился полицейский, схватился за дуло и выдернул винтовку у него из рук через открытое окно. Приклад ударил Верна по щеке, оставив царапину и синяк. Потом дверь пикапа рывком распахнулась, и Верн тоненько заскулил на дуло большого служебного пистолета, нацеленного на него. Ботинки у полицейского были точно такого же густого кроваво-коричневого цвета, как и деревянный приклад винтовки, любовно отполированный отцом Верна.

Он сидел, прижавшись лбом к пуленепробиваемому стеклу, отделявшему его от передних сидений. Его руки свисали между колен, холодные наручники были прикованы к стальному кольцу, привинченному к полу полицейской машины. На мгновение Верн провалился в тихое забытье. В голове образовалась мягкая, ватная пустота. Краем глаза он отмечал промельки движения и цвета снаружи, когда полицейские медленно обходили автомобиль. Звучали спокойные, негромкие голоса. И другие – тонкие, быстрые, запинающиеся. Свидетели, сказал себе Верн. Полиция прибыла быстро. Их расторопность произвела на него впечатление.

Потом ему вдруг подумалось, что патрульная машина могла быть уже здесь, на стоянке, когда все случилось. Он представил себе полицейского, покупающего печенье, чтобы перекусить на дежурстве. Горечь былых обид вновь пробудилась в груди. Они только сладости и покупают. Если кому-то хочется вкусненького, мало кто мчится к его прекрасным пирамидам из фруктов…

Глухой стук в окно по правую руку стал настойчивее. Верн неохотно скосил глаза, еще теснее прижавшись лбом к перегородке. Какая-то покупательница. Длинное вытянутое лицо с невероятно персиковой кожей раскраснелось, губы раскрылись. Блеснули белые зубы, похожие на зернышки кукурузы. Оконное стекло дрожало, сообщая ему:

– …авильно сделали, вы все правильно сделали… она снова была беременной… вы все правильно сделали… так и надо… все правильно…

А вскоре у нее за спиной появились чьи-то ноги в синих штанах, и лицо за окном резко отпрянуло. Верн увидел, как пухлая, в ямочках рука провела по стеклу рядом с большим, выпирающим животом красивой беременной девушки. Она схватилась за ручки – наверное, детской коляски – и исчезла из виду, а Верн сидел и слушал, как колеса коляски шуршат по асфальту, пока звук не затих. Малыш, эмбрион и их персиковая мама ушли восвояси.

Боль в разбитой щеке начала проникать в тихий поток его ровного дыхания. Боль и досада. Верн снова расплакался. Слезы и сопли падали на запястья, и теперь металлические наручники уже не так натирали кожу.

В отличие от врачей «Скорой помощи», медсестры в больнице не проявляли особенного отвращения, но даже они хихикали, поглядывая друг на друга, и передвигались несколько суетливо. Полицейский в очках с толстыми стеклами сидел на оранжевом пластиковом стуле и записывал показания Лил. Та быстро-быстро отвечала ему, а потом замолкала. Ее взгляд лихорадочно бегал по палате, от одного стола к другому, пытаясь уследить за всеми нами одновременно. Молодой полицейский аккуратно записывал в блокнот все, что Лил только что говорила, а затем отвлекал ее от наблюдения за детьми, задавая очередной вопрос.

С Элли и Ифи провозились дольше всего. Мы с Арти лежали на животах, каждый – на своем столе, застеленном колючей накрахмаленной простыней, и наблюдали, как женщина-врач с длинной черной косой колдует над раненой рукой близняшек. Она тихо ворчала на белую как полотно медсестру, из раза в раз подававшую ей не те инструменты. Другая женщина-врач – с плохой кожей – вернулась в палату и встала между мной и Арти. Она принялась ощупывать меня, пальпировать, слушать через холодную трубку. Ей было противно прикасаться ко мне. Я это почувствовала, и у меня в животе все заледенело. Врач обошла стол, тыча пальцами в мой горб, но избегая толстого слоя бинтов у меня на груди.

Вошел старенький доктор и с серьезным видом принялся что-то втолковывать Лил, то убирая в карман свой стетоскоп, то вынимая его обратно. Элли и Ифи молчали. Они глядели друг на друга, на раненую руку между ними, на косу, что раскачивалась над ними, пока врач рассматривала рану. Арти наблюдал за моей прыщавой докторшей. Я покосилась на Арти, желая убедиться, что все происходит именно так, как должно происходить. Он облизнул губы и прищурился. Ему уже наложили повязку на раненое предплечье. Арти было трудно вертеть головой. Капельки пота блестели у него на лбу. Он смотрел на прыщавые руки, тычущиеся в мой горб, а потом закричал:

– Не трогайте ее! С ней все в порядке!

Руки отдернулись прочь.

– Тише, малыш, тише.

Дородная медсестра опустила нерешительную, влажную с виду руку на спину Арти, чтобы удержать его на месте. Лицо Арти стало темно-лиловым. Все указывало на то, что сейчас грянет серьезная вспышка гнева.

Он широко раскрыл рот, не сводя с меня бешеных, выпученных глаз.

– Лил! – завопил он. – Позвони папе, Лил! Они попытаются нас оставить! Они нас не выпустят!

Лил обернулась к старому доктору и проговорила со своим безупречным бостонским акцентом:

– Разумеется, я не могу принимать никаких решений, не проконсультировавшись с их отцом.

– Папа! – взревел Артуро, и близняшки завыли в два голоса.

Я сползла со стола и попыталась вцепиться зубами в крепкую, пышную плоть под толстой розовой ягодицей ближайшей ко мне медсестры, чтобы отвлечь их от Арти, а он перевернулся на бок и укусил пухлую руку, прижимавшую его к столу. Длинная черная коса врачихи взметнулась, как хлыст, поддон с инструментами опрокинулся, и они громыхнули сверкающим хромовым градом о кафельный пол.

И вот тут вошел папа вместе с укротителем Хорстом. Арти замолчал, и медсестра принялась отмывать его руку от запекшейся крови. Близняшки легли на место, а врач закончила перевязку. Папа поговорил с доктором, и тот сдался и сказал, что снимает с себя всю ответственность.

Хорст подхватил на руки близнецов. Их опухшие от слез лица выглядывали у него из-за плеч с двух сторон. Папа бережно поднял Арти и взял меня за руку. Мы всей толпой вывалились из палаты, прошли через приемный покой, мимо пялившейся на нас седоволосой дамы за стойкой регистратуры, и выбрались на улицу, где стоял наш микроавтобус.

Глава 6

Счастливчик

Она смотрит внимательно. Ее пальцы ощупывают красную головку, скользят по крошечному сморщенному личику, быстро касаются ушей, несильно хватают за крошечный подбородок. Вот ее руки касаются маленькой грудины, бережно сжимают плечи. Поднимают две ручки, насколько это возможно, чтобы не сделать больно, проверяют суставы, пересчитывают пухлые пальчики, тянутся к грудной клетке, оглаживают впалые ягодицы, скользят вниз по тоненьким ножкам, продолжая свой поиск. Она считает пальчики на ногах, пальчики размером не больше горошины. Она растерянно смотрит в невозмутимое лицо мужа, моего папы, кормильца и господина. Он отводит взгляд, берет влажную тряпку и сосредоточенно вытирает руки. Ее глаза и пальцы возвращаются к младенцу, копошащемуся на кровати. Она аккуратно поднимает его, так что он лежит грудью на ее левой ладони, а правая рука шарит по крошечной спинке и дрожит от волнения и беспокойства.

– Но… – Она переворачивает малыша и снова рассматривает его спереди. – Но, Ал… – Ее гладкий молочный лоб покрывается сеткой морщин. В глазах – сомнение, какого я не видала прежде. Ал смотрит в сторону, но все-таки заставляет себя подойти к ней. Он ласково гладит ее по щекам.

– Да, Лил, так и есть. Ничего особенного. Это просто обычный… обычный ребенок.

И лицо Лил вдруг становится мокрым от слез, в горле клокочут рыдания. Ал бросается к двери, где я стою на пороге, держа Арти в охапке, Элли и Ифи тянут меня за руку, и Ал говорит:

– Давайте, детишки, приготовьте себе ужин сами… идите, идите… маме нужно отдохнуть.

И дрожащий от слез голос Лил:

– Я делала все, Ал… все, что ты говорил… Что происходит, Ал? Как такое могло случиться?

Ал поехал по извилистым проселкам в холмах. Он сидел за рулем, словно каменное изваяние, оцепенелый, застывший. Даже его усы, казалось, затвердели над плотно сжатыми губами. Двигались только глаза, глядящие на дорогу, и руки крутили руль ровно настолько, насколько необходимо. Артуро сидел рядом с ним, на переднем сиденье, крепко пристегнутый ремнем, чтобы держаться прямо. Его взгляд тоже метался туда-сюда, как взгляд Ала. Я прислонилась к Артуро, полусонная, в темноте. Мигающие огоньки на приборной панели согревали мои глаза.

Лил стояла у нас за спиной, держась за поручень. Ее бледные волосы и лицо отливали красным в свечении приборной панели. Она легонько покачивалась на поворотах.

– Уже почти полночь, Ал. – Ее голос был напряженным и тонким, это означало, что она не будет плакать, что она изо всех сил зажимает в себе наиболее очевидные проявления горя.

Лучше бы она расплакалась. Так было бы легче. Рука Ала оторвалась от руля, дернула за кончик уса и вернулась на место. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу.

– Через полчаса будем в Грин-Ривере. Ты написала записку? – Его голос звучал добродушно, прозаично и скучно.

Она качнулась у меня за спиной, и я почувствовала густой запах сна, молока и пота, доносившийся из-под ее халата.

– Я думала насчет прачечной самообслуживания, – произнесла она. – Там тепло. Туда ходят женщины.

Новорожденного надо было где-то оставить. Ал отправил весь цирковой караван на восток, в Ларами. А мы двинулись в Грин-Ривер. Ал сказал, это хороший городок, чистый, подходящее место для обычного мальчика. План был такой: мы проедем через городок ночью, оставим малыша у кого-нибудь на пороге, где его быстро найдут, и сразу умчимся прочь, и никто не сможет связать подброшенного ребенка с бродячим цирком за сотни миль отсюда. Мимо промчался большой грузовик, едущий нам навстречу. Нас встряхнуло от ветра. Ал подождал, пока грохот грузовика не затихнет вдали.

– Лил, моя радость, это маленький городок. Даже если там есть прачечная-автомат, вряд ли она работает круглосуточно.

– Я подумала, его можно было бы положить на сушилку, и включить ее на всю ночь.

Ал был рассудителен и терпелив:

– Мы найдем место, которое открывается рано. Какой-нибудь магазинчик или мастерскую, приличную с виду. Чтобы сразу было понятно, что владельцы – достойные люди. Но только не «белые воротнички». Никаких страховых контор и торговли недвижимостью. Не хочу, чтобы его воспитывали офисные работники.

Ребра Артуро раздулись, вдавились в меня, когда он сделал глубокий вдох, а потом он тихо промолвил:

– Может, на автозаправке? Там же есть автозаправка.

Ал принял эту идею, словно додумался до нее сам. Была у Арти такая способность.

– На автозаправке будет самое то. Укутай его потеплее, Лил. Они открываются рано.

Лил завозилась в темноте.

– Не могу найти блокнот. – Теперь в ее голосе слышались слезы.

Большая рука Ала легла мне на голову:

– Помоги маме, Оли.

Я нашла блокнот и карандаш в комоде. Лил ушла обратно в спальню. Ифи и Элли уже легли спать, я тихонько проскользнула мимо их койки. Я гордилась собой: пока они дрыхли, я не спала и помогала родителям.

Лил полулежала, откинувшись на подушки, на большой кровати. Она надевала длинные красные перчатки, которые носила на представлениях. Малыш лежал рядом с ней, туго запеленатый в желтое одеяльце, которое укрывало поочередно всех нас. Застывшее лицо Лил было мокрым от слез. Я протянула ей блокнот с карандашом и забралась к ней на кровать. Она села прямее, обхватила карандаш длинными красными пальцами и открыла блокнот на середине, где начинались чистые страницы. Потерла страницу рукой в перчатке, перевернула ее и потерла с другой стороны, потом вернула страницу на место и начала выводить крупные печатные буквы, стараясь, чтобы рука не дрожала от тряски фургона. У Лил из глаз текли слезы, и ей пришлось наклониться так, чтобы они не закапали бумагу.

– Пожалуйста, позаботьтесь о моем малыше, – прочитала она вслух и поставила подпись: – Нетрудоустроенная и незамужняя.

Лил вздохнула, вырвала лист из блокнота и сложила его пополам. Заметила, что я смотрю на нее. Улыбнулась мне слабой улыбкой. Ее рука в красной перчатке приподнялась и погладила меня по лысой голове.

– Я так подписалась, чтобы люди, которые найдут его, подумали, будто его бросили по уважительным причинам. Я написала «нетрудоустроенная», а не «безработная», чтобы было понятно, что его родители – люди грамотные. Может, если они будут считать, что он происходит из образованной, интеллигентной семьи, то решат, что у ребенка неплохая наследственность. И у него появится шанс на хорошую жизнь.

Я уткнулась носом в ее ладонь под перчаткой. Мне нравилось, что она об этом подумала. Мне нравилось, что Лил горевала из-за обычного мальчика. Из-за этого я себя чувствовала значимой и любимой. Я подумала, что Лил разрыдалась бы в голос, если бы ей пришлось отказаться от меня.

Утром накануне, когда еще не было никаких четких планов, Ал решил проверить фургон. Арти заполз под днище и долго беседовал с Алом, пока тот ворочал гаечными ключами. Я пыталась подобраться поближе, чтобы подслушать, о чем они говорят, но не получилось. Позднее, за завтраком, Ал выдал идею, до которой как будто додумался сам.

– Можно зайти в большой супермаркет, дождаться, когда проход опустеет, отодвинуть банки с консервированной фасолью… у них там глубокие полки… положить его ближе к стенке, поставить банки на место и незаметно уйти. Когда он закричит, его сразу найдут.

Лил одобрила эту идею, но стала настаивать, чтобы ее ребенка положили не за плебейской консервированной фасолью, а за артишоками, спаржей или улитками – чем-нибудь интеллигентным и дорогим, чтобы быть уверенной: покупатель, который отодвинет банки и найдет этот лакомый кусочек, имеет достаточно денег и обладает утонченным вкусом.

Потом Ал вспомнил о камерах наблюдения и других средствах обеспечения безопасности и отказался от этой мысли. Но я знала, кто подал ему идею. Без Арти тут не обошлось.

В итоге мы остановились на том, что Ал назвал «самым благоразумным вариантом». Старенькое фланелевое одеяльце и ползунки малыша были тщательно проверены на предмет компрометирующих этикеток или завалявшихся блесток, которые могли бы навести на мысли о цирке. Столь же тщательную проверку прошла и картонная коробка, в какой раньше были банки с консервированной тыквой. Из телефонной будки на автозаправке, где мы останавливались по дороге, Ал позвонил в местную бакалейную лавку, чтобы убедиться: данная марка здесь продается. Для тепла – самая обыкновенная оберточная бумага, смятая и уложенная в несколько слоев. Никаких глупостей вроде газет из тех городов, где мы давали представления.

И красные замшевые перчатки, длинные, выше локтей, с тремя изящными пуговками на разрезах на запястьях, такие тонкие, что сквозь них проступают ногти и суставы пальцев. Лист из середины блокнота, с которого стерты отпечатки пальцев. Все эти мелкие хитрости родители проделывали машинально, как глотали слюну. Рациональная часть заключалась в том, чтобы не раздумывать слишком долго, в спонтанном выборе, в решении не заглядывать слишком далеко вперед – не спешить – и в том, как тщательно Ал проверил фургон еще там, в Хор-Медоу, штат Айдахо, чтобы быть уверенным, что машина не сломается по дороге, у нас не закончится бензин и не спустится шина, пока мы не отъедем достаточно далеко от тех мест, где нас могут помнить. Биневски не были связаны с преступным миром, однако умели чувствовать ситуацию.

Я шарила в ящике рядом с раковиной, искала клейкую ленту. Мама хотела прикрепить записку клейкой лентой. Было темно, я видела силуэт Ала, его голову и плечи на фоне подсвеченного лобового стекла. Фургон затормозил. Я схватилась за край раковины, чтобы удержать равновесие. Под колесами зашуршал гравий. Ал погасил фары.

– Оли, мама готова? – Его голос звучал совсем близко.

– Почти готова, папа.

– Скажи ей, чтобы поторопилась. Нам нельзя останавливаться надолго, на минуту – не более, и я проеду через город всего один раз, так что нам нужно будет выбрать место и решить очень быстро. Скажи ей.

Я нащупала рулон клейкой ленты. Закрыла ящик и поспешила к щелочке света под раздвижной дверью в мамину комнату в дальнем конце фургона.

Она сидела на кровати, рядом с ней стояла коробка с младенцем. Лил обернулась ко мне, когда я вошла и прошептала ей папино сообщение. Она кивнула и протянула руку в красной перчатке за клейкой лентой. Мы снова сдвинулись с места. Мама оторвала кусок ленты и аккуратно приклеила записку к откидной крышке коробки. По ее щекам текли тихие слезы. Из коробки донеслось шуршание бумаги. Малыш зашевелился. Мама нахмурилась и посмотрела на меня.

– Он, наверное, сейчас проснется, – прошептала она со слезами в голосе. – Он спал почти три часа. Он проснется и захочет есть. – Ее голос дрожал и срывался. – Скажи папе, пусть подождет, пока я его не покормлю. Пусть где-нибудь остановится.

Ее взгляд буквально вытолкал меня из комнаты. Я на ощупь пробралась обратно к кабине, глотая слезы. Когда я схватилась за поручень за папиной спиной, пол у меня под ногами качнулся. Фургон свернул на светофоре направо, в лиловый сумрак на автозаправке на двенадцать колонок. В окне кассы тускло белела табличка: «ЗАКРЫТО – откроемся в 06.00». На стене здания конторы висела автопокрышка с часами внутри. Часы показывали 12.35.

– Папа… – робко промолвила я.

Он резко обернулся ко мне.

– С дороги, Оли! – рявкнул Ал и протиснулся мимо меня.

Волна тепла, сигарного дыма и папиного запаха хлынула в сторону открытой двери в спальню. Арти улыбнулся мне с пассажирского сиденья. Он запрокинул голову и оскалился, чтобы показать мне свой восторг.

– Нет, Ал! – донесся из спальни голос Лил.

– Быстрее, Лил, ну давай же!

Мне было видно, как папа склонился над кроватью и протянул руку.

– Ал, он проснулся! Надо его покормить!

Но папа тянул коробку на себя. Он был сильнее. Теперь я уже видела и коробку, в которую вцепилась мамина рука в длинной красной перчатке.

– Лил, у нас нет времени!

Когда папа поднял коробку, оттуда раздался тонкий, пронзительный вопль, похожий на рев сирены. Мамины руки в красных перчатках безвольно упали. Папа вышел из спальни и поставил коробку на пол рядом с боковой дверью. Мама бросилась следом за ним, свет из спальни лился в темную общую комнату и сиял сквозь мамины белые волосы. Папа открыл боковую дверь и выглянул наружу, мама включила свет в общей комнате и склонилась над коробкой. Взметнулись полы розового халата. Руки в красных перчатках нырнули в коробку и зашелестели бумагой, которой был обложен младенец.

– Передай его мне, Лил, – произнес папа.

Он сошел вниз, на землю, обернулся к двери и увидел… и Арти увидел, и я тоже увидела, как Лил странно наклонилась, прижавшись виском к дверной раме, ее халат сам собой распахнулся, волосы цвета взбитых сливок встали дыбом. Пряди были как белые змеи, пытавшиеся сбежать с ее головы. Шпильки для волос разлетелись во все стороны, ударяясь о стены, о пол, об оконное стекло. Мама сдавленно вскрикнула и вдруг приподнялась и полетела, поплыла, лежа на воздухе, ее бюстгальтер с широкими лямками разорвался с противным трескучим звуком, ее дрожащие ноги в светло-сиреневых носках задрались к лампе на потолке, волосы упали тугими кольцами ей на лицо.

– Мама! Лил! Мама! – хором завопили мы.

Ее огромная, в сетке синеватых вен грудь вывалилась из бюстгальтера, и мама обрушилась грудью в коробку, руки молотили воздух, ее белые ноги дергались на полу под развевающимся халатом, один сиреневый носок смялся и слетел.

А потом Ал стоял на коленях в дверном проеме, гладил Лил по голове и приговаривал: «Что за черт, Лил», – сквозь ее приглушенные рыдания. Арти кряхтел на переднем сиденье, вытянув шею, чтобы видеть происходящее поверх спинки кресла. Глаза распахнуты широко-широко, взгляд диковатый. Я сидела на полу с вытаращенными глазами, с отвисшей челюстью, Элли и Ифи сидели на своей койке, озадаченные, полусонные, и звали маму протяжно и жалобно. Болезненный, тоненький свист вырвался из моего носа, и только один из присутствующих не издавал никаких звуков, единственный из всех Биневски, кого не было слышно: обложенный бумагой младенец в коробке, невидимый, за исключением крошечной ручки, сжимавшейся и разжимавшейся на спутанной пряди белых волос Лил. Ребенок уже не плакал. Когда на мгновение мы замолчали, нам стало слышно, как он, причмокивая, сосет грудь.

Лишь через пару минут Лил сумела засунуть руку в коробку и достать младенца. Прижимая его к груди, она рухнула на пол и села недалеко от меня, так что наши ноги соприкасались. Ребенок был запеленут в желтое одеяльце, из-под которого виднелась только одна пухлая ручка и покрытая пушком маленькая головка, присосавшаяся к груди. Ал на четвереньках заполз в фургон и сел рядом с Лил.

– Что это было? – спросил он.

Она посмотрела на него широко распахнутыми глазами – так широко, что вокруг дрожащих синих радужек были видны белки, – и нервно рассмеялась.

– Видимо, он хотел есть.

Лил взглянула в крошечное сморщенное личико, а Ал уставился на шпильку, лежащую на полу.

Близняшки, застывшие на койке, Арти, опершийся подбородком о спинку сиденья, и я, съежившаяся в углу, ошеломленно смотрели, как над маминой правой бровью медленно набухает большая шишка – в том месте, где она ударилась головой о стену, когда упала в коробку. Лил слегка сдвинулась, чтобы сесть поудобнее, и полы халата соскользнули с коленей. Кожа на них была стерта, мелкие капельки крови проступали сквозь поры.

– То есть ты говоришь, – Ал протянул руку и поднял с пола шпильку, – это сделал ребенок? Поднял тебя в воздух?

Ее глаза полыхнули гневом.

– Я тебе говорила, что он голодный!

Крошечный кулачок, словно паук на песчаной дюне, сжимался и разжимался на маминой груди. Чмокающие звуки не умолкали.

Папа смотрел на этот кулачок как завороженный. Его рот под усами представлялся до странности мягким и слабым. Он медленно встал на колени и поднял с пола еще две шпильки. Еще одну шпильку папа нашел на подоконнике, потом поднялся на ноги, растерянно глядя на шпильки у себя в руке. Мама не сводила глаз с малыша, сосавшего ее грудь. Она казалась спокойной, забывшей и о слезах, и о порванном бюстгальтере.

– Ну что же, – папа прочистил горло, – нам надо подумать, Лил. Сейчас мы поедем. Где-нибудь по дороге найдем подходящее место и остановимся на ночь.

Мама умиротворенно кивнула.

Близняшки снова заснули, я забралась в свой шкафчик под раковиной, Арти заполз к себе на койку, а мама с младенцем вернулись в спальню. Ал сел за руль. Вскоре он нашел небольшую площадку, окруженную высокими черными соснами, где и остановился. Мы с Арти долго не спали, слушая, что происходит в родительской спальне. Папа промыл и забинтовал мамины колени и приложил пузырь со льдом к синяку у нее по лбу. Уложил спящего малыша в колыбельку рядом с их большой кроватью, и они вместе смотрели на него, сидя рядышком на кровати. Они увидели, как тонкое фланелевое одеяльце, в которое был завернут младенец, медленно зашевелилось, развернулось и уползло в изголовье колыбельки, где и улеглось, легонько подергиваясь само по себе, пока малыш крепко спал. Мы с Арти услышали, как папа произнес:

– Он передвигает предметы. Передвигает предметы силой мысли.

Мама всхлипнула и тихонько расплакалась, и папа сказал:

– Он просто сокровище, дорогая. Лучшее из всего, что мы сделали! Он – настоящее чудо!

Вскоре они замолчали, и стало тихо. Только снаружи шумели темные деревья, шептались о чем-то своем. «Бедный Арти, – подумала я. – Он теперь весь исстрадается».

Мы остановились посреди бескрайней равнины, протянувшейся в никуда по всем направлениям, где глаз отчаянно ищет, за что зацепиться, а мозг спекается в сухой безнадежности между унылыми пластами земли и неба. Папа выбрался из кабины, распахнул боковую дверь и спрыгнул на землю. Мама еще спала, у себя в комнате, за закрытой дверью. Элли и Ифи сидели на своей аккуратно застеленной койке и собирали пазл. Я пыталась читать книжку через плечо Арти, пока переворачивала для него страницы. Никто из нас не смотрел в окна. Нам всем была неприятна эта тусклая, пустая равнина. Папа не закрыл дверь, и в фургон проникали порывы ветра, шелестели страницами и несли с собой едкий запах полыни и пыль. Папа находился где-то снаружи, в пустыне.

Все утро он был молчаливым и взвинченным. Не разрешил никому из нас сесть рядом с ним на переднем сиденье. Мы застелили свои постели, близнецы выдали всем на завтрак готовые хлопья и отнесли кружку кофе папе в кабину. Арти тоже все утро молчал.

Снаружи раздался скрип шагов по гравию. Папа заглянул в фургон сквозь открытую дверь.

– Выбирайтесь наружу, мои причудки, – сказал он и исчез.

Никому из нас не хотелось выходить в этот пропыленный ветер, но мы все равно вышли, молча. Арти выбрался из фургона последним, просто выскользнул на ступеньки и там и остался, лежа на животе и щурясь, чтобы поднятая ветром пыль не попадала в глаза. Близнецы прислонились к фургону, я встала рядом с ними, глядя на папу. Он расхаживал перед нами туда-сюда. Два-три шага в одну сторону, потом два-три шага – в другую. Ветер трепал фалды его пиджака, ерошил темные волосы и осыпал их песком. Папа по большей части смотрел не на нас, а на бесконечную равнину, где сухие кусты шелестели под ветром. Когда же он оборачивался к нам, в паузах между фразами, его глаза были темны и опасны. Мы сосредоточенно слушали.

– Мы с вашей мамой решили оставить ребенка.

Каждый из нас, говорил он, уникален и необычен, и этот малыш, хоть и выглядит совершенно нормальным, тоже имеет свою удивительную особенность. Он передвигает предметы силой мысли.

– Телекинез, – промолвил Арти скучным голосом.

Да, телекинез, кивнул папа. И объяснил, что ему ничего не известно об этой способности, и никому из нас неизвестно, и первое время нам надо быть очень осторожными, пока не поймем, как нам с этим справляться и чем это может быть нам полезно.

– К утру мы нагоним цирк и обсудим сложившуюся ситуацию с Хорстом. Он – дрессировщик, а нам как раз и нужна дрессура. Хорст не станет болтать. Кстати, сейчас это самое главное.

Папа добавил, что мы должны вести себя так, словно наш младший брат – самый обыкновенный, нормальный ребенок, даже на глазах у работников цирка, которых мы знаем и кому доверяем.

– Военные захотят забрать его себе, – сказал Арти.

– Они его не получат, – заявил папа.

Мы должны держаться вместе, как солдаты в одном отряде, а мальчика назовем Фортунато, что значит Счастливчик.

Хотя тело Фортунато вело себя так, как и положено телу нормального младенца трех недель от роду, его воздействие на окружающий мир было сравнимо с буйством гиперактивного, зловредного десятилетнего хулигана. Его приходилось держать под замком в отдельной комнате, служившей родительской спальней. Мама убрала оттуда все хрупкое, бьющееся и токсичное, чтобы малыш не навредил ни себе, ни кому-либо еще. Наш аккуратный фургон превратился в захламленную берлогу. В кухонных шкафах выстроились ряды косметики и кремов для обуви. Усыпанные блестками костюмы висели над койкой близняшек. Настольные лампы, часы и фотографии в рамочках под стеклом валялись на неубранной постели Арти. Повсюду громоздились стопки папиных книг и медицинских журналов. Мамина швейная машинка переехала ко мне в шкафчик под раковиной. Я спала, скрючившись в три погибели, касаясь коленями подбородка.

Нам шестерым вполне уютно жилось в нашем фургоне тридцать восемь на десять футов, но этот уют создавался исключительно благодаря фанатичной приверженности к чистоте и порядку. Мы ненавидели беспорядок. Он выводил нас из себя. Всем было ясно, что нужно как можно скорее «дрессировать» седьмого члена семьи.

Не без тонких намеков старшего сына Артуро мой изобретательный папа сообразил, как с помощью глицерина и изоленты подсоединить ягодицы маленького Фортунато к миниатюрному трансформатору и батарее от детской железной дороги. Всякий раз, когда Фортунато разбивал тарелку, или тянул кого-нибудь за волосы, или поднимал Лил в воздух и держал под потолком, папа аккуратно включал ток. Однако уже через несколько дней сообразительный Цыпа, как мы его называли, научился отключать трансформатор и стегать папу проводом по кудрявой макушке.

Папа попробовал наказывать Фортунато, лишая пищи по методу Клайда Битти, однако во время этого эксперимента Фортунато пришлось держать в клетке из толстой проволоки: когда Лил не давала ему грудь, отказываясь кормить, он просто притягивал ее к себе и повторял свое дебютное представление.

Невозделанный потенциал возможностей Фортунато подвиг наших родителей на всесторонние изыскания. К тому времени Цыпе исполнилось четыре месяца. Ал решил применить на практике бихевиористские принципы Берреса Скиннера, и методика позитивного подкрепления с успехом сменила пищевую депривацию.

Наконец мама решилась вынести Цыпу из «цыпоупорной» спальни. Но лишь через месяц она смогла выходить из фургона с малышом на руках и гулять по всему лагерю, не опасаясь, что ее младшенький станет передвигать все ярко раскрашенные предметы, попадавшиеся ему на глаза.

Глава 7

Зеленый – как мышьяк, патина на старых ложках и двери газовых камер

Но настоящие неприятности, как всегда, исходили от Арти. Он всегда был завистливым. Он ничего не имел против меня, потому что главной причиной для зависти у него были деньги, а я не зарабатывала ни гроша.

Однако близняшки доводили его до бешенства. После каждого представления Арти клал подбородок на край своего аквариума, обдавая меня градом брызг, и сурово выспрашивал, сколько было продано билетов.

– Сколько? – кричал он.

Но количество было не так уж и важно: тридцать в Оук-Гроуве, триста в Фениксе, тысяча в Канзас-Сити. На самом деле, Арти интересовало другое. Сколько он собрал зрителей по сравнению с близнецами. Если они собирали столько же или больше, Арти впадал в ярость.

В такие дни он иногда опускался на дно аквариума и лежал там с мрачным видом, задерживая дыхание на невероятные несколько минут. Лежал с выпученными глазами, так что век было не видно.

Когда мне было пять лет и я только начала помогать ему после представлений, эта уловка страшно меня пугала.

– Я умру, – бормотал Арти. – Все равно я здесь никому не нужен.

А я рыдала и билась в агонии, когда он опускался на дно, глядя на меня через стекло совершенно пустыми глазами. Я с воплями бежала к папе. Тот хлопал себя по щеке и орал на меня, чтобы я не потворствовала Арти, когда он «разыгрывает примадонну».

В смятении я неслась обратно и кусала себе пальцы от страха, пока Арти не соизволял перевернуться вверх животом и медленно всплыть на поверхность, где мои короткие ручки могли зацепить его крюком на палке и подтащить к бортику. Я разглаживала сморщенную от воды кожу на его лысой голове, целовала в щеки, уши и нос, заливалась слезами и умоляла не умирать, потому что я – пусть и такое никчемное, бесполезное существо – очень-очень его люблю. Наконец Арти моргал, тяжко вздыхал, позволяя мне увидеть, что он все-таки дышит, и орал, чтобы ему подали полотенце.

И все это – из-за нескольких несчастных билетов, когда ему было десять.

Я знала, что Арти не примет Цыпу.

Почти рассвет. Представления давно закончились. Лил с папой спят. Близняшки сопят на своей койке. Фортунато – Цыпа – тихонько сопит в колыбельке, его одеяльце подергивается над ним. Однако в дальнем конце фургона двенадцатилетний Артуро сидит, склонившись над столом, и изучает гроссбух с данными о продаже билетов. Я сижу на полу, привалившись спиной к дверце шкафчика. Если Арти рассердится, я быстренько распахну дверцу, заползу внутрь, свернусь там калачиком в темноте, накроюсь старым свитером Лил, натяну на глаза свою шапочку и буду плакать в теплую шерсть. Арти качает головой. Желтый свет отражается бликами от его безволосой головы. Я тихо шмыгаю носом. Он искоса смотрит на меня – быстрый, резкий взгляд. Я глотаю сопли и улыбаюсь ему слабой, дрожащей улыбкой. Он возвращается к записям. Его голос звучит тихо и вкрадчиво:

– Ну, в общем, ты сама знаешь, что я здесь вижу.

Арти не смотрел в мою сторону, но я все равно закивала, чуть не плача. Он глядел на бумаги, разложенные на столе, скорбным, полным сомнений взглядом. Его голос источал приторное сожаление:

– Никто и не ждет, чтобы ты приносила в семью столько же денег, сколько приношу я.

Я покачала головой. Конечно, нет. Это было бы просто смешно.

– И даже, – Арти поджал губы, – сколько приносят близняшки.

Я опустила голову и вздохнула, дрожа всем своим маленьким, никчемным тельцем.

– Ты не виновата, что родилась такой обыкновенной, – продолжил Арти. – Папа взял всю вину на себя.

Он на мгновение замолчал, и я поняла, что он смотрит на меня. Я почувствовала его взгляд на своем горбе.

Я все же расплакалась. Арти этого не замечал. Он указал мне на разницу. Когда я работала зазывалой на его представлениях, билетов продавалось значительно меньше (от 15 до 50 процентов), чем в те дни, когда зазывалой был Ал. Мы оба знали, что Ал доверял мне зазывать публику, только когда мы делали быстрые промежуточные остановки в захолустных, полупустых городках, где люди вообще не спешили расставаться с деньгами ради увеселений, предлагаемых бродячим цирком. И все же в колкостях Арти была некая страшная правда. Указание на мою непростительную вину, хотя Арти и врал мне, будто я ни в чем не виновата.

Потом он грозил мне «заведением», куда меня обязательно отдадут, если я не стану работать над собой.

– Какими бы добрыми и великодушными ни были папа и Лил, у них просто не останется выбора, – говорил он.

Его понимание и сочувствие изливались на меня потоком бритвенных лезвий. Когда Арти описывал «заведение», для меня это было страшнее смерти и змей. Заведение представляло собой нечто среднее между сиротским приютом и скотобойней. И что хуже всего: им управляли только нормальные. Само это слово пугало меня до дрожи. Я плакала, умоляла, и он снисходительно говорил, что, пожалуй, мне можно дать еще один шанс.

– Нам вовсе незачем оставлять новых детей, – рассуждал Арти. – Иногда мы их отдаем, иногда они не выживают. – Он впал в свое едкое, поучающее настроение и постоянно поглядывал на меня, выворачивая шею, пока я толкала его коляску сквозь серый рассвет к трейлеру дрессировщицы собак. – Ты не знаешь о тех, кто были до тебя. О тех, кто умерли. Папа с мамой о них не рассказывают, но я помню.

– Я помогаю маме в Яслях, – пробурчала я, со всей силы толкая коляску, буксовавшую в опилках.

Арти фыркнул и покачал головой:

– До меня было трое, потом двое – до близнецов. И еще один – до тебя. Поэтому папа и разрешил ей оставить тебя. Она же только что потеряла ребенка. И очень расстроилась. Если бы он выжил, ты бы тут не осталась. Но она так горюет, когда теряет детей, и папе больно на это смотреть.

Арти пытался уязвить меня, довести до слез, но сейчас меня это не задевало. Я была счастлива, что он со мной разговаривает. В последнее время Арти был мрачным и раздраженным. Он давал представления, ел, спал, читал книги и почти ни с кем не разговаривал, разве что охмурял маму с папой, когда ему было от них что-то нужно.

– А кто был до меня?

Арти закатил глаза.

– Леона, – произнес он, понизив голос. И не просто сказал, а почти простонал, пристально наблюдая за мной.

Я наклонила голову и толкнула коляску вперед. Леона с ее крокодильим хвостом, безусловно, являлась бы гвоздем программы. У нее был бы свой собственный отдельный шатер и афиши, отпечатанные золотой и серебряной краской, светящейся в темноте. Арти задумчиво продолжил:

– Папа возлагал на Леону большие надежды. Хотел выставлять ее в стеклянном аквариуме. Считал, что она останется лысой, но если бы у нее начали расти волосы, то их можно было бы удалять. Он даже подумывал о том, чтобы мы с ней выступали вместе. Вроде как головастики. Разные стадии головастиков.

Он говорил об этом легко, даже весело. Я прекратила толкать коляску и обошла ее, чтобы заглянуть в лицо Арти. Он кивал и моргал, изображая тоску по бедняжке Леоне.

– Тебя, наверное, это пугало, Арти, – усмехнулась я.

Он медленно растянул губы в улыбке. Его гладкий лоб сморщился, брови выгнулись в точности как у папы.

– Бедняжка Леона. Она просто заснула однажды ночью и не проснулась. Мама чуть с ума не сошла, когда нашла ее утром.

Круглая широкая голова Арти исполняла свой танец со змеями, качаясь на шее в притворной скорби, и туго натянутая кожа у него на лице вдруг расслабилась, и я смотрела на него и любила до боли эти тени под острыми скулами, эти широкие пухлые губы.

И мне было страшно. Арти это заметил, прочитал у меня на лице и быстро вернулся к своему образу погонщика с кнутом.

– Вперед, Дживс! – рявкнул он. – К собакам!

Я вновь принялась толкать вязнущую в опилках коляску, крепко стискивая ягодицы, чтобы не испачкать трусы.

– Можно мы с Арти погуляем с Соплей? – спросила я.

Из двери фургона ощутимо несло псиной. Видимо, это был перегар миссис Минути. Она тяжело сглотнула и попыталась сфокусировать похмельный взгляд. В ее коротких, торчавших дыбом волосах застрял кусок вчерашнего ужина. Она оттянула ворот ночной рубашки и тихо рыгнула.

– Можно, – кивнула миссис Минути.

Она не стала ворчать, что мы заявились так рано и Сопля – ее лучший пудель. Мы были детьми ее босса, а найти новую дрессировщицу собак не составит труда. Миссис Минути исчезла в глубинах фургона. Арти напряженно смотрел в открытую дверь. Сопля появился в дверном проеме и спрыгнул на землю. Его длинный поводок тянулся к трясущейся руке дрессировщицы. Она вручила мне поводок и велела следить, чтобы пес не бродил сам по себе.

Я привязала поводок к задней стойке коляски Арти и повезла его на пятачок голой земли, располагавшийся за киосками. Сопля бежал вприпрыжку, обнюхивая все, что попадалось ему по пути. За две минуты он десять раз поднял лапу. Когда мы добрались до места, пес слегка упокоился.

– Будь рядом, но не мешай, – велел мне Арти.

Я села на землю и стала смотреть. Арти подозвал Соплю, и глупый пудель подбежал к нему, положил лапу на коляску, навострил уши и завилял помпоном на кончике тощего хвостика.

Арти не говорил мне, что он задумал.

– Арти – укротитель диких зверей, – усмехнулась я себе.

Цирковой лагерь уже потихонечку просыпался. Тут и там хлопали двери фургонов. Раздавались редкие голоса. Механик завел мотор карусели, дал ему потрещать и отключиться.

Арти смотрел прямо в глаза Сопле. Пудель, послушный и готовый услужить, сидел прямо перед ним, наблюдая за его лицом. Арти не моргая смотрел на пса сосредоточенным взглядом, но его лицо было непроницаемо-гладким, словно во сне. Поначалу Сопля радовался, как дурак: доверительно бил хвостом по земле, вертел ушами, улыбался, вывалив язык. Но постепенно пес утратил уверенность, убрал язык и закрыл пасть, вопросительно наклонив уши к Арти. Хвост нервно забился. Потом Сопля вытянул морду вперед, тревожно нюхая воздух, издал тоненький жалобный визг и заерзал задницей по земле. Арти сидел неподвижно, слегка подавшись вперед и скрестив плавники на груди. Пудель не осмелился отвести взгляд от Арти, но принялся беспокойно облизывать нос, встал на секунду, снова сел, подобрав под себя хвост и прижав уши к голове. Затем он заскулил, опустил голову и упал на бок, взвизгнув, словно его пнули.

Арти резко откинулся на спинку кресла-коляски. Он глубоко дышал, закрыв глаза. Сопля попятился и натянул поводок, стараясь выскользнуть из ошейника. Арти выпрямился, открыл глаза и огляделся в поисках пса.

– Сопля! Ко мне! – велел он.

Пес рванулся с поводка и взвился в воздух. Он упал на спину и остался лежать пузом кверху, тихо подвывая. Арти рассмеялся себе под нос и сказал, что можно вести Соплю обратно.

– На почтеннейшей публике тоже можно тренировать мысленный посыл ненависти, – добавил он.

Арти никогда не злословил о Цыпе в открытую. Столь очевидная неприязнь сразу насторожила бы папу с мамой. Но я знала. Я общалась с Арти больше всех. Я проводила с ним много времени и много времени – в мыслях о нем. Я любила его.

Втайне я думала, что мама с папой любят Арти, лишь потому что совершенно его не знают. Ифи любила его, потому что он так хотел, и она не могла ему сопротивляться. Элли знала Арти и ни капельки не любила. Она боялась его и ненавидела, поскольку сумела разглядеть его истинную сущность. Я была единственной, кто знал его темные стороны, его горькую злобу и едкую зависть, его болезненные устремления, и все равно продолжала его любить. Также я знала, какой Арти ранимый и хрупкий. Его не волновало, знаю я или нет. Не волновало, люблю я его или нет. Он понимал, что я буду самозабвенно служить ему, даже если он очень сильно меня обидит. Я не была для него соперницей. Не выступала с собственной программой. Я зазывала толпу к нему, а не к себе.

Мне поручили присмотреть за Цыпой. Он спал на маминой кровати, и мне надо было дождаться, когда он проснется, поменять ему пеленку, дать яблочный сок и поиграть с ним, пока мама не закончит урок фортепьяно с близняшками.

Но погода была замечательная, окна распахнуты настежь, и рыжеволосые девчонки болтали снаружи, неподалеку от нашего фургона. Я слышала их смех. Они лежали на одеялах, расстеленных на траве, пили газировку и мазались маслом для загара. Ветерок доносил запах кокоса и ланолина.

Мне надо было сидеть внутри и читать, но Пегги начала рассказывать историю мягким голосом, и остальные девчонки притихли. Мне было не слышно, что она говорит. Я вышла наружу, обошла фургон и плюхнулась на траву рядом с их одеялами. Подумала, что если окна открыты, я сразу услышу крик Цыпы, когда он проснется. Я жевала травинку и слушала Пегги.

Она рассказывала о парнишке, совсем молоденьком, лет четырнадцати, и утверждала, что это чистая правда. Он умер ради любви. Это был мальчик из очень бедной семьи. Подрабатывал за гроши и часто пропускал школу, но он был хорошим и добрым. И был влюблен в первую школьную красавицу. Она, разумеется, даже не замечала его. Жила совершенно другой жизнью. Но однажды девочка заболела, и врачи сказали, что это сердце. Врачи сказали, что она умрет, если не пересадить ей новое сердце. В школе все знали, что девочка ждет донора. Парнишка ходил мрачнее тучи, а потом сказал маме, что готов умереть и отдать свое сердце той девочке. Мама решила, что это просто фигура речи, такое образное выражение. Парень был абсолютно здоровым. Но через несколько дней он вдруг упал замертво. На ровном месте. Мгновенная смерть. Кровоизлияние в мозг, объяснили врачи. И вот что удивительно: его сердце было полностью совместимо с организмом той девочки, и ей его пересадили. И оно прижилось. Теперь она снова живет и радуется жизни с сердцем того бедного мальчика.

Рассказ произвел впечатление на рыжих девчонок. Вики сказала, что это, наверное, жутковато – жить с сердцем того, кто тебя любил. Лиза спросила, не является ли к ней привидение того парнишки.

– Он сто́ит трех таких, как она, – заявила Молли. – С таким-то сердцем!

И тут из окна родительской спальни прямо у меня за спиной раздался оглушительный грохот, будто по стальному листу ударили тяжеленным молотком. Сквозь его отголоски прорвался пронзительный вопль Цыпы.

Я была уже на полдороге к двери, когда рыжие только начали говорить, что, очевидно, мой маленький братик упал с кровати. Пегги и Молли вскочили и бросились следом за мной. К счастью, дверь фургона захлопнулась у меня за спиной, когда я влетела внутрь.

Цыпа лежал на кровати с багровым лицом и вопил во весь голос. Я подбежала к нему и взяла на руки. Он весь дрожал и хватал воздух ртом в перерывах между воплями. Если бы что-нибудь застряло у него в горле, он бы не смог так орать. Я ощупала его пеленку. Может, расстегнулась булавка? Может, она его колет? А потом я увидела Арти.

Он лежал вниз лицом на полу в узком проеме между стеной и кроватью. Лежал и не двигался.

– Оли, с малышом все в порядке? – Молли дергала дверь. – Оли?

Цыпа уже не кричал, а только тихонько икал и хныкал, и я положила его на кровать.

– Арти? – прошептала я.

Он молчал. И не двигался. На кровати валялась большая подушка с серым влажным пятном посередине. Когда я в последний раз заходила в спальню, эта подушка аккуратно лежала в изголовье. Цыпа мог сдвинуть ее во сне, но мне почему-то вспомнился рассказ Арти о Леоне, девочке-ящерице. Я все поняла. Арти пытался задушить Цыпу. Я наклонилась к нему:

– Арти?

Его голова была невероятно тяжелой, плавники – вялыми и безвольными. Мама с папой не должны ничего узнать. Я схватила Арти за задние плавники и волоком потащила из спальни в общую комнату.

– Оли? У вас все в порядке? – окликнула Пегги снаружи.

– С малышом все в порядке? – крикнула Молли.

Цыпа икал на кровати в спальне. Иногда громко всхлипывал. Арти не шевелился. Я повернула его голову набок, чтобы видеть лицо. Глаза были закрыты. Огромный синяк у него на лбу уже наливался лиловым. Я сделала глубокий вдох и побежала к двери. Рыжие девчонки таращились на меня сквозь сетчатый экран.

– С Цыпой все хорошо… Но Арти…

Я открыла дверь и разрыдалась.

Пока не унялся переполох, я лежала на маминой кровати, свернувшись калачиком рядом с Цыпой. Мне было слышно, как взрослые говорили, что, наверное, Арти вскарабкался на разделочный стол в кухне, упал и ударился головой. Он так и не пришел в сознание, и мама распорядилась, чтобы его срочно несли в папин фургон-лазарет.

Всклокоченный Цыпа сидел рядом со мной и гладил меня по щекам крошечными ручонками. Он запускал пальчики мне в рот и нос, и я наконец слабо ему улыбнулась. Цыпа широко улыбнулся в ответ, показав все свои зубы, которые уже успели прорезаться.

Прямо над нами в металлической стенке виднелась неглубокая вмятина размером с блюдце.

– Ох, Цыпа, – прошептала я.

Вошли близняшки и отобрали у меня малыша.

– Если бы ты была дома, как тебе велели, ничего бы не случилось, – заявила Элли.

– Ты могла бы помочь Арти взять то, за чем он полез, – добавила Ифи.

Я сидела, поджав колени к груди и тупо таращась на близнецов. У меня в животе будто ворочалась зубастая крыса.

Они унесли Цыпу в столовый отсек, чтобы поиграть с ним, а я лежала на большой маминой кровати, пахнущей лавандой, и представляла, как Арти забрался в фургон, никого там не застал, проковылял в спальню и увидел, что Цыпа спит на кровати, а рядом никого нет. Я словно воочию видела, как Арти осторожно берет подушку, прижимает ее к лицу спящего малыша и наваливается сверху всем весом. Но Цыпа проснулся и отшвырнул Арти, как отшвырнул бы игрушку или кусочек банана. Не прикасаясь к нему.

Мама осталась с Арти в лазарете, а папа пришел сообщить нам новости.

– Бедняга пришел в себя, и первое, что он сказал: «Мама, папа». Я вздохнул с облегчением, а ваша мама перестала плакать. Он вообще ничего не помнит. У него сотрясение мозга и крошечный перелом черепа, но, слава богу, это не страшно. Он скоро поправится.

Элли пожала плечами. Ифи захлопала в ладоши:

– Я так рада.

Я сплела пальцы на своей острой цыплячьей груди и закрыла глаза. Я была благодарна судьбе за то, что Арти не убился из-за меня и что ему хватило ума «забыть» о случившемся.

Мама с Арти вернулись из лазарета только на следующий день, ближе к вечеру. Все это время мы кормили Цыпу из бутылочки, и он не возражал. А когда через несколько дней мама заметила вмятину на стене, я объяснила, что Цыпа швырнул бутылочку, когда ее не было дома. Мама поцокала языком, но не стала его ругать. Сказала, уже поздно.

– Ругать надо сразу, как только он сделает что-нибудь не так. А сейчас он вообще не поймет, за что я на него накричала.

Арти возлежал на своей койке, а мы все плясали вокруг него. Близняшки обслуживали его, я помогала ходить в туалет, а мама целыми днями готовила деликатесы, чтобы порадовать его вкусненьким. Он был доволен. Он был вежлив и мил. Он улыбался и смеялся над нашими шутками, которыми мы пытались его развлечь.

Какое-то время Арти не мог читать. Перед глазами все плыло, а когда он пытался сосредоточиться, у него начинала болеть голова. Я читала ему вслух, медленно и с запинками, а он постоянно поправлял меня, и ругался, и заставлял перечитывать, и все это тянулось часами. Когда Арти снова смог читать сам, я достаточно бегло уже читала почти любой текст, хотя иногда ставила неправильные ударения на незнакомых словах.

Мама заботилась о Цыпе, выполняя свой родительский долг, однако беспокоилась лишь об Арти. Тряслась над ним и сдувала с него пылинки. Несколько дней мама вообще не выносила Цыпу из спальни. Но однажды вечером принесла его в общую комнату и положила рядом с Арти, чтобы «вы вместе понаблюдали, как мама будет готовить ужин своим милым мальчикам», как сказала она. У меня все внутри оборвалось. Однако Цыпа радостно прильнул к Арти и принялся играть его плавником. Арти моргнул, но не стал убирать плавник.

Я мысленно поклялась сделать Арти властелином мира, чтобы он не завидовал Цыпе.

Большой шатер Арти оставался неразложенным на протяжении дюжины переходов. Наши доходы существенно сократились. Папа старательно скрывал от него, сколько денег мы теряли в связи с его недомоганием. Когда папа сидел поздно вечером в столовом отсеке и подсчитывал выручку, Арти спрашивал:

– Как там дела?

Папа вздыхал и отвечал:

– Все хорошо, сынок. Все хорошо. Не забивай себе голову.

После этого Арти несколько дней пребывал в подавленном настроении. В один из таких пасмурных вечеров он произнес со своей койки:

– Думаю, цирк прекрасно обходится без меня, папа. Если я вдруг умру, вам хватит и близнецов.

Отец встал, поднял Арти, усадил его за стол и показал, как упали сборы. Арти снова воодушевился и с того вечера начал просматривать счета вместе с папой.

Лишь через месяц он стал потихоньку возвращаться в воду. Его первое испытательное погружение в аквариум было убийственным. Мы с папой стояли рядом и наблюдали, как Арти нырнул к самому дну. И уже через пару секунд поднялся на поверхность, хватая ртом воздух.

– Мне больно! – крикнул он. – Я не могу задержать дыхание!

Папа был молчалив и угрюм, когда нес Арти обратно в фургон. Я знала, о чем он думает. Что с нами будет, если Арти больше не сможет нырять? После обеда он забрал из складского фургона скамью и набор гантелей, оставшихся после старого силача, и обустроил маленький спортзал на сцене, за аквариумом Арти. Тот стал заниматься и уже через неделю вернулся в воду. Очень скоро Артуро, Водяной мальчик, вновь выступал перед публикой и собирал полный зал.

Глава 8

Обучение Цыпы

При свете дня развернувшийся цирк кажется незавершенным. Когда идет дождь, цирк превращается в призрак. Хриплая музыка на пустых, неподвижных аттракционах в промокшем, пустынном из-за дождя парке всегда отзывалась нежной тоской в моем сердце. Разноцветная пляска огней в моросящем воздухе отражалась маслянистым мерцанием в лужах.

Я сидела на кассовой стойке у входа в шатер Великолепного Вэла и лениво болтала ногами. Капли дождя не проникали сквозь зеленый навес, но влажный воздух остужал мне лицо. Я наблюдала за нашим тогдашним гиком, который устроился в цирк на лето, блондинистым Джефом, студентом какого-то колледжа на северо-востоке. Он стоял у киоска напротив и заигрывал с рыжеволосой девчонкой, продававшей попкорн.

У меня за спиной, в шатре Великолепного Вэла, папа Ал и укротитель Хорст сидели на раскладных стульях, склонившись над шахматной доской. У Великолепного Вэла был выходной. Кошки Хорста – львы и тигры – вели себя беспокойно и подкашливали от сырости. Их рев доносился из большого стального трейлера, превращаясь в смутное эхо в шуме дождя.

Окурок сигары Ала пролетел над стойкой, мимо моего локтя, и рассыпался красными искрами в луже.

– Если ты играешь задницей, а не мозгами, – произнес Хорст, растягивая слова, – давай сыграем на тигренка, которого я собираюсь приобрести в Новом Орлеане? Если выиграю, ты мне подаришь тигренка на день рождения.

Мне было слышно, как папина спичка чиркнула о ножку стула. Непродолжительное молчание. Табачная вонь от новой сигары.

– Хорст, черт тебя задери! Я уже одарил тебя на дни рождения на сто лет вперед.

Тихий стук фигур, расставляемых на доске, сливался с треньканьем пианино. Близнецы репетировали у себя в шатре. Я пыталась уловить голос Лил, отсчитывающий ритм, но его заглушал шум дождя.

– Скоро у мелкого день рождения, – сказал Хорст.

– Три года исполнится, – пробурчал папа, – и я все еще в недоумении. Постоянно придумываю для него потрясающие номера, а потом понимаю, что мы их не сделаем. Потому что нельзя. Я уже начинаю думать, что этот малыш мне не по силам.

– Хороший мальчик, отзывчивый, добрый, – промолвил Хорст, тщательно подбирая слова. – Хотелось бы мне, чтобы мои кошки были такими же. Послушными, милыми и готовыми угодить.

– Все мои дети милые и послушные! Покажи мне другое цирковое семейство, где были бы такие же славные дети! – Ал не сердился, просто вел себя так, как положено любящему отцу. – Но проблема не в этом, – добавил он.

– Да, – согласился Хорст.

Тихий стук шахматной фигуры о доску, потом – долгая тишина. Джеф, наш юный гик, прекратил обольщать продавщицу и со скучающим видом двинулся прочь от киоска. Рыжеволосая девушка улыбнулась ему вслед и продолжила насаживать яблоки на заостренные палочки, чтобы опустить их в карамель. Она замурлыкала себе под нос какую-то песенку.

Я пробиралась сквозь толпу в парке аттракционов, моя голова располагалась на уровне промежности человека нормального среднего роста. Гремела музыка, свет огней ослеплял, тысячи рук потели на тысяче талий. Дети скакали вокруг родителей, носились туда-сюда и выпрашивали угощение. Высокие ноги вышагивали вокруг и замедлялись, приближаясь ко мне. Я просто ходила по парку, пытаясь почувствовать момент, когда из нагрудного кармана моей рубашки попробуют вытащить кошелек. Если я что-то такое чувствовала, то останавливалась и вскидывала руки вверх, чтобы увидел папа. Папа сидел на крыше грузовика с генератором, держа на коленях Цыпу. Потом я шла дальше.

– Господи, что с тобой приключилось? – поинтересовался кривоногий подвыпивший дяденька, наклонившись ко мне.

Я улыбнулась ему и двинулась мимо, ощущая, как внутри все сжимается. Арти и близнецы не разгуливают среди публики. Когда цирк открывается, мои более одаренные сестры и брат прячутся от посторонних глаз. Люди не станут платить за то, на что можно поглазеть даром. Соображения безопасности тоже играли немалую роль. Как говорил папа, «все необычное привлекает внимание злонамеренных обывателей и маньяков с неуравновешенной психикой».

Маленький ребенок заглянул мне в лицо и хотел остановиться, но мать увела его прочь. Порой я чувствую на себе посторонние взгляды со всех сторон, и мне становится страшно от мысли, что среди этих людей есть те, кто смотрит не просто из любопытства. Я понимала, что это просто игра моего воспаленного воображения, привыкла к этому страху и научилась его прогонять. Но иногда я тихонько удерживала его, это пугающее ощущение, что кто-то в толпе у меня за спиной или сбоку: какой-нибудь парень с ружьем в тире или раздраженный потный отец семейства, потративший кучу денег на билеты в парке аттракционов, чтобы хоть ненадолго избавиться от детишек, – кто угодно, любой из них мог смотреть на меня украдкой, как нормальные люди обычно поглядывают на уродцев, смотреть и представлять, как я корчусь в грязи, а мои внутренности вываливаются наружу из огромного аварийного люка, который он собственноручно прорезал для них. Это беспомощное ощущение близкой смерти и боли – совершенно особое чувство. Иногда ты хватаешься за него и ненадолго удерживаешь при себе.

Однажды я рассказала об этом Арти. Он прищурился и заметил, что я льщу себе. Во мне нет ничего особенного настолько, чтобы кому-нибудь захотелось убить меня. Арти был мастером опустить человека и поставить его на место, но его резкий ответ убедил меня только в том, что лично он не намерен меня убивать. Как мы забавно устроены: потенциальная возможность стать мишенью насилия повышает нам самооценку.

В дальнем конце парка аттракционов, у американских горок, мокрый от пота кошелек так и лежал в моем нагрудном кармане. Я поднялась по пандусу ко входу на горки. С другой стороны виднелась крыша грузовика с генератором. Папа сидел на краю, свесив ноги, и подбрасывал Цыпу на коленях. Я помахала ему рукой. Он не заметил меня. Я подождала и помахала еще раз. Теперь папа меня увидел и подозвал к себе. Может, Цыпа попробует снова, на обратном пути. Я спрыгнула вниз и двинулась сквозь толпу и грохот музыки.

Кошелек все еще был у меня в кармане, когда я подошла к генератору. Хорст стоял, прислонившись к переднему бамперу, и наблюдал, как папа пересчитывает банкноты в толстой пачке. Я вынула кошелек и передала его папе.

– Почему у него не получилось? – спросила я.

Папа улыбнулся и подвигал бровями:

– Ты, моя причудка, не заглядывала в кошелек!

Он открыл кошелек и показал его мне. Внутри было пусто. Пачка банкнот в один доллар, лежавшая в кошельке, исчезла.

– Ты ничего не почувствовала? – спросил папа.

Я покачала головой, глядя на Цыпу, одетого в комбинезончик на голое тело, с босыми ногами. Он сидел, обнимая двумя руками блестящую урну с дедушкиным прахом, и сосредоточенно дышал на зеркальный металл, покрывая его туманными влажными пятнышками.

Вспоминая об этом теперь, я поражаюсь, почему мы не придумали, как использовать способности Цыпы с умом. Помню, ему было года три или четыре, я помогала ему одеваться и собирала в дорогу сумку: смена одежды и плюшевый медвежонок. Иногда Ал увозил Цыпу куда-то на пару дней. Они ездили только вдвоем.

– Вся прелесть в том, что подобная пара не вызывает вообще никаких подозрений и не привлекает внимания, – объяснял Ал. – Мужчина с маленьким сынишкой смотрится более невинно, чем мужчина под руку с женой. Мужчина с женой могут вместе замыслить и провернуть аферу, а мужчина с маленьким ребенком сразу представляется человеком надежным и положительным. Человеком, у которого есть дела поважнее, чем грабеж средь бела дня.

Это были поездки для карманных краж. Ал облачался в самый скромный из своих костюмов, брал с собой Цыпу, и они ехали на поезде или летели на самолете туда, где их ждали «денежные толпы». Они побывали на многих больших ипподромах, на летних Олимпийских играх. Провели четыре невероятно доходных дня на Всемирной выставке и очень удачную ночь на стоянке у самого крупного в мире казино. Они хорошо поработали в толпе зрителей на боксерском поединке, когда чемпион мира в среднем весе Лобо Уэйнрайт лишился титула непревзойденного короля ринга.

Они брали только наличные. Цыпа «засекал» толстую пачку банкнот и аккуратненько извлекал ее из бумажника, из кармана или из сумки на поясе, так что бумажник оставался на месте нетронутым. Единственная проблема, по словам папы, заключалась в новых банкнотах с характерным хрустом. Впрочем, тихий бумажный хруст в большой толпе не был слышен, и папа с Цыпой быстро научились выбирать самые шумные моменты.

Самый опасный этап: когда деньги покидали свое вместилище и уплывали от прежнего владельца. Цыпа вел их у самого пола, огибая ноги людей и ножки стульев. Никто ничего не заметил, ни разу. Деньги всегда прибывали в аккуратной пачке, сложенные пополам, скользили вверх по ноге Ала, прячась под брючиной, и ныряли в карман, пришитый к подвязке гетры.

Позднее Цыпа мог сразу назвать количество банкнот и их достоинство, но в самом начале, когда еще не умел считать, Алу приходилось ждать, пока они не вернутся в гостиничный номер, где он подсчитывал добычу за день. И подводил общий итог.

Ал знал толк в одежде и манерах, и ему нравилось выбирать цели. Он приводил такой довод: они забирают только наличные, поэтому большого вреда в этом нет.

– Никто не носит с собой больше наличности, чем может позволить себе потерять, – говорил он, улыбаясь нам перед сном, когда мы пили какао. – Если бы мы опустошали банковские счета, это было бы уже ощутимо. Но взять наличность у игрока и кутилы – не значит лишить его средств к существованию. Разве что немного испортить ему один вечер.

В хорошей толпе, в удачный вечер они собирали по десять-двадцать тысяч за несколько часов. Они вели себя осторожно: дешевые места высоко на галерке, цели, сидящие далеко друг от друга, незнакомые друг с другом, и обычно потеря обнаруживалась, когда человек находился уже далеко от того места, где это произошло.

По возвращении Алу было что рассказать, а Цыпа всегда очень радовался, оказавшись дома. Он приезжал уставший, с темными кругами под глазами, и с удовольствием сидел на коленях у всех по очереди.

Мы ненавидели эти папины поездки. Речь, конечно, не о маме, а обо мне, Арти и близнецах. Цирк был нашим единственным миром и папиным миром. Другого мы просто ни знали. Ни разу в жизни никто из нас не ночевал в гостинице, не ел в ресторане и не летал самолетом. Папа же наслаждался всем этим как-то уж чересчур. И каждый из нас в глубине души подозревал, мрачно и злобно, что папа предпочитает всем нам своего нормального ребенка. С Цыпой он был волен поехать куда угодно. Мы же могли жить только в цирке.

Когда Цыпе исполнилось три года, они совершили более двух десятков таких поездок. Папа чувствовал себя светским львом и гражданином мира. Он приобрел несколько щегольских костюмов-троек и иногда надевал костюм даже на представления.

Цыпе было почти четыре года, когда они с папой отправились в один модный курортный город у горного озера, куда ни разу еще не пустили «Фабьюлон Биневски». Мы были для них недостаточно хороши и утонченны. На той неделе там проходил крупный турнир по покеру, а в воскресенье должен был состояться чемпионский боксерский бой. Папа рассчитывал на хороший улов.

Мы стояли в каком-то крошечном городке, где приток публики был постоянным, но не выдающимся.

Пока папа находился в отъезде, я старалась держаться поближе к Арти, хотя он злобствовал больше обычного. После первого представления он плюнул мне в лицо, потому что у близняшек продалось на восемьдесят билетов больше.

Однако его последнее представление в тот день прошло на ура, и когда я пришла помогать ему, он уже вылезал из аквариума. Арти обошел близнецов с большим отрывом, и я ждала, что он спросит о количестве проданных билетов, но его мысли были заняты чем-то другим. Я завернула его в чистое махровое полотенце и помогла сесть в коляску. Я думала, Арти устанет после четырех представлений в день, но он был бодрым.

– Отвези меня к телефонной будке на улице.

Мы выбрались наружу через заднюю дверь и прошли по темной аллее за киосками, окружавшими парк аттракционов. Толпа значительно поредела, но аттракционы еще работали – последние спазмы веселья в летней ночи.

– Тим сегодня дежурный на входе, – сказала я, обращаясь к затылку Арти. – Он пойдет с нами.

Вообще-то нам не разрешалось покидать территорию цирка, но я надеялась, что мы сумеем уговорить охранника.

– Нет! – возразил Арти. – Мы выйдем через служебный вход. Нас никто не увидит. И с нами никто не пойдет.

В телефонной будке под уличным фонарем была дверь с двумя створками и изрядно потрепанная телефонная книга, висевшая на цепи. Я сильно разнервничалась, пытаясь вкатить в будку коляску Арти. Мне пришлось трижды оттаскивать ее назад, пока колеса не встали прямо.

– Успокойся, говна-пирога.

– Арти, у меня странное чувство. Как будто у меня есть волосы.

– Это мурашки, жопа ты с ручкой. Ты оказалась в большом, страшном мире, вот тебя и трясет. Давай, соберись. Возьми монетку у меня в кармане.

Монетка была завернута в бумажку.

– Номер – на листочке.

Я вскарабкалась на коляску Арти и принялась рассматривать телефонный аппарат.

– Дай мне трубку.

Он приставил трубку к уху, держа ее плечом, а я с опаской опустила монетку в щель и начала набирать номер.

– Я никогда в жизни не разговаривала по телефону. А ты, Арти?

– Не отвлекайся, внимательно набирай.

Вскоре я услышала в трубке длинные гудки.

Через полчаса Арти, растертый мочалкой и порозовевший, лежал на животе на массажном столе. Я налила немного масла ему на шею и стала втирать его в гладкую кожу на голове и вниз – в мускулистые плечи и спину. Арти смотрел в стену широко распахнутыми глазами.

– Кому ты звонил? И зачем? – спросила я.

Его плавники слегка приподнялись, когда он пожал плечами.

– Не твое дело, жопенция. Давай, три сильнее.

Недавно мы купили новый фургон, значительно объемнее прежнего. Впервые в жизни у Арти и близнецов появились отдельные комнаты, пусть небольшие, зато свои. Цыпа спал в общей комнате на откидном диванчике. Шкафчик под раковиной на кухне был гораздо просторнее, чем в старом фургоне, и мама покрасила его изнутри в ярко-синий цвет под названием «Синдбад-мореход».

Я думаю, фургон был куплен на деньги, собранные папой в поездках с Цыпой, хотя дела в цирке тоже шли в гору. В каждом городе, где мы давали представления, к папе буквально ломились артисты и циркачи всех мастей, ищущие работу и умоляющие посмотреть, что они умеют.

В новом фургоне Арти поставили массажный стол, обтянутый темно-бордовой кожей. Арти добился, чтобы стены у него в комнате задрапировали тканью такого же цвета. Понятия не имею, откуда он взял идею.

На следующий день папа с Цыпой вернулись домой на такси. Это был жаркий субботний день, публика валила валом. Мама как раз приготовила обед. Папа выглядел усталым и очень сердитым. Цыпа сидел на коленях у близнецов и ел бутерброд с джемом и арахисовым маслом. Папа пил лишь чай со льдом.

– Ал, что случилось? – спросила мама.

– Нечто странное, Лил. – Он покачал головой. – Не знаю, что и думать. Мы поселились в отеле, я пошел осмотреться, а Цыпа спал в номере. Потом я отвел его в ресторан, и мы уже собирались сделать заказ, как вдруг подошел управляющий отеля с тремя охранниками. Они вывели нас в коридор и попросили меня показать документы. Они вели себя вежливо и корректно, а я изображал озадаченного, но законопослушного честного гражданина, но тут появился начальник службы безопасности. Посмотрел на меня этак пристально, глазки маленькие, как две жопы селедки, и говорит: «Мы о вас слышали, сэр. Много слышали». В общем, они выставили меня из отеля и объявили, что мне не будут рады ни в одном из девяти сотен отелей их уродской гостиничной сети. Отныне и впредь. Как тебе такой поворот? Насчет Цыпы они ничего не заподозрили, а меня грозились арестовать за карманное воровство с использованием маленького ребенка в качестве прикрытия. Где-то я прокололся, но не могу понять, где и как.

Арти слушал его, озабоченно сморщив нос. Слушал молча. Говорить было нечего.

Так завершилась карьера Цыпы в качестве карманного вора. Папа «взял паузу, чтобы подумать», как он сам это назвал.

Но подумать о Цыпе всерьез папа смог лишь через какое-то время. У одного из огнеглотателей воспалились ожоги во рту, и около месяца папа почти безвылазно просидел в лазарете, изобретая наиболее эффективную мазь от ожогов. Близняшки начали сочинять музыку и обижались на папу, потому что он не разрешал им исполнять перед публикой песни собственного сочинения.

– Играйте классику. Людям хочется классики, – объяснял он. – Если заиграете что-то, чего они раньше не слышали, как им понять, хорошо вы играете или нет?

Близнецы обижались, и, чтобы их как-то развлечь, Хорст купил новую кошку, шелудивого детеныша леопарда, спасенного из какого-то придорожного зверинца. Мы вчетвером – близнецы, Цыпа и я – заразились от него стригущим лишаем. Конечно, папа нас вылечил, но Арти даже близко к нам не подходил. Под предлогом стригущего лишая он переселился из своей новой комнаты в раздевалку за сценой, где стоял его аквариум. И потом не вернулся в семейный фургон. Когда все вылечились, Арти вновь стал обедать за общим столом вместе с нами, но его личная жизнь проходила в «закулисье», как он сам называл комнатушку за сценой. Папа приставил к шатру охранника и посетовал на дополнительные расходы.

Марипоса, акробатка на зубах, пришла в «Фабьюлон», когда я была совсем маленькой. Она исполняла акробатические номера, держась зубами за двадцатифутовый шест, закрепленный на упряжи белой лошади Шатци, галопировавшей по кругу. У Марипосы был толстый курносый нос и открытая, добрая улыбка. Хрустальной Лил она нравилась.

Мы как раз сели обедать, когда Марипоса заглянула в открытую дверь фургона, и мама пригласила ее за стол. Та отказалась. Мол, она репетирует новый трюк.

– Но я хочу, чтобы ты посмотрела мое представление в четыре часа, Лил. Скажешь потом свое мнение.

Мы с мамой и Цыпой пришли в главный шатер ближе к концу представления, когда под вальс Штрауса на арену вышли Шатци и Марипоса. Мы стояли в проходе между двумя трибунами. Шатци была уже старенькой, но горделивой и быстроногой. Она бежала галопом по кругу, выгибая шею. Ее хвост развевался, как знамя.

Высоко наверху, в свете прожекторов под куполом цирка, Марипоса в пламенно-красном костюме выполняла сложные акробатические трюки, держась зубами за шест, который опасно раскачивался в ритме аллюра Шатци.

Я залезла на ящик для бутафории, чтобы лучше видеть. Мама приподняла Цыпу повыше и посадила себе на бедро. Мы видели, как Марипоса упала, но так и не поняли, как это произошло.

Она начала раскачивать ноги, чтобы перекувырнуться и выполнить стойку на руках на верхушке шеста. Либо Марипоса что-то не рассчитала, либо Шатци сбилась с шага. Одетая в красное фигура под куполом вдруг сорвалась и обрушилась вниз. Она упала на спину Шатци, бежавшей по кругу. Лошадь споткнулась и грохнулась на арену.

В ошеломленном мгновении тишины на вдохе толпы, готовящейся разразиться ревом, раздался пронзительный вопль Цыпы. И страшный крик Шатци, бьющейся в опилках.

Мама сунула Цыпу мне в руки и побежала к арене. Папа уже был там. В своих ослепительно-белых брюках-галифе он склонился над упавшими телами. Больше я ничего не видела, потому что Цыпа, орущий у меня в руках, загораживал обзор. Из его крепко зажмуренных глаз текли слезы, искривленный рот никак не закрывался, его жуткие вопли не умолкали. Зрители бросились к выходу из шатра, стремясь быстрее покинуть место, где случилась трагедия. В этом шуме я даже не слышала выстрела, прикончившего лошадь, но поняла, что Шатци отмучилась, потому что визгливые крики Цыпы, подобные реву сирены, сменились обычными сдавленными рыданиями.

– Больно, – плакал он. – Больно.

Я слезла с ящика, прижимая к себе рыдающего Цыпу, и отвела его домой.

Марипоса сломала лодыжку и тазовую кость, но перебитый хребет Шатци уже не поддавался лечению. Я легла вместе с Цыпой на откидной диванчик и держала его в объятиях, пока он плакал. Он все еще плакал, когда я задремала.

В тот вечер и на следующий день Цыпа не произнес ни слова. Он ничего не ел. Даже не поднимался с кровати. Лежал, свернувшись калачиком под одеялом, и смотрел в стену. Если мама переворачивала его лицом к себе и пыталась заговорить с ним, он тихо плакал. Если папа брал его на руки и укачивал, он заливался слезами. Когда пришел Арти и стал насмехаться над ним, Цыпа лишь молча таращился на него широко распахнутыми глазами, пока даже Арти не смутился и не ушел прочь.

Через два дня после падения Марипосы папа решил, что Цыпе надо дать фирменный Благотворный бальзам Биневски. Мама держала Цыпу, а папа влил ему в рот чайную ложку густого черного снадобья. На следующий день, ближе к вечеру, пока мы все занимались делами в цирке, Цыпа наконец сказал маме, что он мог бы удержать Марипосу, когда понял, что она сорвалась. Но он дал ей упасть, потому что испугался: а вдруг мама рассердится, если он переместит живого человека? Мама разрешила ему спасать людей от боли и травм. Цыпа выпил немного фруктового сока и вскоре опять начал есть. Но после этого случая он уже никогда не ел мясо.

Когда Цыпе исполнилось пять лет, он жил исключительно на кукурузе и арахисовом масле и хорошо говорил, хотя понимал больше, чем мог сказать. Он быстро учился, его способности передвигать предметы силой мысли значительно опережали физическое развитие. Цыпа не умел завязывать шнурки на ботинках руками, но легко вязал сложные морские узлы, которым его обучил Хорст: от «головы турка» до «обезьяньего кулака», – просто глядя на веревку.

– У меня глупые пальцы. Не делают то, что мне нужно, – объяснил он мне. Он пытался написать «С любовью от Цыпы» на совершенно ужасной картинке с тигром, которую нарисовал акварелью для мамы. Ей очень нравилось, когда он делал что-то руками. А вот Арти издевался над ним за это. Говорил, что Цыпа должен использовать руки, только когда рядом есть кто-то чужой. «А то ведешь себя как нормальный придурок», – ворчал Арти. Близнецы не насмехались над Цыпой. Они сдували с него пылинки и научили читать.

Вскоре стало очевидно, что у Цыпы есть только одно устремление: помогать всем и каждому, чтобы его любили. И вот тут у меня начались проблемы. Я, по сути, осталась не у дел. Цыпа выполнял все лучше меня и никогда не язвил. Он был милым и славным ребенком.

В ту зиму дела в цирке шли не то чтобы плохо, но вяло. Цирк работал, представления давались, сборы были вполне приличными, но свободного времени имелось в избытке. Как говорил Арти, если у папы есть время на раздумья, его мозги будут работать, как фабрика фейерверков, где экспериментируют с новыми смесями, сделанными наугад. Результат может быть потрясающим, а может и вовсе убийственным.

Арти висел вниз головой на тренировочном брусе и качал пресс.

– Папа с Хорстом учат Цыпу азартным играм, – объявила я.

Арти согнулся и разогнулся еще два раза и только потом уточнил:

– Каким именно играм?

– Рулетке и крэпсу.

Арти усмехнулся. Он занимался давно и упорно, все его тело блестело от пота. Он согнулся в последний раз и, больше не разгибаясь, схватился зубами за резиновую накладку на брусе. Потом свернулся в клубок, чтобы достать плавниками-руками до пряжек на сбруе, которая удерживала его бедра. Расстегнув пряжки, разжал зубы и спрыгнул вниз.

Арти вскарабкался на силовой тренажер, просунул плавники-ноги под крепежные ремни, откинулся назад и принялся разгибать и сгибать верхние плавники, поднимая и опуская грузы. Мышцы у него на животе напряглись, на плавниках проступили синие вены. Он тихонько посмеивался себе под нос, а затем расхохотался в голос.

– Знаешь, нам повезло, – выдавил он сквозь смех, – что у папы мозги, как у репы.

Он смеялся расчетливо, выверяя дыхание с движением грузов. Я смотрела на его живот, на соблазнительный рельеф мышц, сотрясавшийся от смеха.

– Наш папа – гений, – твердо заявила я. Это была догма Биневски.

– Ха-ха-ха.

В глазах Арти сверкнула издевательская насмешка. В общем, обычное дело для него. Но только не по отношению к папе. Он явно пытался задеть меня.

– Если бы папа открыл огонь, – Арти картинно вздохнул, – то решил бы, что это такая полезная штука, чтобы совать ее в рот на потеху почтеннейшей публике… Если бы папа изобрел колесо… он положил бы его на землю… устроил бы на нем карусель… и рассудил бы, что больше оно ни на что не годится… Если бы папа открыл Америку… он бы развернулся и поплыл домой… ведь там нет ларьков с хот-догами.

Я сидела, прижавшись горбом к стеклянной стенке аквариума Арти, и вдыхала хлорный запах воды.

Ал рассудил, что ему хватит полутора-двух месяцев, чтобы сделать из Цыпы настоящего игрока. Каждый день они с Цыпой часами «отрабатывали мастерство» вместе с Хорстом – нашей ходячей энциклопедией житейской мудрости – и Руди, смотрителем колеса обозрения. Опыт Руди, бывшего профессионального игрока в бридж, был особенно ценен. Надо заметить, что карьера Руди завершилось бесславно. Когда раскрылось, что он мухлюет, ему было сказано так: если он еще раз возьмет в руки колоду карт, ему оборвут эти самые руки. Руди нашел убежище в скромной кассовой будке у колеса обозрения и обрел утешение со своей миниатюрной, смешливой женой. Миссис Руди с увлечением складывала из бумаги птичек, рыбок, жирафов и прочую живность. Она не работала в парке аттракционов, поскольку вежливо, но непреклонно отказалась перекрашивать в рыжий свои мышиного цвета волосы, но во многом нам помогала.

Разумеется, Цыпа не мог обрядиться во взятый напрокат смокинг и сесть за игорный стол в казино, попивая шоколадное молоко из высокого бокала. Как и карманное воровство, все должно было делаться дистанционно. Я не знаю, как это происходило. Папа не делал из этого тайны, просто не вдавался в подробности. У него имелся радиопередатчик с крошечным микрофоном, который прикреплялся к лацкану пиджака, а у Цыпы – приемник, чтобы папа давал ему указания.

Папа натаскивал Цыпу утром, после завтрака, из-за чего наши занятия по технике речи либо значительно сокращались, либо вообще отменялись. Когда у папы не было времени, я занималась сама и записывала себя на магнитофон. Я знала, что эти кассеты копились в коробке из-под сигар на папином столе, и папа так и не собрался их послушать.

Цыпа понимал, что я огорчаюсь, а Арти – жутко злится. Однако радовался, что папа проводит с ним много времени, и очень старался порадовать нас, чтобы загладить свою невольную вину.

Он придумал новый способ, как чистить аквариум Арти, не откачивая воду и без помощи щеток и стерилизатора. Цыпа просто стоял перед полным аквариумом и вынимал оттуда все до единой клетки – возможно, все до единой молекулы – того, чего там быть не должно. Зеленая ряска на стекле исчезала широкими, ровными полосами, словно колосья пшеницы ложились перед косарем. В конце концов аквариум сделался настолько чистым, что стенок было почти не видно. Над ним повисло круглое зеленоватое облачко. Цыпа моргнул на него, и оно сонно поплыло над сценой к открытой двери в туалет. Раздался тихий всплеск и шум спускаемой в унитазе воды.

Мы с Арти сидели на силовом тренажере и наблюдали за Цыпой, который ворвался в шатер, чтобы продемонстрировать нам «новый способ». У меня в прямом смысле слова отвисла челюсть, и я попыталась сообразить, как бы перепоручить Цыпе свою долю домашней работы. Арти смотрел на Цыпу в упор, и тот вдруг смутился. Его гордая улыбка погасла, в глазах промелькнуло сомнение.

– Показуха, – тихо произнес Арти.

Цыпа болезненно сморщился:

– Я только хотел помочь, Арти. Прости.

Тот плюхнулся на пол, уполз в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

По очевидным причинам «показуха» не считалась ругательством в нашей семье, но Арти умел превратить в оскорбление даже «лапоньку».

Я смотрела на Цыпу. Я понимала, что он сейчас чувствует. Огромный воздушный шарик любви, заполнявший его изнутри, только что лопнул. И это была настоящая катастрофа. Бедный маленький дурачок. И вправду маленький, совсем ребенок. Он присел рядом с аквариумом и прижался щекой к прохладному стеклу, ища утешения. Он не решился взглянуть на меня в ожидании сочувствия. Цыпа не плакал. Просто сидел, сжавшись в комок, и переживал свою боль.

Я покосилась на дверь в комнату Арти. За дверью громко звучало радио. Я спрыгнула с тренажера и подошла к Цыпе. Он испуганно поднял голову. Он подумал, что я собираюсь ущипнуть его или сказать что-нибудь гадкое. Значит, Цыпа не умел читать мысли. Я села рядом и обняла его. Потерлась щекой об его ухо. Он приобнял меня за шею. Я прошептала:

– Ты отлично придумал, как чистить аквариум.

– Правда? – прошептал он со слезами в голосе.

Цыпа был очень чувствительным, этот маленький дурачок. Как же он не сумел почувствовать и понять? Чтобы понравиться мне, ему надо было всего лишь во мне нуждаться. Чтобы понравиться Арти, ему следовало умереть на месте.

Папа с Цыпой отбыли с почестями. Хорст отвез их в аэропорт, и мы все вышли проводить их. Я не помню, где мы тогда расположились, но точно не в Атлантик-Сити, потому что туда-то как раз и летели папа с Цыпой. Они собирались пробыть там пять дней. Многовато, конечно, но папа хотел ввести Цыпу в игру медленно и деликатно. Цыпа ужасно обрадовался, узнав, что в отеле есть бассейн. Он мечтал научиться плавать, как Арти. Разумеется, Арти это польстило.

Вечером цирк закрылся спокойно и мирно, но когда следующим утром Лил пошла положить деньги в сейф, то обнаружила, что вся выручка за два предыдущих дня – около двадцати тысяч долларов – исчезла. Провода сигнализации были обрезаны, а сам сейф – взломан и раскурочен, словно арбуз, который со всей силы швырнули об пол. Допотопная пластиковая бомба, сказал Хорст, причем кустарно сработанная.

На шестой день, рано утром, Хорст поехал в аэропорт встречать папу и Цыпу. В прошлый раз, когда папа вернулся домой из последней поездки, он выглядел ужасно. На сей раз напоминал ходячего мертвеца. Он обнял нас всех по очереди, что было не очень удобно, потому что он держал Цыпу на руках и не отпускал ни на секунду. Сам Цыпа был бледным и тихим. И он не улыбался.

Папа сел в свое любимое кресло и посадил Цыпу к себе на колени. Мы разместились рядом, мама пошла к холодильнику, а Хорст раскурил трубку.

– Вид у вас у обоих совсем измочаленный, – заметила мама.

Папа задумчиво оглядел наши исполненные ожидания лица, и я испугалась, что он попросит нас выйти и будет говорить только с мамой и Хорстом. Его отвлек тихий стук кубиков льда. Мама подала ему высокий бокал с ее фирменным лимонадом.

– Ал, пусть Хорст расскажет про сейф, – произнесла она.

Хорст уже потянулся к трубке, чтобы вынуть ее изо рта, но папа вдруг промолвил:

– Лил, я должен рассказать тебе. Хорст, мне надо выговориться. Я, черт возьми, даже не знаю, что думать.

Хорст взмахнул трубкой, а мама заломила руки, разволновавшись.

– Ты заболел? Что случилось?

– Я едва не потерял Цыпу, – жестко проговорил папа. – Вот что случилось. – Цыпа тихо всхлипнул, и папа погладил его по голове. – Нет, я никогда тебя не потеряю, малыш. Все хорошо.

Я покосилась на Арти, но он, не отрываясь, смотрел на папу и ничего не заметил.

Папа рассказывал долго. Было ясно, что эта история еще не оформилась у него в голове в связанный рассказ. Поначалу все шло хорошо, объяснил он.

– В первый вечер я не делал никаких ставок. Просто смотрел, наблюдал и дал ему время потренироваться. Мы делали так, чтобы хорошие люди выигрывали, а всякие свиньи проигрывались подчистую. Это было забавно. Допустим, какой-нибудь бедный таксист под руку с худосочной женой… и вот их ставка сыграла. Я прямо чувствовал, как они думают: «Ботиночки для малыша». Надо было видеть их глаза, когда я сказал в микрофон: «Двадцать шесть на красное», – и сразу же выплатил их ипотеку за дом. Потом шепнул: «Девятнадцать на красное», – и за двадцать минут у стола с рулеткой оплатил их ребенку учебу в колледже.

– Жирные свиньи с бриллиантовыми зубами бились в истерике, прощаясь со своими денежками. А вскоре связь оборвалась. Я испугался до колик. Вообще никакого ответа. Отошел в уголок и буквально кричал в микрофон, но рулетка крутилась сама по себе. Я бросился к лифту. Думал, может, приемник сломался, или Цыпе вдруг стало плохо, или он там играл со спичками… О чем я только не думал! Миллион вариантов. Но оказалось, он просто заснул в обнимку с жужжащим приемником. Я переодел его в пижаму и уложил в постель, а он даже глаз не открыл. Умаялся, бедняга. Перелет, все дела…

Еще два вечера все шло отлично.

– Я потихоньку вхожу в игру, с сорока тысячами в кармане, Цыпа кушает крендели, каждый день плещется в бассейне и учится плавать. И вот, на четвертый день, я собираюсь играть по-крупному. А там три квартала от казино до отеля. Три квартала – это серьезно, Хорст. Но малыш все равно справлялся. Я водил его туда только раз, однако он справлялся вообще без проблем. Расстояние ему не мешало. И вот я сижу за столом, изображаю волнение над рулеткой, ногти грызу, как положено, и тут подходит какой-то баклан в красном спортивном костюме, с теннисной ракеткой в руке, и встает рядом со мной. Он там ошивался какое-то время, не играл, просто смотрел, и, Хорст, клянусь, я был чист и гладок, как стеклышко. Нигде не прокололся. Никто не мог ничего заподозрить. А этот дятел в спортивном костюме, он был похож на боксера. Широкие плечи, узкая задница. Тощие ножки. Он трогает меня за руку и говорит: «Вам сегодня везет, мистер Биневски». Он называет меня Биневски, хотя в отеле я записался как Стивенс. Молодой парень. С виду опрятный. Короткая стрижка, лицо как попа младенца. Блондин. Какого хрена, Хорст, что я должен был сделать? Сказать ему: «Молодой человек, вы ошиблись. Моя фамилия Стивенс»? Он отводит меня от стола, держа под локоток. Мы выходим в холл, и он говорит: «Да, сегодня вам очень везет, мистер Биневски». А я думаю, это, наверное, здешний штатный детектив. Видимо, те придурки из Тахо разослали мои данные по всем отелям планеты. Он спросил: «Как ваш сынишка?» Голос сладкий, словно цианистый калий. Когда он вывел меня на улицу, я наконец поинтересовался: «Вы работаете в казино?» Он ответил: «Нет, я работаю в более крупной организации». Как-то загадочно, да, Лил? Я уже сталкивался с представителями служб безопасности, но там все было ясно. Никаких тайн и загадок. Но я не хотел впадать в панику, не хотел грубить этому парню, чтобы не напугать Цыпу, который мог слышать наш разговор. А парень спросил, где сейчас Цыпа. Я говорю, Цыпа спит. А он такой: «Вы уверены?» И тут я сорвался с места и побежал со всех ног. Забыл обо всем. Фишки так и остались на столе. Меня чуть удар не хватил… девять раз… пока я добежал до отеля, но Цыпа находился в номере, спокойно сидел и смотрел телевизор, ел сандвич с огурцом, а приемник лежал у него на коленях и не работал.

Я чуть не умер от облегчения. Погладил Цыпу по голове и сел разбираться, что случилось с приемником. Он, похоже, накрылся. В нем что-то сломалось, или его поломали. Я пытался сообразить, в чем там дело, и вдруг Цыпа взглянул на меня и произнес: «Те, другие ребята сейчас придут». Я тупо уставился на него: «Какие другие ребята?» Неожиданно дверь открылась, и вошли трое парней. Цыпа не обращает на них внимания и таскает кружочки моркови с тарелки. Парни совсем молодые. Вроде тех, кто нанимается к нам весной и клянется остаться у нас навсегда, но у них слишком хорошие зубы и слишком правильная речь. Ты знаешь, что в сентябре они вернутся в свои колледжи, но все равно берешь их, хотя они совершают дурацкие ошибки, и бьют себя по ногам колотушкой, и раз в два-три года кто-нибудь из них непременно решает создать профсоюз работников аттракционов и пытается замутить забастовку. Но они не боятся тяжелой работы, и горят энтузиазмом, и не дают заскучать нашим рыженьким.

Папа замолчал и сделал глубокий вдох. Хорст ободряюще закряхтел, не вынимая трубки изо рта, а мама принесла новый кувшин лимонада и наполнила папин стакан. Он отпил чуть-чуть и вздохнул.

– Я был трижды осел, что не взял тебя с нами, Хорст. Эти ребята ввалились в номер, все такие молоденькие, аккуратненькие, как студенты колледжа, и у одного из них был пистолет вроде тех пневматических, из которых мы в свое время пуляли по бродячим кошкам. Один наставляет на меня свою пушку, я сижу, как каплун с откушенной гиком башкой, а Цыпа рядом хрустит морковкой. Тот, который с пистолетом, начинает наезжать на меня, откровенно хамит, а еще один парень проходит в ванную и открывает краны в ванне. Третий отбирает у меня передатчик, срывает с меня микрофон, хватает за грудки, поднимает и ведет к стене, чтобы я там раскорячился и ему было сподручнее обыскать меня.

Потом входит еще один парень, тот самый, в красном спортивном костюме, из казино, и Цыпа делает звук в телевизоре громче. Ему, наверное, было не слышно из-за всей этой возни. Я стою, прижав руки к стене, и смотрю через плечо. Тот мелкий прыщ, который меня обыскивал, держит руку у меня на затылке, чтобы я не рыпался, а парень в красном костюме кивает и направляется в ванную. Шум воды затихает, и они оба выходят из ванной, дятел в красном и тот, кто пошел туда раньше, и который в красном кивает на Цыпу.

У этого красного был пугач. Он привалился к стене рядом со мной, а его подельник подхватил Цыпу на руки. Вот так просто взял и поднял. Я рванулся к нему, но те двое, что были рядом, схватили меня и впечатали в стену. Вот тогда Цыпа понял: что-то не так. Он закричал, и тот, кто его держал, зажал ему рот. А тот, кто стоял рядом со мной, снял ремень и связал мне руки за спиной, а красный запихал мне в рот мои собственные носки, которые взял из комода. И держал меня на мушке, целясь прямо в голову. Они подвели меня к двери в ванную, парень в красном отдал приказ, и тот, кто держал Цыпу, опустил его в ванну, полную до краев, прямо в одежде. Пока те двое возились со мной, он успел завязать Цыпе рот, и…

Папа нервно отпил лимонад и утер пот со лба. Мама смотрела на него, белая как мел.

– И вот Цыпа в ванне по шею, смотрит на меня поверх кляпа выпученными глазами, а я ничего не могу сделать. Парень в красном говорит мне: «Это лишь для того, мистер Би, чтобы вы поняли, как все серьезно». И говорит, чтобы я держался подальше от казино. И не только от этого казино, а вообще от любого игорного дома. Мол, на этой дорожке уже все размечено без меня, так что мне надо вернуться домой и быть паинькой. А затем этот мелкий змееныш заявляет: «А сейчас мы покажем, что произойдет, если вы не поймете намек». Он кивает, и тот урод, который держал Цыпу, начинает топить его в ванной. Цыпа бьется и смотрит на меня, и я рвусь вперед, а потом даже не помню, что было. Наверное, я толкнул парня и сбил его с ног, потому что он отлетел от стены. Цыпа погрузился на дно, а те двое бросились на меня. Красный, кажется, даже ударил меня прикладом.

Затем провал, а когда я очнулся, то оказалось, что я сижу в ванной и тащу Цыпу из воды, а красный стоит надо мной и трясет мокрым пугачом. Его два приятеля хлопочут над парнем, лежащим на полу. Над тем, кто топил Цыпу. Он в полной отключке, из носа и из ушей течет кровь. Они поднимают его и выносят за дверь, красный пятится следом за ними, не сводя с меня глаз. Уже на пороге говорит: «Хорошенько запомните, мистер Би. Больше никаких азартных игр. Ни здесь. Ни где-либо еще».

Эти мерзавцы забрали всю мою выручку. Я прятал деньги в носках, и они их нашли. Даже не заглянули в бумажник. Знали, что я не стану обращаться в полицию. Цыпа проплакал всю ночь.

Папа закрыл глаза и прижал к себе Цыпу, заснувшего у него на коленях.

– Цыпа их не испугался? – хрипло и озадаченно спросила мама.

Папа не ответил. Я наблюдала за Арти, который сосредоточенно разглядывал потолок. Я знала, что там произошло, словно видела это своими глазами. Цыпа плакал не потому, что ему было страшно. Он плакал, потому что швырнул того парня о стену и сделал ему больно.

Мама велела нам выйти, чтобы папа отдохнул.

Утро выдалось хмурым и пасмурным, мутно-серое небо нависло низко над землей. Пока я надевала свитер, Элли и Ифи уже усадили Арти в кресло-коляску, крепко привязали его ремнями и повезли по тихой аллее, тянувшейся за парком аттракционов. Я со всех ног бросилась следом и услышала, как Элли сердито обращалась к Арти:

– Зачем ты так с ними, Арти? Я знаю, что это ты. Ты их подставил. И мне надо знать как.

Тот качал головой, отрицая все обвинения. Ифи наклонилась вперед и ласково прикоснулась к его шее.

– Арти, Цыпа выглядел просто ужасно. И папа… Почему ты его ненавидишь, Цыпу? Так нельзя…

Элли шлепнула Ифи по руке, и та поспешно отдернула руку.

Я подбежала к ним и схватилась за ручку коляски.

– Арти не виноват, – выдохнула я.

Элли усмехнулась и покатила коляску быстрее. Ифи горестно покачала головой:

– Ты просто не знаешь, Оли.

– Да что за дерьмо! – яростно бросил Арти. – Оли, позови папу. Приведи папу!

– Не надо сейчас беспокоить папу.

Я была в полной растерянности и не знала, что делать. Арти вытянул шею, стараясь достать подбородком до рычага, управляющего мотором коляски, но Элли схватила его за плечи и резко оттянула назад.

– Сиди спокойно. Сейчас мы тебя покатаем.

– Доброе утро, ребята! – крикнул нам парковый сторож.

– Доброе утро! – прощебетала Элли.

Этим пасмурным утром цирк просыпался вяло. Небо грозило пролиться дождем, и рыжеволосые девчонки зевали, не торопясь покидать свои фургоны.

– Отвезите меня в мой шатер, – велел Арти, обращаясь ко всем нам, но глядя на меня.

– Элли, Ифи, нам сюда. – Я отступила на пару шагов, освобождая дорогу.

Элли поджала губы и покатила коляску быстрее – туда, куда нужно ей. Ифи со скорбной решимостью на лице толкала коляску рядом с сестрой. Когда я вновь догнала их, они уже завезли Арти на задний пандус, ведущий к пустующим в это время американским горкам. Арти обернулся к близняшкам, насколько это позволяли ремни.

– Вы две кучки дерьма без мозгов! – рявкнул он.

Элли усмехнулась:

– Тебе страшно, Арти?

– Элли, не надо, – попросила я. – Ифи, останови ее.

Колеса коляски Арти уже стояли на рельсах, по которым ездят вагончики аттракциона. Элли и Ифи встали на шпалы, наклонились вперед и принялись толкать коляску вверх по крутому склону, к самой высокой вершине горок, откуда вагончики со свистом неслись вниз, кренясь на крутых поворотах со своими вопящими пассажирами, чьи руки потели, сжимая защитные перекладины.

– Элли, не надо, пожалуйста! – завывала я, поднимаясь следом за ними.

Влажная земля подо мной тянулась все дальше и дальше вниз. Я не могла встать на рельсах, пришлось карабкаться вверх на четвереньках. Каждый раз, когда я смотрела вниз, меня трясло мелкой дрожью. Мне живо представлялось, как белые кроссовки Элли и Ифи у меня над головой соскальзывают со шпалы, как близняшки падают на рельсы и выпускают коляску, и та – словно в замедленной съемке у меня в голове – заваливается назад, нависает над упавшими близнецами, срывается с рельсов и летит вниз, грохоча о металлические конструкции аттракциона. Летит с высоты в тридцать пять футов, а потом в сорок футов, а теперь в сорок пять, со своим живым грузом, связанным и беспомощным, летит и обрушивается на землю.

– Арти! – крикнула я, вцепившись в рельсы двумя руками.

Элли шикнула на меня сверху.

– Заткнись. – Ее голос звучал, словно скворчащее масло.

Сжавшись в комок, я подняла голову. Близнецы были уже высоко. Почти на вершине.

– Чего вы хотите? – В сером пасмурном воздухе голос Арти был резким и ломким.

Близнецы остановились на крутом склоне. Ифи проговорила, задыхаясь:

– Оставь Цыпу в покое, Арти.

Голос Элли звучал ровнее:

– Тебе нужно понять, что и с тобой тоже всякое может случиться, Арти.

– Идите в жопу, – рявкнул Арти.

– Ладно.

Элли снова толкнула коляску вверх. Ифи сначала уперлась, но она ничего не могла сделать. Колеса коляски скрипели по рельсам.

– Отвезите меня назад! – завопил Арти. – Ты труп, Элли Биневски. Кусок дохлого мяса! – Его громкие вопли редели в сыром плотном воздухе.

Я опять подняла голову, но увидела лишь края колес за ногами близняшек. Они уже добрались до вершины.

– Это все по-настоящему, Арти, – хрипло прошептала Элли. – Ифи меня не остановит, и ты это знаешь.

Ифи ее перебила:

– Арти, мы никогда тебя не обидим, на самом деле. Элли тебя любит. Но ты должен понять.

– Хорошо, я все понял.

Арти слишком уж легко сдался. Элли хорошо его знала.

– Не так быстро, братец.

Меня как будто парализовало, я не могла пошевелиться. Могла только смотреть. Элли вдруг резко выпрямилась и вскинула руки вверх, словно приветствуя зрителей в зале.

– Держись! – крикнула Ифи, и ее согнутые плечи пропали из виду.

Коляска скользнула вперед, передние колеса повисли над краем крутого спуска. Теперь коляску удерживали лишь тонкие руки Ифи.

– Нет! Я сдаюсь! Я все понял! – взвыл Арти.

Снизу раздался испуганный крик:

– А ну-ка, паршивцы, спускайтесь вниз!

Это был парковый сторож, который стоял, запрокинув голову, и смотрел на нас широко распахнутыми глазами.

Элли сгорбилась и снова схватилась за заднюю перекладину коляски.

– Да, мы идем! – воскликнула она.

Одна нога в белой кроссовке медленно опустилась на несколько дюймов вниз, за ней – вторая. Они продвигались ко мне. Я тоже стала спускаться, пятясь нервными рывками, меня едва не стошнило от облегчения. Сторож внизу стоял, вытянув руки вверх, чтобы поймать нас, если мы вдруг сорвемся, стоял и ворчал, что наш папа оторвет ему голову и уволит к чертям собачьим, если мы грохнемся с этой треклятой горки во время его дежурства, и он от нас такой подлости не ожидал. Он замолчал, когда мы благополучно спустились вниз, потные и запыхавшиеся, но вполне безмятежные и расслабленные. Арти угрюмо молчал. Элли и Ифи с улыбкой кивнули сторожу и пошли восвояси.

Арти велел, чтобы я отвезла его в шатер, расстегнула ремни и оставила одного. Больше он не сказал ни слова.

Когда я вышла от Арти и увидела, как близнецы спокойно идут репетировать, меня охватила жгучая ярость. Я подбежала к Элли и сердито уставилась на нее:

– Ты пыталась его убить!

Ифи потянулась ко мне, словно желая обнять.

– Оли, она меня не щекотала, она вообще ничего не делала. Просто взяла и отпустила.

Элли потащила ее прочь, но обернулась ко мне и произнесла:

– Ты при Арти, как пес. Даже если он соберется нас всех убить, ты будешь просто стоять и держать его полотенце.

С тем они и ушли.

Папа принял таблетки из маминых запасов и проспал целый день и всю ночь. Представления закончились в девять вечера, а в десять закрылся парк аттракционов. Ложась спать, я плотно закрыла дверцы своего шкафчика, однако мне было слышно, как папа храпит и постанывает во сне. Это было печально.

Я выбралась из-под раковины, выскользнула наружу, как была – во фланелевой ночной рубашке и босиком, – и пошла по тихому лагерю мимо темных фургонов и трейлеров. В окнах рыжеволосых девчонок горел свет, но мне нужен был Арти.

Охранник у заднего входа в шатер увидел меня и молча кивнул. Я шагнула внутрь, в душную, влажную темноту. Из-за нагретой воды в аквариуме за кулисами было тепло, как в тропиках. Я постучала, и Арти крикнул из-за двери:

– Да.

Он лежал на кровати, застеленной темно-бордовым атласом, и читал книгу. Я забралась на кровать и устроилась рядом с ним.

– Как ты думаешь, что это были за люди? – спросила я. – Ну, которые ограбили папу?

Арти прищурился, пристально глядя на меня. Я задала вопрос, но, если честно, мне не хотелось ничего знать. Может, Арти решил преподать мне урок.

– Помнишь гика, который работал у нас прошлым летом? – Он сделал вид, будто смотрит в книгу.

– Блондин из Дартмута?

– Джордж. Это были его сокурсники из колледжа.

Я молча кивнула. Арти наклонил голову и почесал нос плавником.

– А тот парень, которого Цыпа швырнул о стену? Он сильно поранился?

Арти покачал головой:

– Трещина в черепе. С ним все будет в порядке. Но меня беспокоит, что они взяли папину выручку. Получается, им заплатили дважды.

У меня в голове закружился бешеный вихрь и резко унялся, наткнувшись на это слово. Дважды. Значит, Арти украл деньги из сейфа или устроил кражу? Где он взял взрывчатку? Откуда он знает, как ею пользоваться? Я смотрела на Арти, который лежал, откинувшись на бордовую подушку. Он изменился, а я не замечала. Он стал крупнее и толще. Как же я раньше не замечала эту широкую мускулистую грудь, массивную шею? Его мышцы под тонкой рубашкой без рукавов были такими же крепкими и рельефными, но они стали крупнее. Даже кистевые суставы в его плавниках казались массивнее и жестче. На суставах трех длинных пальцев на его ножных плавниках чернели тонкие завитки волос. Я смотрела на них как завороженная. Его кожа всегда была гладкой, словно стекло, без единого волоска. А теперь у него росли волосы. Я вдруг отчетливо поняла, что он выходил за пределы цирковой территории – один, без меня. За последние несколько месяцев мы с ним почти и не виделись. Арти был сам по себе: не просто избегал общества раздражавшего его Цыпы, не просто сторонился близнецов, его главных соперниц за положение главной звезды, – нет, он подружился с сезонным гиком, общался с людьми, каких я не знала, вел разговоры, звонил кому-то по телефону, и меня не было рядом, чтобы набрать ему номер.

Я возмутилась:

– Забирать деньги – значит идти против семьи! Пугать папу – значит идти против семьи.

Арти лишь раздраженно тряхнул головой.

– Нет, если смотреть в длительной перспективе.

Я этого не понимала. Папин голос, сердитый и слабый. Его рассказ. Как эти ничтожества издевались над ним, нашим папой, самым сильным и храбрым из всех отцов, над Алом, инспектором манежа, хозяином цирка и самым красивым мужчиной на свете… Я чувствовала себя обворованной. Моего героя разоблачили как афериста, и мне было неловко за все эти годы, когда я разрешала себе быть уверенной, что папа защитит нас от всего на свете. И виноват в этом Арти.

Я уже открыла рот, чтобы выкрикнуть обвинения, наорать на Арти. Но с ним творилось нечто странное. Он перекатился на бок и свернулся в тугой комок. На его неподвижном, застывшем лице двигались только глаза – судорожными рывками под закрытыми бледными веками. Из-под одного века выдавилась одинокая слезинка и тут же исчезла в складках сморщенной кожи. Я уже несколько лет не видела, как Арти плачет. С тех пор, как он прекратил вспышки гнева и вошел в столь любимый им образ крутого и жесткого парня. Хотя, может, это была не слеза. Арти открыл глаза и уставился куда-то мимо меня.

– Элли, – произнес он. – Я бы убил эту овцу, но она заберет с собой Ифи, просто назло. И Цыпа! Неужели никто, кроме меня, не видит, что он такое?! Что он с нами сделает? Если мы будем неосторожны, он разобьет всю семью, как яйцо. – Арти посмотрел на меня умоляющим взглядом, который меня напугал.

– Тебе просто завидно, – сказала я. – Ты хочешь быть единственной звездой!

Он откинулся на подушку. Будь это кто-то другой, я бы сказала, что его лицо исказилось отчаянием и безысходным смирением. Но это был Арти.

– Да, и ты тоже, я знаю. Он такой милый. Почти как нормальный. Невинный ребенок. Невинный, как землетрясение. Когда он родился, папа нам строго-настрого наказал блюсти секретность, а теперь таскает его наружу, где посторонние могут увидеть, как он передвигает предметы. В цирке нет никого, кто не знает! Они поступают к нам в Питсбурге, увольняются в Таллахасси и рассказывают всем родственникам и знакомым. И тетеньке в автобусе. Сколько у нас еще времени, Оли? Сколько у нас еще времени, пока ФБР не запрет нас за колючей проволокой в интересах национальной безопасности? – Теперь Арти почти кричал, глядя мне прямо в глаза.

– Ох, Арти, – прошептала я. – Ты просто придумываешь оправдания.

Он резко поднялся на задних плавниках, дрожа от ярости.

– Слушай! А ты никогда не задумывалась, что, может, я достоин того, что имею? Нет? Элли – ничто, ноль без палочки. Ее не возьмут даже в заштатный бар тренькать на пианино. Но у нее есть Ифи. Папа им все преподнес на блюдечке. А я? Знаешь, что делают с такими, как я? Толстые стены, решетки на окнах, палата на шесть человек, два подгузника в день и визиты побитого молью Санты на Рождество! У меня нет ничего. Близнецы – настоящие уродцы. Цыпа – настоящее чудо. А я? Всего лишь несчастный случай на производстве! Но я сделал что-то из ничего – сделал себя! Мне приходилось упорно работать и думать головой. И не забывай, я был первым, кто выжил. Я самый старший, я первый сын, я Биневски! Этот цирк – мой. Когда-нибудь станет моим. Папа был старшим сыном – и получил цирк и дедушкин прах. До моего появления дела в цирке шли худо. А я не дал нам пропасть. Когда папы не станет, все здесь станет моим.

Близнецам плевать, больше у меня зрителей, чем у них, или меньше. Им даже не надо играть, танцевать или петь. Им достаточно просто сидеть на стуле и махать ручкой, и все равно они будут собирать толпы. Они могут позволить себе лениться. Их все равно никто не переплюнет. А Цыпа! Конечно, он потрясающий. Это мое проклятие. Я уродец, да, но не такой уж уродец. Я такой же, как ты, – просто убожество, в котором нет ничего особенного. Во мне нет ничего уникального, кроме мозгов. Но их-то публика и не видит. Знаешь, что меня бесит больше всего? Ифи должна была быть моей. Она должна была быть со мной. Тут папенька прокололся. Элли нам не нужна. Если бы мы с Ифи были сиамскими близнецами, мы бы такое могли сотворить… Ну, ничего. Мое время еще придет.

Пламенный жар его гнева и злости угас. Арти снова откинулся на подушку, его лицо сделалось совсем детским – так непривычно. Ему было страшно. Его руки-плавники тянулись друг к другу, но не могли соприкоснуться, не могли встретиться. Они лежали у него на груди, словно коротенькие потуги неудавшейся молитвы.

Арти лежал на боку, глядя в пространство, обессиленный после того, как исторг из себя столько яда. Я подобралась поближе к нему и прижалась животом к его спине. Это была моя награда за терпение и стойкость. Арти никогда не просил, чтобы я обняла его, но в такие минуты позволял мне согреть его и согреться самой. Я уткнулась носом ему в шею и старалась дышать тихо-тихо, чтобы не раздражать его. Я почувствовала, как он гладит меня плавником по руке. Когда Арти заговорил снова, его голос отдавался рокочущей дрожью по всему моему телу.

– Знаешь, Оли, я удивлен. Я не думал, что папу так легко одолеть. Не так скоро. Это даже пугает.

Глава 9

Как мы кормили кошек

Ал, самый красивый мужчина на свете, озадаченно хмурился над первой утренней чашкой кофе. Он был весь взъерошен со сна, усы топорщились, лохматые брови торчали во все стороны.

– А что там за история с маленькими безобразниками и креслом-коляской на горке? – Он обвел нас строгим взглядом. – А, мои причудки?

Мы все послушно заулыбались, и Элли завела свою коронную песню «Ну, папа!», чтобы его обезоружить, пока мамины сонные руки наполняла наши тарелки. Каждый раз, когда мама тянулась через стол, рукава ее кимоно задевали масло в открытой масленке.

Пока я резала мясо на тарелке Арти, мою грудь распирала тоска, грозившая пролиться слезами из глаз и соплями из носа. Как я теперь понимаю, это была растерянность и печаль, какую испытывают все дети, когда им приходится защищать родителей от жестокой реальности. Детям горько и странно видеть, какими наивными, хрупкими и уязвимыми могут быть взрослые. И их, этих взрослых, конечно же, нужно беречь от всей едкой грязи детства.

Можно ли винить ребенка в том, что его возмущают иллюзии взрослых? Большие мягкие руки, тихий шепот в темноте: «Скажи маме и папе, что приключилось. Мы прогоним любую беду». Ребенок, в слезах ищущий утешения, чувствует, как ненадежно убежище, что ему предлагают. Как дом из соломы, домик из веточек. Взрослые не понимают. Они называются большими и сильными, обещают защиту от всего плохого. И видит бог, как отчаянно дети нуждаются в этой защите. Как непроглядна густая тьма детства, беспощадны клинки детской злобы – незамутненной, чистейшей злобы, которую не сдерживают ни возраст, ни наркоз воспитания.

Взрослые прекрасно справляются с расцарапанными коленками, упавшим на землю мороженым и потерявшимися куклами, но если они заподозрят истинную причину, по которой мы ревем в три ручья, то сразу выпустят нас из объятий и оттолкнут от себя с ужасом и отвращением. И все же мы – маленькие и напуганные, хотя и страшные в своих лютых желаниях.

Нам нужна эта уютная глупость взрослых. Даже зная, что это лишь иллюзия, мы все равно плачем и прячемся у них на коленях, как в домике, но говорим только об уроненных в грязь леденцах или потерянных плюшевых медвежатах и получаем себе в утешение новую конфету или игрушку. Мы обходимся этим малым, чтобы не оставаться один на один с черной бездной у нас в голове, от которой нет избавления, защиты и утешения. Но мы все-таки выживаем – мы вообще очень живучи – и в итоге спасаемся бегством в сумеречную невинность своей собственной взрослости с ее блаженным беспамятством.

Сумрак так и остался у Цыпы в глазах, и он весь сделался тусклым, словно его окутал мутный туман. Мне кажется, он никогда не простил себя за то, что ему пришлось сделать больно тому бандиту-студенту. В этом смысле он был совершенно безумным. Что-то в его естестве искривилось, странным образом слившись с догмами, усвоенными за годы воспитания в семье. У него развился патологический страх. Цыпа больше боялся сделать больно кому-то, чем себе. Больше боялся убить, чем умереть. Цыпа не всегда понимал, что с ним происходит, но чувствовал папино разочарование и ощущал себя виноватым.

У папы случались приступы депрессии, во время которых он целыми днями сидел в одиночестве и сосредоточенно напивался. Однажды после двухдневного запоя он заказал афиши для «Самого сильного в мире ребенка», но отказался от этой идеи, когда наступило похмелье. Мы с близнецами и Хорстом пытались придумать, как его подбодрить.

– А как насчет спорта? – спросила я. – Допустим, ты делаешь ставку на прыгуна с шестом, и Цыпа немного подтолкнет его в нужный момент? Или мяч залетит в ворота с какого-то невероятного угла?

Папа покачал головой и погладил меня по горбу:

– Оли, моя голубка, давным-давно твой дедушка сказал мне одну фразу, и я запомнил ее на всю жизнь: «Не шути с обезьяной, и она не будет шутить с тобой».

Ал с Хорстом собирались уехать куда-то по делам на весь день. Ал велел Цыпе покормить тигров, и тот, как всегда, прикусил язык, побледнел и молча кивнул.

Цыпа вообще слишком часто прикусывал язык. Вплоть до того, что Алу приходилось мазать ему рот целебным бальзамом, которым пользовались огнеглотатели.

Когда Ал уехал, Цыпа пришел ко мне в кухню, где я мыла посуду после завтрака.

– Пожалуйста, Оли, пойдем со мной.

Тарелки бесшумно вылетели из раковины. Одна за другой они ныряли под струю чистой воды из крана и отправлялись на свои места в буфете, высыхая на лету. Я рассмеялась и вытерла руки кухонным полотенцем. Арти уединился с книгой, у близнецов был урок фортепьяно с Лил.

– Конечно, пойдем, – произнесла я. – Но зачем? Ты их кормил уже тысячу раз.

Цыпа беспокойно нахмурился.

– Да, кормил. Но мне это не нравится. – Он обреченно вздохнул. – То есть кошки мне нравятся. А мясо… Мне не нравится двигать его. Пойдем со мной, ладно?

Трейлер с кошками Хорст всегда ставил рядом с рефрижератором, где хранилось мясо. Когда Хорст кормил их сам, это происходило так: он выкидывал из рефрижератора четверть туши, тащил ее за единственную ногу к трейлеру и разрубал на куски огромным мясницким ножом. Хорст кормил кошек через двери клеток, но так делал только он один – все остальные боялись. Хорст любил рассуждать вслух, насколько непредсказуемы дикие кошки. Мне кажется, он нарочно рассказывал всякие ужасы, чтобы никто не лез к его подопечным. Если все было именно так, то его хитрость всегда удавалась.

Боковые стенки фургона поднимались вверх на шарнирах и служили солнцезащитными навесами, дававшими тень в жару. За решетками клеток были натянуты сетки из стальной проволоки, стальные перегородки в дюйм толщиной разделяли пары бенгальских тигров, львов и леопардов. Ал пытался уговорить Хорста заменить стальные решетки и сетку прозрачным пластиком, но тот возражал, мол, это испортит эффект.

– Люди считают, что большие кошки должны сидеть в клетках. А сетка создает впечатление, что они запросто могут лишиться пальцев, если просунут их сквозь ячейки. Запах тоже важен, и если я закатаю все в пластик, придется ставить в фургоне кондиционер. А это не лучший вариант.

Когда кошек кормил Цыпа, он бросал им куски мяса через вентиляционные прорези в крыше. Мы стояли рядом с рефрижератором и наблюдали, как засов отодвигается сам собой, и дверь открывается. Цыпа взял меня за руку.

– Можно я подержу тебя за руку? – произнес Цыпа. – Я хочу за тебя подержаться, пока двигаю мясо.

Вид у него был совершенно пришибленный.

– Конечно, можно, – ответила я.

Четверть мясной туши снялась с крюка на стене, выплыла наружу и плюхнулась на большую колоду для рубки мяса. С полки для инструментов сорвался мясницкий нож. Цыпа проделывал все очень быстро. Нож взметнулся и опустился пять раз, и шесть кусков мяса взмыли в воздух, поблескивая срезами жира. Люки над вентиляционными прорезями поднялись одновременно. Кошки рычали, брызжа слюной. Куски мяса попадали в клетки. Цыпа легонько сжимал мою руку. Еще одна четверть туши вылетела из рефрижератора и шмякнулась на колоду. Шесть кусков мяса неспешно поплыли к открытым люкам, кружась, словно стая неуклюжих ворон.

– Цыпа, ты мог бы управиться без ножа, – заметила я.

– Да, но тогда мясо чувствуется сильнее. Ты сама чувствуешь?

Он был уже выше меня и смотрел сверху вниз так серьезно и пристально, что мне стало страшно.

– А что надо чувствовать?

Цыпа нахмурился и проговорил, с трудом подбирая слова:

– Ну, какое оно… мертвое… мясо.

Я слегка высунула язык и прищурилась на Цыпу сквозь темные стекла очков. Все остальные в нашей семье, кроме Лил, наверняка сейчас подшутили бы, напугали меня, чтобы потом посмеяться. Но Цыпа был искренним и бесхитростным. Не умел врать, даже ради шутки. Шуток он совершенно не понимал.

– Нет, – сказала я. – Я ничего не ощущаю.

Он поджал губы, я услышала приглушенный стук кусков мяса, упавших в клетки, и рычание кошек. Цыпа был таким грустным, и я поняла, что обманула его ожидания.

– Прости, Цыпа.

Он приобнял меня за плечи и прижался лицом к моей макушке.

– Ничего страшного. Я просто подумал, а вдруг ты что-нибудь почувствуешь, если я буду держать тебя за руку.

– Блин! – раздался у нас за спиной звонкий голос.

Мы с Цыпой обернулись одновременно, словно сиамские близнецы. Это была одна из рыжеволосых девчонок, работавших в парке аттракционов. Она пожала плечами и нервно рассмеялась:

– Я никак не привыкну к тому, как ты это делаешь, Цыпа.

Она весело взмахнула рукой и двинулась прочь, покачиваясь на высоких каблуках.

Мы смотрели ей вслед. Цыпа по-прежнему обнимал меня за плечи, а я его – за талию. Мне представилось, как мы выглядим со стороны – глазами рыжей. Две крошечные фигурки, одна – скрюченная и горбатая, под защитой кепки и темных очков, вторая – тонкая, стройная, с золотистыми волосами, на несколько дюймов выше – прижимает к себе карлицу, а у них над головой плывут в воздухе куски мяса. Я еще крепче обняла Цыпу. Его бархатная щека потерлась о мой лоб и нос. Интересно, подумала я, а как именно он передвигает предметы силой мысли, и вдруг поняла, что никогда не задумывалась об этом раньше. Кто-то из нас вообще думал об этом? Даже Ал и Лил? Или мы были так заняты тем, чтобы научить Цыпу управлять его даром, и защищать его от этого дара, и защищаться самим, и решить, как нам использовать его способность, и понять, что он может и чего не может, и поэтому не задумывались о том, как оно происходит?

– Цыпа, – пробормотала я в его мягкие золотистые волосы, – как ты передвигаешь предметы?

Он медленно поднял голову и удивленно взглянул на меня. Потом его взгляд сделался сосредоточенным и напряженным. Я же думала о том, как странно и даже нелепо, что я никогда раньше не спрашивала об этом. Цыпа вдруг покраснел, выпустил меня из объятий и зажал уши руками. Кажется, он подумал, что я над ним насмехаюсь.

– Ну, ты сама знаешь, – ответил он.

Нож поднялся с колоды, подлетел к шлангу стерилизатора, закрепленного на рефрижераторе, и запрыгал в хлынувшей из носика белой пене. Поток из шланга остановился, и нож влетел внутрь. Через дверь, приоткрывшуюся совсем чуть-чуть, только чтобы его впустить. Потом дверь закрылась, но я знала, что нож должен лечь на свое место на полке. Щеки у Цыпы пылали.

– Нет, Цыпа, не знаю. Объясни.

Маленький камушек у колеса рефрижератора начал кружиться на месте. Завалился набок, перевернулся и покатился по кругу. Будь Цыпа обычным ребенком, он бы, наверное, не катал камушек, а неловко переминался с ноги на ногу или в смущении теребил ухо. Но он был моим младшим братом, и я уже теряла терпение.

– Цыпа, я тебя ущипну, если ты мне не скажешь, как передвигаешь предметы!

Камушек остановился.

– Ну… я их не передвигаю, на самом деле. Они движутся сами. Я просто им разрешаю.

Он с беспокойством смотрел на меня, пока я переваривала услышанное и пыталась сообразить, удовольствоваться этим ответом или нет.

Я покачала головой:

– Не понимаю.

– Смотри. – Он развернул меня лицом к кошкам. Боковая стенка фургона поднялась, подпорки встали на место. Теперь я видела кошек в тени. Все они занимались едой, кто-то стоя рвал мясо зубами, кто-то лежал и держал свой кусок между передними лапами, будто обнимая его.

– Знаешь, там сзади цистерна с водой? – спросил Цыпа. Краны над поилками во всех клетках открылись сами собой, и из них потекли тонкие струйки воды. Один из тигров подскочил к корыту и принялся бить лапой по водяной струе. – Вода всегда хочет течь, но не может, пока мы не дадим ей отверстие, куда вытечь. Мы можем заставить ее течь в любом направлении. – Кран, с которым играл тигр, внезапно открылся на полную мощность, и вода хлынула прямо в усатую морду. Тигр отпрыгнул, но тут же вернулся обратно и подставил голову под струю, с упоением дергая ушами. – Если дать ей большое отверстие, оттуда вытечет много, – продолжил Цыпа. – Если дать маленькое, ей будет трудно в него просочиться. – Он очень старался, чтобы я поняла. Я наблюдала за тем, как тигр играет с водой, у меня в голове все словно затянулось густым туманом. – Я просто водопровод, который дает ей течь. Я могу дать ей широкий проход, могу – узкий. Могу заставить ее течь в любом направлении. – Он с волнением смотрел на меня. Ему было так нужно, чтобы я поняла. – Но она сама хочет течь. Это ее желание.

Мы пошли прочь, к большому шатру.

– Я тебе помогла? – спросила я.

– Конечно, – ответил Цыпа.

Арти, сползая с дивана, кричит:

– Цыпа! Там после обеда остался ростбиф. Я бы не отказался от сандвича с мясом, майонезом и хреном. Сделаешь мне бутербродик?

Цыпа, с книжкой комиксов под мышкой, весь день бегавший по поручениям кого ни попадя, сейчас хотел лишь одного: съесть яблоко и почитать историю о Супермене, – наш вегетарианец Цыпа, который пил молоко и ел яйца, но никогда (нет, пожалуйста, не заставляйте его) не ел рыбу, птицу и мясо четвероногих зверей, которые раньше были живыми и говорили ему об этом, если он прикасался к их мертвой плоти. Цыпа знает, что Арти станет злобствовать и заставит его разрезать мясо мыслью, а не ножом, однако говорит:

– Да, Арти. Тебе с белым хлебом или цельнозерновым?

Он пытается. Он вынимает из холодильника тарелку с мясом и потихоньку берет со стола нож.

– Цыпа! Ты же не будешь резать его ножом?! – возмущается Арти.

Пойманный с поличным, Цыпа бормочет:

– Я собирался переместить нож.

Но Арти кричит:

– Хватит изображать нормального! Папа не для того подарил тебе удивительную способность, чтобы ты упустил ее, как нормальный! Режь мясо мыслью! Режь его мыслью!

И вот тонкие ломтики мяса отделяются от большого куска, ложатся на пляшущий в воздухе ломоть белого хлеба, поливаются майонезом и хреном, накрываются вторым куском хлеба, и сандвич опускается на красивую голубую тарелку, выплывшую из сушки над раковиной. Тарелка летит к Арти, который сидит, ковыряя в зубах плавником, и наблюдает.

– Вот, пожалуйста, – произносит Цыпа.

– Большое спасибо, – кивает Арти. Он сам может сделать себе бутерброд, когда рядом нет никого, кто мог бы его обслужить. Арти хватает сандвич и вгрызается в него с аппетитом, не сводя глаз с Цыпы.

– Вкусненько, – бормочет он с набитым ртом.

– Хорошо. Я рад. – Цыпа улыбается, выходит из фургона и бежит к грузовику с генератором. Там его выворачивает наизнанку, и он изо всех сил старается не думать о том, что сказала ему корова, когда он резал ее на куски.

Они дрались, и дверь в их комнату была заперта. Меня разбудил жуткий грохот. Я вылетела из своего шкафчика под раковиной, решив, что произошло землетрясение. Или нашествие бешеных слонов. Тонкая стенка их комнаты ходила ходуном. Я слышала тяжелое дыхание. Подбежала к их двери. Она не открывалась. Бледный свет восходящего солнца лился в окно над раковиной. Что-то тяжело ударилось в дверь с той стороны. Так они разбудят Ала и Лил. Я распахнула дверь в комнату Цыпы и заметила его встревоженный взгляд. Ему было страшно.

– Помоги мне, – прошептала я. – Близняшки дерутся.

Он спрыгнул с кровати и схватил меня за руку. Его ладонь была влажной.

– Отопри дверь.

Цыпа посмотрел на дверную ручку, и та послушно повернулась. Дверь открылась. Они катались по кровати, сцепившись в клубок из сплошных дергающихся локтей и брыкающихся ног. Она нога резко дернулась и ударила каблуком по спине. Одна рука выпросталась наружу, сжимая в кулаке толстую прядь длинных черных волос.

Я слегка подтолкнула Цыпу локтем:

– Держи их руки!

Две руки распластались по подушке, кулак разжался, выпустив волосы.

– Все руки! Все! – крикнула я.

Четыре руки растопырились в воздухе и застыли неподвижно. Нога размахнулась для очередного пинка и тоже застыла.

– Сумеешь удержать их?

Цыпа кивнул, глядя на меня. Элли подняла голову из гущи спутанных черных волос. У нее на лбу алела свежая царапина. Она откинулась назад, запрокинула голову, а потом резко подалась вперед и плюнула прямо на волосы, на которых лежала.

Утаить произошедшие от Ала и Лил не получилось бы при всем желании. Синяки и царапины были настолько заметны, что папе пришлось отменить выступления близнецов на четыре дня. Им было плохо, у них все болело. В тот день они до вечера провалялись в кровати, отвернувшись друг от друга. Ал и Лил очень расстроились.

– Больше никогда так не делайте! Нельзя драться друг с другом! – в отчаянии твердили родители, как заклинание. Близнецы не желали рассказывать, из-за чего повздорили.

В тот день Цыпа помогал мне очищать туалетные баки. Мы оба угрюмо молчали, наблюдая за счетчиком на насосе, который выкачивал содержимое туалетного бака в нашем фургоне и переливал все в цистерну. Я никак не могла перестать думать о том, что увидела, когда Цыпа открыл дверь в комнату близняшек. Они выглядели как человек… как два человека, которые себя ненавидят.

– Они вечно ссорятся, – произнесла я.

Цыпа кивнул, не сводя глаз со стрелки на счетчике.

– Но они действительно пытались сделать друг другу больно.

Он опустил голову, и его подбородок едва не касался груди. Шея была тонкой и золотистой. Голова казалась слишком большой для таких худеньких плеч. Я смотрела на него, и боль пронзила мне сердце, словно в него воткнули нож для колки льда. Он был очень красивым.

– Из-за чего они подрались, интересно? – пробормотала я.

Цыпа вздохнул и покачал головой.

– Ифи произнесла его имя во сне, – сказал он.

На обед Лил приготовила курицу в соусе «Али-Баба и сорок разбойников». Мы уже уселись за стол в ожидании, когда звякнет таймер духовки. Лил растирала руки лимонным соком, чтобы избавиться от запаха чеснока. Близнецы были чем-то взволнованы и тихонько шептались друг с другом. Ал рассказывал о давнем администраторе парка аттракционов, который сбежал из цирка лет двадцать назад. И вот сегодня он объявился и спросил, не найдется ли для него работы.

– Вот же черт, Лил! Он выглядит словно восьмидесятилетний старик! Словно побывал в могиле и она выплюнула его обратно. С брезгливым отвращением!

Лил поцокала языком над своими руками в лимонном соке. Арти пристально наблюдал за близняшками. Мы с Цыпой сидели, прижавшись к папе с двух сторон, и впитывали его тепло.

Лил уже доставала курицу из духовки, когда Ифи наконец объявила во всеуслышание:

– Мы придумали новый номер для нашего выступления!

Это была их коронная хитрость. Ифи всегда говорила за них обеих, если существовала вероятность получить отрицательный ответ. Отказать Ифи было непросто, ни для кого.

– Мы запрыгнем на пианино, сделаем сальто и полетим в воздухе над зрительным залом! Сделаем круг и вернемся на место, пока пианино играет само! Здорово, правда? Мы уже тренировались сегодня утром! Пусть будет розовый общий свет. И три розовых луча, которые высветят нас в воздухе. Папа, пожалуйста, можно мы сделаем этот номер? Цыпа справится без труда. Он выучил музыку. За два занятия! Все занимает ровно полторы минуты. Это будет финал выступления. Он может к нам забегать за пять минут до конца и стоять за ширмой. И уже через пять минут он свободен! Папа, пожалуйста. Мама? После обеда мы вам покажем. Вам понравится, правда!

Цыпа прятал лицо за рукой Ала. Арти смотрел на большую ложку в руке Лил, которая раскладывала куски курицы по тарелкам.

Отец рассмеялся:

– Вот это картина! Публику просто расплющит! Что скажешь, Хрустальная Лил? Умные у нас девчонки?

– Они полетят, – пробормотала мама. – Боже мой.

Щеки Элли пылали от возбуждения. Ее взгляд, полный надежды и страха, впился в Арти, который не сказал ни слова. Он легонько раскачивался на стуле и, казалось, не интересовался ничем, кроме еды, прираставшей у него на тарелке с помощью ложки в тонкой руке у Лил.

Разумеется, номер так и не состоялся. Арти задушил его на корню. Если кто-нибудь из внешнего мира узнает правду – или хотя бы заподозрит, что это не фокус, – нам придется вступить в бой за Цыпу с противником, явно превосходящим по силам. У нас у каждого есть свой дар, и надо действовать в рамках этого дара… Нужно ли играть с огнем? Неужели после того, что Ал сделал для нас, мы ему все испортим? Ифи расстроилась, но проявила готовность понять. Элли предпочла вообще не высказываться.

Наверное, мы выглядели очень мило, мы с близнецами, в голубых платьях под тенистыми яблонями, с большими мисками на коленях, когда сидели все вместе и лущили горох в летний послеполуденный час. Однако яблоки на деревьях были дряблыми и морщинистыми, а под моей панамкой и блестящими волосами близняшек скрывались мозги, изъеденные червями.

– Арти никогда никого не обидит, – истово врала я. – Это все ты, Элли. Ты завидуешь Арти, а он просто заботится о благе семьи.

– Оли, ты сама знаешь, что Цыпа уже давно плавал бы в формалине, если бы Арти решил, что тот грозит отобрать у него корону главной звезды цирка. – Элли лущила горох, яростно разрывая стручки. Горошины градом сыпались в миску. Ифи раскрывала стручки аккуратно, легко и изящно.

– И все-таки Арти считает, что Цыпа может быть нам полезен, – заметила я.

– Ну да, – усмехнулась Элли. – Как раб и рабочая лошадь. Цыпа экономит нам кучу денег. Чтобы установить все шатры, нужно десять здоровых мужчин и пять часов. А Цыпа делает все за час и один. И не требует никакой платы. Погладишь его по головке, он и доволен.

Ифи вздохнула:

– Надо быть добрее, Элли.

Та пробормотала, глядя на свои руки:

– Я просто пытаюсь защитить нас. И тебя, и себя. Арти нас ненавидит. Он эгоист, любит только себя.

– Он не эгоист! Просто ему страшно! Ему всегда страшно, Элли! И ты это знаешь!

Рука Ифи взметнулась, словно в испуге. Как иллюстрация страха Арти. У меня по спине пробежал холодок, и я подумала: «Мне тоже страшно. Потому что я знаю Арти. Я знаю его лучше, чем вы».

– Пусть он станет проповедником. Собирает вокруг себя толпы восторженных почитателей. Пусть хоть лопнет от собственной значимости. Но пусть он оставит в покое и нас, и Цыпу. Так и скажи ему, Оли. Все, неси горох маме!

– Будь добрее, Элли, – умоляюще промолвила я. – Пожалуйста, будь добрее.

– Ладно, – угрожающе пробормотала она. – Если он соберется перерезать вам горло, вы обе даже не станете возражать!

Никто в семье не заметил, как Арти стал «церковью». Это произошло исподволь, постепенно – как прирастали мышцы у него на шее и менялся голос. Просто иногда кто-нибудь из нас вспоминал, что раньше все было не так, как сейчас. Арти не основал церковь, не создал новую религию. В каком-то смысле, он изначально был церковью, как яйцо – это курица, а желудь – дуб.

Элли утверждала, будто со стороны Арти тут явно присутствует злой умысел.

– Он всегда презирал нормальных. Нам с Ифи они нравятся, кроме самодовольных умников и пьяниц. Они по-доброму относятся к нам. Папе публика видится стадом гусей. С ними надо возиться, порой они раздражают, но он их любит, потому что они – его хлеб. Мама, Цыпа – и ты тоже, Оли, – вы трое с ними не сталкиваетесь. Вам не приходится с ними работать. Но Арти их ненавидит. Будь его воля, он бы их всех уничтожил. Как нечего делать. Как поджечь муравейник. Вот она, правда.

«Правда» была любимым аргументом Элли, но она не всегда видела целого слона. Даже если она говорила об Арти «правду», это была не вся правда.

Арти рассуждал так:

– У нас есть преимущество. Нормальные убеждены, что мы таим в себе некую высшую мудрость. Даже какой-нибудь занюханный клоун-карлик, с их точки зрения, очень умен, просто хорошо маскирует свой ум за дурашливыми ужимками. Цирковые уроды, они как совы, которых мифологизируют в холодную, безгрешную объективность. Нормальные думают, наше соприкосновение с привычной им жизнью условно. Мы им видимся как исключительные создания, не подвластные искушениям и порокам, стоящие выше мелочной суеты. Даже наша ненависть возвышенна и благородна в их тусклом, обыденном свете. И чем больше наше уродство, тем сильнее наша мнимая святость.

Помнится, я впервые услышала от Арти подобные речи в тот редкий вечер, когда у него не было представления. Он тогда слег с воспалением среднего уха. Пока остальные работали, я сидела с Арти. Он полулежал на откидном диване в общем семейном фургоне, ворочался с боку на бок, давил рассыпавшиеся зерна попкорна и говорил, почти не умолкая, лишь иногда залезал лицом в миску с попкорном или потягивал через соломинку горячий шоколад. Я смеялась, потому что вокруг его глаз размазалось масло, пока он излагал свои бредни.

Я была совершенно раздавлена, когда Арти отстранил меня от Оракула. Изначально именно я собирала карточки с вопросами зрителей, поднималась на сцену и прикладывала выбранную мною карточку к стенке аквариума. Арти опускался под воду, пуская пузыри, читал, что там написано, а потом резко выныривал и отвечал. Но вскоре Арти решил, что возьмет в ассистентки кого-нибудь из рыжих девчонок. Он провел кастинг, заставив рыжих пройти хихикающей колонной вдоль их спального фургона, одетых в шорты и лифчики, чтобы он выбрал ту, у кого лучше фигура. Считал, публика станет больше уважать его, если с ним будет работать красивая девушка.

– Они станут гадать, пялю я ее или нет, решат, что пялю, и подумают, что я, наверное, настоящий мужчина, если такая красотка дает мне, уроду. А если со мной будет работать Оли, они решат, будто мы с ней два сапога пара.

Я по-прежнему ухаживала за ним после каждого представления, но обиделась и долго не смотрела его выступления.

Водяной мальчик опять изменился. Поначалу отвечал только на обобщенные, однотипные вопросы, пронизанные растерянностью, горечью и тоской, заключенной в быстрые неразборчивые закорючки на картонных карточках размером три на пять дюймов. Потом вообще перестал отвечать на вопросы и просто высказывал публике то, что хотел до донести до их ушей. Сам Арти называл это свидетельствованием.

Арти хотел донести до публики, что все они, сидящие в зале – жалкие, гормонозависимые насекомые, и если у них все так плохо, то, наверное, и поделом. Но он, Водяной мальчик, относится к ним с пониманием и сочувствием, потому что крепче духом. Для меня это звучало именно так, но зрители в зале, возможно, слышали нечто иное, поскольку внимали ему, затаив дыхание, и им, кажется, нравилось упиваться жалостью к себе. Можно подумать, что подобный настрой отнюдь не способствовал цирковому бизнесу, но все было наоборот. Зрители, выходившие из шатра Арти, с головой погружались в мишурное веселье парка аттракционов – и тратили там больше денег, чем все остальные, – словно в угрюмой решимости устроить себе маленький праздник и приобщиться к незамысловатым радостям нездоровой «мусорной» пищи и ярко раскрашенных каруселей, утешиться после мучительной правды о себе, которая только что им открылась.

Арти много размышлял об этом. Иногда делился со мной идеями. Только со мной, потому что я боготворила его и была пустым местом.

– Кажется, я придумал, что надо делать. Люди приходят в цирк и платят за то, чтобы их поразили и напугали. И вот они поражаются, или пугаются, или и то и другое. Знаешь, что их еще привлекает? Надежда выиграть приз, сорвать крупный выигрыш в лотерее, встретить девчонку или попасть точно в мишень на глазах у приятелей. В цирке мы называем это удачей или хорошим шансом. Но это, по сути, и есть надежда. Надежда – хорошее чувство, и в ней всегда присутствует доля риска. Ведь надежда может и не сбыться. Ты надеешься, что твоя престарелая тетушка сыграет в ящик и оставит тебе в наследство все свои денежки, но она может оставить их кошке. Может, у тебя не получится попасть в мишень или выиграть плюшевую собаку. Всегда есть риск потерять деньги или выставить себя идиотом. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Кстати, на том же построена и религия. Вся разница в том, что религия поражает гораздо больше, чем даже Цыпа или близняшки. И пугает намного сильнее, чем американские горки, комнаты ужасов и лодочки-самолеты. Страх тоже связан с ней. Надежда, которую дает религия, – отборная, первостатейная, поскольку риск чрезвычайно велик. Да, беда! Но я над этим работаю. Поражать я умею. Напугать – без проблем. Но мне необходимо определиться с надеждой.

Арти поручил антрепренерам заказать для него отдельные рекламные листовки и распространять их в церквах. «Утешение!» – объявляли они огромными буквами. «Артуро, Водяной мальчик». Ниже было расписание с датами и названиями городов. Хотя Арти никогда не говорил о Боге, о высшей воле и загробной жизни, к нему начали приходить религиозные люди, целыми приходскими группами. В обедневшей унылой провинции, где земля уже ничего не рождала, закрывались заводы и фабрики, в цирк стекались толпы людей, не обращавших внимания на завлекательные огни парка аттракционов и направлявшихся прямиком к шатру Арти. Они покупали билеты, рассаживались на трибунах и сидели в ожидании начала его представления. Когда представление заканчивалось, уходили все вместе, не глядя по сторонам.

– Слишком бедные для развлечений, – говорил папа.

– Даже если у них есть всего один доллар, он будет моим, – замечал Арти.

Но его привлекали не деньги. Не только деньги. Больше всего ему нравилось, что люди, которые никогда в жизни не пошли бы цирк, являлись туда исключительно ради него.

Мама была довольна.

– Арти расправляет крылья! – восклицала она, мечтательно глядя вдаль.

Но размах его крыльев простирался гораздо дальше трибун собственного шатра. Он все крепче и крепче брал под контроль весь цирк целиком. Уже не таясь, отдавал распоряжения и вел себя по-хозяйски.

Глава 10

Танец со змеями – все безупречно

В том году мне исполнилось одиннадцать лет, Цыпе – шесть, близняшкам – четырнадцать, Арти – шестнадцать, и он торопился.

Арти поселился в собственном, отдельном фургончике, соединявшемся с семейным фургоном деревянной платформой. Все прошло быстро, без суеты. Папа лишь пожал плечами на просьбу Арти выписать чек. Охранники перетащили мебель из комнатушки за сценой, а я помогала расставлять ее. Мама переселила Цыпу в давно пустовавшую комнату Арти в семейном фургоне.

Арти расцвел и налился силой, а вот Ал и Лил потихонечку увядали. С каждым днем, с каждой прошедшей неделей они делались мягче, рыхлее. Лил стала рассеянной и все чаще впадала в прострацию. Часами сидела у себя в спальне и перебирала таблетки, которые хранила в отдельной сумке. Она выполняла обычную работу по дому, но сама как-то болезненно похудела, грудь обвисала. Одежда уже не сидела на ней как влитая. Макияж стал небрежным, а к вечеру расплывался совсем. Глаза лишились былого блеска.

В том году Лил решила, что дала близнецам все, что могла, и наняла им учителя фортепьяно. Арти утверждал, будто из-за этого она и плачет так часто. Близнецы говорили, что все началось после рождения Цыпы, а сейчас усугубилось.

Что думал папа по этому поводу, мы не знали. Ал то впадал в апатию, то развивал бурную деятельность. Однажды утром вышел отдать распоряжения на день, но оказалось, что Арти уже распределил поручения. Отец ходил раздраженный, придирался ко всем, стоял над душой у работников, пока те занимались делом. Стал проводить больше времени с Хорстом, а по вечерам появлялся перед почтеннейшей публикой, не застегнув фрак на все пуговицы и не нафабрив усы. А вскоре приехала доктор Филлис.

Ал считал себя неплохим лекарем. Это было его давнее хобби. Он читал медицинские журналы. Собирал аптечки первой помощи и лекарства. Был увлеченным любителем-терапевтом общего профиля, и как только у нас появились на это деньги – задолго до учреждения артуризма, – папа купил небольшой подержанный трейлер и обустроил там лазарет. Его увлечение механикой человеческого организма началось задолго до его экспериментов, результатом которых и стали мы, его дети. У отца были способности к врачеванию. Он «болел» медициной, однако врачей недолюбливал: слишком много они о себе мнят, потому что у них есть бумажка, какую можно повесить на стену.

При таком хобби Ала «Фабьюлон» практически не нуждался во врачебной помощи со стороны. Если нужен был ветеринар, звали Хорста, а людей лечил Ал. Огнеглотатели считали его гениальным целителем – столько он вылечил обожженных губ и волдырей на языках. Ал вправлял вывихи, совмещал переломы, диагностировал и лечил венерические болезни и справлялся с любыми инфекциями, от почек до тонзиллитов.

Лил меняла постели, утешала больных и читала им вслух, а всю работу выполнял Ал. Вскрывал нарывы ланцетом, с равным энтузиазмом промывал уши, носы и задние проходы, мастерски вынимал занозы и умело зашивал раны. «Колдунство без шрамов», как он нахваливал сам себя. Его главный врачебный триумф состоялся в тот вечер, когда пожилая зрительница в первом ряду упала без чувств при виде Арти. Отец сразу диагностировал сердечный приступ, разорвал ворот ее платья и прилепил ей на грудь одноразовые электроды. Все это происходило перед аквариумом Арти, на глазах у семи или даже восьми сотен зрителей. Обмякшее тело старушки задергалось. Очки слетели. Она шумно опорожнила кишечник и ожила, хотя и не пришла в сознание.

В цирке существовала традиция: утром по понедельникам Ал принимал в лазарете всех сотрудников «Фабьюлона», у кого имелись жалобы на здоровье. Многие говорили, что Алу надо было бы стать врачом, а не растрачивать свой талант в цирке. Сам он не считал, что растрачивает талант. «У меня есть постоянная практика на шестьдесят пациентов», – говорил он, увеличивая число до восьмидесяти, до ста двадцати, до ста шестидесяти по мере того, как прирастал цирковой штат.

А вскоре появилась доктор Филлис. Однажды утром она въехала на территорию и поставила белый фургончик в тридцати ярдах от трейлера с кошками, который в тот день был последним в ряду.

Она не сразу вышла наружу, а долго сидела в кабине. Я все видела, потому что ходила вокруг кошачьего трейлера и репетировала свои зазывальные реплики. Я делала вид, будто ничего не замечаю, а сама украдкой поглядывала на блестящий белый фургон с нарисованными на боковой двери двумя змеями, обвившимися вокруг посоха. Я едва различала бледную фигуру за тонированным лобовым стеклом. Мы расположились на этом месте два дня назад, все шатры и аттракционы были уже установлены, и в то утро особенных дел у нас не было. Кто-то еще не проснулся, кто-то сидел на ступенях жилого прицепа и попивал кофе.

Хорст брился на улице за своим трейлером, глядя в боковое зеркальце с водительской стороны. Многие видели, как подъехал белый фургон, но никто не проявил интереса. Наверняка это новый работник, которого нанял Ал, не потрудившись поставить кого-либо в известность.

Я решила, что она танцовщица со змеями. Из-за рисунка на двери. Змеи завораживали меня с раннего детства. Дверца кабины распахнулась, наружу вывалились две складные ступеньки, а потом возникла она.

Вся в белом: униформа, туфли, чулки, перчатки и, разумеется, медицинская маска и шапочка. Только очки были бесцветными, прозрачными, с очень толстыми стеклами, и из-за них глаза казались расплывчатыми и нечеткими.

Она вышла наружу и направилась к ближайшему охраннику. Им оказался Тим Дженкинс, крупный парень, бывший тяжелоатлет и капрал морской пехоты. Как только он демобилизовался, Ал сразу взял его в цирк. У парня еще не успел отрасти короткий армейский «ежик». Тим серьезно подходил к своим обязанностям в службе охраны. Когда к нему приблизилась невысокая, крепко сбитая фигура в белом, он расправил плечи и щелкнул каблуками.

Я прекратила ходить вокруг трейлера и, уже не таясь, уставилась на нее. Я поняла, что она женщина, по широким бедрам и пышной груди под белой униформой. Мне почему-то подумалось, что она индианка. Представился танец в свете живого пламени: змеи заползают под ее белые рукава, а она постепенно снимает с себя одежду.

Я не слышала, что она говорила, но Тим кивнул и указал на Хорста. Тот наблюдал за происходящим в зеркальце. Он бросил бритву на переднее сиденье и подошел к Тиму и белой женщине. Тим представил их друг другу, Хорст протянул руку для рукопожатия. Женщина демонстративно засунула руки в карманы белой форменной куртки. Хорст опустил руку и отступил на полшага. Затем он и странная женщина направились к жилому фургону Биневски. Я двинулась следом за ними, держась на почтительном расстоянии.

Было теплое, ясное утро. Где-то в Арканзасе, по-моему. Или в Джорджии. Я перепачкала туфли в кирпично-красной пыли, пока добралась до грузовика с генератором, и остановилась за ним, очень довольная, что нашла замечательное укрытие. Только потом до меня дошло, что шум генератора заглушит голоса и подслушивать не получится. Женщина в белом ждала перед дверью в фургон. Держала в руке тонкий портфель из искусственной кожи. Белого цвета. Она стояла совершенно спокойно, без всяких нервных движений. В окне показалось любопытное личико Цыпы.

Арти выехал наружу в коляске. Наморщенный лоб, вопросительный взгляд. Он ее не знает, подумала я. Он ее не приглашал. Арти кивнул и что-то сказал. Женщина заговорила, прижав к груди белый портфель. Арти съехал с пандуса и направился прочь от фургона. Женщина шла рядом с ним, продолжая беседу. Она сунула портфель под мышку и вновь убрала руки в карманы.

Портфель выскользнул у нее из-под мышки и медленно поплыл в воздухе к открытой двери в наш семейный фургон. На высоте около четырех футов. Женщина обернулась и уставилась на летящий портфель. Арти оглянулся через плечо, остановился и что-то крикнул. Портфель застыл перед самой дверью, развернулся в воздухе и поплыл обратно к белой женщине в два раза быстрее, чем уплывал от нее. Она протянула руку в перчатке, схватила портфель и снова сунула под мышку. Арти что-то говорил ей. Они еще долго ходили по лагерю: женщина шла, а он катился в коляске.

– Она жуткая, – произнесла Электра.

Ифигения мрачно кивнула и сунула в рот дольку яблока. Арти пропустил замечание мимо ушей.

– Как ей платить? Процент от выручки? Фиксированная зарплата? Когда кто-нибудь заболеет? Или пока все здоровы?

Ал говорил деловито, но в глазах сквозила нервозность. Арти оторвался от супа, поднял голову и посмотрел на папу.

– Не волнуйся насчет ее платы. Я сам разберусь. У нее есть что нам предложить. У нее высшее образование. Она настоящий профессионал в своем деле.

Папа угрюмо уставился в тарелку с супом. Лил мечтательно промолвила:

– Всегда приятно, когда рядом есть образованный человек.

Ал погладил ее по руке. Арти снова сосредоточился на супе, который пил через соломинку. Цыпа сидел рядом с Лил и развлекался тем, что заставлял горошины вылетать по одной из его тарелки с супом и выстраиваться ровным рядом на мелкой тарелке, приготовленной под второе. Цыпа не любил горох. Я поймала взгляд Ифи. Она подняла брови и надула губы. Элли сморщила нос. Мы, девочки, безмолвно согласились друг с другом, что даже если заболеем бубонной чумой, то не обратимся за помощью к женщине в белом.

Доктор Филлис пугала папу. После того разговора в первый день за обедом он больше не подвергал сомнению необходимость ее присутствия в цирке и не просил о рекомендации. Даже не интересовался, откуда она появилась и где работала раньше. Если же об этом спрашивал кто-то другой, Ал горячился и говорил, что она «настоящая леди» и хороший врач, и «клянусь твердыми сосками Девы Марии, больше мне ничего знать не нужно». Мы с близняшками поражались, как быстро он сдался. Все-таки у него отняли врачебную практику, его страстное увлечение. Я дергала папу, чтобы он попытался хоть что-нибудь узнать. Я не сомневалась: если он ничего не выяснит, Арти заставит меня узнавать все самой. Я почему-то была уверена, что Арти знает о докторе Филлис не больше, чем остальные. Хотя общается с ней чаще других.

Однажды утром, когда я помогала Арти вскарабкаться на платформу подъемника снаружи нашего фургона, он подмигнул мне и произнес:

– Тебе надо попросить доктора Филлис, чтобы она разрешила тебе заглянуть в микроскоп.

Я влезла на платформу, надавила на рычаг, и мы медленно поползли вверх. Утро выдалось солнечным. Теплым. Я не помню, где мы остановились. В какой-то маленькой долине. Вокруг лагеря простирались зеленые пастбища, прорезанные ручейками. Вдалеке виднелись пологие, поросшие лесом холмы, шоссе и небольшой городок. В лесу пели птицы. Из высокой травы доносились крики фазанов. Арти сполз с платформы на крышу. Ему нравилось загорать наверху. Ал установил подъемник и невысокое ограждение по краю крыши, чтобы он не свалился.

Арти стащил с себя трусы, подцепив резинку пальцем стопы. Потом перекатился на спину, подставляя живот теплым лучам солнца.

– Да, – произнес он, – маленькой Оли надо побольше общаться с доктором Филлис.

– Вот твоя мухобойка.

Я положила мухобойку поближе к Арти, чтобы он мог до нее дотянуться. Арти ненавидел мух, а они к нему липли, словно им было медом намазано.

– Оли, ты меня слышишь? – пробормотал он, пока я втирала ему в грудь масло для загара.

– Я к ней не пойду. Она мне не нравится.

– Оли, она тебе нравится. Очень нравится. Она умная, интересная, интеллигентная женщина, и у нее можно многому научиться.

– Ладно, – кивнула я, закручивая крышку на флаконе с маслом.

– Она будет говорить, а ты слушай. Ты хорошо слушаешь. Лучше всех.

Арти повернул голову и наблюдал, как я захожу на платформу, чтобы ехать вниз.

– Только не писай ни на кого сверху, – попросила я. – В прошлый раз папа по-настоящему разозлился.

Я отвернулась и двинулась вниз, глядя на маленький коричневый ручеек в траве за фургоном.

Через три часа я тащила мешки с мусором доктора Филлис на свалку при лагере, проклиная и докторшу, и Арти, и себя. Ярость клокотала в носу и рвалась наружу с каждым выдохом. Она приняла мое предложение помощи без намека на благодарность и стояла у меня над душой, пока я накачивала гидравлические опоры ее фургона. Потом велела постричь сорняки и траву вокруг машины и пройтись по всей выстриженной площадке граблями, чтобы собрать мусор. Насчет мусора доктор Филлис прочитала мне целую лекцию. Тут требования были особенно строгие. Каждый полный пакет из мусорного бака за ее фургоном требовалось убрать в еще один пакет, обмотать веревкой и завязать на два узла. Три таких маленьких пакета нужно сложить в один большой, обмотать его веревкой и опять завязать на два узла. И только потом большие пакеты можно было нести на свалку.

Она считала само собой разумеющимся, что Арти пришлет ей меня или кого-нибудь более расторопного, кто будет ее обслуживать. Никакого «спасибо» я не дождалась.

Когда я вернулась к ее фургону, дверь была заперта. Мне пока не удалось проникнуть внутрь. Я позвонила в звонок у двери.

– Да? – раздался голос Филлис в маленьком динамике.

– Я закончила с мусором, мэм.

– Тогда на сегодня все. Прими ванну и обязательно вычисти под ногтями. Придешь завтра утром.

Миновал месяц, но мне по-прежнему не удавалось проникнуть в ее фургон. Я заливала бензин в топливный бак, носила ей воду, выкачивала содержимое туалетного бака, каждый день заворачивала мусор и завязывала его бантиками, как рождественские подарки, на каждой стоянке возилась с выравниванием ее фургона, убирала площадку вокруг, чуть ли не целовала ее холодную, обвисшую задницу, но все без толку.

Тем временем докторша воцарилась в лазарете, практически выгнав оттуда Ала. Медосмотры почти прекратились. По понедельникам папа по-прежнему осматривал всех членов семьи, но только членов семьи. Дома, в столовой. Он выслушивал нас, стуча пальцами по спине и груди. Выспрашивал, как у нас со стулом. Поднимал нам веки, заглядывал в горло, сердито хмурился на наши грязные ногти, втирал нам в десны какую-то синюю гадость, а тех, у кого были волосы, проверял на наличие вшей и клещей, но проделывал все это без огонька. Без былого энтузиазма. И как будто тайком. За спиной докторши.

Эту вырезку из газеты я нашла лишь через несколько лет, в личном архиве журналиста Норвала Сандерсона, который присоединился к цирку вскоре после того, как у нас появилась ДФ (доктор Филлис). У Норвала имелись возможности, недоступные для Биневски. Если ему нужна была информация о чьем-то прошлом, он мог получить доступ к архивным материалам и микрофильмам любой газеты в стране.

«Сегодня в больницу Святой Терезы поступила студентка Нью-Йоркского университета, которая сама провела себе хирургическую операцию на брюшной полости, прямо в комнате общежития.

Руководство университета сообщило нашему корреспонденту, что утром во вторник двадцатидвухлетняя Филлис Глинер, студентка третьего курса биохимического факультета, включила аварийный сигнал в своей комнате в общежитии. Пришедший по вызову комендант корпуса Грегори Фелпс нашел студентку лежащей на столе в окружении хирургических инструментов. Живот девушки был перевязан окровавленной простыней.

«Она была очень слаба, но в сознании, – пояснил Фелпс. – Сказала, чтобы я ничего не трогал, но вызвал ей «скорую». Сказала, что комната стерильна, и здесь ничего нельзя трогать. Несколько раз повторила. Весь стол был залит кровью. Если судить по тому, что я увидел в зеркалах вокруг стола, ей требовалась неотложная помощь, и я пошел вызывать «скорую».

Полицейский хирург Кевин Горан осмотрел комнату Глинер, когда ее увезли в больницу. «Это была самодельная, но полностью функциональная операционная, – заявил Горан. – Имелся набор хирургических инструментов, необходимых для достаточно сложной полостной операции, и очень грамотная система зеркал, позволяющая провести операцию на собственной брюшной полости».

Врачи, принимавшие Глинер в больнице, сообщили, что девушка пребывала в сознании, говорила связано и разумно, но была обессилена от потери крови. «Шока у нее не было, – сказал доктор Винсент Кораччио, главный хирург больницы Святой Терезы. – Но нас поразили ее хирургические умения. Она провела операцию на собственной брюшной полости и уже зашивала разрез, когда поняла, что силы оставляют ее. Тогда позвала на помощь. Я почти ничего не делал, только зашил внешний разрез. Мастерская, аккуратная работа».

Операцию на себе девушка проводила под местной анестезией. По словам сотрудников больницы, Глинер была уверена, что безымянная тайная организация имплантировала в нее некое устройство с дистанционным управлением. Она разрезала себе живот с целью избавиться от устройства, помещенного рядом с печенью. Ни полиция, проводившая обыск в комнате Глинер в студенческом общежитии, ни врачи в больнице не обнаружили никакого неопознанного устройства».

Вырезка была вклеена в записную книжку Сандерсона. На следующей странице он дописал от руки:

В статье, появившейся через два дня, тот же самый корреспондент сообщил, что руководство университета попыталось связаться с родителями Глинер, и тут обнаружилось, что все данные, записанные в личном деле студентки, были вымышленными. Она не ходила в ту школу, какую указала в анкете. Все представленные ею документы оказались поддельными. В ее якобы родном городе – Гарден-Сити в Канзасе – не нашлось никаких родственников и друзей. Университетское руководство крайне озадачено, особенно если учесть, что Глинер училась блестяще. Профессора говорят, что она была сдержанной и закрытой и не распространялась о своей личной жизни. Также они подтверждают, что Глинер являлась лучшей студенткой на курсе. Однокурсники практически ничего о ней не знают. Она держалась замкнуто и дружбы ни с кем не водила.

Сама Глинер отказывается от общения с журналистами и категорически не желает отвечать на вопросы об операции, сделанной самой себе, и о своем фальшивом прошлом. Ее единственное заявление, переданное через медсестру, обращено к руководству университета. У них нет причин для беспокойства, поскольку она всегда аккуратно вносила плату за обучение.

Глава 11

Кровь, культи и прочие изменения

Близняшкам исполнилось четырнадцать в Беркбернетте, штат Техас, когда там бушевала песчаная буря, красная, как глаза алкаша. Из всех праздников Биневски справляли только дни рождения членов семьи – зато справляли с размахом. Но тот четырнадцатый день рождения близнецов не задался с самого начала. Власти Уичит-Фоллс не разрешили нам дать представление в городе, и мэр – недавно назначенный и тот еще змей – побоялся сказать Алу прямо. Мы узнали об этом, когда на нашу стоянку прибыла полиция и выпроводила нас из города. Ал возмущался и чертыхался всю дорогу до Беркбернетта, следующего городка в расписании гастролей. В Беркбернетте никак не могли решить, пускать нас или нет. Мы встали лагерем у сортировочной станции вблизи городской скотобойни и провели ночь под непрестанный стук нефтяных насосов-качалок.

Нефтяные скважины были повсюду. Землю отдали на откуп ящерицам и пыли, каждый дворик у обветренного домишки в этом унылом местечке отвергал саму мысль о герани и тени ради того, чтобы их обитатели могли и дальше глушить свое виски, плеск которого слышался в шуме нефтяных качалок. Бетонное основание качалки окружал сетчатый забор высотой восемь футов, с колючей проволокой наверху. Качалки стояли на пятачке у круглосуточного винного магазина. На пустыре перед кладбищем. Дюжина прожорливых стальных насекомых присосались к покрытой спекшейся коркой навоза глине на огромном участке пустых загонов, где коровы дожидались, когда их пустят под нож. Сейчас на пастбище, огороженном белым дощатым забором, были лишь нефтяные насосы. Консервный завод закрылся.

За территорией бойни начинался собственно город. Начинался или заканчивался, с какой стороны посмотреть. Продуваемое всеми ветрами нагромождение домишек, льнущих друг к другу посреди голых, бессмысленных и безликих равнин Техаса.

Близняшки рассорились сразу, как только проснулись. Через тонкую стену я слышала резкий шепот Элли. Потом – голос Ифи, не умевшей говорить шепотом:

– Не лучше тебя. Это совсем другое, Элли. Пожалуйста. Хотя бы в наш день рождения.

Все те же вечные разногласия. За завтраком Ифи хотела сесть рядом с Артуро. Элли всегда норовила сесть с левой стороны стола, чтобы оказаться между Ифи и Артуром, который всегда сидел на своем стуле, сделанном на заказ под его нестандартную фигуру. Элли бесило, как Ифи хихикает, расположившись рядом с Артуро. А ему было безразлично, кто из близняшек окажется ближе к нему. За столом ему помогала я.

Я выбралась из своего шкафчика под раковиной и на цыпочках прошла в туалет. Элли сердито ворчала. Похоже, она поддалась на уговоры Ифи. В прошлом году, на день рождения Арти, Ифи тоже удалось уговорить Элли, и та потом дулась весь день. Зато Ифи сияла улыбкой за двоих. Меня это пугало. Я посмотрела в зеркало, пытаясь заметить страх у себя в глазах. Он был внутри и невидим.

Арти, конечно, захочет, чтобы мясо ему резала Ифи, не я.

Со скрипом открылись ставни в комнате близнецов. Они произнесли в один голос:

– Лошадка!

А затем в один вздох:

– Бедняжка!

Они оставили дверь фургона открытой. Когда я вышла наружу, они стояли на нижней перекладине дощатого забора и смотрели на ту сторону.

– С днем рождения! – произнесла я и обняла их длинные стройные ноги. Потом их руки подхватили меня, потащили вверх и поставили на верхнюю перекладину, чтобы я смогла заглянуть через забор.

Ифи сказала:

– Держи ее! – И рука Элли подперла мой горб.

– Он больной, – промолвила Ифи, считавшая всех незнакомых животных мальчиками.

– Она старая, – заявила Элли, считавшая всех животных девочками, пока не доказано иное.

Когда-то лошадь была гнедой, но теперь ее шерсть покрылась белесым налетом седины. Голова на тощей, усталой шее клонилась к земле. Уши безвольно свисают. Глаза полузакрыты. Ребра торчат, позвонки на спине выпирают. Длинный хвост волочится по земле.

– Ноги! – воскликнули близнецы.

Мне показалось, будто лошадь спит, но я ошиблась. Она сделала полшага вперед. Задняя нога медленно поднялась из черной грязи, покрывавшей копыта по самые щетки. Лошадь поджала поднятую заднюю ногу. Длинное копыто загибалось вперед, как человеческий ботинок, стоптанный с внутренней стороны. Лошадиные ноги, испачканные в грязи, выгибались под странным углом.

Краешек солнца показался над горизонтом. Лошадь стояла в тени, в своем тесном загоне.

– У нее ноги гниют, – пробормотала Элли.

Ифи сочувственно вздохнула.

Я ощущала, как стук нефтяных насосов в лабиринте загонов отдается дрожью в досках забора. Желтый нож солнца разрезал воздух. Еще не достигнув земли, он полоснул по верхушкам насосов, когда они поднялись до высшей точки, а затем снова упали в тень. Слабая лошадь стояла тихо. Даже уши не вздрагивали. Веки не трепетали. По отвисшим губам ползла муха.

– С днем рождения, – сказал Арти.

За завтраком Ифи сидела рядом с Арти. Папы за столом не было. Он поехал к шерифу узнать, примут нас в городе или нет. Лил обнимала близняшек всякий раз, когда проходила мимо. На завтрак она приготовила очень изысканный дынный салат. Элли сидела молча. Ифи сокрушалась о несчастной лошадке на протяжении всего застолья.

– Мне нужна моя коляска.

Меня насторожило чрезмерно бодрое настроение Арти. Он явно что-то задумал. Я вытащила коляску наружу и поставила перед входной дверью. Арти забрался в коляску с верхней ступеньки и огляделся по сторонам.

– Поехали к той лошади.

Я подвезла его к дощатому забору. Он наклонился вперед и уставился в щель между досками. Лошадь по-прежнему не шевелилась. Арти скривился от отвращения, откинулся на спинку коляски и посмотрел на меня.

– Ладно. Веди сюда докторшу.

Я побежала.

Фургон доктора Филлис стоял последним в ряду, на расстоянии в пятьдесят ярдов от ближайшего к нему трейлера. Она всегда ставила свой фургон в отдалении от остальных. Ставни были открыты. Переплетенные змеи, нарисованные на двери, держали в пасти коробочку домофона. Я нажала кнопку. Солнце уже поднялось в небо, его теплые желтые лучи падали прямо мне в руки. В динамике зашипело, раздался спокойный, невыразительный голос докторши:

– Да.

Я передала ей просьбу Арти.

– Одну секунду, – произнесла она.

Динамик опять зашипел и затих. Я спустилась с приставных ступеней. Мне не хотелось, чтобы доктор Филлис ударила меня дверью, когда будет выходить.

Сухой неподвижный воздух отдавал чем-то затхлым и душным. Единственный знакомый запах – легкий душок бензина от наших фургонов. Мы еще не открылись. Не наполнили все вокруг ароматами цирка. Я смотрела в сторону нашего большого семейного фургона, ближайшего к дощатому забору, за которым в тесном загоне стояла полумертвая лошадь. Натянув кепку на уши, я тревожно топталась на месте. Мне не хотелось смотреть в противоположную сторону, на пересохший городок с темными окнами, отгородившимися от нас плотно закрытыми ставнями. Дверь фургона открылась, я прикусила язык. Первым наружу вырвался запах антисептических препаратов. Потом появились белые туфли на низких устойчивых каблуках.

– Показывай, куда идти, – велела доктор Филлис.

Она спустилась на землю и шагнула ко мне. Я сорвалась с места.

У доктора Филлис мог бы быть красивый голос. Спокойный, высокий, всегда под контролем, он никогда не срывался на пронзительный визг, как у Лил или Ифи. Но все равно был неприятным. Монотонным, как у сомнамбулы. Выговор четкий, но не чеканный, а хирургически срезанный, с небольшим придыханием на «р». Изысканный, гладкий выговор, как у бостонской аристократии. Как у нашей Лил. Но когда Лил спросила, доктор Филлис ответила, что никогда там не бывала. Именно из-за этой манеры речи Лил захотела, чтобы она осталась у нас. Рассудила, что было бы здорово заиметь подругу, с которой можно пить чай и беседовать о доме. Но никакой дружбы не получилось. Меня не беспокоило, что докторша нравится Лил. Мама всегда была неразборчива в своих симпатиях. Но Арти – иное дело.

Я бежала, поднимая ногами облачка пыли, в надежде, что пыль осядет на белой униформе докторши. Жаль, она была в маске, а то наглоталась бы пыли и стала бы кашлять. Но она никогда не выходила на улицу без медицинской маски, закрывавшей ей рот и нос. Из-под белой шапочки, надвинутой низко на лоб, не выбивался ни один волосок. Очки между маской и шапочкой сидели как влитые. Докторша была полностью защищена. Она шла молча и быстро, не отставая от меня ни на шаг.

Когда мы приблизились, Цыпа стоял у коляски Арти, опираясь на подлокотник. Они оба наблюдали за чем-то в пыли.

Я услышала, как Арти сказал:

– Столкни их друг с другом.

Цыпа кивнул. Маленькая серая змейка поднялась в воздух на высоту около фута, будто ее подхватили посередине, словно шнурок, и снова упала на пыльную землю.

– Они даже не замечают, – произнес Арти.

– Доброе утро, – проговорила доктор Филлис своим безупречным, высоким голосом.

Змейка и жаба поднялись в воздух вместе и быстро уплыли в пустыню. Цыпа спрятал лицо на груди Арти.

– Доктор! – воскликнул Арти. – Посмотрите на эту лошадь.

Филлис выпрямилась в полный рост, скрестив руки на животе.

– Я не ветеринар, – спокойно промолвила она.

Арти ткнул подбородком в пшеничные волосы Цыпы.

– Брысь! – рявкнул он.

Цыпа отскочил от коляски и развернулся, чтобы бежать к дому. Но тут увидел меня и бросился ко мне.

– Пойдем посмотрим, как мама украсит праздничный торт, – сказала я.

Он улыбнулся, и мы вместе направились к фургону.

Цыпа сидел на разделочном столе и не шевелился, разве что время от времени открывал рот, чтобы в него залетели комочки шоколадной глазури, поднимавшиеся из миски на столе перед Лил.

– Прекрати, Цыпа! – беззлобно выговаривала ему мама.

Он улыбался ей испачканными в шоколаде губами, и завиток волос у нее над ухом вытягивался, ласково гладил ее по щеке и возвращался на место. Я сидела на полу, прислонившись горбом к дверце буфета, и наблюдала за Арти и доктором Филлис сквозь открытую входную дверь.

Ее белая юбка была туго натянута на толстых ногах и могучих бедрах. Она стояла, засунув руки в карманы, и легонько раскачивалась на каблуках. Смотрела через забор на дряхлую лошадь. Арти откинулся на спинку коляски, поднял голову и улыбнулся. Мне не было слышно, о чем они говорят.

У меня перед носом заплясал коричневый комочек. Я открыла рот. Комочек лег мне на язык. Шоколадная глазурь.

– Спасибо, Цыпа, – произнесла я.

Кепка съехала мне на нос и тут же вернулась на место. Доктор Филлис оперлась локтем о верхнюю доску забора и повернулась к Арти. Уперла в бедро руку в белой перчатке и коротко кивнула. Я слизала с зубов остатки глазури и проглотила вместе со слюной.

– Интересно, а где близняшки? – спросила Лил.

Она сделала очень красивый торт. В виде двух соединенных друг с другом сердец.

Я передала слова Арти Хорсту, и тот сразу взялся за дело. Подрядил двух силачей, чтобы тащить перевозку для лошадей. Я сидела на ступеньках кошачьего трейлера, вдыхала запах бенгальских тигров и ждала папу. Городок вдалеке потихонечку просыпался. На улицах появились машины. Открылась парикмахерская, полосатый красно-белый флажок у входа вяло свисал вниз. Охранники в дальнем конце лагеря пили кофе из термосов. Странно: вот мы вроде бы обосновались на месте, но пока не развернули шатры, не расставили киоски и не установили аттракционы. Без цирковой суеты так уныло и пусто.

Мимо меня прошла доктор Филлис, за ней – Хорст и двое силачей. Они тащили крытую перевозку. Доктор распорядилась, чтобы перевозку поставили рядом с ее фургоном. Затем она скрылась в фургоне. Хорст подошел и присел на ступеньку рядом со мной.

– Конокрадство как оно есть! – сказал он.

– Папа разыщет хозяина лошади и заплатит ему.

Силачи открыли перевозку. Оказалось, что лошадь лежит и вставать не желает.

– Я бы не скормил эту клячу даже уличным кошкам. Какое там мясо?! Горе одно, кожа да кости.

Один из силачей попытался вытащить лошадь из перевозки, схватив за хвост, перепачканный навозом. Он поднатужился и потянул. Наружу выехали седые впалые бока. Дряблые задние ноги обрушились на землю. Второй силач, забравшийся в перевозку, толкал лошадь спереди. Вместе они справились без труда. Едва оказавшись снаружи, лошадь сразу легла на землю. Белые ноздри то раздувались, то провисали. Силачи вынесли из перевозки веревочный недоуздок и надели на вялую голову лошади. Прикрепили конец веревки к кольцу под подбородком, а второй конец привязали к заднему мосту фургона докторши.

Охранники зашевелились, убрали термосы под стулья и поднялись. Высокий, видный мужчина перешел через улицу и направился к нашему лагерю. Папа… Даже издалека было заметно, какой он сердитый.

Власти Беркбернетта не разрешили цирку открыться в воскресенье. Придется ждать понедельника. Папа возмущался. Проклинал трусливого антрепренера, который сбежал после первых же трудностей.

– Мы и так пропустили пятницу и субботу в Уичито-Фоллс, а теперь получили любезное разрешение открыться в самый вялый день недели в городишке, где сборов не хватит и на недельный запас туалетной бумаги для всех сотрудников!

Я передала папе просьбу Арти. Он недовольно скривился, но все же отправился на поиски хозяина лошади.

Ближе к обеду Лил сообразила, что не видела близняшек с самого утра. Она ударилась в панику и принялась бегать по лагерю на своих высоченных красных каблуках, судорожно обнимая себя за плечи. Она металась от одного поста охраны к другому.

– Нет, мэм, мы их не видели, – отвечали охранники. – Если бы они тут прошли, мы бы заметили.

Они играли желваками и с беспокойством поглядывали по сторонам, надеясь, что близняшки не проскользнули мимо поста, пока доблестная охрана похвалялась друг перед другом своими любовными подвигами в Батон-Руж.

Папа ушел договариваться с хозяином лошади, а я ходила хвостом за мамой, бормоча то «Да, наверное», то «Нет, что с ними может случиться?», то «Может, их закопали на свалке за бойней, сходить за лопатой?» самым что ни на есть утешительным тоном, пока мама перечисляла все ужасы из обширного списка, который всплывает в головах всех мам, когда они долго не видят своих детей. Лил уже не знала, что делать, и подрядила всех рыжих девчонок на поиски близнецов. Мы осмотрели все пустые вагоны в депо, проверили все висячие замки на входе в консервный завод. Мы обыскали весь лагерь, каждый фургон, каждый трейлер. Арти в поисках не участвовал, у него были другие дела.

Мама решила, что близняшки, наверное, спят у себя в комнате, и, когда мы шагали обратно к нашему фургону, я заметила, как изменилось небо. Оно стало мутно-молочного цвета. На линии горизонта, между землей и небом, виднелась тонкая красная полоса. Она росла на глазах, поднимаясь все выше и выше в белесое небо.

Я увидела Арти и Цыпу рядом с фургоном докторши. Сама она стояла перед коляской Арти и кивала своей запеленатой, как у мумии, головой. Цыпа опасливо прятался за коляской. Ветер крепчал, трепал волосы Цыпы и прижимал белую юбку докторши к ее крепким ногам. Старая лошадь приподняла голову на тонкой дрожащей шее. Она скребла по земле передними копытами, стараясь найти точку опоры, чтобы подняться.

Мимо пробежал Хорст вместе с двумя силачами, помогавшими перевозить лошадь. Я тоже сорвалась с места и побежала. Я видела, как докторша открыла дверь своего фургона, приглашая Цыпу войти внутрь. Цыпа смотрел на нее, но не отпускал ручку коляски Арти. Вцепился в нее мертвой хваткой. Арти дернул головой, указав подбородком на докторшу. Он приказывал Цыпе идти к ней.

– Нужно запихнуть этот корм для червей обратно в перевозку! – крикнул мне Хорст. Я находилась далеко от фургона докторши и не успела. Цыпа вошел внутрь. Дверь захлопнулась у него за спиной. Арти схватился зубами за рычаг управления и поехал мне навстречу. Я бросилась к нему и схватилась за подлокотники его коляски.

– Зачем ты пустил его к ней? – воскликнула я. – Что она собирается делать с Цыпой? Не оставляй его с ней одного!

– Вези меня домой. С Цыпой все будет в порядке. Давай-ка, бегом!

Я машинально схватилась за ручки коляски и направилась к трейлеру Арти, оглядываясь на закрытую дверь белого фургона. Хорст и двое его помощников с горем пополам запихали несчастную лошадь в закрытую перевозку. Я резко остановилась.

– Арти, что она делает с Цыпой?

Он повернул ко мне лысую голову с гладкой, без единой складочки кожей.

– Угощает печеньем, поит молоком. Учит играть в шашки. Чего остановилась? Поехали! Мне срочно надо отлить, а то сейчас из ушей хлынет.

Я толкала коляску, глядя на свои ноги, поднимавшие облачка пыли, и вдруг заметила, что в странном рассеянном свете, льющемся с неба, теней на земле нет вообще.

Мама была вне себя. Папа пытался рассказать ей о толстом небритом хозяине лошади, который отчаянно врал ему, будто это породистая племенная кобыла-трехлетка в полном расцвете сил, то есть будет в расцвете сил, если ее откормить. Мама перевернула все помещения в фургоне в поисках записки с требованием выкупа от похитителей или прощальной записки от сбежавших из дома близнецов.

– Когда я сама убегала из дома, оставила маме записку в сахарнице, – пробормотала она.

Папа ходил за ней по пятам, что-то бубнил о «торговце подержанными лошадьми», и только потом до него дошло, что мама ведет себя странно. Она обернулась к нему с пылающим лицом и крепко сжатыми кулаками:

– Помоги мне найти их!

– Какого черта… – Папа схватил ее за запястье, повернул руку и принялся считать следы от инъекций.

Я видела, что они оба разъярены.

– Папа, близняшки пропали!

– Ох ты, черт, матерь божья! – взревел он и бросился к выходу, увлекая за собой маму.

Ветер распахнул дверь во всю ширь и ворвался в фургон. Я вышла на улицу, плотно закрыла за собой дверь и бросилась к фургону Арти. Не стала стучать, просто открыла дверь и проскользнула внутрь. Тишина. Мягкий ковер на полу. Чистая, роскошная комната погружена в сумрак, только желтый круг света настольной лампы освещает бордовую тахту, на которой лежит с книжкой Арти. Он наблюдал, как я закрываю дверь, сражаясь с порывами ветра.

– Ты знаешь, где они?

Он покачал головой.

– Кстати, раз уж ты здесь, намочи полотенца и заткни оконные рамы и щель под дверью. Чтобы пыль не проникла.

Арти снова уткнулся в книгу.

Я намочила полотенца под краном, выжала их и принялась затыкать оконные рамы. Глядя наружу, я видела, как обитатели лагеря разворачивают трейлеры и фургоны передом к набиравшему силу ветру. В других окнах тоже мелькало движение, там затыкали рамы мокрыми тряпками или газетами.

– Может, я схожу за Цыпой?

Арти взглянул на часы:

– Он сам придет через пару минут. До бури успеет.

– А вот и он.

Я увидела его в окно. Цыпа шел, держась за руку с рыжеволосой девчонкой. Вернее, она шла быстро, а ему приходилось бежать, чтобы не отставать. Они шагали, пригнувшись, преодолевая сопротивление ветра. Длинные волосы девушки развевались, и она придерживала их свободной рукой.

Арти промолвил:

– Ты никогда не задумывалась, почему он не летает? Ведь может же.

Я рывком распахнула дверь.

– Оли, малышка, – произнесла рыжая, – тебя зовет Хрустальная Лил. Цыпа нашел близнецов. Пойдем.

Я смотрела на Цыпу, пыталась понять, нет ли на нем синяков, шрамов, следов от электродов за ушами. Ничего. Глаза горят от восторга, он весь захвачен волнением набирающего силу ветра.

– Пусть он останется со мной! – крикнул Арти с тахты.

Цыпа с готовностью вбежал внутрь, радостный и довольный.

Я шагнула наружу и закрыла за собой дверь. Рыжая схватила меня за руку. Быстрее. Надо поторопиться. Ветер был таким сильным, что я чувствовала себя почти невесомой. Небо будто покрылось ржавчиной. Ветер заглушал голоса людей, их выкрики превращались в бессвязные наборы звуков.

– Где? – крикнула я.

– В общественном туалете.

Ветер пронес нас мимо грузовика с генератором и рефрижератора. Я увидела Хорста. Он забрался на крышу трейлера с кошками и запихивал в вентиляционную решетку комки мокрой бумаги. А потом нас ударил песок. Рыжая тоненько вскрикнула и закашлялась. Я тоже закашлялась. В спину будто вонзились миллионы иголок, миллионы муравьиных укусов обожгли голую шею. Впереди было еще хуже. Горячее облако сухой удушающей пыли мгновенно забилось в нос, рот и глаза. Пыль обложила весь рот, пыталась проникнуть в горло. У нас за спиной опрокинулся рефрижератор. Мы бежали, и ветер пытался заставить нас полететь.

Трейлер с общественным туалетом на десять кабинок стоял боком к ветру. Вернее, уже не стоял. Прямо на наших глазах его сорвало с платформы. Лежа на животе во взвихренной пыли, прижимая ладони к лицу, я не столько услышала грохот, сколько почувствовала всем телом. Чья-то рука подняла меня и задрала мне блузку, чтобы подол прикрывал рот и нос. Рыжеволосая потащила меня за собой, свободной рукой прижимая к лицу подол своей собственной блузки. Мелкая пыль проникала сквозь ткань, но я все-таки могла дышать. Ветер бил меня в спину, скреб по горбу, когтил лысую голову. Кепку уже давно сдуло. И очки тоже. Все звуки исчезли, утонули в бесперебойном реве песка, гонимого ветром.

Сильные руки подхватили меня под мышки, дернули вверх, а затем я упала, но приземлилась раньше, чем успела вскрикнуть. Внутри. Где нет ветра. Рыжая нашла дверь в торце опрокинутого туалета и затащила меня внутрь. Я уселась на полу, в темноте. Глаза жгло, песок выходил со слезами. Ветер с глухим стуком бился в жестяную стену. В меня ударилось теплое тело, рухнуло на пол рядом со мной. Рука нащупала мою голову и горб. Взвесь пыли в воздухе. Пронизанный резкой сладостью душный запах чистящих средств и еще кое-чего похуже. Теплый голос рыжей выдохнул мне в ухо:

– Кажется, эти сортиры не чистили с Талсы.

Папа купил передвижной туалет по дешевке, вместе с платформой. С левого бока располагались мужские кабинки, с правого – женские. Стены из жести и ДВП. Вся конструкция настолько легкая, что ее можно перевозить, прицепив к легковушке или пикапу.

– Фу! Я облокотилась о писсуар, да еще склизкий!

Рыжая отодвинулась от стены, подтолкнув меня в угол. Я обо что-то ударилась головой. Подняв руку, нащупала трубы и холодный фарфор в каплях воды. Раковина. Глаза уже не резало от песка, и стало ясно, что внутри и вправду темно.

– Близняшки и твоя мама на другой стороне, на женской. А мы – на мужской. Если они еще там… Лил! Лил! – крикнула рыжая.

– Мама! – воскликнула я и закашлялась красной пылью, дерущей горло.

Пыльный осадок одурманил меня. Голова закружилась. Комната лежала на боку. Раковина надо мной висела неправильно. Если сейчас открыть кран, вода польется не в раковину, а прямо мне на голову. Мы сидели не на полу, а на стене. Пол, покрытый линолеумом, являлся стеной. Тусклый свет проникал внутрь густым коричневатым туманом сквозь пластиковые световые люки на крыше, которая теперь стала дальней стеной. Порывистый ветер, набитый песком, отбрасывал темные, летящие тени за мутным пластиком. Сразу за писсуаром, торчавшим из нового пола, были кабинки. Жидкость, сочившаяся из-под дверей, лишний раз напомнила, что туалеты лежат опрокинутые.

– Они над нами. – Рыжая поднялась. Ее ноги заметно дрожали. – Черт! Я как пьяная! – Сверху, с нового потолка, сочилась вода. Или, может, что похуже. – Смотри, стенка сломалась!

В уголке, прямо над нами, лист фанеры провис, вывалившись из пазов.

– Давай, вставай мне на плечи и попробуй оторвать его.

Она подняла меня и поддержала двумя руками, пока я карабкалась к ней на колени, на бедра, на спину.

– Сейчас я встану, – предупредила она.

Я взобралась к ней на плечи, держась за стену, и оторвала отставший лист.

– Мама! Хрустальная Лил!

– Эй! – донеслось из темноты над нами.

– Оли, посторонись. Мы спустим вам маму. Она ранена. Что-то в груди.

Это была Элли, там наверху. Я слезла с рыжей, добавив ей еще несколько синяков. Она подхватила длинные бледные ноги, показавшиеся сквозь дыру в потолке. Любимая мамина юбка с желтыми цветами изорвалась в клочья, синие вены у нее на ногах будто светились в сумраке. Она тихо застонала.

– Мама!

Близнецы наверху отпустили ее руки. Рыжая, хоть и старалась, но не смогла удержать маму. Она упала на пол с тихим вскриком.

– Свет, – сказала мама.

Близняшки пролезли в пролом и спрыгнули к нам. Мокрые и вонючие. Волосы и одежда испачканы в густой синей жидкости для биотуалетов.

– Это мы виноваты, – проговорила Ифи со слезами в голосе.

– Она имеет в виду, это я виновата, – добавила Элли.

Близняшки присели на корточки рядом с мамой. Рыжая склонилась над ней и ласково убрала с ее лица мокрый локон белых волос. Лил была в сознании, но где-то не здесь.

Мы уложили ее под раковиной. Рыжая оторвала лоскут от маминой юбки с желтыми цветами и положила ей на лицо, закрыв рот и нос, чтобы Лил не дышала пылью.

От близняшек ужасно воняло.

– Вы ничего себе не сломали? – спросила рыжая. – Тогда сядьте там, в уголке. От вас так несет, у меня сейчас нос взорвется. На вас, что ли, пролился весь туалетный бак?

– Мой выход, – четко произнесла мама. – Сейчас мой выход.

– Что с ней? – спросила Ифи.

Мама сложила руки на животе, словно прилегла вздремнуть у себя в спальне.

– Не знаю. Наверное, бредит. – Рыжая сковырнула царапину у себя на локте. – Попробую выйти наружу и посмотреть, что там и как. Когда-то же оно должно прекратиться.

Ветер уже не мчался единым фронтом, а дул порывами, периодически затихая. Стало немного светлее. Близнецы тяжело опустились на пол у двери в первую кабинку. Лица застывшие, взгляды прикованы к маме.

– С днем рождения! – сказала я, улыбнувшись.

Их губы болезненно скривились.

– Вы здесь весь день просидели? Мама переживала.

Они легонько кивнули. Рыжая усмехнулась и принялась бить себя по ногам, стряхивая с джинсов пыль.

– У них месячные начались. В первый раз. Они подумали, что умирают.

Элли нахмурилась:

– Мы знаем, что это такое.

– Мы просто не думали, что оно будет у нас, – сказала Ифи. – Мы плохо себя чувствуем. И вообще, это страшно. Элли не хотела идти домой, я-то хотела, а она нет. Я ее уговаривала, уговаривала, а она ни в какую.

Элли раздраженно мотнула головой.

– Это надолго? На всю ночь? Или как?

Из-под тряпки с желтыми цветами донесся голос Лил:

– Я бы вам все рассказала подробнее, но не предполагала, что у вас начнутся месячные.

Мне вдруг стало страшно, кровь зазвенела в ушах.

– Мама, а у меня они будут?

Ифи облизнула грязные губы.

– Элли не вышла, даже когда нас нашли мама с Цыпой. Не дала мне отпереть дверь. Мама велела Цыпе открыть дверь и вытащить нас наружу, но он ее не послушался и не стал ничего делать. Потому что мы не хотели. Но это не мы не хотели, а только Элли. У нас затекли ноги. Столько времени просидеть на толчке.

– Замолчи! Замолчи! Замолчи!

– Элли, кончай истерить! – велела рыжая. Она погладила меня по голове. – Твоя мама послала меня за тобой, чтобы ты пролезла под дверью кабинки.

– Только попробовала бы залезть, – пробурчала Элли. – Я бы пнула тебя по башке.

– Слушай, девочка, что ты так напрягаешься? – Рыжая разозлилась всерьез. – Вещь естественная, у всех женщин бывает.

– Да? Это многое меняет. Будет о чем подумать.

Снаружи раздался гудок. Кто-то жал на клаксон. Гудок не прекращался, монотонный, настойчивый.

Мама открыла глаза:

– Милый Ал, он такой нетерпеливый.

– Он не знает, где вы. – Рыжая поднялась. На ее потемневшем от пыли лице выделялись лишь яркие белки глаз. Она потянулась к ручке горизонтально лежащей двери и распахнула ее наружу. С порожка посыпался песок. Ветер ворвался внутрь, швырнув колючую пыль нам в лицо.

– Ладно, дамы, вечеринка окончена. Прошу на выход.

– Хорошо, что я догадалась убрать торт в холодильник, – произнесла Хрустальная Лил. – А то остались бы мы без торта.

Праздничный ужин в честь дня рождения близнецов состоялся в спальне, на большой маминой кровати. Мама лежала, откинувшись на подушки, элегантная бинтовая повязка, сделанная папой, белела в вырезе шелкового кимоно, свежевымытые волосы пенились, словно взбитые сливки, вокруг голого, ненакрашенного лица.

Мы пылесосили целый час, но в воздухе все равно плавала красная пыль. Однако теперь, когда мы все по очереди приняли душ и переоделись в чистое, можно было спокойно моргать и выковыривать из носов песок. Папа прилег рядом с мамой и подмигнул нам.

– Вот теперь вы, девчонки, выглядите получше. Не как банда чертей, а как ангелы, мучимые похмельем.

Арти и Цыпа, разумеется, не страдали от рези в глазах и соплей с песком. Всю бурю они просидели в фургончике Арти, где работал кондиционер. Мы ели праздничный торт и наперебой, сгущая краски, рассказывали друг другу, как едва избежали ужасной смерти в этой кошмарной песчаной буре. По словам папы, он бегал по лагерю, ветер чуть не сбивал его с ног, а он стучался во все фургоны, выспрашивал, не видел ли нас кто-нибудь, но никто нас не видел, и папа «все думал, куда, ради сморщенной мошонки святого Эльма, вас всех посдувало». Вскоре он укрылся в кабине грузовика с генератором, и тут ему в голову пришла замечательная идея: гудеть клаксоном, «как противотуманным горном, чтобы, если вы вдруг забрели в эту вражью степь, то услышали бы мой сигнал, и он привел вас всех домой».

– Отложите кусок торта Хорсту, – попросила Ифи. – И той рыжей, которая нам помогала. Как ее звали?

– Рыжая.

– Все рыжие «Рыжие», дурища! У них есть и обычные имена!

Арти развлекал своего маленького приятеля тем, что разрешил Цыпе читать ему вслух надписи на старинных поздравительных открытках из его коллекции. Когда особенно сильный порыв ветра чуть не опрокинул фургон, Цыпа удержал его.

Сам он ничего не рассказывал. Не ел торт. Держал тарелку на коленях и завороженно слушал рассказы остальных. Его явно что-то тревожило, но он молчал. И только позднее, когда мы все отправились спать, Цыпа догнал близнецов у двери в их комнату и встал, грустно глядя на них.

– Что, солнышко? – спросила Ифи.

– Я знал, где вы находились. Надо было все-таки вытащить вас наружу, да?

Его глаза подозрительно заблестели. Элли погладила Цыпу по голове.

– Нет, ты все правильно сделал.

– Если бы я вас вытащил, как просила мама, вы были бы дома, со мной и Арти. Мама не сломала бы ребро. Вы бы не напугались.

Я слегка ущипнула его за руку.

– Обо мне можешь не переживать. Я замечательно развлеклась!

Я укрылась в своем теплом шкафчике под кухонной раковиной, оставив близняшек разбираться с Цыпой, утешать его или не утешать.

Я вскарабкалась на бюро в комнате Арти и принялась протирать большое, зеркальное с одной стороны окно, выходившее в комнату охранников. Арти лежал на тахте и рассматривал старый журнал, который стянул в трейлере рыжеволосых девчонок.

– Если бы я был состоятельным джентльменом, владельцем крупной промышленной корпорации, имеющим влияние в политике, как бы я одевался? – спросил Арти.

Я оглянулась, чтобы понять, издевается он надо мной или нет. Арти лежал, уткнувшись в журнал, и вроде бы не издевался.

– Со вкусом, но скромно, – ответила я.

– Но что значит «одеться со вкусом» для мужчины моей комплекции?

– Не знаю. – Я слезла вниз и вытерла отпечатки своих ног с полированной крышки бюро. – Твидовая футболка? Габардиновые трусы? Черные шелковые носки?

– Носки. – Арти вытянул ноги-ласты и пошевелил длинными пальцами. Он ненавидел носки. – Хотя в них, наверное, тепло. – Он снова уткнулся в журнал. – Кстати, жопенция, а с чего вдруг близняшки скрывались в сортире?

Вот оно что. Я бросила тряпку на пол, забралась на тахту и обняла Арти за нижние ласты.

– Я тебе расскажу, если ты мне расскажешь про Цыпу и докторшу.

– Да что там рассказывать? Она лечит для меня лошадь, я даю ей возможность изучать Цыпу.

– Как изучать?

– Разговаривать с ним. Задавать вопросы. Наблюдать. Так что там с близняшками?

– Утром у них пошла кровь. Элли перепугалась.

– Кровь?

– Месячные. В первый раз. Как ты думаешь, у меня тоже когда-нибудь начнутся месячные?

Арти зевнул:

– Ладно, мне надо работать. А ты можешь идти.

Из-под фургона торчали обутые в кроссовки ноги Цыпы, носками вниз.

– Цыпа, что ты там делаешь?

– Наблюдаю за муравьями.

Я легла на живот и осторожно заползла под фургон, стараясь не задеть о днище горбом. Муравьи облепили какой-то коричневый влажный комок.

– Похоже на кусок торта.

– Это мой кусок торта. Он им понравился.

– Утром ты снова ходил к Филлис? Как она тебе?

Цыпа повернул ко мне раскрасневшееся лицо и улыбнулся:

– Она вылечит лошадку Фрости. Она разрешила, чтобы я ей помогал. Покажет мне, что нужно делать, чтобы никому не было больно. Арти говорит, это хорошее дело. Но сегодня я просто выносил ее мусор.

Мы с близняшками протирали стеклянные банки в Яслях. Я занималась банкой Леоны – девочки-ящерицы – и наблюдала, как она тихо плавает там, внутри.

– Мама совсем заболела? – спросила я.

– Ей необходим отдых, – ответила Элли. – Папа сделал ей дополнительный укол, чтобы она заснула. Во сне все заживает быстрее.

Они протирали банку Эппл в четыре руки. Вернее, в три руки, потому что одну руку Ифи прижимала к их общему плоскому животу.

– Болит, Ифи? – произнесла я.

Элли фыркнула:

– Она только об этом и думает.

– Пусть Оли займется Противнем, Элли. А то меня стошнит.

– Не стошнит. Закрой глаза, я сама протру банку.

– Ты тоже думаешь о месячных, – заметила Ифи.

– Да, но не впадаю в истерику всякий раз, когда в животе что-то потянет. Я думаю о другом. О том, что оно для нас значит.

Я уже перешла к Мэйпл.

– И что же?

Ифи крепко зажмурилась. Элли принялась осматривать банку Противня на предмет грязи и пятен от пальцев.

– А вдруг у нас могут быть дети? Ты никогда не задумывалась о том, что произойдет, когда мы вырастем?

Ифи покачала головой, не открывая глаз:

– Ничего не изменится.

– А что должно измениться? – спросила я, вдруг испугавшись.

Элли разозлилась на нас обеих:

– Дуры! Что вы станете делать, когда мама и папа умрут?

Ифи открыла глаза:

– Они не умрут!

– Арти о нас позаботится, – сказала я, вытирая пыль с таблички «РОЖДЕНЫ ОТ НОРМАЛЬНЫХ РОДИТЕЛЕЙ». – Он будет здесь главным.

Я подумала, что выйду замуж за Арти, и буду спать с ним в обнимку в большой кровати, и сделаю для него все, что угодно.

– Да уж, – усмехнулась Элли. – Арти о нас позаботится, догонит и позаботится еще раз.

Ифи попыталась успокоить ее:

– Я выйду замуж за Арти, и мы позаботимся обо всех.

Элли швырнула на пол бутылку с чистящим средством и со всей силы заехала кулаком в лицо Ифи, разбив ей губы до крови. Ифи попыталась засунуть тряпку, которой вытирала пыль, в рот Элли и одновременно отбить следующий удар. Они повалились на пол, визжа, царапаясь, кусаясь и дергая друг друга за волосы. Я стояла, глядя на этот взбесившийся клубок из рук и ног сквозь зеленые стекла моих новых темных очков. Наверное, я могла бы их остановить, но мне не хотелось. Я развернулась и медленно вышла из комнаты, залитой зеленым светом, в длинный узкий коридор. Пусть близнецы разбираются сами.

Мы еще не уехали из Беркбернетта, когда доктор Филлис прооперировала Фрости. Цыпа помогал ей, а папа был «на подхвате». Операция началась поздним вечером, в маленьком шатре, пропахшем антисептиками. Внутри шатер освещался так ярко, что даже снаружи сиял, словно раненая луна под гнетом теней.

Я сидела на гудящем капоте грузовика с генератором, в пятидесяти ярдах от места действия, и наблюдала за силуэтами внутри шатра. Цыпа, крошечный неподвижный комочек с одной стороны темной громады. Коренастая тумбообразная доктор Филлис периодически застывает на месте, движутся лишь ее руки и голова. И только Ал пребывает в непрестанном движении. Большая папина тень металась из одного конца освещенного пространства в другой, словно он нервно расхаживал туда-сюда. Они соорудили большой стол из двух пыльных козел и стальной двери, снятой с фургона. Почти бездыханной громадой, лежащей на столе, была старая лошадь.

Мама с близняшками уже спали, в лагере погасили огни, разноцветные лампочки в парке аттракционов потихонечку остывали в своих плафонах, ночные охранники позевывали на постах, а я наблюдала, прислонившись спиной к урне с дедушкиным прахом. Она остужала мне горб, и холодок проникал внутрь, до самых печенок. В фургоне Арти горел свет, но в окнах ничто не двигалось.

Они пробыли в шатре очень долго. Черное небо, наверное, ломило от холода, но внизу ветра не было. Почти теплая, уютная тишь. Ни звука вокруг. Ни сверчков, ни лягушек, ни птиц. Я задремала и проснулась с затекшей шеей и судорогами в плечах.

Подгнивший краешек неба уже расплывался мышьяковой зеленью, когда в шатре погасили свет. Шатер сразу сделался серым и тусклым. Откинулся полог, наружу вышли три смутные фигуры.

Папа что-то говорил вполголоса. Когда они проходили мимо меня, Цыпа взял его за руку. Цыпа, маленький мальчик на заплетающихся ногах.

Есть в Техасе такие места, где муха живет десять тысяч лет и человек не может умереть в срок. Нечто странное творится со временем. Слишком много там неба, слишком много там миль между трещинками и складками на безысходно ровной земле. Хорст говорил, что теперь мы все проживем дольше положенного, потому что «зимуем в этих оголенных пространствах». Рыжеволосые девчонки стонали, что это только так кажется, будто дольше. Но шли дни, недели, стоны затихли, сменившись долгими периодами молчания. Лица рыженьких стали такими же плоскими и обветренными, как степь. «К вечеру и тот свет краше этого», – говорили они, но их жалобы подрастеряли былую язвительную остроту.

Мы окопались неподалеку от Медисин-Маунд, где из публики были одни дальнобойщики, монтажники буровых установок и внезапная толпа индейцев, выехавших из своей резервации на раскрашенных автобусах с непременными музыкантами, что наяривали на скрипках и аккордеонах на задних сиденьях у туалета, и набитыми пивом переносными холодильниками из расчета по одному на пять мест. Индейцы сделали остановку, чтобы размять ноги и подивиться на наши шатры по пути на ежегодное собрание акционеров какой-то нефтяной компании.

Хорст предавался воспоминаниям о маленьком городке здесь, в Техасе, Дайм-Боксе, и о прелестях старого района, какие, с его точки зрения, сводились к широким и крепким бедрам некоей Роксаны Тьюбери, владелицы мастерской по ремонту мотоциклов. Знойной женщины, не боявшейся мужчин, от волос на груди которых ощутимо несет дикими кошками.

Как всегда, перед завтраком папа выдал всем порцию горькой, невероятно противной тонизирующей микстуры.

– Зимнее солнце слабосильное и не дает подзарядки. Поэтому вы все такие вареные.

Хорст маячил у двери в ожидании своей тайной ложки фирменного благотворного бальзама Биневски.

– Только не говори доктору Филлис, – пробормотал папа, доставая бутылку живительного снадобья.

– Роксана Тьюбери ездит на мотоцикле с ножным стартером. – Хорст снова пустился в воспоминания. – Бедра у этой женщины крепкие, мощные, как и смех. А при правильном ветре ее смех слышен аж в Арканзасе. Она носит крошечный кожаный топик триста шестьдесят пять дней в году.

Папа прервал романтические излияния Хорста, сунув ему под усы большую ложку с бальзамом.

– Жаль, в этом году мы в Дайм-Бокс не заглянем. Хотя ты можешь взять отпуск и метнуться туда на недельку. Потом нас догонишь, когда совсем уморишься со своею Роксаной.

Хорст тяжело сглотнул и свирепо взглянул на Ала:

– Вот прямо так уехать и бросить кошек? Если бы кому-то хватило ума зимовать во Флориде, как пристало порядочным людям, вот тогда, может…

Его прервал колокольный звон. Цыпа и Арти, которые вместе куда-то умчались с утра пораньше, подкатили к фургону с криками:

– Элли! Ифи! Идите сюда!

Морщась и тараща глаза, близняшки выбрались из столовой, где решали арифметические примеры в ожидании завтрака. Мама, забыв о печенье в духовке, тоже выскочила наружу. Я – следом за ней. Папа с Хорстом смеялись, шагая по дорожке из утрамбованной плотной глины к фургону докторши. Арти ехал в коляске и держал на коленях магнитофон, который на полной громкости проигрывал запись колокольного звона. Другие обитатели лагеря тоже высыпали наружу и присоединились к нашей процессии: рыжеволосые девчонки, разнорабочие и остальные. Тусклое зимнее солнце светило нам в спину, серый пасмурный свет разливался по лагерю. Мы приблизились к перевозке для лошадей, стоявшей рядом с сияющим белым фургоном докторши.

Арти остановился, Ифи вцепилась в его плечо. Цыпа шагнул вперед. Из перевозки донесся шорох, а потом гнедая лошадь в морозной наледи седины высунула голову наружу и спустилась на землю, гарцуя по наклонной доске. Грива заплетена в косички с синими лентами. Веки нервно подергиваются. Мы все шумно вдохнули, глядя, как лошадь топчется в пыли, коротконогая лошадь, лошадь-бассет, лошадь-такса в разрисованных звездами гольфах, натянутых на копыта. Мы даже не сразу сообразили, что у нее ампутированы все четыре ноги, чуть ниже колен. На культи надеты накладки из плотной резины, а на них – гольфы.

– Вот это да! – воскликнул папа.

Рыжеволосые зааплодировали, а Хорст пронзительно свистнул, отчего старая лошадь прижала уши. Арти расплылся в улыбке и поклонился, сидя в коляске. Цыпа не сводил глаз с лошади. Докторша так и не вышла.

Мы обступили испуганную, нервно прядущую ушами лошадь. Всем хотелось погладить ее, рассмотреть культи в звездчатых носках, одобрительно глянуть на хвост, подвязанный синей лентой, чтобы не волочился по земле. Цыпа, державший веревку, привязанную к недоуздку, не отходил от лошади ни на шаг. Близняшки тоже погладили перепуганное животное по дрожащим бокам. Арти объявил, что, хотя и с опозданием, это его подарок им на день рождения.

– Спасибо, Арти! – воскликнули они в один голос.

Папа пел дифирамбы мастерству доктора Филлис. Мама хлопнула себя по лбу и с криком: «Печенье!» – бросилась обратно к нашему фургону. Небольшая толпа начала расходиться.

Цыпа слегка разжал пальцы, чуть ослабив веревку. Лошадь потянулась к пучку чахлой серо-зеленой травы рядом с колесом фургона и ударилась подбородком о землю, потому что, наверное, еще не привыкла к своему новому низкому росту. Арти откинулся на спинку коляски и с беспокойством взглянул на Ифи:

– Ты рада?

Элли наблюдала, как лошадь опасливо топчется на своих укороченных ногах. Ифи с шумом втянула воздух и постучала Арти по плечу.

– Арти, с ней все хорошо? Ей не больно?

– Нет, ей не больно. Совсем не больно, – быстро проговорил Цыпа.

Я вдруг подумала, что, может, это Цыпа помогает лошади держаться на ногах и не дает ей упасть. Элли обернулась к нам, и я испугалась. Она казалась не просто взрослой, а старой. Словно провалилась в какую-то темную яму у себя в голове. Элли смотрела на меня и Арти, но видела что-то иное.

– Значит, вот как оно будет, – промолвила она. Ее голос был сухим, как песок, протянувшийся до самого края печального неба.

Близняшки старались держаться подальше от Фрости, хотя Арти настойчиво приглашал их «проведать свою питомицу». О лошади заботился Цыпа. Она, наверное, окочурилась бы от ужаса, проснувшись после наркоза и обнаружив, что у нее нет половины ног, если бы не поддержка – во всех смыслах слова – Цыпы. Я не знаю, как все происходило. Действительно ли Цыпа заставлял сердце лошади биться вопреки ее собственной воле? Но каждое утро он проводил с Фрости несколько минут, ласково понуждая ее продержаться еще один день.

Я не знаю, чему доктор Филлис учила Цыпу. Но он ходил к ней каждый день, и далеко не всегда эти походы ограничивались выносом мусора. Когда я приставала к нему с расспросами, он каждый раз отвечал:

– Она меня учит, как избавлять всех от боли.

Цыпа стал проводить много времени с Арти, который внезапно преобразился из опасного врага в любящего старшего брата. Он разрешал Цыпе его обслуживать – подобной милостью Арти одаривал щедро. Подробно расспрашивал Цыпу всякий раз, когда тот возвращался от докторши. Цыпа являлся его тайным агентом, лазутчиком в ранее неприступном лагере доктора Филлис. Хитрый ход, если учесть, что докторша не пускала к себе никого, кроме Цыпы. Но я за него беспокоилась. Это было опасно.

– А если она вдруг решит разрезать его на куски, чтобы посмотреть, как он устроен? – спросила я. – Может, она собирается написать про него статью в медицинском журнале и прославиться на весь мир?

– Нет, – возразил Арти. – Она приберегает его для себя. Учит его снимать боль. Она говорит, если бы не Цыпа, эта старая кляча сразу откинула бы копыта после той дозы снотворного, которую ей вкололи. Докторша рассказала ему об участках мозга, распознающих боль, нарисовала схемы, объяснила, как все работает. Она говорит, Цыпа усыпил лошадь, и удерживал ее без сознания, и блокировал болевую чувствительность, так что Фрости вообще ничего не почувствовала. Доктор Филлис считает, что с помощью Цыпы она станет великим хирургом. Зачем ей с кем-то делиться подобным сокровищем? Она знает, что потеряет его, если станет о нем болтать. – Арти замолчал и как-то странно взглянул на меня. Мне показалось, с тревогой. – Может, ей захочется власти над миром, но я, кажется, знаю, как ее удержать. Да, если что, я удержу ее.

Арти вечно был чем-то занят. Меня до сих пор поражает, как он умудрялся выполнять столько дел, просто сидя в своем фургоне, вроде бы предаваясь безделью и лишь отдавая приказы. Но он не бездельничал, а работал. Его представление изменилось. Он нанял собственного антрепренера, профессионала Пибоди, тот появлялся раз в месяц на час, беседовал с Арти и уезжал на своем отполированном до зеркального блеска седане. Пибоди носил серые деловые костюмы и отличался неброской, сдержанной элегантностью, противоречащей ярко-небрежному стилю антрепренеров, работающих непосредственно с Алом. Куда бы мы ни приезжали, Арти там уже ждали, и на его представления публика валила валом. Не всегда бедная. Не всегда в преклонных годах.

Мы в цирке привыкли, что нас постоянно снимают для новостей. Нередко нас приглашали развлекать людей на каком-нибудь фестивале вареных раков или на сельском конкурсе красоты «Мисс Искусственное Осеменение», и мы попадали в сюжеты на местных телеканалах. Но теперь репортеры приезжали специально, чтобы взять интервью у Арти.

Он говорил только то, что им хотелось услышать. Мы все просто сбивались с ног, пытаясь уследить за этими толпами. Папа приобрел разборное сетчатое ограждение. Его устанавливали на выходе со сцены, чтобы удерживать зрителей, которым хотелось потрогать Арти и пообщаться с ним после представления.

Арти купил себе мототележку для гольфа взамен громоздкого инвалидного кресла. Папа увеличил штат охраны до пятидесяти человек. Все как один здоровенные, крепкие парни в голубой униформе с блестящими бляхами и нашивками на рукавах с эмблемой цирка Биневски. Каждому выдали компактный электрошокер и баллончик с нервно-паралитическим газом.

Арти перестал есть за общим столом в семейном фургоне. Мама готовила ему еду и относила на подносе.

Толпы, которые собирал Арти, приносили хорошие барыши всему цирку. В шатре близнецов, гиков, огнеглотателей и других циркачей ежедневно толпился народ, но все они ждали, когда начнется представление Арти.

Арти замкнулся в себе. Мама считала, что это просто еще один этап роста.

– Он всегда был чувствительным и ранимым и поэтому замкнутым, – объясняла она.

Папа был занят с утра до ночи («в жизни столько не вкалывал, как сейчас»), упиваясь царившим в цирке оживлением и собственным зычным голосом, отдающим приказы и распоряжения. Но в глубине его глаз поселилась растерянность, потому что он уже не был королевским початком всея кукурузы. Он это знал, чуял сердцем. Теперь папа работал не на себя. Он работал на Арти. Все вращалось вокруг Арти, от выбора гастрольных маршрутов до ассортимента сиропов в киосках, торгующих газировкой.

Что-то нас беспокоило. Некое смутное предчувствие, отзывавшееся в душе каждого нервной дрожью. Мы на всех парах мчались куда-то, но не знали куда.

Книга III

Спиральное зеркало

Глава 12

Нынешние записки: домашнее видео мисс Лик

Кадры на микрофильмах в библиотеке. Информация, собранная по крупицам. Сообщение о рождении Мэри Мэлли Лик, восемь фунтов и девять унций, в больнице Доброго самаритянина. Некролог Элинор Мэлли Лик, умершей от рака, когда ее дочери было восемь лет. Мэри Лик, неловкий подросток пятнадцати лет в мешковатом свитере, «ученица старшей школы «Катлин Гейбел», двукратная победительница ежегодного женского чемпионата штата Орегон по стрельбе из пистолета». Томас Р. Лик, перерезающий ленточку на открытии новой курительной комнаты в стрелковом клубе на острове Сови.

Подборка статей обо всех предприятиях Лика. Пятьдесят одна фабрика по всей стране. Крупнейший завод – на реке Уилламетт, чуть севернее моста Фримонт. Они производят готовые комплексные обеды под маркой «Ликити сплит фуд», для авиалиний и общественных учреждений, от домов престарелых до школ, от тюрем до психбольниц. Девятнадцать меню с разными вариациями, включая детское, диабетическое, кошерное и облегченное меню для людей с ЗЖ (затрудненным жеванием). В каждом комплекте от трех до шести блюд в специальных пластиковых упаковках. Дочерняя компания предоставляет клиентам возможность взять напрокат микроволновую печь для «мгновенного разогрева».

В статье о неудавшейся забастовке на портлендской фабрике говорится, что на заводах, принадлежащих «Лик энтерпрайсис», трудится около восьми тысяч рабочих и ни один из них не является членом профсоюза. Томас Р. Лик уволил всех, кто участвовал в забастовке в Портленде, и нанял новых рабочих, не испорченных идеями о коллективных договорах.

Фотография молодой Мэри, только что получившей диплом бакалавра по администрированию бизнеса и назначенной директором портлендской фабрики в возрасте двадцати четырех лет. В статье сказано, что, несмотря на столь юный возраст, Мэри «отнюдь не новичок в производстве. В свои двадцать четыре она уже семь лет проработала на заводе, в самых разных отделах, от бухгалтерии до санитарной службы».

В некрологе Томаса Т. Лика – рак – семь лет спустя Мэри Лик называют исполнительным вице-президентом и единственной наследницей «Лик энтерпрайсис».

В последней статье Мэри Лик упоминается как вероятный кандидат в список четырехсот богатейших людей страны. Размер ее состояния можно определить лишь приблизительно, поскольку акции компании не торговались на бирже.

Я сделала копии всех статей и еще раз просмотрела их дома. Ни единого упоминания о родственниках, друзьях или спутниках жизни. Никаких лиц и имен рядом с Мэри Лик. Даже на групповых фотографиях она стоит особняком. Не улыбается вместе со всеми, не изображает серьезный вид. Всегда в одиночестве. Всегда сама по себе.

Незадолго до полуночи я спустилась вниз и прислушалась к дыханию Лил. Потом поднялась наверх и постучалась к Миранде. Мне никто не ответил.

После утренней смены на радио я закрылась в свободном кабинете на студии и полдня «провисела» на телефоне. Мне это понравилось. В личном общении у меня никогда не получится быть неприметной. Будучи карлицей-горбуньей, трудно не привлекать к себе всеобщее внимание. Но если меня не видеть, а только слышать мой голос, я могу быть кем угодно. Холеной, наманикюренной секретаршей, руководителем с неоспоримыми полномочиями, старой университетской подругой по имени Бет. Сотрудницей службы общественного мнения, проводящей опрос по методам управления, или журналисткой, пишущей статью об отношении наемных работников к их начальству. Разумеется, анонимно: все имена и названия компаний изменены.

Дюжина телефонных звонков, и я уныло сижу, размышляя о своем «везении». Мэри Лик могла бы играть в шахматы, в покер или пул. Ее могли бы привлекать сумрачные порнографические салоны с темными кабинками, где легко спрятаться тайному наблюдателю. Было бы легко завязать с ней знакомство, увлекайся она садоводством или разведением собак. Но нет. Мэри Лик – за физкультуру и спорт. Ее секретарша доверительно сообщает:

– Она каждый вечер ходит в бассейн и проплывает две мили.

В нашей семье, кроме Арти, больше никто не плавал. Я до сих пор не умею. Но по дороге домой мне пришло в голову, что все могло быть гораздо хуже. Она могла бы увлекаться конкуром, гонками на моторных катерах или прыжками с парашютом. Я могу научиться плавать.

Я подхожу к дому. В окнах Миранды горит желтый свет. Я поднимаюсь на ее этаж и стучу в дверь. Она смеется, затаскивает меня внутрь, выгоняет красивого молодого мужчину по имени Кевин, чтобы он не мешал ей меня рисовать. Я сижу голая и наблюдаю за ней. Миранда рисует, заваривает нам чай и говорит без умолку. Мы не упоминаем о ее хвосте.

Спортивный клуб располагается в паре кварталов от дома, где квартира мисс Лик занимает весь верхний этаж. Он выстроен в том же стиле, что и жилой комплекс: массивное здание из кирпича и стекла. Говорят, отец Мэри Лик лично добился, чтобы в клуб начали принимать женщин.

– Женское членство существует у нас уже более тридцати лет, – сообщила мне по телефону девушка-администратор.

Я попросила ее прислать мне по почте их рекламные буклеты. Очень качественные брошюры. Глянцевая бумага, цветные фотографии «Зала трофеев», бара с полным комплексом обслуживания, сауны, ресторана, тренажерных залов, теннисных кортов, гандбольной площадки и бассейна имени Томаса Р. Лика. Я внесла первый взнос за полтора месяца и четыре дня пряталась на пятиэтажной стоянке через дорогу, наблюдая за тем, как черный седан мисс Лик въезжает на территорию клуба ровно в 17.30 каждый вечер.

Я стою посреди пустой раздевалки, в одной руке – полотняная сумка, в другой – замок с цифровым кодом, и рассматриваю себя в зеркало во всю дверь. Я выгляжу старухой. Всегда выглядела такой. Горб не способствует моложавости. Лысая голова при полном отсутствии ресниц и бровей сразу наводит на мысли о старости. Я уже сняла парик и засунула его в сумку, пока дожидалась мисс Лик. «Главное, помни, – повторял папа, – о своем преимуществе перед нормальными. Ты их смущаешь одним своим присутствием». Я рассматриваю свой широкий рот, розовые глаза, скошенные скулы, крошечный подбородок. Интересно, сработает этот прием или нет, когда в том возникнет необходимость? Мисс Лик нисколечко не нормальная, на нее могут и не подействовать обычные фокусы.

Мисс Лик заходит в раздевалку, и представление начинается. Первый же ее взгляд на меня придает мне уверенности. Обычные фокусы на нее действуют. Мы здороваемся, как положено воспитанным людям. Она старательно не замечает моего очевидного уродства.

– Простите, вы не подскажите мне, какой шкафчик…

Мисс Лик бросает сумку на скамейку и кивает на ряд шкафчиков у стены.

– Любой, который без замка.

Я изображаю извиняющуюся улыбку и плетусь к шкафчикам, украдкой поглядывая на себя в зеркало. Сердце колотится от страха, что я переиграла.

Меня удивляет ее серьезность… плавные, медленные движения… отсутствие жестокости на ее большом, внимательном лице. Сбивчивый лепет с ней не сработает. Будем делать бесстрастное лицо и говорить четко и сдержанно – тщательно подбирая слова и многое недоговаривая.

Мисс Лик снимает твидовый костюм и надевает синий закрытый купальник. Под кожей на мощных руках и плечах перекатываются мышцы. Пальцы короткие, толстые. Ногти пострижены точно по кончикам пальцев.

– Недавно здесь? – спрашивает она.

– Да, вступила в клуб ради бассейна, – отвечаю я, вешая одежду на крючки в шкафчике. – Врач говорит, что мне надо учиться плавать.

Я чувствую ее взгляд у себя на горбе, на шее, на лысом затылке.

– Артрит? – уточняет она.

– Куда же без него? – отвечаю легко и беспечно.

– Знаю, – говорит она, и я продолжаю стоять к ней спиной, чтобы она хорошенько рассмотрела меня.

Четвертый день в бассейне.

– Хитроумное приспособление, – произносит мисс Лик, прикоснувшись к эластичной бретельке моего купальника, проходящей над горбом.

У нее мягкий, негромкий голос, совершенно не гармонирующий с ее габаритами и резкими, порывистыми движениями. Душ внезапно переключается на холодную воду, и мой горб, шею и лысую голову обдает обжигающей стужей.

– На заказ шили? – интересуется мисс Лик. – Дорого обошлось?

Я улыбаюсь. Она стоит под соседним душем и энергично растирает предплечья.

– Это ортопедическое белье, – объясняю я, выбираясь из-под холодной струи.

– Понятно.

Мисс Лик бьет себя кулаками по огромному крепкому животу. Встряхивает головой, запрокидывает лицо. Вода течет по массивному подбородку на грудь. Я натягиваю на лысый череп резиновую шапочку, чувствуя, как кожа на переносице и на лбу сминается в складки. Кожу пощипывает.

Мисс Лик надевает такую же шапочку, пряча под ней короткие волосы. Ее кожа краснеет по краю, где лицо выпирает из-под тесной шапочки. Все это вместе напоминает разорвавшийся презерватив.

– Мойте ноги как следует, – шепчет мне мисс Лик.

Я присаживаюсь на корточки, послушно растопыриваю пальцы на ногах и вычищаю несуществующую грязь между ними. Мисс Лик открывает дверь и подпирает ее резиновым клинышком. Дверь ведет в небольшой предбанник между душевой и выходом к бассейну. Вместо пола в предбаннике – неглубокая ножная ванна с сильно хлорированной водой. Мисс Лик стоит в этой ванночке минут по пять перед бассейном и после. Она заботится о состоянии ног. Боится подхватить грибок.

Мисс Лик любезно предложила дать мне несколько уроков плавания в плане помощи в борьбе с артритом, одолевающим мои суставы. Утверждает, что всем карликам и горбунам необходимо плавать.

Я стою по колено в теплой ножной ванне, концентрированный запах хлорки обжигает мне нос. Нос находится на одном уровне с подпрыгивающей задницей мисс Лик, которая энергично бежит на месте. Она смотрит в маленькое прозрачное окошко в двери, ведущей к бассейну.

– Боже! Она уже здесь!

Я испуганно отступаю на шаг. Раньше мисс Лик не проявляла столь бурных эмоций в наших беседах. Я поначалу теряюсь, а потом понимаю. Это успех. Мисс Лик воинственно выдвигает вперед подбородок, заводит руки за спину и начинает с остервенением мять себе ягодицы.

– Эта старая коза меня преследует. – Она оборачивается ко мне и усмехается, увидев мой непонимающий взгляд. – Она плавает очень медленно! И всегда по моей дорожке. Я постоянно на нее натыкаюсь! От нее нет спасения! Я попыталась ходить в обед. Она находилась здесь. Я попыталась ходить рано утром, перед работой. Она была здесь. Она здесь всегда! В любой час! И вы посмотрите! Она же плавает, как покойник с упадком сил!

Мисс Лик глядит в окошко в двери и яростно мнет свои ягодицы. Я надеваю затемненные очки для плавания. Теперь глаза не так жжет от хлорки. Все становится зеленым, а мисс Лик продолжает:

– Я понимаю, звучит ужасно, но я всерьез размышляю о том, чтобы затащить ее на глубину и утопить. Бывают дни, когда я точно бы ее утопила, если бы была уверена, что это сойдет мне с рук.

Она оборачивается ко мне, в глазах беспокойство. Я киваю. Свет отражается бликами от воды в ножной ванне, по лицу мисс Лик скользят зеленые тени.

– Я вас понимаю. – Я снова киваю ей и улыбаюсь.

Мисс Лик почти завершила свой третий круг баттерфляем, как она это называет. Она проплывет еще семь кругов баттерфляем, а потом перейдет на брасс. На каждый круг у нее уходит минута, это значит, что в бассейне еще семь минут будут бушевать волны высотой фута в три, и оглушительный плеск будет бить по ушам. Брасс – тихий стиль плавания, даже в исполнении мисс Лик. Старая женщина, которая ежедневно проплывает по полторы мили, испуганно жмется к бортику. Ждет, когда закончится баттерфляй. Другие пловцы, помоложе – они, очевидно, умеют дышать под водой, – продолжают свои занятия как ни в чем не бывало. Мощные плечи мисс Лик на мгновение приподнимают ее туловище над водой, а затем она плюхается обратно, поднимая фонтаны брызг. Мелькают синие ягодицы, словно бочка, упавшая в Ниагарский водопад. Я сижу на ступеньках на мелкой стороне, опустив ноги в воду, и наблюдаю.

Я подцепила ее на крючок, но это ее собственный крючок, и мне надо быть осторожнее. Она считает, будто взяла надо мной шефство, делает мне одолжение, проявляет свою доброту, тратя на меня время. Мне надо поостеречься. Она чудовищно одинока.

Виски в бокале кажется полупрозрачным разжиженным деревом. Я осторожно держу бокал, смотрю сквозь него на горящий камин. Пляшущий свет алого пламени рассыпается искрами в коричневой жидкости. Уже выпитый виски разливается теплом в животе и во рту, разгоняет туман у меня в голове. Краешком глаза я замечаю толстые шерстяные носки мисс Лик на скамеечке для ног перед камином. Жду, когда высохнут вспотевшие ладони, дышу медленно, пока в голове не уляжется вязкая взвесь нервозности. Виски меня изумляет. Почему я раньше его не пила? Даже не думала, что оно мне понравится! Да, мне понравилось. Но сейчас это опасно. Я держу бокал перед собой, смотрю сквозь него на свет и пью медленно, по чуть-чуть.

Бутылка стоит на столике рядом с креслом мисс Лик. Она уже допила свою порцию и наливает себе еще, в темноте, освещенной огнем в камине. Мисс Лик сама рубит дрова. Весной укладывает в багажник цепную пилу и топор и по выходным ездит на принадлежащий ей лесной участок, чтобы расчистить его от валежника, скопившегося за зиму. Целая камера хранения в подвале элитного кирпичного дома отведена под склад заранее нарубленных дров, доходящих до нужной кондиции в сухой, пропахшей смолой темноте. Мисс Лик ежедневно спускается в подвал на лифте и забирает растопку на вечер. Встает на колени на гранитных плитках перед камином и разрубает поленья на аккуратные треугольники большим тесаком, что лежит у нее в руке как влитой.

Кресла, обтянутые мягкой кожей, огромные, как носороги. Портьеры из плотной клетчатой ткани темных тонов. Гипсовый бюст Минервы, выкрашенный глянцевой черной краской, стоит на каминной полке под стеллажом с дробовыми ружьями.

– Мы с отцом часто ездили стрелять по птицам, – объясняет мисс Лик.

Она медленно выговаривает слова. Если рассказывает о грустном, то слова прерывают сухие, отрывистые смешки, чтобы показать, что она вовсе не сентиментальна и не ждет сочувствия. Она поведала мне об отце, о своем загородном доме в лесу, о многочисленных заводах, о старых, но безотказных машинах, распределяющих по соответствующим отделениям в пластиковых подносах три унции подливы, 1,8 унции зерен кукурузы, 3 унции грудки индейки, 3,2 унции яблочного пирога. Мисс Лик подумывает о масштабном переоснащении производства.

– Принесу еще льда, – говорю я, беру ведерко и плетусь в кухню.

Она тоже встает и, печатая шаг, идет в ванную, отделанную темно-коричневой плиткой. Кухня вычищена до блеска. Идеальный порядок и пустота. Только на белом разделочном столе лежит вскрытая упаковка с двумя шоколадными печенюшками. Открываю холодильник. Абсолютно пустой. Лишь на дверце стоит одинокая бутылочка с кетчупом, наполовину пустая. На крышке присохли побуревшие струпья соуса. Морозилка забита готовыми обедами в пластиковых упаковках без этикеток.

Я тянусь к рычагу генератора льда. В кухню входит мисс Лик. Встает у меня за спиной. Ее большая рука выхватывает у меня ведерко и подставляет под желобок. Кубики льда со стуком сыплются в ведерко.

– Это обеды от вашей компании?

– Индейка, соус, тыквенный крем, картофельное пюре, подлива. Не люблю клюкву.

– Обед ко Дню благодарения.

– Здесь двадцать шесть «благодарений». Теперь я ем только их. Девятьсот калорий в каждом. Так почему я такая большущая?

Морозилка выдыхает белесым паром. Мисс Лик закрывает дверцу и глядит на холодную, вычищенную до блеска плиту с духовкой за темным стеклом.

– А до недавнего времени ела попкорн. Хотите?

Она сидит на табуретке для ног перед камином, держа над огнем проволочное сито с длинной ручкой. Она легонько потряхивает ситом, и твердые желтые зернышки перекатываются с тихим, едва уловимым стуком. Угли под поленьями тлеют, вспыхивая красным. Жар поднимается к ситу. Первое зернышко подпрыгивает, шипит и вдруг раскрывается белым цветком, а следом за ним в хоре дробных щелчков раскрываются все остальные. Мисс Лик пристально наблюдает.

Она держит на коленях большую миску с попкорном. Шейкер с сухими пивными дрожжами стоит на подносе рядом с бутылкой ирландского виски. Мисс Лик неторопливо зачерпывает попкорн суповой ложкой и отправляет в рот.

– Я ем его ложкой, потому что дрожжи прилипают к пальцам, – объясняет она. – Рукам неприятно.

Я поднимаю бокал, снова полный, и смотрю сквозь него на огонь.

Она разговорилась. Людям со мной легко разоткровенничаться. Они считают, что лысая карлица-альбиноска-горбунья – существо простодушное и бесхитростное. Все, что во мне есть плохого, оно снаружи. Выставлено на всеобщее обозрение, поэтому у людей и возникает желание рассказать мне о себе. Сначала просто из вежливости. Я вся перед ними как на ладони, и они пытаются подбодрить меня, показать, что мы равны, для чего и вытаскивают на свет божий свои не столь очевидные уродства. С этого все начинается. Я для них как посторонняя тетка, севшая рядом в автобусе, и они попадаются на крючок. У них появляется слушатель, да еще какой! Со мной не надо стесняться. Мне можно вывалить все свои темные тайны. Я не в том положении, чтобы осуждать их и винить. У создания вроде меня нет добродетелей и моральных устоев. Если я «неиспорченный человек» – а они принимают за данность, что так и есть, – это лишь потому, что у меня нет возможности стать испорченной. И еще я умею слушать. Я слушаю внимательно, по-настоящему, в полную силу. Потому что мне небезразлично. И в конечном итоге они выбалтывают мне все.

Попкорн давно съеден, дрова догорают, и мисс Лик говорит, что покажет мне дело всей своей жизни. «Мое настоящее дело», – уточняет она. Я спокойна, как слон. Беру стакан и иду следом за ней. Бутылку виски мы взяли с собой, но решили обойтись без ведерка со льдом. В комнате нет окон. Мы вошли туда через дверь, замаскированную под шкафчик в ванной. Дверь открывается ключом. Мисс Лик всегда носит его с собой.

Она предлагает мне сесть на единственный стул. Простой, деревянный, без мягкого сиденья. Рабочий стул. Комнатка маленькая, рассчитанная на одного человека. Стены увешаны полками с видеодисками и кассетами. На одной стене – огромный экран. Есть еще старенький письменный стол и небольшой картотечный шкафчик. Голос мисс Лик звучит деловито, спокойно. Не преувеличенно бодро, как в бассейне спортивного клуба. У нее слегка заплетается язык, но я вижу, что она не пьяна. Лицо хмурое, сосредоточенное. Она что-то делает у стола, продолжая говорить:

– Многие сразу решают, что я лесбиянка. Нет. Секс мне не нужен вообще. Нет интереса и склонности. Никогда этим не занималась. Впрочем, я понимаю, почему произвожу подобное впечатление. Меня это не беспокоит.

На экране возникает картинка: женщина, склонившаяся над пультом ЭВМ. Она, кажется, не замечает, что ее снимают. Нажимает какие-то кнопки на пульте, потом берет микрофон и в него говорит. Оборачивается к камере. Теперь я вижу ее лицо. Она смотрит сквозь меня. Ее лицо покрывают плотные складки рубцовой ткани, один глаз наполовину зарос гладкой кожей. Одна сторона рта напоминает искривленный разрез. Когда она снова склоняется над пультом, я замечаю, что у нее нет ресниц и бровей. Ее короткие темные локоны – не свои волосы, а парик.

– Это Линда, – поясняет мисс Лик. – Я училась с ней в школе. Она была очень хорошенькой. Семья не богатая, но и не бедная. Милая девочка. Мисс Популярность. Вертела жезлом в школьном оркестре. Бегала на свидания. С седьмого класса являлась капитаном команды болельщиц на школьных спортивных соревнованиях. Училась средне. Мальчишки за ней увивались. Она была старшей из пятерых детей. Обожала своих младших братьев и сестер. Была королевой всех праздников и балов. В школе мы не дружили. Вообще не общались. И вот зимой ее родители ушли в гости, а она осталась присматривать за младшими. Они все сидели в пижамах у камина в гостиной. Жарили на огне пастилу и рассказывали страшные истории. Я часто задумывалась об этом, представляла эту сцену. У Линды были длинные волосы, ниже талии. Они все выкупались перед сном, она сидела, причесывалась и развлекала младших.

Женщина на экране тянет руку к бумаге, выползающей из машины. Целая простыня перфорированной бумаги, густо покрытой печатными знаками. Женщина быстро просматривает распечатку, сгибает лист несколько раз и кладет перед собой.

– Линда увлекалась шитьем. Она сама сшила ночные рубашки себе и сестрам, а братьям – пижамы. Конечно, она не подумала об огнеупорной ткани. Она была совсем юной. Ей даже в голову не пришло. И мать тоже не проследила.

Женщина на экране отодвигает стул и встает. Берет распечатки, поворачивается спиной к камере и, прихрамывая, уходит.

– В общем, случился пожар. Искра попала на одежду кого-то из младших. Загорелось мгновенно. Ребенка Линда спасла, но загорелась сама. Выбежала из дома, чтобы не поджечь кого-нибудь еще. Представляю, как это было. Вспыхнула, словно факел. Длинная ночная рубашка, длинный халат, длинные волосы. Она потом долго лежала в больнице. Перенесла многочисленные пересадки кожи. На ней практически не было живого места. От пластических операций отказалась. Дорого. Линда чувствовала себя виноватой. Родителям надо было поставить на ноги еще четверых. Сказала, что сделает пластику позднее, когда сама на нее заработает. Родители уговаривали ее, но она не согласилась. Вернулась в школу вся в шрамах. Вы сами видели, какой она стала. Линда изменилась. Стала совершенно другим человеком. Все прежние увлечения и интересы исчезли. Друзья пытались вести себя вежливо, но она их пугала. Всех поклонников как ветром сдуло. Но ее это не волновало. Было любопытно за ней наблюдать, за ее переменами. Похоже, Линда все решила еще в больнице. Переосмыслила свою жизнь. Всерьез взялась за учебу. Стала много читать. Поняла, что теперь, за отсутствием красоты, состоятельного мужчину не подцепишь, и та жизнь, которая ей рисовалась, уже недоступна. Но она не сдалась. Добилась всего сама, своим умом. Я ею восхищаюсь, честное слово. Мы подружились. Общаемся до сих пор. Она химик-технолог. Проводила какое-то новаторское исследование. Получила международную премию. Линда постоянно мне говорит, что тот пожар – самое лучшее из всего, что с ней могло произойти.

Камера снимает пустую комнату с ЭВМ. Потом кадр сменяется. Кабинет. Женщина в парике сидит за столом лицом к камере. Сравнивает новую распечатку с другими, лежащими на столе. Морщит лоб, но только с одной стороны. Затем мы переносимся в кухню. Та же самая женщина, но не в белом лабораторном халате, а в мешковатом свитере и джинсах, открывает микроволновку и достает пластиковый поднос с несколькими отделениями, такой же, как те, что лежат в морозилке мисс Лик.

Запись заканчивается, экран покрывается серой рябью.

– Это неудивительно, если подумать о прецедентах, – произносит мисс Лик. – Калеки-художники и все в таком роде. Помните артурианцев? Прямо поветрие было во всей стране.

Мое застывшее лицо ее не настораживает. Она продолжает:

– То же самое, по сути. Потом все это быстро свернули, поскольку конец был печальный, но после пожара, изменившего Линду, прошло не так много времени, и я увидела связь. Я сама сбежала бы с тем цирком, если бы отец мог управиться с бизнесом без моей помощи. Вы помните Артуро?

Я киваю, но не чувствую собственного лица. Может, я улыбаюсь? Неужели она все знает? Мисс Лик шевелит пальцами, ждет ответа.

– Как вы к нему относились, к Артуро?

Во рту у меня пересохло, горло свело болезненной судорогой. Голос выходит наружу, как ржавая цепь:

– Я любила его.

Она в полном восторге:

– Ха! Я так и думала. Вам же тоже хотелось туда? Хотелось упасть на хвост этой кометы, а?

Я обреченно киваю.

– Вы никуда не торопитесь? Я отвезу вас домой. Хочу показать вам еще одну запись.

Я отрываю взгляд от пустого экрана. Мисс Лик перебирает диски на полке. Она покажет мне все свои тайны. Я тянусь за бутылкой виски. Коричневая жидкость льется в бокал и доходит до самого края, я едва успеваю остановить руку. Осторожно ставлю бутылку на место. Два глубоких вдоха. Я уже не различаю, где виски, где страх. Бокал мисс Лик пуст. Я отливаю в него три четверти виски из своего переполненного бокала.

– А, спасибо. Смотрите…

Она тянется за бокалом. Я гляжу на экран.

На экране несутся машины – окна, дверные ручки – смазанная картинка. Затем размытое изображение фокусируется. Мы стоим напротив типового многоквартирного дома явно в не самом благополучном районе. У ржавых кованых ворот навалены пакеты с мусором, компания детишек ошивается у подъезда. Какой-то мужчина проходит мимо, шатается на ходу, размахивает руками, разговаривает сам с собой. Камера наезжает на крыльцо и дает крупный план парня и девушки, сидящих на нижней ступеньке. Девушка опирается спиной о перила, выпятив грудь в сторону прыщавого парня с сигаретой в зубах. Он пытается изображать безразличие и усталость от жизни. У девушки черные волосы, уложенные над ушами замысловатыми кольцами. Ее лицо – византийская мечта. Она поджимает губы и выдыхает колечко дыма прямо в лицо парня. Щурится в вызывающей полуулыбке.

– Это Карина. Наполовину черная, наполовину итальянка. Из неимущих. Отребье как оно есть. Но одаренная. Отец ушел из семьи, когда ей было пять лет. Мать, алкоголичка, живущая на пособие по безработице, торгует собой на панели. Дает за гроши любому, кто на нее польстится. Старым хрычам, которым уже безразлично, где и с кем, или местным пропойцам, набравшимся до состояния, когда любая кикимора будет казаться красоткой. В основном берет в рот. С тех пор, как потеряла последние зубы. Поначалу она еще как-то держалась, но вскоре пошла вразнос, за пару лет до того, как был снят этот фильм. Похоже, Карина идет по маменькиным стопам!

Жесткая спинка стула давит на горб, твердый край сиденья врезается под колени. Ноги затекают. Я подношу бокал ко рту и шевелю стопами, чтобы разогнать кровь. Бокал пуст. Мисс Лик берет со стола бутылку и наливает мне виски. Я пью. Мисс Лик сидит на столе, постукивая пятками о боковину. Я смотрю на ее ноги в толстых шерстяных носках. Боюсь заглянуть ей в лицо.

На экране – операционная. Одинокая, одетая в белое фигура в медицинской маске склоняется над прикрытым простыней телом на столе. Камера наезжает на лицо белой фигуры, а потом изображение застывает.

– Этот кусок мы пропустим.

Мисс Лик жмет на кнопку. Застывшая картинка дергается, расплывается, и по экрану несутся смазанные пятна цвета. Я провожу рукой по лицу и вытираю мокрую руку о юбку. Парик съезжает на сторону, и мне никак не удается поправить его одной рукой. Мельтешение на экране рывком переходит в четкую картинку. Маленькая светлая комната. Желтые стены. Тюлевые занавески. Книжная полка. Письменный стол. Смена плана: кровать прямо под камерой. Россыпь подушек. Покрывало в тон занавескам. На кровати сидит темноволосая девушка. Рядом с ней – портативная консоль. Она что-то диктует в микрофон, глядя в раскрытую книгу у себя на коленях. Внезапно роняет микрофон и откидывается на подушки. Поднимает книгу, читает. Ее лицо все изрезано бордовыми шрамами. Губы искривлены, ноздри вывернуты наружу. Только глаза и высокие скулы под искалеченной кожей кажутся смутно знакомыми. Картинка дергается и опять расплывается на перемотке. Мисс Лик вздыхает:

– Это была кислота. Но ей дали хороший наркоз.

Я смотрю на темные деревянные двери большой часовни. Двери распахиваются, наружу выходят девушки в мантиях и шапочках выпускников.

– День, когда она получила диплом. Я все еще переживала. Она опутала мое сердце колючей проволокой.

Среди радостных девичьих лиц – лицо в сплетении бордовых шрамов. Фигура в мантии спускается по ступеням. Рука срывает с головы шапочку. Девушка идет прямо на камеру. Картинка дрожит.

Следующий кадр. Тусклый, серый кабинет, жалюзи на окнах. Девушка с изуродованным лицом сидит за одним из трех столов. В одной руке – стопка бумаги, в другой – микрофон.

– Она переводчик. Феноменальные способности к языкам. Она проработала здесь целый год, прежде чем мне удалось протащить камеру внутрь. Бюро полицейской разведки. Усиленные меры безопасности. Малейшее нарушение, и она могла бы лишиться работы.

– Это Карина, – произношу я.

Бокал был прижат к моей нижней губе. Имя упало в бокал и разбилось.

– Да. Ей сейчас двадцать шесть лет. Заместитель начальника отдела. Свободно владеет пятью языками.

Экран серый, пустой. Мисс Лик убирает диск в конверт в картотечном шкафу. Я держу бокал на вытянутой руке. Жидкость в бокале дрожит, но не сильно.

– Идею вам подала Линда? – интересуюсь я.

– Не Линда, а то, что с ней произошло. Сама идея была не ее, а моя. Это как продолжение артурианства. Я не адепт. Скорее апостол.

Мисс Лик особо подчеркивает это последнее обстоятельство. Она проводит рукой по ряду дисков в открытом ящике, выравнивая их в линию.

– Карина была у меня первой. – Мисс Лик смотрит в пространство. Вспоминает. Ностальгический взгляд, в котором и сомнение, и беспокойство. – С ней было сложно. Она долго упрямилась. Несмотря на немалые деньги, дорогую одежду, хорошую школу и репетиторов. Я сделала все, что могла. Болела за нее душой много лет.

– А ее мать? Она… – Я смотрю на мисс Лик поверх бокала.

Мисс Лик усмехается и кивает:

– Ежегодная рента. Она была счастлива. Я приняла меры предосторожности, собрала на нее компромат. На случай, если ей вдруг захочется больше денег. Мне повезло. Однажды ночью удалось заснять, как она кувыркается с каким-то занюханным мужичонкой. Он умер от переохлаждения. Был январь!

– Признаюсь, съемки меня поразили. Вы все снимаете сами? Они знают, что их снимают?

Она кивает. По ее щекам разливается бледный румянец.

– Мое давнее хобби. Конечно, приходится постараться, чтобы все проходило естественно. Это целое дело. Скрытые камеры, прочие технические приемы.

Мне надо вернуться домой и подумать. Мисс Лик пока не доверяет мне полностью. Она промотала сцену с операцией. Не хотела, чтобы я видела крупным планом, как кислота разъедает лицо Карины, как от ее пузырящейся кожи поднимается дымка химического ожога. Она не уверена, что я отнесусь с пониманием и меня не покоробит ее удовольствие от просмотра.

Но нельзя уйти прямо сейчас. Мне нужно убедить ее, что она не ошиблась, открывшись мне.

– Знаете, в силу многих жизненных обстоятельств я хорошо вас понимаю.

Я смотрю на нее в упор, изливаю предельную честность из своих розовых глаз. Мисс Лик глядит на меня с беспокойством. Я улыбаюсь ей тепло, искренне. Она делает шаг в мою сторону. Ее руки, протянутые ко мне, словно два голых младенца. Грубо вылепленное лицо тает от облегчения. Она хватает мою руку своими огромными лапищами и трясет. Ладони горячие, влажные. У меня ощущение, будто рука по запястье вошла в тушку свежезарезанной курицы.

– Спасибо, – бормочет мисс Лик. – Господи. – Она глядит на меня сияющими глазами. – Вы первая… – Она изумленно трясет головой. – Я никогда не решалась кому-нибудь показать…

Я пытаюсь удержать бокал в свободной руке, но виски выплескивается через край и проливается мне на колени холодным дождем.

Мне нравится мисс Лик. Арти всегда говорил, как это важно.

– Заставь себя полюбить их, – твердил он. – Когда ты рядом, люби их всецело. Если сможешь полюбить их, они перед тобой беззащитны.

Это несложно. Она такая большая, безыскусная и испуганная. Она краснеет, смущается. Когда одевается после бассейна, ее короткие тонкие волосы торчат во все стороны, пока она не уложит их с помощью геля. Утром у нее припухшие глаза, она очень ранимая, если не выпьет свой первый утренний кофе в офисе на работе. Она честная. Хочет творить добро. Она искренне верит, что действует из благих побуждений.

Свою задачу мисс Лик видит в том, чтобы освобождать женщин, не защищенных от мужской похоти, подвергающей их эксплуатации. Женщины, пригодные для эксплуатации, с точки зрения мисс Лик, – это красивые женщины. Она искренне жалеет их. Преображение Линды подало ей идею. Если эти красивые женщины избавятся от тех качеств, что привлекают мужчин, то потеряют эксплуатабельность и больше не будут зависеть от прихотей мужиков. Они смогут добиться чего-то в жизни, используя собственный ум и таланты. Мисс Лик свято верит в эту теорию. Она сама – яркий пример того, чего может добиться женщина, не обремененная красотой. И я тоже.

– Вам повезло, – сказала она мне в тот вечер. – То, что считается недостатками у дураков, на самом деле – великий дар. Смотрите, чего вы достигли благодаря своему голосу. А будь вы такой же, как все, этого могло и не произойти.

Как и многие неглупые люди, мисс Лик с чрезмерным почтением относится ко всему, так или иначе связанному со СМИ. Она считает, что мои программы на радио – высокое творческое достижение. Она уверена, что я добилась успеха в жизни.

Мисс Лик освободила уже немало молодых женщин. Она никого не принуждает, никого не заставляет силой. Она соблазняет деньгами. Карина была первой и причинила ей больше всего беспокойства. Мисс Лик дождалась, пока Карина окончит университет и устроится на работу, и только потом начала подбирать следующую кандидатку на освобождение.

– Я хотела убедиться, что все сделала правильно. Небрежность в подобных делах недопустима.

Карина так и не сказала мисс Лик, что их договор – «самое лучшее из всего, что с ней могло произойти».

– Признаюсь, я до сих пор из-за этого переживаю, – признается мисс Лик, морща лоб от волнения. – Но все остальные именно так и сказали. И не раз повторили. Карина упрямая. Чертовски упрямая.

После Карины мисс Лик какое-то время не решалась на радикальные меры.

– Следующие три раза мы ограничились гормональными препаратами.

Экран вспыхивает и гаснет. Секретарша, старшеклассница-легкоатлетка, молоденькая проститутка – и невероятное преображение всех троих. Они так растолстели, что еле способны передвигаться.

– Лулу, бывшая проститутка, теперь мой бухгалтер. Секретарша – мой старший администратор.

Мисс Лик держит руки в карманах и смотрит на экран. Ком темной плоти возлежит на подушке. Сальные пряди тонких волос дают понять, что это человеческая голова. Наконец я различаю крохотные глазки во впадинках над рыхлыми комьями щек.

– Это Вита. Когда мы начинали, ей было семнадцать. Я себя чувствовала ужасно… полный провал… я ошиблась. Сделала все не так. Она не справилась. Пыталась покончить с собой. Наглоталась таблеток. Вита была очень способной спортсменкой, и это был не ее путь. Абсолютно не тот подход. С кислотой все прошло бы отлично, но тут я оплошала. Конечно, я пытаюсь исправить ошибку, вернуть Виту в прежнюю форму. Ее тело уже почти восстановилось. Но голова… И она была очень неглупой девочкой.

Мисс Лик содрогается всем телом, не дрожат только сжатые кулаки, вдавленные в живот.

– И она мне: «Не надо ничего резать. Просто дайте мне денег и следите за моими успехами». А я ей: нет, милочка, все так говорят. Может, вы и вправду поступите в институт, получите диплом и устроитесь на хорошую работу, но это до первого ушлого мерзавца, который знает подходы к женщине. Появится такой красавец, и все пойдет прахом. Эти арбузы утянут вас на дно быстрее, чем бетонная чушка, привязанная к ногам, так что либо вы от них избавляетесь, либо продолжаете загружать хлебовозки и ждать, пока какой-нибудь мусорщик или сторож не возбудится на ваше вымя настолько, что захочет жениться.

Мисс Лик распаляется, вспоминая тот разговор. Она не сомневается в правоте своих доводов. На экране – блондинка с невероятно огромной грудью, в красной футболке и обтягивающих рейтузах. Она тянется за большим металлическим подносом, на котором лежат буханки белого хлеба в пластиковых упаковках. Грудь величаво колышется. Запись на мгновение прерывается.

– Она оказалась глупее, чем я думала. Выше простой лаборантки не поднялась.

Худенькая узкоплечая женщина в лабораторном халате, с сальными волосами, собранными в хвост, поворачивается к камере и, прищурившись, рассматривает на свет две пробирки с какой-то мутной жидкостью.

– Работает на ипподроме. Целыми днями проводит анализы лошадиной мочи. Великий день, если вдруг обнаружится допинг. Но, черт возьми, она счастлива. И зарабатывает неплохо.

Спереди лабораторный халат совершенно плоский. Груди нет совсем.

– Очень хороший хирург. Однажды совершил ошибку, и я прибрала его к рукам. Ему повезло, что у него остается возможность практиковать, и он знает, что это только благодаря мне. Я ему хорошо плачу и прикрываю его задницу. Поначалу он не соглашался, но ему надо было на что-то жить. У него дети, большой дом, загородный клуб. Человек надежный. На самом деле, мне кажется, ему нравится то, что мы делаем. Я присутствую на операциях. Сначала мне было дурно, а потом ничего… Даже втянулась. Как говорится, дело привычки.

Она не покажет мне записи операций.

– У меня постоянно в работе несколько параллельных проектов. Я изучаю объекты и перспективы. Когда решаю, что выбрала правильную кандидатуру, то завожу с ней знакомство. Иногда они соглашаются не сразу. Несколько раз мне отказывали. Но такое бывает не часто. Я осторожна. Никто не болтает. Никаких сложностей не возникает. Я лишь предлагаю, никого не тащу силой. Не даю повод для жалоб. И у меня все законно. Сейчас меня интересуют поэтапные процедуры. Начинаем с того, с чем не так жаль расстаться. С длинных волос, например. Это будет стартовая площадка. Потом – еще большая награда. Как приманка, поощрение идти дальше… и дальше… Да, интересно. Я еще только экспериментирую. Не знаю, во что оно выльется в длительной перспективе.

Мисс Лик не упоминает «Зеркальный дом». Я тоже молчу.

В новой комнате все незнакомо. Холодно и неуютно. Я лежу на кровати и представляю дорогу в ванную, чтобы запомнить. Ванная прямо в квартире. Квартира роскошная. Лучше, чем моя комната в доме Лил. Не надо посреди ночи выбираться в сумрачный коридор и тащиться в общую уборную на этаже. Но там мой дом, я по нему скучаю. Нынешнее респектабельное жилье – именно то, чего мисс Лик ожидает от Хоппи Макгарк, звезды радиовещания. И чем меньше я общаюсь с Мирандой, тем больше шансов, что мисс Лик не узнает о нашем знакомстве. Я принимаю все меры предосторожности. Прихожу на работу пораньше, чтобы забрать почту и исключить всякие нежелательные накладки. Не нужно, чтобы кто-нибудь из сослуживцев «потерял» меня и попытался связаться со мною по старому адресу.

Сначала я говорила себе, что мне нужно придумать, как разорить мисс Лик. Если у нее не будет денег, рассуждала я, ей придется свернуть все «проекты». Я пыталась вникнуть в структуру ее производства, искала способы, как ей навредить, чтобы это изрядно ударило по карману. Никаких умных мыслей. В бизнесе я полный ноль. Никогда в этом не разбиралась. Единственное, что пришло мне в голову: разом взорвать все заводы. Но они работают круглые сутки и разбросаны по стране – одной мне не справиться при всем желании. Тем более что мисс Лик вкладывала свой капитал в надежные ценные бумаги, никак не связанные с производством готовых обедов.

Но однажды, в бассейне, я заметила, как она смотрит на детей. Симпатичные школьницы из детской клубной команды по плаванию пришли на тренировку. Они были как шаловливые выдры, резвящиеся в воде среди скучных взрослых пловцов, нарезавших круги. Я отдыхала, держась за лесенку на мелкой стороне бассейна. Мисс Лик доплыла до бортика, но вместо того, чтобы развернуться на следующий круг, встала по пояс в воде. Она смотрела на девочек, ее красные от хлорки глаза полыхали чистейшей ненавистью. Длинные ноги били по воде, гладкие юные лица радостно улыбались. Мисс Лик стояла, вытянув шею вперед, вся напряженная. Ее нижняя челюсть странно перекосилась, губы скривились.

Мне стало дурно. Тошнота подступила к горлу. Даже если ей не удастся купить этих девочек, она найдет другой способ, чтобы изуродовать их. И вот тогда я поняла, как мне повезло, что у нее есть деньги. С этой минуты я успокоилась. Она мне нравится. В целом, она меня не пугает. Но теперь я знаю, как поступить.

Я еду в мототележке для гольфа, мисс Лик идет рядом. Мы где-то за четвертым грином.

– Это списание налогов. Мои девочки проходят как инвалиды. Несложно подделать отчеты о несчастных случаях. У каждой – персональная сиделка и полная социальная поддержка. У меня честная благотворительная организация в помощь реабилитации инвалидов. И это правда.

Я рада, что мисс Лик развернула такую кампанию из своего хобби. Теперь у меня есть весомое оправдание.

Даже если бы Миранда была единственной, к кому подкатывала мисс Лик, я все равно осуществила бы задуманное. Но тогда я терзалась бы сомнениями, насколько это оправданно – отбирать чью-то жизнь из-за маленького хвостика Миранды. Я единственная, кому важен несчастный хвост. Любой другой скажет, что это большая удача: избавиться от столь досадного неудобства, и тебе еще отвалят за это денег.

Иногда, когда мы пьем виски, я не могу удержаться и улыбаюсь мисс Лик, представляя, как стреляю ей в глаз из ее пистолета. Меня забавляет ирония ситуации: я уверена, что поступлю правильно, когда убью ее за те деяния, которые ей самой кажутся правильными (и она, не забываем, никого не убила). Надо быть осторожнее с виски. Оно слишком мне нравится.

В последнее время я читаю только детективы. Полтора месяца детективных историй в моей программе. Мне интересны загадки… и методы. Несомненно, самый простой способ и есть самый лучший.

Мне страшно, что я попытаюсь и не сумею. Боюсь представить, как она будет смотреть на меня, эта безнадежно искомканная гора плоти, как будет смотреть и знать, что я предала ее, завлекла, втерлась в доверие, а теперь причиняю ей боль. Эта сцена снится мне в кошмарных снах. Мне невыносима сама мысль, что мисс Лик будет жить, зная о моем величайшем предательстве. В этом случае она превратится в настоящее чудовище, и это будет моих рук дело. Нет, надо, чтобы наверняка. Четко и быстро. Предельно быстро.

Стопка дешевых изданий детективных романов растет все выше и выше в моем временном обиталище. Да, получается, я оставляю следы. Мне важно, чтобы она не узнала о моих намерениях. Но когда все случится, вычислить мою причастность не составит труда. Впрочем, я не боюсь, что меня могут поймать. Я боюсь только того, что мисс Лик обо всем догадается. И что у меня ничего не получится.

После знакомства с мисс Лик я снова думаю об Арти. То, что он делал, шло не от злобы. Но безнаказанность превратила его в чудовище.

В конечном итоге мне придется применить это правило и к себе. Я рада, что открыла для себя виски.

Сейчас мне нельзя слишком часто бывать в доме Лил. Я хожу туда по четвергам, ближе к вечеру, выношу мусор и кладу свои записи к остальным документам, хранящимся в сундуке. На будущее, для Миранды. Я твержу себе, что это важно, что реликвиям моей жизни без меня будет тоскливо. Иногда я сама в это верю.

Глава 13

Плоть – электрическая, на колесах

Ему было явно не менее шестидесяти, но выглядел он вполне крепким, словно всю жизнь занимался каким-нибудь непростым видом спорта для одиночек, может, скалолазанием или ходьбой на руках на длинные дистанции, в которой побивал собственные рекорды. Человек сидел на ступеньках фургона Арти. Рукава аккуратно закатаны чуть выше локтей. Холщовые штаны на подтяжках. Высокие, плотно зашнурованные ботинки, которым лет сорок, не меньше. Наверное, ручной работы. Из натуральной кожи. Поблескивают серым глянцем, словно их около полувека мариновали до седьмого пота. Хорошие ботинки, добротные. Человек сидел, уперев локти в колени и сцепив пальцы в «замок». Мышцы выделялись четким рельефом на крепких руках. У меня сразу возникла ассоциация со старым деревом и потолочными балками.

Ему хватило такта не подняться, когда я подошла. Он кивнул и снял кепку, словно и не приветствовал меня, а просто решил проветрить загорелую лысину.

– Меня зовут Макгарк… Зефир Макгарк. Мне хотелось бы потолковать с Артуро, твоим братом, как я понимаю.

Я завела свою привычную песню:

– Артуро переутомляется на выступлениях, ему нужен отдых…

Макгарк сверкнул на меня льдистыми глазами, усмехнулся краем губ и взялся за ручку стоявшего рядом с крыльцом кожаного чемоданчика с медными застежками.

– Думаю, у меня есть кое-что, на что захочет взглянуть Водяной мальчик. Я электротехник и изобретатель, мисс. Целый год думал про вашего брата. С тех пор как ваш цирк приезжал к нам сюда в прошлом марте. Пустите меня к нему. Вы не пожалеете. И он тоже.

В чемоданчике не было бомбы или оружия. Я поняла это сразу, открыла дверь и провела его внутрь. Он скромно встал у стола и принялся изучать свои ногти. Я шагнула к двери в спальню и постучала.

Хотя Арти вечно ворчал, что ему нет покоя от назойливых посетителей, он любил, когда люди рвались увидеться с ним. Он уселся на тахте, как на троне, и поднял голову, чтобы я вытерла ему нос.

– Спрячься пока в помещении охраны, – велел мне Арти.

Я пригласила Макгарка войти, представила его Арти и вышла из спальни. В помещении охраны я взяла пистолет, сняла его с предохранителя и медленно отодвинула вентиляционную решетку под зеркальным с одной стороны окошком. Макгарк сидел в кресле и невозмутимо рассматривал нижнюю часть тела Арти. Потом поднял глаза и встретился взглядом с Арти.

– У вас опущение яичек?

Арти привык к беспардонным вопросам.

– А почему вы спрашиваете?

– Вам не больно сидеть выпрямившись?

– У меня крепкие ягодичные мышцы, и я ношу жесткий суспензорий.

Макгарк кивнул и положил чемоданчик к себе на колени. Достал из кармана маленький ключик и открыл замок на чемодане.

– Я много думал о вашем житье-бытье и изобрел одну штуку, которая может вам пригодиться.

– Вы очень добры.

– Вовсе нет. Я просто не мог спать спокойно, пока не нашел решение.

Чемоданчик у него на коленях открывается с тихим щелчком. Внутри – старомодный проигрыватель грампластинок с хромированным стержнем, прикрепленным одним концом к центру вертушки. С другого конца свисает широкая трубка из мягкой резины. Макгарк смотрит в сторону кровати и встает с кресла. Ставит «проигрыватель» на кровать ближе к стене, сдвигает блестящий стержень к центру постели. Свисающий конец трубки болтается над бордовым атласным покрывалом.

– Выключатель работает под давлением.

Макгарк тянет резиновый шарик, отодвигая его от боковой стенки, и следом за ним выезжает хромированная спираль.

– Его можно держать в зубах. Все включается одним нажатием. – Он слегка надавил на шарик, внутри агрегата включился и зашумел моторчик. – Помещаете пенис в трубку… – Макгарк приподнял вялую трубку пальцем, демонстрируя Арти ярко-розовое входное отверстие. – Еще раз давите на шарик, трубка обхватывает его и крепко держит.

Трубка слегка подскочила, и отверстие обрело форму круга.

Арти сдавленно хохотнул:

– Умно́. А вы точно уверены, что сделали эту штуковину не для себя?

Макгарк резко повернулся к нему. В его льдистых глазах мелькнуло раздражение.

– Сколько вам лет? Восемнадцать? Девятнадцать? – спросил он. – Я все думаю, каково вам живется.

Он нажал на переключатель давления внутри резинового шарика. Вертушка закрутилась. Хромированный стержень плавно ходил по кругу, резиновая трубка надувалась воздухом. Арти внимательно наблюдал. Макгарк сунул внутрь большой палец. Раздувшаяся трубка ритмично сжималась и разжималась.

– Скорость можно поставить на тридцать три, сорок пять или семьдесят восемь оборотов в минуту.

Арти облизнул губы и втянул воздух, желая убедиться, что у него не текут сопли.

– Вы уже испытали его на себе? – спросил он.

Макгарк вынул из трубки покрасневший палец и выключил аппарат. Хромированный стержень остановился.

На неудобном высоком стуле у меня затекли ноги. Шея тоже затекла и болела. Арти смотрел на Макгарка, который вдруг сгорбился и сел на кровать.

– Я покажу, как действует смазка и система дренажа, но… – Он закатал обе брючины, обнажив белые колени. Из высоких ботинок торчали края серых носков. – Вам, как я понимаю, нужны верительные грамоты.

Макгарк взялся за свою правую ногу выше колена. Раздался щелчок, и ботинок отделился от ноги вместе с пластмассовой голенью и коленом. В темноте под закатанной пустой штаниной что-то тускло сверкнуло. Макгарк взялся за вторую ногу. Снова раздался щелчок, и теперь уже обе ноги лежали на полу. Углубления на верхушках протезов сверкали сталью. Макгарк закатал штанины еще выше. Показались культи со стальными накладками. На каждой был желобок, несколько выступов-держателей, какие-то электрические контакты. Макгарк спокойно смотрел на Арти и ждал.

Тот задумчиво жевал губами.

– Дерьмо собачье, – сказал он и плюнул на ближайший ботинок.

Слюна попала на шнурки и потекла вниз по дырочкам. Макгарк все так же молча смотрел на Арти, но на лбу у него пролегла глубокая морщина.

– Вы рассудили неправильно, – произнес Арти, посмеиваясь. – Вы сами вроде как инвалид, и вам нравилось меня жалеть. Но вы рассудили неправильно.

Макгарк извернулся на кровати, протянул руки вниз и поднял с пола протезы. Потом снова сел прямо и пристегнул ноги обратно. С металлическим лязгом протезы встали на место. Пистолет у меня в руке сделался скользким от пота.

– Вы рассудили… – Теперь Арти очень внимательно наблюдал за гостем. Лишь на мгновение бросил быстрый взгляд на зеркало, за которым скрывалась я, с пистолетом в руке. – Вы рассудили, что у нас с вами общая беда. Как я понимаю, с женщинами у вас плохо. Но у меня все хорошо. Вокруг меня женщины вьются роем и умоляют, чтобы я им заправил.

Макгарк возился со своим аппаратом, не обращая внимания на Арти. Сдвинул стержень на место, убрал шарик с пружиной обратно в паз, бережно закрыл крышку. Арти закусил нижнюю губу. Неопределенно взмахнул рукой-ластом.

– Знаете, вы неправильно распоряжаетесь своими культями. Как если бы обладатель хорошего голоса принял обет молчания. Вы старательно притворяетесь, будто у вас нет никаких изъянов, знакомитесь с девушкой в баре и не говорите ей о протезах, пока не придет время снимать штаны. А нужно наоборот: нужно выставить эти обрубки на солнце, чтобы они загорели, и ходить прямо на них. Надеть на них мягкие подушечки в блестках и плясать на освещенной сцене, чтобы всем было видно. И сердобольные девчонки станут стучаться к вам посреди ночи, просить взаймы сахар и улыбаться. Все они могут быть ваши. Не в таких количествах, как у меня, но все равно их будет много… Просто дайте им то, чего хочется: скрытого, запретного, потаенного, – потому что они знают, какая сила скрывается в этих культях.

Теперь Макгарк слушал. Внимательно слушал. Я видела, как его взгляд скользит по атласному покрывалу, по мягкому ковру. Я поставила пистолет на предохранитель и положила обратно на полку. Выходя из комнаты, я щелкнула выключателем, погасив лампу над бюро в комнате Арти, чтобы он знал, что я его больше не прикрываю. Я взяла бланк договора и отнесла его Арти. Макгарк молча курил, глядя в стену. Арти говорил:

– …человеку разумному незачем дожидаться, пока ему не снесут полголовы, он и так распознает правду.

Макгарк поступил к нам на работу в должности штатного электрика. Он подписал договор. Пожал руку мне, потому что у Арти не было рук. И сразу, не тратя времени даром, отправился продавать все свое немногочисленное имущество, прощаться с двумя сыновьями-подростками, жившими с его бывшей женой, и обустраивать микроавтобус под временное жилье, чтобы путешествовать с цирком.

Когда умерла Фрости, старая лошадь с ампутированными ногами, Цыпа «ужасно расстроился», как назвала это мама. В то утро я вышла из Яслей, шмыгая носом, в котором свербело от запаха чистящей жидкости, и услышала, как кто-то плачет. Знакомый плач. Они сидели на капоте грузовика с генератором рядом с дедушкиной урной. Вернее, сидели близняшки, а Цыпа лежал ничком, уткнувшись лицом в ладони, и рыдал в голос. Элли и Ифи ласково гладили его по спине, глядя на небо.

Я вскарабкалась на капот, чтобы тоже утешить Цыпу. Близняшки сказали, что он пришел к Фрости, а она уже окоченела. Я погладила Цыпу по голове и произнесла:

– Цыпа, не плачь, ты ни в чем не виноват. Она была старой, пришло ее время, и ты прекрасно о ней заботился эти последние месяцы. Может, ей никогда так хорошо не жилось, как у нас.

Но Цыпу душили рыдания. Элли хмыкнула и сказала, что они говорили ему то же самое, но он любил эту лошадь, и ему надо выплакаться. Меня задел ее высокомерный тон, и я заметила, что Цыпа любит всех без исключения. От него скоро совсем ничего не останется, если он будет так горько рыдать всякий раз, когда в цветочном горшке у рыжих завянет герань или что-нибудь подобное. Я думала, мы сейчас разругаемся, но Ифи скорбно смотрела в серое небо, а Элли не поддалась на провокацию.

– Вероятно, – тихо вздохнула она, не прекращая гладить Цыпу по спине.

Я слезла с капота и отправилась сочинять надгробную речь для Фрости. Получилось неплохо, но произнести эту речь мне не пришлось. Доктор Филлис разрезала лошадь на части, в образовательных целях, а потом грузчики оттащили останки в мусоросжигательную печь.

Поздняя ночь. В лагере темно и тихо. Два часа после закрытия. Дома все спят, только я сижу в кухонной раковине и смотрю без очков сквозь лунный туман в темноту за окном. Скрип снаружи. Приглушенный звук шагов. У меня за спиной, с противоположной стороны фургона. Я осторожно спустилась на пол, на цыпочках приблизилась к двери, приоткрыла ее и выглянула наружу. У меня перехватило дыхание: что-то двигалось рядом с фургоном Арти. Какая-то темная, высокая фигура. Прямо у двери.

«Убийца»! – подумала я. За те секунды, что я бежала к его двери, у меня в голове пронеслась целая сцена, как Арти восхитится моей отвагой и преисполнится искренней благодарности, узнав, что я пожертвовала собой ради его спасения. Вот я лежу, вся в бинтах. Входит Арти, белый как мел, с трясущимися руками… Я не успела додумать, что будет дальше, потому что налетела с разбегу на чьи-то длинные ноги, обхватила их двумя руками и впилась зубами в пышную ягодицу. Ноги задергались, затряслись. Раздался пронзительный визг. Я зарычала, как дикий зверь. Длинные ногти вонзились в кожу на моей лысой голове, исцарапали мне все руки. Вопли незадачливого убийцы отдавались дрожью в моих зубах, голова кружилась от собственного героизма.

Над дверью вспыхнул фонарь, у меня за спиной раздался чей-то крик. Я подумала, как хорошо, что меня спасут прежде, чем у меня закончатся силы, хотя при таком положении дел мне вряд ли следует рассчитывать на сочувствие Арти и его благодарность. Я разжала челюсти, отпустив злоумышленника. Меня подхватили чьи-то большие руки, подняли, прижали к теплой груди, и раздался зычный голос:

– Господи, мисс Оли!

Взрыв истерики на крыльце. Затем – сочувственный голос Арти:

– С тобой все в порядке? Заходи, я посмотрю.

Мое сердце расплылось, превратившись в теплую манную кашу, я обернулась, ожидая увидеть любимое взволнованное лицо Арти и труп убийцы, которого я обезвредила. Арти разговаривал не со мной. Сидя в коляске, стоявшей прямо за порогом распахнутой двери, он с беспокойством наклонился вперед, чтобы рассмотреть порванный черный атлас на ягодице высокой молодой женщины, чье рыдающее лицо было скрыто длинными светлыми волосами.

– Убийца! – завопила я, пытаясь вырваться из объятий охранника. – Арти, она пыталась проникнуть к тебе!

Крепкая грудь, по которой я колошматила кулаками, отозвалась глухим рокотом:

– Господи, мисс Оли!

Белое лицо Арти было холодным, как лед. Он раздраженно взглянул на меня:

– Это моя гостья. Я пригласил ее.

Он отъехал от двери, чтобы девушка могла войти внутрь.

Охранник, явно смущавшийся тем, что держал меня на руках, пробормотал:

– Прошу прощения, Арти, я, как всегда, проводил барышню до твоей двери и спокойно пошел к себе, а тут вдруг такое…

– Отнеси Оли домой, Джо. Спокойной ночи.

Дверь захлопнулась.

– Господи, мисс Оли! – в третий раз повторил охранник.

Он развернулся, открыл дверь нашего фургона, поставил меня за порогом и закрыл дверь. Я забралась в свой шкафчик под раковиной и попыталась проглотить язык или задержать дыхание, чтобы задохнуться и умереть. Я надеялась, что меня тоже засыплют в маленькую урну и прикрепят к капоту грузовика-генератора рядом с дедушкой.

Цыпа, когда ему станет грустно, будет приходить и прижиматься щекой к моему холодному металлическому боку. Мама будет полировать меня тряпочкой каждое утро перед тем, как идти в Ясли, и глотать слезы, вспоминая мою приветливую улыбку. А потом мне представилось, как меня поместят в Ясли, в самую большую банку, и я буду плавать голышом в формалине, и близняшки станут пререкаться, кому из них протирать мою банку. Я решила не умирать и разрыдалась, уткнувшись лицом в одеяло. Мысль, что Арти сейчас делает с той высокой девчонкой, резала сердце, как бритва. Надо же было выставить себя такой идиоткой. Я рыдала, пока не заснула.

Я никому не сообщила о ночной гостье Арти. Сам он тоже не распространялся. Он любил окружать себя тайной. Без веской причины он не признался бы даже в том, что ест и спит, как все люди. Информация была для него ходким товаром. Охранник, вероятно, кому-нибудь и проболтался, но наверняка постарался, чтобы Ал оставался в неведении. Если хочешь сохранить работу, Алу не следует знать о твоих частных договоренностях с мистером Арти.

Я никак не могла успокоиться. Мне было стыдно, что я себя выставила идиоткой, набросившись на гостью Арти, за собственные романтические фантазии. И мне было горько и больно, что у Арти есть девушка, да еще и нормальная.

Я выбралась из своего шкафчика и выглянула наружу сквозь пластинки жалюзи на окошке в двери. Ничего интересного я не увидела, но через несколько дней, а вернее, ночей, убедилась, что встреча Арти с той девушкой была отнюдь не единичной.

Девушка, на которую я набросилась, как дикий зверь, была незнакомой. Не нашей, не цирковой. Я наблюдала, дрожа в темноте в своей тонкой фланелевой ночной рубашке, как Арти впускает ее к себе. Она входит темным, расплывчатым силуэтом в освещенный дверной проем, и лишь на четвертый или пятый раз до меня дошло, что это были разные девушки. Все время разные.

Я вернулась в свой шкафчик под раковиной, и заснула мгновенно, и спала, как младенец, впервые за много дней. Проснулась счастливая, весь день ходила с улыбкой до ушей. Арти не завел себе девушку. Просто «трахался напропалую», как это называли рыжие. Вязкая тьма, зачернившая мое сердце мрачной, беспомощной ревностью, вмиг рассеялась. Теперь это была просто полезная информация. Если бы Арти в кого-нибудь влюбился, я осталась бы не у дел. А так у меня появился шанс. Можно поддразнивать Арти наедине. Он поймет, что я все знаю, но храню его тайну. Убедится, что я умею держать язык за зубами и мне можно довериться. Да, меня до сих пор чуть подташнивало при мысли об Арти в объятиях длинноногих, стройных девиц, но это было уже терпимо. Когда готовишься к бою, ни один патрон не лишний.

Зефир Макгарк был электриком-самоучкой из той же плеяды независимой мысли, откуда возникло папино увлечение медициной. Макгарк до всего доходил своим умом. Он читал специальные журналы, изучал каталоги фирм-поставщиков, брал оттуда идеи и применял их к собственным изделиям. Даже если какую-то аппаратуру изобрели лет тридцать назад и все эти годы постоянно совершенствовали ее, Макгарк предпочитал собирать все с нуля, а не покупать готовую вещь. Он был ценным работником. Трудился не покладая рук и довольствовался минимальной зарплатой и «наплывом» любопытствующих особ женского пола, как называл это Арти.

Он спал на койке в задней части старого, но содержащегося в идеальном порядке микроавтобуса. Мастерскую оборудовал в грузовом прицепе, где хранились инструменты и материалы. Если Макгарк не сидел в мастерской, то либо спал у себя в микроавтобусе, либо присутствовал на представлении Арти. Старик держался особняком, не заводил дружбы с другими работниками и не посещал больше ничьих представлений. Он был человеком целеустремленным и сосредоточенным. Сосредоточенным исключительно на Арти. Арти стал его главной работой, делом всей его жизни.

– Вот бы придумать какой-нибудь способ, чтобы я говорил, и мои слова зажигались огнями над сценой, – мечтал Арти. – Можно так сделать?

– Наверное, – медленно отвечал Макгарк, уже прикидывая, как это осуществить.

Арти навещал Макгарка в его мастерской. Старику это льстило. Когда Арти впадал в деятельное настроение, то звал меня, чтобы я помогла ему закрепить ремешки на защитном наряде из автомобильных покрышек и проводила его в мастерскую. Арти забирался в прицеп, влезал на верстак и подолгу беседовал с Макгарком.

В другие дни он приезжал в коляске и не заходил внутрь. Тогда Макгарк выходил к нему и присаживался на ступеньку прицепа. Он забросил свои протезы, убрал их в багажник и забыл о них. Сделал себе накладки на культи, чтобы было мягче ходить. В мастерской носил рабочие накладки из синей или коричневой кожи, но была у него и парадная пара, обтянутая переливчатым зеленым атласом, с вышивкой в виде серебряных побегов плюща. В этой паре он восседал в режиссерской кабинке над трибунами в шатре Арти, когда управлял светом и звуком на его представлениях.

Макгарк изобрел для Арти подводный мегафон: пластмассовый раструб с микрофоном, плотно прилегавший к лицу и закрывавший рот и нос. Арти нажимал языком кнопку внутри, напор воздуха выталкивал воду из маски, чтобы он мог говорить и дышать одновременно. Устройство крепилось к передней панели сценического аквариума на длинной изогнутой трубке, подключенной к яркой, блестящей огнями – но обманной – консоли на дне. На самом деле микрофон был подключен к режиссерскому пульту. Раньше Арти приходилось всплывать на поверхность и класть голову на край аквариума, чтобы говорить в микрофон. Теперь он мог говорить под водой. Потрясающая инновация. Публика была в восторге.

Когда Макгарк сделал для Арти крошечный водонепроницаемый приемник, который прячется в ухе и позволяет услышать, что происходит снаружи: музыку, выкрики зрителей, сообщения от Макгарка из режиссерской кабины, – Арти предложил ему большую прибавку к жалованью и новый фургон за счет цирка. Макгарк вежливо отказался.

– Не хочу менять привычный уклад, – объяснил он. И продолжал спать на койке в микроавтобусе.

Макгарк сам готовил себе еду. Он был строгим вегетарианцем. Плита стояла у него в мастерской, и он как раз запекал в духовке морковь, когда ему в голову пришла идея «поющих задниц», как он назвал это позднее. Макгарк смотрел сквозь окошко духовки на кусочки моркови, разложенные на противне, и вдруг произнес:

– А что, если подключить сиденья трибун к усилителю звука?

Арти сидел на верстаке и рассматривал зарисовки Макгарка для новой системы звукомузыки. Он поднял голову и прищурился, глядя на широкие плечи электрика. Со спины Макгарк производил впечатление настоящего силача, этакой горы мускулов, даже когда был в рубашке. В плите тренькнул звоночек. Он взял стеганую варежку-прихватку и достал противень из духовки.

– Зачем? – спросил Арти.

Макгарк бросил прихватку на столик рядом с плитой и оперся локтями о верстак. Взял нож и вилку и принялся аккуратно разрезать морковь на маленькие кусочки. Он всегда ел стоя. Три кусочка моркови отправились в рот, были тщательно пережеваны и неспешно проглочены один за другим, и только потом Макгарк объяснил:

– Звук – физическое явление. Я наблюдал за мисс Оли… – Он кивнул в сторону высокого стула, на котором примостилась я. – Она зазывала публику, а я смотрел на нее и размышлял. Звук – это вибрация. Он распространяется в материальной среде. Мы слышим звуки не только ушами. На самом деле, звуки воздействуют на все клетки нашего тела, передают им свои колебания. Вот почему звук бывает «пронзительным», «бьет по ушам», «пробирает до самых печенок». Это не просто образные выражения. Он действительно пробирает и бьет.

Он замолчал и взглянул на Арти. Тот смотрел на него, ожидая продолжения и не произнеся ни слова. Макгарк вздохнул и отправил в рот очередной кусочек моркови. Я наблюдала, как он неторопливо жует и глотает.

– Я подумал, – продолжил Макгарк, – ты мастерски пользуешься своим голосом. Но воздействие будет еще сильнее, если голос не просто доходит до них через воздух, а бьет вибрацией через ноги, через задницы на скамьях, так что внутри все гудит. Если подключить сиденья и пол на трибунах к усилителю звука, они не только услышат, что ты говоришь, но и почувствуют всем нутром.

Арти смотрел на Макгарка совершенно круглыми глазами. Его напряженное, застывшее лицо вдруг расплылось в улыбке, и Арти буквально затрясся от смеха.

– Отлично придумано! – выдохнул он. – Просто отлично!

Пустые трибуны поют. Звук идет отовсюду. Доски дрожат голосом Арти. Я сижу в пятом ряду и смотрю на аквариум, прямо на Арти. Его рот и нос скрыты под черной трубой подводного мегафона. Провода примотаны клейкой лентой к моим запястьям, к впадинкам под коленями, к моему горбу. Провода тянутся к режиссерской будке, где Зефир Макгарк измеряет мои ответные реакции на звук, проведенный под каждой скамьей на трибунах.

Тело Арти, вырастающее из черного раструба, отливает таинственным блеском в зеленой воде.

– Мир и покой, – произносит он, и динамики над аквариумом возносят его голос под брезентовый купол шатра.

Мои ноги отзываются: «Мир и покой», – и кости таза дрожат, шепчут «Мир и покой» мне в кишки. Дрожь поднимается выше, позвоночник звенит. «Мир и покой» ощущаются в позвонках, словно страх, устремившийся к черепу. «Мир и покой» сводят судорогой ключицы.

– Такой же, как я! – кричит Арти, и мое сердце едва не останавливается под ударной волной звука, поднявшейся в теле.

Арти отрывается от мегафона и всплывает на поверхность. Макгарк уже выбрался из режиссерской будки и скачет вниз по ступеням. Вот он встает рядом со мной и отдирает клейкую ленту, державшую провода на моей коже. С его ногами-обрубками он не намного выше меня.

Арти кладет подбородок на край аквариума. Арти нам улыбается. Его бледное лицо кажется отделенным от золотистого тела в воде за стеклом.

– Гораздо лучше! – восклицает он. – С плато в середине получается еще убойнее!

– Да.

Макгарк держит в одной руке концы проводов, как поводки стаи собак. В другой руке – лист бумаги с какими-то графиками и таблицами.

– Да, – кивает он, глядя на лист. – Только верхним и нижним регистром ты их заставишь плясать под любую нужную тебе дудку.

Глава 14

Подруга по переписке

Городок Эрвилл на берегу Мексиканского залива. Влажная, безветренная духота. Комары тонут в складках у тебя на шее. Единственная городская достопримечательность – федеральная тюрьма. Давка у аттракционов, в шатрах артистов – толпы потных, вонючих, нервных южан. Когда стемнело, прохладней не стало.

Толстуха пришла на последнее, самое жаркое представление Арти. Молодая, с бесцветными волосами, так туго завитыми в кудряшки, что между ними проглядывали проплешины голой кожи, наводившие на мысли о лысеющей старости. Заливаясь слезами, она поднялась со своего места в пятом ряду и протянула сложенные в «замок» руки к аквариуму, где Арти вещал в подводный мегафон.

– Ты – милочка, – сказал Арти, и дрожь от «милочки» поднялась по ее жирными ногам, ударила в каждую задницу на трибунах. Толпа издала общий вздох. Толстуха разрыдалась в голос.

– Ты считаешь себя уродиной, душенька?

«Душенька» и «уродина» сотрясли трибуны, зрители затаили дыхание, и толстуха была не единственной, кто кивнул.

– Ты перепробовала все, что можно? – спросил сияющий дух в золотистом аквариуме. «Все, что можно» отозвалось дрожью в костях всех сидящих в шатре.

– Таблетки, уколы, гипноз, диеты, комплексы упражнений. Что ты только не делала! Потому что хочешь быть красивой?

Арти нагнетал напряжение, сокрушал волю зрителей.

– Ты думаешь, что будешь счастлива, если станешь красивой?

Арти выдержал паузу. Он был мастером пауз и интонаций. Я стояла в проходе, прислонившись к стальной подпорке трибун, и улыбалась. Хотя всю жизнь наблюдала, как Арти работает с залом.

– Считаешь, все тебя будут любить, если станешь красивой? Тебя будут любить и поэтому ты будешь счастлива? Ты уверена, что счастье – это когда тебя любят?

Его голос понизился на целую октаву. Звенящая дрожь обернулась нутряным стоном. Я ощущала его даже в стальных подпорках. Люди, сидевшие на скамьях, были, наверное, близки к оргазму.

– А несчастье, когда не любят? Если тебя не любят, значит, с тобой что-то не так. А если любят, значит, с тобой все в порядке. Бедная ты моя, бедная. Бедная зайка.

В зале было полно бедных заек. Они горько вздыхали, жалея себя. Из носа толстухи текли сопли. Она открыла рот и завыла, давясь слезами:

– Ууу-уу!

Теперь Арти был нежен и тих, как ночной поезд вдали:

– Тебе хочется знать, что с тобой все в порядке. Верить, что с тобой все в порядке.

Арти усмехнулся. Его усмешка могла бы сбить с ног носорога.

– Вот для чего тебе нужно, чтобы тебя любили!

Зрители потрясенно молчат. Арти берет их за горло и начинает наращивать темп:

– Давай скажем правду! Тебе не хочется прекращать жрать! Тебе нравится жрать! Тебе не хочется похудеть! Не хочется быть красивой! Не хочется, чтобы тебя любили! На самом деле, тебе хочется лишь одного: знать, что с тобой все в порядке! Вот тогда твое сердце будет спокойно! Будь у меня ноги, руки и волосы, как у всех остальных, думаешь, я был бы счастлив? Нет! Я не был бы счастлив! Я бы мучился, переживал, полюбит меня кто-нибудь или нет! Мне пришлось бы искать одобрения у других и смотреть на себя их глазами! А ты? Тебе никогда не стать фотомоделью! Но значит ли это, что нужно всю жизнь убиваться по этому поводу? Вот в чем вопрос: можешь ли ты быть счастлива, когда вокруг столько фильмов, и фотомоделей в рекламе, и одежды в витрине, и врачей, и прохожих, чьи взгляды скользят по тебе, и в них явно читается, что с тобой что-то не так? Нет. Ты не можешь быть счастлива. Потому что ты, бедная зайка, им веришь… Нет, девочка, я хочу, чтобы ты определилась. Хочу, чтобы ты сейчас посмотрела на меня и сказала, чего ты хочешь на самом деле!

Арти рассчитывал, что она будет и дальше рыдать, умываясь соплями, и он сможет продолжить. Как это происходило всегда. Но толстуха настолько привыкла лить слезы, что они не мешали ей говорить. Она открыла рот, и хотя я навсегда возненавидела ее за это, мне волей-неволей пришлось признать, что она просто высказала вслух то, о чем думал каждый в этой душной, пыхтящей толпе. Она выкрикнула:

– Я хочу быть такой же, как ты!

Арти замер. Его плавники не шевелились. Он медленно опускался на дно, пристально глядя в зрительный зал, лицо, вдавленное в черный раструб, почти прижималось к стеклянной стене. В зале кто-то рыдал. По трибунам пронесся шепот: «Да, да». Арти молчал. Слишком долго молчал. Может, ему плохо? Судорога? Что-то с сердцем? Я шагнула вперед, готовая бежать за сцену к лестнице, поднимавшейся к краю аквариума. Но тут Арти произнес:

– Да, ты этого хочешь.

Я услышала его дыхание, услышала шумный вдох Арти. Он умел контролировать дыхание и никогда прежде не допускал, чтобы его вдохи-выдохи попадали в микрофон.

– И я хочу для тебя того же.

Он не стал продолжать свою обычную речь. Сказал, что ему надо подумать, как вручить женщине этот дар. Велел, чтобы все, кто присутствует в зале, пришли к нему завтра – хотя знал, что придут лишь немногие, – и у него будет что им сказать.

Макгарк не знал, что делать со светом. Он включил мигающую радугу, из-за чего Арти сделался почти невидимым в рябящей воде. Наконец Арти сам нажал на выключатель и затемнил аквариум.

Публика потянулась к выходу, а я побежала за сцену. Арти уже выбрался на платформу и катался по расстеленному на ней полотенцу.

– Арти, что-то не так? – прошептала я, карабкаясь вверх по лестнице.

– Все так, – ответил он, улыбаясь. Его глаза сияли восторгом. – Сейчас я по-быстрому приму душ, и мне надо срочно увидеться с доктором Филлис.

Женщина, мечтавшая стать такой же, как Арти, вернулась на следующий день. Уборщики закончили подметать полы на трибунах и теперь рассыпали свежие опилки. Первое представление прошло, как обычно. До следующего – и последнего на сегодня – оставался час.

Я сидела в билетной будке у шатра близняшек, считала дневную выручку и перекладывала ее из ящичка под кассой в инкассаторскую сумку. Кто-то настойчиво постучал в окошко, закрытое картонкой с надписью: «Все билеты проданы».

– Все билеты проданы! – крикнула я, защелкнув замо́к на сумке.

– Там какая-то тетка в шатре Арти! – сообщил бригадир рабочих сцены. Он пожал плечами. Я забрала сумку и пошла вместе с ним к шатру Арти.

Она сидела в пятом ряду, там же, где вчера, но сейчас являлась единственной зрительницей в пустом зале. В шатре была удушающая духота. Рядом с женщиной стояла большая хозяйственная сумка. У самой женщины был такой вид, словно она сейчас хлопнется в обморок. Лицо красное, будто обваренное. Белки глаз отдают нездоровой желтизной, сетка лопнувших сосудов, как брызги крови. Голова точно взбитая подушка, в которой тонет крошечное личико. Руки и ноги торчат из платья, которое было бы великовато полузащитнику в американском футболе, а на ней смотрелось как дешевая обивка на пуфике. Она просто сидела, глядя на неосвещенный аквариум, и слушала журчание насоса, фильтровавшего воду.

Я поднялась к ней. Женщина увидела меня, испуганно съежилась и схватилась за свою сумку.

– Привет, – произнесла я.

Она настороженно кивнула и придвинула сумку ближе к себе. Она боялась, что ее прогонят. Я как раз и собиралась прогнать ее.

– Я здесь работаю. Чем могу вам помочь?

Я остановилась в конце ряда и не стала подходить ближе. Она пошевелила губами и заговорила тоненьким, пронзительным голоском:

– Я жду Водяного мальчика. Хотела купить билет, но в кассе никого нет. Когда касса откроется, я заплачу за билет.

Она смотрела на меня с опаской. Я была в синем платье с матросским воротничком, которое мне сшила Лил, и в темных очках с синими стеклами в тон платью. Кепку я не надела, и женщина долго рассматривала мою лысую голову.

– Я продам вам билет прямо сейчас, чтобы вы не беспокоились, – любезно предложила я.

Рулончик билетов лежал у меня в кармане, и мне надо было убедиться, что она не собиралась выхватить из сумки автоматический пистолет и изрешетить Арти пулями. Женщина достала из сумки кошелек.

– Вы вчера были на представлении? – спросила я.

– Он со мной говорил, – пролепетала она, отсчитывая монетки. – Сказал, чтобы я пришла снова. Он мне поможет.

Я присела рядом с ней и, пока она говорила, искоса поглядывала на красную сыпь от потницы на сгибах ее локтей и коленей и в складках многочисленных подбородков. Женщина объяснила, что оказалась в ужасной, безвыходной ситуации, и это заставило ее понять… Она сама из Уоррена, штат Айдахо, мама была школьной учительницей, но в прошлом году умерла. Она достала из сумки фотоальбом и показала мне фотографию толстой старухи.

– А что за ужасная ситуация? – спросила я.

Если окажется, что женщина задушила свою престарелую маму, то я побегу за охраной, и ее выведут отсюда под белы ручки с красной потницей.

– Это из-за мужчины, – промолвила женщина с напускной скромностью.

Я не смогла удержаться и покосилась на нее с подозрением. Она тут же расплакалась. Я взглянула на фотоальбом у нее на коленях, на обложку, разрисованную розовыми цветочками. Похоже, она была из тех женщин, кто пишет слово «ЛЮБОВЬ» у себя в дневнике большими фигурными буквами с завитушками и разрисовывает всю страницу сердечками. Ее звали Альма Уизерспун. Ей было двадцать два года, хотя с виду – все пятьдесят пять. Как я поняла, у нее был друг по переписке. Грабитель банков, осужденный на двадцать лет без права на досрочное освобождение. Она добыла его адрес около года назад. Он отбывал наказание в федеральной тюрьме в Эрвилле. Альма послала ему фотографию своей бывшей одноклассницы, первой школьной красавицы. Когда умерла мама, Альма переехала в Эрвилл, чтобы почаще передавать возлюбленному свежие булки и тортики.

– У нас любовь, – говорит она. Это звучит, как ЛЮБ[сердечко]ВЬ. – Он хочет на мне жениться! – стонет она. – И начальник тюрьмы разрешил! Я думала, все можно проделать по телефону, но начальник тюрьмы говорит, что мне надо присутствовать лично. Прийти к нему в кабинет, и… и Грегори увидит, какая я на самом деле!

В общем, ей нужно поговорить с Водяным мальчиком. В этом городе она никого не знает. Родных у нее не осталось, обратиться не к кому. Мне не нравится ее сыпь. А вдруг это заразно? Я даю ей билет и отодвигаюсь подальше.

– Представление скоро начнется. Можете подождать здесь. Вас никто не побеспокоит.

Я отнесла деньги в сейф и пошла помогать Арти готовиться к выступлению. Я разминала ему мышцы и рассказывала об Альме Уизерспун. Он лежал на массажном столе и кивал. Он все время улыбался. Его глаза горели странным огнем.

– Возможно, он был у нее не первым другом по переписке, кому она вешала лапшу о своей неземной красоте.

– Ни родных, ни друзей? – уточнил он.

– Она так говорит.

– Хорошо, – улыбнулся Арти, потянулся и выгнул спину под моими руками.

Я зазывала публику к близняшкам:

– Сиамские красавицы, соединенные в гармоничной извечности…

Мне очень нравилась эта «извечность»: слово, красивое само по себе, создавало певучую ритмику фразы, и я выговаривала его, словно играла на флейте, повышая голос на целую октаву. Публика шла охотно, большинство зрителей уже расселись внутри, последние человек двадцать стояли в очереди за билетами.

Мимо прошествовала Альма Уизерспун в компании двух рыжих, помогавших рассаживать публику в шатре Арти. Рядом с высокими стройными девушками Альма казалась еще уродливее и толще. Она шла вперевалочку, увешанная сумками и свертками, которые прижимала к своим обильно потеющим телесам в россыпи воспаленных пупырышек от потницы.

Альма Уизерспун не смогла бы сделать карьеру в цирке при всем желании. Ее веса не набралось бы и на одну ногу «Тысячестофунтового Джоко» или «Пышки-Пердиты», но ее полнота была явно нездоровой. При этом, по словам папы, он в жизни не видел таких гордецов, как Джоко и Пердита. Что касается Альмы… У дохлого опоссума, сбитого на дороге, и то больше гордости, чем у нее.

– Близнецы-музыканты! Чудо природы! – выкрикивала я, наблюдая, как рыжие помогают трясущейся Альме подняться по пандусу в душевой трейлер, припаркованный за павильоном «Игры на удачу».

Дверь душевой распахнулась. Альма испуганно дернула головой при виде накрахмаленной белой фигуры в дверном проеме. Доктор Филлис кивнула, отражение медицинской маски мелькнуло белым бликом в толстых стеклах очков. Рука в белой перчатке поднялась, подзывая. Альма Уизерспун шагнула в душевую.

– Болевой шок и опасность заражения полностью исключены. Методы юного Фортунато дают стопроцентный результат.

Доктор Филлис говорила, внимательно наблюдая за Арти: может, ее доводы все же заставят его передумать?

Арти смотрел сквозь окошко в двери лазарета, где на койке спала Альма Уизерспун, а Цыпа сидел рядом с ней на трехногом табурете. Цыпа был в белом халате, выданном доктором Филлис. Рукава халата пришлось закатать. Цыпа склонился над Альмой. Его взгляд нежно скользил по рыхлым складкам серой кожи на ее щеках и подбородках.

– Вы посмотрели таблицу, которую я вам дала? Процесс заживления идет в три раза быстрее нормы для ее возраста и комплекции. Артуро! Вы понимаете, что я говорю?

Резкий, звенящий голос доктора Филлис вонзался в уши, как хирургический скальпель. Арти, до этого полностью поглощенный зрелищем за окошком: бугром плоти под простыней и комом бледного теста вместо лица на подушке, – повернулся к докторше и спокойно произнес:

– Док, я знаю, что вы способны отрезать ей все и сразу. Понимаю, что это было бы продуктивнее. Но я хочу, чтобы у нее была возможность передумать и отказаться в любой момент.

Он повернулся обратно к окошку и расслабленно откинулся на спинку коляски. Он смотрел на женщину, спящую в палате за дверью. Его лицо было спокойным, умиротворенным. Вечно сжатые губы будто сделались мягче. Арти погрузился в некую сонную блаженную негу, почти безмятежную, почти пронизанную теплотой. Сейчас в лице Арти проглядывал Цыпа, и это было так странно, так непривычно. Арти был счастлив, по-настоящему счастлив. Я знала причину, но не могла ее уразуметь: Арти был счастлив из-за того, что какой-то занюханной Альме Уизерспун ампутировали все пальцы на ногах, а потом, когда эта Альма Уизерспун восстановилась после операции, она принялась умолять, чтобы ей отрезали ноги.

Доктор Филлис и Цыпа держали Альму в лазарете. Арти частенько наведывался туда и сидел в коляске у двери в палату, глядя в окошко на перебинтованное грузное тело на второй койке с конца.

Раз в неделю, утром в воскресенье, Арти разговаривал с ней по интеркому. Сквозь окошко в двери наблюдал за лицом Альмы, а его голос обрушивался на нее из динамиков. Она буквально тряслась от счастья при звуках этого голоса. Она называла Арти «Водяным человеком», не «мальчиком», и говорила, что чувствует себя хорошо и с нетерпением ждет, когда ей отрежут еще что-нибудь.

– Не могу передать, как я счастлива, что меня избавляют от этой ноши, пусть по кусочку за раз, пусть только по пальцу. Только когда освободишься от лишнего, понимаешь, какой это был тяжкий груз. О, Водяной человек, вы так добры к бедной Альме. Я благодарю небеса, благодарю благословенные звезды, что привели меня к вам… – И все в таком духе.

Она изливала слова пополам со слезами, подруга по переписке до мозга костей. Из раза в раз одно и то же. Когда же, когда ей отрежут стопы? А когда ампутируют кисти рук? Можно ли, по особому разрешению Его Водяного Величества, пропустить стопы и попросить доктора Филлис сразу отрезать ей ноги? Они так ее тяготят, ей не терпится стать такой же, как он.

Арти об этом не говорил, но я понимала, что ее речи много для него значат. Я была в полной растерянности. Почему он так радуется из-за какой-то дурацкой Альмы? Арти никогда не бывает таким счастливым после визитов своих скоротечных ночных подружек, во всяком случае, следующим утром, когда я приношу ему завтрак. Он стал работать еще упорнее, больше читать, его тошнило перед каждым выступлением, и часто он сам вызывал у себя рвоту. «Чтобы в голове прояснилось», – пояснял Арти. Каждое утро он проводил два-три часа в мастерской у Макгарка, они что-то планировали, обсуждали, экспериментировали со светом и звуком. Но никогда прежде я не видела, чтобы он улыбался так, как улыбался в тот период: мягкой, открытой улыбкой, без язвительной усмешки в глазах.

Альма начала проповедовать, когда мы прибыли в Мичиган. К тому времени у нее остались лишь половинки конечностей. Ноги были отрезаны по колено, руки – по локоть. Выглядела она лучше. Огромный живот никуда не делся, но она уже несколько месяцев сидела на вегетарианской витаминной диете, составленной доктором Филлис. Землистая кожа обрела хоть какой-то цвет, и число подбородков уменьшилось. Черты лица проступили заметнее, а тонкие жиденькие волосенки хоть и не сделались гуще, но уже не наводили на мысль о стремительном облысении. Альма повеселела, но ее жизнерадостность оказалась не менее раздражающей, чем былое жалобное нытье. Впрочем, разница все же имелась. Если плаксивая Альма вызывала гадливое отвращение, то веселая, довольная собой Альма была отвратительно гадкой.

– А с чего бы ей быть недовольной собой, этой ленивой колоде? – ворчала Лил. – Лежит, плюет в потолок, ее кормят с ложечки и всячески обихаживают. Когда моему Цыпе играть? Мальчику его возраста надо дурачиться и шалить, а не волноваться о том, хорошо ли этот пузырь кушает свою зеленую кашку, и не изводить себя страхом, что бедной тетеньке может быть чуточку больно! У всех остальных моих деток было время на игры, хотя они трудятся с малых лет.

С Альмой я не общалась. Насколько я помню, мы с ней не перемолвились ни словом после самого первого раза, в шатре Арти. Но я за ней наблюдала. К чести обеих надо сказать, что Альма до смерти боялась докторшу и не могла выдавить из себя ничего, кроме «да, мэм» или «нет, мэм», когда добрая Филлис находилась рядом. Цыпу Альма боготворила. Но он был ее обезболивающим, и я думала, что ее любовь к Цыпе стоила столько же, сколько любовь наркомана к наркотикам.

Проповеднический пыл Альмы вспыхнул и разгорелся в маленьких фабричных городках Мичигана. Перед началом представлений Арти рыжие выкатывали ее на сцену в инвалидной коляске и ставили рядом с аквариумом. Тонкий, писклявый голосок Альмы лился в крошечный микрофон, закрепленный в петлице ее белого халата, и прежде чем вывести звук в динамики, Макгарк слегка менял тембр.

– Меня зовут Альма Уизерспун, – говорила она, – я хочу рассказать вам о том, какое чудо со мной произошло…

Ее грудь клокотала мышиным писком, обрубки рук мелькали в белом свете прожекторов, в огромном зеленом аквариуме на темной сцене журчала вода. Как ни странно, это работало. Когда Арти врывался в аквариум в струе пузырьков, бьющей из дна, зрители были уже готовы открыться ему навстречу. В зале всегда находились те, чьи сердца отзывались на пылкие речи Альмы. Истуканы с остекленевшим взглядом. Котлы, кипевшие тайной болью. Они ждали так долго и наконец обрели путеводную нить.

Вот с чего все началось. Именно Альма Уизерспун, «подруга по переписке», основала культ поклонников Артуро, который впоследствии стал известен как артуризм, или артурианство.

Поначалу новообращенных было немного, но Альма взялась за дело с таким напором, апломбом и пылом, что мне хотелось ее прибить.

Перед Арти она преклонялась, угодничала и стелилась, мол, «я готова целовать землю, по которой тащились твои благословенные яйца». Но среди обращенных она царила как верховная жрица, пророчица, альфа-самка. Она создала концепцию «Артурее тебя», этакое состязание в благочестии во имя Артуро. Она отдавала приказы, поучала и наставляла. Рыжие, которым приходилось обслуживать ее и катать в инвалидной коляске – точной копии коляски Арти, ее ненавидели. Но очень скоро число «допущенных» выросло, и у Альмы появился свой собственный штат обслуги. Рыжие с облегчением вздохнули и вернулись к воздушным шарам, попкорну и продаже билетов.

Разумеется, всем командовал Арти. Хотя он не «ходил в народ» и появлялся на публике лишь во время своих представлений, он был в курсе всего. Скорее всего, Арти это все и придумал. Альма являлась лишь исполнительницей его воли. Он отдавал ей приказы по интеркому.

Она сидела в отведенном ей кабинете, с упоением щебетала в микрофон и почтительно выслушивала ответы. Ее методы передачи приказов нижестоящим инстанциям мало чем отличались от методов мелкотравчатого начальства, лопающегося от осознания собственной важности.

Альма обустроила артуризм по принципу передвижной клиники похудения для тучных монахинь. Хотя она сама «обрела» Арти на безвозмездной основе, всем, кто пришел следом за ней, приходилось выплачивать вступительный взнос, который Альма называла добровольным подношением. Как заметил Арти в частной беседе, они отдавали все, что было у них за душой, а если этого не хватало, их отправляли домой и рекомендовали проколоть уши или сделать обрезание и посмотреть, как это скажется на их дальнейшей судьбе.

Число поклонников Арти – или «допущенных», как называла их Альма и настойчиво требовала, чтобы их только так и называли, – росло с каждым днем. Они сопровождали наш караван на своих собственных машинах и трейлерах. Все начиналось с полдюжины человек, бродивших по лагерю с белыми бинтовыми повязками на руках или ногах с отрезанными пальцами, а потом вдруг оказалось, что за нами таскается целая толпа оголтелых приверженцев. Через три года за цирковым караваном тянулся хвост из посторонних автомобилей длиной в несколько сотен миль.

Папа нанял еще больше охранников и установил сигнализацию в нашем семейном фургоне и в фургоне Арти. Прежний шатер Арти уже не вмещал всех желающих, и папа купил ему новый, гигантский. Такого огромного циркового шатра никто из нас в жизни не видел. Я думала, что таких вообще не существует.

Доктор Филлис обзавелась новым операционным фургоном с собственным генератором электричества. Два больших трейлера отвели под лазарет для тех, кто восстанавливался после операций. Цыпа пропадал в лазарете с утра до вечера. Он похудел. Он засыпал прямо за ужином, за столом, чуть ли не каждый вечер.

– Когда он играет? – вопрошала Лил, растерянно глядя в пространство.

Папа поговорил с Арти, и тот передал его слова доктору Филлис. Она была недовольна, но теперь Цыпе выделили два часа в день: час после завтрака и час до ужина, – чтобы он играл и мама видела, как он играет. Утром Лил читала ему сказки. За час до ужина Цыпа возвращался в семейный фургон и послушно возил по полу игрушечные машинки, изображая голосом рев мотора, чтобы мама, готовившая еду, могла его слышать.

Установив иерархическую цепочку и подготовив себе помощников из двух дюжин неофитов, пока лишившихся только пальцев на руках или ногах, Альма снова легла под нож, чтобы ей отрезали левую руку уже по плечо. Лежа в реабилитационной палате на койке, отгороженной от остальных белыми ширмами, она часами мурлыкала что-то себе под нос. Ее голос стал слабым и ломким, и она больше не выступала с проповедями.

Замена Альме нашлась мгновенно. Несколько дюжин желающих наперебой предлагали свои услуги. Каждый хотел проповедовать на представлениях Арти, где собирались тысячи зрителей, готовых платить за право смотреть и внимать.

Я как раз проходила мимо нового операционного фургона доктора Филлис, когда она вышла наружу и сунула пластиковый пакет с дряблым обрубком последней руки Альмы Уизерспун в ящик со льдом, чтобы Хорст от нее избавился. Филлис отряхнула руки в неизменных белых перчатках и кивнула мне.

– Ну вот, все закончилось, – произнесла она сквозь маску. – Полтора года тянулось. А можно было управиться за три часа.

Вскоре Альма пропала. Когда я спросила о ней, Арти рассмеялся.

– Она ушла на покой, – сказал он. – Отправилась в дом ветеранов-артурианцев и теперь отдыхает от всех трудов.

Я подумала, он имеет в виду, что она умерла.

Глава 15

Пресса

Близняшкам исполнилось семнадцать лет, и их обеих окутал какой-то квелый гормональный туман. Они сделались вялыми, замкнутыми, безучастными ко всему и явно что-то замышляли. Теперь они ссорились не от случая к случаю, а постоянно, но, сохраняя достоинство, приличествующее зрелым женщинам с полноценными месячными, препирались вполголоса.

Их учителя фортепьяно, которого Лил наняла по почте, звали Джонатан Томаини. Весь какой-то занюханный, с неопрятными сальными волосами. Брюки его единственного костюма лоснились на заднице, а носки в каждой из двух имевшихся у него пар не подходили друг к другу. Он не упускал случая объявить, что лишь временно устроился на эту «должность», и объяснял всем и каждому, какое это волнующее приключение для концертного исполнителя и выпускника лучшего в Нью-Йорке музыкального училища – спать на койке в трейлере-общежитии вместе с дюжиной потных, вечно харкающих и матерящихся неотесанных разнорабочих, которые не ставили его не то что ни в грош, а даже ни в пивной пердеж после хорошей попойки. Томаини во всеуслышание восхищался талантом близняшек и говорил, что почитает за честь «оторваться на краткое время от собственной музыкальной карьеры и поспособствовать развитию столь блестящих способностей».

Близнецы утверждали – Элли с громким возмущением, а Ифи в застенчивом замешательстве, – что Томаини вообще никогда не моется, только протирает лицо, шею до воротника и руки до манжет. Они жаловались, что им противно сидеть рядом с ним за пианино. И все же он мог многому научить их, и они скрепя сердце терпели его присутствие много часов каждый день.

Мама тихо угасала. Она принимала все больше таблеток, ее тело менялось. Она вся усохла, кости проглядывали из-под кожи, былая женская мягкость сошла на нет. У нее падало зрение. Легкая танцующая походка сменилась вялыми, неуверенными шажками. У нее появилась привычка вытягивать руки перед собой на ходу и ощупывать окружающие предметы. Лил часами могла вспоминать разные случаи из нашего детства. Она стала рассеянной и забывчивой. Начинала какое-то дело, бросала на середине и не замечала, что его доделывал кто-то другой. Она часто плакала и не всегда понимала, что плачет. И она много спала.

Папа принимал антацидные пастилки для желудка. Он жевал их постоянно, вскрытые упаковки лежали у него в каждом кармане. Он работал по восемнадцать часов в сутки, подгоняя свой немногочисленный зимний штат, который еле справлялся с наплывом публики, привлеченной все возрастающей популярностью Арти. Вены на лбу у папы вздувались на грани разрыва, когда он организовывал печать дорогой, совершенно шикарной серии афиш «Спросите Артуро». Но он был счастлив, с головой погружаясь в работу, Ал забывал, что он уже не властелин в своем цирке.

Новые люди появлялись у нас постоянно. Как и во всяком бродячем цирке, текучка кадров была беспрестанной. К нам прибивались какие-то люди, устраивались на работу, оставались у нас несколько тысяч миль, а потом исчезали, и больше мы их не видели. Мы, Биневски, держались особняком, были неизменным ядром «Фабьюлона». Игры с детишками огнеглотателя, дружба с дочкой гадалки – все неизменно заканчивалось расставанием и забвением. Мы относились ко всем дружелюбно, легко сходились с новым людьми, но никогда не сближались.

Однако прирастающая паства Арти – это совсем другое. Однажды мне приснилось, будто он выплакал их в этот мир. Они вышли из его глаз зеленой тягучей влагой, разлившейся лужами по земле. Влага сгустилась в желе, из которого образовались человекоподобные тела. Тела поднялись с земли и собрались вокруг Арти.

Но доктор Филлис, и антрепренер, и Макгарк, а чуть позднее – Сандерсон, и Мешкоголовый, и все эти нытики и простаки, вившиеся вокруг Арти, появились у нас только из-за него, что бы они ни говорили. Все они принадлежали Арти.

Если раньше для телевидения нас снимали лишь в тридцатисекундных сюжетах «День в цирке» для каких-нибудь местных вечерних новостей, то теперь телевизионщики крутились у нас постоянно, проявляя особенный интерес к происходившему в центральном шатре. Через час после трансляции первого репортажа о перебинтованных обрубках в инвалидной коляске, «от нашего специального корреспондента прямо с места событий», к нам повалили газетчики.

Через нескольких месяцев репортеры уже встречали нас прямо в дороге. В каждом городе, где были гастроли, нас ждали целые толпы с телекамерами, диктофонами и блокнотами. В некоторых городах нас лишили лицензии еще до того, как мы там появились. Арти лишь улыбался и пожимал плечами.

– Тот, кто действительно хочет знать, – говорил он, – все равно придет к знанию.

И только когда одна из рыжих положила у двери Арти свежий номер «Тудэй», мы поняли, что среди репортерской братии был журналист из общенационального журнала. Этот хлыщ в дешевом твидовом костюме ошивался у нас почти месяц. Все билетерши знали его в лицо, потому что он каждый раз норовил пройти на представления без билета, размахивая своей репортерской корочкой и бормоча: «Пресса». «А в штанах не взопреет от прессы?» – отвечали на это рыжие (ответ, достойный Биневски), и он смеялся и платил за билет.

Статья в «Тудэй» недвусмысленно раскрыла его намерения. Норвал Сандерсон с его волосатой грудью, циничным взглядом, пропитым голосом и скромным нарядом пробыл с нами достаточно долго, чтобы разоблачить «безжалостный эгоизм, эксплуатирующий глубинные течения в психике нации».

«Артуризм был основан, – писал Сандерсон, – на злобе и жадности трансцендентального опарыша по имени Артуро Биневски, который использует собственные генетические нарушения и недостатки, чтобы задурить головы безработным, необразованным гражданам и создать армию безумных, склонных к саморазрушению приверженцев, питающих его маниакальное эго…»

Через несколько дней Арти, очень неглупый мальчик, хитроумно использовал эти нападки для своей собственной выгоды, разослав в редакции всех центральных газет и журналов полуторасекундную аудиозапись со своей краткой речью. В ней он объявлял себя истинным Трансцендентальным опарышем и сообщал, что его сила здравствовать и благоденствовать в перегное безумия, охватившего всю планету, доступна для каждого, кто пожелает принять ее.

Норвал Сандерсон двадцать лет освещал войны, международные соглашения, казни и инаугурации. Он был сметлив и остер на язык, ничего не боялся и не испытывал почтения к чему бы то ни было: от землетрясений до глав государств. Он был умен. Он присматривался к Арти и разглядел очень многое. За три недели он опубликовал три скандальных «взрывных» интервью с ним. Арти он нравился.

Все, что осталось от записных книжек Сандерсона, от его коллекции вырезок из печатных изданий и расшифровок бесед с сотрудниками «Фабьюлон Биневски», сейчас плотно завернуто в черный пластик и заперто в сундуке у меня в шкафу. Я вынимаю их, когда мне хочется вспомнить о прошлом. Слова, написанные аккуратным летящим почерком, выцвели и превратились из черных в серые. Бумага кажется хрупкой в моих руках, но я до сих пор слышу, как наяву, его ленивый медлительный голос, в которым скрываются колкие иглы.

Из записных книжек Норвала Сандерсона:

…сначала подозревал, что кто-то другой манипулирует Артуро, возможно, его отец, Ал Биневски. Арти виделся мне инструментом некоего предприимчивого «нормального», который обогащается на «подношениях». Сегодня я три часа разговаривал с Артуро и полностью изменил свое мнение. Он контролирует все: культ, цирк, родителей и, несомненно, сестер и брата – хотя в близнецах, может быть, и присутствует слабый дух сопротивления.

Арти учится самостоятельно, от случая к случаю, и в его образовании есть большие пробелы. Он не разбирается во внешней и внутренней политике, это его совершенно не интересует. При этом мастерски владеет приемами управления и манипуляций. Плохо знает историю – похоже, просто нахватался фрагментов из чтения, – но он талантливый аналитик особенностей человеческой личности и ее мотиваций. Также умелый манипулятор. Его знания в области точных наук примитивны. Освещение, звук, все остальное, необходимое для выступлений, ему обеспечивают специалисты из работников цирка. Арти прекрасный оратор, как в личной беседе, так и в общении с аудиторией на представлениях. Он хорошо чувствует личные проблемы других людей… не признает никакой этики или морали, кроме устранения боли. Говорит, что ощущает боль других и видит свое призвание в том, чтобы облегчать ее, предлагая убежище в артуризме. Очевидная брехня.

Видимо, его власть над людьми происходит из сочетания технологий и личностных качеств. Похоже, Арти никому не сочувствует, но умеет психологически поставить себя на место другого. Он в крайней степени самовлюблен, тщеславен и преисполнен гордыни. Он глубоко презирает всех, кому не повезло родиться Артуро Биневски. Это так очевидно и до странности убедительно (невольно ловишь себя на мысли, что Арти – особенный человек и его нельзя судить по обычным критериям), что когда он проявляет некий интерес к человеку (ко мне), объект его интереса (я) чувствует, что поднимается до его уровня (да, мы с Арти – особенные, нас нельзя судить по обычным критериям и т. д.).

Именно в тот момент, когда ты чувствуешь себя жалким и недостойным, когда ты чувствуешь, что не вынесешь презрения Арти, он предоставляет тебе возможность стать равным ему…

14 июня.

На сегодняшнее представление продано 11 724 билета. На трибунах не протолкнуться. Арти в прекрасной форме – его голос гремит, пробирая до самых костей:

– Я хочу, чтобы вы стали такими, как я! Я хочу, чтобы у вас было то же, что есть у меня! Хочу, чтобы вы не ведали страха, как я! Хочу, чтобы вы были смелыми, как я! И умели сопереживать так, как я! Умели любить так, как я! Я хочу, чтобы вы преисполнились сострадания так же, как я!

Вздох «да» пронесся по трибунам, как ночной ветер, и я сам чуть не расплакался от того, что меня окружает так много боли. Я поверил – на час, – будто Арти не причиняет им боль, а позволяет осознать боль, что пронизывает их жизнь, и тем самым избавиться от нее. Слева от меня сидел мужчина, похожий на дипломированного бухгалтера – крупный, вполне состоявшийся, в добротном костюме, с аккуратно постриженной бородой. Он сжимал руками колени. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо. Он не кричал вместе со всеми. Он сидел тихо, сосредоточенно глядя на освещенный аквариум и на ядовитого червя внутри. Во время всеобщего хора «Так же, как я» он так явно напрягся, что я не сдержался и посмотрел ему в лицо. Он кусал губы и глядел, не мигая, на бледное существо, что извивалось в зеленой воде, подсвеченной прожекторами. Он застыл, как изваяние. Но когда я взглянул на него еще раз, тонкая струйка крови из прокушенной нижней губы текла по холеной бороде.

Справа от меня сидела трепетная старушка, завывавшая на протяжении всего представления. Ее легкие слезы совершенно меня не тронули. Меня потряс сосед слева, человек явно не бедный и знающий себе цену.

В течение нескольких часов сразу после представления, пока я бродил в толпе в парке аттракционов при цирке и даже зачем-то забрел в лагерь допущенных, меня никак не отпускала мысль… я почти верил, что если мне ампутируют руки и ноги, это действительно освободит меня от непосильного бремени бытия. В полночь парк аттракционов закрылся, и как только погасли огни, наваждение рассеялось и я снова обрел способность рассуждать здраво. Я отправился в бар «Усталый странник» в полумиле от цирка и уныло обдумал свое мимолетное обращение в артурианство за стаканом развратно-янтарного бурбона от Рисы Иннес – владелицы заведения. Меня до сих пор била легкая дрожь от голоса этого тлетворного головастика. Я до сих пор чувствовал жар от бедер своих соседей, тесно прижатых ко мне на скамье в переполненном зрительном зале.

Я принял на грудь еще одну порцию живительного снадобья матушки Рисы, и мне вдруг вспомнилось, как мы делали репортаж об извержении Везувия десять лет назад. Мы упросили пилота журналистского вертолета подняться над кратером. Нас мотало в восходящих потоках горячего воздуха, но мы все равно открыли дверь, чтобы сделать хорошие снимки. Старик Сид Лайман уронил свою камеру. Помню, как он упал на колени и начал молиться. Наш Сид-кремень, который шутил и рассказывал анекдоты, снимая братские могилы в Техасе и искалеченных детей на Кипре, непробиваемый Сид Лайман, который отснял столько военной хроники, что этих записей хватит на шесть лет беспрерывного просмотра, этот самый Сид Лайман лишь беспомощно охнул, когда его драгоценная камера выпала из открытой двери вертолета. Все, что он мог сделать в такой ситуации, не считая маленького неприятного происшествия в штанах, – это упасть на колени и по-детски взмолиться отцу небесному, глядя в ревущую яму кипящего камня под нами.

Меня беспокоило, что я не мог вспомнить, смеялся я над Сидом или нет. Если я рассмеялся тогда, над кратером, у меня было предчувствие, что мне придется за это заплатить. Я попросил Рису принести мне еще порцию янтарного нектара, сцеженного из божественных сисек Афродиты. Я очень надеялся, что тогда, над Везувием, мне хватило ума закусить губу.

В записной книжке Норвала лежала подборка газетных вырезок:

«НОЧЬ ГРАБЕЖЕЙ

Санта-Роза, Калифорния

Прошлой ночью в приморском городе Санта-Роза произошла серия ограблений. Пострадал один крупный супермаркет и три небольших продовольственных магазина. Все кражи были совершены в промежутке между 01.00 ночи и 04.00 утра. Начальник городской полиции Уоррен Косенти говорит, что украдены только продукты питания».

«Спокан, Вашингтон

Восемь подозреваемых арестованы в супермаркете «Маккафри» по адресу Уэст-Мэйн-стрит, 114. Задержание произвел полицейский патруль по сигналу тревоги о взломе, поступившему в 02.30 ночи. Подозреваемые, пять мужчин и три женщины, были взяты под стражу прямо в магазине, где они нагружали картонные коробки продовольственными товарами с полок. Все восемь задержанных были безоружны, все в белом. Они отказались отвечать на вопросы полиции. Один из них, очевидно главарь, вручил полицейским записку: «Мы дали обеты молчания. Делайте, что считаете нужным».

Сообщения о том, что у некоторых или, возможно, у всех задержанных не хватало по одному или более пальцев на руках или ногах, пока не подтвердились».

«Спокан, Вашингтон

На пресс-конференции сегодня утром окружной коронер Джефф Джонсон подтвердил, что все восемь подозреваемых в ограблении магазина, совершившие коллективное самоубийство в камерах предварительного заключения в прошлую среду, приняли цианистый калий.

Личности самоубийц до сих пор не установлены. Как полиция, так и Джонсон отказались давать комментарии по поводу слухов, что у каждого из восьмерых подозреваемых не хватало пальцев на руках или ногах».

«Велва, Северная Дакота

Полицейский патруль, прибывший по сигналу тревоги о взломе в супермаркете «Велва Куп», поступившему в 03.00 ночи, обнаружил разбитую витрину и совершенно пустые полки в продуктовых отделах».

Вот еще заголовок, вырезанный из местной газеты города Хопкинса, штат Миннесота:

«ОГРАБЛЕН СКЛАД ПРОДУКТОВОГО МАГАЗИНА

Полиция подозревает бродячий цирк».

На рекламной листовке из тех, что распространились среди артурианцев и рабочих цирка, Норвал Сандерсон подчеркнул следующий абзац:

«…чтобы исключить нехватку провизии в связи с возросшим числом Благословенных, наш Возлюбленный Артуро организовал полевую кухню и специальный столовый шатер, где всякий верный его последователь будет получать горячее трехразовые питание ежедневно. Новообращенным, еще не приступившим к Удалению лишнего, следует получить карточки на питание у руководителей своих групп. Гости и посетители оплачивают обеды из своего собственного кармана по номинальной стоимости продуктов…»

Помню, как я смеялась, когда нашла эту листовку среди бумаг Норвала. Помню, какой у нас поднялся кипиш, когда была напечатана эта листовка. Видимо, мы стояли неподалеку от Хопкинса, штат Миннесота, потому что к нам заявилась местная полиция.

Я помогала Лил скреплять булавками отворот на подоле нового атласного халата, который она шила для Арти. Мы с ней расположились в кухне. Лил поставила швейную машинку на стол. Арти сидел рядом с ней. Я вела по ткани кусочком мела, а Лил подкалывала отворот, держа булавки во рту. Внезапно дверь распахнулась, и в кухню влетели близняшки и Цыпа.

– Там полиция! – выпалили они хором. На лицах близняшек читался неприкрытый ужас.

Цыпа уныло кивнул:

– Папа сердится, очень сердится. Полицейские хотят побеседовать с Арти.

Арти, который привстал для примерки, упал обратно на стул, и ему в задницу воткнулась булавка.

– Черт!

Он резко подался вперед. Элли захихикала, Ифи рванулась к Арти, а я грохнулась с табурета. Запищал радиотелефон. Это был Ал, он звонил из директорского кабинета. Цыпа сказал правду. Папа очень сердился.

Вот тогда-то мы и узнали о грабежах, учиняемых приверженцами Арти. Похоже, они голодали. Многие из них отдали Арти все, что у них имелось, и теперь у них не осталось денег на еду. Они таскались за ним повсюду и не имели возможности зарабатывать. Никто из нас не задумывался о том, как они добывают себе пропитание. Поначалу некоторые пытались проникнуть в столовую для персонала, что приводило в бешенство поваров. Сами сотрудники цирка в лучшем случае выпроваживали прихлебателей из-за стола, а в худшем могли и побить. Повара прикрепили табличку на входе в столовый шатер: «ТОЛЬКО для сотрудников цирка!»

В тот день полиция арестовала пятерых новообращенных и конфисковала старый школьный автобус, в котором они жили. За белыми занавесками в окнах автобуса скрывались горы картонных коробок с консервами, украденными у законопослушных жителей Хопкинса. Полиция держала нас в городе еще два-три дня, и только потом нам разрешили уехать.

Ал нанял еще двух поваров и нескольких разнорабочих им в помощь, купил еще один кухонный трейлер и выделил парочку старых шатров под столовые для приверженцев Арти. Папа буквально кипел от злости, и Арти тоже бесился, что ему приходится тратить деньги, чтобы кормить столько ртов. Норвал Сандерсон делал записи, коллекционировал вырезки и задавал вопросы.

Глава 16

Мушиный ковбой и трансцендентальный опарыш

Норвал Сандерсон повсюду совал свой любопытный нос. Ему хотелось знать все. Когда он окончательно надоедал всем Биневски и ему самому становилось скучно наблюдать за ужимками Допущенных, он часами бродил по парку аттракционов, изучая с неослабевающим интересом все, что притягивало его взгляд. Норвал не был нахрапистым или бесцеремонным. Он был маневренным и терпеливым, как вода, текущая по камням.

Его завораживали машины для попкорна и центрифуги для сахарной ваты. Норвал очаровал всех рыжих, проявляя искренний интерес к их работе и к рассказам о себе. Его увлекали механизмы, приводившие в движение аттракционы, и он приставал к механикам с нескончаемыми техническими вопросами.

Сандерсон заводил разговоры с посетителями и узнавал удивительные подробности из жизни шоферов, юристов, сборщиков гороха, поваров, страховых агентов, студентов, заводских рабочих и прочих граждан, отсчитывавших монетки у серсо или стоявших в очереди на карусель.

Наш маленький парк развлечений никогда ему не надоедал. Когда Сандерсон появился у нас в первый раз, он добросовестно прокатился на всех аттракционах. После этого он уже не катался, а лишь наблюдал. Но наблюдал с неослабевающим интересом. После беседы с Сандерсоном каждый сотрудник цирка, даже скромный распорядитель игрового киоска, чувствовал себя настоящим профессионалом и мастером своего дела, потому что Сандерсон очень подробно выспрашивал их о работе и искренне восхищался их навыками и умениями.

Сандерсон умел добывать информацию.

Тогдашние антрепренеры Ала рассказали ему, как правильно организовать дело. В каждом городе непременно найдется окружной прокурор, шеф полиции, мэр или шериф, которому можно сунуть в конвертике сумму, равную выручке от одной подтасованной игры, в качестве профилактики от разбирательств с рулеткой или бросанием бейсбольного мячика. Они сообщили, как лучше развешивать афиши, как выцарапывать лицензии у непробиваемых бюрократов и о прочих хитростях и премудростях управления бродячим цирком.

Новообращенные, раздававшие артурианскую литературу в палатках ПУЧ (Покой, Уединение, Чистота), периодически подвергались расспросам с пристрастием, как проходящая мимо публика реагирует на каждую листовку или брошюрку.

Продавцы из киосков еды и напитков рассказывали о своих наблюдениях, как вкусы сиропов, добавляемых в газировку, разнятся в зависимости от географического положения.

Сандерсон присутствовал на репетициях и тренировках, а потом ходил на представления, чтобы оценить результат. Он помнил клички и особенности характера всех кошек Хорста и различал их по мордам. Знал предельную вместимость каждого шпагоглотателя и октановое число каждого огнеглотателя. Знал любимых философов сезонных гиков и марки лосьонов, которыми акробаты растирали перед сном больные суставы.

Сандерсон старался как можно больше общаться с Хорстом или с кем-нибудь из Биневски, просил провести его в нерабочее время в «Шахту с привидениями» и включить свет в тоннеле, чтобы он смог рассмотреть провода и пружины, рычаги, включавшие аудиозаписи, падающих с потолка скелетов и встающих из гробов мертвецов, или просил устроить ему экскурсию по Яслям и рассказать о каждом из экспонатов в стеклянных банках. Я сама не раз сопровождала его, стесняясь и изнывая от скуки, в бесконечных походах от одного шатра к другому, отвечала на его нескончаемые вопросы, пока он с детским восторгом рассматривал папин маленький цирк с его клоунами-акробатами, дрессировщиками собак, жонглерами и воздушными гимнастами.

В шатре шпагоглотателей Сандерсон сосредоточенно смотрел представление, а потом задавал вопросы.

Когда к цирку присоединились мотоциклисты с аттракционом «Башня смерти», он часами наблюдал за их тренировками, перегнувшись через край гигантского металлического цилиндра. Заткнув уши кусочками пенопласта, он смотрел как завороженный на бесстрашных наездников на ревущих машинах, сражавшихся с силой тяжести.

Он знал наизусть весь репертуар близняшек и мог спеть их самую сложную и популярную песню «Была она барменшей с ожесточенным сердцем», ни разу не сфальшивив.

Разумеется, он запомнил все нюансы представления Арти. Он приходил задолго до начала и наблюдал, как наполняется зал. Первыми являлись Допущенные на разных этапах освобождения. Безрукие и безногие ложились в опилки перед Священным аквариумом. Только безногие располагались в первом ряду трибун, выставив напоказ перебинтованные культи. За ними сидели новообращенные. Одетые в белое, они с гордостью демонстрировали друг другу свои повязки. Выше располагались обычные зрители, еще не вкусившие благодати: целые и невредимые новички, любопытствующие зеваки, насмешники и зубоскалы, единичные репортеры – все, кому не терпелось увидеть Артуро, Водяного человека, призывавшего отбросить привычную жизнь и обрести запредельную святость. Сандерсон чертил схемы иерархических структур и вечно что-то писал в своих карманных блокнотах.

Но из всех увеселений, чудес и диковин «Фабьюлона Биневски» Норвалу Сандерсону особенно нравился один артист, появившийся в цирке совсем недавно. Он выступал в самом маленьком из шатров, стоявшем рядом с огромным шатром Арти. Представление было, наверное, наименее зрелищным за всю историю существования цирка. И хотя Сандерсон вечно расспрашивал об этом артисте и деталях его выступлений, он не хотел с ним знакомиться и беседовать лично. «Некоторые тайны, – говорил он, по обыкновению растягивая слова, – должны оставаться тайнами». Я никогда не возражала, если Сандерсон отвлекал меня от дел – например, от продажи билетов или очистки туалетных баков, – чтобы я составила ему компанию на просмотре «невероятного лассо мистера Форда». Мне тоже нравился мушиный ковбой.

Друзья называли его Си-Би Фордом. Это был лысый пузатенький коротышка, который заправлял джинсы в ярко-красные ковбойские сапоги с острыми носами и трехдюймовыми каблуками. Он был добродушным, спокойным, хотя и любил пошутить. Его пухлые руки отличались невероятным проворством и ловкостью, и его совершенно не привлекало артурианство с его десятиной в виде отпиленных частей тела. От Арти ему хотелось лишь одного: чтобы его приняли в цирк и выделили место для выступлений.

– Твое грандиозное шоу и мое маленькое представление, – сказал он Арти в самом начале, – они одного поля ягоды.

У Форда был талант ловить и стреноживать мух. Он говорил, что выучился этой премудрости на Шетландских островах, где разбитные девицы, изнывающие от жажды, готовы пройти тридцать миль по болотам, чтобы хряпнуть дешевого пива в баре и посмотреть на огни поста береговой охраны.

– Все эти девицы, – смеялся Форд, – мечтали попасть в Америку, так что нашему брату надо было держать ухо востро. Они прямо спали и видели, как какой-нибудь янки затащит их к себе в постель, а потом их папаша потащит его к алтарю, как какого-нибудь барана.

Жизнь там унылая, скучная, рассказывал мистер Форд, заняться особенно нечем, разве что ловить мух, которых там было в избытке. Он узнал много интересного о мухах от старого боцмана, сбежавшего в море с какого-то тухлого мясокомбината в Небраске.

– Муха, – говорил мистер Форд, раскачиваясь на каблуках и теребя в пальцах серебристые застежки подтяжек, – подобна маленькому вертолету. – Он вытаскивал из кармана лассо и принимался раскручивать его над головой, вполне убедительно изображая кружащую муху. – Думаю, матушка вам говорила не раз, что муху легче поймать на мед, чем на уксус. Но мы-то знаем, что́ мухи любят больше всего!

Он протягивал свободную руку к застеленному бархатной скатертью столику и эффектно снимал серебряную куполообразную крышку с неглубокого подогреваемого блюда. Свечи под ним вздрагивали огоньками, и зрители прыскали со смеху при виде дымящейся кучи дерьма на изящном серебряном блюде.

Си-Би Форд был очень разборчив в сортах дерьма, которое использовал на выступлениях.

– Коровий навоз, – однажды признался он по секрету, – мне не подходит. Да, он хорошо привлекает мух, но его не видно из зала. Свежий коровий навоз слишком жидкий, его не уложишь кучей на блюдо. Сухие коровьи лепешки можно навалить горкой хоть до луны, однако мухам они не особенно интересны. Свежий конский навоз мухам нравится, да, но совершенно не впечатляет зрителей. Конский навоз многим даже приятен. Практически каждый, кого ни спроси, скажет, что он не воняет, а пахнет чем-то домашним, уютным. А наша задача – потрясти публику. Чтобы если дерьмо, так дерьмо. Без дураков. Свиной навоз тоже не вариант. Тут все зависит от корма. Свиной навоз может быть жидким, а может быть твердым. Но меня, если честно, мутит от запаха. Просто воротит. Так что я с ним не работаю. Значит, у нас остается два варианта сценического дерьма: собачье и человеческое.

Лассо вертелось над блюдом с дымящейся кучей, смешки в зале стихали, и Си-Би Форд продолжал свою лекцию. Он прекрасно рассчитывал время, не давая публике заскучать. Он говорил, крутил лассо, и вскоре к блюду слетались мухи.

– А вот и первая гостья… Вот что значит свежая приманка, – говорил он.

У него за сценой стоял большой ящик, затянутый плотной сеткой. В ящике сидели мухи: синие мясные мухи, крупные и медлительные. С ними было легко работать, и их было хорошо видно и слышно даже с задних рядов. В определенное время мальчик-помощник, прятавшийся за сценой, приоткрывал дверцу ящика, и мухи медленно выбирались наружу, одна за другой. Пяти-шести было достаточно. Очень скоро к подсадным мухам присоединялись обычные, и мистер Форд убирал лассо в карман. Он приглашал из зала на сцену хихикающую девушку – непременно с длинными волосами, – чтобы она ему помогала.

Поимка самой первой мухи всегда сопровождалась большой суматохой. Мистер Форд носился по сцене, как бешеный конь, размахивал руками, чуть не врезался кулаком в кучу дымящегося на блюде дерьма. Он заставлял девушку-ассистентку махать руками и гнать мух на него, и все это время не переставал просвещать публику в различиях и сходствах между мясными, навозными и цветочными мухами, пока зрителям не начинало казаться, будто он никогда не поймает эту несчастную муху. Но они все равно хохотали и с нетерпением ждали, когда же мистер Форд все-таки вляпается рукой в кучу дерьма.

А потом как-то вдруг муха оказывалась у него в кулаке, и он подносил кулак к микрофону, чтобы зрители слышали жужжание. Мистер Форд дул на кулак, бешено тряс рукой, «чтобы слегка оглушить нашу мушку», резко дергал запястьем и швырял муху на стол.

– Она малость контужена, но очень скоро придет в себя, так что нам надо действовать быстро, пока она не очнулась.

Он подзывал к себе длинноволосую помощницу, быстро выхватывал из кармана маленькие острые ножницы и отрезал у девицы один волосок. Обычно девчонки и пикнуть не успевали.

– Завяжем тут затяжной узелок и стреножим нашу малышку.

Скользящая петля из волоса охватывала лапку оглушенной мухи и затягивалась в узелок. К свободному концу волоска мистер Форд прикреплял клейкой лентой маленькую светящуюся бумажку. Пока первая муха приходила в себя, мистер Форд успевал изловить еще пять. Теперь он проделывал это легко и просто, словно собирал виноград. Со всеми мухами он поступал так же, как и с первой, уверяя растерянную, разрумянившуюся ассистентку, что с такими густыми, роскошными волосами она может пожертвовать шестью волосками, чтобы укротить полдюжины диких зверюг.

Все это происходило буквально за три минуты, и вот уже стайка слегка ошарашенных мух летела, пьяно шатаясь в воздухе, над зрительным залом, волоча за собой крошечные бумажки с надписями: «ЕШЬТЕ У ДЖО» или «ДОМАШНИЕ ОБЕДЫ».

Зрители выходили довольные. Каждый раз среди публики находилась компания молодых людей, которые брали на себя задачу переловить всех нагруженных мух или просто прихлопнуть, если те присаживались отдохнуть. И каждый раз находился ребенок, которому было жаль несчастных мушек, и он пытался поймать одну живьем, чтобы спасти ее от верной смерти, забрать домой в коробочке из-под попкорна и окружить теплом и заботой после всего, что ей пришлось пережить.

Два месяца Норвал Сандерсон путешествовал с цирком во взятом напрокат фургоне. Потом он нас оставил и взял в издательстве отпуск за свой счет. Поехал домой в Уэст-Пойнт, штат Джорджия, как он потом рассказал, чтобы повидать престарелую мать и спокойно подумать. Он пробыл дома около месяца. Каждый вечер Сандерсон расчесывал длинные, тонкие волосы матери, а когда она ложилась спать, он еще долго сидел на крыльце с бутылкой виски. Затем он вернулся в «Фабьюлон». Арти был уверен, что его привлекает артуризм. Лил считала, что Сандерсон собирается написать биографию Арти, но интуиция мне подсказывала, что отчасти Сандерсон вернулся из-за мушиного ковбоя, как бы странно это ни звучало.

Норвал догнал нас в Небраске, неподалеку от Огаллалы. Он постучался в фургон Арти во время завтрака. Тот выпустил изо рта соломинку, через которую пускал пузыри в апельсиновый сок, и улыбнулся Норвалу. Я продолжала резать ветчину у него на тарелке.

Норвал подошел к плите, налил себе кофе, поднял чашку, салютуя Арти, и поставил ее на стол, не отпив ни глотка.

– Я тебе кое-что притащил. – Его ироничный ленивый голос звучал так же, как и прежде. Он достал из кармана небольшую узкую банку из темно-зеленого стекла, чем-то плотно заполненную. – В знак моего глубочайшего уважения. – Сандерсон усмехнулся и поставил банку на стол рядом с тарелкой Арти.

Распухшая штуковина прижималась к стеклу изнутри. Штуковина, покрытая редкими короткими темными волосками. Норвал вновь усмехнулся и расстегнул кожаный ремень на фланелевых брюках. Брюки упали вниз до колен, явив миру свободные шелковые семейные трусы.

– Прошу прощения, мисс Олимпия, – насмешливо промолвил он, запустил большие пальцы под резинку трусов и резко дернул их вниз. Потом приподнял подол накрахмаленной белой рубашки. Его вялый пенис с обрезанной крайней плотью свисал с совершенно плоского паха, иссеченного шрамами.

– Швы почти полностью растворились, но я так и хожу враскоряку, – пояснил Сандерсон.

Арти хохотнул и кивнул:

– Только не думай, что это даст тебе преимущество перед другими новообращенными. Тебе все равно нужно принять базовый минимум по пальцам, и только потом можно будет рассчитывать на какую-то роль в этом большом спектакле.

Сандерсон резким движением поднял брюки и покачал головой в насмешливом огорчении.

– Я отрезал себе яйца ради этого человека, и вот благодарность.

– Каждому надо с чего-нибудь начать, – заявил Арти.

Я наколола на вилку кусочек ветчины и поднесла к его рту. Сандерсон стоял, прислонившись к плите, пил кофе и развлекал нас светской беседой. В частности, рассказывал, как искал хирурга, который согласится провести ампутацию.

– В конце концов я нашел восьмидесятилетнего доктора, ни много ни мало – Великого Мудреца местного отделения Ку-клукс-клана. Сказал ему, будто бы моя мама призналась на смертном одре, что у нее был роман с сезонным собирателем орехов, и мой настоящий отец – окторон и к тому же католик и коммунист. Пожилой джентльмен сразу же согласился провести операцию. Он похлопал меня по плечу и произнес: «Да, ты все правильно делаешь, сынок, а то гореть бы тебе в аду, если бы ты вздумал передавать дальше эту грязную кровь».

Когда Сандерсон ушел отгонять свой фургон в лагерь Допущенных, Арти расхохотался в голос. Он протянул плавник и придвинул зеленую банку поближе. Он уткнулся носом в стекло, перевернул банку другим боком к себе, потом откинулся на спинку стула и сморщил лоб.

– Козел? Или теленок? – спросил он, обращаясь к зеленой банке. – Может, жеребенок или крупный пес?

Я покачала головой:

– Вы оба чокнутые.

Арти посмотрел на меня.

– Это не его яйца.

Такого я не ожидала. Я наклонилась поближе к банке, чтобы рассмотреть ее содержимое внимательнее.

Арти похлопал плавником по крышке:

– Один из репортеров, который к нам приезжал после первой статьи в «Тудэй», хорошо знает Норвала Сандерсона. Он мне все рассказал. Сандерсону оторвало яйца, когда он подорвался на мине. В Северной Африке. Лет пятнадцать назад.

– Что ж ты его не поймал на вранье? – Моя голова словно заледенела изнутри.

– Он думает, я ничего не знаю. Наверное, намазал йодом старые шрамы, чтобы они выглядели свежими. Это даже трогательно. Дадим ему свободу действий… ну, относительную свободу, и посмотрим, что он замышляет. А ты держи рот на замке́.

– Он тебе нравится.

– Он забавный.

Выдавая себя за обращенного, Норвал нисколько не изменил свои прежние привычки. Также в нем не наблюдалось даже намека на трепетное благоговение. Он по-прежнему усмехался, проявлял любопытство, делал записи и расспрашивал все, что движется и умеет говорить. Однако именно Норвал придумал будку Трансцендентального опарыша. Арти рассмеялся и дал добро. Таким образом, у Сандерсона появился скромный доход, и его маленький бизнес позволял ему держаться поближе к Арти. Будка была совсем крошечной, но стояла на видном месте между шатрами Арти и мушиного ковбоя. Это простенькое предприятие оказалось неожиданно популярным. Сандерсон забирал у доктора Филлис ампутированные части тел, нарезал их на маленькие кусочки и раскладывал по банкам объемом в полпинты. Ферма опарышей не требовала практически никаких трудозатрат. Сандерсон развешивал на улице на крюках ампутированные беспалые кисти и стопы и оставлял их на несколько дней, а потом собирал личинки. Один опарыш с запасом гарантированно освященной пищи на весь срок жизни стоил пять долларов. Если личинки превращались в мух прежде, чем Сандерсон успевал продать их, мухи переходили к мушиному ковбою по доллару за дюжину.

Каковы бы ни были его намерения, Сандерсон остался с нами. Он сменил твид на саржу. Сдружился с Си-Би Фордом. За два года расстался всего с четырьмя пальцами – по два на каждой ноге, – и каждый свой палец добросовестно закатал в банку с опарышем и продал по обычной цене.

Глава 17

Попкорновый сутенер

В тот вечер за ужином близняшки считали маленькие помидорки в салатах друг друга, и папа вдруг объявил, что теперь у них будет свой собственный, отдельный фургон, «как у Арти». Лил пришла в ужас. Им всего восемнадцать, они еще маленькие, чтобы жить отдельно от папы с мамой, даже если их фургон будет стоять рядом с родительским. Огнеглотатели проникнут к ним под покровом ночи, изнасилуют и все такое. Лил отчего-то ужасно боялась огнеглотателей и шпагоглотателей. При одной только мысли о беззащитных близняшках во власти этих коварных чудовищ ее бросало в жар.

– Когда они были еще совсем крошками, и пытались отползти друг от друга, и путались в собственных ногах и руках, я сказала себе: «Будь проклят тот, кто отберет их у меня!»

Ифи испуганно заморгала, но Элли была абсолютно спокойна.

– Ладно, мы переедем, – произнесла она. – Я знаю, это идея Арти. Он что-то задумал. Но мы все равно переедем.

Близнецы заказали по почте ковры, обои цвета морской волны, голубые шторы на окна, мебель и блестящую ванну изумрудного цвета. Свою спальню с огромной кроватью они обставили в приглушенных розовых тонах.

В честь моего пятнадцатилетия мама переселила меня в старую комнату близнецов в семейном фургоне. Иногда я там сидела, однако спать продолжала в шкафчике под кухонной раковиной, потому что большая, открытая кровать пугала меня и казалась такой же пустой и огромной, как равнины Техаса.

Теперь близнецы жили отдельно, но на завтрак, обед и ужин приходили за общий стол в семейном фургоне.

– Видишь, Лил, – однажды вечером сказал папа, когда близняшки сидели на полу в гостиной и наматывали на маленькие картонки мамины нитки для вышивания, – они как будто и не переехали.

– Кто переехал? – удивилась мама.

Элли схватила меня за рукав и посмотрела своим выразительным взглядом «сделай, как я говорю, а не то…».

– Оли, не в службу, а в дружбу.

Ифи ласково взяла меня за свободную руку и проговорила с отчаянием:

– Нет, Оли, не надо! Я не хочу!

– Что надо сделать? – Я почему-то разволновалась.

Элли протянула мне белый конверт:

– Отнеси его к судейской трибуне.

Ифи попыталась отобрать у нее конверт, но не смогла дотянуться.

– Элли, я с тобой поссорюсь! Совсем поссорюсь! Перестану с тобой разговаривать!

– Передай одному из судей. Его зовут Димер, – продолжила Элли, отмахиваясь от Ифи. Она вложила конверт мне в руку. – Ты его сразу узнаешь. Он очень высокий и почти полностью лысый. У него на пиджаке карточка с именем. Отдай ему конверт и беги прочь. Ничего ему не говори. Не дожидайся ответа.

Ифи закрыла лицо руками. У нее побелели ногти. Она не плакала, просто пряталась. Я стояла, сжимая в руке конверт, и смотрела на длинные, тонкие пальцы Ифи, закрывавшие все лицо.

Я прошла через парк аттракционов и сквозь дым барбекю на лужайке для пикников, начинавшейся сразу за парком, где ряды легких раскладных стульев трещали под толстозадыми зрителями, собравшимися посмотреть коронацию Мисс Маслобойни, или Сыроварни, или чего-то еще.

Я действительно сразу узнала этого человека на судейской трибуне. Совсем молодой, хоть и лысый. С виду – школьный учитель литературы. Он стоял рядом с тремя толстыми тетками и пожилым коротышкой с огромным пузом, который что-то кричал в микрофон. Я обошла трибуну и поднялась по лесенке, оцарапав локоть об искривленную фанерную стенку. Думаю, меня было не видно со стороны зрителей. Шагнула к этому Димеру, прикоснулась к его бледной влажной руке, увидела, как ко мне обернулось длинное лицо с удивленно распахнутыми глазами. Я вложила конверт ему в руку, развернулась и бросилась прочь со всех ног.

Я увидела этого худого высокого человека еще один раз, в лунном свете у фургона близняшек, в три часа ночи. Я наблюдала за дверью Арти, и вдруг дверь близняшек открылась, и я заметила, как он выходит наружу. Он был в том же костюме, что и днем. Выглядел он усталым. Дверь за ним тихо закрылась. Я застыла на месте, мысли вихрем неслись в голове. Значит, в том конверте было приглашение. Ух ты! Когда у меня будет свой жилой фургон, ко мне тоже станут ходить нормальные парни.

Иногда мне кажется, что мировоззрение Биневски задержало в развитии мою способность взаимодействовать с внешним миром. Мы были очень близки как семья. Держались друг друга и не нуждались больше ни в ком. Наши контакты с нормальными за пределами цирка были краткими и отрывочными – обрывки нечаянно подслушанных фраз, никак не связанных с нашей жизнью. Люди со стороны представлялись мне не совсем настоящими. Я к ним обращалась исключительно ради того, чтобы завлечь на представления. Как дрессировщик тюленей, я использовала разные интонации, чтобы уговаривать или командовать. Мне даже не приходило в голову, что с ними можно разговаривать по-человечески. Уже теперь, задним числом, мне представляется, что тот человек, вышедший от близняшек, был смущен и расстроен. Но тогда я испугалась, что Элли добилась своего и в результате ее убили.

Он пошел прочь и увидел меня.

– Ты передала записку. – Его голос прозвучал спокойно и ровно, но немного рассеянно, словно он только проснулся. – Это было так странно. – Он кивнул в сторону двери в фургон близняшек. – Кажется, я сделал что-то не то. Так было… нельзя. Одна из них не хотела. Она плакала и царапала меня ногтями. А вторая… вторая хотела.

Он медленно покачал головой, сунул руки в карманы пиджака и двинулась прочь. Я осталась на месте. Стояла и слушала, как затихает эхо его шагов.

Я подумала, что он прикончил близняшек, но у меня уже имелся печальный опыт спасения Арти от «убийц», и я решила не пороть горячку. Сначала надо увидеть трупы и только потом поднимать тревогу. Дверь была не заперта.

В душе шумела вода, но он вполне мог перерезать им горло в ванной, поэтому я прижалась к двери и громко позвала близняшек. Воду закрыли, и дверь распахнулась.

– Чего тебе надо? – рявкнула Элли, закручивая на голове полотенце.

Ифи с красными, заплаканными глазами прикрыла полотенцем их пах.

– Тот человек… он только что вышел… я подумала…

Ифи подняла голову. Она была похожа на призрак убитого ребенка.

– Она продала нашу вишенку, – проговорила она сквозь слезы. – А я хотела ее поберечь!

– Чушь собачья, – фыркнула Элли.

Я пошла следом за ними в спальню и забралась на кровать, чтобы рассмотреть красные пятна на пепельно-розовой простыне. Близняшки достали из шкафа банный халат.

– А ты держи рот на замке́! – велела Элли. – Поняла, Оли?

– Конечно! О боже!

– И не лезь не в свое дело.

– Прекрати, Элли. Оли можно рассказать.

– Ей незачем знать.

В итоге они договорились до того, что я ничего никому не скажу, потому что, если скажу, Элли собственноручно выколет мне глаза раскаленной иголкой, и Ифи не сможет помешать ей, и сама Ифи будет молчать, поскольку виновата наравне с Элли. Они переругивались вполголоса, и это звучало почти задушевно и мягко, если не вслушиваться в слова. Близняшки достали из холодильника кувшин с лимонадом, взяли три бумажных стаканчика, и мы все вместе прошли в гостиную и уселись там на ковре цвета морской волны.

– Это было приятно? – спросила я. – Или больно?

– Ну, да, – пожала плечами Элли.

– Это было ужасно, – поморщилась Ифи.

– Я думала, крови будет больше.

– Я думала, он не сразу уйдет. Ты напугала его своими рыданиями.

– Судя по вашим словам, это не так уж приятно.

– Рыжие говорят, что потом будет лучше.

– Как ты считаешь, ему понравилось? Ужасно, если ему не понравилось! Может, он потому и сбежал так вот сразу? Жаль, если не понравилось. Тем более что человек отдал деньги.

– Деньги? – удивилась я. Только теперь до меня дошел смысл слов Ифи, когда она сказала, что Элли «продала» их вишенку.

– Ну, да. – Элли запустила руку под диван и достала конверт, тот же самый, который я относила днем на судейскую трибуну.

Оказалось, что этот Димер подходил к ним еще вчера, после их представления. Спросил, можно ли заглянуть к ним в гости, когда он закончит судейство на конкурсе красоты.

– Он школьный учитель?

– Мы не знаем, чем он занимается. Он был вежливым. Даже ласковым. Я решила, это хорошая кандидатура для первого раза. Похоже, он человек небогатый, так что я написала в записке «пятьдесят долларов». И чтобы он пришел после закрытия.

– Я не хотела его обидеть. Просто у меня тоже есть чувства, а он так тяжело навалился, и было больно.

– Ифи, послушай. Он все равно бы не стал с нами нежничать после всего. Им никогда не захочется нас обнять и сюсюкаться с нами, когда все закончится. Они всегда буду вскакивать с постели как только, так сразу, и бежать прочь, застегивая штаны на ходу.

Ифи смотрела на свои руки, нервно теребившие пояс халата, и это было так похоже на маму, что я не могла отвести взгляд.

Элли заглянула в конверт и нахмурилась:

– Может, тут я сглупила. Наша девственность наверняка стоила дороже. Может быть, надо было устроить аукцион. Кто больше предложит. Хотя… еще можно устроить. Сделаем все по уму. Напечатаем листовки. Запустим рекламу: «Утонченный чувственный опыт: две женщины – один интим!»

– Арти взбесится. Лопнет от злости, – тихо проговорила Ифи.

Я смотрела на нее, такую красивую, и ненавидела лютой ненавистью.

– Ему плевать, – возразила я. – Он сам занимается тем же.

– Арти? – Их голоса слились в гармонии искреннего потрясения.

– За деньги?

– Ну… – Теперь я смутилась, застигнутая врасплох. – Вряд ли он заставляет их ему платить, но… я не знаю. Может, он сам им платит?

– Кому?

– Всем этим девицам, которые ходят к нему по ночам.

Ифи напряглась, ее лицо окаменело. Элли расхохоталась.

– Нормальные девушки? – произнесла Ифи, не разжимая губ.

– Да. Все из себя расфуфыренные.

– Арти, святой проповедник! – Элли аж прослезилась от смеха.

Я подумала, что она неплохой человек. Совсем не плохой. Но я знала, что Ифи больно, и радовалась тому, что ей больно, и мне было стыдно за это злорадство. Да, Арти мне не достался. Однако он не достанется и ей тоже. И у меня было одно преимущество. Я хотя бы могла с ним работать и находиться при нем. Этого Элли никогда не позволит сестре. Я решила, что мне нравится Элли. Она и вправду хорошая.

Элли обернулась ко мне:

– Мама с папой знают?

– Не говори глупостей.

– А ты давно знаешь?

– Несколько месяцев.

Элли мне улыбнулась. Ифи вдруг расслабилась:

– Элли, только пусть они будут не старыми и не толстыми. Давай не будем со старыми или толстыми, ладно?

Порой, когда я просто смотрела на Ала или Хрустальную Лил, мне хотелось схватить монтировку и стукнуть их по голове. Не для того, чтобы убить, а чтобы разбудить. Папа расхаживал с важным видом, мама все глубже и глубже погружалась в себя, оба витали в своих облаках и утратили всякую связь с реальностью, как я ее понимала. Наверное, мне хотелось, чтобы они защитили меня от всех горестей и обид, от разрушительной муки ревности. Я мечтала вернуться в детство, где мама и папа были большими и сильными и могли уберечь меня от моей собственной злобы.

Порой, когда мама обнимала меня, целовала в лысую макушку и называла своей милой голубкой, я с трудом сдерживала тошноту. Милой голубкой я была только во сне, да и то не всегда. Я до сих пор задаюсь вопросом: а что сделала бы Лил, если бы я нашла в себе силы все ей рассказать? Наверное, она сумела бы мне помочь. Возможно, она сумела бы нас спасти.

Я не понимала, какие цели преследует Элли, пустившись в разврат, но радовалась, потому что грязь липла и к Ифи. Я не знала, к чему стремился Арти, расставляя свои религиозные ловушки, но я была счастлива, что у него всегда есть работа для меня.

Арти в аквариуме. Мечется от одной прозрачной стены к другой, лучи прожекторов бьются в его блестящее тело, свет преломляется во вспененных пузырьках воздуха, весь аквариум кипит светом, будто в пламени, а потом Арти вдруг замирает в четырех футах от дна, охваченный мягким золотистым свечением. Арти общается с публикой. Его голос гремит в динамиках. Он говорит, и ему отвечают, он говорит, и люди в зале рыдают, он говорит, и они выкрикивают его имя, он говорит, и зал содрогается от их воплей и топота.

Арти в мототележке для гольфа. Машет плавником толпе с другой стороны сетчатого ограждения. Арти работает, запершись у себя в фургоне. Арти принимает гостей, а я прячусь в соседней комнате, в помещении охраны с зеркальным окошком, сижу там, затаившись, с глупым крошечным пистолетом в руке, на всякий случай. Арти в окружении книг. Арти читает, что-то бормочет в радиотелефон. Арти читает в дороге, в Аризоне и в Нью-Мексико, читает внимательно, не отрываясь от книги, не замечая того, что водитель его фургона последние несколько сотен миль мучается с убитой коробкой передач, потому что еще раньше у машины отказали тормоза.

Арти в ду́ше после представления, серый от гложущих его мыслей. Арти лежит на полу душевой, я растираю его мочалкой, его глаза плотно зажмурены, лицо застывшее и недовольное.

Ифи решила, что если я буду и дальше носить записки их потенциальным клиентам, то со временем обязательно проболтаюсь Арти. У близнецов появился собственный телефон. Также они привлекли для своих темных дел учителя музыки, Джонатана Томаини, который сначала наотрез отказался. Как можно?! Он музыкант! Работник искусства! Не сутенер! Он торжественно объявил, что сейчас же пойдет и расскажет все Алу.

Как ни странно, но именно Ифи объявила ему сладким сахарным голоском, что в таком случае им придется сказать, что он их изнасиловал, и угадайте с трех раз, кому поверит папа. Томаини сразу заткнулся, и Элли провела с ним краткий инструктаж. Джонатан со страдальческим видом улегся на синий диван, признавая свое очевидное поражение, и стал внимательно слушать.

– На самом деле, всех мужчин в зале интересует только одно, – произнесла Элли. – Они, может, не говорят это вслух, если только совсем не пьяны или не идиоты по жизни, но им всем хочется знать, как мы занимаемся сексом. В какой позе и с кем. Многие представляют, как бы они с нами трахались. И я подумала, почему бы не использовать их любопытство для своей выгоды? Им плевать, что я играю на низком, а Ифи – на высоком регистре, им плевать, нравится нам один сорт мороженого или разные. Они задают идиотские вопросы, но по-настоящему их интересует только одно. Они слушают, как мы играем сонаты, и представляют себе наши позы в постели. И среди них найдется немало таких, кто готов хорошо заплатить, чтобы удовлетворить любопытство. В качестве компенсации за труды ты получаешь десять процентов с выручки. Неплохая прибавка к жалованью, согласись. Будет чем подсластить пилюлю.

– Десять процентов? – нахмурился он.

– Десять, – кивнула Элли.

– Не маловато?

– Даже многовато. Мы берем дорого. Минимум – тысяча долларов за два часа, а если кому-нибудь захочется каких-то изысков, это будет за дополнительное вознаграждение.

Томаини не смог скрыть удивления:

– Я не думал, что вы нуждаетесь в деньгах. Мне казалось, вы всем обеспечены, и вы всегда собираете полные залы.

Элли улыбнулась:

– С нашими ценами вряд ли к нам выстроится очередь из желающих.

– К нам пойдут только те, кому действительно интересно то, что мы предлагаем, – пояснила Ифи.

Глава 18

Мешкоголовый

У Арти всегда была очень хорошая кожа – чистая, гладкая, без единого прыщика или фурункула. Он утверждал – и, возможно, был прав, – что так и должно быть, когда проводишь столько часов в сильно хлорированной воде.

– На мне не выживет даже чесоточный клещ, – говорил он.

Когда мы с близняшками и Цыпой подхватили лишай от детеныша леопарда, купленного Хорстом по дешевке в каком-то зверинце, Арти не заразился и держался от нас подальше, пока мы все не вылечились.

Но иногда в его аквариуме появлялась какая-то странная склизкая мшистая плесень, неубиваемая хлоркой. Обычно она начиналась с крошечных пятнышек на стекле за насосом и быстро распространялась. Она жила даже на Арти. Кому как не мне это знать, ведь я помогала ему мыться в душе после выступлений. Я всегда хорошо растирала его мочалкой, хотя он этого не любил, так как боялся щекотки, и нередко случалось, что во время мытья мы пропускали нижнюю часть мошонки, где ему было особенно щекотно. Когда аквариум зацветал зеленой плесенью, она поселялась и на мошонке Арти, в нижней, самой труднодоступной части. Мне приходилось тереть там щеткой, чтобы снять этот гадкий зеленый налет.

Я не любила просить Цыпу о помощи. Арти это возмущало, да и я чувствовала себя совершенно никчемной и ни на что не способной рядом с Цыпой, который все делал быстрее и лучше. Но в тот вечер Арти был особенно беспокойным. Он вертелся, вопил и даже пытался укусить меня, не давая подобраться со щеткой к его интимным местам. Я тоже злилась и уже собиралась плюнуть и бросить щетку, но тут дверь открылась, и в душевую заглянул Цыпа.

– Оли… – начал он, но я не дала ему договорить.

Я подскочила к нему, схватила за руку и затащила в душевую.

– Убери плесень с яиц Арти! – крикнула я.

– Там пришел человек, – сообщил Цыпа. – Он мне не нравится.

Арти раздраженно барахтался под струей горячей воды и смотрел на нас волком.

– Сперва сделай дело, а потом будешь переживать за какого-то там человека!

– Она прямо под яйцами, в складках кожи, и за мошонкой, почти у задницы, – произнесла я.

Цыпа посмотрел на Арти. Тонкая струйка зеленоватого дыма – почти невидимая – поднялась от паха Арти и собралась в легкое облачко, зависшее низко над полом.

– Что мне с ней делать? – спросил Цыпа.

– Спусти в унитаз, – ответила я.

– Нет! – рявкнул Арти. – Она может остаться на стенках и опять перекинуться мне на задницу.

– Хорошо, – кивнул Цыпа.

Облачко зеленоватого дыма уплотнилось до размеров горошины и заплясало в воздухе. Я засмеялась:

– Положи ее в шкаф доктора Филлис, где у нее хранятся трусы.

Цыпа повернулся ко мне:

– Оли, послушай…

– Убери эту гадость! Выкинь куда-нибудь! Хоть в океан! Главное, чтобы подальше отсюда! – Арти закрыл кран и принялся выбираться из низенькой ванны, опираясь подбородком о край.

Я помогла ему выйти из ванны и набросила на плечи полотенце.

Цыпа прислонился спиной к двери, скрестил руки на груди и произнес с очень серьезным видом:

– Арти, тот человек хочет с тобой побеседовать, но мне кажется, лучше не надо.

Арти усмехнулся и принялся вращать плечами под полотенцем.

– Он пишет записки, – добавил Цыпа. – Говорить он не может, и у него нет лица.

– Да ну, – усмехнулся Арти.

– Сегодня он был на обоих твоих представлениях, потом пошел побеседовать с Хорстом. Хорст говорит, он расспрашивал о близнецах, маме и Оли и утверждал, что уже с вами встречался.

Арти убедился, что я взяла пузырек с маслом, открыл дверь плечом и выкатился из душевой. Забираясь на массажный столик, он велел Цыпе:

– Скажи ему, чтобы подождал. Приведи его ко мне через пятнадцать минут, а потом спрячься в комнате охраны и не спускай с него глаз. Он какой? Крупный?

– Крупный. Но медлительный.

– Оли останется со мной. – Арти растянулся на массажном столе в ожидании, когда я начну растирать его маслом.

Цыпа страдальчески сморщился – ему явно не нравилось распоряжение Арти, – но развернулся и молча вышел наружу. Спрессованная горошина плесени поплыла следом за ним, как щеночек.

Арти в бордовом бархатном халате сидел в большом кресле и пил тоник через соломинку, когда Цыпа привел к нему посетителя. Человек был высоким, одного роста с Алом, но очень худым. Он остановился в дверях, пристально глядя на Арти единственным глазом, и слегка согнул колени, видимо, изображая поклон. Его лицо закрывал лоскут плотной серой ткани, сверху заправленной под бейсболку, а снизу – за ворот рубашки. Наружу выглядывал лишь правый глаз.

– Мистер Богнер, – сказал Арти.

Я пододвинула гостю стул. Садился он медленно и осторожно, словно каждое движение причиняло ему неудобства. Мне вспомнилась сказка о скряге, у которого на макушке была глубокая ямка. Дождь наполнил ямку водой, и там поселилась золотая рыбка. Скряга ходил осторожно и спал сидя, чтобы из ямки не выплеснулась вода и он не лишился своего личного рыбного заповедника.

Человек с занавешенным лицом положил к себе на колени блокнот и ручку и выжидающе уставился на Арти. Я стояла рядом с его стулом и вертела в руках баллончик с паралитическим газом. Лампа над бюро зажглась, и я сделала шаг назад, чтобы не загораживать обзор Цыпе, наблюдавшему за гостем через зеркальное окошко.

Я вздрогнула, когда он резко склонился над своим блокнотом и принялся быстро писать. Потом вырвал страницу и протянул Арти. Я взяла у него листок и передала Арти. Большие печатные буквы читались легко. Вот что там было написано: «Рад новой встрече. Десять лет назад я стрелял в ваше семейство на стоянке у супермаркета». Человек сидел, наклонившись вперед, его единственный глаз с жадностью впился в нас с Арти. Его темно-синяя бейсболка была надета козырьком назад. Серая вуаль, подоткнутая под бейсболку с левой стороны, наводила на мысли о детской игре в «ку-ку». Ткань то вздувалась, то опадала в такт его шумному дыханию. Снизу она заправлялась под ворот рубашки и слегка провисала, как полупустой мешок. Это был человек с мешком на голове. Мешкоголовый.

Арти спокойно смотрел на него безо всякого выражения, и только глаза распахнулись чуть шире обычного. И, кажется, он не моргал. Он сидел, затаив дыхание. Я не смогла прочитать чувства Мешкологолового по его глазу. Глазное яблоко двигалось, свет бликовал на его влажной поверхности, но вокруг не было складочек кожи, которые придавали бы выражение взгляду. Я стиснула в кулаке баллончик с газом и вдавила каблуки в ворс ковра.

Арти медленно выдохнул и проговорил полушутливым, чуть ли не дружеским тоном:

– И зачем же вы с нами так?

Мешкоголовый моргнул и вновь склонился над блокнотом. Исписал лист до конца, вырвал его, протянул мне и стал писать дальше. На листке было написано: «У меня все валилось из рук – сперва апельсины, а потом и вся жизнь. Жена и дети меня не уважали. Я не хотел сидеть дома по выходным. Брал отцовскую винтовку и ездил в лес. Но не охотился. Просто сидел у костра, чистил винтовку, пил пиво».

Само заседание суда Верн помнил плохо. Помнил, как его задержали и привезли в участок. Там его сфотографировали и сняли отпечатки пальцев. Его поразило, как это уныло и скучно. Наверное, надо было сопротивляться, кричать или плакать – что угодно, лишь бы придать этим тупым процедурам какой-то смысл. Но он слишком устал и, глядя на людей в форме, исполнявших свои обязанности, подумал, что ни к чему лишний раз их беспокоить. «Кто знает, как оно у них дома. Может, им тоже непросто», – подумал Верн. Сидя в одиночной камере предварительного заключения, он решил, что не надо себя изводить, ведь теперь все равно ничего не исправишь. Он улегся на койку и попытался собраться с мыслями. На второй день к нему пришел человек, назвавшийся адвокатом Эмили. Жена подала на развод.

Суд прошел как-то сумбурно и скучно. Верн запомнил аккуратно одетую старушенцию с резким, скрипучим голосом. Она сидела рядом с судьей. Верн запомнил ее слова: «…Я бы сказала, что это был правильный, человечный порыв к милосердию. Я понимаю и разделяю его чувства. Я бы сказала, что человек действовал из благих побуждений».

Предъявленные обвинения привели Верна в замешательство. Его пытались убедить, что он поступил неправильно, даже преступно, и в конечном итоге Верн сделал вид, будто поверил. Но он знал, что его наказывают за промашку. Они шли гуськом! В одну линию, друг за другом! У него был такой шанс… и он промахнулся!

Верну понравилось в окружной психбольнице. Его нисколько не огорчала стальная сетка на окнах. У него была отдельная палата и три комплекта зеленых пижам. Каждое утро Верн подметал пол у себя в палате, ел завтрак, который ему приносили на большом подносе, и ложился вздремнуть на аккуратно застеленной кровати. Когда он просыпался, метлы и подноса уже не было, и комната вновь становилась пустой и опрятной. Он много спал и сумел забыть почти все.

Через год Верн опять начал думать, хотя думать ему не хотелось. Он думал о детях. Когда он в последний раз видел Тедди и Брэнду, им было шесть и пять лет соответственно. Сначала он вспомнил их голоса, говорящие: «Папа». Ему представлялось, что его настоящее имя и есть Папа, а все остальные имена, которыми его называют люди, – либо прозвища, либо издевательства. Верн вспоминал, как видел в магазине свисток, и думал, что Тедди, наверное, понравится такой подарок. Нужно купить свисток и для Брэнды.

Однажды ему приснилось, будто он находится в самолете на высоте несколько тысяч футов, и ему надо спрыгнуть с младенцем на руках. Это был его ребенок. Верн прыгнул, рванул за кольцо, но парашют не раскрылся. Не раскрылся и запасной парашют. Верн падал быстро. Ветер свистел в ушах. Верн прижимал к себе ребенка как можно крепче, но ветер подныривал ему под руки, бился в него, и вдруг руки разжались, и ребенок стал падать сам, рядом, но вне досягаемости. Верн хватался за воздух, тянулся к нему. Ребенок падал чуть-чуть быстрее его самого. Ребенок был прямо под ним. Земля приближалась с бешеной скоростью. Верн знал, что ребенок упадет первым, у него на глазах, и это страшное знание поселится в нем на тысячную долю секунды, пока его самого не расплющит в кровавую кашу. Эта кошмарная секунда взорвалась болью внутри, и он с криком проснулся. Потом этот сон никак не шел у него из головы. Верн молился о том, чтобы сон приснился ему еще раз, но он будет падать быстрее, и ему дадут умереть первым.

С такими снами не шутят. Больше он Верну не снился и не отпускал его ни на минуту.

Эмили не отвечала на его письма. Он получил официальное письмо от ее адвоката, в котором ему «напоминали», что развод состоялся и ему категорически запрещено всякое общение с детьми. И вот тогда Верн и вспомнил уродов на стоянке у супермаркета. Их странные, перекрученные силуэты пустились в пляс у него перед глазами. Злые, жестокие, они только и ждали, как бы его обидеть. Он решил, что Тедди и Брэнда станут такими же злыми уродами, если их будет воспитывать Эмили.

Примерно в то же время мать Верна приехала навестить его, и ему вменили в обязанность каждый день проводить по несколько часов в общей комнате вместе с другими пациентами. Мама напомнила ему ту старуху в суде. Она не заговаривала о том, почему он здесь оказался. Она рассказывала о своей маленькой молочной ферме, которую создал отец Верна и оставил ей, когда умер. Сказала, что ей не хватает мужских рук. Да, она нанимала рабочих, но все они были те еще прохиндеи. Бестолковые и вороватые. Она сказала, что Эмили не разрешает ей видеться с внуками.

Верн ненавидел общую комнату. Ему хотелось быть одному. Потом он решил, что надо выписаться из больницы, и стал обращать внимание на то, что говорили врачи и медсестры.

Верна выпустили из больницы через три с половиной года. Мама встретила его в вестибюле, и они вместе вышли на улицу. Она усадила его в машину и привезла домой. На ферму, где он вырос. Миссис Богнер устроила Верну экскурсию по ферме и познакомила с рабочими. Была весна, работы в саду – непочатый край. Пока мама жарила курицу, Верн сидел за кухонным столом и чертил план огорода на листке, вырванном из блокнота.

Это было в четверг. На следующий день, в пятницу, миссис Богнер выдавала зарплату рабочим. В смысле денежных расчетов она была старомодной и платила рабочим наличными. Сразу после полуночи Верн встал с постели, надел коричневые штаны и рубашку, купленные матерью, сложил в большой бумажный пакет смену одежды и бритвенные принадлежности и вышел в коридор. Проскользнув мимо двери в спальню матери, он спустился по лестнице. Отец Верна хранил сейф с деньгами в ящичке под мучным ларем в кухне. Ключ от сейфа всегда висел на двери в кладовку в прихожей. Мать Верна не стала менять заведенный порядок.

Он подъехал к зданию начальной школы в 08.30 утра, в пятницу. Машина у матери была новой и весьма представительной. Верн сделал вид, будто читает газету. Он улыбался, наблюдая за тем, как в школу заходят детишки. Около девяти часов Верн начал волноваться. Может, они зашли через другой вход? Верн даже подумал, а вдруг они так изменились, что он их просто не узнал? А вскоре он их увидел. Они шли вместе, но явно ругались. Тедди толкнул Брэнду, а она топнула ногой и что-то крикнула. Верн опустил стекло. Он весь покрылся испариной. Голос дрогнул и вышел сдавленным хрипом. Дети его не услышали. Брэнда пыталась наступить Тедди на ногу и отобрать у него книжку. Тедди смеялся, держа книжку над головой, на вытянутой руке. Верн наконец обрел голос. Ему очень не нравилось, когда они ссорились. Всегда не нравилось.

– Тедди! Брэнда!

Они обернулись к нему с виноватым видом. Он снова успокоился. В конце концов, он прекрасно их знал.

– Папа? – произнес Тедди.

Брэнда, растерянная и непомнящая, удивленно взглянула на брата:

– Папа?

В «Диснейленде» было хорошо. Они ехали туда два дня, остановились в мотеле прямо напротив гигантского парка развлечений и провели там три дня, с утра до вечера. Верн был спокоен и счастлив. Дети слегка ошалели от восторга. Вечером, возвращаясь в мотель, они сразу падали спать. Сил не оставалось даже на то, чтобы смотреть телевизор. Когда они засыпали, Верн включал телевизор, выставив звук на минимум. Сидя прямо перед экраном, он смотрел новости, слушал, не скажут ли что о нем и о детях. Ни единого упоминания. Но Верн знал, что полиция ищет его. Он включал телевизор и долго сидел, глядя на спящих детей.

Когда они садились в машину, покинув мотель, дети не сомневались, что сейчас он отвезет их домой. Брэнда размахивала игрушечным крокодилом на палочке.

– Подарю его маме. Он ей понравится.

Тедди сказал, что подарит маме свою фотографию в гоночном автомобиле. Несколько дней Верн изворачивался, как уж, уходя от их вопросов. Теперь же он сделал глубокий вдох и объявил, что они скоро вернутся домой, но сначала посмотрят Большой каньон. Может, по пути покатаются на лошадях.

Они постоянно говорили о маме. Брэнда стала беспокоиться о школе. Они собирались пойти всем классом кататься на роликах, и она вдруг вспомнила, что пропустила поход. Она вышла из туалета на автозаправке вся в слезах. Верн подумал, что к ней приставал какой-то извращенец, и в ярости ворвался в женский туалет. Но там никого не было. Только потрескавшаяся штукатурка на стенах, влажный, чуть горьковатый запах, мокрые бумажные салфетки, разбросанные по полу. Когда он вернулся к машине, Брэнда рыдала на заднем сиденье, Тедди насмехался над ней, а сотрудник заправки – рыхлый, толстый подросток с красной промасленной тряпкой, торчавшей из кармана джинсов, – с подозрением поглядывал на них. Верн отдал ему деньги и сел в салон. Включил двигатель и обернулся к Брэнде:

– Почему ты плачешь? Что стряслось?

Брэнда разрыдалась еще сильнее, спрятав лицо в ладонях.

– Она скучает по Люси, ее подружке, – усмехнулся Тедди.

– Ну, ты это… – Верн выехал с автозаправки обратно на шоссе, едва не сбив урну и чуть не задев чей-то новенький мотоцикл на стоянке перед кафетерием.

Брэнда рыдала еще минут десять. Когда они остановились пообедать, Верн откусил сандвич, успел прожевать первый кусок и только потом сообразил, что смотрит прямо на огромный глянцевый плакат с изображением какого-то безногого, безрукого существа, похожего на раскормленного червя с лысым черепом и улыбкой до ушей. Вокруг него плавали рыбки, а волнистый голубой фон создавал впечатление, будто существо находится под водой. Внизу была надпись большими серебряными буквами. «ЕСТЬ ВОПРОСЫ? – поблескивали они. – СПРОСИТЕ У ВОДЯНОГО МАЛЬЧИКА!»

Он наверняка видел такие плакаты и раньше, как и красно-серебряные афиши с девочками-близнецами, разбросанные по всему побережью, по всем пустующим городкам. Да, он их видел, но не узнавал.

Но теперь он заметил, за окном придорожной закусочной – над автостоянкой, где расхаживали толстые девицы с маленькими детишками. Шли мимо и даже не замечали.

Вот тогда-то Верн все и решил, сменил направление и гнал два дня без сна и отдыха. Детишки притихли, встревоженные. Он тоже молчал, просто не мог говорить. В Реддинге зашел в магазин спортивных товаров, оставив детей ждать в салоне. Он вышел из магазина с длинной картонной коробкой, положил ее в багажник, уселся за руль и молча поехал дальше. Тедди и Брэнда вели себя хорошо. Не задавали вопросов. Не ссорились друг с другом. На автозаправках они ходили в туалет и не просили купить им колу. Когда они подъезжали к окошкам кафетериев для автомобилистов, дети произносили: «Шоколадное» или «С сыром, пожалуйста», – но очень тихо и робко.

Когда они проехали знак «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СИЛ БЭЙ!», Тедди подал голос с заднего сиденья:

– Папа… – Тихо-тихо. А потом уже громче: – Папа!

Верн кивнул ему в зеркальце заднего вида. В бледном утреннем свете чумазое лицо мальчика казалось серым. Они оба по уши заросли грязью. Брэнда не причесывалась уже несколько дней, ее волосы спутались. Футболки и джинсы, которые Верн купил детям в Анахайме, давно утратили свежесть. От обоих попахивало псиной.

Теперь, когда Верн знал, что искать, он замечал все плакаты, попадавшиеся по дороге.

– Все будет хорошо, сынок. – Верн бодро кивнул. – Я все исправлю. Будет хорошо.

– Папа… Ты везешь нас домой, к маме? – Голос Тедди дрожал, словно у него на груди примостилась змея.

Глаза Брэнды в зеркале заднего вида были огромными и неподвижными. Она не сказала ни слова. Верн нахмурился:

– Нет. Она вам не подходит.

И тут они выехали на их улицу, где Верну был знаком каждый дом, каждый куст, правда, Бьорны выкрасили свой дом в синий цвет и поставили в саду теплицу. Теперь Верн говорил очень быстро:

– Вы оставайтесь в машине, я пойду разберусь с вашей матерью, а потом мы поедем в Большой каньон, как я уже говорил, и мы никогда не вернемся сюда и всегда будем вместе. Нас больше никто не разлучит. А пока оставайтесь в салоне.

Он зарулил на подъездную дорожку к дому. Автомобиль Эмили стоял в гараже. Шторы на окнах еще не раздвинуты. Эмили запустила лужайку, не постригала ее сто лет. На крыльце лежала газета и стояла бутылка с молоком. Верн даже не слышал, что говорил ему Тедди:

– Папа, что ты собираешься сделать? Папа? Папа? Папа?

Он не слышал, как Брэнда затянула тоненьким голосом:

– Нет, папа, не надо, пожалуйста, папа, не надо.

Верн не слышал вообще ничего. Он уже открыл дверцу и выбрался из машины, но захлопывать дверцу не стал, чтобы Эмили не услышала. Он обошел машину, открыл багажник, достал ружье из коробки, переломил его пополам и принялся вкладывать патроны, не замечая, как дети тянут его за рубашку.

– Нет, папа, не делай ей ничего плохого… Нет, папа!

– Пожалуйста, папа, не надо! Не надо, пожалуйста…

Он отмахнулся от них и шагнул к двери в гараж. Из гаража был проход в кухню. Верн увидел пластмассовый кочан капусты, который Эмили шутки ради когда-то приклеила на картонку и повесила в рамочке на стене кухни. Верн толкнул дверь спальни. Там была Эмили. Стоя перед зеркалом в еще не застегнутой рубашке, она натягивала брюки на толстые ноги. Когда обернулась к нему, волосы упали ей на лицо, но он увидел в ее глазах страх. Ее страх бился жилкой во впадинке между ключицами, где жизнь подступала к самой поверхности. Верн вскинул ружье, дуло почти уперлось ей в грудь, и он понял, что все эти годы Эмили не зря ныла, что комната слишком мала. Дуло поднялось чуть выше, нацелилось в эту нужную впадину, Верн нажал на спусковой крючок, и Эмили взорвалась фонтаном крови, забрызгавшей незастеленную кровать, большое зеркало над трюмо и бледно-сиреневую стену.

Верн протянул Арти рваный конверт, набитый газетными вырезками, чтобы восполнить пробелы в рассказе. Тедди и Брэнда с криками побежали к соседям, чете пенсионеров, которые знали детишек с рождения. Миссис Феддиг позвонила в полицию, а мистер Феддиг держал бившихся в истерике детей. Положив трубку, миссис Феддиг заставила мужа надеть резиновые сапоги и выйти на улицу вместе с ней. Как только она открыла дверь, они все услышали еще один выстрел, на сей раз – громче, в соседнем дворе. Миссис Феддиг крепко держала Брэнду за руку, но Тедди вырвался и нагнал мистера Феддига, когда тот раздвинул кусты, чтобы посмотреть, что происходит во дворе у Богнеров.

Верн Богнер ходил, как потерянный, по заросшей лужайке. Он спотыкался на каждом шагу и вяло взмахивал руками. Когда он обернулся, мистер Феддиг не увидел его лица – только кровавое, пузырящееся месиво, сквозь которое проглядывало что-то белое, наверное, кость. Перед рубахи Верна был залит кровью. Тедди кричал, пока не приехали полицейские.

Верн всегда был паршивым стрелком. Еще мальчишкой он неизменно разочаровывал папу, когда тот водил его пострелять в лесу или поле. Он промазал, когда детишки Биневски шли перед ним, выстроившись в одну линию. Да, он прикончил жену, выстрелив в нее в упор, но когда приставил дуло ружья к собственному подбородку, то умудрился снести себе семьдесят пять процентов лица, включая рот, нос, гортань, один глаз и одно ухо, но все равно не попал – НЕ ПОПАЛ – в жизненно важные органы и не умер на месте.

Он бы точно скончался от потери крови, если бы его предоставили себе самому, но, как назло, у хирургов Сил-Бэй выдался период затишья. Они с большим рвением взялись за пациента и сделали все, чтобы вытащить его с того света. Верн выжил.

У Верна и раньше-то было туго с чувством юмора, и он сделался очень сентиментальным после того, как превратил себя в Мешкоголового. Он целый год не выходил из больницы и перенес множество операций. Но даже лучший на свете пластический хирург не всесилен.

Прозвище Мешкоголовый прилипло к нему в больнице, когда он лежал, весь утыканный трубками с пластиковыми мешочками на концах. Челюстей у него не осталось, ни верхней, ни нижней, и когда его сняли с внутривенного питания, ему пришлось перейти на жидкие белковые смеси, которые выжимали из резиновой емкости в трубку, вставленную прямо в горло. Дышать тоже было непросто, ему в горло вставили отдельную трубку для отвода слюны и мокроты.

Позже, когда врачи посчитали, что Верну надо общаться не только с медперсоналом, но и с другими людьми, он стал носить на голове нечто вроде плотной серой вуали, закрывавшей почти все лицо, кроме одного глаза. Нижнюю часть вуали он заправлял под воротник рубашки, и ткань вечно топорщилась из-за всех этих мешочков и трубок. Верн видел оставшимся правым глазом и слышал оставшимся правым ухом. Он не мог говорить, не мог чувствовать вкусы и запахи. Если он простужался, это было настоящее бедствие. Впереди его ждало еще множество операций и постоянное медицинское наблюдение.

Суд за убийство прошел очень быстро. Верна привезли в зал суда на каталке, и он признал себя виновным, написав слово «ДА» на линованной желтой бумажке. Его приговорили к пожизненному заключению.

Какое-то время он провел в огороженном ширмами уголке лазарета в тюрьме штата, один раз в неделю его возили в больницу. А потом его выпустили из тюрьмы. Бюджет урезали, и конгрессмены начали сокрушаться, как дорого штату обходится содержание Мешкоголового. В конечном итоге Верна выставили на улицу.

Верн вернулся на ферму к матери. Он не отказался от мысли забрать детей. Тедди и Брэнда жили с родителями Эмили, и ему запрещалось с ними общаться. Верн писал им длинные письма с родительскими наставлениями вперемежку с банальными перлами житейской мудрости, подробно рассказывал о своем саде, о методах борьбы с личинками, о родстве между бархатцами и кустовой фасолью и о том, какие уроки может извлечь из этого человек.

Мать Эмили вынимала эти письма из ящика кухонными щипцами и складывала в большой плотный конверт. Когда конверт наполнялся, она отправляла его по почте в бюро социального обеспечения, курирующее детей, и брала новый конверт.

Каждый вечер Мешкоголовый сидел рядом с матушкой на диване и смотрел новости по телевизору.

Два часа ночи. Последних гуляк проводили к выходу час назад. Огни в парке аттракционов уже не горят, но повсюду вокруг светятся окна фургонов и трейлеров. У Хорста гости, играют в карты. Рыжие продавщицы конфет и попкорна только что вышли из душевой с тюрбанами из полотенец на вымытых волосах. Сейчас они покурят на сон грядущий чуток травы и обсудят своих мужиков, старых, новых, использованных, с разбитыми сердцами. Ал и Лил считают вечернюю выручку за бокалом вина. Близняшки болтают в постели и расчесывают друг другу волосы.

Вероятно, кому-то покажется странным, что я совершенно не представляла, в каком городе мы сейчас остановились. Но когда цирк работал – и особенно по ночам, – он казался мне целой вселенной, всегда неизменной независимо от того, где мы расположились. При свете дня мы, может, и замечали, что приехали в Кер-д’Ален или Пукипси, но по ночам в мире не было ничего, кроме нас.

Мешкоголовый писал и передавал нам листочки часа полтора. Я стояла рядом с Арти, брала каждый листок и держала перед ним, чтобы ему было удобнее читать, и читала сама через его плечо, а потом клала листок на пристенный столик, где их накопилась изрядная стопка. Арти молчал, терпеливо читал, ждал продолжения. Временами Мешкоголовый делал паузы, пока мы читали определенные страницы, и с беспокойством смотрел на нас, чтобы убедиться, что мы понимаем. Арти кивал ему, и он продолжал свою остервенелую писанину. Он так спешил, что местами даже печатные буквы читались с трудом. Один отрывок Арти зачитал вслух и спросил Мешкоголового, правильно ли он понимает, что здесь написано. Тот тихонько забулькал горлом и продолжил писать. Дважды Арти задавал ему вопросы, и он отвечал на бумаге. Я в жизни не видела, чтобы Арти проявлял столько терпения в общении с нормальным. Наконец Мешкоголовый закончил писать и откинулся на спинку стула. Мы с Арти прочитали последнюю страничку. Там было написано: «Я работал в саду у матери и смотрел телевизор».

Арти заерзал в кресле и отпил тоник через соломинку.

– И что мы можем для вас сделать? – спросил он после долгой паузы.

Мешкоголовый склонился над блокнотом: «Позвольте остаться с вами. Работать на вас. Заботиться о вас».

Арти долго смотрел на листок, затем поднял голову.

– Снимите вуаль, – произнес он.

Мешкоголовый замялся. Его руки, лежавшие на коленях, судорожно задергались. Потом он снял кепку. Вуаль была к ней привязана. Он потянул за шнурок, и вуаль упала вниз. Арти смотрел. Я смотрела. Зрелище было не самым приятным. Единственный глаз нервно подрагивал, глядя на нас. Лицо как таковое отсутствовало. Вместо него – маска из голого мяса, пузырящаяся под пластиковым чехлом. Арти вздохнул:

– Вам придется научиться печатать. Писать от руки долго и неудобно. Мы вас обеспечим пишущей машинкой.

– А мы не присутствовали на суде?

Я пыталась вспомнить, но не могла. Я помнила стрельбу на стоянке, как смотрела на нас тетенька в регистратуре, когда Ал забирал нас из больницы. И на этом воспоминания, связанные с тем случаем, обрывались. Арти сидел, развалившись в кресле, и угрюмо смотрел на Цыпу. Тот лежал на ковре и наблюдал, как почти невидимая зеленая нить вьется в воздухе, выписывая замысловатые узоры, в трех футах над ним.

– Нет, – ответил он наконец, выпрямил спину и взглянул на меня. – Ты, наверное, спала, когда приходил человек из прокуратуры.

– Не помню.

– Мы тогда мчались в Якиму на всех парах. Ал отменил все представления между Куз-Бэем – где это случилось – и Якимой. Он хотел убраться как можно дальше от той стоянки и всего, что с ней связано. Мы тогда жили в одном фургоне, все вместе. Потом еще долго стояли на большой придорожной стоянке в Орегоне, ждали, пока остальные соберутся. Ал гнал, как ненормальный, караван растянулся аж на пятьдесят миль. Лил тоже нервничала и каждые пять минут вскакивала посмотреть, все ли с нами в порядке.

– Это было еще до моего рождения, да? – Цыпа повернулся к Арти, зеленая ниточка в воздухе вытянулась в струнку.

– Да, но ты потом очень скоро родился, через несколько дней, – сказал Арти. – Караван тогда был небольшой, примерно полдюжины грузовиков. Ал с ними связывался по радио, объяснял, где нас найти. И тут он как раз и приехал, тот человек. С аккуратной бородкой, в костюме-тройке. Выбрался из машины, осмотрелся и направился прямо к нашему фургону. Ал сидел за рулем в кабине и наблюдал за ним. Он сказал одно слово: «Полиция». Мы с Лил сразу притихли. Близняшки спали. И ты, Оли, наверное, тоже спала. Человек постучал в дверь, и Ал открыл ему. Мы сели в столовой, и тот человек явно нервничал, что я сижу прямо напротив него. Ал предложил ему кофе, но он отказался. Сидел, уткнувшись в свои бумаги. Явно хотел поскорее покончить с делами и смыться. Хотел, чтобы мы вернулись и выступили свидетелями на суде. Ал отказался. Человек сразу ушел. Ал завел разговор об оружии и охранных системах. Вскоре после рождения Цыпы Ал нанял круглосуточную охрану. После того случая у него развилась паранойя. Лил вообще головой повернулась, в прямом смысле слова. Я тогда многое для себя понял и сделал выводы.

Арти смотрел на зеленую ниточку, что плясала в воздухе, завязываясь узелками.

– Кажется, я просил избавиться от этой гадости, – раздраженно пробормотал он.

– Я избавляюсь, – произнес Цыпа. Зеленая ниточка превратилась в маленький прозрачный пузырек. – Хотя она славная. Спокойная, тихая. Мне она нравится.

Глава 19

Очевидец

Из записных книжек Норвала Сандресона:

Артуро учреждает аристократию Блистательного отсутствия и Избыточного присутствия:

«Давайте вспомним китайских женщин, бинтовавших ноги, или маньчжурских правителей, державших руки в лакированных коробочках, чтобы у них отрастали длинные ногти. Даже какой-нибудь мексиканский сварщик отращивает на мизинце длиннющий ноготь, как бы говоря миру: «Я могу позволить себе излишество». Могу отдать под излишество целый палец, ненужный мне для работы и не тронутый ею!»

Артуро Биневски в беседе с Н. С.

Впечатления:

Фортунато – он же Цыпа (происхождение прозвища?) – десятилетний мальчик, блондин с голубыми глазами. Совершенно нормальный по физическому развитию. Высокий, худенький. Замкнутый, интроверт. С чужими очень стеснительный. Иногда Артуро называет его «нормальным Биневски».

Фортунато, самый младший из детей Биневски, очевидно, служит в семье этаким мальчиком на побегушках и рабочей лошадкой. Его принижают из-за отсутствия явных дефектов, всячески помыкают им, давая понять, что он – человек второсортный по сравнению с более «одаренными» сестрами и братом. Полная противоположность тому положению, которое ребенок-урод занимает в нормальной семье. Значительную часть времени Фортунато проводит с доктором Филлис, хирургом артурианского культа. Возможно, доктор Филлис, женщина нормального физического развития, дает ему то, что мальчик не получает в семье, – привязанность без осуждения. Семейство Биневски, как и работники цирка уклоняется от разговоров о Фортунато. Похоже, он их смущает.

Почему в «Фабьюлоне Биневски» работают только рыжеволосые женщины?

Примечание: мужчины, которые работают в цирке – артисты, смотрители аттракционов, механики и т. д., – не обязаны соблюдать правила относительно внешнего вида. Это касается и жен сотрудников, и прочих родственниц женского пола, путешествующих вместе с цирком, но не контактирующих с публикой. Женщины, работающие в цирке на любой должности – будь то танцовщица со змеями или продавщица попкорна, – ВСЕ ДО ЕДИНОЙ обязаны красить волосы в рыжий цвет яркого, но (по возможности) натурального оттенка. При нежелании красить волосы сотрудница «Фабьюлона» может носить рыжий парик при условии, что она никогда не появится на публике без парика. Единственным исключением из данного правила являются женщины семьи Биневски. Хрустальная Лил – платиновая блондинка. Сиамские близнецы, Электра и Ифигения – черные волосы. Карлица Олимпия, безволосая от рождения, носит кепки и шляпы.

Что отвечают опрошенные:

Ал Биневски: «Просто визуальное единообразие как форменная одежда. Рыжий цвет – яркий, веселый, создает радостное настроение. И посетители сразу же отличают работниц цирка по цвету волос».

Хрустальная Лил: «Ал всегда питал слабость к этому цвету волос. Его мать была рыжей. И в толпе наших девочек хорошо видно».

Олимпия: «Они всегда рыжие. Я не знаю почему».

Одна из рыжих: «Кто-то говорил мне, что Ал, наш босс, ненавидит рыжеволосых женщин, и Хрустальная Лил позаботилась о том, чтобы он не ухлестывал за сотрудницами. Поэтому нас заставляют краситься в этот ужасный пламенно-рыжий цвет. На самом деле я натуральная медовая блондинка. Это видно по моей коже. У меня нет ни единой веснушки».

«Правда – это всегда оскорбление или шутка. Ложь обычно изящнее и тоньше. Мы ее любим. Природа лжи – доставлять удовольствие. Правда не озабочена чьим-то удобством».

Артуро Биневски в беседе с Н. С.

«Я чувствую ужас нормальности. Все эти наивные простаки охвачены ужасом от своей собственной заурядности. Они готовы на все, чтобы выделиться из толпы».

Артуро Биневски в беседе с Н. С.

Выдержки из разговора с Лиллиан Биневски – матерью Артуро, – записанного на пленку без ведома собеседника:

Конечно, помню, мистер Сандерсон. Все началось с открытки от моей мамы. Я забыла, какой был праздник. Может, Пасха. Милая открытка, с маленьким стихотворением. Арти всегда общался с публикой, с тех пор как выучился говорить, но когда увидел эту открытку и прочитал стишок… ему тогда было лет шесть… он посмотрел на меня своим сосредоточенным, умненьким взглядом и сказал: «Нормальные это проглотят, Лил». Он называл меня Лил, как его папа. И в тот же вечер, на последнем выступлении, ближе к концу, когда Арти уже подплыл к краю, он улыбнулся залу и прочитал тот стишок. Публике понравилось. Зал взорвался аплодисментами. С тех пор в каждом городе, где мы бывали, я скупала открытки для Арти. Но не любые открытки. Он был очень разборчивым! И всегда выбирал именно то, что понравится публике. Арти знал своего зрителя.

Часто я приходила посмотреть его выступления, и он заставлял плакать даже меня. Арти такой умница, с юных лет.

Погодите! Конечно! Как я могу забыть?! Тот кошмарный городок на побережье. В Орегоне. Как раз перед рождением Цыпы. Это было ужасно, дети так испугались… В нас стрелял какой-то сумасшедший. Вы не представляете, как страшно осознавать, что в мире есть люди, которые при виде твоих детей первым делом хватаются за ружье. После того случая Арти замкнулся в себе. На сцене он оставался прежним, а за кулисами… Стал таким тихим. Цыпа тогда только родился и полностью поглотил все наше время. Да, Цыпа перевернул нашу жизнь.

У меня начались проблемы с зубами. Цыпе было тогда месяца три-четыре, мы гастролировали в Оклахоме. Так получилось, что на неделю мы пересеклись в одном городе с зубным лекарем, который лечил силой веры. Он переманивал к себе нашу публику. Парк развлечений пустовал каждый вечер, пока не заканчивались сеансы целительства. Потом люди приходили к нам, но как-то вяло. Этот лекарь вытягивал из них все силы. После его сеансов они возвращались домой и тупо таращились в стену. На третий день нам надоело смотреть на пустые шатры. У меня опять разболелись зубы, и я решила пойти на сеанс этого доктора… забыла, как его звали. Он снимал целый аукционный зал, в старом амбаре на окраине городка.

Арти закончил свои представления. Было всего восемь часов вечера, но на дневном представлении к нему пришло только семь человек, и мы отменили вечернее выступление, решив, что при таком положении дел не окупится даже бензин для генератора освещения. Поэтому Арти уселся в коляску и поехал со мной. Разумеется, я взяла телохранителей. Мы и вздоха не делали без охраны. Это были два брата, крупные парни, которые бросили колледж. Забыла их имена. Хорошие мальчики. Один из них хотел работать у нас гиком. В то время нас донимали какие-то активистки из женского клуба, выступавшие против жестокого обращения с курами. Но это были противные белые леггорны. Совершенно безмозглые. Я никогда не отдала бы гикам плимутроков или красных род-айлендов. Я люблю красных род-айлендов. Самая лучшая порода. У них есть характер. Мы использовали и индюшек, но они еще глупее, чем леггорны. Альбиносы, с сине-красными бородками. Ал хотел брать индюшек, поскольку они крупнее. Их лучше видно из зала. И они были белые. Альбиносы. Прекрасно смотрелись в свете прожекторов, и кровь блестела так ярко. Так, теперь я вспоминаю… тот мальчик был у нас гиком. Поэтому он пошел с нами. Сломал зуб об индюшачью шею. У них кости больше и крепче куриных. Он был младшим из братьев. Бросил учебу в Йельском университете, упросил Ала взять его в цирк. Старший брат приехал, чтобы уговорить его вернуться в университет. В результате остались оба, как это всегда и бывает с мальчиками их возраста. Особенно с чистыми, приличными мальчиками из хороших семей.

Им всем хотелось раздеться до пояса и изваляться в крови и грязи на арене в гиковском шатре, гоняться за птицами и рвать их в клочья. Да, можно сказать, это самый короткий и быстрый путь. Чтобы научиться чему-то в цирке, надо приложить много усилий. Но эти мальчишки, они были такие смешные. С удовольствием выполняли свою работу. И тот мальчик… Как его звали? Не помню. Он был хорош. Длинные светлые волосы, маленькая бородка. Он зарывался лицом в развороченные тушки, а потом запрокидывал голову, скалился в зал, и с его бороды капала кровь. Да, у него был стиль. Но он сломал зуб. Слишком увлекся, я бы сказала.

Бедный Арти был так подавлен после выстрела на стоянке, и я подумала, если он сходит со мной, это немного развлечет его. И мы с ним будем вдвоем. Он всегда расцветает, когда внимание сосредоточено только на нем. Да, он такой, наш Арти.

В общем, мы вышли. Один из братьев толкал коляску Арти, я шла с одной стороны от него, второй брат – с другой. До главной улицы было рукой подать. Маленький городок, вокруг – фермерские поля. Могу спросить Ала, как он назывался. Ал должен помнить. Но вы сами знаете эти крошечные городки посреди прерий. Дома с облупившейся краской, дворы с чахлой травой, больше похожие на пустыри. Ветер все выдувает. Однако люди хорошие, добрые. Идти было недалеко, всего пару кварталов. Теплый летний вечер, почти весь город собрался на представлении дантиста. Помню, тот мальчик, который гик, все смеялся – мы как-то не верили в стоматологию силой молитв, – мол, он очень надеется на чудесное исцеление, потому что его отец взбеленился, узнав, что он бросил учебу, и аннулировал его медицинскую страховку, зубоврачебную в том числе.

Мне всегда нравился запах коровника. Молоко, сено, навоз. Мы нашли тот амбар по скоплению мух. И по скоплению народа.

У дантиста был хор из десяти мальчиков. Чистые, звонкие, высокие голоса неземной красоты. Напомните мне потом, чтобы я вам поставила кассету, как близняшки поют детскими голосами. С приходом месячных у них появилось тремоло, голоса поменялись. Они и сейчас хороши, но в них нет былой чистоты. Арти до сих пор может петь детским голосом, если захочет, а вот у Оли голос всегда был взрослым, буквально с рождения. Когда она плакала, требуя грудь, это было уже полноценное контральто. У Цыпы голос еще не ломался. Я иногда слышу, как он поет в душе, и мне кажется, будто ему года три, и мне надо войти к нему и проверить, не пьет ли он нашатырный спирт или что-нибудь подобное. Странно, что у девочек голоса поменялись, а у мальчиков нет.

Что? Нет, Арти не пел у дантиста. Там был свой хор и свидетели. Люди в годах, необъятные дядьки с животами, нависшими над ремнями. Стояли рядом с дантистом и радостно улыбались, сверкая золотыми зубами. Похоже, Бог не использует керамику и пластмассу. Сразу ставит золотые коронки. Находились там и старухи фермерши. Уж им-то следовало бы знать, что к чему.

Дантист что-то вещал в микрофон. Импозантный мужчина. Седой, в элегантных очках, скромном костюме. С хорошим голосом. Мы встали в проходе. С коляской же не вскарабкаешься на трибуны. Но это и хорошо, так было лучше видно. Дантист спросил: «Вы верите в то, что Господь может нас исцелить?» Публика была настроена доброжелательно, он явно им нравился, и зал ответил единодушным «Да». – «Вы верите, что Господь может исцелить вас?» Ответ снова был: «Да». – «Вы верите в то, что Господь лечит зубы?» – «Да». А когда он спросил: «Вы верите, что Господь вылечит ваши зубы?» – мы все ответили «Да» просто из вежливости. Было забавно присутствовать на чужом представлении в качестве обыкновенных зрителей.

Вскоре все стали молиться, с пылом и рвением. Дантист, разумеется, объявил, что исцеление может случиться не сразу. Возможно, процесс займет несколько дней или даже недель. И все равно в зале нашлось немало людей, которые стали кричать, что они уже чувствуют, как их дырки в зубах наполняются золотом. Они подскочили на ноги, принялись заглядывать друг другу в рот и истово славить Иисуса. Новых зубов никто не обещал. Господь Бог – скромный дантист. Больные зубы он вылечит, но не отрастит тебе новые взамен выпавших.

На обратном пути мы смеялись, но, как ни странно, с тех пор я забыла о зубной боли. Со временем у меня повыпадали все зубы, и мне подобрали хорошие протезы. Но зубы потом не болели вообще никогда. Арти расспрашивал меня об этом, и мы вместе смеялись, но, кажется, он призадумался. Он попросил Оли написать одну фразу на маленькой картонке, которую потом прилепил на стену. Вот эта фраза: «Есть лжецы и похуже врача-шарлатана. Это его пациенты». Да, Арти умел рассмешить меня. Ему тогда было одиннадцать.

Артуро в беседе с Н. С.:

«Почему? Вы спрашиваете, почему? Я думал, вы сами мне скажете. Я не в том положении, чтобы знать. Знать – это ваша работа. Я могу лишь догадываться. У меня есть подозрение, что людям нравится, когда их унижают. Они готовы ползать на брюхе перед каждым снобом. Люди считают, что если парень ведет себя, словно он Тутанхамон, а все остальные – ослиное дерьмо, значит, он аристократ».

Артуро в беседе с Н. С.:

«Все это можно рассматривать как реабилитационную терапию. Власть как кустарный промысел для сумасшедших. Пастух – невольник овец. Огородник – пленник моркови. Только безумцы рвутся в начальники. Этих безумцев намеренно создают те, кому нравится, чтобы над ними начальствовали. Вы наблюдали подобное сотни раз. Мы создаем лидера, выделив из сидящей толпы того, кто стоит в полный рост. Возможно, ему не хватило стула. Или колени не гнутся из-за артрита. Неважно. Нам достаточно просто сидеть, когда кто-то стоит, и все – жертва готова».

АРТУРИЗМ: псевдорелигиозная секта, не имеющая бога или богов и никак не трактующая жизнь после смерти. Позиционирует себя как земное убежище от горестей жизни. Рисунки мелом на стенах домов, предположительно сделанные Допущенными, появляются почти во всех городах, куда приезжает цирк. Их девиз: Покой, Уединение, Чистота (сокращенно П. У. Ч.). На афишах выступлений Артуро мы читаем: «Артуро знает. Как исцелиться от боли и от стыда».

Вступая в секту, новообращенные обязаны оплатить взнос, называемый подношением. Сумма взноса зависит от материального положения новообращенного, но, как я понимаю, не менее 5000 долларов. Каждый новообращенный обязан «пойти в услужение» в качестве разнорабочего для нужд секты. Срок услужения: от трех месяцев до года. Секретари-машинистки, делопроизводители и бухгалтеры служат дольше, чем работники фабрик. Одной из важнейших обязанностей новичков является уход за давними членами секты, которым уже ампутировали большую часть конечностей».

Допущенные должны сами заботиться о своем пропитании и транспорте. В обмен на денежное подношение они получают бесплатный бессрочный доступ на все представления Водяного человека Артуро, а также право на хирургические операции, проводимые штатом артурианских врачей. Поскольку врачи путешествуют вместе с Артуро, Допущенные должны следовать за цирковым караваном.

Лагерь Допущенных отделяется от территории цирка разборным электрифицированным ограждением с постами охраны по всей длине.

Административный фургон представляет собой жилой полуприцеп, установленный на грузовой платформе пикапа.

Операции проводятся в медицинском трейлере, оборудованном по последнему слову техники и оснащенном собственным генератором электричества. Палаты послеоперационного наблюдения располагаются в двух больших трейлерах, также оборудованных всем необходимым. Каждый трейлер рассчитан на десять коек. Еще один трейлер, лазарет на восемь коек, всегда стоит рядом с жилым фургоном врачей, где также находится смотровой кабинет.

В штате медиков только один хирург. По имеющимся у меня сведениям, ему ассистирует квалифицированный анестезиолог. Сейчас я пытаюсь собрать информацию о хирурге, женщине, называющей себя доктор Филлис. Хотелось бы выяснить, где она получала диплом и кто выдал ей разрешение на частную практику.

Обслуживание больных: кормление, мытье, смена постели, обеспечение подкладным судном и т. д. – осуществляется силами новообращенных.

«Чем больше народу мы исключаем, тем больше будет желающих. В этом весь смысл исключительности».

Артуро в беседе с Н. С.

Также безоговорочно исключаются все, кто не может внести минимальный взнос.

Решение о пригодности/непригодности соискателей к допущению принимает административный персонал. В спорных или сомнительных случаях (пластические операции и т. п.) дело рассматривает Артуро, чье решение окончательно и обжалованию не подлежит.

ДОПУЩЕННЫЕ, СТАВШИЕ НЕПРИГОДНЫМИ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕГО ПРОДВИЖЕНИЯ:

ПАНСИОНАТЫ: теоретически, все Допущенные в конечном итоге попадают в артурианские пансионаты. Администрация утверждает, что сейчас существует два таких пансионата, и в планах – еще двадцать.

Допущенные, ставшие непригодными для дальнейшего продвижения к полному освобождению, попадают в пансионаты раньше срока. Их жалеют, поскольку они утратили доступ к П. У. Ч. Полностью освобожденных (у которых осталась голова и туловище) со всеми почестями препровождают в пансионаты, где те живут, словно тыквы на золотом блюде: их кормят, купают, катают в инвалидных колясках и всячески обслуживают.

Вопросы: хотелось бы знать показатель смертности (организации не выгодно, чтобы тридцатилетний обретший П. У. Ч. прожил отпущенные ему годы, допустим, еще лет пятьдесят, за ее счет).

Прогнозируемая продолжительность жизни?

Доля Допущенных от всех соискателей?

Рецидивизм, тарифы?

Собрание по организационным вопросам: Арти у себя в кабинете, слушает через интерком, что происходит на конференции в административном прицепе. Иногда вставляет замечания – нажимает кнопку, и в административном прицепе зажигается красная лампочка. Все умолкают и ждут, что он скажет. Арти беззвучно смеется, кривляется, безжалостно передразнивает членов организационного комитета. Я сижу рядом с ним, наблюдаю. Он говорил мне не раз, что для него это все не всерьез.

Идет дискуссия о молочных железах и мужских семенниках. Надо ли включать их в процесс продвижения? (Нужно ли их ампутировать?) Если да, то на каком этапе? Как последний шаг к освобождению или как предварительную подготовку?

Участники собрания приводят доводы «за» и «против», потом Арти принимает решение.

Итоги сегодняшнего собрания: молочные железы и семенники будут включены в процесс продвижения. Порядок их удаления остается на рассмотрение Артуро – его решение будет объявлено позднее.

Дело Допущенного № 264: Логан М., тридцати четырех лет – отдал мизинцы на обеих руках. Биография: Второй сын в семье в меру успешного страхового агента и медицинской сестры. Вырос в Канзасе, в крошечном городке с населением 850 человек. Университет Мидвестерн в Чикаго. Диплом магистра в сфере решения социальных проблем. Шесть лет прослужил социальным работником в отделе обеспечения культурно-бытовых потребностей, без продвижения по службе. Потом три года работал младшим консультантом. Двое детей. Жена (теперь проживает с детьми в Гранд-Рапидсе) подала на развод.

Артурианский администратор Тета Мур говорит, Логан М. был допущен к освобождению в здравом уме, но лишился рассудка в процессе.

Логан М. живет в «Шевроле», арендует инвалидную коляску. Каждый день, ровно в девять утра, появляется на территории цирка с большим пластиковым пакетом, набитым кусками вчерашнего хлеба, подобранными на помойке булочками от гамбургеров, корками от пирогов и т. п. Он подъезжает к трейлеру с кошками и стоит перед ним около часа, наблюдая за тиграми, львами и леопардами. Разбрасывает перед клеткой остатки мучных изделий.

Логан М. утратил способность к речевой коммуникации. Он больше не разговаривает, а только поет – надломленным фальцетом – одну и ту же фразу: «В страну котяток».

РЕШЕНИЕ ПО ДЕЛУ: Артуро говорит, что Логан М. будет отправлен в артурианский пансионат № 2 (лагерь близ Индепенденса, штат Миссури) и не получит разрешения на дальнейшее продвижение, поскольку, как говорит Арутро, «он окончательно сбрендил».

Способность принимать взвешенное решение – необходимое условие продвижения.

Артуро Биневски в беседе с Н. Сандерсоном:

«…если они собираются в группы и избегают общения с посторонними, я здесь ни при чем. Люди, как правило, держатся тех, кто разделяет их взгляды.

Уединение – обычная практика объединения, но я ее не применяю. Предполагается, что мы берем горемыку, пребывающего в отчаянии, отправляем куда-нибудь в захолустье и держим его в изоляции методом кнута и пряника. Как бы я все это осуществил? Я выступаю в бродячем цирке! Мне что, запирать их в поездах, добавляя вагоны по мере роста числа обращенных? Коммуны или резервации дороги в содержании и сложны в управлении. Тут у нас и без того развилась бюрократия почище госслужбы, так что мне геморроя хватает. Я не против того, чтобы быть боссом, но не хотелось бы напрягаться. Это было бы непрактично.

На самом деле, вся эта хрень мне без надобности. Я считаю, чем больше они подвергаются воздействию внешнего мира, тем лучше. Пусть читают газеты, смотрят новости по телевизору. Расскажите им о террористических актах, массовых убийствах, болезнях, разводах, о нечестных политиках и загрязнении окружающей среды, о войне и слухах о войне! А потом попробуйте убедить их, что только глупцы и безумцы присоединяются к моему предприятию. Им достаточно просто включить телевизор. Пусть они смотрят и слушают. Пусть их изводят родные и близкие. Пока станет невмоготу. Я никого не зову. Сама жизнь толкает их ко мне. Происходящее в мире. Вы, репортеры, мои союзники. Истеричные жены, неверные мужья, придирчивые идиоты-родители – мои лучшие друзья.

Да вы сами все знаете. Вы сами послали все к черту, плюнули и ушли. На самом деле, мне не нужны никакие ловушки и ухищрения с промыванием мозгов. Я никого не тяну силой. Эти несчастные горемыки идут ко мне сами. Потому что я даю им то, что нужнее, чем воздух.

Реклама и прозелитизм – это разные вещи, дорогой мой Норвал. Мне всего-то и нужно донести до них информацию, что есть такой я и у меня есть что им предложить – реконструктивную хирургию! И очень недорого!»

Артуро Биневски в беседе с Н. Сандерсоном:

«…Нет. Детей мы не берем. Минимальный возраст – двадцать один год, и я думаю, его надо поднять до двадцати пяти лет. Скоро именно так и будет. Иногда к нам приходят маньяки и приводят с собой детей, девятилетнего сына или четырехлетнюю дочь. Хотят, чтобы их тоже взяли. Категорически нет. Мне такого не нужно.

Думается, у вас есть этому объяснение. Вы столько лет освещали политику. Я вырос в стране, где человек считается невиновным, пока не докажут его вину. Мы защищаем детей, потому что они еще не проявили себя никчемным дерьмом. Конечно, шансы невелики, что из них вырастет нечто стоящее, но иной раз такое случается. Примерно так вы и думаете, я не прав? И, таким образом, приходите к выводу, что я наказываю недостойных.

Но можно взглянуть и с иной точки зрения. Давайте я вам ее изложу. Просто для поддержания разговора. Ребенок не может сделать выбор. Он еще многого не знает и не понимает, что ему нужно. Если он не способен выбрать между клубникой и шоколадом, как ему выбирать между жизнью и необратимым увечьем? Предположим, я подхожу к своему предприятию очень серьезно и искренне верю, что даю людям убежище. Тут все зависит от выбора самого человека. Я хочу, чтобы люди знали, что предлагает им жизнь, и отказались от такой жизни по собственной воле. Мне не нужны девственницы, разве что им уже за шестьдесят. Мне не нужны розовощекие пупсики, которые сегодня в тоске и печали, а завтра с утра хорошенько покакают, и жизнь сразу видится им в новом свете. Мне нужны настоящие неудачники и страдальцы. Те, у кого есть выбор мучений, и они выбирают меня.

Позавчера я подсчитал количество обращенных. За три года – семьсот пятьдесят полностью благословенных. И еще пять тысяч отдавших первые десять пальцев. Значит, есть в этом нечто такое, что их привлекает. Значит, мы им даем что-то, чего им не хватает».

Глава 20

Незадавшийся сговор

Доктор Филлис трудилась все утро. В последнее время Арти выдавал разрешения на продвижение, как заведенный. Новообращенные распевали песни в больничных трейлерах, где присматривали за теми, кто продвинулся в этот день. Арти загорал на крыше семейного фургона. Я сидела рядом с ним и наблюдала, как цирк готовится принять посетителей. В шатрах поднялись тканевые навесы. Огни в парке развлечений загорелись все разом. Рыжие находились повсюду: запускали машины для изготовления попкорна, надували воздушные шары из баллона с гелием, проверяли аттракционы, чтобы убедиться, что музыка синхронизирована с движением кабинок. Ворота открылись, и первые гости уже прибывали.

С противоположной стороны от фургона раскинулся цирковой лагерь. На веревках, натянутых рядом с трейлером рыжих, сушилось белье деликатного свойства с полупрозрачными кружевными оборками.

В лагере артурианцев, располагавшемся в отдалении от территории цирка, выделялся ослепительно-белый фургон доктора Филлис и ее хирургический трейлер. Все утро перед медпунктом толпились люди. Допущенные к продвижению ждали, когда подойдет их очередь. И вот наконец перед белым фургоном не осталось ни одного человека.

Арти заметил ее раньше меня и изобразил губами неприличный звук, будто пукнул. Он лежал на животе, приподняв голову. Я проследила за направлением его взгляда. Доктор Филлис шла в нашу сторону, сосредоточенно глядя прямо на нас. Арти резко опустил голову, прячась.

– Она знает, что ты здесь, – злорадно пробормотала я, не сводя глаз с докторши.

Он прижался щекой к одеялу и свирепо взглянул на меня. Доктор Филлис уже подошла к фургону. Арти вздохнул:

– Спусти ей подъемник.

Я вскочила и встала на маленькую платформу.

– Я сейчас, доктор! – крикнула я и, помахав Арти рукой, нажала кнопку для спуска.

Я спрыгнула на землю, и доктор Филлис забралась на платформу. Я подняла голову, но увидела только ее ноги в белых чулках. Она начала говорить еще до того, как подъемник остановился:

– Артуро, я вновь повторяю, что это неэффективный подход! Давно пора пересмотреть процедуру. Знаете, сколько отдельных пальцев я отпилила сегодня? Сорок семь!

Я решила пойти прогуляться. Между лагерем «Фабьюлона» и лагерем обращенных проходила четкая разделительная полоса. Трейлеры цирка были чистыми, аккуратными, в хорошем рабочем состоянии. Лагерь последователей Артуро являл собой странное зрелище: туристические палатки, пикапы с жилыми модулями, крошечные трейлеры с раскладными тентами, несколько универсалов, всевозможные ржавые развалюхи, переделанный грузовичок для мороженого, хлебный фургон, два древних «Харлея» с колясками: одна – в виде деревянного башмака, другая – в виде подводной лодки. Они принадлежали парочке старых прожженных громил, которые спали в колясках и настоятельно требовали, чтобы им возвращали татуированные куски кожи, снятые с их отрезанных рук и ног. Они дубили эту кожу, подшивали в альбомы и возили с собой. Однажды Арти сказал в частной беседе, что эти двое никогда не присоединились бы к нам, если бы не были такими старыми и не имели пристрастия разъезжать по дорогам в большой компании. Они все время держались вместе и помогали друг другу, посылая подальше подхалимистых новичков, пытавшихся к ним подольститься. Арти злился, потому что они были преданы не ему, а друг другу, и еще потому, что они перестроили свои мотоциклы под управление челюстями еще до того, как явились просить освобождения. Подобная предусмотрительность казалась ему подозрительной.

Я стояла, прислонившись к чьей-то запыленной машине, и слушала тихое пение в больничных трейлерах. Распахнулась дверь лазарета. Наружу вышел Норвал Сандерсон, прижимавший к груди большой сверток в плотном пластиковом пакете. Он закрыл за собой дверь и неспешно направился прочь, но тут ему навстречу вышел Хорст. Дрессировщик прищурился, глядя на Сандерсона.

– О, какие люди! Норвал! – воскликнул Хорст. Сандерсон остановился, а Хорст продолжил приветливо: – Сдается мне, кто-то разжился хорошим куском мясца.

– Хорст, мой добрый друг! – радушно отозвался Сандерсон, всем своим видом давая понять, как приятна ему эта встреча. – Я как раз собирался тебя разыскать. Думал, если есть время, сыграем в шашки.

Он достал из заднего кармана маленькую бутылочку бурбона и протянул ее Хорсту. Дрессировщик не сводил глаз со свертка в руках Сандерсона. Потом подошел к нему и взял бутылку. Сандерсон был безмятежен и добродушен.

– В шашки? – произнес Хорст, открывая бутылку.

– Может, на улице, чтобы я сел с подветренной стороны от тебя?

Хорст беззлобно взглянул на него и поднес бутылку к губам. Сделал хороший глоток, крякнул и вернул бутылку Сандерсону.

– Еще вопрос, кому садиться с подветренной стороны, – сказал он.

Сандерсон тоже отхлебнул виски, вежливо не озаботившись тем, чтобы вытереть горлышко о рукав.

– По-моему, – задумчиво протянул Хорст, – ушлый проныра всяко воняет почище честного дрессировщика диких зверей, и если там у тебя в свертке не целое бедро, то я – поросячья задница.

Сандерсон поднял брови, изображая изумление.

– Это было бы оскорблением, – сказал он, – законов природы, здравого смысла и милой женщины, которая тебя родила, воспитала и вырастила, – хоть на секунду помыслить, что ты похож на тыльную часть представителя семейства свиньих.

Сандерсон мрачно взглянул на бутылку в своей руке, переложил сверток под мышку и отпил еще виски.

– Мне казалось, мы с тобой договорились, что ты берешь костяные части, – заметил Хорст. – Все пальцы и так достаются тебе.

Сандерсон обреченно пожал плечами, как бы сдаваясь:

– Я прямо в растерянности. Не знаю, что сказать. Лень меня погубит, мой дорогой Хорст.

Они ушли, и больше я их не слышала. Сандерсон вручил Хорсту бутылку и сверток. Хорст сунул сверток под мышку и на ходу приложился к бутылке. Потом они завернули за трейлер и скрылись из виду.

Это был их вечный спор. Хорст претендовал на большие куски для своих кошек. Сандерсон обещал отдавать ему руки и ноги, а себе брать только кисти и стопы, которых все равно было больше. Эти «кусочки» Сандерсон развешивал на улице за своим фургоном и дожидался, когда в них заведутся мушиные личинки. Он говорил, что легче насадить на крюк один большой кусок, чем возиться с маленькими и нанизывать их на тонкие прутья наподобие шашлыка. Хорст терпеливо объяснял, что стопы и кисти ему без надобности. «Мои кошки точно подавятся этими мелкими косточками. А личинки на них заводятся в лучшем виде».

Сандерсон отвечал, что домашние кошки едят костлявую рыбу и не жужжат.

Летний вечер. Мама, почти невидимая в темноте, сидит на складном стуле рядом с нашим фургоном. До нас доносится приглушенный гул парка аттракционов. В белых маминых волосах мелькают отблески огней. Тихая минутка после ужина, когда все домашние дела переделаны и можно чуть-чуть отдохнуть, пока в освещенных шатрах не завершатся вечерние представления.

Я уже поработала зазывалой у Арти, забрала билеты из кассы и тоже могу посидеть отдохнуть в ожидании, когда шатер Арти заискрится финальным радужным светом. По этому знаку я побегу помогать ему после представления. Мама больше не выступает в роли дуэньи на выступлениях близняшек. С костюмами им помогают рыжие. За реквизит отвечает Джонатан Томаини. В погожие вечера мама сидит на улице, дышит свежим воздухом.

Я сижу рядом с ней на таком же складном стуле. Мои ноги, не достающие до земли, вытянуты вперед. Я думаю о своих месячных. Еще в прошлом месяце я не знала, как работает моя репродуктивная система и работает ли вообще. Никаких признаков не проявлялось. Но на этой неделе я стала вполне зрелой женщиной с настоящими месячными, и эта странная перемена во мне, в моем теле занимала все мысли. Если в тебе что-то меняется, значит, все может закончиться. Раньше смерть для меня была просто теорией. Предположением. Теперь же я знала. Я лелеяла свой страх, возвращалась к нему вновь и вновь, словно трогала языком шатающийся зуб.

– Совсем нет комаров, – пробормотала мама. – Благодать.

– Отвали! – донесся из темноты вопль Элли.

– Отвали! Отвали!

– Оставь нас в покое, пожалуйста, – проговорила Ифи умоляющим тоном. – Мы прекрасно справляемся сами.

– Отстань от нас! Не таскайся за нами! Не подходи к нам вообще! Нам не нужна твоя помощь, мы без тебя обойдемся!

Близняшки обогнули фургон и быстрым шагом направились к низкому дощатому настилу, соединявшему все три жилища Биневски. Следом за ними, булькая и сопя, плелась высокая сутулая фигура. Мешкоголовый.

– Мама, скажи ему, пусть он от нас отстанет!

Близняшки прошли мимо нас и направились к своей двери. В темноте распахнулся прямоугольник желтого света, потом дверь захлопнулась, и свет исчез. Мешкоголовый встал перед мамой несуразной высокой тенью, с влажным свистом вдыхая воздух. Голова, занавешенная серой тряпкой, склонилась в сторону фургона близняшек. Мама слегка подалась назад, окинула взглядом его сумрачную фигуру и прикоснулась к моей руке.

– Он понимает по-английски? – шепотом спросила она.

Я пробурчала что-то невразумительное. Мама медленно кивнула. Ее волосы были похожи на серебристое облачко. Мешкоголовый с шумом втянул воздух и выдохнул, словно вздохнул. Потом закряхтел и уселся на дощатый настил. Кажется, он приготовился к долгому ожиданию.

В парке аттракционов включилось чертово колесо. Отсветы его мигающих огоньков заплясали на бледном мамином лице.

– Этот Мешкоголовый, – задумчиво промолвила она, глядя на колесо. – Есть в нем что-то знакомое. Скоро я вспомню.

Насчет Мешкоголового Арти установил жесткое правило. Никто, кроме меня и самого Арти, не должен знать, что Мешкоголовый – тот самый стрелок со стоянки у супермаркета. Цыпу Мешкоголовый пугал, но тот быстро свыкся с мыслью, что ему страшно и ничего не известно. Все остальные решили, будто Мешкоголовый – просто еще один рьяный последователь Арти.

Меня это не удивляло. Обычное дело: если у тебя не получилось кого-то убить, ты становишься его верным рабом и стражем. Мешкоголовый боготворил Арти. Тот его презирал, но обеспечил работой и предоставил возможность почувствовать себя нужным.

Я не ревновала Мешкоголового к Арти, хотя к нему перешли некоторые из моих повседневных обязанностей. Кстати, он справлялся с ними значительно лучше. Раньше, когда Арти принимал гостей, я обычно дежурила в комнате охраны. Теперь там поселился Мешкоголовый. Если я вечно дергалась, ерзала и потела, сжимая в потной ладошке глупый маленький пистолетик, то Мешкоголовый часами сидел на своей хлипкой койке, пристально глядя в зеркальное окошко. Все время, пока Арти находился в своей комнате. Когда Арти выходил, Мешкоголовый плелся следом за ним, пыхтя, как астматик-мастиф, завороженный запахом хозяина. Он ждал за кулисами во время выступлений Арти. Не отходил от него ни на шаг. Сопровождал до шатра и обратно. Также он взял на себя ряд домашних обязанностей. Вытирал пыль, пылесосил, выносил мусор, чистил туалетные баки, а я обихаживала Арти.

Я по-прежнему обслуживала его за столом, содержала в порядке его одежду, делала массаж и подавала ему полотенце после выступлений. Мешкоголовому Арти лишь отдавал приказы, а со мной он разговаривал.

Однажды поздней весной Арти попытался меня расспросить:

– Что замышляют близняшки? В последнее время они меня как бы и не замечают. Ходят все из себя важные.

Он лежал на массажном столе и, прищурившись, наблюдал за моим лицом, пока я втирала масло в его живот.

– Я не знаю. Может, считают, что ты слишком занят своими делами.

Я, стараясь не встречаться с ним взглядом, смотрела на кубики мышц у него на животе.

– Да, я занят своими делами. И они этим пользуются?

– Меня можешь не спрашивать. У меня тоже полно своих дел. Перевернись на живот.

Арти перевернулся, и я принялась растирать ему спину.

– В этом году у них хорошие сборы.

– У тебя всяко лучше. С каждым разом бьешь собственные рекорды.

– У них хорошие сборы и полные залы. Они поменяли свое представление?

– Ифи говорит, теперь они меньше танцуют и исполняют одну песню собственного сочинения.

– Что они замышляют? – Он посмотрел на меня, вывернув шею.

– Не верти головой! Не напрягай мышцы!

Я чувствовала на себе пристальный взгляд Мешкоголового из-за зеркала. Я занялась шеей Арти, и он не стал продолжать разговор.

Если бы Арти на меня надавил, я бы все рассказала. Но он оставил меня в покое. Он натравил на близняшек Мешкоголового. Арти объяснил это так:

– Вокруг полно психов. Помимо общей охраны, близнецам нужен собственный телохранитель. Такие красивые девушки… Всякое может случиться.

На следующий день Мешкоголовый постучался в фургон близнецов и вручил Элли листок, вырванный из блокнота. Ифи наклонилась поближе, чтобы прочитать:

Артуро, Водяной человек, любит вас и прислал меня к вам для защиты. Я буду вашим телохранителем.

Элли поджала губы. Ифи попыталась улыбнуться Мешкоголовому:

– Это очень любезно, но…

– Арти достал меня окончательно! – разъярилась Элли. – Уходи. Скажи ему, что нам не нужен телохранитель. Ни ты, ни кто-либо еще.

Элли захлопнула дверь у него перед носом, а Ифи еще успела сказать:

– Но все равно это очень любезно!

После этого Мешкоголовый таскался за ними повсюду. Когда мы встречались, Элли сверлила меня осуждающим взглядом. Как союзница Арти, я находилась под подозрением. Элли не признавала никаких компромиссов: либо ты с ней, либо против нее. Нейтральных полос для Элли не существовало. Я сидела на капоте грузовика с генератором, полировала дедушкину урну и размышляла о том, что будет, когда Арти узнает об их ночных посетителях за деньги.

Элли рыдала. Ифи, кажется, потеряла сознание, как боксер после нокаута. Они распростерлись на пепельно-розовой атласной постели, омытой розовым светом. Их короткая ночная рубашка смялась и задралась, большой четырехрукий халат висел на стене, закрывая высокое зеркало в шутовском смущении. Элли сморщилась и встряхнула Ифи.

– Мы убежим. Наш цирк – не единственный в мире. Мы найдем чем заняться!

Ифи медленно открыла глаза, и во мне вдруг поселилось тревожное чувство, что мы ошибались: из двух близнецов сильной была Ифи. Ее лицо осталось спокойным, почти безмятежным, но губы сложились в кривую усмешку.

– Не говори ерунды. Ты сейчас в панике. Мы не умеем водить машину. Не сможем скрываться. Мы слишком заметные.

– Можно поехать к маминым сестрам в Бостон! Можно спрятаться в товарном вагоне! – Элли пребывала в той фазе отчаяния, когда страх сменяется яростью.

Ифи слегка отодвинулась от нее:

– Успокойся, Элли.

Мешкоголовый преследовал близняшек несколько недель. Это мешало им принимать у себя посетителей – ценителей эротической новизны (обычно такие визиты случались один или два раза в месяц). Пришлось все отменить. Но Джонатан Томаини, который вначале громко кричал, что сутенерство унизительно для его тонкой артистической натуры, уговорил их принять одного особого клиента, несмотря на риск. Он привык получать свои десять процентов с прибыли.

– Это не просто какой-нибудь губернатор штата. О его богатстве ходят легенды. Когда я понял, кто это… в смысле, он приходил на выступления три дня подряд. Вы его околдовали. Он не просто заинтересован. Он влюблен. Я узнал его в лицо, но не мог вспомнить имя. Он сразу все понял, как только я подошел со своим предложением. Истинный джентльмен. Человек восприимчивый и утонченный. Он избавил меня от унижения обсуждать специфические подробности. Сам предложил цену. Десять тысяч долларов! Думаю, ради такого нужно постараться.

Элли согласилась из чисто бунтарского противоречия. Ее не интересовали ни деньги, ни миллионеры. Элли возмущало, что Арти мешает ей жить так, как хочется.

Лишь через несколько дней, после долгих раздумий я поняла, что случилось в ту ночь. Все было спланировано очень тщательно. Целую неделю близняшки ложились спать рано, чтобы усыпить бдительность Мешкоголового. В тот роковой вечер они погасили свет в обычное время и стали ждать.

Предполагалось, что Томаини отвлечет Мешкоголового: пригласит в свою холостяцкую берлогу, угостит пивом и заведет разговор по душам.

– Попроси его рассказать о себе, – посоветовала Элли. – Он пишет так медленно, что это займет не один час. Попытайся напоить.

Высокопоставленный гость явился в назначенное время, был встречен радушно и уже предвкушал удовольствие.

– Он сходил в душ, мы уложили его на кровать и приступили к самому интересному, как вдруг дверь распахнулась, – рассказала Ифи. – Я лежала лицом к зеркалу. Я все видела в зеркало. Поэтому я и закрыла его халатом.

– Откуда мне было знать, что он не умеет пить? – вопрошал Томаини.

На самом деле, пить не умел сам Томаини. От пива его развезло, и вместо того, чтобы вызвать Мешкоголового на откровенность, Томаини заговорил о себе любимом. Мешкоголовый потом пересказал все Арти. Я нашла в мусорной корзине несколько смятых листков из его блокнота.

На одном было написано: «Он говорил, что мастерски умеет дрочить. Он пианист, и у него хорошо разработаны пальцы. Я подумал, он собирается предложить задрочить мне, и встал, чтобы уйти. Он расплакался и сказал, что хоть он и страшный, но все-таки не уродец. Я сразу заподозрил неладное».

Другой лист был разорван напополам. Я сложила половинки и прочитала: «Ключ подошел. За дверью спальни слышались звуки. Мужской голос. Я вошел в спальню. Они были в постели. Он стоял на коленях. Элли взяла у него в рот, а Ифи целовала и вылизывала его зад. Он держал их обеих за волосы».

Наверное, я знала – уже тогда, – как сложится моя жизнь. Я сохранила эти листочки. Они по-прежнему у меня, хрупкие и пожелтевшие, лежат на столе. Их ценность не в том, что их написал этот пакостный Мешкоголовый, а в том, что там говорится о непостижимых деяниях родных мне людей. Например, мне интересно, обладали ли пальцы близняшек, много лет занимавшихся музыкой, той самой ловкостью, о которой говорил Томаини, когда похвалялся своим умением дрочить? Может ли этому научиться не музыкант? Могу ли я этому научиться?

Детям приходится постигать самые важные вещи без помощи взрослых, столь озабоченных тем, чтобы научить их всему остальному. Нас учат запретам и правилам, как ходить в туалет, как чихать и как есть артишоки. Папа учил нас, как правильно чистить зубы, под каким углом держать ручку, какими словами приветствовать старших, причем эти приветствия различались для мужчин и для женщин, для сотрудников цирка, зрителей и торговцев. Близняшек и Арти учили, как планировать свои представления, сколько бы они ни длились, хоть три минуты, хоть полчаса. Их учили дразнить, льстить и поражать зрителей, нагнетать напряжение и завершать выступление в кульминационный момент. Исходя из моего теперешнего понимания жизни, эти артистические умения, эти навыки «восхищать, поражать, приводить в исступление» и есть максимально возможное приближение к плотской любви, величайшей из тайн бытия. Я не беру в расчет смерть. В смерти нет тайны. Мы понимаем смерть даже слишком хорошо и проводим часть жизни, противясь этому знанию, отвергая его или отделываясь поверхностными объяснениями.

Но к настоящей великой тайне я даже не прикоснулась. Я видела тигров с разверстыми пастями, вонзающих зубы друг другу в глотки, их полосатые шкуры искрили, их мощные тела бились друг в друга с размаху. Я видела юные парочки нормальных, занимавшихся любовью в темноте за киосками. Я подозреваю, что даже если бы родилась нормальной, беспокойное томление, полыхающее во мне, все равно скрутило бы мне спину, выжгло бы мои краски и все до единого волоски, спрессовало бы меня в недомерку – невидимо, скрыто, и лишь в моих красных глазах отражались бы отблески пламени, что пожирает меня изнутри. На самом деле я так явственно чувствую смрад того же томления на улицах, что меня удивляет, почему мне не встречаются сотни таких же, как я, на каждом углу.

Тот гость, предложивший десять тысяч долларов, был нормальным мужчиной в расцвете сил, и лишь слегка дряблая кожа выдавала его возраст. Моясь под душем, он произнес краткую речь – бодрый монолог о себе. Он был бедным, но сумел сделать деньги, в свое время он изменял законы, убивал людей и порождал сыновей. Он видел, как пять миллионов людей стояли в очередях, чтобы пробить его имя в избирательном бюллетене. Наблюдал, как полки́ разворачивались, прекращали огонь и стреляли по его кивку. «Мне казалось, что больше ничто не способно поразить меня. Сладость жизни закончилась, как кончается сахар в доме. Но когда я увидел вас, таких красивых, я подумал, что, может, в этой жизни еще кое-что есть».

– Он сказал это так, – промолвила Ифи с тихим удовольствием, – будто и вправду счастлив быть с нами. Он был у нас первым, кто не стыдился и не боялся своих желаний.

Когда к ним ворвался Мешкоголовый, Ифи закричала, глядя в зеркало. Элли чуть не подавилась членом на десять тысяч долларов, а гость мгновенно оценил обстановку, резко вскочил и схватил свои брюки. К счастью, у него в кармане лежал пистолет, и гость нацелил его на Мешкоголового, который булькал, дрожал и размахивал руками. Кажется, испугался. Гость быстро оделся, держа Мешкоголового на прицеле. Покачал головой и направился к выходу, стараясь держаться как можно дальше от Мешкоголового.

– Барышни, вам не надо устраивать представления с вымогательством. Вы бы и сами прекрасно справились.

Когда он ушел, Мешкоголовый встал около кровати и принялся колотить кулаками по пепельно-розовым простыням, булькая горлом в бессильной безголосой ярости. Элли и Ифи съежились на подушках на другой стороне. Они слышали, как снаружи завелся двигатель автомобиля; как по гравию заскрипели колеса.

Этот скрип меня и разбудил. Слишком близко к нашим фургонам. Я выглянула наружу и увидела Мешкоголового, который стучал кулаком в дверь Артуро. Дверь фургона близняшек была распахнута настежь. Из распахнутой двери в темноту лился свет, что всегда означало беду. Я побежала туда и увидела их. Элли плакала. Ифи как будто оцепенела. Они были напуганы до полусмерти, потому что не знали, что сделает Арти.

Томаини проснулся только тогда, когда ему за пазуху сунули пригоршню кубиков льда, но проснувшись, заговорил. Он стоял, держась за спинку стула для посетителей в комнате Арти. Его глаза нервно бегали туда-сюда. Он смотрел в пол, в потолок, в стену – куда угодно, лишь бы не на Артуро и не на зловещую фигуру Мешкоголового в дверях.

– Я пропал! Я пропал! – причитал Томаини. Его ловкие, хорошо разработанные пальцы пианиста теребили воротник, пуговицы на рубашке, пряди взлохмаченных волос.

– Как давно? Ну, уже несколько месяцев! Много месяцев! С тех пор, как они… нет, я не вспомню, когда… Я не в том состоянии! Меня заставили! Я не хотел! Но они пригрозили сказать мистеру Биневски, что я… что я взял их силой! Что я мог сделать? Они меня не пощадили. Да, они с виду такие милые! Особенно Ифигения, все так считают… Вы все так считаете! Мисс Свет и Добро Ифигения!

Я наблюдала за ними из помещения охраны, где было нечем дышать от густой вони лекарств и постели Мешкоголового. Я увидела, как каменное лицо Арти наконец ожило. Первыми оттаяли губы – он собирался заговорить.

– Помоги ему собрать вещи, – велел Арти Мешкоголовому. – И выдай расчет.

Его лицо снова застыло. Томаини продолжал свои сбивчивые объяснения, а Мешкоголовый открыл блокнот, написал там что-то, вырвал лист и положил на стол перед Арти. Арти прочитал и кивнул все с тем же бесстрастным, каменным лицом.

– Под постоянным давлением! Словно живешь на дне моря! – выкрикнул Томаини, а потом Мешкоголовый ласково взял его под локоток и повел к двери. – На самом деле я даже рад, что все закончилось.

Когда горячечное щебетание затихло вдали, Арти еще долго сидел, как истукан. Я слезла со стула и нажала на выключатель, чтобы погасить лампу над бюро в комнате Арти. Когда я вошла к нему, он тихо плакал. Без единого всхлипа. Я подняла его с кресла и перетащила на кровать. Он лег на живот и отвернулся к стене. Я забралась на кровать и стала гладить его по плечу, но у меня было чувство, что мы находимся в разных вселенных.

– Уходи, – раздался его голос, приглушенный покрывалом. – Если родители и Цыпа не спят, скажи им, что все в порядке. Я объясню позднее.

Направляясь к выходу, я прошла мимо стола. На листочке, оставленном Мешкоголовым, было написано: «Можно сломать ему руки? Я буду осторожен».

Мама с папой храпели в спальне. Я осторожно открыла дверь в комнату Цыпы. Он сидел на кровати и смотрел на меня. Я приложила палец к губам. Он кивнул, и я наклонилась поближе к нему.

– Ты не спал?

Он покачал головой и прикоснулся к моей руке:

– Хочешь, я сделаю так, чтобы у тебя ничего не болело?

– Нет! – Я отдернула руку. – В смысле, у меня ничего не болит, – сказала я шепотом. – Я вообще ничего не чувствую.

– Странно, – пробормотал Цыпа и зевнул. Одно его ухо было испачкано засохшим вареньем. – Вокруг столько людей, у которых что-то болит. И мне нужно всех погрузить в сон.

Его пальцы, сжимавшие простыню, разжались. Он уже спал.

– У меня все нормально? Козявок нет? – Арти запрокинул голову, чтобы я могла заглянуть ему в нос. – Нет? Ну, отлично.

Его веки были красными и распухшими, как у меня.

– Арти, давай сделаем тебе компресс на веки. Надо приложить лед.

– Я хочу выйти уже сейчас.

Он быстро пополз к выходу, но ему пришлось остановиться, чтобы я открыла ему дверь. Выбравшись наружу, Арти направился прямиком к двери в фургон близняшек.

– Не стучись. Заходи так.

Он бесшумно прополз по ковру в гостиной, потом оттолкнулся от пола, поднялся в вертикальное положение и толкнул дверь спальни плечом.

Под глазами Элли обозначились темные круги, но взгляд горел яростью.

– А вот и Его Безрукое Святейшество! Какая честь!

Близняшки, бледные и растрепанные, сидели на кровати, откинувшись на подушки. Завтрак, который я им принесла, стоял на подносе нетронутый. Ифи была спокойна, а Элли напоминала бешеную летучую мышь с оскаленными клыками.

– Что тебе нужно, Арти? – спросила Ифи усталым, скучающим голосом.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на них. Как я поняла, у него была заготовлена беспощадная речь, чтобы добить их окончательно. Сейчас Арти дождется, когда они занервничают всерьез, и обрушит на них все свое ледяное презрение. Но когда Арти заговорил, его голос дрожал и срывался. Это был доверительный голос, испуганный, тонкий.

– Как же так? – спросил он. – Как вы могли?

Близняшки, бледные и настороженные, тоже перепугались. Они ожидали «Бога» Арти. Этот тихий, обиженный, обманутый смертный поверг их в смятение. Ифи нахмурилась. Элли открыла рот, но ничего не сказала.

– То есть, – Арти в замешательстве сморщил лоб, – вам было незачем так поступать.

Мне было страшно видеть его таким. Может, это кровоизлияние в мозг? Или из-за сильных переживаний там порвался какой-то сосуд и это вызвало столь разительную перемену? Наш зубастый броненосец вдруг утратил свою броню и явил голенькое, беззащитное тельце.

Элли сделала глубокий вдох и наконец справилась с потрясением.

– Мы тебе не подчиняемся, Арти.

– Так… – Его голос сорвался.

– Мы не боготворим твою задницу, Арти. Так и знай.

– Вот оно что! Ифи, скажи мне… Она все это затеяла, чтобы оторвать тебя от меня? – Он наклонился вперед, его короткие руки-ласты заскользили по дверному косяку. На виске билась синяя жилка, похожая на разъяренного червяка.

Напряженные плечи Ифи расслабились.

– Нет, – промолвила она. – Я сама захотела.

Я догнала Арти, когда он уже вернулся к себе. Забрался на свое тронное кресло и хлопнул ластом по кнопке на интеркоме. Он прогнал меня прочь. Сказал, что ему нужно поговорить с Мешкоголовым. Как только он посмотрел на меня, я поняла, что это был прежний Арти, готовый рвать и метать и прогибать всех под себя.

– Арти!

Из-за их двухголосого вопля я уронила любимую чашку Лил на разделочный стол, и у нее отлетела ручка.

Близняшки стояли в дверях своего фургона, раскинув руки.

– Арти! – вопили они.

У них за спиной возник Мешкоголовый. Одной рукой он схватил за плечо Элли, другой – за локоть Ифи. Ифи смотрела прямо на меня, сморщившись от отвращения. Мешкоголовый втянул их внутрь.

Я бросилась к ним и застала такую картину: близняшки сидят на диване в гостиной, а Мешкоголовый стоит перед ними и быстро пишет в своем блокноте. Видимо, он пробыл у них уже долго. Весь диван и журнальный столик были усыпаны листками, вырванными из блокнота.

– Арти в операционной у доктора Филлис.

Я наклонилась и сгребла со стола несколько листков. На одном из них было написано: «Я буду с вами нежен».

– Оли, – проговорила Ифи усталым голосом. – Оли, пожалуйста, приведи Арти.

Мешкоголовый наклонился к ней, протягивая листок, только что вырванный из блокнота.

– Что происходит?

– Он отдал нас Мешкоголовому! – хохотнула Элли. – Он хочет, чтобы мы вышли замуж на Мешкоголового, вроде как это убережет нас от неприятностей.

Я тупо уставилась на листы у себя в руке. На верхнем было написано: «Арти вас любит. Он знает, что я вас люблю».

– Весело, да? – Элли улыбнулась мне, и близняшки вдруг истерически расхохотались, держась за руки и сотрясаясь от смеха. Их стройные длинные ноги стучали пятками о пол.

Их совершенно не волновало, что чувствовал Мешкоголовый с его серой тряпкой, колышущейся вокруг единственного глаза. Они смеялись над ним, над одной только мыслью о нем.

Взглянув на него, я испугалась. Когда он повернулся ко мне, я завизжала. Его большая теплая рука мягко сжала мою шею сзади, он приподнял меня так, что пришлось встать на цыпочки, чтобы мои ноги не оторвались от пола. У меня вырвался сдавленный крик, когда Мешкоголовый потащил меня к выходу, поставил на землю снаружи и захлопнул дверь у меня за спиной.

Я нашла Арти на маленькой, на пять мест, смотровой площадке над операционной. Его силуэт вырисовывался плотной тенью в горячем свете, бьющем вверх из стеклянного круга в полу. Я присела рядом с ним и дала себе волю, – вскользь прикоснулась к его плечу. Его кожа была прохладной. Он сидел, положив подбородок на перила, и смотрел вниз. Прямо под нами, на белом операционном столе, лежала женщина с длинными волосами и дыхательной маской из белого пластика, закрывавшей рот и нос. Глаза женщины были открыты, она смотрела вверх, прямо на нас. Конечно, она нас не видела. Она видела зеркало на потолке, которое отражало и усиливало свет ламп, окружавших стол. Тело женщины было накрыто по шею белой простыней. Рядом с ней, в изголовье стола, сидел Цыпа в белом халате и медицинской маске. Его белая медицинская шапочка была натянута до самых бровей, из-за чего уши слегка оттопырились и смешно торчали наружу. Руки – в тонких хирургических перчатках. Пальцы, плотно обтянутые белой резиной, медленно перебирали пряди длинных волос пациентки. Рядом стояла доктор Филлис, как всегда, во всем белом, еще более коренастая и низкорослая с такого ракурса. Ее тяжелые руки под длинными белыми рукавами двигались четко и деловито. Женщина на столе безмятежно смотрела на нас, но не видела.

– Она не спит, – шепнула я на ухо Арти.

– Сама так захотела. Цыпа может снимать боль, не погружая в сон. Он говорит, большинство предпочитает, чтобы их усыпили, потому что видеть и знать тоже болезненно. – Арти выпятил нижнюю губу и провел ею по перилам. – Это вроде как согласуется с тем, что я всегда говорил, разве нет?

– Мешкоголовый сказал, ты отдал ему близняшек?

Арти быстро взглянул на меня:

– Просто чтобы он их трахнул.

– Он говорит, чтобы жениться.

– Он это так называет.

Длинноволосая женщина на операционном столе уже не смотрела на нас. Она слегка повернула голову к Цыпе. Доктор Филлис делала свое дело, не глядя, брала инструменты из рук ассистентки-новообращенной, стоящей за пределами магического круга, так что нам были видны лишь ее руки в белых перчатках и блеск хирургических инструментов. Арти сосредоточенно наблюдал. Кульминация приближалась.

– Палец?

– Вся стопа.

Резким движением руки доктор Филлис отправила что-то похожее на шмат мяса в ведро, стоявшее под столом, и продолжила колдовать над ногой пациентки.

Арти внимательно наблюдал за лицом женщины на столе. Ладонь Цыпы легла ей на щеку, маленькая рука в белой резиновой перчатке. Женщина улыбнулась ему. Морщинки около глаз скрылись под его короткими пальчиками.

– А Цыпа знает, что мы здесь, наверху? Он чувствует, когда здесь кто-то есть?

– Не знаю. Ни разу не спрашивал. Вероятно.

Арти оторвался от перил и откинулся на спинку кресла. Его глаза утомленно закрылись.

– Арти?

– Что?

– Ты сделал глупость.

– А?

– Нельзя было так поступать с близнецами, Арти. Я понимаю, тебе обидно, но ты сделал глупость. Отрезал хвост по самые уши, как говорит папа.

Арти мечтательно улыбнулся, не открывая глаз:

– Элли будет срать кирпичами до Марса.

– Ифи тоже. Если не хуже.

– Нет, Ифи нет. Ифи нравятся все без разбору. В этом-то и заключается ее сила. Она очень сильная, только никто этого не понимает. Никто не знает, какая она на самом деле.

Я наблюдала за ним. Он опять закрыл глаза. Я пыталась проникнуться мыслью об Ифи как сильной личности.

– Но ты права. – Арти сложил губы в куриную гузку. – Это действительно было глупо. Потому что, знаешь, кого будет рвать после этой отравы? Меня.

– Да, – отозвалась я.

Круг света под нами сузился. Остался лишь пустой операционный стол. Арти мне улыбался. Улыбался по-настоящему, даже с морщинками в уголках глаз.

– Сколько тебе лет, жабка? Шестнадцать?

Я кивнула. Сердце бешено колотилось в груди.

– У тебя уже начались месячные? Тебе нужен дружок? Я, знаешь ли, не хочу, чтобы ты протащила меня через ту же дробилку.

Я почувствовала, как горячая радость приливает жаром к щекам, и не смогла удержаться от ответной улыбки.

– Нет, Арти, я твоя девочка и всегда буду твоей, даже если у тебя вся жопа покроется чирьями.

Мы рассмеялись, и он наклонился ко мне. Я обхватила его руками и прижалась к его теплой груди. Арти потерся головой о мою щеку, и я обняла его еще крепче.

– У тебя всегда были фекалии вместо мозгов, – хохотнул он. Я чувствовала, как его грудь трясется от смеха. – Как думаешь, сестренка, сможешь меня донести? Ненавижу спускаться по лестнице. У меня от нее синяки на жопе.

– Ага! Вот в чем хитрость! Значит, ты просто ко мне подлизывался?

Я повернулась к нему спиной, чтобы он мог забраться ко мне на закорки. Арти лег на мой горб и схватился ластами за мои плечи.

– Только не дави подбородком, мне больно!

– Да ладно тебе! У тебя каменный горб!

Я отнесла его вниз по узенькой лестнице – к задней стороне хирургического фургона, где он оставил свою коляску и свою свиту.

Мисс Зегг дожидалась Арти, держась за ручки его пустой коляски. С ней было двое новообращенных из администрации. Увидев нас, они сразу засуетились. Мисс Зегг поспешила нам навстречу, размахивая руками и воркуя:

– Позвольте я вам помогу, образец для подражания Артуро!

Но я развернулась, схватилась за подлокотник коляски, чтобы она не откатилась, нагнулась назад и сбросила Арти на сиденье. Новообращенные ахнули и схватились за вороты своих белых сорочек при виде столь фамильярного обращения с их кумиром.

– Не называйте меня образцом для подражания, – проговорил он со злостью. – Мне неприятно!

Мисс Зегг, последняя из преемниц Альмы Уизерспун на посту главы администрации, сделала шаг назад и спрятала руки в широкие рукава. Арти подмигнул мне и сказал, что мы с ним увидимся после его представления. Я открыла рот от изумления.

– А разве ты не зайдешь к близняшкам? Они просили, чтобы ты зашел!

– Нет. – Он улыбнулся мне и покачал головой. – Я сейчас не хочу их видеть. И еще долго не захочу.

– Арти! Ну, ты и срака!

Мисс Зегг отвела новообращенных подальше, чтобы они не слушали, как Великий Арти позволяет своей сестрице оскорблять себя. Мисс Зегг об этом не знала, но ей еще долго пришлось бы ждать очереди на ампутацию всех пальцев на ногах. Она много лет проработала в старшей школе, где вела курсы делопроизводства, и Арти нравилось, как она справляется с работой старшего администратора. Он потянулся к рычагу управления коляской, но я схватила его за ухо и сердито уставилась на него.

– Они меня попросили тебя привести. Что я теперь им скажу?

Он моргнул и оглянулся на узкую лесенку, ведущую в смотровую комнату на крыше хирургического фургона.

– Ну, как я понимаю, Мешкоголовый – человек непредсказуемый. В общем, скажи им, пусть они не особенно сопротивляются. Пусть будут с ним поласковее. Мне не хотелось бы, чтобы он сделал им больно.

Арти надавил на рычаг управления и покатился к трем белым фигурам, ждущим чуть поодаль. У него была назначена встреча с администрацией, или визит в послеоперационные палаты, или интервью с очередным бездарем-репортером.

Я не нашла в себе силы вернуться к близняшкам. При одной только мысли о том, как я посмотрю им в глаза и скажу, что надежды нет, меня бросало в жар. Я решила пройтись. Солнце уже поднялось, но было еще по-утреннему прохладно, и в проходах между фургонами лежали густые тени.

Мама сидела в столовой за большим столом, поглощенная одним из своих крупномасштабных швейных проектов. Двадцать шесть фартуков из синей с блестками ткани и головные повязки из той же ткани для рыжих. Блестящая ткань текла синей рекой в ее тонких белых руках – навстречу своей судьбе под иглой тарахтящей швейной машинки. Я подошла к маме и погладила ее по локтю. Она не глядя склонилась ко мне, подставив щеку для поцелуя. У нее на щеке, рядом с носом, сверкала прилипшая синяя блестка. Я поцеловала маму и сняла блестку.

– А что, близнецы больше не завтракают? – спросила она. – Переживают, что растолстеют? Я их почти и не вижу в последнее время.

Игла строчила по ткани, голос Лил продолжал бормотать, а я тихонько прошла в дальний конец фургона, к родительской спальне. Двери были раздвинуты, но окно закрывала плотная штора. В комнате царил полумрак, сонный и душный от запаха духов Лил, папиного пота и табака. Я шагнула к полке на папиной стороне кровати, отодвинула в сторону книги и нащупала пистолет, спрятанный в глубине. Проверив предохранитель, я сунула пистолет за пояс юбки, а сверху прикрыла подолом свободной блузки. Кончик дула вонзился в кожу, рукоять давила на живот. Металл был тяжелым, но на удивление теплым. Я прошла к выходу мимо мамы. Она даже не обернулась.

Близнецы репетировали. Я поняла это сразу, потому что Мешкоголовый стоял у заднего входа в их сценический шатер. Глядя на него, я подумала, что Арти натравил его на близняшек лишь для того, чтобы снять этот груз со своих собственных плеч. Мешкоголовый начал кланяться и кивать, как только заметил меня в отдалении. Я подняла руку, коротко кивнула ему и вошла в шатер.

Близняшки были одни. Через час здесь соберутся рыжие, чтобы дрыгать ногами и вертеть задницами. Это у них называется «потанцевать». Я остановилась, наблюдая за близнецами, склонившимися над нотной подставкой над клавишами пианино, такого же черного и блестящего, как их длинные волосы. По крайней мере, им хватило спокойствия вымыть головы, причесаться и сесть за работу.

– Нужно записать всю каденцию. Я не хочу, чтобы какой-нибудь никудышный тапер запорол всю мою пьесу паршивой импровизацией, – сказала Элли.

– Надо поставить ее в начале, чтобы было понятно, что это часть композиции, – произнесла Ифи.

– Лучше я напишу грубые замечания прямо в нотах. А вот и Оли!

Они обернулись ко мне. В глазах – вопрос и тревога.

– Где Арти?

Я подошла к ним и прикоснулась к руке Элли, хотя смотрела на Ифи. Смотрела ей прямо в лицо. Не могла оторвать взгляд. Она все поняла, и ее глаза омертвели. Фиолетовый блеск сменился лиловой ночной темнотой, растворившейся в тускло-угольной черноте.

– Он не придет.

Рука Элли стиснула мое запястье.

– Ты с ним говорила? Что он сказал?

Мне захотелось быть дворником где-нибудь в Рио или цветочницей в Квебеке.

– Он сказал, Мешкоголовый опасен. Не сопротивляйтесь. Будьте с ним поласковее. Арти не хочет, чтобы вам сделали больно.

Им незачем было смотреть друг на друга. Они смотрели на меня. Их четыре руки сплелись в запутанный клубок у них на коленях.

– Может, мне сходить к папе? К Хорсту? Давайте я их приведу.

Пару мгновений они молчали. Сейчас они были совсем одинаковые, словно не сестры-близняшки, а одна девушка и ее отражение в зеркале. Потом они произнесли на два голоса, слившихся воедино, как это бывало в редкие моменты их полного согласия:

– Попробуй, но вряд ли это поможет.

Я кивнула и вытащила из-за пояса пистолет:

– Вы знаете, как с ним обращаться?

Я положила пистолет на верхнюю крышку пианино. Элли и Ифи уставились на него. Он лежал на блестящей полированной крышке – такой тихий, зловещий. Когда я выходила, близняшки так и сидели застывшие, как изваяния.

Я нашла папу в рефрижераторе, где он пересчитывал ящики с мороженым. Я закричала, что его зовут близняшки. Он передал свою папку-планшет кому-то из рабочих, таскавших ящики, и тяжело спустился с лесенки, скрипя коленями, что тут же похоронило мои надежды на папу, который сейчас всех спасет. Я сообщила ему, где сейчас Элли и Ифи, а сама пошла к дедушке.

Цыпа спал на капоте грузовика с генератором. Его лицо пряталось в лужице зеленоватой тени от урны с дедушкиным прахом. Сам он лежал на животе, штанины его комбинезончика задрались до колен, носки собрались гармошкой. Гладкая кожа у него на ногах слегка покраснела. Наверное, он уже долго тут спал. Я опустила задравшиеся штанины, чтобы укрыть его ноги от солнца. Цыпа дернул ногой, его рот слегка приоткрылся во сне. Дежурство на операции утомило его. В парке аттракционов включилась музыка. Звякнули цепи включившейся карусели.

– Цыпа!

Он не шелохнулся, только открыл глаза и закрыл рот.

– Цыпа, ты должен помочь близняшкам.

Он моргнул и сел.

– Ты знал, что Арти отдал их Мешкоголовому?

Цыпа кивнул, потянулся и почесал бок.

Я придвинулась ближе к нему и села, прислонившись горбом к урне.

– Ой!

Дедушка сильно нагрелся на солнце.

Цыпа облизнул губы:

– Арти говорит, близняшки выходят замуж?

– Цыпа, они не хотят выходить за него. Они ненавидят Мешкоголового. Арти все это затеял, чтобы их кое за что наказать. Он не имеет права отдавать их кому бы то ни было.

– Арти отдал меня доктору Филлис, – спокойно произнес Цыпа, просто констатируя факт.

– Это разные вещи. Ты просто работаешь с ней, чтобы научиться чему-то новому.

Он промолчал, и я продолжила:

– К ним сейчас пошел папа, но я не верю, что он сумеет помочь. Если Арти вбил что-то в голову, ему никто не указ.

– Нет. – Цыпа снова улегся головой в тень. Капот был горячим, жар чувствовался даже сквозь юбку. Поднялся слабенький ветерок и охладил мои разгоряченные уши.

– Наверное, здорово ходить постоянно в темных очках? Все вокруг зеленое, да? – Цыпа сонно моргнул и зевнул.

– Цыпа! Цыпочка! А хочешь, пойдем в фургон близнецов? У них мягкий, удобный диван – ляжешь там спать. Слушай! А если кто-нибудь попробует обидеть их, ты его остановишь. Цыпа!

Он открыл глаза и озадаченно нахмурился:

– Оли, я не могу. Арти не хочет. Он уже сказал, чтобы я ничего не делал. Как в тот раз, когда Менса Минди, самая умная в мире лошадь, испугалась горящего обруча, и папа велел, чтобы я не ей не помогал. Не знаю, что там у близняшек, но они должны справиться сами.

После этого терпеливого, рассудительного объяснения мне не оставалось ничего другого, как лечь на живот и соскользнуть по крылу на землю. Цыпа меня не окликнул, не попросил остаться. Я оглянулась, но он уже спал, свернувшись калачиком на горячем капоте.

Папа пожал руку Мешкоголового:

– Вы уже практически член семьи!

Тот булькал, кряхтел и с восторгом мял папину руку.

– Прекрасно! Прекрасно! – нараспев говорил папа, пытаясь освободить руку и озираясь в поисках спасения. – Мои девочки там? Хочу с ними поговорить! Да! Прошу меня извинить! Спасибо! Душевно рад! Скоро увидимся! – Папа все-таки высвободил руку и юркнул в шатер близнецов.

Элли и Ифи, сидевшие за пианино, слышали все, что говорил папа снаружи.

– Мы знали, что он ничем нам не поможет, – сказала мне Ифи уже потом.

– А вот вы где, мои голубки! Мои сладкие птички! Я только что встретил вашего жениха! Необычный кавалер!

Папа вел себя слишком напористо, говорил слишком громко. Он сгреб близняшек в охапку и принялся осыпать поцелуями их бледные лбы. Ифи стиснула его руку и тихо промолвила:

– Папа, пожалуйста… Запрети Арти так делать! Помоги нам!

– Конечно, мои причудки! Конечно, я помогу! Все самое лучшее для моих девочек! Посмотрим, что у нас с расписанием! Закроем цирк на весь день! Закатим шикарную свадьбу!

– Папа, послушай! Нет. Нет. Мы не хотим за него замуж! Мы его ненавидим! Мы его боимся! Арти хочет нас принудить… хочет нас наказать. Папа, не разрешай ему!

Но папа, пойманный в объятия четырех бледных рук, уже выворачивался, готовясь сбежать:

– Нет, мои сладкие! Вы ошибаетесь! Сегодня утром я говорил с вашим братом. Он желает вам только добра. Я много думал. Этот Мешкоголовый… Верн, если я ничего не напутал. Лично я его не знаю. Видел, конечно, как он ходит за вашим братом. Но Арти ему доверяет! Надежный, как Гибралтарская скала! Влюблен в вас без памяти! Ваши страхи понятны! Обычные девичьи страхи! Даже ваша мама! Чуть не сбежала от алтаря в день нашей свадьбы! И что бы со мной тогда стало? Подумать страшно!

Он был крупным и сильным мужчиной, с многолетним опытом хитроумия и изворотливости. Они не сумели его удержать. Направляясь к выходу, папа продолжал сыпать восторженно-высокопарными фразами, совершенно не слушая, что ему говорят.

– Папа! – хором крикнули близняшки. – Помоги нам!

– Обожаю! Обожаю вас, мои бабочки! Ваша мама будет счастлива! – С тем он и ушел.

Близняшки снова уселись за пианино. Ифи потом рассказала мне, что в те минуты они обе думали про пистолет.

– На самом деле, мы и не ждали помощи от папы. Но мы спрятали пистолет под сиденье скамейки у пианино. Оно открывается, и там под ним есть место для хранения. Мы сидели прямо над пистолетом, и мысль о нем закралась нам в головы, как змея, выползшая между ног.

Я забралась в свой шкафчик под кухонной раковиной и съежилась там, слушая мерное тарахтение маминой швейной машинки. Маму не насторожило, что я прячусь в шкафчике за закрытыми дверцами. Она была рада компании и говорила без умолку, обращаясь к своим рукам и не нуждаясь в ответных репликах. Больше всего ее занимала тема обеда, который символизировал для нее распад семьи.

– Никто не приходит. Приходят потом, с опозданием на три часа, и ждут, что им подадут кушать… Но у меня тут не буфет с кулинарией на скорую руку… И Цыпа болеет, я это знаю, и Ал тоже знает и пичкает его таблетками, и он может сколько угодно кричать, что все хорошо, но материнское сердце не обманешь… уносятся прочь… подхваченные непонятным течением, которое унесет их бог знает куда… Хорошо, если они потом позвонят, а то мы даже и не заметим, что они исчезли…

Я мысленно перебирала возможные решения. Может, обратиться за помощью к Хорсту, или к кому-то из старых смотрителей аттракционов, или даже к рыжим? Близкие друзья Ала, включая Хорста, не станут вмешиваться в семейные дела Биневски. А вот рыжие, наверное, сумеют помочь. Мне представилась колонна разъяренных женщин, марширующих на высоких каблуках. И тут же представился папа, стоящий посреди парка аттракционов. Он стоит совершенно спокойно, скрестив руки на груди, а затем объявляет:

– Вы все уволены! Получите расчет в бухгалтерии, и до свидания!

Но по-настоящему плохо мне было совсем по другой причине. На самом деле, мне не хотелось, чтобы близняшек спасли. Я была рада, что Арти на них злится, рада, что он не желает их видеть, просто счастлива от того, что они окончательно выбыли из гонки за внимание Арти. Мое темное, гнойное сердце билось в восторге при одной только мысли о том, что близняшки, такие талантливые и красивые, достанутся мерзкому Мешкоголовому.

Девочки из Клуба близняшек, собиравшие афиши Элли и Ифи, их автографы, фотографии, футболки с портретами, приходившие на представления вдвоем в одной юбке – как эти девочки отнесутся к тому, что их очаровательных кумиров трахает какой-то урод с мешком вместо лица? Жуть! Кошмарррр!

Я ненавидела себя за это злорадство. Моя радость меня пугала. А вдруг я и вправду чудовище? А если они вправду несчастны, а я не делаю все возможное, чтобы помочь им? И кто я после этого?

– Полвторого, голубка! – крикнула мне мама.

Я выбралась из-под раковины и отправилась помогать Арти готовиться к представлению, начинавшемуся в два часа дня.

– Наверное, он отключил сигнализацию и попросил Арти предупредить охрану. Когда мы услышали, как открывается входная дверь, Элли схватила пистолет. Мы сидели на кровати и ждали, когда распахнется дверь в спальню. Элли уже приготовилась выстрелить, но Мешкоголовый постучал. Такой робкий стук… три легких удара… а потом дверь медленно приоткрылась, и он заглянул в спальню. Помахал нам рукой, мол, привет. Мне стало его жаль. Он держался так робко… Элли прицелилась в него и закричала, что будет стрелять. Но он вошел в спальню. Медленно-медленно. Кланялся на каждом шагу, словно извиняясь. Потом уселся в изножье кровати и уставился на нас с Элли своим единственным глазом из-под своей этой тряпки. У него в блокноте уже была приготовлена первая запись. Мешкоголовый вырвал листок и протянул его мне. Там было написано: «Я люблю вас. Позвольте мне быть нежным с вами». Пока я читала, он написал еще одно сообщение и снова отдал листок мне. «Если я вам противен и вы хотите убить меня – пусть будет так». Элли прочитала записку и прицелилась ему в голову. Он принялся расстегивать рубашку. Распахнул ее и легонько похлопал себя по груди. Теперь воротник не держал снизу его вуаль, и под ней проглядывал пластиковый мешочек с гибкой резиновой трубкой. Элли сидела, уперев локоть в колено, и держала пистолет двумя руками. Она ждала долго. Мешкоголовый тоже ждал, даже не шевелился. В конце концов Элли выронила пистолет, повернулась ко мне и сказала: «Лучше бы он не стучался. Если бы он ворвался без стука, я бы выстрелила, не раздумывая». Элли было тяжелее, чем мне. Она не привыкла, когда ее принуждают к чему-то против воли.

Арти услышал выстрел и уже забирался в коляску, когда я влетела к нему:

– Там мама! С близняшками! Она пошла к ним.

– Быстрее! Вези меня!

Дрожа от страха, я схватилась за ручки коляски, бросилась к выходу и въехала колесом в дверной косяк с такой силой, что Арти чуть не вылетел из коляски. В фургоне близнецов раздался пронзительный, тоненький крик. Это кричали близняшки. Мы с Арти ворвались к ним в спальню на всех парах.

Рядом с большой кроватью стояла мама, совершенно спокойная. В мягком розовом свете занавешенных кисеей ламп она казалась очень красивой. Лицо нежное, свежее, почти молодое. Волосы изящно рассыпаны по плечам. Ее халат и домашние туфли с пушистыми помпонами, на высоких каблуках, смотрелись на удивление аккуратно. Пояс халата был завязан элегантным бантом.

Близняшки съежились в уголке кровати. Ифи растерянно моргала, глядя на маму, а потом сморщилась, когда Элли перегнулась через кровать, и ее стошнило на ковер.

На смятых, испачканных простынях лежал Мешкоголовый, мертвый, без штанов. Его длинные голые ноги казались костлявыми и рыхлыми одновременно.

– Мама, – произнес Арти.

Она обернулась к нам и кивнула:

– Я все-таки вспомнила, где видела его раньше. – Лил задумчиво уставилась на пистолет у себя в руке. – Оли, малышка, кажется, это папин пистолет. Будь добра, проверь полку над нашей кроватью. И попроси папу… А, вот и Ал!

Я уже спала, и меня разбудил скрип двери. Выглянув в окно, я увидела, как мама вошла в фургон близнецов, который в ту ночь остался без охраны. В лунном свете белые мамины волосы казались серебристыми. Я натягивала халат, чтобы бежать следом за мамой, и тут раздался выстрел. Я помчалась к Артуро.

Из архива Норвала Сандерсона:

Рассказ Хрустальной Лил в беседе со следователями (расшифровка аудиозаписи):

«Мне не спалось. Луна светила слишком ярко. Я сидела на кровати, на своей стороне, и смотрела в окошко. Ал всегда настаивал, чтобы я спала у стены, а он всегда ложится с краю, на стороне, ближней к двери. Инстинкт защитника. Чтобы, если к нам кто-нибудь ворвется, он – Ал – сумел бы меня защитить. Но я приподняла краешек занавески, и мне было видно, что происходит снаружи.

Как вы знаете, в лунном сиянии даже знакомая местность кажется новой и необычной. Вот так я его и увидела. Он приближался к ступеням, что ведут на платформу, соединяющую фургоны. Он прошел мимо окна – и достаточно близко. Я хорошо разглядела его походку. Я всегда говорю своим детям, что походка и манера держаться могут многое рассказать о человеке. Я вдруг вспомнила, где видела его раньше. Его сутулые плечи, тощую шею…

Прямо счастье, что я успела вовремя. Мои бедные девочки. Ну, ничего… все будет хорошо. Это чудо, что пистолет упал на пол и сразу попался мне на глаза. Наверное, Мешкоголовый украл его. И грозил пистолетом беспомощным девочкам! Я хотела выстрелить ему прямо в сердце, но угол был неудобный, он лежал прямо на них, без штанов, в расстегнутой рубашке. Полы рубашки закрывали обзор, и я не видела, куда целиться. Пришлось стрелять ему в бок, чтобы не задеть близнецов. Пуля могла бы пробить насквозь. Но Ал всегда заряжает его патронами с пулей с большой останавливающей способностью. И Ал был прав, как всегда».

Папа сгорбился, прижав руки к груди, словно она сейчас взорвется.

– Сынок, Арти, ты знал, что это тот человек, который пытался вас всех убить? Тот самый, из Куз-Бэя. Ты знал?

Арти, чье лицо было серым даже под теплым золотистым цветом настольной лампы, покачал головой:

– Конечно, нет, папа. Хорошо, что мама его вспомнила.

– Ох, спелая задница Девы Марии, – выдохнул Ал. – Страшно подумать, что все это время он был рядом с нами. Нет, не хочу даже думать об этом. Столько времени! Столько возможностей! С нашей безмозглой охраной! Да и сам я хорош!

Арти устало приник головой к подлокотнику кресла.

– Ну, зато мама успела вовремя.

Элли скривилась от отвращения:

– Она не успела вовремя! Когда она выстрелила, он кончил. Выдал целый фонтан спермача, как умирающий таракан!

Ифи тихим спокойным голосом:

– Обычно мы предохраняемся. Но мы были к нему не готовы, и он не дал нам поставить диафрагму.

Полицейские были одеты в зеленую шерстяную форму. Их приехало много. Те, кто не делал записи, не фотографировал, не опрашивал свидетелей и не снимал отпечатки пальцев, воспользовались возможностью прогуляться по парку аттракционов, тихому и бесцветному на рассвете. Когда двое патрульных обнаружили трейлер, где жили рыжие, еще трое бравых служителей закона отправились опросить этих «важных свидетельниц по делу», которые, по счастливому стечению обстоятельств, варили кофе и щеголяли в прозрачных пеньюарах или пижамах с короткими шортиками.

Коронер уехал в «Скорой» вместе с судмедэкспертом и телом Мешкоголового. Старший следователь – грузный, основательный мужчина с маленькими острыми глазками и объемистыми щеками при почти полном отсутствии шеи – долго беседовал с Хрустальной Лил в «морской» гостиной в фургоне близняшек. Лил устроилась на диване, спокойная и элегантная – настоящая леди, – а офицер в штатском сидел на стуле напротив нее, слушал, кивал и делал записи в маленьком блокнотике на пружинке. Он говорил мало и периодически проверял свой кассетный магнитофон.

Вошел молодой полицейский и вручил следователю листок, отпечатанный на машинке. Следователь неторопливо прочитал, аккуратно сложил листок вчетверо и убрал в нагрудный карман.

– Миссис Биневски…

– Пожалуйста, называйте меня Лил, лейтенант.

– Хорошо, Лил. Мы только что получили подтверждение из Орегона. Отпечатки пальцев соответствуют отпечаткам Верна Богнера, которого обвинили в покушении на убийство вас и ваших детей почти десять лет назад. В донесении я укажу, что Богнер был убит при попытке совершить изнасилование. Вам не предъявят никаких обвинений. В Орегоне уже полтора года ищут этого парня. Он покинул ферму, принадлежащую матери, и не отметился у куратора.

– Это Юта? – спросила Лил. – Мы сейчас в Юте?

– Нет, мэм, в Небраске.

– Я могла бы поклясться, что это Юта, при виде ваших сотрудников. Такие подтянутые, аккуратные. Исполнительные. Я думала, это Юта. Посмотрите на их начищенные ботинки. Вам есть чем гордиться.

Глава 21

Побег

Папа, старый в своем мягком кресле, и мама за вязанием, погруженная в сны наяву. Мы все делали вид, будто это был детский вечер историй, как в прежние времена. Отсутствовал только Арти – сидел в одиночестве в своем фургоне. Близняшки держали на коленях Цыпу, который читал им вслух, а я сидела на полу, прислонившись горбом к теплой папиной ноге.

– А почему ты побелел? – один солдат сказал.

– Сейчас увидишь почему, – откликнулся капрал.

Цыпа резко умолк, спрыгнул с колен близняшек и обернулся к ним с широко распахнутыми глазами.

– Ты что, укололся булавкой? – не поняли близнецы.

Цыпа покачал головой и нахмурился.

– Просто мальчику надоело вешать Дэнни Дивера. Мрачная история! – проворчал папа. – Давай-ка лучше кремируем Сэма Макги. Цыпочка, начинай: «Странные вещи творятся в подлунном мире». Читай с выражением, в полный голос! Дыши диафрагмой!

Но Цыпа не стал читать стихотворение. И не вернулся на колени близняшек. Он сел на полу рядом со мной. Папа принялся сам декламировать балладу о Сэме Макги, а мы все ему помогали: изображали вой северного ветра, лай собак и призрачный голос, кричавший: «Дверь топки прикрой!»

Вскоре папа отправился спать, а мама пошла в душ. Близняшки набросились на Цыпу с упреками. Он замялся и покраснел. Он не хотел их обидеть.

– Тогда почему ты не стал с нами сидеть?

– Я не знал, что у вас в животе маленький. Я удивился. А потом не хотел надавить на него. Я подумал, ему будет больно.

Лица близняшек сделались серыми, как куски тухлого мяса.

– Какой еще маленький в животе?

– Он там спит. – Цыпа указал пальцем на живот близняшек.

Так они узнали о своей беременности наверняка.

– Я не собираюсь сидеть в этой паршивой приемной в толпе этих паршивых нормальных, которые будут пускать на нас слюни! – воскликнула Элли.

Ифи заметила, что у них нет выбора, иначе доктор Филлис их не примет.

– Оли, пойдем с нами. Составь нам компанию на осмотре. Мы ее боимся.

И вот мы сидим на раскладных стульях в шатре-лазарете, у залитой солнцем брезентовой стенки, и слушаем, как жужжат мухи под куполом, слушаем щебет Допущенных, приехавших на осмотр в инвалидных колясках (если им уже отрезали стопы) или приковылявших на своих двоих (если им отрезали только пальцы). Цыпа тоже пришел и сел рядом со мной. Он принес с собой книжку-раскраску с экзотическими птицами и коробку цветных карандашей, чтобы скоротать свой свободный час медленным и добросовестным заполнением глазков на хвосте павлина ярко-синим цветом.

– Доктор Филлис говорит, что мне это полезно, – объяснил он, – чтобы разрабатывать руку.

Никто из последователей Арти с нами не заговорил, но все украдкой поглядывали в нашу сторону. Я считала сухие желтые травинки, умиравшие под стульями.

Наконец медсестра пригласила нас в смотровой кабинет. Доктор Филлис явно была нам не рада.

– Если Цыпа говорит, что вы беременны и у вас не пришли месячные, зачем тратить попусту мое время? Вы беременны. К тому же я хирург, а не акушер. Вам следует обратиться к отцу. У него в данной области большой опыт.

Близняшки стояли с несчастным, униженным видом, прислонившись к смотровому столу. Доктор Филлис не предложила им сесть. Сама же она восседала за металлическим белым столом, как всегда, во всем белом, в перчатках и маске, и раздраженно барабанила пальцами по столешнице. Мне было страшно, близнецам тоже. Мы оказались в стане врага.

– Они хотят от него избавиться, – хрипло произнесла я.

Элли и Ифи нестройно кивнули. Докторша медленно поднялась из-за стола и пристально уставилась на близняшек сквозь толстые стекла очков.

– Наверное, эти талантливые певицы все же умеют говорить сами. У вас есть языки?

Я покосилась на близняшек, почти уверенная, что сейчас они обе послушно высунут языки, чтобы продемонстрировать их наличие.

– Значит, избавиться от него? – чуть ли не промурлыкала доктор Филлис.

Близняшки страдальчески кивнули, опять вразнобой.

– А папе это понравится? Папа поможет вам в этом? Нет. Папа захочет, чтобы вы родили ему маленькое чудовище. У бедного старины Ала так давно не было новой живой игрушки!

От ее приторно-ядовитого голоса у меня свело челюсть и заныли зубы. Я потянула Элли за рукав, мол, пойдем отсюда, но близняшки, не отрываясь, смотрели на доктора Филлис, которая снова уселась за стол и хлопнула по нему руками.

– Нет. Я могу его вычистить за пять минут, все в лучшем виде. Не думайте, будто я не могу. Но не буду. И сейчас объясню почему. У меня контракт с вашим Артуро, и юный Артуро не хочет, чтобы вы от него избавлялись. Он уже предвкушает, как станет дядей. Не мне лишать его этого удовольствия. И не вам ему перечить. Пейте молоко. Ешьте свежие фрукты и овощи. У вас крепкие мышцы брюшного пресса. Живот появится лишь через несколько месяцев. И еще один добрый совет. Не сердите Артуро.

Мы прошли к выходу мимо пациентов с пустыми глазами, ожидающих очереди на прием.

– Странно, – сказала Ифи по дороге к Яслям, – сегодня мы с ней разговаривали в первый раз.

– Вы не сказали ни слова, – заметила я.

– Мы никогда с ней не общались. Ни с ней, ни с толпой почитателей Арти. Они тебя не пугают? Они всегда рядом с нами, постоянно под боком. Их трущобный лагерь растянулся на много акров, но мы совершенно не знаем, что они делают и зачем. Наверное, надо бы выяснить… Элли? Тебя тошнит?

Элли стошнило на землю в проходе между рефрижератором и трейлером с кошками.

– Я шел домой на обед, – рассказывал Цыпа, – и близняшки выскочили мне навстречу из-за трейлера с кошками. Я не знал, что они были там, за углом. Они перепутались с кошками у меня в голове. Элли спросила, могу ли я вытащить малыша у них из живота. И Ифи тоже. Они хотели, чтобы я его вытащил. Сперва я подумал, что, может, сумею им помочь. Смогу сделать для них что-то еще, кроме как двигать мебель. А потом я попробовал проникнуть мыслью к ним внутрь, чтобы посмотреть, что там и как, и понять, можно ли тут что-то сделать. Я стараюсь не проникать мыслью в людей. Иногда это случается само собой, как в тот раз, когда я сидел у них на коленях и тот малыш потянулся ко мне изнутри! Я делаю что-то подобное для доктора Филлис, но стараюсь не делать ничего такого в другое время. Но малыш есть. Он живой. Я сказал им, что не смогу ничего сделать, что ты мне строго-настрого наказал ничего с ним не делать, с маленьким. Что нужно оставить его как есть. Ифи замкнулась в себе, а Элли меня напугала.

– Как? – спросил Арти. – Она на тебя накричала? Или подумала о чем-то плохом? Она же тебя не ударила, нет?

– Нет. Она выглянула наружу, из себя самой, как что-то, что никогда не умрет.

– Ты пообедал? Нет? Девчонки в конторе испекли пирог. Отрежь и мне тоже кусочек. Заодно и проверим, сможешь ли ты угадать, какой крем я хочу, банановый или шоколадный.

– Арти, я так не умею.

– Попробуй.

– Ты знаешь, что я не умею.

Из архива Норвала Сандерсона:

В цирке – хаос и смута. Парк развлечений закрыт впервые за много лет. Все представления отменили. Артуро в бешенстве – злой как черт – сидит, весь мокрый от пота, склонившись над рацией в своем фургоне – говорит очень спокойно, а сам весь трясется. Его шорты и зеленая бархатная рубашка почернели от пота, кожаное сиденье кресла – в испарине, пот ручьями течет с лысой головы Арти и заливает глаза. Малышка Оли стоит рядом с ним с огромной коробкой бумажных салфеток. Промокает ему лицо, вытирает глаза. Его девочка на побегушках. Голос Арти в микрофоне – четкий, спокойный и собранный.

Большой Биневски периодически заглядывает к нам сюда, весь всклокоченный, со спутанными усами. Мама Лил без сил лежит в спальне, за ней присматривает кто-то из рыжих. Младший, Цыпа, уехал с поисковой группой – Арти общается с ними по радио, на прямой связи со всеми пятнадцатью автомобилями с охранниками и другими работниками «Фабьюлона» – все они ищут близняшек, Электру и Ифигению, которые сбежали из дома.

Оли, верный сторожевой пес, утверждает, будто близняшек похитили. Оли не оставляет попыток выгнать меня из фургона Арти. Я упорно сижу, наблюдаю. Арти отрядил поисковую партию проверять больницы и докторов с частной практикой – адреса нашла Оли, пересмотревшая целую стопку местных телефонных книг, охватывающих три штата. Она злится, что у нее никак не получается выгнать меня, а Арти, кажется, все равно. Я решаю, что пусть выгоняет. Похоже, все это затянется на весь день.

Наконец Оли кивает на дверь, как бы давая понять, что хочет поговорить со мной наедине. Насколько я понимаю, она поменяла тактику – хочет, чтобы я сходил проведать Хрустальную Лил, проверить, жива ли старушка, а потом – Оли такая разумная девочка – заглянул в администрацию Допущенных и убедился, что артурианцы сохраняют спокойствие перед лицом неожиданного нарушения заведенного распорядка. Арти говорит в рацию:

– Цыпа, ты меня слышишь? Вы сейчас где? Понятно. Где-то в миле от вас должен быть фельдшерский пункт… Я давал тебе адрес…

Его голос звучит совершенно спокойно, как будто он обсуждает погоду.

Я стою на ступеньках, смотрю на Оли – дразню ее, намекая, что, может, я еще передумаю и никуда не пойду.

– Скажи мне, Оли, почему Арти так огорчен? Никогда его таким не видел!

Она пожимает плечами, пожимает горбом, ее лягушачий рот складывается в болезненную улыбку.

– Семья. Для нас, Биневски, нет ничего превыше семьи.

Я иду к трейлерам рыжих. Там нет никого, кроме грудастой Беллы, жующей жвачку. Она сидит на пороге у распахнутой двери в фургон и красит ногти на ногах.

Белла фыркает, когда я завожу разговор об исчезновении близняшек – объясняет, что они уехали с Ритой (одной из рыжих) и ее ухажером, Макфи. Уехали на пикапе этого самого Макфи. Близняшки беременны, говорит Белла, «возможно, от этого придурка Мешкоголового» – и теперь ищут врача, который их «выскоблит», пусть даже «Его Всемогущее Безрукое и Безногое Святейшество» строго-настрого запретил это делать.

P.S. Рыжие, читающие журналы в фургоне Биневски, говорят, что Хрустальная Лил наглоталась таблеток и спит.

P.S.S. Арутрианская администраторша, мисс З., спокойна, как слон. Ее подчиненные размышляют о своих культях и медитируют на П. У. Ч. (Покой, Уединение, Чистота) – предаются безделью на солнышке и даже не подозревают о том, что творится по ту сторону изгороди. Пока их кормят обедом и ужином, они вообще ничего не заметят.

P.S.S.S. Рэнди Джей – один из охранников в цирке Биневски, бывший морской пехотинец – вел фургон поисковой партии, когда близняшек нашли. Он говорит, это была клиника акушерства и гинекологии. Цыпа заметил пикап, припаркованный на стоянке, и рыжую Риту, курившую у машины. Поисковая дружина ворвалась в клинику…

Вот слова Рэнди:

«Они стояли на четвереньках на высоком столе, с голой, поднятой кверху задницей… печальное зрелище, на самом деле… медсестра уже готовила их к операции. Они увидели нас, завопили как резаные, спрыгнули со стола, попытались выбить окно и сбежать. Я испугался, что они поранятся. Шеф тогда шкуру с нас спустит. Но, слава богу, этот малыш, Цыпа, вышел вперед, только глянул на них – и они враз заснули и грохнулись на пол. Мы отнесли их в фургон, а медсестра и доктор бросились следом за нами, что-то там возмущались. Риты и Макфи уже не было. Умчались, как ветер. Похоже, больше мы их не увидим. Близнецы всю дорогу проспали. Что-то он с ними сделал, Цыпа. Может, загипнотизировал, я не знаю. Честно скажу, я сам чуть не усрался с испугу. В жизни такого не видел!»

Как я понимаю, близнецы потеряли сознание. Сейчас они заперты в своем фургоне, и у входа стоит охрана.

Арти изрядно досталось. Он сейчас не выходит из своего фургона. У него перевязана щека и ухо, шея тоже перебинтована, под ухом закреплена толстая марлевая повязка. На груди красуется тонкая царапина – видна лишь ее верхняя часть, тянущаяся под ворот рубашки. Он не желает говорить о том, кто его так отделал. Он пребывает в дурном настроении – вспышки ярости сменяются приступами печали. Во всяком случае, мне кажется, что печали. Конечно, он держит себя в руках. Рассуждает о философии. Об артуризме. О чем угодно, только не о своих внутренних переживаниях.

Оли, его верная прислужница, носится туда-сюда между фургоном Арти и фургоном близняшек.

Близняшки сидят под домашним арестом. Им запрещено общаться с кем бы то ни было.

Рыжие (пышногрудая Белла, Дженнифер и Викки) говорят, что близняшек привезли спящих, и как только они проснулись, Арти вошел к ним в фургон.

– Его Безрукое Святейшество, Могучий плавник, принялся их распекать. Весь такой важный, в праведном гневе. А они психанули и набросились на него.

– Только Элли. Она набросилась на него. Пыталась перекусить ему яремную вену. Ифи не смогла остановить ее. Когда Элли злится, тут уж умри все живое.

– Он находился там один. Рядом никого не было, только Оли, которая толкала его коляску. Оли позвала на помощь охрану и попыталась оттащить Элли от Арти. Теперь ходит с фингалом под глазом. Она всегда в темных очках, и фингала не видно, но он там есть.

– Говорят, цирк закрывается на неделю. В первый раз так надолго за двадцать лет. Лично я не возражаю. Хоть отдохну.

Сегодня я видел, как Цыпа давит муравьев. Это меня потрясло. Он такой добрый, чувствительный мальчик. Я не раз наблюдал, как он внимательно смотрит под ноги, чтобы случайно не наступить на жука. Если же он случайно убьет насекомое, то потом долго горюет. Я пошел посмотреть на мушиную ферму и услышал какой-то глухой топот с противоположной стороны фургона. Это был Цыпа. Прыгал на маленьком муравейнике, втаптывая его в землю. Лицо красное, дыхание учащенное, глаза горят. Увидев меня, он замер, опустил голову, увидел, что творится у него под ногами, и завыл в голос. Щупленький десятилетний ребенок рыдал так, словно сейчас его сердце разорвется.

Я подхватил его на руки и отнес к баку с водой. Намочил носовой платок, вытер Цыпе лицо. Дождался, когда он успокоится. Он очень старался взять себя в руки. Должен признаться, эти старания тронули даже мое огрубевшее сердце. Такой стойкий малыш. Когда Цыпа прекратил плакать, я принялся осторожно его расспрашивать, но добился немногого.

Если вкратце: он пытается «быть хорошим и помогать, но все получается совершенно не так, как надо», и он «ни на что не годится и вместо того, чтобы помочь, делает людям еще больнее». Нелегкая ноша для такой крохи.

Я попытался разговорить его, намекая на безумные истории, которые рассказывают о нем в цирке. Цыпа смутился. Замкнулся в себе. Наконец он сказал:

– Они не могут понять, почему мои сестры и брат особенные, а я – нет. Вот и выдумывают всякие небылицы, чтобы я тоже казался особенным в их глазах.

Может, на мне сказывается долгое пребывание среди странных людей. Наверное, я слишком часто оказывался вблизи мощных взрывов, и теперь связи у меня в мозгу рвутся, и я потихоньку впадаю в деменцию. Или во мне просто силен дух противоречия.

Да, объяснение Цыпы полностью совпадало с моими собственными догадками. Но когда он произнес это вслух, я ему не поверил. Ни единому слову. Какого черта? Чем он там занимается с этой жирной паучихой, доктором Филлис? Почему десятилетний мальчишка проводит анестезию на всех хирургических операциях? Многие перенесшие операцию утверждают, будто дело не в газе, который подают в маску – боль снимает сам Цыпа. Я часто слышал, как самые разные люди говорили, что рядом с Цыпой их боль исчезает. Когда мне самому делали операцию, я не чувствовал боли, но не заметил ничего необычного в Цыпе. Он просто сидел, ничего не делая. В следующий раз надо присмотреться к нему внимательнее.

Ловлю себя на том, что задумываюсь о целительных силах, врачевании мыслью и тому подобной дичи. Это просто ребенок. Скромный маленький работяга с комплексом неполноценности из-за того, что он не родился уродом, как его брат и сестры. Отсюда – гиперкомпенсация, что выражается в чрезмерной чувствительности, граничащей с мученичеством. Идеальный мальчик для битья. Готовый на все, чтобы всем угодить. Видит бог, с таким братцем, как Арти, сохранить уважение к себе сможет далеко не каждый.

Малыш говорит, ему кажется, что, когда он умрет, все создания, которым он причинил боль в этой жизни, будут ждать его в загробном мире, будут смотреть на него и испытывать всю ту же боль… Говорит, он сейчас шел по своим делам и нечаянно наступил на муравья. Кажется, я догадываюсь, что он подумал. «Ну, вот. Я опять все испортил». И тут он впадает в ярость и вымещает злость на муравейнике.

Охранник Айк Тибо сидит на желтом пластиковом шезлонге у двери в фургон близнецов. Миролюбиво кивает всем, кто входит и выходит из фургона Биневски или фургона Арти. Передвижное «крыльцо», или платформа, на которой стоит шезлонг Айка, имеет ступеньки с одной стороны и пандус для коляски Арти – с другой. На нем еще должен быть раздвижной купол-тент на случай непогоды, но Биневски так и не нашли время установить его.

Сегодня около 10 утра к фургону близняшек подходит Дженни, та самая «медовая блондинка», которая сокрушалась, что ей пришлось перекраситься в рыжий, со стопкой каталогов и журналов в руках.

– Айк, миленький, это для близнецов. Нужно им передать, – говорит она.

Охранник, читающий книгу советов, как быстро обогатиться в свободное время, поднимается в явном смущении.

– К ним нельзя, Дженни. Таково распоряжение.

– Это просто каталоги одежды, чтобы делать заказы по почте. Ничего там такого нет. Близняшки давно их выписывали, хотят себе кое-что заказать. – Дженни поводит голыми загорелыми плечами, ненавязчиво дразнит Айка, такая вся соблазнительная. Айк не то чтобы не готов соблазниться, но он сейчас при исполнении.

– К ним могут входить только мисс Оли и мистер Арти. Таково распоряжение.

– Ладно, Айк, занеси им журналы сам. Не важно, кто их передаст. Близняшки заказали их полтора месяца назад. И очень ждут эти каталоги. Я их оставлю тебе, а ты занесешь.

– Дженни, я не могу. Мне тоже нельзя туда заходить.

– Нельзя даже постучать в дверь и передать им каталоги через порог? – Брови Дженни, выщипанные в тонкие ниточки, ползут вверх, изображая вроде бы вежливое, но явно насмешливое изумление.

Айк обижается.

– Слушай, спроси у Арти. Если он разрешит…

Дженни тут же сдается.

– Ладно, Айк. Я оставлю их тут. Если придет мисс Оли, попроси ее занести сестрам журналы.

Два часа дня. В парке развлечений грохочет музыка.

Хрустальная Лил выходит из фургона Большого Би, прижимая к груди сверток ткани цвета морской волны. С недавних пор Лил перешла на «удобную, практичную обувь», более подходящую образу будущей бабушки, но не привыкла к низким каблукам и по-прежнему ходит на цыпочках. В тот день я впервые увидел ее в очках вне дома. Вид у нее радостный, энергичный. Тут явно не обошлось без возбуждающих препаратов. Лил подходит к двери близняшек и собирается постучать. Бедняга Айк вскакивает с шезлонга и говорит, заикаясь:

– Прошу прощения, мэм…

Дальше я не расслышал, но было понятно, что он не пускает ее к близнецам. Она не верит своим ушам. Айк смущается и краснеет. Одно дело – отказать рыжей, другое – не пропустить маму босса. Лил понимает, что ничего не добьется, и вся каменеет. Она вдруг кажется очень старой, за ее жесткой, прямой спиной – триста лет сурового бостонского материнства. Айк переминается с ноги на ногу и смотрит вниз, боясь встретиться взглядом с Лил. Она решительным шагом направляется к фургону Арти. Ткань у нее в руках развернулась летящим шлейфом, и стало видно, что это такое: платье с двумя воротами и четырьмя рукавами, широкое платье для беременных, подол наскоро подколот булавками, где-то швы только сметаны, а не прострочены на машинке. Дверь фургона Арти остается закрытой. Лил стучит, ей никто не отвечает. Прижимая платье к груди, Лил ни с чем возвращается в свой фургон. Сегодня ее волосы кажутся вовсе не белыми, а седыми.

Глава 22

Назло другим и себя изувечишь

Арти распорядился, чтобы шатер близнецов разобрали. Зефир Макгарк стал думать, как использовать освободившиеся материалы для расширения шатра Арти. Сценический фургон близняшек остался, но его закрыли на все замки. Заброшенное пианино собирало пыль.

Хрустальная Лил очень расстроилась. Папа часами успокаивал ее. Она говорила, что близняшек «прикрыли». Папа возражал, что они просто «ушли в декрет».

– Скоро родится ребенок, им будет не до выступлений, – говорил он. – Помнишь, как ты уставала первое время? Да, они крепкие и здоровые, но, Лил, у них уже заметен живот. Им нельзя выступать перед публикой с животом. Люди начнут возмущаться. Задавать вопросы. Пойдут всякие слухи.

– Ал, им еще нет девятнадцати. Если они сейчас прекратят выступать, то им потом будет трудно вернуться к работе. Безделье погубит их как артисток. Почему меня к ним не пускают? Я им нужна.

– Им сейчас надо настроиться. Свыкнуться с мыслью о будущем материнстве.

– Ты сейчас так говоришь… Как будто это не ты, а Арти.

Я вернулась к своим обязанностям тайного соглядатая в помещении охраны, примыкавшем к гостиной Арти. Из комнаты убрали койку, остался только высокий стул и полка под пистолет. И еще – запах лекарств, крепкого пота и гнили – напоминание о Мешкоголовом. Я сидела на стуле и наблюдала за происходящим в гостиной Арти сквозь зеркальное с одной стороны окошко. Очень скоро у меня затекли ноги и задница. Я вообще их не чувствовала. Но мне повезло. Дождь лил как из ведра, и сегодняшняя красотка, которую Арти выбрал себе на вечер, сидела под окном на баке с пропаном, держа над головой размокшую газету. Когда Арти впустит ее к себе, эта мелкая шлюшка с большими сиськами будет похожа на извалявшегося в грязи опоссума. Не помню, как ее звали. В те годы их всех звали Диди, Лайзами или Зуки. Арти выбирал их из толпы нормальных, бесновавшихся у служебного входа в его шатер после представлений. Они истошно вопили, подпрыгивая на месте, чтобы обратить на себя его внимание. Арти медленно ехал вдоль сетчатого ограждения в своей мототележке для гольфа и улыбался поклонницам, явно красуясь. Если он останавливал тележку, либо я, либо кто-нибудь из охраны подходил к нему, чтобы выслушать распоряжения.

– Вон та, в розовом топике, – говорил он. Или: – Сплошные коровы, без слез не взглянешь. Напомни, что это за город?

– Грейт-Фолс, – отвечала я.

– Ладно, давай мне вон ту бегемотиху в джемпере с блестками и ту страусиху в красной юбке.

После чего Арти ехал к себе, а я ковыляла к сетчатому ограждению.

– Я?! – повизгивали они, когда я махала рукой, подзывая их ближе.

– Я?!

Я оставляла их либо в «гримерной», как Арти называл микроавтобус Макгарка, либо на баке с пропаном под окном Арти. Я всегда с радостью помогала брату, но именно эту обязанность я лучше бы перепоручила кому-то другому.

По моим скромным подсчетам, эта конкретная Лулу просидела под холодным январским дождем часа три. Арти был занят. Он беседовал с доктором Филлис.

– Мне хотелось узнать…

Арти – из всей одежды на нем были только простые хлопковые трусы – развалился на атласном покрывале. Он провел ластами по гладкой ткани. Потерся об нее затылком и выгнул спину, вонзившись лопатками в мягкий атлас.

– Что именно? – Доктор Филлис сидела в кресле, небрежно перекинув через подлокотник одну ногу в белом чулке и резиновой тапочке. Ее очки с толстыми стеклами хищно поблескивали между хирургической маской и белой шапочкой. Она смотрела на Арти в упор и, вероятно, мысленно расчленяла его плечевые и тазобедренные суставы.

– Мне любопытно, можно ли разделить близнецов, – произнес Арти.

– Нельзя, – отозвалась доктор Филлис. – Я вам уже говорила много раз.

Арти зевнул и заерзал на покрывале:

– Я думал, вы следите за новыми технологиями и методиками в хирургии.

Она не поддалась на провокацию:

– Дело не в технологиях и методиках, а в их собственной физиологии.

Он перевернулся на живот и посмотрел прямо на докторшу:

– А если бы я согласился пожертвовать одной из близняшек, чтобы сохранить другую?

– Которую? – осведомилась ДФ сладким голосом.

Арти улыбнулся:

– Без разницы.

Миновало несколько дней. Я пришла к Арти. Столкнулась в дверях с мисс Зегг. Вместо приветствия она махнула мне папкой, которую держала в руках, и я успела рассмотреть слова «Дайм-Бокс» на обложке. Арти пребывал в приподнятом настроении, и я спросила у него про Дайм-Бокс.

– Помнишь Роксану? Мотомеханика из Дайм-Бокса?

– Девушку Хорста с сиськами в коже и громким смехом?

– Она управляет пансионатом П. У. Ч. в Техасе. Территория в девять акров в пригороде Дайм-Бокса. Они открылись три месяца назад, но уже пользуются большим спросом.

К Арти пришли доктор Филлис с Цыпой, а я отправилась на свой пост в помещении охраны. Взгромоздилась на стул у смотрового окошка и постаралась дышать через рот, чтобы не так сильно чувствовать запах лекарств.

ДФ сидела так прямо, что ее белая спина не касалась спинки гостевого кресла. Цыпа устроился на полу. Я обратила внимание, что у него развязались шнурки на одной кроссовке. Оба носка съехали вниз, сморщившись в гармошку. На его согнутом, поднятом кверху колене стоял маленький карандашик, балансируя на заточенном кончике. Карандашик раскачивался, как маятник метронома, то в энергичном рваном ритме джиги, то в размеренном четырехтактном вальсе.

Арти сидел, наклонившись вперед через стол, и задумчиво разглядывал Цыпу. Арти в серой жилетке, Арти в белой рубашке с черным шелковым галстуком. Арти с изящными, тонкими ластами, опиравшимися о блестящую полированную столешницу. Арти с идеально круглой головой, с гладкой, без единого волоска кожей и синей жилкой, бьющейся над ухом. Арти ласково заговорил с Цыпой:

– Доктор Филлис сказала, что тебе не по нраву мой план относительно близнецов.

Цыпа быстро взглянул на Арти и снова уставился на карандаш у себя на колене. Арти опустил голову.

– Расскажи мне об этом, Цыпа.

Доктор Филлис сидела все так же прямо, безмятежно глядя на стену за спиной Арти. Карандаш упал на ковер. Цыпа подтянул колени к груди и обнял их руками.

– Это нехорошо. Очень нехорошо, Арти. Ты сам понимаешь.

Лицо Арти застыло, щеки горели румянцем.

– Если ты это сделаешь, – Цыпа ошеломленно взглянул на него, словно ему вдруг открылась страшная правда, – я перестану тебя любить, Арти!

То, что так поразило Цыпу, не было неожиданностью для Арти. Он хорошо знал, что такое нелюбовь, и знал, как с этим бороться. Оказавшись в знакомой стихии, Арти опять стал собой. Он сморщил лоб, изображая сочувствие.

– Ничего, Цыпа, цыпленочек, так и должно быть. Ты у нас очень чувствительный, и твои чувства, конечно, задеты. Ты же не виноват, что родился почти нормальным, и я искренне тебе сочувствую. Но это не важно. Не важно, любишь ты меня или нет, мой цыпленок. Потому что я люблю тебя!

Когда Цыпа и докторша ушли, я спросила Арти, что вообще происходит. Какого черта? Что доктор Филлис собирается сделать с близняшками с его подачи? Он небрежно мотнул головой и ответил, что она просто поможет «избавиться от паразита». Я решила, что он имеет в виду аборт и Цыпа расстроился из-за убийства ребенка.

Я рассказала ему о том, как Цыпа чувствует, что ребенок, еще не рожденный, уже что-то там думает и тянется к внешнему миру. Арти откинулся на спинку кресла и надолго замолчал. Вспоминая об этом теперь, я понимаю, что про себя он смеялся, наблюдая за тем, как я пытаюсь отговорить его – сбивчиво, бестолково и, возможно, не так уж настойчиво – совершенно не от того, что он задумал.

– Уходи, Оли, – произнес Арти и погрузился в бумаги, разложенные у него на столе, с утомленным, скучающим видом, призванным показать мне всю глубину моего ничтожества. Его отношение меня взбесило.

– Не много ли ты на себя берешь, Арти Биневски? Ты не забыл, что и сам-то никчемный уродец, хоть и хитрожопый?

– Уходи! – раздраженно рявкнул он.

Я ушла.

Цыпа грустно проговорил, что не станет обсуждать со мной планы насчет близнецов и ничего мне не скажет.

– Можешь меня обижать, сколько хочешь, – вздохнул он, – но все равно не заставишь меня говорить.

Мне стало стыдно, и я оставила его в покое.

Арти не пускал меня к себе целую неделю. Мисс Зегг или кто-то из ее подчиненных сообщали мне об этом открытым текстом: «Артуро не желает тебя видеть».

В эту неделю меня не пускали и к близнецам. Когда я приносила им завтраки, обеды и ужины, Айк, или Майк, или кто-то другой, сидевший около их двери, забирал у меня поднос и отдавал мне грязную посуду от предыдущей трапезы. Записки, которые я подкладывала под тарелки, а один раз засунула в сандвич с индейкой, не доходили до адресатов – их искали, всегда находили прямо у меня на глазах и молча возвращали. В фургоне близняшек, сменяя друг друга, постоянно несли дежурство женщины из «приближенных» артурианцев. Охранник стучался, дверь открывалась, и молчаливая женщина в белом обменивалась с ним подносами.

В конце концов я написала: «Прости меня», – на листочке бумаги и отдала его новообращенной, дежурившей у двери Арти. Вернувшись, она сообщила, что мне разрешили заходить к близняшкам и следить, чтобы они ели, а не спускали еду в унитаз.

Я вернулась к своим обязанностям при Арти, с его любезного дозволения. Но он со мной не разговаривал. Он был полностью поглощен разнообразными делами со своими приверженцами, готовыми лизать ему задницу денно и нощно. Я не пыталась достучаться до него. Меня совершенно убило открытие, что я ему не нужна, что он может запросто выкинуть меня из своей жизни и даже не вспомнит о моем существовании. Вокруг него вилось столько народу. А у меня был только Арти.

Мы ему не нужны.

Я наблюдала, как эта мысль проникает все глубже и глубже в сознание близняшек. Элли всегда это знала, а вот Ифи осознала только сейчас. Нет, они не делились со мной своими переживаниями. Они со мной не разговаривали.

В первый же день я пыталась предупредить их:

– Послушайте. Он хочет, чтобы вам сделали аборт.

Они посмотрели на меня. Элли расхохоталась, но это был горький, жестокий смех.

– Мечтать не вредно! – сказала она.

Это был наш последний разговор с Элли.

Для близняшек я стала врагом, если не номер один, то очень близко к тому. Когда я к ним приходила, они умолкали. Элли вообще меня не замечала. Ифи говорила только «пожалуйста» и «спасибо», если я приносила еду и убиралась в их комнатах. При мне они не притрагивались к еде. Они совсем исхудали. Глаза у обеих ввалились, темные тени под ними с каждым днем становились все глубже. Они перестали следить за собой. Не одевались. Не мылись. Я ничего не говорила Арти. Мне не хотелось доставлять близнецам лишние неприятности. Они целыми днями сидели в постели, тупо глядя в пространство. Они не читали, не репетировали, даже не разговаривали друг с другом. По крайней мере, когда я была рядом. Но я видела, как тайное знание прирастает в глазах Ифи и крепнет во взгляде Элли. Они знали больше, чем я сама.

Я никогда не задумывалась о том, сколько места близняшки занимают вширь, лежа бок о бок. На каталку они не помешались, их плечи и головы свешивались по краям. Доктор Филлис отправила четырех новообращенных снять дверь с большого жилого фургона.

Когда мы привязывали их к двери, Элли открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Ее брови испуганно поползли вверх. Зрачки в фиолетовых глазах сузились, но отяжелевшие веки сомкнулись. Сморщенный лоб разгладился. Доктор Филлис протянула руку в белой перчатке и прикоснулась к шее Элли.

– А это не та же самая дверь, на которой вы оперировали лошадь? – нервно пролепетала я.

Затянутая в перчатку рука докторши повернулась ко мне, словно башенная пушка.

– Ты помнишь ту лошадь с гнилыми ногами?

Она кивнула новообращенным, четырем мужчинам в белых балахонах. Они взялись за уголки двери и потащили ее наружу. Им пришлось наклонить ее набок, чтобы она прошла через входную дверь. Обмякшие тела близняшек повисли на ремнях, упавшие волосы подмели пол.

Арти ждал в темноте снаружи. Он приехал в коляске, в сопровождении единственного охранника.

– Подождите. Посветите на них.

Темноту пронзил белый холодный луч электрического фонарика. Арти наклонился вперед, глядя на спящих близняшек.

– Что с ними? – хрипло проговорил он. – Почему они так плохо выглядят?! Они болеют?!

– А вы чего ждали? – резко отозвалась доктор Филлис. – Столько времени их продержать взаперти!

– Но их волосы… Они могли бы помыться.

Его голос звенел и дрожал. Новообращенные в белых хламидах с беспокойством поглядывали на него.

– Арти. – Я прикоснулась к его плечу, и он отвернулся от близнецов.

Фонарик погас, потом снова включился, но уже в отдалении. Доктор Филлис вела спотыкавшихся носильщиков к операционному фургону. Арти двинулся следом за ними. Я пошла с ним.

Мы остались снаружи, а четверо новообращенных занесли близнецов в операционный фургон. Им снова пришлось наклонить дверь набок. Доктор Филлис встала перед коляской Арти:

– Хочу еще раз заметить, что сейчас не самое лучшее время. Предпочтительнее проводить операции в девять-десять утра. В предрассветные часы организм большинства пациентов ослаблен.

– Ну, да, наверное… Зря вы их оглушили, – резко проговорил Арти.

– Это снотворное.

– Приступайте.

Дверь фургона закрылась за докторшей, а Арти направился к лестнице в смотровую.

– Пока они будут готовиться, – пробормотал он, – я как раз успею подняться, чтобы все увидеть с самого начала.

– Ох, Арти! – простонала я, ковыляя следом за ним. – Зачем нам на это смотреть? Не надо! – Я все еще думала, что им будут делать аборт. – Я не стану смотреть!

Но он уже выбрался из коляски и карабкался вверх по узенькой лесенке, ведущей в маленький театр на крыше операционного фургона.

– Тебе и не нужно смотреть. А мне нужно, – ответил он сверху.

Я направилась к нашим фургонам, но не стала заходить внутрь. Так и бродила под окнами, сокрушаясь, что нельзя побежать к маме с папой за утешением. Их громкий храп, сливавшийся в контрапункте, был слышен даже снаружи сквозь закрытые окна. Я сама подмешала им капли в какао на сон грядущий. Те же самые капли, которые подлила в молоко для близняшек.

Из личного дневника Норвала Сандерсона:

Милая доктор Филлис ни капельки не расстроилась, сделав лоботомию Электре. Превратив эту яркую личность в ходячий овощ, наша добрая докторша не огорчилась, а, напротив, как будто воодушевилось.

Голос доктора Филлис похож на студеный северный ветер, но это молодой голос – моложе, чем она сама. Возможно, причина в том, что им пользуются так мало и так аккуратно. Однако теперь она стала разговорчивее. Превратилась в этакую оледенелую проповедницу своих новых идей. Я не раз наблюдал, как она беседует с сотрудниками артурианской администрации и с важным видом поучает новообращенных, наставляя их на путь истинный.

Ее идея проста и исполнена смысла: лоботомия – кратчайший путь к П. У. Ч. По утверждению доктора Филлис, Артуро истязает своих последователей растянутыми во времени, весьма недешевыми, постепенными ампутациями. Тем, кто жаждет достичь идеала, воплощенного в нем самом, он отказывает в эффективном, безболезненном и в прямом смысле слова мгновенном доступе к Покою, Уединению и Чистоте, который она, доктор Филлис, может им обеспечить. «Зачем ждать? – вопрошает она. – Зачем испытывать фантомные боли в членах, которых у вас больше нет? Режем сразу! Режем вглубь! Режем результативно!»

И ее речи не пропадают всуе. Новообращенные уже начинают роптать. Недовольство растет. Те, кто продвинулся дальше, воинственно размахивают культями и задают неудобные вопросы. Доктор Филлис разжигает радикальные настроения, готовя раскол в Артуровой церкви.

В артурианской толпе назревает мятеж, а чем занят сам Арти? Скорбит о своей потерянной любви – не об Элли, об Ифигении. Он старательно скрывает это. Только по сто раз на дню интересуется, где сейчас Ифи и как она себя чувствует. Бинокль, установленный на поворотном штативе у окна в его комнате, нужен, чтобы присматривать за паствой, как утверждает сам Арти. Он не станет подглядывать за Ифи, когда она медленно идет к Яслям, бледная и измученная, с большим животом, который тянет ее вперед, а ей еще надо удерживать вялое, безвольное тело, вырастающее у нее из талии. Выставив свободную руку в сторону для равновесия, Ифи делает шаг здоровой ногой и подтягивает вторую, ненадежную ногу.

Мнения об Арти разнятся. Кто-то считает его великим гуманистом, кто-то – безжалостным пресмыкающимся. В свое время я сам прошел через весь спектр мнений от одного полюса до другого. Но теперь, наблюдая за тем, как Арти сохнет по Ифи, я прихожу к выводу, что это самый обычный парень – уязвленный, ревнивый собственник, склонный к соперничеству, агрессивный, готовый на все, лишь бы скрыть свою низкую самооценку, погрязший в беспощадной любви и категорически неспособный воспрепятствовать собственному разрушительному устремлению сгорать в адском пламени, ища отмщения.

Почтенный Зефир Макгарк рассказал мне за партией в шашки (основательная техническая подготовка и усидчивость старика ставят непреодолимый барьер любым попыткам побить его в этой игре), что Арти поручил ему установить микрофоны в фургоне близняшек, дабы записывать звук и выводить его прямо в динамики интеркома в комнате Арти. Он слышит каждое слово, каждый шорох.

Мне стало грустно от мысли об Арти, который часами сидит и слушает звуки шагов, шелест переворачиваемых страниц. Слушает, как спускают воду в туалете, как гребешок скользит по волосам. Элли теперь только мычала, а Ифи была не в настроении петь. Пианино пылилось без дела, по словам Макгарка, и Арти слушал, как Ифи водит пилочкой по ногтям.

Доктор Филлис разочарована неэффективностью методов Арти. Я упомянул в разговоре, что Арти придерживается теории постепенного продвижения и непрестанного подтверждения серьезности намерений. «Следует уважать мнение Арти, – сказал я. – Он считает, что Допущение – шаг осмысленный, и человек должен полностью отдавать себе отчет в том, на что он идет. Каждый этап продвижения совершается по доброй воле, и если кто-то сомневается, у него есть возможность в любой момент выйти из игры».

Но она принялась сокрушаться, что и так уже потратила много часов на ампутацию всего четырех пальцев у меня на ногах и что на оставшиеся шесть пальцев уйдет еще больше времени, и при этом я выберусь всего лишь на первый уровень продвижения, а если бы ей позволили применить эффективные методы, она привела бы меня к полному и окончательному очищению «всего за час на операционном столе».

Доктор Филлис так распалилась, что ее лицо под медицинской маской покрылось испариной, очки запотели. «Теперь он хочет добавить в конце лоботомию! Он намерен собрать всех завершенных – чтобы их привозили из пансионата по несколько человек за раз, а я их оперировала. Как будто мне нечем заняться! Я и так провожу в операционной по восемь-десять часов каждый день. У меня уже аллергия на хирургические перчатки… хотя, может быть, и на мыло. На руки страшно смотреть. Кожа шелушится, все суставы на пальцах распухли».

Мне хватило ума не предлагать взять второго хирурга ей в помощь.

Она говорит, что беременность Ифи протекает нормально, но, возможно, она носит близнецов. Я спросил о Цыпе, который в последнее время выглядит просто кошмарно. Доктор Филлис заявила, что он подавлен, и она прописала ему антистрессовые витамины, цинк и физические упражнения. «Физкультура – безусловная панацея… Оксидация шлаков и все такое», – говорит доктор Филлис.

Сегодня утром я разговаривал с Цыпой. Встретил его за фургоном с кошками. Заложив руки за голову, он прыгал на старой автомобильной покрышке, лежавшей на земле. Его джинсовый комбинезон висел мешком на худеньком тельце. Лямки комбинезона на голых плечах подчеркивали худобу его шеи не толще моего запястья. Как всегда, он был вежлив, но думал о чем-то своем. Когда Цыпа обернулся ко мне, меня поразило его лицо – древнее, оголодавшее. Он сказал, что ждет Ифи. Нет, сегодня ему не надо работать, потому что у доктора Филлис другие дела. Она проводит собрания и толкает речи. (Так я впервые услышал о хирургической стачке, которую готовила доктор Ф.)

Я хотел расспросить его о странных слухах, которые ходят о нем по всему цирку, но тут на дорожке показалась Ифи, волочившая на себе пускавшую слюни Элли. Цыпа спрыгнул с покрышки, сказал мне: «Пока», – и побежал к ней. Он обнял ее и подставил плечо под мышку Элли, помогая удерживать ее мертвый вес. Они пошли прочь, все трое. Двое? Или даже четверо, если считать раздувшийся живот?

Я увидел команду Арти, вошедшую в лагерь артурианцев, и побежал их догонять. Коляска Арти подпрыгивала на сухих колеях и пучках жухлой травы. Он сидел, наклонившись вперед, что создавало иллюзию скорости. Сопровождавшие его новообращенные с торжественным видом шествовали за коляской и не смели прикасаться к ней, если он их о том не просил.

Арти остановился у открытой двери старенького запыленного седана, на окнах которого сушились выстиранные белые тряпки. Внутри, на заднем сиденье, лежал продвинувшийся мужчина с перебинтованными руками, отрезанными по локти. Одна нога еще оставалась целой, а вторая была укорочена по колено. Каждый раз, когда он шевелился, с плюшевого сиденья поднимались тонкие облачка пыли.

Арти заглянул в машину и спросил:

– У вас есть все, что нужно?

Мужчина на заднем сиденье суетливо заерзал и вытянул шею.

– Артуро, сэр? – Его глаза широко распахнулись, сверкая белками в полумраке салона.

Голая кожа на голове Арти блестела на солнце.

– Хорошо ли за вами ухаживают? Нет ли каких-нибудь пожеланий?

– Ну… тот парень, кому поручено мне помогать… не думайте, будто я жалуюсь, но его никогда нет поблизости. Вчера я терпел-терпел, но не вытерпел и обмочился в штаны, а когда он явился, у меня уже началось раздражение.

Арти фыркнул от смеха и кивнул.

– Похоже, вам надо сменить помощника. Как зовут того парня?

– Джейсон. Но вообще он хороший. Просто молоденький.

Арти развернул кресло и оглядел свою свиту. Дюжина спин разом выпрямились, дюжина лиц обрели выражение воодушевленной готовности.

– Кто будет служить этому человеку на пути к очищению? – спросил Арти.

Руки взметнулись вверх, растопыренные пальцы – у всех по пять – означали, что их обладатели проходят служение.

– Мисс Элизабет, – кивнул Арти.

Женщина шагнула вперед. Полная женщина в белом платье, с волосами, собранными в пучок на затылке. Лет тридцать пять. Лицо доброе, мягкое, но измученное, словно перегоревшее.

– Вы надеетесь, что вам будут служить? – спросил Арти.

– Когда придет мой черед, – выдохнула мисс Э. с десятью пальцами на руках и ногах.

– Когда появится этот Джейсон, отправьте его ко мне.

Мисс Э., не тратя времени даром, уселась на переднее сиденье седана и принялась разбирать одежду в бумажном мешке: что там чистое, а что грязное.

Мужчина на заднем сиденье взмахнул перебинтованными культями и вытянул шею, глядя на Артуро.

– Такой же, как ты! – выкрикнул он.

Арти кивнул, развернул коляску и поехал дальше «делать обход», как он это называет. Это новое предприятие, наверно, в ответ на агитацию докторши. Я ходил следом за ним от палаток к фургонам и пикапам со спальными мешками в открытых кузовах под москитными сетками.

Арти отчитывал нерадивых, выражал сочувствие страждущим, мирил враждующих, распределял обязанности, перебрасывая людей с одного места работы на другое. Он беседовал с поварами в большом столовом шатре, чтобы убедиться, что у них есть вегетарианское меню для тех, кому оно нужно. Он рассылал гонцов из своей свиты с распоряжениями и сообщениями. Он провел три часа в лагере своей паствы среди простофиль, нытиков, приставучих паразитов и добрых людей. Когда Арти вернулся к себе в фургон, вид у него был усталый и очень юный. Я закатил его коляску по пандусу, открыл ему дверь и вошел в фургон следом за ним.

– Стало быть, назревает мятеж, – произнес я.

Он улыбнулся, подъехал к своему столу и принялся перебирать бумаги.

– Есть у нас одна мятежница, – сказал он. – Но я всегда знал, что когда-нибудь она выступит против меня. Так что я даже не удивлен.

– Она изрядно тебя подставит, если откажется оперировать.

Арти с улыбкой смотрел на меня:

– Я же не идиот. Я сразу устроил все так, чтобы она сама подготовила себе замену.

Ифи заплетала волосы Элли в косы, чтобы та не капала на них слюной. Элли безучастно лежала рядом, а руки Ифи, подобные ангельским крыльям, расчесывали ее длинные блестящие волосы и разделяли их на пряди. Голова Элли клонилась вперед на слишком длинной, слишком тонкой шее, пустые глаза вяло моргали, глядя в пространство.

Ифи скручивала косы Элли в две «корзиночки» и закрепляла их шпильками, после чего занималась собственной прической. Потом снова склонялась над Элли, поворачивала к себе ее отстраненное, мокрое лицо, вытирала его мягкой губкой и пальцем разглаживала сестре брови, поддерживая ее подбородок и не давая открыться рту. В эти мгновения Элли становилась похожа на себя прежнюю. До тех пор, пока Ифи не отпускала ее подбородок и челюсть не отвисала опять.

Хорст отвез нас на луг и остановился на пятачке белой от пыли травы. Мама помогла Ифи выйти наружу, и я раздала всем пластмассовые ведерки.

– У вас, близняшек, всегда были проворные пальцы, – произнесла мама, – но мы с Оли постараемся от вас не отстать.

Хорст уселся на землю, привалившись спиной к бамперу и держа наготове палку – на случай, если мы вдруг увидим змею, – но вскоре его разморило на солнце, и он захрапел.

Мама тянулась за ежевикой, стараясь не уколоться о шипы на ветках, и что-то тихонечко напевала себе под нос. Пальцы Ифи не отличались проворством. Ей приходилось поддерживать Элли той же рукой, в которой она держала ведерко, прижимая его к раздувшемуся животу. Свободной рукой Ифи послушно срывала с куста теплые, сочные ягоды, не обращая внимания на царапины, исчертившие ей кожу рваными красными линиями. Она неловко переступала с ноги на ногу и старалась встать так, чтобы держать Элли как можно дальше от колючих кустов. Дело шло медленно. Очень скоро Лил отошла так далеко, что мы едва слышали ее голос. Солнце припекало, воздух искрился пылинками. Ифи окликнула меня:

– Оли, мне надо присесть!

Когда я подбежала к ней, она стояла, вцепившись в толстый стебель какого-то вьющегося растения. Я забрала у нее ведерко и встала так, чтобы поддержать плечом Элли. Ее пустое лицо качнулось и склонилось ко мне. Ифи медленно развернулась, и мы принялись выбираться из зарослей ежевики.

– Я посижу здесь, на травке, – сказала Ифи, но я довела ее до микроавтобуса и усадила в тени. Она привалилась спиной к боку машины и положила голову Элли себе на плечо.

– Я чуть-чуть отдохну… Стоять на солнце…

Хорст широко распахнул глаза и принялся постукивать палкой по земле, делая вид, что он вовсе не спал. Я пошла искать маму.

Позднее, когда мы сидели у нас в кухне, мама взялась отмывать ведерки от темного ежевичного сока.

– Обычно мы собираем больше, но можно съездить еще разок завтра, – проговорила она. – Наберем, в общей сложности, на шесть-восемь банок.

Ягоды уже закипали в большой кастрюле на задней конфорке. Мама взяла длинную деревянную ложку и принялась помешивать вспененное варенье.

– Завтра лучше поехать без Ифи, – сказала я. – Сегодня она утомилась.

Я вдыхала сладкий запах ежевики и маминого пота, наблюдая, как у нее под коленями сзади бьются синие жилки.

– Им надо побольше бывать на воздухе. Близняшкам нравится собирать ягоды даже больше, чем есть. Хотя Элли любит варенье.

– Элли уже ничего не любит.

Ее ноги напряглись. Я подняла голову. Деревянная ложка застыла. Мама стояла, уставившись в кастрюлю.

– Мама, Элли больше нет. Ифи изменилась. Все изменилось. Это варенье из ежевики, готовка обедов на всю семью, которая давно уже не собирается за одним столом, торты на дни рождения Арти… Зачем это, мама? Перестань притворяться. Семьи больше нет.

Она ударила меня ложкой. Сильно, с размаху – прямо по уху. Фиолетово-черный сок забрызгал весь стол. Мама в ужасе уставилась на меня. Я тоже уставилась на нее, открыв рот. Потом развернулась и убежала.

Я пришла к дедушке и забралась на капот грузовика с генератором. Мама никогда в жизни меня не била. Это был первый и единственный раз, и я знала, что получила заслуженно. Также я знала, что мама уже давно выпала из реальности и никогда не поймет, почему это было заслуженно. Она ударила, не задумываясь. Это был рефлекторный, животный отклик на святотатство. Но я сама верила, что все плохо, что Арти отвернулся от нас, близнецы сломлены, Цыпа потерян, папа слаб и испуган, у мамы туманится сознание, и я осталась совсем одна – юная старуха, сидящая на руинах, глядя на то, как все рушится, и греясь в дыму этого погребального костра. Мне было так одиноко и грустно, и рядом не было никого, кто сумел бы меня утешить. Я ненавидела маму за то, что она не желает признать очевидное и разделить со мной горе. Наверное, в моем взрослеющем сердце еще теплилась детская надежда, что если мама откроет глаза и увидит, что́ происходит, она все исправит, починит, как сломанную игрушку, и все станет, как прежде.

Мимо прошла рыжая, вонзая в пыль красные каблуки. Она взглянула на меня и открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом передумала. Отвернулась и пошла восвояси.

Я решила сходить к трейлеру шпагоглотателей и поговорить с Человеком-Игольницей. Я давно наблюдала за ним. Тешила себя мечтами, что, может, он согласится сбежать со мной и поступить на работу в какой-нибудь другой цирк, простенький балаган с каруселями и комнатой страха, который зимует во Флориде и не ищет сложных путей. Я бы уговорила их взять юного Человека-Игольницу, а сама готовила бы ему еду, и занималась бы его костюмами, и сидела бы за звукорежиссерским и осветительным пультом на его представлениях. Я стала бы ему хорошей помощницей, а по ночам мы бы с ним спали в обнимку в одной постели. Мне казалось, что я ему тоже нравлюсь. Он смеялся над моими шутками и однажды разыскал меня сам, когда я массажировала Арти.

Вы, наверное, думаете, что карлики и лилипуты присутствовали в «Фабьюлоне» всегда и в изрядных количествах. На самом деле, я очень редко встречала кого-то похожего на меня. В разное время у нас выступали обычные девочки-обезьяны, мальчики-аллигаторы и целая вереница сменявших друг друга толстяков и великанов.

Мама не раз говорила, что цирковые толстяки вышли из моды, потому что теперь стоит выйти на улицу – и у каждого десятого встречного задница толще, чем у того, кто сидит в балаганном шатре. Никто не будет платить за то, что можно увидеть задаром на каждом углу. Великаны тоже остались без дела из-за профессионального баскетбола и всяких лекарственных препаратов, которыми сызмальства пичкают ребятишек, чтобы те хорошо росли и их можно было отдать в баскетбольную секцию.

– Все идет полосами. Но есть вещи, которые никогда не выходят из моды, – говорила мама. – Голодари, толстяки, «живые скелеты» приходят и уходят, но настоящие уроды никогда не теряют своей привлекательности.

Так сложилось, что Мальчик-Игольница, присоединившийся к нашей тогдашней компании шпагоглотателей, был горбуном. Нормального роста. С огненно-рыжими волосами. Хрупкий, словно стеклянный лебедь, белокожий, в веснушках. С карими глазами и честным, открытым лицом. Его звали Винни Суини. Ему было всего двадцать, и он уже несколько лет работал вместе с другими артистами, пытаясь накопить денег на собственный трейлер и отдельный шатер.

Из дневника Норвала Сандерсона:

Лил заговорщически мне подмигивает и продолжает протирать тряпочкой банки, стоящие на прилавке. Опарыши наверняка это оценят. Мне вспоминаются строки Эсхила: «О, заступница диких чад! Сосунков-детенышей львицы грозной, всякой твари лесной молодое племя ты хранишь, прекрасная».

Она говорит, что они с Ифи сегодня ходили гулять. Похоже, она игнорирует Элли нарочно – вообще не упоминает ее в разговорах. Все мысли Хрустальной Лил заняты тем, что уже совсем скоро она станет бабушкой.

Лил утверждает, что Ифи носит под сердцем близнецов. И «было бы просто чудесно, если бы они оказались сиамскими, правда?». Она (Лил) говорит, что для шестимесячной беременности у Ифи слишком большой живот. Ифи твердит, что ей хочется лишь одного: увидеться с Арти. Лил просит меня передать это Арти. «Мальчик так занят… Я сама с ним не вижусь. Заглядываю иногда на его представления, чтобы хоть издали посмотреть».

Глава 23

Большая пушка генералиссимуса

Из архива Норвала Сандерсона:

(Ифигения, беременная, обнимает Элли, низведенную до состояния овоща после лоботомии, на диване в фургоне близняшек – в беседе с Н. С.)

У Оли есть парень? Оли и Мальчик-Игольница? У нее разве есть время? Она всегда с Арти.

Однажды у меня почти появился парень. Элли не возражала. Когда я с ним говорила, она «выключалась». Не участвовала в разговорах, молчала, будто ее нет вообще. Она хотела, чтобы я влюбилась.

Он был простым гиком. Очень опрятный, когда не выступал. Сам стирал свои вещи, кровать заправлял по-армейски, ни складочки на покрывале. Он был из бедной семьи и с раннего детства привык заботиться о себе сам. Я часто задумывалась о том, что мне с ним было бы хорошо… то есть это приятно и правильно – стирать и готовить для человека, который умеет стирать и готовить сам. Приятно заботиться о человеке, который умеет сам позаботиться о себе.

Но он был нормальным. Поначалу я думала, он симпатичный, хотя и нормальный. Это меня удивляло. Но с каждым днем я все яснее понимала, что меня привлекает именно его нормальность, и мое сердце готово открыться ему навстречу… Не знаю. Как яркие краски или весеннее дерево на фоне синего неба, такого синего, что у тебя замирает сердце, и кажется, будто в нем поселился рой электрических пчел. Так бывает, когда видишь что-то красивое. Тот мальчик-гик был красивым. Он открыл мне красоту нормальных. И Элли не стала разубеждать меня. Наоборот. Она хотела, чтобы я отдалась этому новому чувству. И я отдалась. Я смотрела не него и была счастлива. Потом мне захотелось поговорить с ним, и Элли не возражала. А вскоре я уже не могла без него. Мне хотелось быть рядом с ним постоянно, не расставаться ни на секунду.

Он много шутил и смеялся, а осенью собирался вернуться в колледж. Говорил, что ему очень нравится работать гиком, что он отлично проводит время у нас в цирке. У него были красивые белые зубы. Рыжие называли его душкой.

Он стал проявлять ко мне интерес. Сам разыскивал нас, приходил и разговаривал со мной. Не с Элли, не с нами обеими, а только со мной. По утрам ждал нас на улице и провожал на репетиции. Но говорил только со мной. Рассказывал о себе. Много хорошего, много печального. Элли вообще не участвовала в разговорах. Когда он находился рядом, она отстранялась. Делала вид, будто ее нет вообще.

И случилось ужасное. Он словно о ней забыл. Забыл, что она – часть меня. Мы так и хотели. Элли была довольна. Ночью в постели она кричала от радости. Он прикасался ко мне. Гладил меня по волосам, нежно-нежно. Брал меня за руку. Я все поняла по его глазам – и прекратила наши встречи. Элли разъярилась. Искусала мне руку до крови. Она хотела отвлечь меня от Арти. Ей было плевать на того парня. Она мечтала, чтобы я влюбилась в кого-то другого и забыла об Арти. Вы знаете Элли. Она рассудила, что когда-нибудь я все равно влюблюсь, нравится это ей или нет, но пусть это будет кто-то другой – кто угодно, лишь бы не Арти. С любым другим она справится запросто, но Арти ей не по зубам.

Когда я все прекратила, Элли взбесилась. Но я не могла продолжать. Мне что-то мешало. Элли все понимала, но все равно злилась. Теперь-то я знаю. И не допущу, чтобы нечто подобное случилось снова.

Он начал в меня влюбляться. Понимаете? Он был таким чистым… как весеннее дерево на фоне неба. Не в смысле наивным или невинным, нет. Он не был девственником и не отличался особенным целомудрием. Я имею в виду, что он был абсолютно нормальным. Стопроцентно, в чистейшем виде. Нормальным с большой буквы «Н». Этим он мне и нравился. Но когда я увидела, как меняется его взгляд, когда он смотрит на меня, то поняла, что есть вещи, которые не делают красивые, здоровые, абсолютно нормальные мальчики. Абсолютно нормальные мальчики не влюбляются в одну половинку сиамских близняшек.

Так я узнала, как это бывает. Это нормально, когда я влюбляюсь в нормального. Но если нормальный влюбляется в меня, это значит, что я его переиначила и исковеркала. Если он любит меня, то он испорчен. Я уже не смогу его любить. Не хочу притворяться, что это не больно.

Арти – в беседе с Н. С.

«Есть люди, чья вульгарная нормальность столь очевидна, нелепа и заурядна, что тяготит их самих. Они начинают вести себя эпатажно, претендуя на оригинальность, согласно модным эксцентричным веяниям своего времени. Они заявляют о своих талантах, уме или безразличии к общепринятым нормам морали в отчаянных попытках опровергнуть собственную ординарность. Как правило, это артисты, художники, путешественники и приверженцы жизни в дикой природе.

Также есть люди, которые чувствуют свою необычность, и она их пугает. Они стремятся к нормальности. Страдают из-за того, что они не такие, как все. Маются из-за своей неспособности слиться с толпой или же убедить себя в том, будто в них нет никаких отклонений от нормы. Это истинные уроды, почти всегда производящие впечатление скучных, серых обывателей».

Артуро в ответ на критику:

«Вот что интересно: когда эти люди решают – а выбор всегда остается за ними – перенести добровольную ампутацию ради своей личной выгоды, общество этого не одобряет. Однако то же самое общество считает нормальным, когда люди гибнут на войне, подчиняясь приказам вышестоящих, ради того, чтобы какого-нибудь генерала повысили в звании или чтобы какой-нибудь оружейник получил еще больше прибыли. Черт, они не просто считают это нормальным, они ждут, что все должны с радостью согласиться с подобным положением дел. А если кто не согласен, его объявляют паршивой овцой».

Н. С.: Неужели тебе не хочется, чтобы вся ваша семья стала нормальной, умственно и физически?

Оли: Вы что, смеетесь?! Каждый из нас уникален. Каждый – штучная вещь. С чего бы мне вдруг захотелось, чтобы мы превратились в ширпотреб с конвейера? Вы все одинаковые, различаетесь только одеждой. (Мисс Олимпия начинает хихикать и не желает отвечать серьезно на мои следующие вопросы.)

Интимная жизнь Зефира Макгарка проходила на заднем сиденье его микроавтобуса за непроницаемыми брезентовыми занавесками на окнах. Если в какой-то из вечеров к Арти выстраивалась очередь из девиц или ему вдруг не нравилась очередная красотка (вкусы Арти не отличались оригинальностью: он любил типовых блондинок с пышными формами, как в рекламе косметических средств), он отсылал их к Макгарку. Он не трудился изобретать что-то оригинальное и всегда говорил им одно и то же: «Вы меня очень обяжете, если утешите моего верного лейтенанта в его спартанском уединении».

Видимо, данный прием работал, и Макгарк получал свою порцию женской ласки, необходимую для поддержания здоровья и хорошего настроения. Макгарк был истинным джентльменом, и никто из его утешительниц, стучавшихся к нему в окошко в темноте после закрытия цирка, не убегал на рассвете, рыдая от страха, боли или стыда. С гостьями Арти такое случалось не раз, но охранники их отлавливали, успокаивали и давали деньги за молчание.

Любовные свидания Макгарка всегда проходили пристойно и скромно. Его ни разу не видели в женской компании, он никогда не опаздывал на работу. Мы решили, что он провожает своих дам к воротам еще до рассвета и на прощание целует им ручки. Арти утверждал, будто Макгарк скармливает их кошкам Хорста, но от Арти можно было услышать еще и не то. Сам Макгарк молчал и вежливо, но непреклонно уходил от расспросов.

Однажды мне не спалось, в голову лезли тревожные, мрачные мысли, и я решила пройтись, чтобы проветриться. Тогда-то я и услышала кое-что странное. Но в ту ночь у меня в голове все смешалось, и, возможно, мне просто пригрезилась половина услышанного, а вторую половину я недопоняла.

Я забралась на капот грузовика с генератором и прижалась разгоряченной щекой к прохладной серебряной урне с прахом дедушки Биневски, служившей украшением на капоте. Все водители генератора жаловались, что на скорости выше тридцати пяти миль в час ветер свистит в ручках урны и ревет, как сирена. Ал отвечал: «Ну, бывает», – и вопрос был закрыт.

В самые жаркие ночи дедушка остывал раньше всех. Я прижималась щекой или лбом к его урне и буквально физически ощущала, как охлаждается мой пылающий мозг. Поэтому я и пошла туда в эту ночь, уже выплакала все слезы, однако еще не успокоилась, просто сидела, глядя в темноту, и вдруг услышала странные звуки. Они доносились из микроавтобуса Макгарка, стоявшего прямо перед грузовиком с генератором. Так близко, что при желании я могла бы доплюнуть до его бампера. Звук и вправду был странным. Нечто похожее на хриплые, сдавленные рыдания. Я решила, что это Макгарк бьется в оргазме. Но рыдания не умолкали. Мне стало страшно. Может, кто-то умирает! Сразу вспомнились слова Арти о том, что Макгарк скармливает своих женщин тиграм. А вдруг он там кого-нибудь душит? Вскоре я услышала, как Макгарк явственно произнес:

– Пожалуйста.

Его голос дрогнул и утонул в хриплых всхлипах. Макгарк плакал навзрыд. Потом раздался женский голос, тихий и мягкий. Она говорила, наверное, целую минуту, но очень быстро, и я не смогла разобрать слов. Как только замолчала, отчаянный голос Макгарка воскликнул:

– Неужели ты не понимаешь? От тебя ничего не останется! Мне будет не за что ухватиться!

Рыдания Макгарка заглушали тихий женский голос, пытавшийся что-то ему втолковать. Я слезла с капота и ушла.

На следующий день было назначено несколько продвижений. Четыре женщины «завершали свое освобождение». Ноги у всех четырех были ампутированы уже полностью, а руки – по локоть. Сегодня им предстояло утратить руки по плечи. Освобождение совершится с восьми до одиннадцати утра. А после обеда доктор Филлис займется обычной рутиной с усечением пальцев.

Как я поняла, среди этих женщин, которым сегодня должны ампутировать руки, находилась и вчерашняя дама сердца Макгарка. Я даже хотела сходить к лазарету с утра пораньше, посмотреть на них, дожидавшихся своей очереди, и попробовать угадать, кто из этой четверки – она. Но решила, что лучше не надо. Зачем мне знать?

Макгарк вел себя, как обычно, и не проявлял никаких признаков скорби и в тот день, и позднее. Вот почему я говорю, что, возможно, мне просто почудился тот разговор, или я все поняла неправильно.

Арти с изможденным видом растянулся на одеяле на крыше фургона.

– Оли, намажь меня маслом, ага?

Я боялась, что он попросит, и была рада, что попросил. Я присела на корточки рядом с ним и принялась разминать его напряженную, окаменевшую шею и плечи.

– Братец, ты страшный, как черт, и у тебя трупное окоченение.

Он закрыл глаза, и его лицо немного расслабилось.

– Умолкни, жопенция, – выдал он традиционный ответ. Потом глубоко вдохнул и на миг задержал дыхание. – Кажется, Элли потихонечку возвращается. Ты не замечаешь?

– Она уже не такая обмякшая, как прежде.

– Да. Я думаю, она скоро вернется. Хотя и не такой, как раньше.

– Может быть, Ифи просто приноровилась удерживать ее?

Арти крепко зажмурился и покачал головой.

– Нет. Она возвращается. Просто ей нужно время. А так оно даже и хорошо. Будет помогать Ифи ухаживать за ребенком.

– Арти, слушай, попроси Цыпу вылечить тебя от бессонницы. А то ты похож на столетнего старика.

– Цыпа не любит меня. Не хочу искушать его.

– Он все еще огорчается из-за Элли.

– И не только из-за нее. Есть еще одно дело. Хотя он все равно его сделает. И папа на меня сердится. Говорит, мы погубим весь цирк, делая ставку лишь на одну раскрученную программу. Он теперь так называет мои выступления. Раскрученная программа. Он говорит, что мои многочисленные «фанаты» разом переметнутся к кому-то другому, кто предложит им что-нибудь новенькое. Мама тоже обижена, но старается этого не показывать.

– Потому что ты та еще сволочь.

– Тебе никогда не хотелось умереть?

– Сейчас уже нет.

– Из-за Игольницы, как я понимаю?

Я застыла, глядя на его затененный профиль. Он напоминал загадочный иероглиф. Я заставила себя продолжать разминать ему спину, чтобы Арти ничего не заметил.

Сверху мне было видно, как мама стоит у Яслей. Она держит в руке тряпочку для протирания пыли и беседует с кем-то, кто находится внутри. Потом наружу выходит Ифи, медленно и неуклюже. Голова Элли лежит у нее на плече, упираясь ей в шею. Их широкая юбка колышется вокруг тонких ног, огромный живот выпирает вперед.

– Я вижу Ифи. Она похожа на старую колымагу.

Мама с Ифи зашли за угол и скрылись из виду.

– Мальчик-Игольница. Для тебя – очень даже неплохо. Могло быть и хуже. Думаешь нас покинуть?

Арти открыл глаза и вывернул шею, глядя на меня. У него были серые, очень бледные глаза. Я ущипнула его за крепкую, круглую ягодицу и со всей силы хлопнула по спине.

– Дурак! Иди к черту, Арти!

Он снова закрыл глаза.

– Думаю сократить свои выступления до трех раз в неделю. По средам, субботам и воскресеньям. В восемь вечера. Как говорится, хорошенького понемногу.

– Вряд ли папа одобрит.

– Зато на все остальное время он получит обратно свой цирк.

– Мама решит, что ты погряз в бесстыдной праздности.

– Оли… останься со мной. Что скажешь?

Арти открыл глаза, но не обернулся ко мне. Он смотрел прямо перед собой, на складку смявшегося одеяла. С одной стороны от фургона тянулось длинное сетчатое ограждение, а за ним, чуть поодаль, раскинулся лагерь артурианцев, похожий на лагерь беженцев.

– Скажу, что когда-нибудь я тебя точно прибью табуретом, братец, – мрачно произнесла я.

Я массажировала близняшек, ползая вокруг них по ковру, чтобы подобраться к их пояснице, которая была почти вдвое шире обычной и расходилась на две спины.

– Прости, что я не могу лечь на живот.

– Ничего страшного, Ифи. Он не болит?

– Болит, но приятно.

Элли лежала, как вялый куль, привалившись к боку Ифи.

– Неудивительно, что у тебя ноет спина. В одну сторону тянет Элли, в другую – живот.

Ифи сонно прикрыла глаза.

– Арти думает, что Элли возвращается, – сказала я.

– Ему от этого легче?

– А ты сама как считаешь? Она возвращается?

– Иногда. На секунду. Мне, наверное, хватит. Спасибо, Оли. Теперь займись Элли.

Я принялась медленно разминать руки и плечи Элли, пытаясь добиться хотя бы какого-то отклика, но почти все ее мышцы превратились в дряблое желе, в размякшую кашу, как и ее мозг.

– Ифи?

Она открыла глаза и моргнула.

– А когда у тебя в животе ребенок… – Я задержала пальцы на шее Элли, чувствуя, как у меня под рукой бьется ее ровный, сильный пульс. – Это хорошо или плохо?

Ифи снова моргнула.

– Хорошо. У меня в животе хорошо. Плохо снаружи.

– Арти несчастлив.

– Я знаю.

Что-то задело меня в ее тоне, нечто смутно знакомое. Я удивленно взглянула на Ифи. Она полностью преобразилась. Растянула губы в пародии на лучезарную улыбку. Запрокинула голову и прикрыла глаза, оставив лишь узкие щелочки. И напустив на себя важный вид, проговорила в напыщенной, самоуверенно-снисходительной манере Арти:

– Счастье! Я расскажу вам о счастье! Вы меня слышите? Вам хочется счастья? Вам, жалким, говенным, безмозглым кускам дерьма с непрестанным запором?! Счастье – это НЕ ТО, ЧТО ВАМ НУЖНО!

Я расхохоталась, и Ифи тоже. Мы с ней катались по мягкому ковру, задыхаясь от смеха и дурашливо тыкая в бок безучастную, несмеющуюся Элли. У меня все болело от хохота, но я никак не могла остановиться. Ифи периодически умолкала и хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться, а потом снова смеялась взахлеб.

– Почему… – выдавила она сквозь смех. – Как мы могли… – Она снова прыснула. – Как можно было его любить?! – Ифи разразилась безудержным смехом, и я вместе с ней. Мы еще долго катались по ковру, стучали по нему пятками и дрыгали ногами, задирая их к потолку. Мы затихли только тогда, когда сил уже не осталось. Впрочем, Ифи хватило на то, чтобы выкрикнуть: «Он же ДУРАК!», – и мы опять взвыли от смеха.

Я пошла к Мальчику-Игольнице, чтобы сказать ему, что между нами все кончено. Капут. Finito. Он сидел, развалившись на своем лежаке из гвоздей, и протыкал себе новые дырки вокруг пупка длинными портновскими булавками. Я присела на корточки рядом с ним и принялась наблюдать, как он двумя пальцами зажимает участок кожи, оттягивает его вверх, прокалывает булавкой и задумчиво вертит ее в ранке, держа за головку – ждет, пока подсохнет кровь.

– Знаешь, Винни, я решила остаться с братом.

Мне было непросто произнести эти слова. Я отвернулась, глядя на девушку из шпагоглотателей, которая развешивала свежевыстиранные гардины в глубине сцены. Детишки подбрасывали вверх предметы и пытались не дать им упасть – учились жонглировать. В магнитофоне играла скрипучая кассета. Кажется, Моцарт. Или что-то похожее.

Я посмотрела на Винни. Он сосредоточенно рассматривал свой исколотый булавками живот. Я пристально вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, огорчился он или нет. Может, вся моя жизнь сосредоточилась в этом мгновении. Я была некрасивой карлицей-горбуньей шестнадцати лет. Мне хватило бы одного его слова… или двух слов: «Не надо». Если бы он произнес эти слова, если бы изменился в лице, если бы в его глазах промелькнула тень боли, я бы не устояла. Боль, которую я в нем искала, стала бы моим оправданием, моим стимулом, моим аварийным выходом в мир за пределами мира Биневски.

Но он улыбнулся в легком недоумении. Его глаза были похожи на усыпанный галькой проток быстрой речки – открытые, яркие и пустые, но готовые быть наполненными.

– Ну, да… конечно, – сказал он. Как будто не представлял для меня иной судьбы.

– Я имею в виду… – Я так сильно нахмурилась, что у меня с носа свалились очки, и свет резанул по моим розовым глазам. – Я имею в виду, навсегда.

Я замолчала, потому что он слез со своей лежанки, утыканной гвоздями, но забыл вытащить из живота большую булавку, и из проколов брызнула кровь, испачкав его джинсы, обрезанные чуть выше колен. Когда он повернулся ко мне спиной и потянулся за рубашкой, я увидела россыпь крошечных красных точек на его аккуратном, изящно изогнутом горбу – следы от острых кончиков гвоздей на его белой коже.

– Да, Оли… Конечно… Да, ты нужна Артуро.

Этот Винни, этот Мальчик-Игольница, был очень добрым. Даже давясь отвращением, он старался не обидеть меня.

И вот тогда я осознала, что механика моей жизни не подчиняется тем законам, что управляли близнецами и мамой, когда она была молодой. Если у меня были месячные, они означали не то, что у Ифи. Если я в кого-то влюблялась, это была совершенно другая любовь, не такая, как любовь Ифи или рыжеволосых девчонок.

Арти сделал все возможное, чтобы я уразумела это с самого начала, но он всегда виделся мне особенным существом, не подвластным банальному человеческому притяжению, что держало всех нас. Винни, горбатый Мальчик-Игольница, очень старался, чтобы я не узнала, что он никогда не питал ко мне тех же чувств, какие я питала к нему. Его доброта выжгла меня изнутри и открыла мне глаза.

Эти глаза видели то же, что прежде. Надевая рубашку через голову, Винни заметил булавку, оставшуюся у него в животе. Он аккуратно вынул булавку, бросил ее в банку со спиртом и приложил ватку с каким-то антисептическим средством к двум крошечным дырочкам над пупком. Потом заправил рубашку в джинсы, забрызганные кровью.

– Тебе повезло, Оли, – сказал он очень серьезно, глядя на меня исподлобья. – У тебя замечательная семья. Моя мама рыдала при одном только взгляде на меня. Ты все правильно делаешь. Надо держаться своих.

Он убрал свой реквизит в сундучок и отодвинул лежак из гвоздей в сторонку. У него были длинные ноги, длиннее моих. Его узкие плечи торчали вверх, почти прижимаясь к крошечным аккуратным ушам, горб выгибался плавной дугой на спине. Я смотрела, как он занимается своими делами, и у меня в груди разливался холод, легкие словно сковало льдом. Я потихоньку ушла, пока он стоял ко мне спиной.

Из дневника Норвала Сандерсона:

Вечером ходили с Арти на представление Мальчика-Игольницы. Сегодня у Арти выходной, и он решил прокатиться по цирку, замаскировавшись. Укрылся по подбородок зеленым пледом. Зеленая вязаная шапочка, темные очки, возможно, одолженные у Оли. Охранник – в гражданском, новообращенных поблизости не наблюдалось. Арти подъехал к моей палатке, молча кивнул, и лишь через минуту я сообразил, что это наш Червь. Он был в восторге, что так ловко меня обдурил.

Я уже давно уговаривал Арти посмотреть на Игольницу, и он наконец собрался. Мы пришли в шатер шпагоглотателей как раз к концу их представления и расположились на заднем ряду. Какой-то мужик перед нами громогласно объяснял своей жене, что все это ловкие трюки с раздвижными шпагами.

– Не устаю им поражаться, – шепнул мне Арти. – Они всегда думают, будто настоящее мастерство – это обман, зато обман принимают за чистую монету.

Я ответил, что дяденьке нравится думать, что он самый умный и его на мякине не проведешь. Мол, он их всех раскусил. И похваляется перед женой своей проницательностью.

Старший шпагоглотатель завершил выступление, заглотив сразу пять шпаг, чьи рукояти торчали у него изо рта сверкающим металлическим букетом, а его худенький сын засунул себе в пищевод тонкую флуоресцентную трубку. Свет в шатре приглушили, и публика ахнула, увидев, как сквозь торчащие ребра парнишки просвечивает бледно-голубое сияние.

– Хитрые бестии, да? – произнес мужчина перед нами.

Представление шпагоглотателей завершилось, но публика не расходилась. На сцену вышел Игольница. Фанфарон перед нами слегка побледнел, однако остался сидеть на месте. Арти смотрел как завороженный. «Отличный хронометраж», – пробормотал он однажды, когда Игольница просунул большой металлический крюк в перманентную дырку, пробитую у него в языке, и исполнил чечетку с грузом в двадцать пять фунтов, свисающим на цепи с языка. Потом Игольница поднялся по стремянке с перекладинами из клинков, станцевал на лежанке, утыканной гвоздями, и приступил к номеру с иглами и булавками. У него за спиной двое младших сыновей шпагоглотателя жонглировали огненными шарами, и Игольница очень точно рассчитывал каждое движение, нагнетая напряжение. Он работал с хромированными вязальными спицами длиной в десять и восемнадцать дюймов. Впечатляюще. Бедра – насквозь. Кожа на груди – насквозь. Когда он прокалывал себе живот, из ранок потекла кровь. Тонкие алые струйки очень эффектно смотрелись на белой коже. Под конец представления он принялся прокалывать щеки и губы булавками, и мы с Арти покинули шатер, чтобы не застрять с коляской в толпе, когда публика будет выходить.

– Он точно не из цирковой семьи? Ты уверен? – спросил меня Арти на обратном пути.

– Обычные фермеры. Выращивают яблоки.

– Ему не помешал бы хороший конферансье. Пантомима – это хорошо, но с конферансом было бы интереснее.

Я промолчал. Он думал об Оли – о юной Олимпии. Меня удивила нотка боли в его голосе. Словно он боялся потерять ее.

– Мне все равно. Когда тебе не все равно, от этого только хуже. Поэтому мне все равно.

Голос Цыпы был унылым, сухим и плоским, как коровья лепешка. Арти с подозрением покосился на него и вновь повернулся ко мне. Мы втроем собрались в Яслях на тайную встречу. Охранники остались снаружи, в ночном тумане, а мы с Арти и Цыпой укрылись в дальней комнате, где мягкое желтое сияние подсвечивало стеклянные банки с нашими мертвыми братиками и сестричками, и Арти рассказал, что нам предстоит сделать.

Цыпа сидел на полу, прислонившись к стеклянной витрине. Я прижалась к нему плечом и наблюдала, как Арти ерзает в коляске, погруженный в раздумья. Я пыталась уловить его настроение по наклону головы и по стиснутым зубам.

– Обычно меня не волнует, что ты думаешь, Цыпа, – промурлыкал Арти, пристально глядя на нас. – Пока ты выполняешь свою работу, можешь думать что хочешь. Но конкретно сейчас постарайся понять. Нас только трое. Мама с папой тут не помогут. Вся охрана, весь техсостав, артурианцы, артисты, даже Хорст… на них полагаться нельзя. У них у каждого свой интерес.

Он говорил, а мы слушали. Я чувствовала, как Цыпа дрожит мелкой дрожью под песню Артуро.

– Мы остались втроем. У близняшек другие заботы. – Арти замолчал на мгновение, видимо, ждал, не возмутимся ли мы и не начнем ли его обвинять. Но мы промолчали, и он продолжил: – Вы возьмете троих охранников. Остальные пойдут со мной. Когда вы начнете, я буду там, наверху. Я хочу это видеть. Вам все понятно?

Мы молча кивнули. Арти включил мотор инвалидной коляски, ударив по кнопке ребром правого плавника.

– Только не облажайтесь, ребята. Я на вас очень рассчитываю.

Мы шли по темному лагерю, и Цыпа держал меня за руку. Следом за нами бесшумно скользили трое сопровождающих. Арти с отрядом из пятнадцати охранников отправился в лагерь артурианцев.

Мы остановились у двери в белый фургон доктора Филлис. Во рту у меня пересохло, ладони вспотели. Цыпа вцепился мне в руку мертвой хваткой. В ярком свете луны фургон ДФ отливал белесым сиянием. В этом сиянии я различала эмблему на двери: две змеи, обвившиеся вокруг посоха, с темной коробочкой домофона между их открытыми пастями.

Цыпа вздохнул и прошептал:

– Она спит.

Он шагнул к двери, увлекая меня за собой, открыл ее и вошел в пропахшую антисептиками темноту. Включился свет, и впервые за все эти годы, что докторша была с нами, я увидела, как ее фургон выглядит изнутри. Белый и голый. Ни единой подушки на металлических скамьях. Большая хромированная раковина. Металлический стол у стены. Белые дверцы шкафов блестят в резком белом свете.

Цыпа передвигался уверенно. Он бывал здесь не раз. Спальня располагалась в торце фургона за белыми раздвижными дверями. Двери открылись сами по себе еще прежде, чем мы приблизились.

– Все нормально, – произнес Цыпа. – Скажи им, чтобы несли носилки.

Когда я вернулась, Цыпа стоял в изголовье кровати и гладил докторшу по коротко постриженным, тусклым волосам мышиного цвета. Я подошла ближе. Без своего белого облачения и блестящих очков доктор Филлис казалась мягкой и беззащитной. Глубокие морщины вокруг тонких губ придавали ее лицу выражение вечного недовольства. Нос картошкой, кожа грубая, неухоженная.

– Неудивительно, что она носит маску, – прошептала я.

Цыпа положил ладонь ей на щеку. Только теперь я заметила, что его кисти на худеньких детских руках становятся по-взрослому крупными и костлявыми. Он провел пальцем по губам докторши.

– Она всю жизнь страдала запорами, – сказал он.

Охранники положили носилки на пол, я отступила в сторону, чтобы не мешать им. Койка была совсем узкой, вместо матраса – тонкая подстилка. Когда докторшу вынесли, я заглянула в большой белый шкаф. Он был набит книгами. Каждая книга – в прозрачной пластиковой обложке. Я расправила пальцами пластик на одном корешке, чтобы прочитать название. Что-то по хирургии. Я рассмотрела еще несколько книжек. Сплошные справочники по хирургии. Цыпа взглянул на меня:

– По этим книгам она учила меня. И училась сама. А журналы лежат в шкафах в большой комнате.

Пока охранники перекладывали докторшу на операционный стол, Цыпа показал мне, как правильно мыть руки.

– Тебя что, тошнит? – спросил он, пристально глядя на меня.

Меня поразили его глаза. Холодные и утешающие, как дедушкина урна. Я кивнула, глупо хихикнув. Цыпа скривил губы в сдержанном раздражении.

– Господи… Арти отправил тебя со мной, чтобы убедиться, что я все сделаю. Помощи от тебя никакой. Иди сюда.

Он затащил меня в туалетную кабинку, но не за руку, а силой мысли. Я упала на колени перед унитазом, и меня вывернуло наизнанку. Желудок подкатил к горлу, изверг все содержимое и тут же вернулся на место, как лягушачий язык. Потом я стояла у раковины с руками в мыльной пене по локти, белая медицинская маска сама завязалась у меня на затылке, а на голову натянулась накрахмаленная шапочка, щекотавшая лоб. Я снова хихикнула, наблюдая за тем, как Цыпа моет руки.

– Вот почему у тебя никогда не бывает грязных локтей.

Его глаза улыбались над белой маской, но он ничего не сказал.

– Мама всегда удивляется, что у тебя чистые ногти и уши.

Цыпа уже натягивал хирургические перчатки.

– Там есть стул со спинкой, на него и садись. Ты ничего не почувствуешь.

Но мне было страшно. Я боялась, что докторша очнется. Проснется, вскочит со стола, схватит нас с Цыпой своими ручищами и разорвет на куски. И Арти, сидящий в смотровой комнате наверху, будет смотреть, как она нас пожирает – смотреть и хихикать, а потом спустится вниз и продолжит сотрудничать с доктором Филлис, потому что все прошло именно так, как он задумал с самого начала. Я сидела на стуле, вцепившись в сиденье двумя руками, затянутыми в хирургические перчатки, и обмирала от страха. Сначала от мысли, что она очнется, а потом – что не очнется и все это происходит на самом деле. Я открыла рот и хрипло выдавила:

– Арр…

Мой младший брат Цыпа взглянул на меня, нахмурился, и я заснула.

– И зачем я там сидела? Я только мешала, меня пришлось усыпить, и потом я еще грохнулась на пол со стула. Я ничем ему не помогала.

– Нет, Оли, ты помогала. Ты отвлекала Цыпу, чтобы он меньше думал.

– Ну, так зажали бы ему нос прищепкой, и всего делов.

– Поверь мне, Оли. Ты хорошо помогла.

Из дневника Норвала Сандерсона:

«Ночью, пока они спали, он прошел среди них, и собрал их мечи и щиты, и свалил их в придорожной канаве. Он связал их по рукам и ногам, пока они спали и видели сны. Они пробудились, уложенные рядами на телеге мертвецов, и первое, что открылось их взорам, – их вождь, распятый на колесе, из многих ран его кровь проливалась на землю…»

Так и должны совершаться перевороты и противодействия переворотам – тихо, быстро, и чтобы страдали только виновные. Надо отдать должное юному Артуро. Из него получился бы выдающийся генерал армии Конфедеративных Штатов. Прошлой ночью он промчался, как ураган, через лагерь артурианцев, помечая галочками имена в списке «неблагонадежных». Семьдесят человек покинули лагерь, получив чек на возвращенную сумму, исходя из размера их вступительных взносов. Они уехали в ночь, недовольно ворча, в своих микроавтобусах и фургонах. Но если у них есть хоть капля мозгов, они должны понимать, что еще очень легко отделались.

Если бы я не видел этот исход своими глазами, у меня могли бы появиться вопросы. Впрочем, можно не сомневаться, все равно поползут слухи, будто Арти был не слишком разборчив в средствах – что к недовольным применяли силу, вплоть до смертоубийства. Повторюсь, я и сам мог бы подумать, что так все и происходило, если бы не видел своими глазами. На лицах изгнанных не было страха, лишь досада. На выезде из лагеря мисс Зегг раздавала конверты с чеками на возвращенные взносы, Арти сидел в коляске у административного офиса – жилого прицепа, установленного на кузове зеленого пикапа, – и наблюдал. Один из охранников находился при нем постоянно, остальные носились туда-сюда, выполняя его поручения. Все прошло упорядоченно и пристойно. Когда я подошел, Арти сдержанно меня поприветствовал.

– Вот, Норвал, подавляю мятеж, – произнес он.

– А как же верховная жрица? Не подымает сопротивление? – поинтересовался я.

Вряд ли добрая докторша сдастся так просто, даже лишившись своей маленькой армии. У нее оставалось самое действенное оружие: ее единоличная хирургическая забастовка.

– О докторе Филлис уже позаботились, – ответил Арти.

К нему подбежал охранник, сообщил: «Это все!» – и Арти отправился в операционную. Я пошел с ним, но мне пришлось ждать снаружи вместе с охранником и пустой коляской, пока Арти был наверху. Эдди, охранник, уселся в коляску Арти и задремал. Мне надоело стоять и слушать, как гудит генератор хирургического фургона, и я двинулся домой, мысленно составляя красочный репортаж об искоренении Великой лоботомической ереси. Судьбу доктора Филлис я узнал только следующим утром.

С утра пораньше я отправился в лагерь артурианцев и увидел, что дыры, оставшиеся в рядах их жилищ, уже затянулись. Бреши на тех местах, где раньше стояли фургоны, палатки и автомобили отбывших раскольников, сразу привлекали бы к себе внимание, как дырка на месте выпавшего зуба, но брешей не было. Мисс Зегг просто прошлась по рядам и распорядилась, чтобы все переставили свои машины. Не обошлось и без драки, когда кто-то из новообращенных дал задний ход и впилился своим «Фольксвагеном» в коляску одного из «Харлеев». Другие артурианцы быстренько усмирили разъяренных владельцев «Харлея», подавив их числом, и остаток утра прошел в идеальной гармонии под восторженный шепоток: «Да, Артуро страшен в гневе!», «Выпер их, и поделом», «На самом деле, так даже лучше. Слишком они были дерзкие и заносчивые. Мешали моему П. У. Ч.», «Да таким, как они, все и везде будет плохо», «Пусть кочевряжатся где-нибудь в другом месте…»

Около полудня мисс Зегг обошла лагерь и сообщила, что ровно в час дня Водяной человек проведет особую службу. Все сразу засуетились и, покрикивая на нерасторопных новичков, бросились менять повязки, желая предстать пред очи Артуро в чистых бинтах.

Служба была короткой, допускались только Допущенные. Арти ворвался в аквариум под грохот «Полета валькирий» в динамиках и рев мощной струи пузырьков. Для этого случая он решил натереться особо блестящим маслом и подсветить воду ярко-розовыми прожекторами. Он не говорил, а скорее начитывал ритмичным речитативом:

– Она нам служила – она служила нам всем, – теперь мы служим ей.

Почетный караул из однопалых новообращенных вывез на сцену больничную каталку, на которой лежала доктор Филлис – то, что осталось от доктора Филлис, – укрытая белым атласным покрывалом. Цыпа шел следом за ними. Каталку остановили перед аквариумом Арти, и как только на нее упал ослепительно белый луч прожектора, Цыпа шагнул вперед и откинул покрывало.

Толпа ампутантов не сразу сообразила, кто лежит на каталке, перетянутый веревками, словно окорок. Без маски. Без шапочки. Узнать ее можно было лишь по очкам, поблескивавшим над закрытыми глазами. Ко лбу прилипла влажная прядь коротких сероватых волос. Женщина на каталке все еще пребывала в отключке. Конкретно сейчас эти очки были нужны ей не больше, чем туфли – уже навсегда, – но Арти, хитрая бестия, знал: толпе надобен опознавательный знак. Он дождался, пока шатер не наполнился глухим рокотом голосов. Наконец кто-то из первого ряда выкрикнул: «Доктор Филлис!» – и зал взорвался криками, подобными грохоту канонады.

Когда крики смолкли, призрачный голос Арти из сверкающего аквариума над каталкой представил собравшимся преемника доктора Филлис.

– Подмастерье – ученик – ассистент. Теперь он нашел свое предназначение, совершив первую самостоятельную операцию – акт наивысшего служения своей наставнице.

Цыпа был очарователен – раскрасневшийся от смущения, сплошь румянец и золото, – он стеснительно поклонился залу в буре аплодисментов. Артурианцы обожают его. Они просто в восторге, что он стал хирургом.

Глава 24

Собирай его крики в златые чаши

Я думала, Цыпа расстроится из-за доктора Филлис, но он меня удивил. Во время самой операции он был спокоен и деловит, а после впал в легкое ностальгическое настроение. Не отходил от нее ни на шаг, пока ее не увезла «Скорая». Докторшу отправили в артурианский пансионат близ Спокана. Став полноправным, востребованным хирургом, Цыпа расцвел, как сказала бы мама. Арти утверждал, что нисколечко не удивлен.

– Сразу все было понятно с этой его показушной стеснительностью. Малыш хотел выступать перед публикой.

И выступил он грандиозно. Артурианцы обожали его и называли своим сокровищем. В свой одиннадцатый день рождения Цыпа провел в операционной пятнадцать часов подряд. В день, когда было объявлено о его назначении, он побеседовал со старшей медсестрой и покорил эту суровую, холодную женщину сразу и навсегда. Она прониклась к нему безоговорочным уважением и стала его верным псом и восторженной почитательницей. Ее совершенно не волновала судьба доктора Филлис.

Артурианцы докучали Цыпе постоянно. Мне было смешно наблюдать, как какой-нибудь патриарх в инвалидной коляске мчался, как сумасшедший, вдогонку за босоногим, взъерошенным мальчишкой в пыльном комбинезоне или как двое крутых дедов-байкеров взгромождались на дышло прицепа трейлера, чтобы этому щуплому низкорослому пареньку было удобнее заглядывать в их большие, ноздреватые уши или оттягивать им веки и рассматривать карту лопнувших сосудов в налитых кровью глазах.

– Мне не обязательно к ним прикасаться, даже смотреть на них не нужно, чтобы понять, что не так, – говорил Цыпа. – Но им это нравится, а мне не трудно.

Они не давали ему ни минуты покоя. Мама ворчала, переживая за его здоровье и потерянное детство:

– Когда он лазит по деревьям? Когда он ворует конфеты в киосках? Где его друзья? Кто его подговаривает дразнить кошек или поджигать Хорсту шнурки? Они вгоняют его в гроб. Лишают ребенка нормального детства. Выпивают из него все соки. Посмотри на него! Он весь прозрачный. Кожа да кости!

Арти был доволен, но держался настороже. Приглядывал за Цыпой на случай, если тот вдруг возомнит о себе невесть что, но в глубине души был уверен, что с Цыпой в качестве «Скальпеля» ему не грозят никакие революционные перевороты. «Наша верная маленькая козявочка», – усмехался он, говоря о Цыпе. Но теперь Арти следил, чтобы в лагере артурианцев царило полное единодушие. Он ежедневно объезжал лагерь, наблюдал за работой артурианской администрации, давал представления три раза в неделю, общался с журналистами, рассылал антрепренеров по всей стране, консультировал папу по текущим рабочим вопросам и упорно сторонился мамы и Ифи.

Папа думал, что теперь, когда нас покинула доктор Филлис, он будет сам наблюдать за беременностью близняшек, но Арти поручил это Цыпе. Папа обиделся и стал проводить больше времени за бутылкой и игрой в шашки с Хорстом.

Когда мы вошли, Ифи даже не оторвалась от книги. Цыпа сидел на полу и шевелил пальцами босых ног. Я вытерла пыль, перестелила постель и собрала белье для стирки. Все это время Ифи читала. Она увлеклась детективами. Каждую неделю ей приходили по почте заказы с новыми книжками в мягких обложках. Она ежедневно ходила гулять и выполняла положенные упражнения, но неохотно и через силу: ей хотелось скорее вернуться к начатой книге.

Я вышла из спальни с корзиной, набитой грязным бельем, и посмотрела на Цыпу. Он тут же вскочил, помахал на прощание Ифи и побежал к двери, чтобы открыть ее передо мной.

– Ты привыкаешь все делать руками, – заметила я, когда мы вышли наружу.

– Элли возвращается, – произнес Цыпа, и меня приподняло на дюйм над землей так резко, что закружилась голова, а желудок подскочил к горлу.

– Цыпа, поставь меня на место! – Мои ноги коснулись земли, и желудок вернулся на место. – Ты уверен?

– Ифи знает, но боится, что Арти тоже узнает. Не говори ему, Оли. Обещаешь?

– Это ты ее возвращаешь?

Мы уже подходили к трейлеру с прачечной. Цыпа резко остановился и испуганно уставился на меня. Я заметила, что у него отрасли волосы – они уже закрывали уши. Очень скоро мама усадит его на табурет, завернет в полотенце и возьмет острые парикмахерские ножницы. Она будет весело щебетать, а он станет ерзать и морщиться, но все-таки позволит ей себя постричь.

– Это ты ее возвращаешь? – повторила я.

Цыпа моргнул и покачал головой:

– Мне даже в голову не приходило. Думаешь, я сумею?

– Откуда я знаю? Я думала, ты можешь все.

Я на него разозлилась. Да, ему только одиннадцать. Но я же не просила его пересказать мне наизусть весь учебник по географии. Это был его дар, и он сам должен знать пределы своих возможностей.

– Ну, я в основном разбираю предметы на части. Могу разобрать что угодно, – проговорил он и уставился на дверь прачечной в полном оцепенении. В его взгляде читалось искреннее изумление. Видимо, до него наконец-то дошло, что он умеет гораздо больше, чем думал сам.

Наблюдая за тем, как Цыпа проникается новым знанием о себе и своих запредельных возможностях, я решилась задать вопрос, который вынашивала в себе уже не одну неделю. С тех пор как поняла, что мои собственные возможности ограничены очень жестко.

– Цыпа, послушай. Помнишь, как ты обчищал карманы? У Арти есть сперма, такие маленькие сперматозоиды… – По крайней мере, я завладела его вниманием. – Можешь перенести эту сперму в меня, в мою яйцеклетку, чтобы у меня тоже был маленький, как у Ифи?

Вот так я и высказала свою просьбу, Миранда. Цыпа сперва отказался. Он боялся, что у него ничего не получится. Но вскоре согласился, только сказал, что сначала надо потренироваться на кошках.

На следующей неделе он оплодотворил немолодую, злющую тигрицу, которую Хорсту ни разу не удалось свести с самцом. Своенравная зверюга рвала в клочья всех кавалеров и не подпускала к себе никого. Это чудо с Лилит – так звали тигрицу – Цыпа совершил рано утром, сидя перед фургоном с кошками на перевернутом ведре. Я дежурила рядом, чтобы предупредить Цыпу, если вдруг нарисуется кто-то из страждущих артурианцев и попытается его отвлечь. Все получилось не быстро. Цыпа сидел, сцепив руки в «замо́к». Взгляд напряженный, щеки горят, на лбу – капельки пота.

Самец на другом конце ряда клеток проспал весь процесс. Лилит, которую назвали в честь нашей мамы, беспокойно расхаживала по клетке, чихала, била хвостом и сверкала глазами.

Смотреть было не на что. Я уже заскучала, но тут Цыпа шумно втянул носом воздух, медленно выдохнул и обернулся ко мне. Он протер глаза кулаками и сказал:

– Кажется, получилось.

Я принялась радостно прыгать вокруг него, хлопать его по плечам, ерошить ему волосы. Я была счастлива и довольна до ужаса, словно Цыпа сейчас все проделал не с ней, а со мной.

Цыпа согласился повторить этот трюк для меня, в подходящее время и при условии, что он, я и Арти окажемся в одной комнате, и желательно, чтобы надолго.

– Наверное, я смог бы все сделать, не видя вас обоих, но вдруг что-нибудь пойдет не так… Дело-то непростое.

Все произошло вечером, в гостиной Арти, когда у него сидел Норвал Сандерсон. Они с Арти вели свои нескончаемые беседы, Арти восседал за столом в коляске, Сандерсон развалился в кресле, вытянув перед собой ноги в свободных сандалиях. С перебинтованными пальцами на ногах он тогда мог ходить только в открытой обуви.

Цыпа лежал на ковре, делая вид, будто читает иллюстрированный журнал о странах мира. Я свернулась калачиком на приставной скамейке в углу и затаила дыхание.

Кровь стучала в висках с таким грохотом, словно сердце пробилось наверх и колотилось сейчас у меня в голове. Я не сводила глаз с Арти. Сегодня он пребывал в полемическом настроении. Ему нравилось дискутировать с Сандерсоном. В этих спорах он отдыхал душой и оттачивал свое красноречие. Сандерсон, хорошо замаскированный охотник, изображал непринужденное безразличие, но потихонечку ставил ловушки, пытаясь застать Арти врасплох и подловить на противоречиях.

Арти лишь посмеивался:

– Да ты просто садист! Понимаю теперь, почему ты ходишь безоружный. Потому что уверен, что можешь все так повернуть, чтобы я сам убился собственным оружием! Не хочешь запачкать в моей крови свои нежные лапки! Хочешь, чтобы я сам выпустил себе кишки, а ты потом будешь вздыхать, сокрушаться, качать головой… напишешь большую статью о трагическом несовершенстве. О катастрофической тяге великих к саморазрушению. Каждый хочет прикоснуться к величию. И ты видишь величие во мне. Признавайся!

Сандерсон склонял голову в карикатурной задумчивости, глубокомысленно хмурился, постукивал пальцем себе по губам и как бы размышлял вслух:

– Есть ли величие в кишечных газах слона? Есть ли величие в боли, которая крутит ему живот? Или в том облегчении, что настает, когда он основательно пропердится? Или величие настает только тогда, когда газ поджигается в момент выхлопа, и энергия взрыва используется для вращения турбин? Пердеж слона, он велик сам по себе? Или только в своих последствиях?

– Ага! Вот и пошли шуточки о пердежах! Но позволь мне заметить, мой остроумный друг Норвал, что я-то сижу какой есть – каким родился, таким и сижу, – а ты обрубаешь себя по кусочкам. Как ты объяснишь подобный курьез?

Они продолжали беседовать в таком духе, и им было очень неплохо друг с другом. Я любила, когда Арти смеялся от души, а Сандерсон умел его рассмешить. Из своего уголка я наблюдала за Арти. Зная, что сегодня – мой вечер, я смотрела, как Арти хохочет, запрокинув гладкую лысую голову, как сотрясается его живот, как смех вырывается из его широкого рта и собирает морщинки вокруг зажмуренных серых глаз. Он смеялся всем телом, смеялся весь, дергаясь и приплясывая под веселую музыку, что звучала у него в голове.

Я боялась лишний раз пошевелиться. Цыпа заверил меня, что яйцеклетка во мне созрела и готова к оплодотворению.

Сам Цыпа лежал на животе, болтая в воздухе босыми ногами. Светлые волосы падали ему на глаза, пока он медленно переворачивал страницы с рассказами о тайнах Тибета и дворце Потала. Он слегка повернул голову, искоса глядя на меня. Я улыбнулась ему нервной, судорожной улыбкой и подумала: давай, Цыпа. Давай прямо сейчас, пока он смеется. Цыпа едва заметно кивнул и снова уткнулся в журнал. Как раз в тот момент, когда Арти сказал:

– Ты подумай, какая у нас защищенная жизнь. В школу мы не ходили, кино не смотрим.

– А кстати, чего бы и не посмотреть кино? – спросил Сандерсон. – У рыжих есть переносной телевизор. А то живете, как в каменном веке. Чистое варварство!

– Издержки воспитания! – отозвался Арти. – Привычки, заложенные в младенчестве!

– Бедный мальчик, а ну-ка попробуй… – Сандерсон вытащил из кармана плоскую стальную фляжку и вылил солидную порцию золотистой жидкости в пустой стакан из-под лимонада на столе Арти. Потом сделал долгий глоток прямо из горлышка, завинтил крышку на фляжке и вздохнул: – Амброзия, на хрен! Пища богов!

Арти с опаской отпил из стакана через соломинку и скривился:

– С таким представлением об удовольствии неудивительно, что у вас есть потребность в религии.

Цыпа закрыл журнал, поднялся на ноги, потянулся, зевнул и повернулся ко мне. Я тревожно уставилась на него. Он подмигнул.

– Спокойной ночи, – произнес он, обращаясь ко всем сразу.

– Утром займешься мисс Зегг? Я ей обещал, – сказал Арти.

Цыпа кивнул, шагнул к Арти, обнял его за шею и поцеловал в гладкую щеку. Потом он ушел. Когда за ним закрылась дверь, моя кепка сама собой съехала на нос и тут же вернулась на место.

Вот и все. Я ничего не почувствовала. Но сразу поверила. Мне не хотелось идти домой. Хорошо бы остаться у Арти, смотреть на него, слушать, что он говорит. Я знала, что они будут беседовать еще долго, пока фляжка Сандерсона не опустеет, а черное небо не нальется зеленоватым предрассветным свечением. Но мне нужно было забраться в свой шкафчик под раковиной и проникнуться свершившимся чудом. И я пошла домой.

Вот так все и случилось, Миранда. Так ты была зачата. И пусть у тебя не возникает сомнений, что тебя зачинали в любви. Твой отец в те мгновения был счастлив, насколько вообще был способен к счастью. Твой дядя Цыпа с удовольствием выполнил эту работу, радуясь, что у него получается. А я – юная семнадцатилетняя карлица с раскрасневшимися щеками, зардевшимся горбом и сияющими розовыми глазами, – я была вне себя от восторга и гордости. Пойми, Миранда, ты задумывалась как подарок твоему отцу, как живая любовь к Артуро. И это не самая плохая причина для твоего появления на свет.

Через одиннадцать дней у близняшек родился Мампо. Роды были долгими, двадцать шесть часов, и непростыми. Принимал роды Цыпа, мама с папой ему помогали. Меня в фургон не пустили. Я просидела с Арти всю ночь и почти весь следующий день. Его мутило от страха. Мне самой было дурно. В интеркоме непрестанно жужжали артурианцы. Я отвечала на вызовы и вежливо отправляла звонивших куда подальше. Мисс Зегг, гордо носившая свою повязку – достоинством в один мизинчик на ноге, – дважды ломилась к Арти с пачкой бумаг, но я прогнала ее прочь. Арти ничего не ел. Заставил меня играть с ним в шашки, и мы играли часами, партию за партией. Он побил меня раз пятьдесят, и мы играли бы дальше – до посинения, – но я случайно выиграла одну партию, а он разъярился и сбросил доску со стола. Затем оставил меня в гостиной, а сам заперся в спальне.

Арти вышел только тогда, когда наконец пришел папа с радостными новостями. Мальчик. Двадцать шесть фунтов, пять унций[2]. Матери чувствуют себя хорошо.

Папа как будто помолодел. Его глаза горели, усы щетинились гордо и мощно, что, как он любил повторять, «в принципе, одно и то же, только гордость не выключает свет, а мощь справляется и в темноте».

– Двадцать шесть фунтов?

– Думали, что близнецы будут, да? – рассмеялся папа. – Маленький толстячок! От природы! Двадцать футов младенческой красоты и двадцать шесть фунтов живого веса! Что скажешь, дядюшка? Щеки, как у политика! Десять подбородков прямо с рождения! А наша Ифи раз взглянула и говорит: «Мампо». Назвала его так, понимаете? Лил положила младенца Ифи на грудь, и та едва не задохнулась. Дышать не могла, вот какой он тяжелый. Надо пойти сказать Хорсту, а то он второй день напивается, не просыхая, потому что волнуется. – До этого папа стоял в дверях, но теперь зашел внутрь и сообщил нам, доверительно понизив голос, чтобы никто не подслушал снаружи: – А Цыпа-то, Цыпа какой молодец! Я сам давно бы схватился за нож при таких долгих родах. Перепугался до смерти, младенец-то прямо великан. А Цыпа нисколечко не испугался. Он закачивал туда воздух, не спрашивайте меня как. Ребенок был там, внутри, и спокойно дышал. Ах, этот Цыпа, клянусь волосатой мошонкой пророка! – Он выскочил наружу и помчался по лагерю, выкрикивая всем встречным: – Мальчик… Все хорошо… Хорошо… Мальчик! Да! Клянусь сочными сиськами Девы Марии! Я стал дедом!

Арти словно окаменел. Он сидел в коляске и смотрел в одну точку, куда-то наружу сквозь открытую дверь. К нам направлялась мисс Зегг с папкой-планшетом в руках.

– Гони ее к черту! – велел мне Арти. Он выглядел странно опустошенным и даже немного подавленным. – А потом принеси мне ребенка, ага?

– Зачем? – Мне вдруг стало страшно.

– Просто хочу на него посмотреть! – Арти быстро взглянул на меня.

Он развернул коляску и скрылся в спальне. Кажется, я его сильно обидела. Я попыталась почувствовать маленького у себя в животе. Ничего не почувствовала. Но он там есть, он уже есть. Я искуплю свою вину.

Мампо изменил все наши имена. Внезапно Ифи сделалась «маленькой мамой» для рыжих, смотрителей аттракционов, киоскеров и артистов. Лил и Ал стали бабушкой и дедом. Не обошлось и без шуток о дядях и тете наряду с шуточками о папиных сигарах, замаринованных в настое лакричного корня и бездонном бочонке с виски, припрятанном в фургоне Хорста. Но сам Мампо лежал в пеленках, словно большая раскисшая тыква. Вечно голодный, зловредный и хитрый. Арти раскусил его сразу. Ифи знала. Я знала. Ал и Лил отказывались замечать. Цыпа знал, но ему было до лампочки. Цыпа любил эту большую плюшку.

В тот первый день я заглянула к близняшкам. Вся их спальня была застелена белыми простынями и пахла ядреными дезинфицирующими средствами. Лил стояла, склонившись над металлическим столиком на колесиках, на котором лежал новорожденный – голый, неподвижный ком рыхлой плоти. Непрестанно воркуя, Лил протирала его влажной губкой. Цыпа сидел на краешке кровати и держал Ифи за руку. Другой рукой он сжимал ладонь Элли, бледную и бесполезную.

– Как они? – прошептала я.

Он улыбнулся мне так по-детски, словно сейчас он ходил на руках или нашел лягушку.

– Они устали. Измучились. Теперь отдыхают.

Близняшки спали. Ифи – ни кровинки в лице. Элли – с приоткрытым ртом, из которого тонкой струйкой сочилась слюна.

– Я мог бы сделать, чтобы оно было быстрее, но мама сказала, что роды должны проходить естественным путем. Им не было больно. Я следил, чтобы им не было больно. Ты его видела? – Он взглянул на гору плоти на столике.

Я покачала головой и подошла ближе. Мама улыбнулась мне и обняла одной рукой.

– Смотри, какой славный!

Его глаза, наполненные чернотой, были открыты. Он моргнул и подозрительно прищурился.

– Можешь отнести его к Арти? Он хочет посмотреть на него.

Цыпа не возражал, и Лил радостно защебетала, завернула маленького в одеяло, подхватила на руки и тут же заохала, какой он тяжелый.

В фургоне Арти она положила малыша на письменный стол, и Мампо уставился на Арти прищуренными колючими глазами. Тот свирепо смотрел на Мампо, и во взгляде обоих читалась ненависть. Лил утверждала, что Мампо еще не умеет фокусировать взгляд, но не уставала повторять, что у мальчика удивительные глаза, и кажется, будто он смотрит прямо на тебя, хотя ему только час от роду, и он сейчас должен спать, уставший после таких долгих родов. Лил со смехом рассказывала, что папа уже придумывает афиши для будущих представлений Мампо: «Мампо, Человек-Гора» и все в таком роде, – хотя малыш только родился, и еще неизвестно, что будет дальше, может, к двум годам он станет тощим, как щепка.

Арти долго смотрел на ком плоти, завернутый в одеяльце, и наконец отвернулся.

– Ладно. Заберите его. Ему надо спать.

Лил унесла Мампо, и Арти больше ни разу его не видел.

Палка ударила меня по уху, и я с криком проснулась. Инстинкты сработали раньше, чем я успела сообразить, что происходит. Моя правая рука сама дернулась вверх, и палка хрястнула мне по локтю. От боли перехватило дыхание, слезы покатились градом, все расплылось перед глазами, почти ослепленными белым лучом электрического фонарика, бившего из темноты, но я все же смогла разглядеть палку, вновь возникшую из размытой слезами мглы и готовую снова обрушиться на меня.

– А-а! – закричала я дурным голосом.

А потом я услышала хриплый, разъяренный голос Арти, брызжущий ядом из темноты за лучом фонаря:

– Шлюха! Поганая шлюха! Сучка! Дрянь!

Он замахнулся на меня палкой, а я скорчилась в своем ящичке под раковиной, прикрывая руками глаза, и кричала:

– Арти! Не надо!

Он снова ударил меня, целясь в голову, но попал по рукам. Я пыталась брыкаться, но ноги запутались в старом мамином атласном халате, которым я укрывалась вместо одеяла, и голос Арти хрипел, срываясь на визг, в растекающейся темноте:

– Я убью тебя, дрянь…

В этот раз мне удалось схватить палку и рвануть на себя. Я сама удивилась, как легко получилось вырвать палку у Арти. Он завопил: «Черт!» – и теперь я увидела на другом конце палки резиновый конус и с трудом подавила смех, рвущийся из груди вместе с бешено бьющимся сердцем, потому что Арти лупил меня вантузом.

Потом в кухне зажегся свет, и я увидела папу в пижамных штанах, с голым волосатым животом, и всклокоченную маму, сонно моргавшую у него за спиной. Свет больно бил по глазам, и я поспешила надеть темные очки, которые всегда клала рядом, когда ложилась спать. Арти рыдал, сидя голым в коляске. У него на голове вздулись синие вены, очень заметные под бледной гладкой кожей. Фонарик, пристроенный на сиденье, так и горел, но его луч уже не ослеплял, растворившись в ярком свечении лампы под потолком.

– Какого дьявола? – выдохнул папа.

Мама испуганно прижималась к нему, я смотрела на Арти сквозь защитные темно-зеленые стекла, а он рыдал от бессильной ярости, потому что не смог удержать палку плавником. При всей своей силе, при всех своих крепких рельефных мышцах, при мощной шее, способной выдерживать груз в сто пятьдесят фунтов, он не мог удержать палку, чтобы сделать мне больно, когда в том возникла нужда.

– Она беременная, – выдавил Арти сквозь душившие его рыдания.

Папа положил руки на гладкие золотистые плечи Водяного мальчика, прижал спиной к спинке коляски и держал, приговаривая: «Господи Иисусе, сынок, что за черт?» – и не давал ему вырваться.

Мама принесла плед и укутала в него Арти. Я забилась в дальний угол шкафчика под раковиной и натянула свое одеяло – мамин атласный халат – до самых глаз, потому что Арти узнал. Он узнал и взбесился. У меня скрутило живот, будто ребенок у меня внутри, крошечный головастик, Миранда, пытался выйти наружу любым путем, лишь бы спастись от гнева Арти. Я сидела, сжимая влагалище и ягодицы, крепко зажмурившись, стиснув зубы, и мысленно повторяла невнятную молитву безбожников: «Нет, не надо, пожалуйста, нет, не надо».

Наконец Арти взял себя в руки и сумел выразить свою ярость словами:

– Спросите у Цыпы. Он сам мне сказал. Она беременная. Дрянь. Изменщица.

Тогда-то я и поняла, что Цыпа сообщил ему не всю правду. Папа отпустил Арти, присел на скамейку у двери и попытался во всем разобраться:

– Оли, что он такое болтает? Это правда?

Я ничего не сказала. Я удивленно смотрела на папу, который снова был папой, таким, как раньше.

– Но это не оправдание! Это не повод, – строго проговорил он, – чтобы бить сестру!

Арти с горечью пробормотал:

– Этот рыжий горбатый ублюдок, Игольница. Влез к нам со своей дерьмовой программой, обрюхатил дочь босса… пронырливая скотина… небось думал пробиться наверх… запустить свою лапу в семейную кассу.

Арти так сильно трясло, что дрожь передавалась коляске, и колеса тихонько поскрипывали.

– Он пьян или под кайфом, – раздался мамин голос.

– Пьян? Ты что, пил спиртное? – Папа взялся за ручки коляски и увез Арти в его фургон. Когда дверь за ними закрылась, я легла поудобнее, натянув мамин атласный халат до самого подбородка. Мама присела на пол перед моим шкафчиком. Ее доброе, нежное лицо давно утратило былую свежесть, сморщилось и будто обвисло, но мама всегда остается мамой, и она протянула ко мне обе руки и принялась ласково гладить меня по лицу прохладными тонкими пальцами.

– Тебе больно, птичка? – прошептала она.

Я покачала головой. Мама сделала глубокий вдох и спросила:

– Ты правда беременна? Скажи маме.

Я кивнула, глядя на нее сквозь зеленые стекла, и она очень серьезно кивнула в ответ. Ее бледные волосы словно парили над головой легким, растрепанным облаком.

– Ты рада, малышка? Или ты не хотела ребенка? – Лил наклонилась поближе ко мне. От нее пахло корицей и ванилью.

– Рада, – выдавила я, и мама прижалась щекой к моей щеке.

Папа вернулся, погладил меня по голове и увел маму в спальню. Я лежала в темноте и прислушивалась, но родители говорили вполголоса, и я не могла разобрать слов. Возможно, все заглушал грохот крови у меня в голове. Я была счастлива.

Арти обиделся. Я представляла, как он выезжает в коляске из своего фургона – один, в темноте – с фонариком и вантузом, чтобы наказать меня. Сделать мне больно за то, что я сделала больно ему. Меня переполняла любовь, щемящая, необъятная любовь к нему. Подумать только, все эти годы он держал нас в страхе, а не смог даже удержать вантуз в своем сильном, неловком плавнике. Он хотел сделать мне больно, но не сумел.

«Наверное, он меня любит», – думала я, изумленная. Меня слегка замутило при мысли о том, что я вижу боль подтверждением любви. Но это было похоже на правду. Неотвратимо.

Самый разгар дня. В парке аттракционов играет музыка. Все заняты делом. Все, кроме меня. Я сидела в фургоне совсем одна, забившись в свой шкафчик. Меня тошнило. Мутило так, что бросало то в жар, то в холод. Дверцы шкафчика были открыты, и я видела участок блестящего линолеума. Узор из оранжевых кирпичей. Мне хотелось, чтобы пол был голубой или серый – и охлаждал взгляд. Белый солнечный свет, льющийся в окно, отражался от кирпичей всплесками жара, который резал глаза даже сквозь темные стекла очков. Если я закрывала глаза, голова начинала кружиться, а желудок норовил вывернуться наизнанку. Если я отворачивалась к стене, мне было нечем дышать. Я сидела, подтянув колени к перекрученному спазмами животу, и отчаянно жалела себя. Я почти задремала, но тут снаружи раздались шаги. Цыпа тихо вошел в кухню.

– Надо было позвать меня, Оли.

Я застонала и уставилась на его босые, пыльные ноги. Цыпа задернул занавески, и свет милосердно потускнел.

– Ты видел Арти? – спросила я, когда его ноги вновь возникли в поле моего зрения. Цыпа присел на корточки, протянул руку и положил ладонь мне на лоб.

– Сейчас будет лучше.

Внезапно мне стало свежо и спокойно, словно я погрузилась в тихий, прохладный пруд.

– Он работает. Все еще злится. – Цыпа с любопытством смотрел на меня.

Я прижала руку к груди, где взбешенный Арти оставил клубок ядовитых змей, люто кусавших друг друга.

– Здесь тоже, пожалуйста.

Цыпа нахмурился, и боль сжалась в одну жгучую точку, зудевшую, как пчелиный укус. Я нетерпеливо постучала пальцем по больному месту.

– Давай. Доведи до конца. Пожалуйста.

– Хочешь, я сделаю так, чтобы ты заснула?

– Нет. Ты сказал ему?

– Он мне не поверил. Он думает, что просто пытаюсь его успокоить. И Мальчик-Игольница сбежал.

Я тут же вскочила, схватила Цыпу за руку и потащила его к шатру шпагоглотателей. Мы пробрались внутрь через задний вход и остановились за сценой, глядя на тени, движущиеся по заднику, – представление шпагоглотателей шло полным ходом. Паузы в их разговоре с публикой отмечали моменты, когда в горло входили шпаги. Старшая дочка шпагоглотателя завершила свой номер и ворвалась в подсобку за сценой, обливаясь по́том. Я преградила ей дорогу.

– Куда уехал Игольница?

Она пожала плечами и принялась чесаться под майкой, расшитой стеклярусом.

– Я не знаю, Оли. Папа на него злится. Они готовили совместный номер. Уже давно репетировали. Но когда мы проснулись сегодня утром, его уже не было. Он забрал свой рюкзак и постель, а сундучок с реквизитом оставил. – Она растерянно нахмурилась. – Он должен вернуться за сундучком. И он знает, что мы сегодня съезжаем. Может, вернется до вечера. Или догонит нас в Сент-Джо.

Я видела его сундучок, стоявший в пыльной траве у брезентовой стены шатра, посреди кучи шпаг и факелов. Дочка шпагоглотателя откинула волосы назад, помахала нам с Цыпой и вышла на сцену на следующий номер.

Цыпа смотрел на сундучок. Я чувствовала, как он размышляет про себя. Сундучок казался заброшенным, словно старые письма на чердаке, чьи отправители и адресаты давно мертвы.

– Надо бы сходить к Арти, – пробормотала я.

Цыпа кивнул, по-прежнему глядя на сундучок.

– Скажи им, пусть приходят завтра.

Дверь была приоткрыта, и я очень четко услышала голос Арти. Бритый налысо новообращенный, открывший дверь на наш звонок, заставил нас ждать снаружи, пока он сходит и спросит, «сможет ли хозяин принять вас сейчас». Бритая голова вновь возникла в дверном проеме, с самодовольной, сочувствующей улыбкой.

– Боюсь, хозяин… – начал он, но я рванулась вперед, распахнула дверь шире и с криками: «Арти! Дерьмо ты свинячье! Арти!» – пронеслась мимо растерянного привратника. Цыпа бросился следом за мной, но я видела только стол Арти и его рассерженное лицо.

– Уберите ее! Уберите! – прогремел его голос, и трехпалая рука сомкнулась на моем плече, но из фургона меня вынес Цыпа. Легко, как пушинку, поднял в воздух и заставил уплыть за дверь. Опустив меня за порогом, Цыпа сказал мне:

– Жди здесь. Я сам с ним поговорю.

Дверь захлопнулась перед моим носом. Меня буквально трясло от ярости. Но лучше уж ярость, чем жалость к себе.

Ближе к ночи мы выдвинулись в сторону Сент-Джо. Папа сидел за рулем, мама – на пассажирском сиденье рядом с ним. Мы с Цыпой забились в столовую кабинку, и он мне все рассказал.

– Ладно. Теперь он мне поверил… ну отчасти поверил… потому что говорил с Хорстом о беременной тигрице, и Хорст сказал ему, что сам не знает, как такое могло получиться, ведь она ни с кем не спаривалась. Но Арти все равно делает вид, будто не верит. Не хочет ни в чем признаваться. И еще он боится, что его семя окажется негодным. Боится, что не может стать отцом. Но он говорит, что его уже тошнит от суетливых новообращенных, и он разрешает тебе вернуться к своим обязанностям при нем.

– А что Мальчик-Игольница?

В темноте я не видела лица Цыпы. Он ответил не сразу. Я ждала, считая удары сердца. Двенадцать ударов.

– Он просто просил: «Какой Мальчик-Игольница?» – и дальше даже не слушал. Вот еще что. Не надо упоминать при Арти ни Игольницу, ни ребенка – вообще ничего. Он хочет, чтобы ты вела себя, как обычно.

Утром, уже в Сент-Джо, я принесла Арти завтрак. Я занималась уборкой, вытирала пыль, передавала сообщения и выгнала из фургона всю братию новообращенных. Я проводила его в шатер и сидела за сценой, слушая рев и вздохи зрителей на трибунах, подобные морскому прибою. После представления я отдраила Арти в душе, сделала ему массаж и натерла гелем с блестками для следующего выступления. Я делала все, что обычно. Сперва он держался холодно и отстраненно, но потом позабыл все обиды и стал прежним Арти.

Мальчик-Игольница не вернулся за своим сундучком. Больше мы о нем не слышали. Когда я его вспоминала, меня охватывало удовольствие – обманчивое удовольствие, – поскольку Арти избавился от него, запугал его и прогнал, потому что боялся меня потерять. Не думаю, что Арти его убил.

Элли возвращалась. Ифи пыталась это скрывать, но я часами сидела у них в фургоне, наблюдая, как Мампо дрыгает ногами, а Ифи над ним воркует. Я видела разницу. Когда Ифи купала Мампо или меняла пеленки двумя руками, Элли уже не обмякала, как сдувшийся воздушный шарик. Она держалась прямо, даже когда Ифи ее не поддерживала. Бывали мгновения, когда я могла бы поклясться, что Элли вполне осмысленно смотрит на Мампо или на меня, следит взглядом за движениями рук Ифи. Она все чаще и чаще удерживала рот закрытым, меньше пускала слюну. Однажды я видела, как Элли сознательно поднесла руку к своей распухшей груди, сочившейся молоком.

– У меня есть молокоотсос, я собираю в него молоко Элли и переливаю в бутылочку, – объяснила мне Ифи.

Мампо лежал рядом с ней на кровати и шумно сосал молоко из бутылочки с резиновой соской на горлышке. Бледно-голубое молоко булькало и пузырилось за прозрачным стеклом и стремительно убывало.

– Он постоянно голодный. Моего молока ему мало, он и у Элли все выпивает. Но мне удобнее сцеживать у нее молоко, чем держать их обоих, пока он сосет ее грудь.

Ифи украдкой взглянула на меня, чтобы понять, поверила я или нет, что ей приходится до сих пор держать Элли. Внезапно Элли открыла рот и отчетливо произнесла:

– Жадный, жадный, жадный.

Ясно и четко, как пиццикато.

– Ха-ха, – проговорила Ифи, пристально глядя на меня. – Она теперь издает разные звуки. Ха-ха. Иногда это почти слова.

Я молча кивнула. Бутылочка опустела, Мампо зычно рыгнул. Губы Элли сомкнулись, взгляд снова «поплыл», стал отсутствующим, а Ифи смотрела то на меня, то нее, переводя взгляд так быстро, что, наверное, у нее заболели глаза.

Папа заказал афиши с «Мампо, самый толстый младенец на свете» и попытался уговорить Ифи, чтобы какое-то время ребенок спал в отдельном павильоне и его можно было показывать публике – за отдельную плату. Ифи настойчиво повторяла, что надо дождаться, пока Мампо не исполнится хотя бы годик. Папа громко возмущался:

– У нас все работают! Никаких лодырей и паразитов! И, кстати, юная леди, тебе тоже пора бы заняться делом! Как насчет смены в сувенирной палатке? Элли тебе не помешает. Можно что-нибудь придумать!

Ифи сердилась и напоминала ему обо всех деньгах, которые она принесла цирку за годы, когда они выступали с Элли. Просила подождать. В конце концов папа оставил ее в покое. Впрочем, Ифи не особенно обижалась на него.

– Папа никак не избавится от старых привычек. Но он здесь уже не начальник.

У меня уже вырос живот. Он свисал вниз под странным углом, и от этого у меня постоянно болела спина. Вены на ногах вспухли и грозили полопаться, но Цыпа вовремя привел их в норму.

Я много времени проводила с Ифи и укрепилась в своих подозрениях, что Элли почти вернулась. Почти целиком.

– Она вернулась, но прячется. Не ври мне, Ифи.

Лицо Элли, уткнувшееся в плечо Ифи, было пустым и застывшим, но руки уже возвращались. Мышцы окрепли, утратив мертвую дряблость. Я видела, как они перекатываются под бледной кожей, почти заполняя свободные рукава блузок.

– Элли, ты ведь тайком занимаешься физкультурой, да? – спрашивала я, подходя ближе и глядя в ее расфокусированные глаза. Никаких откликов от нее не было.

– Оли, отстань, – злилась Ифи, и я отходила подальше, размышляя о том, что теперь Ифи стала похожа на Элли. Стала жестче. Сильнее. Злее. Она больше не плакала. И не пела. Она поддерживала порядок в фургоне. Кормила Мампо, лежа рядышком с ним на кровати, потому что ей не хватало сил держать его на руках. Она отказалась от бутылочек и прикладывала Мампо к груди Элли, когда тот высасывал у нее все молоко. Она постепенно переводила его на твердую пищу, и он ел все, что ему предлагали, – сметал все подчистую, а потом снова требовал грудь.

В Санта-Розе к близняшкам явилась делегация от их фан-клуба. Шестнадцатилетние девчонки, начавшие одеваться, «как близняшки Биневски», с двенадцати лет и до сих пор щеголявшие в одной на двоих юбке, словно участники состязаний по бегу в мешках. Свои светлые калифорнийские волосы они красили в иссиня-черный цвет, как у близняшек.

Я открыла им дверь. Пара, стоявшая впереди, попыталась заглянуть внутрь фургона поверх моей головы.

– Мы их обожаем! У них правда родился ребенок? Мы принесли им подарок.

Букет передали по цепочке от одной пары «близняшек» к другой и наконец вручили мне. Я сказала, что Элли и Ифи спят или, может, репетируют, прижала к груди огромный букет, завернутый в зеленую шуршащую бумагу, поблагодарила их и захлопнула дверь. Спрятавшись за занавеской, Ифи наблюдала, как компания девчонок со смехом уходит прочь – четыре пары «близняшек», обнимавших друг друга за плечи и талии. Ифи рассеянно обняла Элли и прижала к себе так сильно, что та даже дернулась.

– У нас здесь было много поклонниц, – сказала Ифи. Она поставила цветы в большую банку с водой, и они простояли долго.

Мне было легко, хотя близняшкам, наверное, было труднее. Мы жили в маленьком замкнутом мире, без особых тревог и забот.

У нас была пища и крыша над головой, мы не сталкивались с неодобрением семьи, нам не грозили обычные трудности матерей-одиночек. У нас были мама, папа и Цыпа. И неисчерпаемый источник услужливых рыжеволосых девчонок.

Беременным почти никогда не бывает скучно. Тебе есть чем занять свои мысли. Иногда может быть страшно, но только не скучно. Порой на меня накатывали приступы меланхолии. Я сидела на солнышке, прижимаясь щекой к дедушкиной урне на капоте генератора, и предавалась тихой печали.

Моя жизнь ни капельки не походила на песни, которые рыжие слушали в магнитофоне. В ней не было того электрического напряжения, которое я миллионы раз наблюдала среди толпы в нашем маленьком парке развлечений – девочки-тореадоры дразнили быков-трактористов с выпирающими гениталиями, пока те не начинали звенеть напряжением, словно натянутая струна, сверкающая на солнце. Это было не для меня: яркая, нежная близость папы и Лил и даже беспомощная, пускающая слюни похоть, которой Мешкоголовый терзался при виде близняшек. Да, мне было грустно и горько. Я упивалась печалью из-за своей одинокой, бесплотной любви, что разливалась в пространстве, как запах несъеденного попкорна, засохшего и прогорклого. Но к этой горечи всегда примешивалась тайная гордость. Не обязательно быть любимой. Когда любишь сама – в этом и заключается твоя сила. «Какой смысл во взаимной любви? – спрашивала я себя вновь и вновь. – Чтобы рядом был человек, кто согревает тебя по ночам? Кто-то, ради кого ты меняешь свое лицо в зеркале по утрам?» Моя любовь к Арти – не его дело. Это мой тайный козырь, как татуировка с птичкой на лобке или рубин, запрятанный в заднице.

Понимаешь, доченька, ты появилась на свет как подношение своему дяде-отцу. Ты должна была любить его. Я собиралась научить тебя, как служить ему и как им восхищаться. Ты стала бы ему живым памятником, стала бы его оплотом против бренности бытия.

Прости меня. Как только ты родилась, я поняла, что ты значишь гораздо больше.

Лил собирала распашонки и ползунки, из которых вырастал Мампо, стирала их и складывала в ящики кухонного шкафа рядом с моим спальным шкафчиком под раковиной. Она убрала оттуда кухонные полотенца, ножи и вилки, свою коллекцию пластиковых пакетов, швейные принадлежности и папины инструменты.

– Будет твой сундучок с приданым, – говорила она.

Лил радовалась, что моя беременность протекает в непосредственной близости от нее, а не отрезанным ломтем, как это было с близняшками. Она постоянно обнимала меня, словно в забытьи, в кухне или в прачечной, куда мы ходили вместе.

– Все будет хорошо, – шептала Лил, сжимая меня в объятиях, и ее водянистые голубые глаза подергивались мечтательной поволокой.

От нее исходил теплый, слегка странный запах ее любимых духов, нагретых потеющим телом с легкой ноткой гниения. Я прижималась к ней и смотрела на ее руки с тонкой кожей, напоминавшей смятую бумагу.

– Только не говори никому… – прошептала она однажды. – Даже мысленно не повторяй… Мне не нравится Мампо… Я люблю его… Я за него жизнь отдам… но есть в нем нечто такое, что мне не нравится. Я ничего не могу поделать…

Мампо пожирал близняшек.

– Мама, он какает раз в три дня и совсем по чуть-чуть. Это нормально? – беспокоилась Ифи, а Элли хмурилась почти осмысленно.

Они обе сильно похудели, от них остались лишь груди, наливавшиеся молоком каждые три часа – как раз к тому времени, когда Мампо просыпался и требовал, чтобы его кормили. Он начинал вопить еще прежде, чем открывал глаза, и ревел в голос, пока ему не затыкали рот сиськой. Высосав первую до того, что она обвисала пустым мешочком поверх торчащих ребер его матерей, он требовал следующую, и еще, и еще – пока не опустошал все четыре. Затем он засыпал, спал три часа, и все начиналось сначала.

– Все дети разные, – уклончиво отвечала мама. Но позднее, оставшись наедине со мной, она качала головой, приговаривая: – Жадный мальчик! Своего не упустит. Только давай!

Мампо рос не по дням, а по часам, прирастая рыхлой розовой плотью, что подрагивала, как желе, в такт его дыханию.

Утром, перед тем как отправиться к артурианцам, Цыпа осмотрел меня. Он был весь взъерошенный, неопрятный, джинсовый комбинезончик стал ему мал. Мама, занятая другими делами, этого не замечала. Цыпа скучал по доктору Филлис.

– С ней все было проще, – объяснял он. – А теперь мне страшно. Почти всегда.

Его руки были распухшими, как у утопленника, из-за того, что он постоянно мыл их, а потом надевал воздухонепроницаемые резиновые перчатки. Он засыпал всякий раз, когда ему выдавалась минутка просто посидеть спокойно. Его беспокоили вечные споры Хорста и Норвала Сандерсона.

– Все по справедливости, – говорил он мне. – Доктор Филлис все правильно распределила. Руки и ноги – Хорсту, пальцы, кисти и стопы – мистеру Сандерсону, потому что кошкам нельзя мелкие косточки. Это логично, правда? Почему мистер Сандерсон все время пытается сжульничать? На днях мне пришлось выставить у рефрижератора дежурного из новообращенных, потому что мистер Сандерсон снова пытался украсть большие куски. Хорст грозится запустить Лилит, бенгальскую тигрицу, ему в фургон, если он не прекратит. Хорст сейчас пьет по-черному. С него станется. И папа пьет вместе с ним. Они садятся играть в шашки, спорят, пьют и забывают, чей ход.

В последнее время мы очень сблизились с Цыпой. Кроме меня, ему было не с кем поговорить.

– Арти не нравится, когда с артурианцами работает кто-то из посторонних хирургов. Ему не нравится, что приходится привлекать врачей для работы в пансионатах. А я только «за». Я один не справляюсь. Нельзя, чтобы они все таскались за нами. Арти хочет за всеми приглядывать лично, но их слишком много.

Каждое утро Арти приносили новую папку с вырезками из газет и журналов. Секретари в администрации просматривали прессу со всей страны в поисках упоминаний об артуризме и обо всем, что так или иначе касается Арти. Он подрядил фирму, которая специализировалась на теле- и радиомониторинге, записывать и присылать нам любые сюжеты, которые так или иначе касались артуризма.

– В Калифорнии появился еще один подражатель, Преподобный Ранч! Уже трое только в одном штате! – сообщил мне Арти, когда я принесла ему завтрак. – И еще тот шарлатан из Детройта, продолжатель лоботомических изысканий доктора Филлис. Эти придурки загремят под суд, как пить дать. И все нам испортят!

Арти не стоило беспокоиться о «конкуренции головастиков», но он беспокоился. Его шатер был крупнейшим на континенте, зрительный зал – всегда полон, толпы ревели, подобно буре, скандируя его имя. Но он все равно напрягался из-за каждого грошового баптиста, мрачнел при одном только упоминании о пластической хирургии, зеленел лицом при виде объявлений, рекламирующих клиники для похудения или лечения алкоголизма.

Иногда он злорадствовал:

– У меня лучшие инструменты. Я, знаешь ли, еженедельно беседую по телефону с сиделкой доктора Филлис. И мой маленький братик провел операцию докторше в сто раз аккуратнее, чем она оперировала сама. Самое умное из всего, что я сделал за эти годы, – заслал к ней Цыпу.

Меня это не волновало. Я была захвачена чудом, происходившим у меня в животе. Все остальное было уже несущественно. Но ближе к концу мне стало страшно. Я не боялась умереть при родах. Цыпа не дал бы мне умереть. Я не боялась, что умрет ребенок. Цыпа позаботился бы о том, чтобы малыш жил. И все же у меня в груди поселился липкий, серый страх – безымянный. Цыпа каждый день предлагал погрузить меня в сон.

– Когда спишь, хорошо. Доктор Филлис все время спит, и ей хорошо. Я бы и сам заснул прямо сейчас. Я бы спал целыми днями, если бы кто-то мог делать мою работу.

Когда начались схватки, мама заварила мне чай, а Цыпа усадил меня в инвалидную коляску кого-то из артурианцев и отвез в свою операционную. День близился к вечеру. Огни колеса обозрения ярко сверкали на фоне сумеречного неба, я чувствовала густой запах попкорна и слышала крики зазывал:

– Давайте-ка, покажите барышне, на что вы способны!

Мне не было больно. Я сидела, откинувшись на подушки, и засыпала на пару минут между потугами. Больно не было, но все равно мне пришлось потрудиться. Помню, как я смотрела на маму и Цыпу и пыталась им рассказать, почему «потуги» называются именно так.

Помню, как я впервые увидела головку Миранды, показавшуюся у меня между ног. Такая смешная, словно красная голова черепахи на вытянутой тоненькой шейке, моргает, вертится и качается – я чуть было не рассмеялась. Помню, как улыбнулся Цыпа, когда потянулся к ней. Она выскользнула на белую простынку, которую Цыпа держал для нее, и он поднял ее – мокрое, корчащееся тельце – и положил на мой опавший живот.

– Вот так мне нравится! – воскликнул он.

Это были вторые роды, которые принимал Цыпа, и позднее он признался мне, что Миранда далась ему легче по сравнению с Мампо и подавлять боли близняшек было намного труднее.

Мы с мамой тщательно осмотрели малышку и нашли только этот курьезный хвостик. Мое сердце кольнуло болью. Арти побрезгует ею, почти нормальной. Но мама сказала, что не надо терять надежду.

– Просто люби ее, а там будет видно, – сказала она.

Потом я часто задумывалась, что это были последние разумные слова, услышанные мной от Лил. Последние здравомыслящие импульсы ее мутнеющего мозга.

А вскоре возник страх, уже настоящий. Теперь, когда моя девочка вышла в мир, такая маленькая и хрупкая, этот мир вдруг показался мне враждебным и полным опасностей. Все вокруг, включая мое собственное невежество, могло ее ранить, сделать ей больно, убить, отобрать у меня. Мне хотелось втиснуть Миранду обратно в меня, где ей будет безопасно. Я слишком слабая, чтобы защитить ее. Мне нужна семья. Надо, чтобы Арти заботился о ней. Чтобы Ифи мне помогала. Чтобы папа был трезвым и храбрым, а мама – мудрой и рассудительной, а не одурманенной своими таблетками. Но у меня был только Цыпа, и когда он отсутствовал, я цепенела от страха. Я пугала его тем, что липла к нему постоянно, но я не могла доверять свою девочку никому, кроме него.

У нее было лицо Арти, и я назвала ее Мирандой, потому что папа Миранды ее любил.

Арти ее не любил. Ни разу не попросил, чтобы ее ему показали. Когда я наконец пришла к нему сама – принесла завтрак через несколько дней после рождения Миранды, – я оставила ее с Цыпой. Решила сначала попробовать воду, и вода оказалась ледяной.

– Как мило с твоей стороны, – усмехнулся Арти, – что ты нашла время и для меня. Я думал, ты больше не будешь работать. Уйдешь на покой, как Ифи.

Мне стало холодно изнутри. Дышать было больно, словно легкие подернулись льдом. Я даже не смогла огрызнуться в ответ. Я убежала домой и забилась в свой шкафчик под раковиной, прижимая к себе Миранду, но осторожно – чтобы случайно не прищемить ее нежный хвостик.

Миранда спала вместе со мной, в моем шкафчике. Я ложилась, свернувшись калачиком вокруг нее, и нам было тепло и уютно. Мама переживала, но я рассудила, что, поскольку там тесно и нет места ворочаться, можно не волноваться, что я придавлю дочку во сне. Мне не хотелось, чтобы Миранда спала отдельно. Я боялась отпускать ее от себя.

– Он ее не ненавидит, – уверил меня Цыпа. – Как можно ее ненавидеть?

Мы купали Миранду в раковине. Я ее мыла, а Цыпа держал ее двумя руками под спинку, чтобы она не вывалилась и не ударилась головой. Я боялась купать дочь в одиночку. Миранда – ей тогда было пять месяцев – подняла ручки и попыталась схватить движущиеся губы Цыпы. Он рассмеялся и принялся целовать ее пальчики, причмокивая губами.

– Мама и рыжие говорят, что теперь тебе должно стать полегче, Оли. Уже не так боязно.

Я опустила руки по локоть в теплую мыльную воду. На другой стороне стоянки девочка-ящерица Леона плавала, тихая и неподвижная, в мутном зеленоватом растворе в своей большой банке. Миранда могла выплюнуть манную кашу так, что она долетала до дальней стены, но против Арти она беспомощна. Так же беспомощна, как Леона. Мне очень хотелось, чтобы Цыпа мне верил. Чтобы он тоже боялся, как я, и держался настороже.

– Ребенок ничем ему не угрожает, – произнес Цыпа.

Он словно прочитал мои мысли. В сердце затеплился крошечный лучик света. Цыпа был прав. Этот хиленький хвостик – не угроза для Водяного человека.

– К тому же, – продолжил Цыпа, – Арти мне постоянно твердит, чтобы я вернул Элли. Он говорит, ей нужно вернуться, чтобы помогать Ифи с Мампо. Я пытаюсь, но там все сложно. У нее в голове.

Лучик света погас, канув в студеную мглу. Так вот почему Цыпа уверен в благосклонности Арти.

– Значит, совесть замучила, – сказала я.

Цыпа кивнул, его золотистая голова на тонкой шее склонилась над темными, невероятными кудряшками Миранды.

– Ему сейчас плохо.

Я провела мягкой губкой по пухлой щечке Миранды. Она открыла ротик и радостно прикусила губку беззубыми деснами.

– Мне казалось, она возвращается.

– Да, возвращается, – кивнул Цыпа, – но очень медленно. Она и сама начала возвращаться. Но я стараюсь ей помочь, понемножку за раз. Тебе надо чаще бывать у них. Им одиноко, близняшкам. Если вокруг что-то происходит, Элли это замечает. Ей нужны впечатления.

– Я помогаю Ифи убираться.

– Ты не любишь Мампо. Ты думаешь, он нехороший, но он хороший. Сходи к ним с Мирандой, пусть они поиграют.

– Он не играет. Он только спит и ест.

На солнечное лицо Цыпы легла тень печали.

– Он чудесный малыш. Не такой, как Миранда. – Цыпа склонился и потерся щекой о ее мокрые волосенки. – Но чудесный.

Я потянулась за полотенцем.

– Можно ее вынимать.

Она поднялась из воды и, радостно гукая, приплыла по воздуху ко мне в руки.

– Она любит летать. – Я улыбнулась Цыпе. Мне было стыдно, что я, сама того не желая, его обидела.

– Мне пора в лазарет, – сказал он, не глядя на меня. Его щеки горели.

– Мы пойдем с тобой. – Я принялась поспешно одевать Миранду.

– Нет, Оли. Не надо. Мне трудно сосредоточиться, когда нужно заботиться еще и о вас. Мне предстоит много работы, тяжелой работы.

Цыпа ушел, а я наблюдала за ним из окна. Потертые лямки его старого комбинезона уныло болтались на голых худых плечах, словно его никто не любил.

Миранда еще только училась ходить. Она прошла от папиного большого кресла до откидного диванчика, на котором Цыпа спал по ночам. Потом она запнулась, упала и разбила себе губу. Я разрыдалась. Миранда кричала, глотая кровь. Именно в эту минуту в фургон вошел Арти. Так он впервые увидел Миранду.

Да, с тех пор как родилась Миранда, я была для него бесполезной. Она меня изменила. Когда я обслуживала Арти, то боялась сближаться с ним, потому что теперь мне было что терять.

Когда он уехал в своей коляске, скривившись от отвращения, я подхватила Миранду на руки и побежала к Цыпе. Кровь никак не останавливалась. Когда я влетела в операционный фургон, меня перехватила суровая медсестра и отвела меня в шатер, где была оборудована приемная. Цыпа ампутирует бедро. Сложнейшая операция. Медсестра дала мне ватный тампон, чтобы приложить к разбитой губе Миранды, и вернулась в операционную.

Цыпа пришел прямо из операционной – в зеленом хирургическом костюме, – и я рванулась к нему со всех ног. Ему было тринадцать. Мне – девятнадцать. Миранде – годик. Он посмотрел на нее, и она сразу перестала плакать. Губа больше не кровоточила. Миранда потянулась к нему, и Цыпа взял ее на руки. Она тихо вздохнула и положила голову ему на плечо.

– Он назвал ее нормальной, – проговорила я, задыхаясь от ярости. – Он говорит, что скормит ее Мампо! Он даже не посмотрел на ее хвостик! Цыпа, мне больше не к кому обратиться! Ифи будет смеяться, как сумасшедшая, мама опять наглотается таблеток, папа напьется, и никто, никто мне не поможет, кроме тебя!

Он озадаченно сморщился:

– Не понимаю.

Внезапно меня охватило спокойствие. Неподвижная тишь озерца в безветренный день.

– Нет! – крикнула я. – Нет! Не надо!

Но было уже поздно. Ярость и боль сжались в плотный, тяжелый комок – не исчезли совсем, но отошли вдаль.

– А теперь объясни, – попросил Цыпа.

Мы с ним спокойно вышли наружу и прогулялись по лугу за киосками парка аттракционов. И Миранда заснула у него на руках.

Я верю, что Цыпа старался. Когда он вышел от Арти, он был похож на столетнего старика. И именно Цыпе пришлось сообщить мне страшное известие.

Миранда, доченька, я не буду называть свое чувство к Арти любовью. Назовем это средоточием. Мое средоточие к Арти было явно нездоровым, невыразимым и непостижимым – непонятным даже мне самой, даже теперь, по прошествии стольких лет. Сейчас я себя презираю. Но все равно вспоминаю в горячих приливах, как он спал – тихий и неподвижный, как сама смерть, – и его лицо было гладкой каменной маской, такое невероятно красивое и утонченное. Его слабости, его хищные, злые запросы были ужасны, прекрасны и неодолимы, словно землетрясение. Арти обжигал или душил всех, в ком нуждался, но его потребность во мне и боль, которую она причиняла, были моей жизнью. Я не знала, как жить по-другому. Помни о том, что твоя мать всегда была тихим, забитым созданием, и попытайся простить меня.

Он не видел в тебе никакой пользы, и ты сводила на нет мою пользу для него. Я отдала тебя чужим людям, чтобы угодить ему, доказать свою верность и не позволить тебя убить.

Артурианская администрация решила все организационные вопросы. Они выбрали монастырскую школу. Внесли энную сумму в трастовый фонд на благотворительную помощь монашкам.

Моей задачей было отвезти тебя к той суровой старухе, которая – не забывай – отказалась от счастья иметь детей ради любви к Господу Богу задолго до твоего и даже до моего рождения. Мне пришлось отвезти тебя ей и вернуться обратно уже без тебя.

Моей задачей было как можно скорее вернуться назад, и чтобы ни единой слезинки не вытекло из-под моих темных очков – вернуться и продолжать делать Арти массаж и натирать его блестящим гелем перед представлениями, все время кивая с улыбкой и не проявляя никаких чувств, кроме самозабвенной заботы о его мускулистом величестве Арти Великолепном. Потому что он мог бы убить тебя. Мог бы не тратиться на твое содержание в интернате. Мог бы вычеркнуть тебя из моей жизни, и я не получала бы эти письма, и школьные табели, и фотографии, и твои детские рисунки – и не смогла бы тайком наблюдать за тобой и любить тебя украдкой, когда все остальное потеряно безвозвратно.

Арти мог бы поступить хуже. Он мог бы, да. Но не стал.

Глава 25

Все пропало

Хоппи Макгарк улыбается, являя миру жемчужные зубные протезы, потому что мои идеальные зубы Биневски исчезли вместе со всем остальным. День, когда мы потеряли все, начинался обыкновенно. Миранды не было с нами уже почти год. Ближе к полудню я, как обычно, пришла в гримерку в шатре Арти незадолго до представления. Зрители уже занимали места, ровный гул голосов доносился до нас через брезентовую стену. Арти лежал на животе на массажном столе и рассматривал меня в большое зеркало на стене, пока я натирала его блестящим гелем.

– Давай погуще, где складки. Чтобы я весь сиял.

Я растянула пальцами складочку у него на шее и плюхнула туда целую горсть геля. Он уперся лбом в стол и выгнул спину, чтобы разгладить все складки. Я растерла гель по всей шее и по затылку.

– Подкрасить тебе кончики ластов?

– Да, давай. Весь зал замирает, когда я делаю так… – Арти раскинул ласты в стороны и подмигнул зеркалу.

Я просунула руку ему под грудь и помогла приподняться. Он оттолкнулся ластами от стола, и мышцы у него на спине заиграли, проступив великолепным рельефом, так что я невольно залюбовалась. Когда Арти сел прямо, я принялась натирать гелем его лицо: гладкий высокий лоб, длинные веки, острые скулы.

– Нужно сделать белые полосы под бровями, по переносице и под нижней губой. Только так, чтобы они не особенно бросались в глаза зрителям в первых рядах.

Я открыла баночку с белым гримом и взяла его правую «руку». Бесцветный гель с блестками уже засох в складках кожи. Я взяла кисточку и обвела белыми линиями тонкие косточки, выступающие под кожей – почти кисть руки, вырастающая из плеча. Арти растопырил пальцы, и свет заиграл на его перепончатом плавнике.

У него были очень изящные ласты-ноги. Почти плоские, выгнутые на коротких суставах лебедиными шеями, гладкие, сильные и скошенные внизу, как обычные стопы. Длинные большие «пальцы» с квадратными ногтями, под которыми никогда не было грязи, могли удерживать небольшие предметы и переворачивать страницы книг. Арти боялся щекотки, и когда я раскрашивала ему «ноги», он дергался и извивался.

– Хорошо. Теперь еще слой водостойкого геля, – сказал он.

Защитный гель был без блесток, но, застывая, блестел сам по себе и целый час не давал размываться белому гриму. Идея с белой «окантовкой» в качестве завершающего штриха возникла недавно и работала на «ура». Арти придирчиво рассмотрел себя в зеркале и широко улыбнулся:

– Отлично. Сегодня они на меня обкончаются.

Небо над Молаллой было пронзительно-синим, но по дороге от фургона Арти к фургону родителей я вдыхала все тот же воздух, которым дышала всю жизнь. Фирменная смесь Биневски: машинное масло, пыль, попкорн и горячий сахар. Мы сами «делали» этот воздух и возили его с собой. В Арканзасе огни «Фабьюлона» сияли так же, как в Айдахо, – запатентованный электрический танец Биневски. Мы сами «делали» эти огни. Подобно тому, как крошечный слизняк, которого мы зовем устрицей, одевает себя в раковину, мы, Биневски, выстраивали свой цирк – нашу защиту, наш дом.

Близился полдень, парк развлечений уже наполнялся народом. Арти у себя в шатре проводил духоподъемную службу для артурианцев. Сандерсон выставлял на прилавок свои склянки с опарышами. Две дюжины зазывал и смотрителей аттракционов лезли из кожи вон, чтобы заставить местную публику раскошелиться. Я шла домой на обед. Хрустальная Лил обещала сегодня сварить нам перловый суп.

И тут я увидела Лил у двери в фургон близняшек. Она растерянно огляделась и громко крикнула:

– Цыпа!

И Цыпа уже бежал к ней. Бежал со всех ног. Промчался мимо меня, как ветер, с развевающимися светлыми волосами. Я бросилась следом за ним.

– Это Элли! – взвыла Лил.

Дверь спальни была открыта. Пепельно-розовые простыни на кровати сбились в пылу борьбы. Одна босая нога резко согнулась, ударив твердой пяткой в мягкое бедро другой ноги. Из клубка сплетенных тел и разметавшихся длинных волос поднялась тонкая рука, сжимавшая ножницы, и резко опустилась вниз.

– Нет! – закричал Цыпа, но кулак со сверкающей сталью уже ударил, и нога продолжала колотить пяткой по другой ноге. – Нет! – Он бросился на кровать, и две тонких руки застыли, пригвожденные к постели невидимой силой.

Брыкавшаяся нога распрямилась и тоже застыла. Лицо Ифи, испачканное чем-то красным, запрокинулось к потолку, и она тихо легла рядом с Элли. Алый пузырь на груди Элли, изливающий кровь судорожными толчками, разгладился и перестал кровоточить. Два блестящих кольца острых ножниц торчали из левой глазницы Элли.

– Нет. – Цыпа потянулся к Элли, а Лил, стоявшая на коленях рядом с кроватью, простонала:

– Малыыыыш…

– Элли? – тихо позвал Цыпа.

На полу перед Лил лежал бездыханный ком плоти в окровавленных пеленках. Мампо.

– Я ее не нахожу! – Голос Цыпы звенел от испуга.

Лил тоненько заскулила.

– Я убила ее, – спокойно произнесла Ифи, глядя в потолок. Ее руки так и лежали, раскинувшись в стороны – обездвиженные мысленной силой Цыпы.

– Я не могу до нее дотянуться! – расплакался Цыпа.

– Она убила моего мальчика. – Голос Ифи был ровным и скучным, как равнины Канзаса.

– Мампо, – пробормотал Цыпа, спрыгнул с кровати и увидел кровавое месиво на полу перед Лил. – Нет, – прошептал он. – Я его тоже не чувствую. Мампо.

Лил заголосила.

– Это я виноват! – разрыдался Цыпа. – Я вернул Элли!

– Арти… – произнесла Ифигения. И умерла.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела, как она уходит.

Цыпа резко обернулся к ней. Его залитое слезами лицо как будто надломилась. Он упал на нее, взял в ладони ее лицо, прижался лбом к ее лбу с криком:

– Нет!

Лил причитала, раскачиваясь из стороны в сторону, над остывающим тельцем Мампо. Каждый вздох вырывался пронзительным стоном. Цыпа уткнулся лицом в темные волосы Ифи и произнес одно слово:

– Арти.

Я рванулась к двери. «Арти – думала я. – Надо сказать Арти». Я еще не успела спуститься с дощатого пандуса, как меня обогнал Цыпа. Пронесся мимо золотым вихрем, стуча босыми ногами по пыльной земле. Я бросилась следом за ним. Вылетев на территорию парка, он резко остановился. Топнул ногой, собираясь с силами, повернувшись в ту сторону, где стоял великанский шатер, возвышавшийся над аттракционами и киосками.

– Арти, – сказал он, и я услышала его сквозь грохот музыки на аттракционах.

Цыпа сжал кулаки и вытянул шею, крепко зажмурившись. Не было никаких знаков – предвестников грядущей беды. Воздух вокруг него не дрожал. Но на него снизошла тишина, заглушившая все звуки. Он вдруг показался мне очень старым – с его напряженными жилами на шее, с его синими венами, бьющимися под кожей, – и шатер на другой стороне парка, шатер Арти, где он сам находился сейчас со своей паствой, взорвался пылающим огненным шаром.

Белый трясущийся воздух ударил нас раньше звука. Я не слышала ничего, но подняла руки перед лицом, защищаясь от жаркого ветра, а потом накатил огонь – как волна в детском кошмарном сне, огромный, до самого неба, хотя на самом деле он был не выше киосков, до крыши которых человек нормального роста без труда мог дотянуться рукой. Ревущая волна огня устремилась на нас, и Цыпа, объятый болью, уже не мог сдерживать себя и потянулся сознанием вовне. Я почувствовала, как он ворвался в меня потоком любви и тут же отхлынул назад. Я, стоящая с поднятыми руками, ощутила, как его глаза открылись во мне и зажглись синевой узнавания. А потом он отступил. Отделился от моего «я» и исчез. Он отвернулся – и пришел огонь. Языки пламени рвались прямо из его тела – бледные, словно свет, – они били наружу из его живота. Он не кричал, даже не шевелился, а потом взорвался ослепительной вспышкой, распылился в пространстве, и мой мир взорвался вместе с ним. Я смотрела, сгорая – сгорая и зная об этом – сгорая с чувством безмерного облегчения, – и так стиснула зубы, что они раскрошились. Я стояла столбом, опаленная, и дробила остатки зубов, когда все они умерли – мои розы – Арти и Ал, Цыпа и близнецы, – рассыпались пеплом, разлетелись мерцающими угольками, избавляясь от этого страшного жара.

Жертв было много. Младенцы, словно оплывшие огарки свечей на почерневших руках своих обугленных матерей. Ломкие, опаленные фигуры, застывшие в скрюченных позах, – еще мгновение назад они были танцующими детьми. Потемневшие трупы с разверстыми ртами, навечно остановившиеся в страшном вихре беснующегося огня и еще долго снившиеся в кошмарах тем, кто их обнаружил. Пожарные и врачи «Скорой помощи», повидавшие на рабочем посту многих жертв катастроф вплоть до крушения самолетов, зеленели, блевали и отступались, кто-то потом даже бросил работу и занялся выращиванием овощей, но им все равно снились кошмары после всего, что они видели на пепелище «Фабьюлона Биневски».

Я не видела ничего. Я знала только, что Арти, Ал, Цыпа и близнецы канули в небытие – и я вместе с ними, – дробя в порошок свои зубы.

Кошки сгорели, но Хорст уцелел. Пока я лежала в больнице, он позаботился о делах. Он приносил мне на подпись бумаги, но все решения принимал сам. Я не возражала. Он отправил сыновьям Зефира Макгарка все, что осталось от их отца. Он начистил до блеска ножницы Мушиного ковбоя и отослал их по почте его бывшей жене. Именно Хорст опознал сварившееся и обугленное тело Арти – уже не красивое – в черной золе, оставшейся после того, как испарился большой аквариум. Именно Хорст собрал останки детишек из лопнувших банок в Яслях и устроил им то, что он называл «благопристойной кремацией», вместе с телами всех остальных мертвых Биневски.

Огненный вихрь не тронул наши семейные фургоны. Хорст забрал оттуда все личные вещи, а сами фургоны продал. Норвал Сандерсон сгорел в своем киоске трансцендентальных опарышей рядом с шатром Арти, но его фургон уцелел. Хорст успел прибрать к рукам все записи и дневники Сандерсона, пока до них не добрались репортеры. Он все сохранил и снял для себя комнату рядом с больницей. Несколько месяцев он потратил на то, чтобы разобраться с банкротством и расформированием артурианских пансионатов. Он приходил ко мне каждый день, кроме среды. По средам он ездил в Салем и навещал маму в психиатрической клинике.

Когда меня выписали из больницы, Хорст поселил меня в съемной комнате напротив его собственной комнаты.

– Почему бы нам не остаться здесь, в Портленде? – сказал он. – Теперь уже все равно, где поселиться.

Имя Биневски протухло и смердело вовсю. Когда Хорст снимал для меня жилье, он записал меня как Макгарк.

– Зефир был хорошим человеком, – объяснил он.

Макгарк любил Арти, и я оставила себе его фамилию.

Именно Хорст разыскал Хрустальную Лил после огненного удара. Он рассказал мне об этом лишь через год-полтора. К тому времени я устроилась на работу: записывать аудиокниги для слепых. Я начала потихонечку строить жизнь в этом странном, чужом мне мире. Хорст встретил женщину, обладательницу крепких бедер и сиамской кошки, и собрался переехать к ней. На прощание он сводил меня в бар, где крепко выпил и наконец рассказал мне о Лил.

– Я искал твоего папу. Уже все закончилось, только повсюду кричали люди. Я нашел его у генератора. Он лежал на земле. Наверное, как раз выходил из кабины, когда все случилось. Помятая урна с прахом твоего деда валялась на гравии неподалеку. На ней была кровь. Думаю, кровь Ала.

Хорст не смотрел на меня. Он нервно теребил седые усы и смотрел в свой стакан.

– Я сразу понял, что он мертв, и не стал подходить. Не мог заставить себя подойти. Я сел на землю рядом с урной, но не смог заставить себя прикоснуться и к ней. А потом пришла твоя мама. Она громко кричала: «Ал!» Как будто звала его ужинать. Она была не в себе. Совсем помешалась, ну, ты понимаешь. Она подбежала к нему, сорвала с себя блузку – задрала юбку – стала стягивать с себя исподнее. Она повторяла, как заведенная: «Ал… все пропало… пропало… нужно начать все сначала». Лил опустилась на корточки над телом Ала, оседлав его бедра, расстегнула ремень у него на брюках, открыла «молнию» на ширинке, резко дернула брюки вниз, его белые галифе… спустила их до середины бедер. Пристроилась на его вялом пенисе, стала раскачиваться взад-вперед, терлась пахом о его пах, гладила его по груди, не замечая, что у него нет половины лица – не замечая, что на его обгоревших руках больше нет пальцев, – она медленно терлась об него, ласкалась, как кошка, запускала руки ему под рубашку, гладила волосы у него на груди и говорила, захлебываясь словами: «Ал… все пропало… столько работы, и все пропало… но мы начнем все сначала… Ал… мы с тобой… Ал».

Мампо умер, чуть-чуть не дожив до трех лет. Тебе, Миранда, тогда было два. Ты нанизывала бусы-четки и ела ванильные вафли в монастыре под присмотром сестры Люси. Но в тот год, когда врачи разрешили мне забрать Хрустальную Лил в дом на Карни-стрит, тебе исполнилось девять.

Я была уже взрослой, когда впервые оказалась в доме не на колесах. Конечно, мне доводилось бывать в магазинах, конторах, амбарах, на складах и автозаправках. Но я никогда не заходила в дома, где люди спят, едят, моются, ковыряют в носу и, как говорится, «живут», если только эти дома не были в три раза длиннее своей ширины и не опирались на рессоры и колеса.

Когда я впервые вошла в такой дом, меня поразила его пугающая прочность. Мне было страшно представить его бетонные щупальца, вбитые в землю, страшно подумать о необъятной чрезмерности. Все было больше, чем необходимо: столько сумрачных, запыленных углов, столько пустого, напрасно растраченного пространства, что я боялась там потеряться. Это здание прочно стояло на месте и никуда не стремилось, хотя в его атмосфере ощущалось смутное свербящее недовольство, словно ему было не очень уютно там, где оно находится.

Вот тогда-то я и поняла, что должна объясниться. Осознала, что, когда люди видят меня, в их глазах нет зависти или ненависти, а есть один очень простой вопрос: «Что с тобой приключилось?» Им надо знать, чтобы избежать подобной судьбы для себя.

Мой ответ тоже был очень простым: «Меня так задумали папа с мамой. Их другие проекты получились более оригинальными, ну а я вышла такой».

Сначала я отвечала именно так. Я этим гордилась. Это была чистая правда. На самом деле очень немногие задавали вопросы: маленькие дети, пьяные или совсем старые люди, в силу возраста освободившиеся от запретов, диктуемых вежливостью, когда любое пренебрежение приличиями можно списать на старческий маразм. Мне хотелось, чтобы люди знали. Я выдавала ответ, даже когда вопрос не звучал вслух, а только теплился огоньком интереса в глазах. Я спокойно улыбалась и озвучивала свой ответ пареньку на автозаправке, мусорщику на улице, женщине с хозяйственной сумкой, остановившейся у перехода в ожидании зеленого сигнала светофора.

Многие – особенно женщины – отворачивались, будто не слышат меня, словно меня нет вообще. Они считали, что я сумасшедшая. Им не хотелось меня поощрять. А то я, чего доброго, попрошу денег.

Я шлифовала свою историю и много думала, как ее лучше подать. Чтобы оправдать их интерес, чтобы они поняли: их интерес – абсолютно нормальная вещь. Я рассказывала о себе с искренним воодушевлением, но они все равно отгораживались от меня.

«Не может быть!» – говорили они. Или: «Да ладно!» Лучшее, на что можно было надеяться: «Значит, вы такой родились?» Может, им было скучно? Может, я их смущала? Может, они думали, что я лгу?

Эта тайна открылась мне в те минуты, когда я впервые вошла в нормальный, неподвижный дом. Раньше я не понимала, что мое существование нуждается в разъяснениях. Одно дело читать о домах, смотреть на дома, проезжая мимо, и говорить себе: «Там живут люди». И совершенно другое – войти в такой дом и оказаться внутри.

Ал всегда потешался над стационарными домами и цитировал по этому поводу Святое Писание. «Лисицы имеют норы, – произносил он нараспев, словно детский стишок, – и птицы небесные – гнезда. – На этом месте он поднимал указательный палец и говорил строгим учительским тоном: – Но Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову».

Книга IV

Как стать драконом

Глава 26

Нынешние записки: пловчихи

Я, горбатая карлица с геморроидальными шишками вместо мозгов, сейчас несу наказание за сентиментальный срыв во время очередного урока плавания. Меня сломила мягкая складочка жира на шее мисс Лик. И то, как она наклоняет голову, когда улыбается мне в воде, прижимая нижнюю челюсть к своим многочисленным подбородкам. Я уже мысленно приготовилась сделать то, что должна, и даже тщеславно гордилась своей безжалостной решимостью. Но эта складочка на шее мисс Лик выбила меня из колеи. Я усомнилась в своей правоте и чуть было не отказалась от задуманного.

Вот она я, сижу на лесенке над зеленой водой, наблюдаю за мускулистым спасателем, который заигрывает с загорелым мальчиком, в мокрые плавки которого как будто напихано спереди фунта три крепкого винограда. Помещение гудит гулким эхом, на противоположной стороне бассейна четыре маленькие девочки сбились кучкой в воде и шепотом клянутся друг другу, что видели меня в раздевалке без купальной шапочки и очков с темно-зелеными стеклами. Они уверяют друг друга, что голова у меня лысая, как детская попка, а глаза красные.

Даже с закрытыми глазами я чувствую, как эти девчушки смотрят на меня. Они на миг прекратили плескаться на мелком конце бассейна и рассматривают меня с безопасного расстояния. Я тоже сижу на мелком конце бассейна, но с другой стороны – на лесенке, по грудь в воде. Мисс Лик нарезает свои обязательные круги. Девочки разглядывают меня. Если я открою глаза, они улыбнутся мне и помашут руками. Они еще дети, но уже достаточно взрослые, чтобы смущаться своей нормальности в моем присутствии.

Но я, Олимпия Биневски, привыкла, что меня разглядывают посторонние. Я слегка наклоняюсь, словно хочу рассмотреть свои ноги под водой. В таком ракурсе девочкам будет хорошо виден мой горб. Я всегда знала, что горб у меня самый обыкновенный – ничего выдающегося ни по размеру, ни по форме, – и все же это образцовый горб, своего рода классика. Выгнут ровной дугой, тянет плечи к ушам и выжимает грудь узким клином вперед. Верхушка горба, если согнуться под определенным углом, располагается точно на уровне моей макушки. Сейчас я подниму из воды обе руки и сниму очки. С той стороны бассейна доносится плеск воды. На детей произвели впечатление мои руки: короткие, тонкие, с непомерно большими кистями. Я улыбаюсь и открываю глаза, чтобы девчушки увидели в отраженных от воды бликах, что они у меня не красные, а темно-розовые.

Но мисс Лик уже стоит на мелком конце бассейна, сердито глядя на девочек. Я слышу ее резкий голос: «Вы пришли плавать или валять дурака?» И четверо юных созданий молча отталкиваются от бортика и плывут прочь, друг за другом по дальней дорожке.

Бледно-зеленый свет дрожит на мощных плечах и необъятной груди мисс Лик. Она оборачивается ко мне и кивает – быстрое напряжение губ, обознающее улыбку. Тем самым она сообщает, что спасла меня от докучливого внимания юных дурочек и что с ней мне ничто не грозит. Я нахожусь под ее защитой. Потом она снова ныряет и плывет прочь, взбивая воду со звуком икающей пушки.

Девочки уже развернулись и приплыли обратно, но теперь они не решаются остановиться на этом конце бассейна. Мисс Лик не любит детей и ненавидит красивых девочек. Эти десятилетние очаровашки все, как одна, тоненькие и высокие, с чистыми, свежими лицами. Их напугала не я, а мисс Лик.

Наверное, причина в том, что я старая. Будь я их ровесницей, они бы встревожились, потому что могли бы представить себя на моем месте. Они уверяют друг друга, что я «такой родилась». Так спокойнее всем, им самим и мне тоже. Ничто не заставит меня их обидеть.

Но они правильно делают, что боятся мисс Лик. Она может утратить контроль над собой и смолоть их в муку.

Мисс Лик учит меня плавать. Обхватила меня руками, удерживает на воде и бормочет:

– Выгните спину, приподнимите голову. Хорошо. Теперь бейте ногами по воде. От бедра.

Она смотрит на меня внимательно и серьезно. У нее теплые руки. Я лежу на спине, щурюсь на ее большое, мясистое лицо и понимаю, что она – мой единственный друг за всю жизнь. Мы находимся на такой глубине, что меня накроет с головой, если я встану на ноги. Если она меня отпустит, я уйду под воду. Вода глухо гремит от ударов других пловцов. Блики света, отраженные от воды, пляшут на стенах. Мисс Лик крепко держит меня, не дает утонуть.

– Хорошо, Оли, – говорит она и улыбается.

Рост мисс Лик – шесть футов два дюйма, сложение – как у тяжелоатлета. Ей еще нет сорока, обхват ее бицепсов – двадцать дюймов. Обхват моих бицепсов – всего семь. Мой рост – тридцать шесть дюймов. Вес – шестьдесят четыре фута. Мне тридцать восемь, и я уже очень старая. Мой артрит старше меня лет на семьдесят. Но мисс Лик – старее, потому что ближе к смерти. Мисс Лик держит в руках бомбу, которая убьет ее, и не собирается выпускать.

– Бейте ногами, – говорит она и улыбается.

Меня вдруг обжигает печаль, крутит болью живот. Это все из-за Миранды, в ярости говорю я себе. Это она виновата. Не будь моя дочь мелкой шлюшкой с куриными мозгами, я бы не оказалась в таком положении. Я осталась бы тихой стареющей карлицей, которая никогда в жизни не причинила вреда ни единой живой душе. Но вот она я, лежу на воде в объятиях человека, которого собираюсь убить. Когда я перестаю дергать ногами и сгибаюсь пополам от боли, мисс Лик с беспокойством склоняется ко мне.

– Вода в нос попала? – спрашивает она, мягко приподнимая мой горб своей большой теплой ладонью. – Вы ее проглотили?

Я смотрю на нее сквозь запотевшие темно-зеленые стекла и вижу складку жира, закрывающую артерию на ее шее.

Мисс Лик зовет меня в гости, но я отказываюсь от приглашения. Тогда она говорит, что отвезет меня домой и уложит в постель.

– Господи, вот я безмозглая! – стонет мисс Лик уже в машине. – Обращалась с вами так, словно вы чертова глыба, как я сама!

– Ничего страшного, – отвечаю писклявым голосом, вцепившись обеими руками в мягкую кожу переднего сиденья. – Ничего страшного, – повторяю я, хватаясь одной рукой за приборную панель, а другой – за подлокотник, чтобы не свалиться в темный колодец под сиденьем, когда мисс Лик тормозит у светофора на темной улице.

– Может, мне все-таки подняться с вами? Сварю вам суп. Я же знаю, что вы ничего не едите.

– Я сама справлюсь, спасибо. – Я дергаю ручку и никак не могу открыть дверцу. Но вот она наконец открывается, и в салон врывается прохладный вечерний воздух, приглушая едкий запах хлорки от мисс Лик. – Я отключу телефон и завалюсь спать. Завтра рано вставать, утром у меня запись.

Когда я выхожу из автомобиля, мисс Лик тянет руку и легонько касается моего горба.

– Давайте я завтра заеду за вами и отвезу на студию.

– Я сама справлюсь, спасибо. – Голова словно набита ватой, мысли путаются. Если я сейчас не сбегу от нее, то рассыплюсь на части и все испорчу. – Я очень вам благодарна. Увидимся завтра в бассейне.

Я хватаюсь за дверцу двумя руками и захлопываю со всей силы. Потом разворачиваюсь и мчусь к подъезду, потому что мисс Лик никогда не уезжает, не убедившись, что я благополучно вошла в дом.

Это дом современной постройки, и мисс Лик могла бы пробить кулаком мою дверь так же просто, как выдать отрыжку. А выдать отрыжку она умеет. Может прорыгать каждую букву в имени «Гарри Гудини», если ее попросить, и ей нравится, когда ее просят. И все же я запираю хлипкую дверь на все замки и отключаю телефон. Я сказала мисс Лик, что собираюсь лечь спать, и не могу рисковать, чтобы у меня было занято, если она позвонит проверить, все ли у меня хорошо.

Сегодня вечером у Хрустальной Лил вывозят мусор. Мне надо попасть домой. Такси нынче дороги для карлиц со скромным доходом, которые снимают себе дополнительные квартиры, посещают бассейн в частных клубах и мнят себя праведными убийцами. Я забираюсь на табуретку, чтобы посмотреться в зеркало над раковиной в своей новой ванной. Поправляю парик и очки, фальшиво улыбаюсь отражению, потому что так мне и надо, раз я такая чувствительная дурында. Дала слабину. Преисполнилась сострадания к мисс Лик. Небольшая прогулка – две мили пешком в холоде и темноте – научит мои коленные суставы уважению к самоконтролю и дисциплине.

Усталость кружит мне голову. Когда я выхожу в переулок за домом Лил, моя голова будто плывет в воздухе в нескольких футах от тела, и я беспричинно хихикаю. Понимаю, как выгляжу со стороны. Жалкое зрелище. Я не решаюсь войти через переднюю дверь – на случай, если мисс Лик вдруг захотела за мной проследить.

Старая карлица поднимается по темной, пропахшей кошачьими испражнениями лестнице на крышу заброшенного гаража. Ноги болят, колени умоляют о длительном отпуске на Бермудах. «Ох», – кряхтит альбиноска с лягушачьим лицом. Ее бедренные суставы раскалились даже не добела, а до какого-то странного цвета, неизвестного плоскогрудой горбунье. «Ох-ох-ох,» – стонет лысая старая дура и останавливается, привалившись к открытой двери на крышу.

Серый воздух подсвечен фонарем в дальнем конце переулка. Плоская крыша гаража подступает вплотную к высокому деревянному зданию. Серебристые капли дождя падают в склизкую лужу, собравшуюся в центре крыши. Пожарная лестница вдавлена ножками в гудроновое покрытие. Мисс Оли, третий или четвертый ребенок Биневски – в зависимости от того, что считать, головы или жопы, – снимает очки с темно-синими стеклами, трет кулаками выпученные глаза, стирает пот с переносицы, широкой и плоской, и возвращает очки на место. Морща лоб, поднимая брови, которых нет, мисс Биневски отступает от двери, осторожно огибает лужу по краю, подходит на ватных ногах к металлической пожарной лестнице. Теперь – вверх по мокрым, покрытым сажей ступенькам. После первого пролета она прекращает подъем, кладет подбородок на перекладину перед ней и отдыхает ровно три вдоха и выхода, размышляя о том, не пора ли обзавестись старушечьей клюкой. Или может, двумя клюками, достаточно крепкими, чтобы безмозглая старая жаба могла бы с их помощью тянуть себя вверх по этим мокрым, зассанным кошками ступеням, а не хвататься за них руками.

Она, эта Оли, уже добралась до первой решетчатой площадки пожарной лестницы, сидит там и опять отдыхает, но не просто сидит, а заглядывает в затуманенное грязью окно, что выходит в проулок на задах дома в благородном районе Уэст-Хиллз. Если влага, скопившаяся под очками в тонкой проволочной оправе, – слезы, значит, наша полоумная старая вешалка скоро ослепнет, не удержится на площадке и свалится вниз – разобьется в лепешку о гудронную крышу рядом с декоративной лужей.

Нет, она говорит, что не плачет, хотя все ее нервы стараются словно вытечь наружу через глаза. Ей действительно грустно и жаль себя, потому что это «ее» окно, и пыльная комната за окном – «ее» комната, и Оли очень по ней скучает, ей хочется заползти внутрь, закрыть окно и никуда больше не выходить – никогда. Но сейчас это немыслимо, поскольку вместо мозгов у нее воспаленные геморроидальные шишки, и она пребывает в тоскливом, хотя и добровольном изгнании, пока не исполнит задуманное.

Что, она опять плачет? Или просто ей вдруг открылось, что если бы за последние три года она хоть раз вымыла это грязное, закопченное окно, то сейчас сумела бы разглядеть свое кресло с подставкой для книг, маленькую газовую плитку на буфете, дверцы нижнего буфетного шкафчика, где она спит, поплотнее закрыв дверцы и свернувшись калачиком в гнездышке из одеял. Эта глухая завеса – непрозрачность стекла – приводит в уныние маленькую мисс Оли и раздражает ее слезные железы. При одной только мысли о теплой постели в уютном шкафчике слезы льются рекой из вишнево-розовых глаз, скрытых за стеклами темных очков.

Она тихонько отодвигает защелку, открывает окно и проскальзывает в сухую, теплую темноту. Встает на мягкий ковер, улыбается своей лягушачьей улыбкой и говорит себе, что обратно поедет на такси, потому что уже достаточно наказала себя за то, что было, по сути, понятной слабостью. В следующий раз, размышляет она, надо сунуть руку в кипяток.

Я спускаюсь по лестнице и трижды кричу: «Мусор!» – перед распахнутой дверью в комнату Лил, и она наконец отрывается от телевизора, где смотрит какую-то викторину, водя по экрану лупой. Ее белая голова поворачивается ко мне – не столько смотрит печальными, студенистыми глазами, сколько слушает и принюхивается. Каждый раз, когда я вижу Лил, ее белые волосы становятся все бледнее и тоньше, они похожи на клочки стекловаты, прилипшие к иссохшему серому черепу.

– Мусор? – кричит она.

– Мусор! – воплю я в ответ.

Лил выбирается из кресла, выпрямляется, вытянув шею. Ее запрокинутая голова обращена к небесам. Она идет ощупью, перебираясь от кресла к столу, от стола – к серванту, находит под раковиной две мусорные корзины и аккуратно завязанный пластиковый пакет, сгребает его в охапку, прижимает к груди и оборачивается к двери, ища меня слепым взглядом. Я подхожу к ней и забираю пакет. Это наш еженедельный четверговый ритуал. Он всегда завершается одинаково: Лил молча кивает мне и поворачивается спиной. Я отношу ее аккуратный пакетик в кладовку в конце коридора, где жильцы всю неделю складируют мусор в большие черные мешки. Потом оттаскиваю все мешки к мусорным бакам на улице, как делаю это уже не один год. Когда я возвращаюсь в дом, Лил успевает возобновить свою битву с телеэкраном и увеличительным стеклом. За исключением обмена репликами о мусоре, мы с ней не разговариваем вообще. Но сегодня она ломает шаблон. Идет следом за мной до двери своей комнаты, встает на пороге и слушает, как я тащу мимо нее большие мешки с мусором. Когда я открываю входную дверь, впуская в дом влажную ночь, Лил кричит мне: «Спасибо!» Чистым и твердым голосом.

Я удивленно смотрю на нее. Она стоит, выпрямившись в полный рост. Ее затянутые белесой пленкой глаза глядят в мою сторону, голова склонена набок, прислушиваясь.

– Не за что, – говорю я, и она возвращается в свою комнату.

Я поднимаюсь к двери Миранды и тихо стучу. Слышу внутри приглушенный мужской смех и разворачиваюсь, чтобы уйти. Дверь открывается.

– Мисс Макгарк! – С лучезарной улыбкой. – Вас послала сама судьба, чтобы съесть салат с артишоками и горгондзолой и послушать…

Она пытается затащить меня в комнату, а я – вывести ее на лестничную площадку.

– Можно вас на пару слов?

Миранда пожимает плечами и выходит ко мне. Стоит, скрестив руки на груди, и глядит на меня сверху вниз, сосредоточенно хмурясь.

– С Лил что-то странное… – говорю я.

Она широко раскрывает глаза:

– Ей плохо? Может, вызвать «Скорую»?

Я благодарно касаюсь ее руки:

– Нет, нет. Просто она ведет себя странно.

Миранда усмехается:

– И что в этом странного?

– Нет, сегодня она еще более странная, чем обычно. Мне сейчас надо уйти. По работе. Сможете за ней присмотреть? Сегодня ночью? Просто спуститься к ней и послушать, как она дышит. Снаружи слышно, как она дышит во сне, если прижать ухо к двери. Кажется, будто она тяжело вздыхает, но это нормально. И если вы вдруг ее не услышите, или что-то в ее дыхании будет странным…

Миранда удивленно поднимает брови.

– Конечно. Я присмотрю за ней. Сегодня я не работаю. Не беспокойтесь.

Я киваю, машу рукой и бегу прочь. Она стоит, смотрит мне вслед. Спускаясь вниз по ступеням, я слышу приглушенный мужской голос:

– Миранда?

А потом – тихий стук закрывшейся двери.

Я сижу у себя еще часа три, разбираю бумаги в большом сундуке. Около одиннадцати слышу, как Миранда спускается вниз. Звук ее шагов затихает на пару минут у закрытой двери Лил на первом этаже. Вскоре Миранда поднимается к себе. Я слушаю ее шаги и улыбаюсь.

Я выхожу через час. Тяжкие вздохи за дверью Лил звучат явственно и ритмично. Хорошо, что у нас в холле есть телефон. Я вызываю такси и жду его на крыльце.

Всю дорогу до новой претенциозной квартиры я сидела мрачнее тучи. Мне хотелось вернуться в мою заплесневелую комнату с ее тусклым запахом пыли и непрестанным шумовым фоном. Новое здание казалось безжизненным, неспособным к одухотворенному разрушению. Его коридоры узки, свет по-аптекарски резок и ярок. Все этажи одинаковые. Единственный звук – слабый гул лифта. Оранжевый палас в коридоре ныряет под мою дверь и разливается по всей квартире. Комнаты низкие и квадратные. Сразу чувствуется, что это съемное помещение, потому что я не желаю там жить. В моем доме, где я живу по-настоящему, пахнет пылью и сваленными в одну кучу слоями жизни, там царит полумрак, если только не сесть совсем близко к окну.

Здесь тоже есть телефон, прямо в квартире. Белый, на отдельном маленьком столике. В доме, где я живу, телефон висит на стене в холле на первом этаже. Старый громоздкий аппарат, черный, с прорезью для монеток и номерами, выцарапанными прямо на нем. Он часто звонит, но им мало пользуются, чтобы делать звонки. В этом сально-коричневом холле нет ощущения приватности – слишком все на виду. Когда звонит телефон, Лил берет трубку, хотя звонят вовсе не ей.

Глава 27

Нынешние записки: рада знакомству с тобой и твоим «магнумом»

Из нее получилась бы замечательная вышибала! Стеснительная до дрожи, с такой-то внешностью. Я ничего не могу поделать. Мисс Лик меня покорила. Мне нравится наблюдать, как она наклоняется над пластмассовым подносом с разогретым готовым обедом – подбородок выдвинут вперед, взгляд устремлен на экран. Она тычет вилкой в воздух и смеется: «Ха-ха-ха». Ее раздутые щеки дрожат, как желе.

– Умная сучка, скажу тебе! – произносит она, проглотив то, что было во рту. – Смотри, как она управляется с этой дурой!

Молодая женщина на экране склонилась над сверкающим огоньками пультом управления, «этой дурой», как его называет мисс Лик. Женщина на экране уверенно переключает многочисленные рычажки и нажимает кнопки.

Мисс Лик откидывается на спинку стула и накалывает на вилку очередной кусок дряблой индейки.

Она любит, чтобы я приходила к ней в гости, и она разогревала нам быстрые обеды «Ликити-Сплит», и мы брали их с собой в ее потайной домашний кинотеатр, куда ведет неприметная дверь из большой ванной, усаживались там на стулья перед экраном, держа подносы с едой на коленях, и часами смотрели кино о девочках мисс Лик. Ей нравятся повторы, и она чуть не плачет на кадрах «до», яростно горюя о том, какими никчемными были жизни девочек, пока она их не спасла. Ее завораживают отрывки с хирургическими операциями и послеоперационным уходом, она легонько толкает меня локтем в бок и кивает на экран, когда там возникают особенно сочные кадры со скальпелями или ножницами. Теперь, когда мне уже можно смотреть эти сюжеты, ей хочется произвести на меня впечатление. Но больше всего мисс Лик радуют кадры «после». Видимые результаты. Успехи ее подопечных.

– Смотри! Знаешь, что она делает? Изучает кольца Сатурна, не кот чихнул! Можешь представить? Шесть лет назад она знала только кольца, которые надевают на вялые члены, чтобы те стояли!

Молодая женщина в белом лабораторном халате тянется к распечатке, вылезающей из принтера. Она поворачивается лицом к камере – ближе к свету, чтобы читать. Она улыбается, ее суровое, сосредоточенное лицо вдруг озаряется озорной радостью.

Мне хочется спросить, чего лишилась эта конкретная девушка? Свободный лабораторный халат скрывает грудь. Не видно, есть она или нет. В кадре появляются еще двое: тусклая некрасивая женщина и хромой парень лет двадцати. Девушка мисс Лик что-то говорит им. Они стоят и внимательно слушают.

– Она их поучает! Ты видишь? Эти болваны ходят за ней хвостом, внимают каждому слову!

Мисс Лик по-дружески тычет пальцем мне в ногу.

– Видишь? Ты видишь?

Поднос у меня на коленях кренится, падает на пол, проливая густую подливку, и мисс Лик уже стоит на коленях, вытирает с пола жирные пятна, поднимает рассыпавшиеся куски, изливается в извинениях.

– Господи, я такая неловкая! Ты не обожглась? Все в порядке? Сейчас разогрею тебе новый обед. Тридцать секунд – и готово. Нет, ты сиди. Я сама.

Мисс Лик такая смешная. Я сижу и смеюсь. Она – скачущая от радости морская корова, проказливый овцебык, сентиментальный носорог.

– Они мне как дети, – говорит она, шмыгая носом, хмурит лоб, ждет моего одобрения и понимания.

– А тебе… только не обижайся… тебе никогда не хотелось иметь детей? Речь не о муже, а только о детях. Нет? Ты права, я знаю. Да, права. Но человек так устроен, что ему хочется после себя что-то оставить. Человеку нравится думать, что он чего-то добился и не зря прожил жизнь.

Мисс Лик изнывает по моему одобрению. Она угрюмый, строптивый бизон со всем миром, а со мной – просто дитя. Она крупнее, чем был папа. Она может сломать меня двумя пальцами. Но рядом со мной она маленькая и ранимая. Она может быть резкой и грубой с другими, но не со мной. Да, мисс Лик по-матерински заботится о своих девочках, но ребячится только со мной. Потому что она мне нравится. Арти был прав. Моя к ней приязнь – как крепкий виски. Она пьет эту приязнь запоем и размякает, становится беззащитной.

Неужели мисс Лик никогда никому не нравилась, кроме меня? От этой мысли мне становится грустно. Она очень даже приятная и заслуживает любви. Она умеет наслаждаться жизнью. Она настолько честна и бесхитростна, что даже страшно.

Вот мисс Лик сидит на жестком стуле, час за часом. Ей никогда не приходит в голову притащить для себя кресло. Но она позаботилась о мягком сиденье для меня. Положила подушку на стул, завесила спинку банными полотенцами, потому что однажды в бассейне заметила красные полосы на моем горбе. После того, как я постояла, прислонившись к ребристой дверце шкафчика. Она это запомнила. Она всегда следит за тем, чтобы мне было удобно.

Я однажды спросила, почему она не поставит себе кресло. Мисс Лик махнула рукой:

– Вот еще! Мне и так хорошо. У меня жировой слой мягче всякого кресла.

Она переоделась во фланелевую пижаму, поверх которой небрежно наброшен банный халат. Ее босые ноги, похожие на две бледные картофелины, упираются в пол, когда она тянется к столу и перебирает диски с видеозаписями. Короткие толстые пальцы на ступнях торчат врастопырку.

– Сегодня есть новый фильм с новой разведки.

К фильмам «с разведки» у мисс Лик совершенно другой подход. Она очень внимательно смотрит записи с потенциальными кандидатками на переделку, придирчиво вглядывается в детали, анализирует, размышляет, проигрывает каждую запись по несколько раз, вновь и вновь возвращаясь к определенному жесту, улыбке, нахмуренным бровям.

– Эта мелкая шлюшка пыталась меня развести на деньги. Есть такая афера… называется «кинуть голубя». Как только она нашла у себя под задницей этот бумажный пакет, на лавочке в парке, я сразу почуяла неладное. Она вопит: «Господи!» Я спокойно сижу, наблюдаю за настоящими голубями, срущими на лужайке под ее вопли: «Кто-то потерял деньги! Смотрите, сколько здесь денег!» Потом она достает из пакета конверт, а в нем – фотографии. Двенадцатилетняя девчушка сосет член огромного добермана. И наша находчивая девица вся прямо кипит праведным негодованием и сует фотографии мне под нос, чтобы я обратила внимание, а я сижу, думаю: «Ну спасибо, красавица. Вот уж не думала, что я выгляжу лохом, глупым голубем, вроде тех теток, пускающих слюни на витрины в торговых центрах». Мне стало обидно. Я достаю кошелек, вынимаю бумажку в сто долларов и даю ей. «Вот, зайчик, возьми. Отнеси своему сутенеру, чтобы он не надрал тебе задницу, если придешь без бабла. И не будем зря тратить твое и мое время». Она возражает, трясет у меня перед носом пакетом с якобы деньгами. «Котик, поверь мне на слово, – говорю я. – Эти игры не для тебя». Я вернулась к себе в офис и весь день огрызалась на подчиненных. Потом я ее снова видела в парке, и у меня очень удачно была с собой камера.

Худенькая, невзрачная девушка на экране сидит на лавочке в парке. Снято издалека, и лица девушки почти не видно. Она нервно озирается по сторонам и теребит подол рубашки.

– Что скажешь?

Я щурюсь, вглядываясь в крошечное лицо на экране.

– Она и так уже выглядит, как будто «после».

Мисс Лик хлопает себя по коленям:

– Точно подмечено!

– В смысле, – я пытаюсь разглядеть очертания груди под свободной рубашкой, – ей нечего тебе продать.

– Оли! За кого ты меня принимаешь? – В голосе мисс Лик звучит искренняя обида. – Она могла бы получить образование, устроиться на приличную работу. У этих тощих сереньких мышек нет ничего. Они только и могут, что подцепить себе мужика. А кто не подцепит, тот сдохнет.

– Я не имела в виду…

– Да, конечно. Проехали и забыли. А вот опять та хвостатая кобылка. Я еще буду думать. Наверное, можно что-то сделать. Но она меня смущает, эта хвостатая.

Я смотрю в пол, стиснув зубы. «Та хвостатая кобылка» – Миранда. Я уже миллион раз просмотрела кадры с Мирандой. Как она стоит на крыльце художественного колледжа, как она идет по улице и ест мороженое на ходу, как вертит хвостом на задрапированной бархатом сцене во время приватного выступления в «Зеркальном доме». Вот она снова: игриво щурит глаза Биневски, открывает широкий, как у Артуро, рот, вызывающе лижет мороженое, прекрасно осознавая, как на нее реагирует парень в рабочем комбинезоне, стоящий рядом с ней у перехода в ожидании зеленого света. Мне больно смотреть эти кадры. Больно смотреть на Миранду глазами мисс Лик.

– Как по-твоему, она безнадежна? – Мисс Лик тонко чувствует мои настроения. – Если считаешь, что она ни на что не годится, так и скажи, Оли.

– Нет! – Я слабо машу рукой, пытаясь смягчить свою резкую реплику.

– Она мне не звонит уже три недели, если не больше. До окончания учебного года в ее колледже остался месяц. Мы договаривались, что проведем операцию сразу по окончании семестра. Но мне кажется, она позвонит. Я заключила пари сама с собой, что она попытается вытянуть из меня вдвое больше, чем мы договаривались изначально. Даже не знаю, стоит оно того или нет. Эти тонкие артистические натуры… Но я сделала предложение и сдержу свое слово. Отрежем ей хвост, а там уж посмотрим. Дело в том, что она представляет свой хвост не уродством, а этакой эротической штучкой. Может быть, я на этом и остановлюсь. Я человек мягкий, но все-таки не идиотка. Какой смысл тратить деньги, силы и время на тупую корову, которая не в состоянии понять…

– Она не тупая. – Слова срываются с языка раньше, чем я успеваю их остановить.

– Она тупая, но у меня слабость к…

– Нет, не тупая! – кричу я.

Мисс Лик спокойно смотрит на меня, ждет продолжения. Я понимаю, что все идет прахом. Все мои хитроумные планы, все мои предосторожности, все мои добровольные мучения.

– Я не знаю! Не обращай на меня внимания. Просто мне ее жаль.

Мисс Лик всегда тает на «мне ее жаль».

– Я знаю, да. Знаю прекрасно.

– Я имею в виду, – я вонзаюсь ногтями себе в колени, чтобы не утратить контроль над собой, – она уже учится в колледже. В чем тогда смысл?

– Мужчинам нравится ее хвост. Для начала я могла бы избавить ее от этого отвлекающего фактора. Такая была у меня задумка.

Я возвращаюсь домой на такси – в свой чужой временный дом, – забиваюсь под кровать, прихватив с собой два одеяла, и укладываюсь на оранжевом паласе.

– И вот этот придурок пытается впарить мне девятимиллиметровый автоматический пистолет с магазином, длиннющим, как слоновий член. Я ему говорю, что не надо, а он все никак не отстанет. Прямо весь соплями исходит, а я смотрю на него и думаю: что он такой возбужденный? Словно ему запихали этот слоновий прибор прямо в…

Мисс Лик лежит под деревьями на мягком, шуршащем ковре из опавших сосновых иголок. Она растянулась на животе, опираясь на локти, и сжимает двумя руками маленький пистолет, из-под ее пухлых пальцев виднеется лишь кончик дула. Она давит пальцем на спусковой крючок. Гремит выстрел. На бумажной мишени, прикрепленной к стволу в пятидесяти футах от нас, появляется темное пятнышко. Мисс Лик делает четыре выстрела, потом встает на колени, «переламывает» пистолет пополам, как охотничье ружье, и выбирает стреляные гильзы, подцепляя их крепким ногтем.

– Горячо! – морщится она. – Пойдем посмотрим?

Когда я подхожу к раскромсанной в клочья бумажной мишени, мисс Лик уже успевает перезарядить пистолет и теперь догоняет меня. Под ее тяжелой поступью дрожит земля. Она срывает бумажные клочки и проводит пальцем по расщепленной коре. Ствол выглядит так, словно кто-то крошечный, но очень сильный и злой пробил его изнутри.

– Хорошо легли, плотно. – Мисс Лик смотрит на меня и ждет похвалы.

Я киваю, хотя мне не хватает роста, чтобы как следует разглядеть кратер в стволе. Я не говорю ей об этом из опасения, что она бросится меня поднимать.

– В общем, я плюнула и ушла, – продолжает она свой рассказ. – Если бы вместо того, чтобы сотрясать воздух, этот безмозглый придурок просто продал мне то, что нужно, мог бы получить деньги. Не понимают люди своей выгоды.

Мисс Лик убирает пистолет в кобуру под левой рукой. Я слышу тихий щелчок застежки.

– Ну что? За работу? – Она улыбается, хлопает ладонью о ладонь и берет в руки тяжелый мачете, прислоненный к стволу.

Мисс Лик выдает мне плотные рукавицы, и я весь день хожу за ней хвостом, пока она рубит молодые деревца и кусты ежевики, разросшиеся в лесу за «усадьбой», как она называет свой загородный дом.

Большой кирпичный дом с башенками и витражными окнами стоит у самой дороги в окружении окультуренной зелени. Мисс Лик сдает дом начальнику регионального управления крупной компьютерной фирмы.

– Когда он приглашает меня к ним в гости, – говорит мисс Лик, – его жена вечно пытается заманить меня в библиотеку в компании очередного пожилого холостяка из сотрудников фирмы. Или старается напоить меня и разжалобить фотографиями голодающих детей Африки, а потом непременно заметить, что фирма мужа жертвует немалые суммы в помощь жертвам голода. Надо признать, она весьма изобретательна. А он хитер.

Лес за домом не включен в договор аренды.

– Я здесь запасаюсь дровами, – объясняет мне мисс Лик.

Ей нравится бывать на природе, на своем участке. Приезжая сюда, она одевается для работы: резиновые сапоги, широкая твидовая юбка, фуфайка с капюшоном. Она называет свои вылазки в лес «заботой о парке» или «уходом за усадьбой». Срубленные кусты и молоденькие деревца она складирует на поляне, валит все в кучу. Мисс Лик развлекает меня рассказом об огнестрельном оружии:

– Раньше я ходила с папиным револьвером сорок пятого калибра, но он предназначен для поясной кобуры. Слишком длинное дуло. Не подходит для дамских нарядов. Такую дуру так просто не скроешь, торчит отовсюду. И я взяла себе COP. Его разработали как вспомогательное оружие полиции. Стреляет патронами «магнум триста пятьдесят семь». Вращающийся ударник, как у старых «шарпов» и «брауни». Когда я его покупала, продавец попытался всучить мне какое-то автоматическое непотребство. Мол, для дамы маловато четыре патрона. Я ответила: «Милый, если я буду стрелять в какого-нибудь придурка, я и с одного выстрела не промахнусь». И он сразу заткнулся. Мне нравится этот малыш. Нравится представлять, как эти четыре коротких ствола целятся во всякого, кто будет мне докучать. Маленький пистолетик – большой урон. Но, конечно, револьвер сорок пятого калибра – моя любовь навсегда. У папы всегда были только они. На них я училась стрелять. Папа меня научил.

Она говорит без умолку, размахивая тяжелым клинком, а я хожу следом за ней и помогаю оттаскивать срубленное на поляну.

Похоже, Томас Р. Лик был единственным мужчиной в ее жизни. Ее речь строится по его образу и подобию. Я не была с ним знакома, ни разу не слышала, как он говорит, но знаю, кому она подражает. Мисс Лик двигается, как он. Она очень на него похожа. Ее взгляды на жизнь, предрассудки и гордость почти наверняка взяты от него. А я похожа на Арти.

Я думаю об Арти, скидывая на кучу, растущую на поляне, очередную охапку веток в пауках и шипах.

– Эй! Жопенция! – вдруг доносится до меня радостный голос мисс Лик. – Босс уехал! Бросай работу!

Вся раскрасневшаяся и растрепанная, она выходит на поляну из сумрака среди деревьев. Я тяжело опускаюсь на землю, борясь с тошнотой.

– Эй! Только не падай в обморок.

Она неуклюже гладит меня по горбу, треплет по затылку, так что мой парик съезжает на лоб. Я беспомощно хихикаю и машу на нее руками.

– Со мной все в порядке.

– Ты была красная, разгоряченная, а потом вдруг побледнела.

Я смотрю на нее снизу вверх и смеюсь:

– У меня был брат, он называл меня жопенцией.

Мисс Лик берется за ручки старенькой тачки, в которой лежат инструменты, и катит ее ко мне.

– Брат? Интересно. Он умер, да? Ты никогда не рассказываешь о семье. Я думала, ты сирота. «Рожденная от радости и смеха». Как-то так.

Она поднимает меня под мышки, как ребенка. Ненавижу, когда она меня поднимает. Слишком легко у нее получается. Мисс Лик аккуратно усаживает меня в тачку. Я стараюсь не злиться. Она качает головой.

– Держись крепче. Прокатимся с ветерком!

Мисс Лик бежит, катит перед собой тачку, в которой сижу я. Ветви деревьев над головой хлещут по небу. Ее розовое лицо улыбается мне, словно смеющаяся луна, всю дорогу до машины.

– Если бы я знала способ, как запечатать ей задницу, я бы его применила. И, возможно, зашила б ей рот и кормила бы через трубку под подбородком, – говорит мисс Лик полушутя, когда мы поднимаемся в лифте. Она стоит, засунув руки в карманы пиджака, легонько раскачивается на низких плоских каблуках и смеется, глядя на зеркальный, отделанный бронзой потолок кабины. – Сейчас поймешь, что я имею в виду. У этой мелкой профурсетки не осталось ни единого волоска. Теперь вся лысая, как ты. Радикальная мастэктомия. И все равно от нее веет сексом. Если бы ей разрешалось выходить из палаты, любой встречный мужик выпрыгнул бы из штанов и нашел бы в ней дырку, куда засунуть свой член.

Лифт останавливается, дверцы расходятся в стороны. Мисс Лик понижает голос:

– Я думаю насчет курса тестостерона. Сейчас увидишь, что я имею в виду.

Пожилая седовласая медсестра встречает нас в коридоре.

– Добрый день, мисс Лик! – кивает она головой в накрахмаленной белой шапочке. Мне достается радушная, чуть неуверенная улыбка.

Мы пришли навестить последнюю из подопечных мисс Лик, девятнадцатилетнюю гимнастку, увлеченную инженерным делом и мечтающую работать в космической программе. Мисс Лик хочется выпестовать астронавта, но ее амбициям препятствуют строгие требования к кандидатам.

– Они должны сохранять все физические функции организма. Вот незадача!

Джессика Х. проходит реабилитацию в дорогом частном санатории, восстанавливает силы после операции по удалению клитора и закрытию влагалища. Она лежит на кровати, откинув одеяло, и томно гладит себя одним пальцем по крепкому, золотистому животу. Ее повязка похожа на детский подгузник. Грудь плоская, без сосков, но шрамы почти не видны.

– Джессика! – кричит мисс Лик с порога.

Девушка поворачивается в нашу сторону. Гладкая овальная голова. Миндалевидные глаза, голые веки без единой реснички. Полные, сочные губы. Джессика смотрит на меня и улыбается. Мисс Лик неловко вручает ей цветы и говорит:

– Хочу познакомить тебя с мисс Макгарк. Олимпия Макгарк. Мой добрый друг.

Девушка улыбается мягкой, приятной улыбкой. У нее высокие скулы, за которые можно убиться. Подбородок и нос напоминают какой-то старинный портрет, но я никак не могу вспомнить какой. Помню лишь общее впечатление. Она улыбается ласково и деликатно, но ее круглые плечи и плоская мускулистая грудь сотрясаются от смеха. Она говорит мне сквозь этот беззвучный смех:

– Сколько она тебе заплатила? Надеюсь, хоть парочку миллионов?

Глава 28

Нынешние записки: по одной на дорожку

Мисс Лик наблюдает, как я выныриваю и отдуваюсь. Она улыбается, глядя, как я барахтаюсь, плывя к бортику.

– Удивительно, как мы с тобой похожи, да?

Я переворачиваюсь на спину и плыву прочь, улыбаясь.

Она права. Мы обе предельно одиноки. Я – стеснительная, замкнутая карлица, сижу в своей пыльной комнате, словно в раковине, и выбираюсь только на работу, где применяю свой голос, свой унаследованный талант. Тем и живу. Она – мускулистая великанша, захваченная амбициями покойного отца, слишком занятая делами и собственной физической формой, чтобы стремиться к простому человеческому теплу. Мы представляемся миру одинокими, никого не любящими и никем не любимыми сиротами. У нас у обеих есть тайная семья. У мисс Лик – ее девочки, у меня – дочь. Но нам было не с кем поговорить, не с кем поделиться самым сокровенным. Теперь она рассказывает все мне, а я – этим бесстрастным и равнодушным листам бумаги. Наши узкие тропки пересекаются лишь в одной точке: там, где мисс Лик назначает цену, стремясь превратить мою девочку в одну из своих.

Говорит ли она мне всю правду? Наверняка что-то скрывает. Мисс Лик долго не показывала мне записи с хирургическими операциями и последующим лечением. Наверное, у нее есть и другие секреты, которыми она не делится даже со мной. Темные, страшные тайны, какие не доверишь вообще никому. Заповедные маленькие удовольствия, которых она стыдится. Мне всегда казалось, что она со мной откровенна. Когда она разговаривает со мной, ее глаза распахнуты широко, как у бесхитростного ребенка. Но, может, я ошибаюсь? Может быть, я не чувствую ложь, потому что сама постоянно лгу? Полагая, что мне удалось ее обмануть, я считаю ее наивной простушкой, неспособной на ложь.

Мы одни в бассейне. Спасатель ушел домой, закончив вечернюю смену. Он знает, что мисс Лик можно доверить запереть все двери. Она сидит на бортике, свесив ноги в воду. Когда я подплываю к ней и останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, она зябко поводит плечами.

– У тебя не бывает ощущения, что за нами наблюдают? – спрашивает мисс Лик, обводя взглядом гулкое помещение, залитое зеленым светом.

Я непроизвольно верчу головой, озираясь по сторонам, хотя знаю, что наблюдатель – я сама.

– Ты просто устала, вот тебе и мерещится. Тебе надо поесть.

Мисс Лик пожимает плечами. Проехали и забыли. Но вдруг она знает? Вдруг она играет со мной, как я – с ней?

Сейчас каждую ночь льет дождь, а утром воздух мягкий, почти теплый. Бледная дымка смягчает голые ветки деревьев. Миранда закончила свою серию анатомических рисунков. Прикрепила каждый рисунок к картонке и сложила в большую папку.

– Я хочу, чтобы вы посмотрели их.

– Не могу.

– Вы ни разу на них не взглянули.

– Только на те, где есть я. Не хочу на себя смотреть.

– Но вы же смотритесь в зеркала. А я лучше любого зеркала.

– Дело не в вашей работе. Мне нравятся все остальные рисунки. Просто мне страшно.

– Вы меня обижаете. Это лучшая моя работа. Из всех, что я сделала. Я вижу вас не уродливой, а удивительной и уникальной.

– Мне непросто смириться с тем, что вы вообще меня видите.

– Как все загадочно! Завтра я их сдаю на конкурс. Результаты будут известны через две недели, как раз за день до того, как я лягу в больницу.

– В больницу?

– Ну, или в частную клинику. Я не знаю, куда мисс Лик помещает своих пациенток.

– Мне пора на работу.

– Семестр закончится в пятницу.

– Спасибо за чай.

– Сегодня я позвоню мисс Лик, и мы обо всем договоримся.

– До свидания.

– Может быть, я уже не вернусь в эту квартиру.

Я бегу к лестнице, а Миранда высунулась в коридор и кричит мне в спину:

– Какое-то время я проведу в санатории, а потом, наверное, перееду отсюда.

Мне даже не хочется злиться. Время – как удар по уху кастетом. Я его упустила, дала ему вытечь сквозь пальцы. Устроила себе маленький пир – общалась с Мирандой за чаем, болтала с мисс Лик в ее потайном домашнем кинотеатре, – уютно свернувшись калачиком в глупой фантазии, что смогу все изменить, не сделав почти ничего. Что все как-то устроится само собой. А мне нужно только на время смириться с незначительными неудобствами в чужой, незнакомой квартире и иногда выбираться украдкой домой – по пожарной лестнице, через окно, – чтобы повидаться с Лил и Мирандой, и эти ничтожные муки, словно по волшебству, устранят все проблемы.

На следующий день я прихожу в бассейн с утра пораньше, за час до спасателя. Мисс Лик дала мне ключ от раздевалки. У меня в сумке – две большие пластиковые канистры с концентрированным нашатырным спиртом. Я прячу их к себе в шкафчик и прикрываю полотенцем.

Дверь из раздевалки в предбанник с ножной ванной сделана из цельной древесины, висит на крепких стальных петлях. Ручную дрель я позаимствовала из хозяйского ящика с инструментами в подвале дома Лил. Я стою на коленях на холодной кафельной плитке, приоткрываю дверь и просовываю под нее газетный лист, чтобы он торчал с двух сторон и собирал древесную пыль. Я закрываю дверь и просверливаю небольшое отверстие под нижней петлей, в четверти дюйма от рамы. Меняю сверло и расширяю отверстие, потом вытаскиваю из-под двери газету, сминаю ее вместе с пылью и убираю в сумку вместе с дрелью.

Пластиковая трубка легко проходит в отверстие. С той стороны двери она свисает над синей хлорированной водой. Я наклоняюсь и втягиваю воздух через трубку. Воздух проходит нормально. Когда трубка вынута, дырочка на темной двери почти не видна в тени под петлей. Чтобы ее разглядеть, надо встать на четвереньки.

Я вставляю в один конец трубки воронку, обматываю соединение проволокой, чтобы как следует закрепить, и убираю конструкцию в шкафчик, под полотенце. Когда я выхожу из клуба, к зданию подъезжает спасатель и ставит велосипед у стойки.

Мисс Олимпия Биневски Макгарк, карлица-альбиноска, делает два своих шага на один шаг среднего взрослого человека, потому что ее мистическая грудина уже тридцать восемь лет стремится отодвинуться как можно дальше от ее агностического хребта. Эти два шага приводят нашу горбунью, мисс Оли, прямиком в густой запах капусты и солонины, что наполняет сумрачную забегаловку Макларнина во вторник, в десять часов утра. Сам Джимми Макларнин стоит у плиты и готовит еду для своего знаменитого буфета «с одиннадцати до четырех». Барная стойка вычищена до блеска. Бокалы сверкают на стеллажах.

Мисс Оли взбирается на высокую табурету у стойки и бодро кивает Джимми. Зеркало за барной стойкой закрыто бутылками, в просветах между их горлышками мисс Оли видит свое отражение: очки с темно-синими стеклами, серый парик. Ее мягкий голос звучит ниже, чем тенор Макларнина.

– Налей-ка мне «Джеймсона», Джимми, – говорит мисс Оли.

Макларнин подходит к ней, выныривая из тумана, что поднимается от сковородок с тушеной капустой. Машет кухонным полотенцем перед своим красным носом, чтобы разогнать влажную дымку и лучше видеть.

– Что-нибудь празднуем? – интересуется Джимми, открывая бутылку.

– Вы тоже? – Мисс Оли щурит розовые глаза за сапфировыми стеклами.

– Спасибо. – Макларнин преднамеренно понимает вопрос неправильно. – Но я возьму «Мерфис». Я на нем вырос. Впитал, так сказать, с молоком матери.

– Правда? – спрашивает мисс Оли.

Джимми медленно, вдумчиво протирает полотенцем барную стойку и поднимает белые брови:

– Чистая правда. Я был беспокойным ребенком, мучился коликами, и матушка после вечернего кормления давала мне пососать тряпочку, вымоченную в «Мерфисе». Чтобы я лучше спал. Она говорит, это было благословение, что я дрых до утра, и ей не приходилось вскакивать ко мне ночью.

– Мне было уже тридцать восемь, – размышляет вслух мисс Оли, – когда я открыла для себя виски. Но я сразу же распознала, что это такое.

– Объятия юной девы, – произносит Джимми. – Дыхание Господа Бога.

– Теперь жалею обо всех годах, бесцельно прожитых без виски.

– Жалеть не надо. Всему свой срок. Виски не для юных барышень. Особенно ирландский. Без обид, но виски подходит только для зрелых и опытных женщин, иначе можно скатиться в пропасть. Я бы не стал наливать виски какой-нибудь старшекласснице. Для безобразий им хватит коктейлей и водки. Если бы я спаивал виски молоденьких девочек, мне было бы стыдно смотреть в глаза своему отражению в зеркале.

– Только не говори, что ты смотришься в зеркало.

Дипломат Макларнин чувствует, что тема зеркал – не самая подходящая для разговора с мисс Оли, и встает так, чтобы его необъятная фигура закрывала ей вид на ее отражение в зеркале за бутылками.

– У вас голос, как горячий пунш, мисс О, – улыбается Джимми. – Сегодня я слушал вашу передачу по радио и плакал, как разорившийся банкир.

– Тс-с, – шикает Оли и оглядывается на пустой сумрак за спиной. – Даме, читающей книги на радио, не пристало глушить спиртное в десять часов утра. Сегодняшняя передача шла в записи. Я сказалась больной, не пошла на работу. К тому же, Макларнин, у меня голос, как баритонный казу, а твое настоящее имя – Нельсон. Ты родился в Небраске. Признайся.

– Вы сегодня какая-то злая, мисс О. И поэтому вам все видится в неверном свете. Пятьдесят шесть лет назад я родился в больнице «Добрый самаритянин», на этой самой улице, и с тех пор каждый день слушаю вой подъезжающих туда «Скорых». Так же, как вы, полагаю.

– Я родилась в трейлере. Не знаю, где он тогда стоял. Но зачали меня здесь.

Вечером, в половине шестого, я сижу на подоконнике в пустом конференц-зале на четвертом этаже спортивного клуба «ТАС» и наблюдаю за машинами, въезжающими на стоянку. Седан мисс Лик появляется вовремя, и дежурный в клубной униформе открывает ей дверцу. Берет у нее ключи, садится в машину и загоняет ее на отдельное место, зарезервированное за мисс Лик. Она входит в клуб. Я слезаю с подоконника и устраиваюсь в кресле напротив настенных часов.

Я чувствую ее присутствие в здании. Закрываю глаза и представляю, как она проходит через вестибюль, кивает женщине за администраторской стойкой, шагает к лифту в конце коридора, застеленного ковром. Я точно знаю, как она будет смотреть на закрытые дверцы в ожидании, когда придет лифт. Как будет стоять, сложив руки на животе, сосредоточенная и спокойная.

Обычно я прихожу чуть раньше и жду ее в раздевалке. Сегодня лицо мисс Лик – готовое расплыться в радушной улыбке при виде меня – нахмурится. Переодеваясь, она будет гадать, почему я не пришла. Я почти слышу, как она входит в предбанник, с плеском ступая в ножную ванночку, как у нее за спиной закрывается тяжелая деревянная дверь. Я почти чувствую запах ее разгоряченного тела, смешанный с резким запахом хлорки, поднимающимся от воды в тесном пространстве, где отсутствует вентиляция.

В предбаннике нет освещения. Свет проникает туда лишь через маленькое ромбовидное окошко в двери к бассейну. Мисс Лик будет стоять в хлорированной воде, доходящей ей до лодыжек, и пристально вглядываться сквозь толстое, армированное стекло. Будет высматривать меня в бассейне.

Она стоит, вертит могучими плечами. Руки, согнутые в локтях, бьются, как крылья. Мисс Лик наклоняется, вытаскивает из синей воды одну ногу, растопыривает пальцы, вычищает несуществующую грязь между ними. Придирчиво рассматривает стопу. Все как всегда. Потом она ставит ногу обратно в воду, достает из маленькой ниши в стене пластиковую банку с хлоркой и, не обращая внимания на мерную ложечку, щедрой рукой сыпет зеленоватые кристаллы на поверхность воды прямо из банки.

Мой план прост. Она всегда покидает бассейн последней. Дежурный спасатель закрывает служебное помещение и уходит домой, когда мисс Лик начинает вторую милю своих кругов. Мисс Лик – уважаемый член клуба, у нее есть свой ключ, она вольна приходить в бассейн хоть в три часа ночи, если ей захочется. Разумеется, ей никто не запретит плавать в гордом одиночестве или в компании приятельницы-горбуньи, задержавшись в бассейне дольше всех. Уходя, она все за собой закроет.

Я, бледная немощь, всегда выбираюсь из воды гораздо раньше мисс Лик и успеваю принять душ и одеться, пока жду ее в раздевалке. Сидя на скамейке, я слышу, как мисс Лик вздыхает и шлепает ногами в предбаннике – минут пять, есть не больше. Эта ножная ванночка никогда не надоедает мисс Лик.

У меня достаточно времени, чтобы высыпать в ванночку все содержимое банки с хлоркой. А дальше просто. Дверь между предбанником и раздевалкой запирается на задвижку со стороны раздевалки. Я выхожу в коридор и проскальзываю в бассейн через другую дверь. Тихо стою, затаившись за высокой стопкой плавательных досок, жду, когда мисс Лик выберется из бассейна и зайдет в предбанник. Как только за ней закрывается дверь, я уже там. Уже закрываю задвижку.

Чудовище заперто в темном пространстве, ее глаза жжет испарениями хлорки. Она бьет кулаками в дверь, ведущую в раздевалку, а я мчусь в коридор, пробегаю несколько ярдов к другому входу. Стук сердца грохотом отдается в ушах, мне не хватает дыхания.

Вся раздевалка гремит от ударов. Я подлетаю к своему шкафчику, хватаю канистры с нашатырным спиртом – по одной в каждую руку, – тащу их к крошечной дырочке в двери.

– Оли! – кричит мисс Лик с той стороны. При звуках этого имени у меня леденеет кровь. Я вся покрываюсь мурашками. Мне страшно.

– Оли! С тобой все в порядке?

Теперь она бьет кулаками по запертой двери в бассейн.

Ударные волны звука катятся прочь от меня. Я просовываю в дырочку кончик пластиковой трубки. Запах хлорки бьет в нос даже сквозь крошечное отверстие, глаза начинают слезиться, когда я наклоняюсь поближе.

– Эй, кто-нибудь! – кричит мисс Лик у дальней двери. Удары о дерево отдаются у меня в спине, словно по ней колотят кулаками. Зажав канистру под мышкой, я осторожно лью нашатырный спирт в жерло воронки, наблюдаю, как он течет в прозрачной трубке – на ту сторону двери, где он смешается с хлоркой и обретет новую токсичную природу.

– Эй, кто-нибудь! Кто-нибудь! – Мисс Лик никогда не крикнет: «На помощь!»

У меня из груди рвется истерический смех, канистра под мышкой трясется. Резкий запах нашатырного спирта бьет в нос, обжигает верхнее нёбо. Я резко отворачиваюсь в другую сторону, хватая ртом воздух. Чуть не проливаю нашатырь.

Я слышу всплески воды. Дверь опять сотрясается от ударов.

– Оли! Оли! Оли! – кричит мисс Лик. Теперь уже хриплым, надтреснутым голосом. Канистра почти пуста. Я думала, что справлюсь быстрее. Удары в дверь резко смолкают. В наступившей тишине мне слышно, как журчит нашатырный спирт, выливаясь из трубки в хлорированную воду с той стороны. В дверь ударяется грузное тело – нас разделяет лишь несколько дюймов, – и тяжело оседает в воду. Шумный всплеск. Тишина. Потом хриплый шепот:

– Что за херня?

Слова вырываются из воронки прямо мне в лицо, вместе с дуновением порченого, едкого воздуха, от которого у меня начинается кашель. Мисс Лик нашла трубку. Воронка вырывается у меня из рук, бьется о дверь, падает на пол, лежит и дергается, как живая. Жерло воронки кричит хриплым шепотом:

– Что за херня?

Конец трубки вываливается из отверстия под нижней дверной петлей. Воронка больше не дергается. Из отверстия доносится шепот:

– Папа?

Я отползаю от двери, пятясь на четвереньках, и никак не могу откашляться. Мисс Лик что-то шепчет с той стороны. Я закрываю рот ладонью и задерживаю дыхание, чтобы унять кашель хоть на секунду, чтобы услышать, как из дырочки в двери доносится:

– Не надо… пожалуйста.

Я знаю код на ее шкафчике. Пока я вожусь с замком, ее шепот шипит у меня за спиной, пробиваясь сквозь дырочку в двери. Я его слышу, но не разбираю слов. Диск то заедает, то прокручивается. Слезы застилают глаза, я почти ничего не вижу. В первый раз я сбиваюсь, приходится набирать код снова. В ушах звенит жалобный визг. До меня не сразу доходит, что это визжу я сама. Магнитный замок отрывается от дверцы и падает на пол.

Кобура висит на вешалке под пиджаком. Я подтаскиваю к шкафчику скамейку и встаю на нее, чтобы взять пистолет. Слезаю вниз, на цыпочках подхожу к двери. Тяжелый пистолет оттягивает мне руку. Отодвигаю задвижку и едва успеваю увернуться от распахивающейся двери. Меня ударяет волной едкого газа, и я падаю на колени. Глаза горят, в носу и горле першит, больно дышать.

Мисс Лик лежит поперек дверного проема, такая беспомощная и огромная. Она еще дышит, но уже с трудом. Закрывает бледными руками красное, распухшее лицо. Она издает слабый стон, еле слышный сквозь влажное, булькающее дыхание. Я бросаю пистолет, хватаю ее за запястье и тяну на себя с криком:

– Мэри! Помоги мне. Мэри, шевелись. Давай, Мэри, давай. Прости меня, Мэри, мне очень жаль. – Мне действительно жаль. Если она очнется и убьет меня, значит, так тому и быть. Пусть убивает, лишь бы очнулась. Я не думала, что все будет так. Я не хотела, чтобы ей стало больно. Мне было нужно, чтобы она умерла. Но без боли. Без страха.

– Мэри! – кричу я, пытаясь затащить ее в раздевалку. – Я не хотела, чтобы все так получилось.

Глаза мисс Лик открываются, взгляд полыхает яростью. Ее рука вырывается из моих вмиг ослабевших ладоней, бьет меня вслепую, тянется, чтобы схватить. Я падаю на пол, рядом с забытым пистолетом. Рука мисс Лик сжимается у меня на горле, крепкая и горячая. Перед глазами вспыхивает ослепительный белый свет, когда она поднимает меня над собой. Правой рукой я пытаюсь разжать ее пальцы, сжимающие мое горло, левую руку оттягивает пистолет. Я поднимаюсь все выше и выше, пока звон в ушах не взрывается болью, и начинается долгое, медленное падение вместе с ее рукой – по широкой дуге прямо на кафельный пол. Мне сверху видно, как дергаются ее ноги, вспенивая синюю воду, видна внезапная черная дырка на месте ее правого глаза, видно, как по светлому кафелю растекается какая-то темная жидкость. Рука мисс Лик все еще держит меня за горло, но ее самой уже нет. Я осталась одна.

Статья из портлендского «Орегонца» от 18 мая:

«Две женщины, чьи тела были обнаружены в ножной ванне у крытого бассейна имени Томаса Р. Лика на территории спортивного клуба «ТАС», где сегодня утром сработала аварийная сигнализация задымления, очевидно, являются жертвами убийства и самоубийства. Офицер оперативно-сыскного отдела портлендского полицейского управления М. Л. Зусман, руководящий расследованием на месте происшествия, сообщил нашему корреспонденту, что, вероятно, обе женщины скончались в результате огнестрельных ранений, и рядом с телами был найден пистолет. Более точные причины обеих смертей определятся после вскрытия, которое проведет старший судебно-медицинский эксперт округа Малтнома.

Расследование на месте происшествия пришлось отложить из-за едких паров неизвестного газа на территории бассейна и прилегающих к нему раздевалок. В данный момент пробы газа уже доставлены в лабораторию для идентификации. Первое сообщение о газе сделал уборщик, пришедший чистить бассейн к восьми часам утра. Тела обнаружили пожарные, прибывшие по вызову о задымлении.

«Поначалу мы не могли понять, кто в кого стрелял, – говорит детектив Зусман. – Но обнаружили записку, вернее, записную книжку, которая частично дает объяснение произошедшему». Содержимое записной книжки не разглашается. Имена жертв также не подлежат огласке до уведомления ближайших родственников. Следствию неизвестно, состояли ли жертвы в частном спортивном клубе. Представители «ТАС» отказались обсуждать происшествия до выяснения всех обстоятельств. Бассейн в Павильоне Лика закрыт для посещения до окончания полицейского расследования.

Предыдущее сообщение, что одно из тел принадлежит ребенку-инвалиду, не подтвердилось. Полиция утверждает, что обе жертвы – взрослые женщины».

Письмо, доставленное обычной почтой 19 мая:

«Моя дорогая Миранда!

Тебе всю жизнь говорили, что ты сирота. Это неправда. Твой отец умер, когда ты была совсем маленькой, но я, твоя мама, никогда не выпускала тебя из виду. Я твоя мама, я – карлица из квартиры № 21.

Тебя зовут не Миранда Баркер, а Миранда Биневски. Фамилию Баркер выбрала для тебя мать-настоятельница Автора, когда тебя взяли в монастырский приют.

Наверняка у тебя возникнет много вопросов. Прилагаю к письму два ключа. Большой ключ – от моей квартиры № 21. В шкафу стоит большой кожаный кофр. Маленький ключ – от него. Прямо сверху лежат твои школьные табели, фотографии, письма от матери-настоятельницы Авторы и сестры Люси за шестнадцать лет твоего пребывания в приюте. Они адресованы мне, в них рассказывается о тебе. Думаю, этого хватит, чтобы ты убедилась, что наша родственная связь – не плод моего воспаленного воображения и не бред сумасшедшей.

Там же, сверху, ты найдешь большой бумажный конверт. В нем лежат все налоговые и финансовые документы и свидетельство о праве собственности на дом. Право собственности оформлено на тебя. На твое имя открыт доверительный счет. Ты можешь снимать с него деньги и выписывать чеки. В конверте с документами ты найдешь и свидетельство о владении склепом, где покоятся все остальные Биневски. Имей в виду, что кремация – наша семейная традиция. Об истории нашей семьи тебе расскажет все остальное содержимое кофра.

Пожалуйста, позаботься о Хрустальной Лил. Ее медицинская карта, рецепты и назначения врачей лежат в белой папке в большом конверте. Мусор выносят по четвергам, коммунальные и другие счета нужно оплачивать ежемесячно, пятого числа. Хрустальная Лил – твоя бабушка.

Двадцать лет я хранила эту тайну, не открываясь тебе. Время упущено, его не вернуть. Надеюсь, когда-нибудь ты сумеешь простить меня за все, что я тебе недодала как мать. Не знаю, что для тебя будет значить мой кофр, как ты воспримешь известие о том, что ты не одинока на этом свете, что ты – одна из нас. И все-таки я надеюсь, что когда-нибудь ты соберешь всех нас с полок семейного склепа. Возьмешь Арти и Цыпу, папу и близнецов, все, что осталось от малышей из Яслей и что к тому времени останется от меня и Лил. Откроешь наши металлические вместилища и пересыплешь прах всех Биневски – всех вместе – в старую мятую урну, в которой сначала был только дедушка Би. Прикрепишь нас к капоту своего автомобиля, и мы снова прокатимся с ветерком.

С любовью,

Олимпия Биневски (также известная как Макгарк)».

Примечания

1

У. Шекспир. Буря. Действие V, сцена 1. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Примерно 12 кг.

Content

Кэтрин Данн
Любовь гика

Предисловие

Книга I Полуночный садовник

Глава 1 Счастливая семья: его слова, ее зубки

Глава 2 Нынешние записки: приятности от змейки

Глава 3 Нынешние записки: таяние изнутри, ныряние в чайные чашки с тринадцатого этажа и другие волнующие переживания

Книга II Твой дракон: уход, кормление и опознание по испражнениям

Глава 4 Папины розы

Глава 5 Убийца, робкий и криворукий

Глава 6 Счастливчик

Глава 7 Зеленый – как мышьяк, патина на старых ложках и двери газовых камер

Глава 8 Обучение Цыпы

Глава 9 Как мы кормили кошек

Глава 10 Танец со змеями – все безупречно

Глава 11 Кровь, культи и прочие изменения

Книга III Спиральное зеркало

Глава 12 Нынешние записки: домашнее видео мисс Лик

Глава 13 Плоть – электрическая, на колесах

Глава 14 Подруга по переписке

Глава 15 Пресса

Глава 16 Мушиный ковбой и трансцендентальный опарыш

Глава 17 Попкорновый сутенер

Глава 18 Мешкоголовый

Глава 19 Очевидец

Глава 20 Незадавшийся сговор

Глава 21 Побег

Глава 22 Назло другим и себя изувечишь

Глава 23 Большая пушка генералиссимуса

Глава 24 Собирай его крики в златые чаши

Глава 25 Все пропало

Книга IV Как стать драконом

Глава 26 Нынешние записки: пловчихи

Глава 27 Нынешние записки: рада знакомству с тобой и твоим «магнумом»

Глава 28 Нынешние записки: по одной на дорожку

Примечания